День правды и лжи

Мари Вудс

День правды и лжи

1. ᛁ īsaz Остановка. Заморозка. Ожидание

Единственным оставшимся звуком был шум пульсирующей по венам крови.

Воздух застывал прямо в лёгких. Начался снег. Снежинки ложились на асфальт рядом со мной и таяли.

Я была одной из них.

Снежинкой, летящей навстречу своему концу.

— Там было минус двести семьдесят, а ты всё ещё жива, ma belle. Ты Снежная Королева?

Его голос вырвал меня из расползающегося по нитям сна. Он склонился над кроватью, нечеткий в лучах восхода. Светлые волосы, подсвеченные солнцем, делали из него ангела в сияющей короне. Я не видела его лица — оно было в тени.

Попыталась встать, но сил не хватило даже приподнять голову. Простыня подо мной была тонким куском льда. А потом мир смешался в хаос, и я снова провалилась в темноту.

Когда я открыла глаза, на улице была ночь. Непроглядные тучи глотали луну и дрожащие жёлтые звёзды. А в моей комнате горел огонёк свечи, зажжённой чьей-то заботливой рукой. Через высокие французские окна с кровати я могла рассмотреть только макушки старых кленов. Дом тоже был старым. Или скорее древним. Всё, начиная от балок на потолке и заканчивая столиками и креслами, годилось для каталогов музея.

Картины на стенах однозначно были подлинниками. На одной из них девушка обнимала полосатую кошку. Обе они спали. На другой кошка, тоже полосатая, не спала, а смотрела на меня, а девушка — на кошку. На третьей картине, вышедшей из-под кисти того же Ренуара, кошка лежала на коленях, свернувшись уютным клубком.

Хозяин дома явно был поклонником импрессионизма и любителем кошек. Я полежала ещё несколько минут, раздумывая, как хитро должен быть устроен мой мозг, способный сохранить такие сложные названия, как «импрессионизм», но не способный удержать моё собственное имя или хотя бы какое-то событие из моей жизни.

Там, где должны были быть воспоминания — не было ничего.

Я посмотрела на свои руки: тонкие пальцы, длинные золотые ногти. Золотой ободок кольца. Отбросила одеяло. Кто-то заботливо одел меня в рубашку из невесомого батиста. В тонкой ткани чувствовалась ручная работа. Ногти на ногах тоже оказались золотыми.

Я обвела глазами комнату в поисках предмета с отражающей поверхностью, надеясь, что я вспомню себя, как только увижу. Все свободные стены были заняты шкафами для книг. Напротив кровати стоял шахматный столик с двумя креслами. Но ничего, похожего на зеркало, не было. Зато была ещё одна дверь, которую я не заметила вначале.

За ней оказалась ванная. Увидев себя в зеркале, я решила, что тот мужчина, назвал меня Снежной Королевой совершенно правильно. На коже, на волосах и ресницах блестели снежинки инея — кажется, я ещё полностью не разморозилась.

Живыми были только глаза. И только они имели цвет. В них, как в тропическом море, смешивались все оттенки зелёного и голубого.

Девушка в отражении была мне незнакома. Высокая, стройная. Светлые волосы спускались до низа спины, завиваясь мягкой волной. Лицо — из тех, что запоминаются сразу: в нём чувствовалась примесь разных кровей. Высокие скулы, тонкий прямой нос, чётко очерченные губы — всё складывалось в красивое, но чужое лицо.

Я провела по щеке кончиками пальцев, а потом комната опрокинулась и все стены, потолок и пол раскрылись, открыв путь в разные стороны тёмного лабиринта.

Когда я очнулась, над деревьями поднималось сияющее солнце. Мужчина, сидящий на моей постели, наблюдал за рассветом. А я наблюдала за ним. Я притихла, стараясь почти не дышать и не шевелиться, чтобы не выдать, что я уже не сплю.

Он напоминал мне капитана, следящего за бесконечной водной гладью со своего капитанского мостика. Морскому ветру в самый раз было бы развевать его светлые волосы, солнцу — целовать загорелое лицо, а сильным рукам — сжимать штурвал, посылая корабль по волнам навстречу новому дню. Будь он моряком, он был бы, скорее всего пиратом, потому что в облике его мне почудилось что-то хищное.

Он почувствовал мой взгляд и повернулся. Глаза у него оказались синие, насмешливые.

— Мы знакомы? — спросила я, заранее чувствуя ответ. Он улыбнулся, обнажив гладкие белые зубы, и покачал головой. — Что я тут делаю? — спросила я, приподнимаясь на постели, чтобы лучше его видеть. — Это неправильный вопрос, ma belle, — негромко сказал он, наклоняясь ко мне. — А какой правильный? — Подумай. — Как я тут оказалась? — я замерла, ища в его лице хотя бы намёк на разгадку. Заметив моё внимание, он улыбнулся снова, а я подумала, что он, наверное, из тех мужчин, по которым женщины сходят с ума. — Ты попала в аномальную зону, ma belle, и превратилась в ледышку. Но ты выжила, и я хотел бы знать, как тебе это удалось. — В аномальную зону? — спросила я, чувствуя, как сердце на миг замирает. — Да, в одну из двух. — пояснил он. — В момент обледенения там был почти абсолютный ноль. Потом потеплело до минус пятидесяти и мне удалось тебя оттуда вытащить. Расскажи мне о себе. Как ты там оказалась? — Я ничего не помню. Ни имени, ни прошлого. — покачала я головой. От этого движения ещё острее почувствовалось пустое пространство внутри черепной коробки. — Значит, начнем с чистого листа, — улыбнулся мужчина и протянул мне руку. — Кристиан.

Мне нечем было ему ответить, но он всё равно взял мою ладонь аккуратно, почти за кончики пальцев, и сказал с улыбкой:

— Рад с тобой познакомиться, прекрасная незнакомка.

Я подумала, что он сейчас поцелует мне руку, как в старых фильмах, и уже приготовилась забрать её, но он этого не сделал. Просто вернул мою ладонь обратно и отошел.

А мне нужна была хоть какая-то информация.

— Сильно я замёрзла? — Как эскимо, — на лице Кристиана снова проявилась усмешка. — Серьёзно? — подняла я бровь, чувствуя скованность этого движения. — После такого что, можно выжить? — Снова неправильный вопрос, ma belle. — иронично приподнял уголки губ Кристиан. Очередная усмешка и этот его тон взвинтили, кажется, моё раздражение на тот уровень, где обычно тонкая ниточка рвётся, и я теряю терпение. — Если тебе он кажется неправильным, это ещё значит, что он неправильный, — мой голос не теплее, чем минус двести семьдесят, и плевать, что комната угрожающе качнулась, когда я попыталась принять вертикальное положение.

Кристиан подошел и стал рядом, придерживая меня.

— Осторожно, можешь упасть.

Я посмотрела на него, взглядом давая понять, чтобы убрал подальше от меня свои руки.

Но он только

— Эмоции помогут тебе вспомнить.

Я задумалась.

Значит, он сделал это специально? Разозлил меня, чтобы вызвать эмоции? Ну что ж, попробуем.

— Любишь кошек? — спросила я примерительно, и глазами показала на полотна с кошачьими историями. — Или импрессионизм?

Кристиан ответил улыбкой, за которой скрывался ответ, скользнул взглядом по картинам, а потом снова посмотрел на меня.

— Разбираешься в искусстве?

Я пожала плечами:

— Возможно. А ты?

— Смотря, что ты понимаешь под искусством, ma belle.

— Ницше сказал, что искусство нам дано, чтобы не умереть от истины.

— Значит, Ницше и Ренуара ты помнишь, — рассмеялся мужчина. — А себя забыла?

Я пожала плечами.

Как будто я специально.

— Где моя одежда? Документы? — Одежду пришлось выбросить. Сумочки при тебе не было. — А что было? — Чёрное платье от Валентино, золотые туфли Маноло Бланик. И золотое нижнее бельё от Харлетт, — последние слова Кристиан произнёс с лёгким оттенком интереса, словно пробуя на языке.

Золотое нижнее бельё и туфли? Вдобавок у меня золотые ногти.

Я покачала головой, пытаясь уловить в этом смысл, но ни одна идея не пришла мне в голову.

— Выходит, мне нравится золотое, — сказала я вслух. — Возможно, — кивнул Кристиан. — Или чёрное.

Я снова пожала плечами.

Если бы я знала!

— Может, у меня есть татуировки? — предположила я, искренне надеясь, что моё имя красуется где-нибудь у меня на предплечье. Вместе с моим адресом. — Ни одной. — покачал он головой. — Откуда ты знаешь? — прищурилась я. — Я тебя раздевал, — спокойно ответил Кристиан, как будто раздевать незнакомую девушку было для него совершенно нормально. Хотя, судя по тому, как он себя ведёт, наверное, было. — К тому же портить своё совершенное тело каким-нибудь жалким изображением ты бы не стала. Ты явно себя любишь, ma belle, — на его лице снова появилась эта улыбка, как будто ему было известно что-то, чего не знала я. И как будто ему это доставляло удовольствие. — Знаешь, сколько стоит твоё бельё?

Раздражение вспыхнуло быстро, как сухая трава: мгновенно и горячо. Я отстранилась, шаг назад — проводя черту между нами. Но его слова — эхом в памяти, уже звучали иначе.

Мягче.

Это была не издёвка, а новая попытка разбудить мои эмоции. Я чуть склонила голову, раздумывая над его словами. Конечно, он снял с меня одежду. И поинтересовался марками вещей, которые были на мне. Это было правильно — проверять любую зацепку.

Я подошла к шахматному столу, легко коснувшись доски. В голове кружил водоворот мыслей.

Этот мужчина спас мне жизнь. Принёс в свой дом. Отогрел. Мог бы просто отвезти меня в больницу, а не укладывать в свою постель в ночной рубашке, вытканной вручную.

Пальцы скользили по фигурам, исследуя расстановку. Гладкость полированного дерева я всё ещё не чувствовала, но смысл игры был мне понятен — белые проигрывали.

Если я превратилась в ледышку, почему он не отвёз меня в больницу? Разве не так было бы правильно?

— Почему я тут, а не в больнице? — спросила я, поднимая ферзя и переставляя на другую клетку — теперь король оказался в ловушке. Ни шага — ни туда, ни обратно.

Кристиан склонился над фигурами, внимательно изучая расстановку сил на доске.

— Тебя бы отвезли в морг, — ответил он, кладя короля на бок, чтобы подтвердить Мат. — Всё было настолько плохо? — спросила я, осмысливая услышанное и возвращая ферзя на исходную позиции. — Да. — кивнул Кристиан, поднимая короля и ставя его обратно на доску. Фигура глухо щёлкнула о дерево. — И как ты узнал, что я выживу? — спросила я, оставляя шахматы и возвращая взгляд к нему. — Я не знал. — ответил Кристиан, расставляя пешки ровными рядами друг напротив друга, как две маленькие армии. — Тогда почему я здесь? — А это важно? — спросил Кристиан, прищурясь. Предлагая мне очередную загадку, ни на одну из которых я пока не получила ответа.

Мне начало казаться, что это на самом деле не закончится — я никогда ничего не вспомню и ничего не пойму. Я вернулась к фигурам на доске и поправила их так, чтобы ряды были идеально ровными. Это простое действие хоть немного успокаивало. И кивнула:

— Конечно. — Вряд ли. — покачал головой Кристиан. — Важно, что на Земле теперь появляются зоны, где всё живое моментально превращается в лёд. И мы не знаем, сколько их ещё будет.

На миг я застыла. В груди всё сжалось. Хотелось задать ему десяток вопросов. Где это было? Много ли людей пострадало, кроме меня? Удалось ли ещё кому-нибудь выбраться?

Но ответы на них уже ничего бы не изменили.

— Кроме тебя никто не пострадал, — негромко произнёс Кристиан, словно услышав мои мысли. — И я выставил охрану, чтобы туда больше никто не попал. Так что пока не о чем волноваться. — добавил он.

— Пока? — переспросила я.

Кристиан перевёл взгляд на меня.

— Что? — Ты сказал: «пока не о чем волноваться».

Он чуть заметно улыбнулся.

— Именно.

И добавил: —Хочешь чаю, ma belle?

— Не знаю. — равнодушно пожала я плечами, паря в точке равновесия между желанием задать ему ещё вопросы и необходимостью выбрать один из десяти, пришедших мне в голову.

— Кофе? — настойчивее спросил Кристиан. — Нет, не уверена. — покачала я головой. — Шоколад? — Не больше, чем чай. — ответила я уже чуть более раздражённо. У меня нет ни памяти, ни чувств — только пустота. Как я могу что-то выбрать?

— Тогда давай попробуем кое-что, — Кристиан усадил меня в кресло. — Посиди тут, я скоро вернусь.

А что ещё мне остаётся? Эта комната — единственное место, где я могу получить хоть какие-то ответы. Когда решу, какой вопрос лучше задать первым.

Я посмотрела на шкафы, полные книг. Я помню книги. Запах переплетной кожи, старой бумаги. Помню их корешки под своими пальцами: шершавые, обтянутые холстом переплеты, грубую растрескавшуюся кожу фолиантов, холод окованных металлом обложек.

Я помню их.

Но прикасаясь сейчас, не чувствую ничего.

Я закрыла глаза, надеясь, что на ощупь смогу больше почувствовать. Использовать только одно из чувств, не отвлекаясь на другие. Погрузиться в мир, где мои руки держали томик Ницше или может какой-то роман, заставлявший напрочь забывать об окружающем мире.

Читать книги, пальцами ощущая шероховатость страниц когда-то было частью моей жизни.

Я почти вспомнила это.

А потом Кристиан проник в этот мир забытых ощущений без приглашения. Скорее всего, ступать бесшумно было его персональным талантом, потому что я услышала только стук закрывающейся двери, а сам Кристиан уже стоял в метре от меня. У него в руках был поднос. На нём — чашки.

Детали происходящего постепенно заполняли пустоты в моей

— Это я пить не буду, — ткнула я пальцем в маленькую чашку с чёрной густой массой. — Почему? — Потому что гадость! — сморщила я нос. — На смолу похоже.

Кристиан рассмеялся, пододвигая ко мне самую большую из чашек.

— А это будешь?

В чашке было налито что-то белое.

Молоко? Как для кошки?

Да он шутит! Нет, скорее издевается! А вдруг я люблю молоко?

Выстроив перед собой в ряд две тонкие, до голубизны, фарфоровые чашки с чаем, большую — с молоком и кофейную на изящном блюдце, я заглянула в каждую так внимательно, будто на их дне было затоплено моё прошлое.

Вопросы поднимаются из глубины, как пузырьки в тёмной воде. Их так много — целая жизнь за пустотой в моей голове.

Что я любила?

Чай?

Или пила молоко?

А может, кофе?

Я вообще способна ответить хоть на один вопрос? Что из этого — моё? Что согревало меня в прошлом? Что я пила, когда мне было грустно? Что оставляло на губах привкус привычки?

Наконец отодвигаю чёрный чай. Внутри чашки я не нашла никаких эмоций, а значит — не буду.

Молоко. Зелёный чай. Кофе. Что выберу?

Воспоминание гаснет быстрее, чем я успеваю его ухватить. Но остаётся запах мокрой травы, она липнет к щекам, а на лицо падают капли. Падают, падают… Сердце ускоряется. Я знаю, что это значит.

— Люблю травяной чай. И траву, — сообщаю я Кристиану. — Это травяной, — кивает Кристиан. В его голосе радость от того, что он угадал. Кажется, он любит побеждать.

Сжимаю в ладонях чашку, надеясь ощутить тепло. Кристиан всё это время сидит в кресле напротив. Наблюдает. Разглядывает. Он спокоен, но мне почему-то кажется, что это видимость. Просто он не привык показывать свои эмоции.

А я?

К чему привыкла я? Что я знаю о себе? Я кое-что понимаю в искусстве и шахматах, люблю красивые вещи, воду и траву. И золотое. Возможно — чёрное.

Но это же не всё, верно?

Пока думаю над этим, сжимая пальцами стенки чашки — мозг с какой-то отстранённой медлительностью отмечает, что я постукиваю пальцами в такт мелодии. Я слышу музыку в голове. Она захватывает меня. Я жду каждый новый звук, замирая, задерживая дыхание, вслушиваясь.

И вдруг — подушечки пальцев, прижатых к чашке, начинают покалывать. После долгого холода кровь возвращается в замёрзшие руки.

А потом — запах. Тёплый, летний, живой. Глубоко вдыхаю его и кажется, что вокруг меня включили мир. Я чувствую его. Чувствую!

Я сияю от счастья, как фейерверк. Я внутри взрыва — искры летят во все стороны, каждый миг переливается новым цветом торжества и всё вокруг сверкает и дрожит!

Выходит — я эмоциональна. Даже, кажется, слишком.

Если бы не Кристиан, сидящий напротив — я бы вскочила сейчас и кружилась от переполняющей меня радости. И я тоже люблю побеждать. И не люблю проявлять эмоции на людях.

Кристиан встал и отошел к окну, не спрашивая ничего, как будто понял, что мне нужно немного пространства, чтобы пережить этот момент.

Пустота в голове заставляет меня впитывать всё: эту комнату, лёгкую ткань занавесок под рукой Кристиана, его самого. Светлые волосы падают на лоб, касаясь более тёмных бровей, но не закрывают лицо — резкие скулы и прямой нос. Льняной костюм подогнан с точностью до миллиметра и сидит на нем безупречно, облегая крепкое тело. Этот мужчина выглядит не просто привлекательным. Он притягивает. Есть что-то необычайно притягательное в нём, в его насмешливых синих глазах, улыбчивых губах, в манере держаться.

Я склоняю голову набок, разглядывая его.

— Это ты зажёг свечу мне ночью?

На мой вопрос Кристиан улыбнулся:

— А это имеет значение?

Слегка пожимаю плечами, продолжая его изучать.

— Не знаю. — Как узнаешь, скажи, — улыбка Кристиана стала откровенно издевательской. — Имеет. — ответила я, проводя пальцами по тонкой ткани занавески. Наслаждаясь ощущением возвращающейся реальности.

Мы стояли прямо напротив друг друга. Он разглядывал меня, а я — его. И с каждым мгновением между нами нарастало напряжение — словно ток в воздухе.

— Я подумал, что ты можешь бояться темноты, — наконец ответил Кристиан. — Я не боюсь темноты. — А чего боишься? — Не знаю. — Как узнаешь, скажи. — А чего боишься ты?

Кристиан снова ответил улыбкой. И за ней снова скрывался ответ. Я хотела вернуться к выбору вопросов, но мир снова сделал шаг назад и обступил меня тишиной. Приглушённым синим цветом под массой тумана.

Кристиан тоже ничего не говорил. Казалось, он находился не здесь, а в каком-то другом месте, скользя глазами по моему лицу. Взгляд его опустился к моим губам. Остановился на них. Замер, будто неосознанно. Но через мгновение снова вернулся к глазам.

— У тебя такие глаза... — наконец сказал Кристиан задумчиво.

Я подумала, что сейчас услышу типичную для таких случаев банальность, но он ничего не сказал.

Мне стало любопытно.

— Какие? — спросила я.

Кристиан снова посмотрел на меня, как из какой-то другой реальности, из которой я вырвала его своим вопросом, и ответил:

— Не знаю.

Но потом добавил:

— Когда я смотрю в твои глаза, океан говорит со мной. — И о чём же он говорит? — улыбнулась я. — Он говорит со мной о солнце. О том, как оно опускается в его волны каждый день, касаясь их своим теплом. Как тонет в его объятиях, пробуждая внутри страсть, горячую, как огонь. Ты любишь солнце?

— Люблю, — ответила я, позволяя очарованию момента захватить меня. Чувствуя, как мир снова начинает дышать. — И о теплом ветре, который скользит по поверхности океана, едва касаясь его своими крыльями. Медленно, до дрожи сливается с ним и улетает, чтобы вернуться снова. И снова. И снова. Ты любишь ветер? — Люблю. — И ещё он рассказывает мне о том, как вода ласкает песок. Как проникает в него. Наполняет. Скользит в глубине. Ты любишь воду? — Люблю. — Ты трижды сказала мне «люблю», ma belle, — улыбнулся Кристиан, и глаза его заблестели. — Это хороший знак. Значит, ты готова отдать мне своё сердце. — Всем известно, что у красавиц нет сердца, — рассмеялась я и отвела взгляд.

В его словах был явный сексуальный подтекст. И не только в словах, он был во всём: в том, как он говорил, как двигался, как смотрел на меня.

— А что ты любишь больше всего? — задал он новый вопрос. — Думаю, рассветы, — предположила я. — Рассветы? Почему? — удивился он. — Ну, на рассвете

В ответ на мои слова Кристиан мягко рассмеялся.

— Надеюсь, он тебя не разочарует, ma belle. — Кто? — Мир. — Надеюсь, — согласилась я и отодвинула штору, чтобы рассмотреть парк за окном.

Ветер ловил опавшие листья и запускал их в небеса, как воздушных змеев. Кристиан вернулся к креслу и сел, закинув ногу за ногу и сложив руки на подлокотниках. Он выглядел расслабленным, но в его позе чувствовалась собранность человека, который всегда готов к действию, несмотря на кажущуюся безмятежность.

А если эта пустота внутри — навсегда?

Что мне делать, если я никогда так и не вспомню?

Несколько секунд я крутила эту мысль в голове, обняв себя за плечи, как будто это могло сдержать дрожь, ползущую по коже. Сердце неожиданно сжалось от безысходности, в которой потерялась надежда, и даже ощущение того, что я жива.

Почему я оказалась там? Почему замёрзла? И как я после такого ещё жива?

Кто же я?

Сейчас я никто. Пустая оболочка. Если память ко мне не вернётся — придётся начать жизнь заново. Выучить новое имя. Привыкнуть к своему лицу. Отпустить всё, что раньше было моими смыслами и придумать новые.

Прижимаюсь щекой к оконному стеклу. Улица теперь серая от полос ливня. Вода потоком течёт по окну. Поверхность стекла едва ощущается через всё ещё скованную холодом кожу. В комнате тихо, слышен только шорох дождя на улице.

Тишина давит на уши.

Чтобы заполнить её, открываю двери на террасу. Впускаю в комнату шум ливня. Хочется шагнуть под струи и смыть с себя это оцепенение. Наконец начать чувствовать, как раньше.

Так почему бы не попробовать?

Делаю шаг навстречу падающим каплям. Закрываю глаза, подставляю им лицо. Дождь облепляет промокшей тканью тело. Льёт на волосы, кожу. Гладит меня теплыми струями.

Это тепло становится для меня откровением.

Сердце бьётся быстрее. Тепло следует за каплями по спине, по рукам, по шее. Я чувствую, как оживает моё тело.

А потом — прикосновения ладоней Кристиана к моим и медленные движения вверх, к локтю — кожа к коже.

— Ma belle, — шепчет он тихо мне на ухо. Его шёпот касается влажного тела, и за ним следует взрыв мурашек по спине.

Задерживаю дыхание, пытаясь продлить это ощущение. Закусываю губу, выгибаюсь навстречу, чтобы теснее прижаться к ласкающим ладоням.

Это прекрасно — стоять так, не видя его, но ощущать всё, полностью. Это так невероятно — снова чувствовать!

Кристиан разворачивает меня к себе, наклоняет голову и легко, почти невесомо, касается губами моих губ — я перестаю дышать от остроты этого прикосновения.

Я не хочу думать. Только обнимать. Впитывать. Запах дождя и его волосы под моими ладонями.

Этот мужчина красивый и в то же время почти пугающий; в нём есть что-то, тёмные тайны, постичь которые можно, только рискнув подойти ближе. А я точно люблю тайны. Растущий пульс подсказывает мне это.

Мягкое движение головы — вниз. И он останавливается, глядя мне в глаза. Наблюдая за реакцией. Проверяя, понимаю ли я, что происходит.

Нет, Кристиан, не останавливайся. Я хочу почувствовать ещё. Тепло. Ласку. Я вижу в его глазах солнце. Горячее. Жадное. И тянусь к нему, а он отвечает. Сначала это просто прикосновение. А потом поцелуй. Медленный. Мокрый. Скользящий. От которого темнеет в глазах и с губ срывается стон.

Это прикосновение будит во мне что-то новое. Обжигающее. Что-то, что заставляет хотеть вдохнуть его.

Судорожно. Сладко.

Запрокинуть голову, обхватить его плечи и позволить занести меня в дом. Мы оба — мокрые, и кажется, одинаково наполнены страстью и желанием. Комната кружится перед глазами, как внутри калейдоскопа. От остывшей ткани на теле меня бьёт лёгкий озноб, и он помогает освободиться от промокшей рубашки.

И снова целует меня. Касается губами дрожащих губ, прикрывая глаза и судорожно выдыхая, ощущая мой вкус. Давая мне почувствовать свой. Его губы такие горячие и такие немыслимо-нужные сейчас.

И когда этот поцелуй из простого желания почувствовать хоть что-то стал таким всеобъемлющим? Стал чем-то, что перекрывало воздух? Не позволяло отпустить его плечи.

Я не помню, какие бывают поцелуи, но в моём теле впечатана эта память. Она диктует, что мне делать. Зарываюсь одной рукой в его волосы, а второй притягиваю к себе. Ближе.

Он откликается на мой призыв, отпускает одно плечо и поднимает руку к моему лицу, надавливает на подбородок большим пальцем, не отрываясь от моего рта, заставляя послушно приоткрыть губы. Проникая языком внутрь — глубоко и влажно. Жарко.

Сердце в груди бьётся с такой силой, будто вот-вот вылетит. Импульсы желания расходятся по телу.

Интересно, так со мной было и раньше? Или только с ним?

Или это так страстно, так немыслимо чувственно потому, что ещё час назад я не ощущала этого мира?

Мне нравится его запах, и я зарываюсь в его влажные волосы обеими руками и притягиваю его ближе. Вдыхаю полной грудью, как до этого вдыхала дождь.

И тогда он раздевается. И, кажется, вместе с одеждой снимает с себя оковы цивилизации, становясь дикарём, не признающим ограничений. Во взгляде синих глаз читается такая первобытная страсть, что мне хочется впитать в себя это выражение лица. Полное желания до закипающей крови.

Его голос низкий, волнующий. Он шепчет мне что-то на французском, а я ни слова не понимаю, но ловлю интонацию каждой фразы, как будто это музыка, которая никогда больше не прозвучит.

Слова тут не важны.

Важен голос, в котором есть всё: властность, призыв услышать, отзвук страсти и обещание удовольствия, ожидавшего впереди.

Я пропускаю его влажные волосы сквозь пальцы, глажу его сильное тело. Чувствую пламя, в котором он горит. И пропадаю в глубине его взгляда, сцепленных рук, жаркого тела. Он обнимает меня и заставляет ощущать то, чего я даже не представляла.

Его глаза смотрят на меня так, будто я — это всё. Весь его мир. Во всяком случае сейчас. Именно это вижу я в синем море его радужек, когда он наклоняется надо мной.

Какая женщина сможет устоять?

Но на какую-то секунду я замираю. Мозг лихорадочно пытается принять решение. Остановиться? Я же вижу его первый раз в жизни!

Смешно! Моей жизни — всего день! А если у меня кто-то есть?

Хрустальные капли на люстре качаются, словно от дуновения ветра, их свет сеет искры на тёмном дереве. Этот момент никогда не повторится.

Об этом нужно думать, но так случается, что все доводы рассудка тонут в раскаленной крови. Растворяются в обжигающем воздухе.

Теряются в спутанных мыслях.

Пока я тонула в сомнениях, Кристиан отвернулся и лёг, смяв подушку в тугой ком под скулой. Давая мне шанс на отступление.

Я проводила взглядом по светлым волосам, от влаги завившимся сильнее. Теперь я знаю, какие они гладкие. Ладонь сжата в кулак, как будто это помогает ему сдерживаться.

Я смотрела всего минуту, но почему-то не могла отвести глаз.

Даже если я ничего не вспомню, но я буду знать, как это — когда до дрожи внутри хочется прикоснуться к коже губами, руками, ощутить кого-то рядом — ближе к себе. Ощутить силу, скованную под кожей в его руках.

Сознание сразу подбросило образы, как эти руки сжимали мои плечи, пока жадный язык касался моих губ.

Протягиваю руку, провожу по его спине ладонью, стираю последние капельки недавнего дождя. Прижимаюсь к лопаткам грудью, скольжу раскрытой ладонью вниз, к его животу, который тут же напрягается.

Необходимость чувствовать, прижимать к себе я поняла, вспомнила. Вспомнила тоску по этим ощущениям.

Низкий стон срывается с его губ, приглушенный стиснутыми зубами. А я продолжаю скользить по его спине теперь уже губами, покусывая, вылизывая каждый позвонок. Чувствуя, как он дрожит всем телом от желания.

И тогда он разворачивается ко мне. Его взгляд горит, изучая моё выражение лица. Челюсть сжата, а дыхание прерывистое. Будто он ждёт чего-то.

Может, моего «нет»?

Но как отказаться, если он смотрит на меня так, что не хватает дыхания, чтобы сказать... Просить. Умолять его остановиться.

Даже если бы я захотела...Только как это сделать, когда прикосновение его нетерпеливых губ и влажного языка к коже напрочь уничтожило все мысли — разорвало их на части и развеяло прахом.

Нужны были его объятия, его руки, сильные, умелые, знающие, как надо, как будет приятно, хорошо. Хотелось ощущать биение сердца под ладонью. Любоваться его губами — влажными, соблазняющими, когда он снова тянется ко мне и целует приоткрытые губы. Прижиматься ещё ближе, чувствуя его пылающую кожу своей и низкий и хриплый стон, отдающийся на языке.

Только его кожа и разрывающее душу тепло.

Только встречаться с синими глазами, полными солнца и тут же откидывать голову назад, не сдерживая стона от движущихся по обнаженной коже рук, от ощущения жадных жарких губ на своей шее.

А потом — ещё взгляд. Не просящий — приказывающий. Диктующий мне единственный верный выбор.

А он и правда властный.

Но только — разве это приказ? Или это обещание? Или необходимость там, на дне его подчиняющих разум радужек? Какая-то слишком-нужность, для которой, наверное, ещё не придумали верного слова. Разве не желание или, скорее, жажда, заставляет его смотреть так, не отводя взгляда от моих глаз?

Это всё, что сейчас важно. И больше ничего. Остальное — не сейчас, не сегодня.

А дальше я теряю связь с реальностью. Его безумие накрывает меня с головой. Его близость. Хриплый шепот пробирается в мой мозг, отнимая дыхание.

— Как ты красива, ma belle.

Слова разносятся удовольствием по сосудам вместе с шумящей кровью. Я вижу свои руки на его теле — ко мне вместе с ощущениями вернулся нормальный цвет кожи.

Мне кажется, я никогда не забуду, каким жадным был Кристиан, какими жадными были его прикосновения и как одержимо его ломало от того лишь, что я к нему прикасалась.

Одержимость. Кажется, это называется так. Им движет одержимость — чистая и сияющая под кожей. Быть во мне. Горячо и глубоко, двигаясь, смотреть в запрокинутое лицо. Видеть меня принадлежащей ему.

Полностью — ему.

Потом, прижавшись лбом к его разгоряченному плечу, я смотрела на небо за окном, полное звёзд, слушала его дыхание и чувствовала близкое необходимое тепло, всем существом ощущала прозрачный ясный покой.

Много ли покоя было в моей жизни до этого?

Понятия не имею. Но в ней точно было много ночного неба — звёзды за окном вызывали во мне почти детский восторг. В этой влажной тьме с открытыми в непроглядность полуночного неба дверьми я поняла, почему не боюсь ночной темноты — я слишком люблю звёзды, чтобы бояться ночи.

Кроме горячих волн удовольствия, разносившихся по телу, чувственных мурашек, собирающихся у кромки волос я чувствовала что-то ещё. Это «что-то» исходило от него потоками, накрывало меня с головой.

Внутри начала медленно вращаться воронка эмоций, ощущений, чувств, мыслей и ещё чего-то, что было со мной раньше и не было сейчас.

Магия.

Я вспомнила это слово. Магия исходит от него, заставляя растаять в нём. Заставляя ждать, когда он протянет сложенные ладони и напоит меня тишиной — как в день Сотворения в Храме.

Я вспомнила это слово — Магия. А вслед за словом я вспомнила всё. Вспомнила этот мир.

«Надеюсь, он тебя не разочарует» — так он мне сказал утром.

Надеяться бесполезно, Кристиан. Он меня разочаровал, причем давно. Тут мечты превращаются в яд, если ты не заметил.

Иногда тебе кажется — ты достиг дна. Но ты только начинаешь своё падение. Так я подумала, когда вспомнила лицо, которое я видела на страницах энциклопедии в нашем Аббатстве.

Его лицо.

Я ещё тогда удивилась — какой он красивый.

Мы не знакомы, но я знаю, кто он.

Знаю. Знаю.

Сердце вторило бьющемуся в голове слову, а тело сжалось. Внутренности скрутило в тугой узел от осознания. Задыхаясь от колотящегося в горле сердца, я сползла на пол, обхватив руками живот. У меня было секунд тридцать до того, как он догадается, что что-то не так. Подняться было почти нереально. Но пришлось.

— Мне нужно в ванную, — прошептала я едва слышно, надеясь, что он меня не остановит.

Закрыв за собой дверь, прижимаюсь спиной к стене, вдавливая позвонки в камень. Мечтая раствориться в нём.

Теперь я знала, кто он. Разочарование накрыло меня. Внутри застрял крик. Он жёг мне горло. Душил.

Закрыла глаза, судорожно сглатывая слюну, которая отказывалась течь по пересохшему горлу. В ушах отдавался грохот собственного сердца. Руки дрожали.

Так вот что это за кольцо. Так вот кто я.

Моя голова не хотела принимать реальность. А тело — дышать. Воздух не проникал в лёгкие — мешал застрявший в горле комок.

Воздух. Он нужен мне. Сейчас. Дыши.

Впусти в голову образы. Своё прошлое. Свою жизнь. Не позволяй замкнуться цикличной пустоте, закручивающейся под кожей.

Сильнее. Сильнее.

Стараясь сделать меня пустой. Как раньше. Как несколько минут назад. Когда мир был простым. В котором быть живой — достаточно. В котором целовать, когда хочешь этого, — норма.

Моё имя Кайла. И теперь я в деталях могу вспомнить всё, что произошло в тот день.

Солнце стояло низко, и облака над площадью Санто-Стефано отсвечивали золотом. Тут 25 лет назад умер мой отец. Прихватив с собой своего врага — Верховного Мага Ордена Воздуха. Оставив мне свою войну. Свои долги. И свои принципы.

А его убийца оставил свою войну своему Ордену. И своему преемнику — Кристиану Ван Вельту. Из постели которого я только что выбралась.

Святая Гора! Как такое могло случиться?

Медленно втягиваю носом воздух. Пробую сосредоточиться. Окружающий мир отступает — куда-то далеко-далеко. Остаются только звуки, образы и цифры.

47 часов назад мы с Линдой выскочили из такси на площадь под шквальный огонь Магов Воздуха.

А ещё 19 минут назад я заказала кофе и парочку джандуйотто, а Линда раздумывала, что она хочет: граниту или всё-таки тортик «Пистокки».

Через 2 минуты Линда отвечает на звонок, мысленно принимая решение, достойное любой сладкоежки, и поднимает руку, чтобы позвать официанта. Улыбается, снимая трубку — Аэнто в телефоне заходится криком.

Блюдце с конфетами. Чашка с кофе, который я никогда не выпью.

Мы выскакиваем на улицу и ловим такси. Через 13 минут я ступаю на площадь. На секунду всё замирает, и можно поклясться: мир остановился и теперь свободно дрейфует во времени.

А потом больше никаких образов. Никаких цифр. Только снег.

«Покажем им, кто сильнее» — звучало в нашем Ордене уже год, стихая, когда я входила в комнату. На занятиях. За обеденным столом. В гостиной.

При мне — никогда.

Все знали, что я против. Орден был не готов. Слаб. Мы только вылезли из долгов. Только набрали два десятка сопливых адептов — таких, как Руффи, как Манчелла. Мы не могли закончить войну, которую мой отец считал нашим долгом. Не могли закончить её так, как нам бы этого хотелось.

Победа. Слава. Месть. Вот что нам было нужно. Превосходство. Сильный Орден. Как при моём отце. Больше, чем при нём. Кристиан сказал, что кроме меня на площади никто не замёрз. Он мог солгать. На площади было не меньше тридцати адептов моего Ордена.

При мне не было сумочки. Конечно. Я сунула её Линде, выскакивая из машины. Телефон, документы — всё осталось там.

А если бы он их нашёл? Никакой разницы. Там только имя. Никто в Ордене не знает, кто я.

Что мне теперь делать?

Глотая воздух, как выброшенная на берег рыба, я потянулась внутрь, в своё сознание, чтобы выхватить из ряби мыслей самое правильное решение. Сжала дрожащими пальцами виски.

Я не могла это сделать.

Слишком много вспышек мелькало перед глазами. Слишком много голосов звучало в сознании. Слишком много мыслей было в голове.

Линда осталась на площади. Аэнто. И все, кто ввязался в бой в тот день.

А я не хотела об этом думать. Я балансировала на грани — между пустотой, дающей мне свободу, и неподъёмной плитой долга, доставшегося мне от рождения.

Чистый лист. Новая жизнь. Или старая петля на шее?

Вернуться в комнату, к нему. Прижаться лбом к его плечу вместо холодного камня. Вернуться в его объятия. Мне так сильно этого хотелось, будто его руки были самым надёжным местом во всём этом убогом мире.

Попробовать вместе найти решение? Нет. Вместе — это не про меня.

Правильный выбор был на поверхности, а я медленно шла ко дну посреди холодного моря, без возможности не только ухватиться за него, но и без сил даже посмотреть в его сторону.

Я никогда не думала, что отсутствие сил может вызвать такую боль. В каждой капле крови. В каждой клетке.

А вот это было привычно. Боль. Я знаю, что это. Я живу с этим каждый день.

У тебя нет сил? Встань и иди дальше. Без сил. Мой Учитель думал так. И научил меня делать это.

Я ныряю в самую сердцевину боли. Прохожу насквозь и погружаюсь глубже. Глубже. Ещё глубже. В те уголки сознания, где боль уже не кажется такой невыносимо резкой. Где думать о том, что только что было, — не смертельно. Где можно принять, что этого поцелуя больше никогда не будет. Не будет Кристиана. Не будет сжимающих меня рук и его горячего тела. И меня — такой свободной. Счастливой. Искренней.

Не открывая глаз, начинаю считать:

Солнце прячется в дыму, Свет меняется на тьму, Мир уходит в тишину, Звезда Ночи озаряет тьму, Свет сменяет темноту...

До конца я редко доходила. И сейчас, когда привычные слова на синдарине касались моих пересохших губ, стало легче. Горький воздух потёк в лёгкие. Меня перестало трясти.

Я потеряла его. Теперь я знала это абсолютно точно. Того, кто зажёг мне огонёк свечи в темноте, чтобы я не испугалась.

— Чего ты боишься? — спросил он меня утром.

Ничего.

Ничего, Кристиан. Я ничего не боюсь уже долгое время. Потому что поняла, что «бесстрашие» — синоним для «нечего терять». А я потеряла практически всё, что любила.

Теперь потеряла тебя.

Он — враг. И у меня есть десять причин, чтобы убить его, и только одна— чтобы сохранить ему жизнь. И ни одной, чтобы остаться.

Так почему я до сих пор здесь?

Отвращение к самой себе накрыло меня с головой и впиталось в грудную клетку, заставляя притихнуть сердце. Пробуждая злость, будто яд, впрыснутую в кровь.

Так и должно быть. На войне.

Я стянула кольцо и просеялась, в хлам ломая Защитные Заклятья, окружающие дом.

2. ᚢ Uruz Сила. Преодоление. Выносливость

Торрекьяра выросла вокруг, уходя древними стенами в знакомое небо над моим поместьем. Знакомый запах аликвий и кофе. Знакомый звук лёгких волн, перекатывающих морскую гальку. И та же я — с содранной кожей и истерзанным сердцем.

Снова.

Сколько ещё раз этот дом будет принимать меня такой?

Это поместье было моим домом уже пятый год. Течение жизни в нём измерялось полётом пылинок в лучах солнца, падающих с галереи. И последние три года — тишиной.

Марджери всегда оставляет свет в холле, если я не возвращаюсь до заката. Она не знает,

Она идеальна.

И она нужна мне сейчас.

Я сворачиваю налево, проносясь по галерее, а Марджери уже спешит мне навстречу. Тёмные глаза смотрят на меня с привычным вниманием. Ни один волос не смеет выбиваться из её идеальной причёски, ни одна складка не искажает линий её одежды, эмоции не касаются её спокойных глаз. Даже когда герцогиня Сфорца нарушает покой идеально вымытого ею дома своим появлением в холле без одежды.

Только вежливое:

— Вам что-нибудь нужно, Леди? — Телефон и душ. Больше ничего.

Она протягивает мне телефон. Я набираю номер Линды, пока иду в свои комнаты и слушаю гудки. Марджери проходит в ванную, зажигая трепещущие огоньки свечей. Она знает, что я люблю живой огонь.

Линда не отвечает.

А я больше не знаю ни одного номера на память. Возвращаю телефон.

— Марджери, мне сегодня больше ничего не нужно.

Звучит, как «мне вообще больше ничего не нужно».

Марджери смотрит на меня внимательно. Она уже видела меня в таком состоянии. Днями лежащую на кровати. Часами смотрящую в окно. Не видящую неба, не чувствующую солнечного тепла. Оживающую только тогда, когда взгляд выхватывал точки в небе, набирающие высоту. Потому что тот, кого я ждала, мог быть одной из них.

Ну же, Марджери. Мне не хуже, чем тогда. Не больнее. Потому что больнее чем тогда просто невозможно. Твоя Леди в порядке. Я выдохну и пойду дальше. Я всегда так делаю. Этот мир меня не сломает. Просто ещё один тяжёлый день...

Марджери улавливает мой посыл и кивает, хотя и не верит. Уходит, на прощание бросив на меня ещё один взгляд. Давая понять, что она рядом. Что я могу позвать её, если будет нужно. Понимая, что я не позову.

Она хороший человек. Всегда делает то, что нужно.

Линда не взяла трубку. Мне нужно попасть в Орден как можно скорее. Я включаю душ, мысленно отводя десять минут, чтобы прийти в себя. Делаю воду погорячее, подставляя лицо под обжигающие струи, чтобы смыть вкус его поцелуев со своих губ, со своей кожи.

Я не буду думать о нём сегодня. Подумаю завтра. Распахну двери своего персонального Ада и отправлю туда Кристиана, целующего меня под дождём. Запах дождя. Свечу, горящую в темноте.

И его смеющиеся глаза.

Волосы тяжелеют от воды, распрямляются, полосами прилипают к коже. Я наливаю полные пригоршни мыла, тру шею, плечи, намыливаю волосы. Усталость — медленно, постепенно — скатывается с меня и утекает вместе с мыльными потёками в водосток. На её месте остаётся какая-то опустошённость.

Ноги не держат, и я тяжело сползаю на пол, цепляясь пальцами за стенки душа. Горячая вода по-прежнему хлещет по плечам, по спине, кое-как согревая сжатое комом тело.

Но мне холодно. Всё равно холодно. Холодно от того, что я снова одна.

Пытаюсь выдавить из себя такие нужные сейчас слёзы. Если бы я могла плакать. Как люди. Но я не плакала даже в детстве. Когда в приюте отнимали у меня игрушки. Когда забирали молоко. Когда мальчишки таскали меня за волосы.

Десять минут исчезли вместе с водоворотом воды, но единственное, на что меня хватило, — закрыть кран. Подняться сил уже не было.

Но бывает, что спасение приходит, даже если его не ждёшь.

Тихий звук шагов. Донышко чашки, едва слышно цокающее о блюдце.

Марджери сварила мне кофе.

Принимаю чашку из её рук. Впускаю в себя знакомый запах. Горячий напиток течёт по горлу живой водой. Возвращаю чашку. Получается только кивнуть — на «спасибо» сил ещё нет.

Наконец-то встаю. Марджери накидывает мне на плечи халат, такой большой, что я тону в нём, как в махровой туче.

Ловлю её взгляд. Страх? Неужели Марджери способна на эмоции?

Она перепутала халаты, вместо моего дав мне халат моего бывшего, и теперь боится, что сделала мне ещё хуже. А меня это странным образом успокаивает. Надо сказать ей:

— Выкинь ты его вещи. Мы уже три года как расстались. Хотя… зачем? Они три года тут валяются, поваляются ещё.

Да. Пусть остаются.

Я шлёпаю босыми ногами по мраморной плитке, направляясь в свою комнату. Белый халат волочится за мной, как королевская мантия. Марджери несёт впереди чашку, придерживая её обеими руками. Напоминает какую-то странную церемонию из Алисы в Стране чудес. Не хватает только Белого Кролика. И Чокнутого Шляпника.

— Не грусти, — сказала бы мне сейчас Алиса. — Рано или поздно всё станет понятно, всё встанет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет ясно, зачем всё было нужно, потому что всё будет правильно…

Да. Так и будет. Рано или поздно. Но не сегодня.

В моём гардеробе найдётся всё что угодно. Это такая форма забвения — покупать то, что тебе не нужно. Сотня пар золотых босоножек, которые никогда не покинут эти стены— это мой способ убедить себя, что пустоту внутри можно чем-то заполнить.

Одеваясь, чаще всего я выбираю что-то золотое, чёрное или красное.

Но сегодня чёрное кажется единственным вариантом.

— Спасибо, Марджери. За кофе. И… за всё.

Оборачиваюсь, только когда дверь тихо щёлкает.

Марджери не раз видела меня без кольца. А вот в Ордене никто не видел. Поэтому, стянув его, я выбираю конечной точкой свою комнату в Аббатстве. Просеиваюсь и включаю освещение только тогда, когда кольцо снова обхватывает мой палец.

Глаза ловят свет, отражённый в зеркалах. Комната не изменилась — кровать, стена из зеркальных ромбов, шкатулка на тумбочке. Золото и красный бархат. Обычная комната обычного Огненного Мага. Не моя настолько, что задерживаться тут не хочется. Ни разу не захотелось за пять лет, что я живу на Земле.

В коридоре тихо. Как на кладбище.

Я уже знаю — что-то случилось. Предчувствие ложится на плечи, касается шеи, проникает в каждый позвонок.

Я иду быстро. Комната Линды на другом этаже.

А если она умерла, пока я лежала на площади? Или, что ещё хуже, умерла, когда я развлекалась с Кристианом?

С врагом, — поправляю я себя.

В комнате Линды опущены шторы. Тяжёлый запах крови и отчаянья пропитывает холодный воздух. Аэнто сидит у постели Линды, голова бессильно опущена на грудь. Поднимает на меня глаза. Взгляд кажется безумным — он думает, что я опоздала, потому что Линда насквозь пробита ледяным осколком и совсем обескровлена. Он винит

А я понимаю, что успела — она ещё дышит.

— У тебя есть жертвенный нож? — спрашиваю на всякий случай, хотя знаю, что нет. У него ещё не тот уровень. А свой я потеряла на последнем задании.

Он не отвечает. Наверное, даже не понимает вопроса. У Линды совсем мало шансов. Постель насквозь пропитана кровью. Лучше бы они отвезли её в больницу, а не ждали меня.

Прикидываю, что добавит ей шансов: везти к Кассите или принести нож сюда? Быстрее будет, если я схожу за ножом сама.

Только у нас с ней может быть несовместимость Магии, если я дам ей свою кровь. Один случай на миллион. Но… Линдой я не рискну.

— Бери её. И неси в гараж. — приказываю я Аэнто.

Он поднимает Линду на руки — на фоне его смуглого лица она кажется ещё более мёртвой. Мы бежим в темноту подземного паркинга.

Отодвигаю пассажирское сиденье назад, чтобы Аэнто мог уместиться с Линдой на руках. Мой Порше 918 вырывается на поверхность и несётся вдоль улицы, набирая скорость. Аэнто беззвучно шевелит губами.

Молится, наверное.

Он вообще ненавидит, как я вожу. Когда-то он сказал, что у всех адреналинщиков нужно отобрать права. Наивно. И смешно.

Как будто отсутствие прав как-то помешает нам садиться за руль.

Торможу заранее, плавно сбрасывая скорость. Не хватало ещё, чтобы его снова стошнило.

У особняка, возле которого я паркуюсь, долгая история. Когда-то здесь была штаб-квартира повстанцев. И бордель. Когда Кассита сюда переехала, на стенах ещё можно было увидеть фрески с сатирами и нимфами. У козлоногих были такие гадкие ухмылки, что мне даже не было жалко, когда рабочие закатали всё белой краской. Дом пережил много хозяев и каждый добавлял к его архитектуре что-то своё. В итоге получился хаос, который мы и купили.

А вот дверь была такой, какой и должна быть дверь в доме Эгерии: массивной, из древнего, пропитанного морилкой дуба, с набитыми вдоль латунными полосами, с закрученной ручкой и тяжёлым дверным молотком в виде рыбы с выпученными глазами.

Я распахиваю дверь перед Аэнто.

— Положи её на пол.

Маг переступает порог и резко сгибается. Из горла вырывается хрип — как будто он только что получил удар под дых. Пытается положить Линду, но выходит неловко, резко и Аэнто начинает отползать обратно к двери. Со лба капает пот. Глаза, налитые кровью, до смешного похожи на рыбьи — такие же, как у молотка на входе.

Магия Эгерий, которой пропитан дом, — это нож, который вскрывает душу. Выворачивает. Достаёт на свет демонов, спящих в глубине каждого из нас. Чтобы мы могли встретиться с ними лицом к лицу.

— Подожди в машине, — бросаю Аэнто, чувствуя злую радость от того, что ему сейчас так плохо. Возможно, я должна была его предупредить.

Хотя нет, не должна!

Из-за этого тщеславного ублюдка Линда чуть не погибла. Я знаю, на что он рассчитывал. Вытащить всех на площадь, завязать бой и позвонить Линде, чтобы она уговорила меня помочь. А ей даже уговаривать не пришлось.

По крику Аэнто в телефонной трубке я поняла, что они чувствуют себя уже не Магами Ордена, а крысами на борту Титаника, не успевшими сбежать. Да, помня, как Кристиан Ван Вельт ведёт себя в постели, могу представить, что он с ними сделал на площади.

Кассита уже бежит ко мне по ступенькам.

— Нужен жертвенный нож.

Она кивает и исчезает в комнате, а я переступаю порог, погружаясь в Магию этого места.

Ни-че-го.

Ничего нового я не чувствую. Мои демоны не спят. И я никогда не отвожу глаз от бездны внутри.

Опускаюсь на колени рядом с Линдой, поправляю её волосы и жду. Секунды давят. Каждая — будто последняя. Капают на переполненные чаши весов.

Кассита возвращается с ножом и двумя пузырьками. Магия Эгерии стерла следы Расы, к которой она принадлежала раньше. Теперь она просто красивая темноволосая девушка. Только радужки глаз, отливающие всеми цветами, выдают в ней Магическое существо.

А я помню её ещё Тёмной Эльфийкой с Эламраса.

Я сжимаю лезвие ножа в ладони и, наконец, вытаскиваю сосульку из тела Линды. Моя Истинная Кровь капает в открытую рану тягучими каплями.

Магия её принимает.

Принимает!

Впитывает, и уже видно, как начинают срастаться повреждённые сосуды.

Я, наконец, выдыхаю. Становится немного легче. Самую малость.

Мы сидим напротив друг друга и ждём.

Я — клубок раскалённых нервов.

И Кассита.

Спокойная Кассита. Рассудительная Кассита. Плавная и невозмутимая.

Пока не начала задавать мне бесконечные вопросы, которые она бесконечно мне задаёт. Она бессменный лидер по количеству задаваемых мне вопросов. Иногда, правда, мой друг Ашер её почти догоняет. Но я всё равно отдаю пальму первенства ей. Потому что Кассита умеет задавать вопросы из серии:

— Зачем ты это сделала, Кайла?

Или ещё лучше:

— Как ты могла?

Или моё любимое:

— О чём ты вообще думаешь?

Сейчас её вопросы мягче. Мне кажется, на них даже где-то существуют ответы.

«Что с тобой? Что?»

Она видит, что я, как минимум, не в себе. Да я и сама это вижу. Тело до сих пор слегка лихорадит. По спине всё время прокатывает холодный озноб.

Линде сегодня повезло. На коже даже шрама не останется. Осталось совсем немного подождать, и можно возвращаться в Орден и продолжать разбираться с проблемами, которых из-за Аэнто стало ещё больше.

Так что можешь уже вставать, Кайла. Как бы удобно тебе тут ни сиделось.

Когда я поднялась, голова закружилась. Очередная волна дрожи пронеслась по телу. Наверное, я выглядела… как-то не так. Потому что Кассита смотрела на меня в ужасе. В полном ужасе, открыв рот.

Спину окатила новая волна озноба, и внезапно стало очень тихо. Всё ещё слышались вдохи Линды, всё ещё дрожь проходила по телу.

Но иначе. Будто сквозь. Будто не я. Не со мной.

Потому что Кассита подошла ко мне и сжала мои ладони своими тёплыми руками. А я просто послала ей все воспоминания с того момента, когда я была снежинкой на площади Санто-Стефано.

Не задавай мне сегодня вопросов. То, что ты видишь, слишком унизительно, чтобы говорить об этом.

Кассита промолчала, что было на неё не похоже. Просто смотрела на меня, и от контакта глаз становилось как-то проще. И взгляд был такой… понимающий?

Была в нём какая-то спокойная ясность или что-то такое, и ни капли беспомощности, которой была переполнена я.

Конечно! Она же Эгерия!

Нужно лекарство от тоски? Пожалуйста. Не хватает мужества? Купи пузырёк. Враг задержался на этом свете? Заплати за Зелье и иди спокойно есть пирожки на его поминках.

Хотя больше всего, конечно, она зарабатывает на лекарствах и приворотах.

Я много думала, какая Сила стоит за их Магией. Тьма? На неё это не похоже… Когда это Тьма брала за Силу деньгами? Ну а если не Тьма, то кто ещё, кроме Нее, может дать столько Силы и, главное, столько знаний?

Кассита продолжала смотреть на меня, и в глубине её глаз читалось что-то вроде: тебе было так хорошо с ним...

Да, мне было хорошо с ним. А потом я узнала, что он — враг.

И теперь ещё Линда... Линда, которая почти умерла там, на той площади. Линда, которая была мне как сестра. Линда, которая была со мной, когда никого другого не было рядом. Линда, единственная, кто видел меня совершенно разбитой, не считая Марджери.

Но у Марджери не было выбора — она у меня работает, а Линда осталась сама. И не уходила, пока я не пришла в себя окончательно. Линда, которая таскала меня по магазинам, по ночным клубам. Организатор моих самых безумных вечеринок, постоянный сомелье и даже немножко психолог, потому что, когда я покупаю очередную пару золотых босоножек, умеет убедить меня, что это абсолютно нормально.

А если это рука Кристиана послала в тот день ледяной осколок, который мог стоить ей жизни?

Кассита отпустила мои руки, и я снова начала дрожать. Не совсем понятно, холодно мне или жарко — как-то всё сразу и одновременно. И мерзко. Мерзко думать. И мерзко прятаться от этих мыслей.

Я хочу знать, кто сделал это с Линдой, и боюсь получить ответ.

Кассита присела рядом с ней и осторожно прикоснулась пальцами к вискам. Несколько секунд сидела без движения.

— Это сделал не Он, — наконец счастливо промурлыкала она, возвращаясь ко мне взглядом и снова беря за руки.

С чего это Кристиан вдруг стал «Он», вот так, как Кассита только что произнесла, с большой буквы?

Я возмущённо фыркнула. А Кассита улыбнулась, беззастенчиво транслируя на меня удивительное свойство Эгерий полностью перекрывать своей Силой любую кипящую в душе бурю. От чего мысли становились лёгкими, как облачка, а не свинцовыми тучами.

Я закрыла глаза, погружаясь в это. Мысли невозможно ухватить, ни одной.

Тишина. В душе. В сердце. Оставить бы так навсегда.

А потом... её голос, сквозь темноту под веками. Осторожный, тихий. Встревоженный.

— Кайла.

Открываю один глаз. Ну что такое?

Кассита смотрит куда-то, где соединяются наши руки. Я тоже смотрю.

В комнате снова повисает тишина. Только дыхание, шум мотора на улице и её выжидающий взгляд. И ещё просто дикая паника, волнами исходящая от меня, стоящей рядом с Касситой, и наблюдающей, как под моей кожей сплетаются мерцающие руны Воздуха с раскалёнными знаками Огня.

Как мне не закричать? Как не закричать сейчас?

Я смотрю прямо на Касситу, сжимая губы, сцепляя зубы. Трачу практически все силы, чтобы не издать ни звука. Просто если я сейчас закричу или, ещё хуже, запищу, это будет совсем дно.

Окончательное.

Если сейчас в её глазах не недоумение, тогда что?

Кое-как разлепляю пересохшие губы. Говорю первое, что пришло в голову.

— А можно Магией Воздуха заразиться?

Ну, что-то вроде: я переспала с Магом Воздуха, могла ли я подцепить от него его Магию?

Кассита качает головой.

Да я и сама понимаю, что это бред.

— Тогда откуда это у меня?

О, сегодня, кажется, пришло моё время отыгрываться и задавать Кассите все самые нелепые вопросы, на которые я только способна!

Просто не день, а кошмар какой-то…

А может, это вообще сон? Может, я всё ещё сплю там, в комнате, зарывшись в тепло одеяла, а рядом со мной дрожит огонёк свечи, прогоняя тьму?

Или я всё ещё на площади?

И солнце не взойдёт никогда. И утро никогда не наступит. Может, поэтому этот день такой бесконечно длинный? Может, я умерла?

Да нет, я знаю, что бывает, когда умираешь. Я уже умирала — и не раз. И тогда такого бреда со мной не происходило.

Маги Воздуха — враги.

Точка.

Так положено думать.

Мы воюем с ними уже веков двадцать. Эта война вшита в нашу кровь, прописана в генетическом коде.

Теперь и я — Маг Воздуха. Выходит, что я — враг? Или Маги Воздуха теперь — не враги?

Недоумение. В глазах Касситы. Точно оно.

Почти чёрные глаза распахнуты, а в них… Тьма и Свет, в них можно прочитать всё. Всё обо мне, о ней, о её тревоге за меня — вся моя жизнь в этих замкнувшихся сияющей сферой радужках. Но теперь — за такой плотной пеленой недоумения, что видно лишь его.

Она читает мои пути. Постоянно. Раньше говорила — сложно. А теперь, по-моему, просто не может. Мои пути разбегаются от неё, как мыши от огня, — она не успевает за ними уследить. Раньше Кассита говорила, что я всё время сворачиваю не туда. Хотя я её никогда не просила смотреть моё будущее.

А теперь?

Что скажет она теперь, если даже ей непонятно, куда мне идти?

— Только не говори, что мне придётся идти черезтот коридор.

Кассита закатила глаза:

— Теперь не скажу. Ты же уже сама сказала.

Мне остаётся только покачать головой.

У меня есть к ней ещё одно дело.

— Ты спасла Линду. — Протягиваю руку. — Я дам тебе за это Обет. Сможешь выменять его на свою жизнь, если мой бывший вернётся.

Кассита приподняла брови, но додумалась промолчать. Лишь кивнула. Даже спорить не стала. Я не поняла, чего в её взгляде было больше — облегчения, что у неё теперь есть Обет, который спасёт ей жизнь или страха, что он всё-таки может вернуться.

Я три года искала повод дать ей Обет. Даром дать не могла — Дармовая Сила нарушала Закон Равновесия и всегда оборачивалась расплатой — рушились жизни, искажались судьбы. Мир забирал своё — иногда тихо и медленно, а иногда сразу — смертью. Обет был самой мощной и древней Магией, и никто в этом Мире — даже те, кто сами являются Законом, не имели власти над ней. Обет был платой за жизнь — свою или чужую. Обет был ценой.

Ещё секунда

Почему, пока руна Обета сползает с моей руки на её запястье, в голове ни одной мысли? Я же к ней не прикасаюсь.

Почему только эти горящие, затягивающие в себя образы? Из прошлого.

Три года. С того дня, как мы с моим бывшим расстались. Это уже срок. Но от этого становилось как-то тревожно. Сначала я не верила, что он ушёл и не вернётся. И Кассита не верила.

Но теперь, если он вернётся после такого долгого времени, станет ясно: я всё-таки слишком глубоко въелась ему под кожу, и он не может без меня жить. А значит...

Торрекьяра снова станет полем битвы, только ещё более жаркой. Линда и Кассита — мишеням. Да и за свою жизнь я не дам и кната.

Потому что он хотел уйти. Уйти, чтобы никогда не вернуться.

Что между нами было? Страсть.

Не просто страсть, а та, которая может ненароком задушить.

Свести с ума. Уничтожить.

Вспомнилось время, когда день с нетронутой тишиной был подарком. А затем в памяти проснулись те чувства. Они были до него... но навсегда останутся для меня связанными с ним.

Все эти чувства были из категории «слишком». И все были связаны с моим последним Заданием. С тем Заданием, откуда никто не вернулся. Можно было бы сказать, что вернулась только я, но это было бы ложью. Потому что существо, вернувшееся на Землю, едва держась на грани безумия, не было мной. Так что из того безумного, безумного, безумного мира никто не вернулся. Только мой бывший — с моим телом на руках.

Об этом ещё можно было думать. А вот впускать в себя те чувства — нельзя.

— Кайла... — Кассита снова взяла меня за руки, забирая часть того ужаса.

Чувствуя вместе со мной его прикосновение в груди. Часть той боли — заставляя её утихнуть.

Я забрала у неё руки.

— Я справлюсь. Не надо. Я научилась об этом не думать. И вообще, хватит с меня на сегодня. Мне ещё к Этрам идти.

Я не хотела поднимать голову, потому что не хотела видеть её реакцию. Хотя и так было понятно, какой она будет — по этому сдавленному то ли вдоху, то ли всхлипу, который вырвался у Касситы.

Только её слёз мне сегодня не хватало...

Кассита сунула мне в руки сначала один пузырёк — зелёный, а за ним другой — из белого стекла. В зелёных всегда были лекарства. Белые она заправляла разными абстрактными штуками.

— Ну и что тут? — я наконец заставила себя посмотреть на неё.

Кассита обиженно поджала губы, но, к счастью, плакать не собиралась.

— Зелёный — для Линды. Пусть выпьет, когда проснётся. — А это? — я подняла белую бутылочку и покрутила её между пальцев. — Это Поддержка. Для тебя.

Я сжала пузырёк в ладони, согревая стекло своим теплом, а потом вложила обратно в руки Касситы.

— Я справлюсь.

И… да. Вот оно. Началось.

Кассита топнула ногой.

— Зачем ты это делаешь, Кайла?!

Я даже была ей благодарна за этот полный возмущения, звенящий голос.

Отбивающийся от стен, разряжая застывший воздух и, наконец, выдергивая меня из нахлынувшего прошлого.

— Что делаю? — Ты знаешь! — Стараюсь быть сильной? — Это не так называется!

О, эту песню я знаю! Сотню? Или сколько там раз я её слышала? Оказывается, в этом мире есть настолько постоянные вещи!

— Зачем ты себя мучаешь, Кайла?! — Я себя не мучаю. — Мучаешь! — Всё, что не убивает, делает нас сильнее. Ты же знаешь, — улыбнулась я, не скрывая сарказма.

Всё равно она не поймёт. Спорить с продавцом «поддержки» и «мужества» о самоконтроле? Нет уж. Спорила. Надоело.

А вот Кассита думала иначе. Она уже набрала в лёгкие побольше воздуха и собиралась снова засыпать меня словами. Наверное, про чувство вины и уход от реальности в покупку ненужных вещей.

Снова.

— Знаешь, что такое настоящая поддержка?

Мой прищуренный взгляд останавливает поток слов. Она хочет узнать. Поэтому замолкает. Слушает.

— Это когда ты на меня вот так орёшь. Я понимаю, что тебе не всё равно, и это меня поддерживает. Ясно? Так что можешь считать, что поддержку ты мне оказала. Ну всё, я пошла. Поможешь мне Линду вынести за порог? А то Аэнто в твой дом больше не заманишь. Это, кстати, тоже она.

— Кто? — Поддержка.

Я примирительно улыбнулась, наблюдая за её реакцией. Кассита поняла всё, о чём я только что сказала. И она согласна со мной. Но... у неё нет настроения отступать.

— Ты должна взять эту бутылку, Кайла! — закричала Кассита, и от её крика зазвенело в ушах.

И всхлип, следом за которым пузырёк снова оказался в моих руках — причём по моей собственной воле. Я подвесила его между нами, сжав металлический колпачок пальцами, и взболтала опаловую жидкость, присматриваясь.

— Похоже на кальвадос, ты не находишь?

Я едва не рассмеялась. Некоторые же бутылки у неё внутри больше, верно? Могла ли она влить, например, в эту пол-литра крепкого алкоголя?

Вполне. А что, нормальная такая «поддержка» — глотнуть одним махом пинту кальвадоса. Чтобы по горлу — огнём, и сразу в кровь. Зажги реальность, пусть полыхнёт, как драконье пламя по венам!

Ашер бы оценил такую поддержку. Да и Линда тоже. И этот бездарь Аэнто. Особенно сейчас. Огненные Маги вообще могут выпить больше, чем другие.

Линда всегда наливает, как она говорит, с «поправкой на огонь». А вот мне теперь придётся учитывать поправку ещё и на воздух...

Я склонилась над Линдой, оценивая её состояние. На твёрдую девяточку. Выпьет из зелёного флакона — и, думаю, будет на десять. Значит, мне пора. Я ценю время и зря его не расходую.

— Так ты мне поможешь? — мой голос стал куда твёрже, чем пару минут назад.

Кассита всегда безошибочно определяла, когда нужно просто брать и делать то, что я говорю. Поэтому, когда я взяла Линду под руки, помогла перенести и уложить её за порогом, подальше от Магии Дома.

— Я иду на Менгеш. Тебе что-нибудь принести? — я опёрлась плечом о колонну, подпирающую навес над входом.

Кассита закатила глаза к потолку и обхватила пальцами подбородок — в духе мыслителей прошлого. Практичная

— Ну разве что пару пучков лабазника.

Значит, у неё много заказов на Приворотные Зелья.

А я вдруг решила, неожиданно, позлить её снова. Манерно закатила глаза. Улыбка — только углом рта. Сарказм — на полную катушку.

— Лабазник, значит? А что, на нормальные отношения больше нет спроса?

Эффект оказался слегка оглушающим.

— Нормальные отношения?

Глаза у Касситы стали такими круглыми, как будто она даже слышать от меня такое не могла. Кайла и нормальные отношения? Нет, не слышали.

А я сложила руки на груди, с довольной улыбкой принимая вызов. Ну что, поговорим на равных? Кассита и нормальные отношения — примерно из той же категории. Но я мечтала о нормальных отношениях, а вот Кассита их видела разве что в кошмарах. И моментально вывесила белый флаг.

— Ну как у тебя на личном? Красавчики ещё не кончились?

— С чего бы им кончиться? — Кассита потянулась сытой, хорошо погулявшей кошкой. Улыбка на губах стала довольной. Кем бы он ни был — он точно был хорош. Я ответила ей такой же улыбкой. Я правда была за нее рада.

Кассита любила красивых мужчин. Если бы Кристиан не был блондином, он бы точно попал под её прицел. Но светловолосые в списке её приоритетов значились в категории «нельзя». Потому что напоминали ей того, кто значился в категории «никогда больше». Ради которого она была готова на всё. Без пафоса и преувеличений. Если бы он поманил её хотя бы пальцем, пошла бы за ним куда угодно.

Только он этого никогда не сделает. В его картине мира отношения были в категории «ни разу не слышал». Да что там отношения, второй раз выбрать ту же женщину было в категории «крайне редко». Кассита в ту категорию для него не входила.

Поэтому обычно в её постели оказывались Тёмные Эльфы — в первую очередь, Замбейцы — во вторую, хотя за всю их Расу в основном отдувался мой друг Кид, который был совсем не против. А дальше по списку шли остальные Бессмертные и Маги. Светлых Эльфов в списке не было, как и Магов из Ордена Воздуха. Про Светлых в постели я бы не сказала ни единого доброго слова, а вот про Магов Воздуха...

Кристиан легко мог заткнуть за пояс в постели любого. Только я же не думаю о нём сегодня...

— Ох! Чуть не забыла!

Тёмные глаза Эгерии впились в меня взглядом. Ещё одна просьба. Судя по выражению на лице — важная.

Я спрятала руки за спиной, скрестив на обоих средний и указательный пальцы.

Тьма и Свет, пусть это будет не та просьба... Пусть она не настолько... Не настолько что? Не настолько его любит?

Скорее, не настолько глупа, чтобы использовать Обет на ту просьбу. Потому что любит она его как раз настолько.

Сейчас прижмёт палец к Руне и попросит помочь его вернуть. Словно это возможно. Словно я не пробовала.

Это тоже можно считать Проклятьем — когда твоя подруга безнадёжно влюблена в твоего Побратима. А он относится к категории, которую лучше вообще не встречать.

— Тебе случайно ничего не нужно в Кайер Исе?

Всего-то?

— Да нет, вроде, — пожала я плечами, изо всех сил стараясь скрыть радость от того, что она не истратила Обет на безнадёжную просьбу.

Кассита погрустнела.

— Жаль... Лиа́рэ что-то от меня нужно, а я… ты же знаешь, я на фейрилоре ни слова не понимаю и стараюсь от Кайер Иса держаться подальше.

Я выдержала паузу. Совсем короткую. Чтобы она решила, что я думала.

— Ладно, давай я схожу в Кайер Ис, — я сложила руки на груди снова, слегка откидывая голову, чтобы найти за собой опору и прислониться, чувствуя новую волну озноба по спине и приняла её полный надежды взгляд, — узнаю, что там от тебя нужно Королеве Фей, а ты отстанешь от меня со своей Поддержкой в бутылке.

После всего, что я могу за это попросить, — смешно.

Кассита шутку не оценила.

— Тебе же идти к Этрам! Тебя это совсем не пугает! Хотя, кому я это говорю!

Интонации исключительно восклицательные, вопросами и не пахнет.

Я посмотрела на Касситу. Да, может, во взгляде было слишком много остро заточенной стали, но в самом деле — сколько можно на меня орать?

— Ну, ладно, — протянула Кассита. — Можешь не пить. Но обещай, что ты её возьмёшь!

Я пожала плечами. Это могу.

— Всё?

Кассита кивнула.

Я пошла к машине. Аэнто сжался на пассажирском с таким видом, словно его, а не Линду, только что достали с того света. Вот кому Поддержка не помешает.

Да ты, Кайла, просто Богиня Милосердия! Дашь ему зелье? После того, что он сделал?

Я уперлась руками в крышу машины, заглянула в окно и добила Аэнто вопросом:

— Сколько наших умерло там?

Маг практически слился с сиденьем. Не по цвету, конечно, а по тому, что их обоих можно было отнести скорее к неживым объектам.

— Ну, сколько?

За те пять лет, что мы знакомы, Аэнто уяснил, что в таких случаях лучше мне отвечать быстро.

— Двое.

Неожиданно. Я думала, не меньше десятка. Хотя если быть честной, я думала, что не выжил никто. Уровень нового Верховного Мага наших врагов приравнял их шансы к нулю. Поэтому про двоих погибших в этом случае можно было сказать — всего двое. Хотя, если бы одной из них была Линда... Думаю, на Земле на следующий день был бы только один Магический Орден. Наш.

И что, Кайла, ты бы их всех убила? За Линду? Непременно. Даже Кристиана? Ну? Его бы ты тоже убила?

Ответ оказался выписан в моём сознании цветом бескрайних синих небес. Таким же, как его глаза.

Я вздохнула и вернулась к допросу.

— Кто?

— Орсино, — прохрипел Аэнто.

Орсино пал в бою смертью храбрых? Кто бы мог подумать! Наверное, споткнулся и сам себя сжёг.

— А кто второй? — Фабио Эскулато. — А это кто? Что-то я такого не помню. — Это новый аколит. — А что новый аколит делал в бою, кроме того, что умер? — Он замёрз. Там всё замёрзло. — губы у Аэнто дрожали, когда он говорил, и от этого слова выходили смазанными. — И много ещё людей там замёрзло?

Внутри всё сжалось. Значит, Кристиан мне солгал, что я была единственной жертвой на той площади?

А чего ты ждала? Правды? От врага?

Аэнто покрутил головой.

— Замерз только один?

— Выходит, один наш воин, — я не стала скрывать иронии, ну какой из Орсино воин? — умер в бою,

— Почему в сосульку? — изумился Аэнто.

— Ты же сказал, что он замерз?

Аэнто кивнул.

— Да, замерз. Холодно было, как в Аду. — Кажется, от страха метафоры у него лепились как попало. — Он замерз, простыл и ночью умер от горячки.

Ясно. Умер от горячки. Бедняга. Вышел бы из него воин, мы уже не узнаем.

— А кто-нибудь замерз сильнее?

Я что, и дальше пытаюсь выяснить степень его лжи?

— Я не видел, Линда упала, — и без того тихий голос Аэнто совсем прервался.

Он и правда переживал за Линду.

Ладно.

Я протянула ему флакончик, из-за которого только что Кассита устроила истерику.

— На, выпей.

Мне не было его жаль. Просто он должен присмотреть за Линдой, а для этого ему нужны силы. И, кроме того, мне было любопытно. Из моих знакомых ещё никто не пил из этих белых бутыльков — все справлялись сами.

Я ждала, буквально впившись взглядом в Мага, пока он кое-как отвинчивал крышку и делал глоток. Затем глубокий рваный вдох. Как будто до этого кто-то держал его за горло, а теперь, наконец, отпустил.

Какой-то эффект от Зелья явно был.

Только сейчас я заметила, какой он бледный, потому что он стал приходить в своё нормальное состояние прямо на глазах. Взгляд постепенно становился твёрже. Дыхание выровнялось. А в бутылке оставалось ещё больше половины.

— Какое оно на вкус? — любопытство, бесперебойно щёлкающее в голове, заставило меня задать вопрос.

Аэнто сделал короткий глоток. Облизнул губы.

— Не знаю. Вкусное.

Я отвернулась. Даже на простой вопрос не может ответить. Он бесполезен. Без-по-ле-зен. Был и будет.

— Сейчас ты возьмёшь Линду, отнесёшь в машину и положишь на заднее сиденье. Сам сядешь на пассажирское. Я отвезу вас в Орден. Там уложишь её в мою постель. Её кровать сожжёшь.

Да, я говорю с ним таким тоном, каким обычно говорят с тупицами. Он без пяти минут Архимаг. Надежда Ордена. А для меня важно одно — он идиот. «Идиоты в этом мире не выживают!» — вот что я должна орать ему каждый день. Но я не умею воспитывать, не умею орать, чтобы доходило до тех, до кого не доходит.

Учитель умел. Я — нет. Поэтому я продолжаю давать ему указания в духе навигатора.

— Когда проснется, дашь ей это Зелье, — я сунула вторую бутылочку ему в руки. Пока я не вернусь, пусть никуда не выходит. И закажет себе новую кровать.

Иду к дому, фиксируя кивок и на половине пути — звук открывающейся двери машины и его шаги. Улицу прорезают длинные тени от домов. Солнце садится. А мир сегодня кажется мне особенно негостеприимным. Почти как втот день.

Жестокий мир. Ломающий, убивающий мир.

Серое небо, серая трава под ногами и Кассита, сверлящая меня недовольным взглядом.

Я подошла к ней, чувствуя уверенный толчок раздражения в груди. Если она ещё не поняла, что происходит, я ей сейчас объясню. Земля на грани катастрофы. Источник Магии Огня, который питает этом мир, умирает. Я знала, что однажды он полностью погаснет, только не знала — когда. Кассита шагнула ко мне, и город — все запахи, звуки, ощущения — ушёл в небытие. Мир застыл.

Образы потекли через наши сомкнутые ладони. Замерзшая Земля, где нет ничего, кроме холода и снега. Кассита ищет новый мир, потеряв всё, что удалось накопить. Снова без дома. Без будущего.

Снова она Тёмная Эльфийка без Рода. Никто не зажжёт лампаду в Храме после её смерти, никто не произнесёт Истинное Имя и никогда Многоликий Бог не примет её в Круг Самхета, даруя новую жизнь.

Кассита выросла в Хамадаре, пристанище Тёмных Эльфов без Рода. Её мать не знала имени её отца, поэтому отдала её, как и сотни других, в Хамадарскую крепость.

Стать Эгерией для неё — шанс выбраться из ямы, в которую она угодила, так неудачно родившись. Это меня и зацепило, когда мы познакомились. Она — как я. От рождения — по уши в болоте. Но всё равно барахтается. Поэтому я помогла ей купить дом и обзавестись всем, что нужно, чтобы быть Эгерией.

Мне иногда кажется, что я делаю это в какой-то безумной надежде, что и меня чья-то рука поймает, когда я слишком близко подойду к краю и сделаю ещё один шаг. Я и вправду на это надеюсь.

Но не верю.

Поэтому вижу в те моменты, когда сон и явь смешиваются в тугой комок, как чьи-то пальцы ловят пустоту, а я проскальзываю сквозь них.

Снова и снова.

Испытывая. Испытывая. Испытывая. Терпение того, кто всё-таки решит когда-нибудь это сделать.

Эгерии проходят Обряд Посвящения, и те, кто выжил, могут взять Силу и пустить корни в каком-нибудь из миров. За пределами этого мира она — прах и тлен. Не сразу, конечно, но со временем.

Здесь — бессмертна. Вечна. Сильна. Богата. Почти счастлива. Иногда даже без «почти».

Дважды стать Эгерией невозможно, поэтому, если Земля замерзнет, у Касситы не останется ничего. Будет даже меньше, чем вначале. Потому что раньше у неё был хотя бы шанс, а теперь не будет и его.

— Ты же не позволишь этому случиться? — шепчет она.

Что мне ей ответить?

Что сделаю, всё, что смогу? Что я родилась для того, чтобы этого не случилось? Что люблю этот мир? Что я почти у цели и медальон почти у меня?

Слишком много «почти»...

Так дела не делают.

Руки Касситы стали холодными и влажными. Дыхание ускорилось от всех этих мыслей, свалившихся на неё. На глазах блеснули слёзы.

Учитель говорил, что всё, что есть в этом мире, — это острова, под которыми гуляют стремительные течения. Когда ты почувствуешь течение, ты увидишь, что в нём живёт.

В этом течении жил страх.

Звенел натянутой струной. И собирался сожрать Касситу. Она смотрела на меня, как маленький, обезумевший от ужаса зверёк, угодивший в ловушку. Таким ничего не говорят.

Таких просто спасают.

Я обняла её, как обычно это делают с детьми. Начала гладить по волосам, пока она не затихла, опустив голову мне на плечо. Мне такое помогает. Может, поможет и ей.

Хуже уже не будет. Теперь ты знаешь. Теперь остаётся верить. В меня. В удачу. В зелёный огонёк, в который верил Гетсби, в свет невероятного будущего счастья. В Зелья в белых пузырьках… Да во что угодно, что поможет тебе подняться! Я так всегда делаю.

— Принесёшь мне какой-нибудь платок? Я схожу к Этрам, а потом заеду к тебе, идёт? Расскажу, как я умудрилась подцепить Магию

— Они всё знают, — проворчала Кассита завистливо, поднимая голову с моего плеча.

Да, Этры знают больше, чем все существа в этом мире. Даже Древние Боги, такие как Многоликий, не знают столько, сколько известно Этрам.

Я разжала руки и Кассита побежала в дом за платком. По расправленным плечам, по поднятой голове, по чётким, резким движениям было видно — она в порядке.

Верит.

Это подняло мне настроение. Пусть на какую-то долбанную йоту, но всё же...

Через три дня Равноденствие, и я узнаю, где этот долбаный Ключ. А завтра утром я встречаюсь с мистером Гейтом, и пусть он хоть трижды наш VIP-клиент, но всё равно — какое право этот недоумок имеет на медальон отца? Какое право он имеет не продавать его?

Я уже сбилась со счёта, сколько раз я отправляла ему запрос на продажу медальона от имени Ордена. От своего имени не могла. Формально я к отцу не имею никакого отношения. Формально моя мать — Аламада Строцци, ифрита. А отец… Даже не помню, что там в метрике записано. Какой-то человек, в общем.

Только Кассита и Линда знают, что первые пять лет своей жизни я провела в приюте на улице Матталето. А про остальные годы моей жизни знает только мой бывший. Только думаю, он давно не на Земле.

Раз в три месяца я отправляла мистеру Гейту письмо, пропитанное надеждой. Сначала — с кругленькой суммой за медальон. Потом с огромной. Потом — ради любопытства, с колоссальной. Столько вообще не стоят медальоны Верховных Магов. Столько платят за страны, если бы кому-то вздумалось их купить.

Каждый раз, получая от мистера Гейта ответ, где за обязательной деловой вежливостью было только слово «нет», мне хотелось скомкать письмо и бросить ему прямо в лицо. Желательно добавив к нему побольше Силы, чтобы его наверняка размазало по улице.

Ситуация замкнулась и наворачивала по кругу, путая все мои планы.

Ну, раз он не хочет по-хорошему, значит, я сама заберу то, что принадлежит мне, из его снобистской квартирки на Виале делла Либерацьоне.

Потому что, пока он спокойно спал в своих апартаментах, отправив мне свой последний отказ, я достала план на его квартиру, сплела Заклятье Поиска и узнала, в какой комнате лежит медальон. И когда он проснулся, я уже пила кофе, глядя на окна его снобистского пентхауса.

Понимая, что этот сноб проиграл.

Зачем ему медальон? Одевать его и расхаживать по квартире, представляя, что он Верховный Маг? Или играть в Главу Ордена в постели с какой-нибудь Огненной Волшебницей?

Finita la comedia,мистерГейт! Завтра такой возможности уже не будет!

Кассита принесла шелковый шарф. Белый и гладкий, похожий на застывшую реку молока. И я поняла, что проголодалась. Нужно будет заехать куда-нибудь поесть. Простроила маршрут в голове: Орден, Соборная площадь и… Тьма, у меня же сегодня встреча с нашим Главой!

Ладно, там и поем.

На ходу оборачивая шарф вокруг шеи, сажусь за руль, машу на прощанье Кассите. Проверяю Линду взглядом. И этого болвана Аэнто, которому настолько полегчало, что он не пристегнулся.

Прячу улыбку. Не пристегнулся он! Идиот. Ну что с него взять?

Машина рванула сразу, как только щёлкнул замок на двери. Маг вцепился скрюченными пальцами в ремень безопасности, пытаясь пристегнуться, и затянул беззвучную молитву.

Как обычно.

Не помогает твоя Поддержка, Кассита! Его душа — мелкая лужа. Много ты туда не вольёшь из своих белых пузырьков.

Сбавляю скорость. Не ради него, ради Линды. Не хочу, чтобы он её уронил.

3. ᚨ Ansuz Знание. Откровение. Судьбоносные слова

Через пятнадцать минут, оставив позади древние стены Аббатства и Аэнто с десятком указаний и Линдой на руках, я въехала на Соборную площадь. Припарковала машину напротив базилики и вышла, смешавшись с толпой туристов.

Мраморная громада собора на Пьяцца дель Дуомо была центром паломничества уже седьмой век. Тут, как всегда ближе к закату, пахло фокаччей, оливками и Апероль Шприц, ещё был аромат крепкого кофе и лёгкий шлейф флёр д'оранж, оставшийся с утра. К ним добавляется прохлада, которая иногда налетает с гор, создавая коктейль, который для меня неразрывно связан с городским вечером в Милане.

В воздухе чувствовалось приближение зимы. Что для меня означала зима? Только одно — терпение и стойкость. Память о снегах Ветреных Гор придавала мне сил.

Наверное, это странно — черпать Силу в величии заснеженных вершин, чтобы бороться с вечной зимой?

Да, это странно. Ну и пусть! А не странно строить здания, выглядящие как застывшие языки пламени? Этот стиль так и называют — пламенеющая готика. Чья это была идея? Архитектора, или Этр, которые свили себе гнездо под собором?

Или это напоминание для потомков — что Магия Огня важна. Что без неё мир умрёт. Замёрзнет, как эскимо.

Разве это не повод прекратить войну?

Видимо, для Магов Воздуха — нет.

Я вошла в собор, прошла вдоль центрального нефа, пронизанного лучами низкого солнца, и свернула к двери, про которую никому не говорят, но про которую все знают.

За дверью тьма была непроглядной. Она поглотила без остатка всё живое и неживое, что было внутри, и готовилась поглотить меня.

Я шагнула в темноту, по-звериному напрягая все чувства. Впитала особенный запах этого места, и только потом привыкшие к темноте глаза различили призрачную дверь впереди. По самому полу скользил сквозняк. Мне казалось, что я нахожусь по щиколотку в могиле — такой мёртвый здесь был воздух.

Но это только здесь.

Это даже не Коридор. Это только преддверие. Маленький трюк, чтобы мы почувствовали вкус страха.

Потому что Этрам нужен страх. Эманации ужаса, которые мы источаем, пока идём к ним. За призрачной дверью будет ещё одна. А пока кожу ожгло холодом — начиная с пальцев ног и вверх по телу, как будто я проваливалась сквозь тонкий ледок в замерзающую воду. Тьма сгустилась ещё больше.

Призрачная дверь — это дверь-призрак, да?

Только Этры могли придумать такое!

Что чувствуют люди, когда призрак проходит сквозь них? Скорее всего, примерно то же, что я сейчас.

Сердце сбивается с ритма. Кровь стынет под кожей. Выдох рассыпается инеем.

Всё это обычно занимает несколько секунд задержанного дыхания.

Я прошла сквозь дверь, которой не было, и остановилась, наблюдая за таинственными движениями во тьме, неразличимыми для человеческого глаза. С потолка что-то текло невесомыми струйками. Люди этого не видят. Только чувствуют.

А я вижу и набираю полные пригоршни этого «ничто», осыпающегося сквозь пальцы и превращающего мир

Было ощущение, что я отключилась, впуская в голову какой-то странный и неприятный сон, который через миг сдувает новая волна. Все волоски на моем шее становятся дыбом. Но я всё равно иду, шаг за шагом, чувствуя прикосновение к своей коже. Морок пропитывает ткань одежды, ласкает сквозь плотную материю.

Он — лучшее, что есть в этом месте. Он — покой. Но его так мало.

За ним — полное отсутствие тепла и света. Дыхание смешивается с мраком.

Темно.

Холодно.

Только звуки… Странные звуки, похожие на тихий шёпот, скользят по стенам. Здесь всегда одно и то же. Может, кто-то различает в них голоса?

Может, с ними говорят их близкие? Или их жертвы?

Я их не слушаю. Просто иду дальше — в Коридор Тысячи Дверей.

Первая вырастает передо мной, как обломок, выхваченный светом фар прямо перед столкновением. Она зеркальна.

В чём задумка? Люди видят своё перекошенное ужасом лицо? Возможно.

Я вижу девушку в чёрном. Слегка растрёпанную из-за того, что завязывала шарф, не глядя. Смотрю в глаза, доставшиеся мне неизвестно от кого — у отца глаза были тёмными горящими углями, как у большинства Огненных Магов. У той, что дала мне жизнь, глаза были золотые — как у всей её Расы. А у меня, по словам моего бывшего — как тёплый океан возле берегов Бразилии. Кристиан тоже сказал, что мои глаза напоминают ему океан.

И много ещё чего сказал.

Слишком много для одного дня...

Зеркальная дверь открывается вперёд. Распахивается надвое, срастаясь половинками со стенами, которых нет. Зато есть другие двери. Тысячи дверей, стоящих друг напротив друга, тянущихся вдаль, образуя бесконечный коридор.

За ними — страхи.

За каждой — отдельный, выкристаллизованный страх.

Можно выбрать любой.

Например, тот, что за этой тяжёлой свинцовой дверью. Или другой — за красноватой дверью из порфира.

Я иду вперёд, задержавшись только раз, возле лазурной двери с изображенными на ней танцующими на воде дельфинами. И людьми. Женщинами. Мужчинами. Одежда и волосы одной из женщин развеваются, будто под водой, и она беспомощно цепляется за воздух. У мужчин глаза, как у рыбы на колотушке.

Все они тонут.

Некоторые прямо на суше.

Сюда я никогда не вхожу.

Как будто Этры вывесили на ней предупреждение — специально для меня. И для тех, кто утонуть боится больше, чем умереть.

Идти на дно, захлёбываясь мутной водой... Видеть над собой толщу водяной глыбы, прошитой лучами солнца... Задыхаться от ужаса… С каждым вдохом чувствовать костлявые пальцы, сжимающие горло, и всё равно хотеть этого. Хотеть именно этого и ничего другого.

Это почти единственное чёткое воспоминание, просыпающееся во мне каждый раз при слове «детство».

Всего их три.

Это не оставило отметин на моём теле, как другие два. Светлых шрамов, слишком заметных на смуглой коже — от собачьих клыков. И тонкой полосы вдоль линии позвонков — от кольев ворот.

Сейчас шрамов на мне не остаётся. А тогда я ещё была человеком. Я, конечно, могу их свести, но... Каждый раз меня что-то останавливает. Я не хочу забывать.

Если смотреть в любую сторону коридора, он покажется бесконечным. Для тех, у кого нет терпения и стойкости. Для всех остальных, готовых идти вперёд, не выбрав ни единой двери, пока Этрам это не надоест, он заканчивается выбранным самими Этрами страхом.

Этот страх и есть «тот самый», который можно писать с большой буквы.

Этот Страх у меня всегда один и тот же. Не вода в лёгких и не щелкающие пасти доберманов перед моим лицом.

Этот Страх накрепко пришит к моей душе — ни за что не оторвать.

Я вхожу в Него снова и снова. Привыкаю. Становлюсь сильнее.

Так мне кажется.

Через коридор можно бежать — так будет быстрее. Но я иду. Мне нужно найти ещё одну дверь. Которую я мечтаю когда-нибудь открыть. За которой я даже не представляю что. Точнее, представляю и каждый раз понимаю — мимо.

Дверь Моих Бессонных Ночей.

Каждый раз, когда я иду по этому коридору, создаётся впечатление, что кто-то отмотал жизнь назад. Что это тот же самый коридор, который был в прошлый раз.

И в позапрошлый.

И ещё раньше.

Расположение дверей не меняется. Мои чувства тут не меняются. Только одно отличает для меня каждый новый раз — та дверь может оказаться где угодно. Вместо любого из тысячи тянущихся вдоль моего пути входов.

Сегодня я нахожу её быстро, как будто Этры мне подыгрывают. Её приближение отзывается у меня под ногами монотонным гулом, пронизавшим насквозь всё тело. По шее пробегает дрожь, и крошечные волоски на затылке поднимаются, когда я вижу её снова. Останавливаюсь. Считываю её образ, сверяю с выбитым в моём сердце.

Она.

Тринадцать тысяч тринадцать замков и столько же одинаковых ключей, подвешенных на цепочках, нитках, лентах, шнурках, лежащих на больших замках, на средних, на всём, что есть на ней горизонтального.

Она из обсидиана, гасящего любую Магию, замки из Небесного Металла.

Магией её не открыть.

Она чернее тьмы, она прекраснее всего, что я видела до этого. Она выше меня в два раза, больше любой из других дверей, даже больше зеркальной.

Не представляю, как буду открывать замки на четырёхметровой высоте...

Прислоняюсь к ней лбом, прислушиваюсь к шумному дыханию и вылетающему из груди сердцу. Сжимаю на ручке влажные от напряжения пальцы.

Не понимаю, почему не могу смотреть на неё спокойно.

Не понимаю, что буду делать, если когда-нибудь её не найду.

Я не умею испытывать правильные эмоции. Что кипит сейчас в моей голове? Это азарт? Это раздражение? Это желание?

Снова принимаю решение уйти и не открывать.

— Я вернусь, — шепчу ей и, наконец, ухожу.

Подобрать ключ к каждому замку и открыть её — программа «максимум» моей жизни.

В конце коридора меня ждёт туман. Я чувствую его ещё до того, как вижу. Самое страшное в том, что я знаю, что сейчас будет.

Туман медленно затягивает коридор вокруг меня. Проникает сквозь кожу и подбирается к самым потаённым уголкам моей души. Память гаснет, как оплывшая свеча.

Все, кого я знала и любила, уходят.

Исчезают.

И исчезнут.

Умрут.

Это дело времени.

Смерть Ашера, смерть Киная, смерть Кида, смерть Касситы и Линды, смерть, смерть, смерть, смерть — имена исчезают, стираются из памяти, а смерти остаются. И с каждой из них мир всё тоньше, такой тонкий, что вот-вот проломится под ногами.

Когда уходит мой Побратим, я уже ничего не чувствую. Но вглядываюсь во влажную от тумана

Я одна.

Вся моя жизнь — только плод моего воображения. Я вечность блуждаю в тумане и буду блуждать ещё столько же. Временами вспоминая и начиная искать снова следы тех, кого никогда не было.

Что Этры думают о наших попытках убедить самих себя в том, что мы по-настоящему живы?

Что они думают о моих попытках очнуться, судорожно глотая воздух? Чтобы начать заново. Чтобы снова тонуть в тумане, цепляясь за тени своих любимых.

Это слишком похоже на самоистязание.

Я больше не вспоминаю. Я больше не возвращаюсь в прошлое. Это было быслишком.

Этобыло слишком в прошлые разы.

А теперь я отпускаю.

Не по-настоящему, конечно.

Притворяюсь, что отпустила — на все четыре.

Всех.

И себя, в том числе. Становлюсь историей, рассказанной зимней ночью. Зернышком памяти, частицей дыхания, из которого когда-то была соткана эта история.

Я невесома, прозрачна. Меня нет настолько, что чувствовать страх просто некому.

А значит...Я победила!

Ветер гонит от меня туман рваными клочьями, оголяя пустой каменный тоннель, такой же древний, как этот мир.

Обычно он пустой.

Но сегодня весь пол заливает вода. Я едва успеваю сбросить и подхватить туфли, чтобы не идти потом в мокрой обуви. Вода стекает по стене справа от меня, течёт по полу, огибая мои голые ступни и падает с огромного уступа. Я слышу плеск ударяющейся о камни воды.

Вода на полу сейчас доходит мне до выступающих косточек на ногах. И пока я иду, она не поднимается. Я люблю воду несмотря на то, что боюсь утонуть.

Эта вода прохладная и немного пахнет фиалками.

Почему?

Мне нравится вода и фиалки. Я иногда даже собираю маленькие букеты из них. Что сделает с этим чья-то извращённая фантазия, чтобы меня напугать?

Я иду, вслушиваясь в тишину вокруг, нарушаемую только моими шагами и плеском воды. И вдруг, из темноты выныривают ещё звуки — другие, влажные шлёпки со стороны каменных ступеней. Похоже на то, что кто-то поднимается по отвесной стене, шлёпая лапами по мокрой поверхности камня. Я могу пойти быстрее, а могу подождать.

Но Учитель учил меня встречать страх лицом к лицу.

Поэтому я останавливаюсь.

Тут так мало света, что я вижу только еле заметную линию, за которой исчезает вода. Шлёпки становятся ближе. Мне не страшно, но почему-то совсем не хочется узнать, кто поднимается по стене. Не хочется настолько, что я отворачиваюсь и снова иду вперёд по тоннелю. Спустя несколько моих шагов шлёпки стихают.

Я оборачиваюсь.

Любопытство кошку сгубило.

Вижу тонкие пальцы, вцепившиеся в край ступени. Между ними перепонки, как у водоплавающих птиц. Наверное, это существо давно живёт здесь, потому что руки такие бледные, словно они никогда не видели солнечного света. Я не хочу смотреть.

Отворачиваюсь.

Кожей чувствую, как над краем поднимается голова, как существо забрасывает одну ногу на край ступени, неестественно изгибая суставы, как огромная лягушка, потом вторую, упираясь обеими перепончатыми ладонями в дно тоннеля, покрытое водой, потому что я слышу тихий всплеск.

И встаёт.

Потому что дальше я слышу только звук, похожий на тот, который оставляют мои шаги, только более глухой и расплёсканный из-за перепонок на ногах. Лучшее, что я могу сделать — это идти, не оглядываясь.

Но когда я делала лучшее?

Я оборачиваюсь прямо навстречу тому, что идёт следом за мной, подражая моим шагам.

У неё неровно обрезанные мокрые волосы, чуть длиннее линии подбородка. У неё бледная, насквозь пропитанная влагой кожа, какая бывает только у утопленников. По тонкому телу струится вода. У неё на щеках тёмные полосы, тянущиеся из уголков глаз, какие могли остаться, если бы слёзы текли целую вечность. Её глаза слепы. Веки плотно срослись, как будто зрение — не то, что ей нужно. Она похожа на меня, как две капли воды.

Она — я.

Я закрываю глаза раньше, чем отворачиваюсь. Внутри не остаётся ничего, только вымораживающий душу страх.

Дыхание — короткие рваные вдохи, ладони вспотели, как в детстве. Как будто я никогда ничему не училась.

Как будто я снова маленькая девочка, у которой на глазах сдохла её мечта.

Я — не она!

Не девочка из прошлого и не девушка за моей спиной. Вытираю ладонь о платье, перекладываю туфли в другую руку и вытираю вторую. Иду вперёд. Быстро или медленно — не важно.

Я уже обернулась, уже увидела. Она копирует мои шаги.

Я продолжаю идти, а слепая девушка ступает за мной мягкими движениями, так похожими на мои, в полумраке тоннеля под всё ещё тёплым, не остывшим с осени городом, полным живых, ничего не подозревающих людей. Едва прикасаясь к окружающему миру и не оставляя следов.

Как я.

Как учил мой Учитель.

Она идёт за мной, а я мертвею от ужаса.

Она — это что-то, чего я не хочу больше, чем остаться одной. Но думать об этом так страшно, что я выбираю отстранится от этих мыслей.

Снова.

Просто слушаю наши шаги. Мои и её. Слишком одинаковые, чтобы они могли принадлежать кому-то другому. Сколько это продолжается — не знаю. Но думаю, что достаточно, потому что впереди, наконец, проступают вершины Ветреных Гор, засыпанные снегом.

До них я не дойду. Это просто ориентир. Что-то вроде надписи «конец» на последней странице.

В этом месте я обычно думаю такую мотивирующую мысль: мой страх позади, моя сила впереди, но сегодня это не работает. Я не уверена, что слепая девушка не пойдёт за мной дальше, что не услышу шорох её шагов, не увижу её тонкую фигуру при повороте головы, не почувствую её присутствие за спиной.

Это полный бред, Кайла.

Наконец говорю я себе голосом Учителя. Пойдёт за тобой? Пусть идёт. Просто не оглядывайся. Хотя ты же и так не оглядываешься. Надоест — убьёшь. Прихлопнешь, как надоедливую муху.

И ты не знаешь, что будет дальше. Может, с ней ты избавишься от ощущения одиночества.

Хотя это тоже бред! Хорошенькая компания на всю жизнь — я и слепая утопленница!

Этрам придётся быть со мной очень откровенными сегодня за такие игры с моей головой.

Пещера Этр была настолько огромной, что, даже пробегая вперёд, пока одна из них бросалась мне наперерез, я не успевала увидеть, есть ли тут что-то ещё, кроме уходящего вдаль каменного пола и нависающего над

Мне нравилось видеть их сильные движения и ощущать горячий запах их хищного дыхания за моей спиной.

Они всегда меня догоняли.

Я всегда поддавалась.

Сейчас они сидели втроём, в один ряд, как и положено, обернув хвосты вокруг лап идеальным полукругом. Как статуи, вышедшие из-под безмерно талантливого резца. Они абсолютно неподвижны.

Но...

Крепкие мускулы под чёрно-бархатными шкурами напряжены, передние мощные лапы с силой упёрты в каменный пол. Тёмные провалы глаз следят за мной слишком прицельно.

Они готовы в любой момент сорваться с места, загребая метр за метром камни пещеры, чтобы с глухим рыком прыгнуть и прижать меня к полу, но слегка, совсем мягко, играя. И даже позволить запустить пальцы в их наэлектризованную Магией шерсть.

Они меня узнали.

Они ждут.

А я слишком зла.

Слишком зла на них, чтобы играть. И буду злиться ещё долго, пять минут — слишком мало для меня, чтобы проглотить свою злость и принять, что они достают эти образы из моей головы, а не создают сами. Моя голова — моя проблема, а значит, и вина — моя.

Не хочешь умирать от ужаса, так открой любую дверь. Выбери любой страх. Пожары, падения с высоты, темнота, пробирающая до костей. Но ты же не хочешь.

Там тебе не страшно.

Ты хочешь так, как сейчас — адреналин в крови плавит кости. Дыхание сжигает горло. Это как полёт на скорости под двести с лишним миль в час.

Как...

Тьма и Свет!

Как же это хорошо…

Не нужна мне никакая Поддержка, Кассита!

Я сама себе поддержка!

Да, ты права, когда говоришь это своё: ты адреналинщица, Кайла!! С придыханием, с закатыванием глаз, со всхлипом.

Ты бы просто с ума сошла, если бы узнала, что я часто прихожу сюда поиграть с Этрами. Не через коридор. Я могу и так сюда просеяться — моей Магии хватает.

Но я иду через коридор. Специально.

Ради победы. Над страхом. Над собой.

Эти победы для меня самые важные. Потому что хочу, как Учитель и как мой Побратим, чтобы в конце коридора — голые камни тоннеля. Чтобы никаких страхов. Чтобы Бесстрашие — моё новое имя.

Но, Тьма забери этих Этр, вчера у меня был один страх, точнее два... но думаю, со страхом утонуть я смогла бы что-нибудь сделать, а теперь ещё эта утопленница, шлёпающая за мной!

Поэтому я злюсь.

Учитель учил меня, что с миром нужно обращаться очень осторожно — присутствовать в нём, но оставаться скрытым. Поэтому я представляю, что на мне доспехи, лёгкие, невесомые, из света и Силы, и этот мир не может меня коснуться. Я иду, и с каждым моим шагом новый узор пробегает по броне, как свет по воде, делая меня абсолютно недоступной.

Для Этр в особенности.

Их Магия пульсирует в земле — древняя, могучая. Она заставляет с благоговением приклонить колени входящих сюда. А тех, кто ходит в эту пещеру поиграть с Этрами, чувствуя необъяснимую тягу к этим существам, — просто обуть туфли и наклониться к жертвенному камню за ножом.

Сегодня я для них закрыта, и пусть моя броня — только в моём воображении, но кто вообще сказал, что реальность — реальна?

В этой пещере самое реальное — кровь, которую мы отдаем за ответы. Всё имеет цену. Люди отдают кровь вместе с днями жизни, остальные — отдают Истинную Кровь. Чем сильнее Магия, тем меньше можно дать Истинной Крови за ответ.

Нож рассек мою ладонь. Почему-то тут это никогда не больно.

Протягиваю руку одной из Этр, той, что сидит поближе. По правилам нужно лить кровь на жертвенник, и Этры слизывают её по очереди.

Но... зачем?

Если бы что-то стоило больше одной капли моей крови, что-то вроде ответа на вопрос: «где этот долбанный Ключ, без которого потомок рода д'Эсте не сможет запустить Источник Магии, чтобы Земля не превратилась в сосульку», то рана на ладони всё равно затянется быстрее.

Но Этры не могут ответить мне, где Ключ. Они могут только вскочить и разбежаться в разные стороны пещеры, сесть и смотреть на меня оттуда своими провалами глазниц, пока я не пожму плечами и не скажу:

— Ну ладно, больше про Ключ спрашивать не буду.

И тогда соизволят вернуться, текучими движениями проходя путь, который только что промчали тремя прыжками.

Этры — почти кошки-пантеры. Они кошки ровно настолько, насколько не рептилии. Я знаю, что на внутренних поверхностях лап и животе у них — чешуя, такая же чёрная, как шерсть, и уши настолько плотно прижаты к головам, что, возможно, их совсем нет. Для кошек они слишком массивны, лапы слишком объёмны. Для кошек они слишком рептилии. Но языки у них кошачьи. И один из них сейчас прижимается к моей раскрытой ладони.

Я не понимаю, что именно чувствую, когда прикасаюсь к Этрам, и, если бы это непонимание можно было измерить, оно стало бы морем, которое не вместило бы даже весь этот мир. Но именно поэтому я возвращаюсь. Ради того, что почувствую после. Это ощущение слишком полное, чтобы его можно было описать. Им нравится моя кровь, мне нравится их Магия, и этот обмен кажется мне равноценным.

Когда третья Этра слизывает с моей ладони третью каплю, я складываю руки на груди и смотрю на них: третий страх, да? Серьёзно? Из какого моего кошмара вы вытащили эту утопленницу? И почему мне вообще было так страшно?

Конечно, я ничего такого им не говорю. И, конечно, Этры делают вид, что они ни при чём. Сидят себе спокойно.

Смотрят.

При желании каждая из них может откусить мне голову одним щелчком.

Но мне хочется верить, что я нужна им живой.

Я могу задать любой вопрос. Например:

— Как стать бесстрашной?

— Как перестать бояться потерять тех, кого люблю?

— Как не чувствовать себя плоским камушком, запущенным по поверхности воды, который изредка ударяется о реальность, но большую часть проводит в полёте? И которому от каждого такого удара становится хуже. Потому что есть одно правило — любой запущенный по воде камушек в итоге пойдёт ко дну.

Такие вопросы я не задаю.

Хотя именно на такие вопросы я бы хотела получить ответы в первую очередь.

Тогда жизнь моя станет куда как проще. Только это как с Поддержкой в бутылке — вроде бы и полегчало, но завтра без этой бутылочки тебя снова размазывает по асфальту.

Вопрос вертится на языке и кажется вполне безопасным:

— Откуда у меня Магия Воздуха?

Жду в ответ что-то вроде:

Но Этры произносят другое:

— Дар Любви.

Когда они говорят, то в их голосе сливаются воедино ещё дюжина других голосов, и слова звучат странно и красиво. Как будто говоришь не с тремя существами, а со многими.

— Что такое Дар Любви?

— Древняя Магия.

Ну вот, это уже похоже на Этр: ты спрашиваешь — они отвечают, только от ответов понятнее не становится. И ты снова спрашиваешь. И снова платишь.

Над следующим вопросом я думаю.

Чтобы понять, что такое этот Дар Любви, спрашивать не нужно. Достаточно быть женщиной и быть там, с ним. Видеть солнце в его глазах. Горячее. Жадное. Чувствовать силу, с которой он…

Стоп.

Кайла, остановись!

Такие мысли — хрупкий лёд. Не иди туда.

Не. Надо. Думать. О Нём. Так.

Потому что у тебя снова пульс под сто с лишним!

Вдыхаю. И выдыхаю. Полностью сосредотачиваюсь на дыхании, на теплом воздухе, касающемся моих губ. У меня сотни таких уловок. На все случаи жизни.

Усмири своё сердце и включи голову! А то будешь тут стоять вечно! Твой обед сам себя не съест!

Живот скручен в тугой узел от голода, и это заставляет меня, наконец, начать думать о фактах. Ничего удивительного, что он отпечатал во мне свою Магию. Он настолько сильно хотел присвоить меня и навечно оставить свой след во мне, что сделал это. А я была настолько открыта, что приняла.

И все эти «откуда» и «почему», все эти причины, впечатавшие в меня Магию Воздуха — просто порывы ветра, направляющие камушек, летящий над водой. А мне нужны круги на воде, оставшиеся от удара.

Нужна новая точка отсчёта.

Строю вопрос, не думая. Так охотник целится в бегущего зверя. Кто подсказывает ему, его пальцам на тетиве?

— Что важного изменилось во мне после того, как я получила Магию Воздуха?

Десятки голосов отражаются от пола и потолка, когда Этры отвечают:

— Твоя Магия Огня вышла за Предел.

Мой рот округляется, а потом и вовсе вытягивается буквой О.

У меня, что — теперь Магия Огня вне уровня? Как у драконов? И звёзд?

В голове — белый шум, когда я пытаюсь это осмыслить. Разум отказывается это принимать. В довершение всего — я не только с открытым ртом, но ещё и хлопаю глазами. Похоже, сегодня у меня совсем не ладится ни с реакциями, ни с вопросами… потому что я выдыхаю «почему?» раньше, чем успеваю подумать.

Где Кайла, умеющая задавать вопросы, видящая на пару ходов вперёд при любом раскладе, понимающая всё сама?

Где она?!

И что это за Кайла, стоящая с открытым ртом и хлопающая ресницами?!

— Воздух питает Огонь, и он горит сильнее, выходя за Предел.

Этры довольны. Ещё вопрос — ещё кровь. А я злюсь. До этого я могла бы додуматься и сама!

Пройдя обратно сквозь неф и вдохнув вечер, как будто сто лет его не вдыхала, я села в машину. Этры получили по капле моей крови и были разочарованы, что я ухожу. Если бы не пережевывающий мои внутренности голод — я бы побегала с ними. Но хотя моя злость утихла, сегодня сил на это не было. Я открыла окно в машине и вытянула ноги, откидывая голову на спинку сиденья.

На улице стало прохладнее. Воздух медленно втягивался в лёгкие. Зябкий, ещё сырой после недавнего дождя. От прохлады, которую так требовало горячее тело, улица качнулась перед глазами. Меня полдня знобило, потому что изменился уровень Магии и поднялась температура. Скоро это пройдет. Хотелось полежать в горячей ванне. Мне бы сейчас это помогло.

Магия вне уровня — это как стрелять из огнемёта, у которого никогда не кончится заряд. У Архимага может закончиться Сила, а я теперь могу черпать её из своей Истинной Крови, не накладывая Заклятья. И быстрее регенерировать. Получается игра в Бесконечность — я использую кровь, она регенерирует — я использую её снова. Нужен только доступ к Силе.

Но пока мой организм перестраивается под новый уровень, я буду, как сопливый аколит, пользоваться Магией Жестов.

Но это такие мелочи. На фоне всего остального.

Если бы не встреча с Главой Ордена, до которой осталось меньше часа, я бы ещё посидела. Нестись по улицам почти без сил и с температурой — это перебор. Поэтому я ехала до дома Касситы на такой скорости, на которой раньше могла бы добраться с завязанными глазами. Она ждала на крыльце. Меня это тронуло. И то, как она меня обняла, — тоже.

Кассита взяла мои устало протянутые руки, и снова мир застыл: секунды перестали течь, в этой паузе замерли мысли и городские огни.

Обмениваться видениями, не говоря ни слова, — к этому можно привыкнуть. И к её понимающему взгляду. И к отсутствию комментариев. Сейчас она была просто идеальна.

— На повороте возле реки авария, — сказала Кассита, выпуская мои руки. — Доедешь до Кайроле на машине, а две станции на метро, а то не успеешь.

Какая удача — иметь подругу Эгерию. Но на этом моё везение кончилось, потому что Кассита облокотилась спиной на мою машину, сложила перед собой руки, уставилась на меня так, как только она умеет, и сказала:

— Значит, он тебя любит! Ты к нему вернёшься?

Я сказала: —Нет, — захлопывая двери и давя на педаль газа. — Он враг, — уже в открытое окно отскочившей от машины Кассите. — И спасибо за шарф.

Машины в пробке ползли огромным серым пятном перед глазами. Я с облегчением припарковалась возле метро, выгребла из бардачка деньги, наушники и айпод, которые хранила там как раз на такой случай.

Воздух подземки, охлаждённый и очищенный системой фильтров, всегда ассоциировался у меня с одиночеством. Я села с самого края, прижавшись лбом к поручням и вставила наушники в уши.

Музыка заполнила голову мерным ритмом. Километры понеслись под колёсами. Моя жизнь — как этот поезд. Несётся по запланированному маршруту: война, лёд, Кристиан и дальше, дальше, до следующей остановки.

Пять лет раз в полгода я провожу этот ритуал — терпеть Антонио в кофейне половину часа. Выглядит это так: глава фонда Сфорца, встречается с Антонио Фиоро, одним из клиентов. Они обсуждают финансовые вопросы, просматривают счета. Никаких разговоров об Ордене — только цифры.

Антонио воротит от мысли отчитываться перед Волшебницей двадцати девяти лет от роду, даже несмотря на то, что она содержит его Орден. Меня — от мысли что-то ему объяснять.

Главой Ордена он стал случайно: когда убили Аццо д'Эсте, другого Архимага попросту не нашлось. Он вернул Орден в Викторианскую эпоху:

Две тысячи лет Маги Ордена Огня и Воздуха регулярно убивали друг друга, но без особого рвения. До выхода книги Сильвио Ямони. Сестра Сильвио была Огненным Магом, и он хотел помочь ей справиться с Силой, сжигающей её. Ей и другим таким же, как она.

Он провёл экспедицию в пустыню Анагаву и написал книгу, из которой каждый смог узнать о том, что пробуждается в человеке, если его кровь содержит особое вещество — Истинную Кровь.

Он провёл параллель между родом д'Эсте и первыми носителями Магии на Земле. Никто не усомнился — все видели на фото мегалитов из Анагавы их родовой знак. Слова из книги — «Пока жив хотя бы один носитель крови Давших Зарок, Магия Огня будет существовать на Земле» — стали спичкой, брошенной в пороховой склад. Кортес, глава Ордена Воздуха, выбрал самый короткий путь к величию— уничтожил конкурентов. Всех, кого смог.

Двадцать пять лет назад Аццо остался последним человеком на Земле, у которого по венам текла кровь Давших Зарок. И она вся застыла на асфальте площади Санто-Стефано.

У Аццо было больше двадцати сыновей — каждый на голову превосходил любого из Магов. Они были его универсальными солдатами, его армией. Но из всех его детей выжила только я.

Зайдя в кофейню и сев у окна, я заказала два десерта, не очень веря, что всё это съем.

Тут официанты носили красные шейные платки и белые рубашки. И умело скалили зубы при виде красивых женщин.

— Что будете пить, синьорина? — промурлыкал бариста. — Леди, — поправила я его. Он споткнулся о мою холодность и титул, сложился в поклоне и переспросил совсем другим тоном — Что я могу предложить вам из напитков, Леди? — Макиато без кофе и сахара.

Через минимальное время я получила горячее молоко, два ломтика панфорте и будино, обложенное таким количеством ягод и сливок, что десерта за ними практически не было видно.

По-настоящему из этого я хотела только молока. Кристиан угадал — я любила молоко. А на кофе была просто помешана. Но если я сейчас выпью кофе — еду придётся отложить до другого удобного случая.

За пять лет я изучила эту кофейню до мелочей. Если бы я умела рисовать, то смогла бы перенести её на лист по памяти, ничего не упустив. Сначала я бы нарисовала круглые деревянные столики и плетёные кресла с оранжевыми подушками. Потом барную стойку — дерево, медь, старину. Ровные ряды бутылок за спиной у бармена. Картины на стенах — на них город написан тёплыми размашистыми мазками.

У таких мест обычно много историй. Их я любила с детства. И считала настоящими волшебниками не тех, кто мог сплести Силу и Магию так, чтобы получился огненный шар, а тех, кто умел выплетать миры и судьбы из слов.

В детстве я думала, что истории зависят от места, где они происходят. Что в таких прекрасных дворцах, как Торрекьяра, живут только счастливые люди, а в побитых непогодой домах со скрипучими лестницами и пыльными шторами — брошенные дети, ненавидящие каждый новый день.

Маленькая девочка с улицы Матталето верила, что, изменив место вокруг себя — можно изменить жизнь. Что если просто уйти оттуда, где тебе плохо, туда, на гору, где каждый вечер садится солнце, лаская крышу самого красивого дворца на свете, судьба, мягкая, как воск, поддастся наконец твоим детским ладошкам и изменится.

Что счастливые люди, живущие там, обязательно пригласят в гости, напоят тёплым молоком и, может быть, разрешат остаться. Но те, кто жил в этом прекрасном дворце, не любили гостей. В доказательство они держали доберманов.

Ценность некоторых историй в том, что они заканчиваются. История этой кофейни закончится для меня выпитой чашкой молока, малиной, выбранной из десерта, и тремя сотнями на чай, потому что у меня не было желания ждать счёт.

Антонио не пришел на встречу. Надеюсь, он умер. Ордену придётся самому оплатить его похороны, потому что я больше не дам ему ни цента.

Я почти угадала — Антонио был-таки на кладбище. На похоронах.

Из окна своей комнаты я видела толпу членов Ордена, стоящих среди мраморных надгробий. Кладбище в Аббатстве было настолько большим, что для удобства его разделили на части по сторонам света. Как город. И могло вместить ещё много поколений Огненных Магов.

Или всех ждёт общая ледяная могила.

С Земли уйти никто не сможет — их души связаны с этим миром до смерти. С собой я заберу только Линду. За неё я готова заплатить любую цену. Потому что Линда мне как сестра. Не та сестра, которая могла бы вырасти со мной в приюте, а сестра из какой-нибудь другой жизни. Ничем не похожей на мою.

Линда была из хорошей семьи. Отец владел виноградной фермой в Кампании, прямо на склонах Везувия. Мать пекла нереально вкусные бискотти с фисташками и сушёной клюквой. Кроме рецептов домашней выпечки от неё Линда получила и ямочки на щеках.

Её родители не были богаты, не были Магами — Линда была первой Волшебницей в семье, и когда-нибудь она переживёт их на целую вечность, потому что тысяча лет для Магов — это ещё молодость. Но отец учил её кататься на велосипеде и сделал ей деревянный кукольный дом с почтовым ящиком размером с финик, а мама имела все шансы взять золото на конкурсе лучших матерей.

Линду я нашла на подоконнике в комнате Аэнто, в любимой светло-жёлтой пижаме, что-то внимательно изучающую в телефоне. Волосы были влажными после душа.

Линда любила жизнь. Конечно, она не пошла на похороны Орсино, который её раздражал. Увидев меня, Линда спрыгнула с подоконника и через пару секунд уже обнимала так крепко, словно мы не виделись полвека.

— Кайла! Ты спасла мне жизнь!! — Поверь, из самых эгоистичных побуждений. — У тебя что, температура? — её прохладная ладонь легла мне на лоб. — Да, немного. Не волнуйся, скоро пройдет. — А у меня есть прекрасная новость! — Линда схватила с подоконника свернутый в трубочку лист бумаги. — Помнишь мистера Гейта?

Я закатила глаза.

Как я могу его не помнить?

— Так вот, этот тип оставил заказ. — Линда помахала свернутым бланком у меня перед носом. — Срочный. Готов встретиться в любое время. Так что ты можешь перенести вашу встречу на сегодня.

Новость

— Позвони ему и скажи, что я встречусь с ним через два часа, в Черезио 7.

Линда кивнула и набрала номер.

Линда из породы солнечных людей. Любит жёлтый. Не ноет, что жизнь несправедлива. Много смеётся, по поводу и без. За какие заслуги она мне досталась?

— Он будет тебя ждать в половине девятого в ресторане. — А что там за заказ? — Уровень не ниже пятого, — сказала Линда. — Ты справишься.

Я снова закатила глаза. Конечно, я справлюсь.

— Тебе нужно отдохнуть, — Линда старалась не подавать виду, что её беспокоит моё состояние. — Дать тебе соль для ванны?

Я кивнула.

— Вот, кстати, твоя сумочка. И телефон. — Побудь завтра в Ордене. Никуда не выходи, пока я не вернусь или не позвоню. Сможешь?

Линда кивнула.

— Конечно! Устрою себе релакс.

Я ей всё объясню, когда будут силы.

Когда я снова просеялась в поместье, Марджери вытирала пыль, аккуратно смахивала её метёлкой на пол. Ей хватило короткого взгляда, чтобы оценить моё состояние. Может, в такие моменты у неё в голове вспыхивает что-то вроде надписи «Леди в порядке», а в другие — «Леди идёт на дно»?

Сейчас она отметила моё состояние как нормальное. И не двинулась с места. Если будет что-то нужно — я позову.

Ванная в Торрекьяре была перестроена по моему желанию, и теперь у меня была возможность наслаждаться двухметровой мраморной чашей, встроенной в пол.

Залить соль очень горячей водой и часа полтора полежать без движения, освободив голову от мыслей — таким был мой план.

Глядя на мерцающие свечи через душистый пар, поднимающийся от воды, я потянулась и закинула руки за голову. И только в этот момент поняла, насколько устала. Только забравшись в ванну и вытянув наконец напряжённое тело, откинув голову на свёрнутое полотенце.

Выдохнув. Значит, встреча сегодня. Сегодня — лучше, чем завтра.

Самым сложным оказалось не думать. Поэтому почти полтора часа я провела под знаком борьбы двух миров, один из которых упорно просачивался в другой.

В одном был Кристиан и война между нашими Орденами, в другом — мистер Гейт, как клещ, впившийся в мой медальон. Оба они путали мне планы. И даже сейчас бесили меня, не давая расслабиться.

Кончилось тем, что я изгнала все мысли из своей головы и запретила им возвращаться. Может быть, от этого, а может, от того, что меня наконец перестало знобить, но из ванны я вышла почти нормальной.

Лосьон впитался в кожу мгновенно, оставив легкий запах аликвий и блеск. Мои волосы после заморозки так и не вернулись к своему прежнему цвету, став чуть более светлыми, примерно, как у Магов Воздуха, но кожа осталась такой же золотистой. Склоняя голову то к правому, то к левому плечу, я изучала отражение под разными углами, пытаясь понять, что во мне ещё изменилось.

Почему жизнь так сильно меняет меня внутри и почти никогда — снаружи? Почему не видно, что моя расплавленная болью душа при остывании обрела совершенно другой вид, подобно горам, изменённым застывшей лавой после извержения вулкана?

Не знаю, как Марджери определяет, когда со мной что-то не в порядке.

Я выглядела так, как если бы самой большой сложностью в моей жизни был выбор сумочки или туфель. Кожа была нежно-бархатной, губы — яркими и влажными, волосы сильнее завились от влаги, а в глазах распахнулась безбрежная океанская ширь, способная поглотить без остатка все тревоги этого мира.

Может, это тоже часть моей Магии — выглядеть нормальной, когда внутри остались только пепел и цель?

4. ᛗ Mannaz Человек. Личность. Самопознание

Когда я вышла из дома, солнце совсем село. Взгляд упёрся в тёмные пики деревьев, едва различимые на фоне густой ночи. Глубокой ночи.

Я была частью её — спокойной, безграничной темнотой.

Подняв голову жестом, давно ставшим привычкой, остановилась около машины. Я одержима небом. Особенно ночным.

Знаю все названия светил Срединной Трети. Люблю вот так стоять, чтобы звёздные лучи касались моего лица, а ветер развевал волосы. Не только на Земле. В любом из миров.

Из ресторана, куда я ехала, открывался потрясающий вид на ночной Милан. Поэтому там я и назначила встречу — чтобы смотреть на огни города, а не на этого долбанного коллекционера.

По тому, как на меня оборачивались мужчины, каким взглядом провожали женщины, было понятно, что выгляжу я роскошно. Тем лучше.

Красивой женщине сложнее отказать.

Кажется, я снова собрала свой образ до заморозки — чёрное платье, золотое бельё и туфли. Как говорится, на удачу. Повезло один раз, может, и второй получится. В том, что в первый раз мне повезло, я не сомневалась. Могла бы вообще проснуться на кладбище или в морге.

За спасение Кристиану я точно была благодарна.

Мистер Гейт был пунктуален и ждал меня. Пунктуальный сноб в дорогущем костюме, с часами от Картье за полмиллиона, с наглым лицом знающего себе цену мачо. Беловолосый настолько, что вполне сошёл бы за Светлого Эльфа, если бы не уши. От таких просто тащатся Огненные Волшебницы. И, судя по взгляду, которым он на меня смотрел, к женщинам из нашего Ордена мистер Гейт был тоже неравнодушен.

Ума в его взгляде не наблюдалось. Этот баран вполне может согласиться продать мне медальон.

Я опустилась на стул напротив.

— Мистер Гейт?

Мужчина кивнул. И тут в моей сумочке зазвонил телефон. Номер был неизвестен, но я знала, кто звонит. И хотя я решила, что моё сердце теперь будет холодным и сильным, только шрам на нём был слишком свежим, и говорить с ним сейчас — не вариант.

Не снять трубку — ещё хуже. Не зря же говорят, что врагов нужно держать ближе, чем друзей.

Я сняла трубку и сидела молча, глядя на контуры небоскрёбов, на мягкие отсветы фонарей, на никогда не спящий город, сочащийся весельем и суетой.

— Я слышу, как ты дышишь, ma belle. — В его голосе была улыбка. Я даже могла представить, как он усмехается краем рта. Я потрогала уголок губ кончиком языка. Там, где Кристиан обычно прятал улыбку.

Ну почему у него такой голос?

— Ты в хлам сломала мне Заклятье, — голос стал жёстким. — Я не знал, что ты такая плохая девочка, ma belle. — Теперь его голос, завораживающий, глубокий, слегка насмешливый, — стал мягче.

Как тогда.

— Но я готов тебя простить. Давай увидимся и поговорим — Мы враги. — Собственный голос показался мне обесцвеченным, лишённым каких-либо признаков жизни. — Мы с тобой?

Он умел задавать вопросы.

Нет, не мы с

— Где ты сейчас? Я приеду.

Нет. Мы враги, Кристиан. Враги и точка.

Я нажала отбой и зажмурилась. Просто не хотела никого видеть сейчас. Никого и ничего. Закрытые глаза обожгло огнём, как если бы в них попал весь песок мира. Тяжело вздохнула, с трудом проталкивая воздух в лёгкие и сцепив пальцы перед собой. Не хватало ещё снова разучиться дышать.

Открыла глаза.

Сейчас я должна быть здесь и решать эту проблему, а не проваливаться в сожаление.

Хватит уже!

Мистер Гейт смотрел на меня, как ребёнок на сладкое. Кажется, он даже не слушал разговор. Просто сидел и обшаривал меня взглядом, пока я на него не смотрела. А теперь вдобавок протянул руку, чтобы прикоснуться к моей ладони.

Я отдёрнула свою — он напоминал мне мерзкого слизня.

Телефон зазвонил снова. Я нажала отбой и выключила его, хотя больше хотелось выкинуть.

— Проблемы, милая? Нет, что ты, придурок, никаких проблем! А вот у тебя точно будут, если ещё раз назовёшь меня «милой». Лучше больше так не делай и держи свои руки подальше!

— Я Боевой Маг Ордена Огня, а не милая. — Мой прищуренный взгляд заставляет его подобраться. И, надеюсь, ощутить дрожь по спине.

Он кивает. Смотрит уже не так уверенно.

— Что за заказ?

Мистер Гейт передвинул довольно плотную стопку листов на мою сторону.

Хотя дружба с Кидом не прошла для меня даром — Замбейцы брали всё, что плохо лежит, без зазрения совести, но всё-таки купить мне было как-то ближе, чем украсть. Поэтому я открыла папку, надеясь, что в ней найдётся повод перевести разговор на медальон.

Документ был контрактом для содержанки, ну или кого-то в этом роде. В большей части текста было описано, что получит Волшебница, если будет оказывать «услуги» мистеру Гейту.

Я оторвала взгляд от страниц и посмотрела на него, и, наверное, что-то очень недоброе вспыхнуло в моём лице, потому что губы мистера Гейта почти тряслись, когда он пытался оправдаться:

— Это не то, что ты подумала, малышка, это не те услуги, это...

При слове «малышка» в свой адрес со мной случилась истерика. Короткая, невидимая.

Бедняга мистер Гейт!

Сегодня точно был не его день!

У него остался один шанс: он отдаёт мне медальон, а я прощаю ему оплошность. И отпускаю с миром. Живого и невредимого.

— Леди, и больше никак! Я герцогиня Сфорца и Боевой Маг, а не Огненная Волшебница, и ваш контракт для меня оскорбителен!

Я впервые была по-настоящему благодарна бывшему за титул.

— Это два. Если будет три... — я не стала заканчивать, позволяя ему самому додумать, что с ним случится, если он в третий раз прикоснётся к моим границам.

Мистер Гейт с этой задачей справился, потому что кивнул, сглотнул и встал. Поклонился.

Низко, чуть не стукнувшись о стол.

— Я не мистер Гейт, Леди.

Я тоже встала:

— Что?

Наверное, он решил, что это и есть три, потому что начал заикаться и бормотать:

— Я не... я работаю на мистера Гейта. Он не любит... у него проблемы с огнен... с женщинами из Ордена Огня. Он придёт... сейчас. Сам.

И сбежал. Даже не прощаясь.

Я снова села. Сложила на груди руки и принялась сверлить взглядом вход. Долбанный мистер Гейт. Я его ещё и ждать должна?

Я ненавижу ждать. И всегда чувствую взгляд, направленный на меня. Я повернулась к стулу, откуда только что сбежал липовый мистер Гейт.

Он сидел напротив, откинувшись на спинку и скрестив на груди руки. Широкий разворот плеч подчеркнут белой рубашкой, рукава небрежно закатаны. Ни часов, ни других статусных штучек.

Этот мужчина не был снобом. И точно не был мистером Гейтом — там, где он родился, фамилий не дают.

Первый не-мистер Гейт сказал, что у него проблемы с Огненными Волшебницами?

Конечно, у него с ними проблемы! Ни одна Огненная Волшебница такой экземпляр не пропустит.

Есть такая категория мужчин — он просто смотрит, а мир уже опускается перед ним на колени. Этот был как раз из таких. Пока мы говорили с первым «не-мистером Гейтом», второй сидел где-то в зале, пил кофе и наблюдал. Примерно, как сейчас. Проникая взглядом сквозь мою кожу и подбираясь к самым потаённым глубинам моей души.

Ну нет! В моей душе тебе точно делать нечего!

Я сменила свою расслабленную позу на другую — тело собрано, ладони в замке перед собой, становясь снова недоступной для мира. Для него.

И встретила его прямой взгляд.

В нём было много решимости, воли, внутренней силы, но ещё больше холодной стали. И ещё что-то, на самом дне глаз. Я заглянула глубже. Прямо в смертельно-тихую бурю, кружащую воронку внутри ледяной радужки.

Бессмертный.

Твою ж мать! А я уже решила, что Проклятье потеряло силу, и удача снова на моей стороне!

Он почувствовал — я закрылась, подался вперёд, слегка повернул голову и потянул носом — хищники точно так же ловят в воздухе запах жертвы.

Возможно, эмоции и мысли имеют свой запах или привкус; возможно, встреть он кого-то другого из Ордена, то смог бы определить, о чём думает его собеседник. Но не со мной. Меня даже мой Хьёнага с трудом читает.

Что Бессмертный делает на Земле? В этом мире столько ограничений, что они стараются обходить его стороной. И зачем ему такой контракт? Ему стоит бровью только повести — и любая Огненная Волшебница побежит за ним, как послушная собачонка.

Я разглядывала его лицо, словно вырезанное из пластов тени и света. Можно ли назвать его красивым?

Думаю, нет. Это всё равно что назвать красивыми Ветреные Горы. Это слишком мелкое слово для таких вещей.

Стараясь не смотреть пристально, скольжу по нему взглядом. По нему и по залу за ним. Но чаще по нему, потому что этот Бессмертный каким-то образом умудрился занять всё обозримое пространство.

Своей аурой. Своей силой.

Этот «не-мистер Гейт» с близкого расстояния вводил в настоящий гипноз. Всё в нём. Смуглая кожа. Резкие скулы.

Разворот челюсти, сужающийся к подбородку. Прямой нос и жёсткая линия губ — сразу понятно, что эти губы не привыкли целовать. Скорее — отдавать приказы. Чёрные волосы коротко острижены, но у Бессмертных они растут с бешеной скоростью, и от движения головой несколько отросших прядей упали на глаза. Он немного откинул голову, смахивая их с лица.

Движение резкое, уверенное, словно он каждый день так делает — раз сто.

Мой взгляд приковался к его руке, зарывшейся в волосы. У него руки воина. Сильные. С длинными, крепкими пальцами. Кисти увивают крупные узлы вен. Наверное, он и сегодня охотился — у него уставший взгляд и тени под ледяными глазами.

К какой он принадлежит Расе? Я никогда раньше его не видела. Он что, не бывает на Эламрасе? Всё новые вопросы зажигались в моём мозгу в ответ на случайный импульс, брошенный Судьбой, пока мы молча наблюдали друг за другом.

Он снова отбросил волосы ладонью — они протекли между его пальцами и легли обратно. Мысль о том, что на ощупь они, должно быть, очень гладкие, удивила и разозлила.

Наверное, это от того, что он похож на моего бывшего.

Медальон он мне не продаст. Во всяком случае, за деньги этого мира. Медальон — артефакт. Не знаю, зачем он ему нужен, но точно не для ролевых игр с Огненными Волшебницами. Бессмертные с артефактами расстаются крайне неохотно. А значит, возвращаемся к плану А.

Он явно был помешан на контроле — отклонение от плана злило его. Злил мой прямой взгляд, моё молчание, моё отсутствие реакции на него. Он привык, что женщины растекаются от желания перед ним. Даже нанял этого слизняка, чтобы к нему не липли.

О его делах с Орденом я ничего не слышала, но он имел статус VIP. Скорее всего, сотрудничал с Огневиками ещё при жизни моего отца. Они даже могли быть знакомы.

Если бы я была сильна в дипломатии, то попробовала бы убедить его отдать мне медальон. Только дипломатия — это из другой истории.

Не про меня.

В своей жизни я научилась двум вещам: бей или беги. Бегаю я только от ацклеоргов, потому что их убить невозможно. Эти чудовища сжирают миры и закусывают Боевыми Магами. От них бегать не стыдно. На всех остальных распространяется Право Сильнейшего.

Этому Бессмертному от Ордена нужны какие-то услуги, а мне от него — медальон. Медальон я и сама могу взять, поэтому... уважаемый «не-мистер Гейт», вам больше нужно, вам и слово первым держать.

Я свободно откинулась на сиденье, примерно, как он и также скрестила руки, всем своим видом выражая готовность остаться в таком положении хоть до Конца Времен. У него столько свободного времени не было.

— Сайлас Гейт.

Акцент в голосе невозможно разобрать. А на протянутую руку невозможно не реагировать, настолько властный у него взгляд.

Гейт. Ага, как же! А вот имя может быть настоящим. Сайлас означает единицу. Один. Или первый. Первый в роду. Первый в клане. Первый по жизни. Или один. Сам.

Мне в последнее время везёт, как утопленнице! Сначала Кристиан, теперь этот Бессмертный — оба из категории «я-сам-все-решаю». А я, как на зло, не люблю, когда на меня давят.

Поэтому, вставая и протягивая руку, пытаюсь не делать движений, означающих на языке жестов военное положение. Не нужен мне ещё один враг. Мне нужен медальон и пара глотков тишины, чтобы разобраться со своими мыслями.

У него крепкая рука. Под кожей чувствуется горячая кровь, а за прикосновением, сдержанным, коротким скрывается нежелание подставляться миру без особой необходимости. Так же, как у меня.

Как у моего Учителя.

Как существа определяют, что они одной породы?

Кровь несёт в себе код. И, пересекаясь по пути, каждый к своему полюсу, встречные сканируют друг друга.

Сколько нужно времени, чтобы понять, что двое похожи?

Хватило одной секунды. Одного удара сердца, чтобы рука его сжалась на моей, а глаза из серых сделались почти чёрными.

Стало так тихо, словно на земле рухнули все дома. Высохли все моря. Исчезло всё живое. И небо вот-вот упадёт, накрывая обломками Милан, площадь Дуомо, ресторан на крыше отеля, столик возле окна, покрытый белоснежной скатертью и нас двоих.

В груди стало почти аномально спокойно. Как будто сердце остановилось.

Я почувствовала, как кожа покрывается мягкими мурашками, как поднимаются крохотные волоски на шее.

А потом город вернулся. Вернулся лёгкий бриз. Вернулся дым. Улицы. Шум зала, смех, звон посуды, запах тумана и спелых солнечных фруктов из-за соседнего столика, где пили просекко и аперитивы. Город вернулся. Только теперь он был другим.

Иногда случается нечто, после чего ты совершенно не узнаешь окружающий мир. Он вроде бы остался прежним, но линии горизонта изменились. Луна светит иначе. Ночь другого оттенка.

Не на самом деле.

Но кажется, что мир стал другим. Может, не только для меня, но и для него — на лице его застыло выражение, которое я не смогла прочесть. Он тоже что-то почувствовал.

И это ему не нравилось — во взгляде снова лёд, челюсти сведены почти до судороги. Теперь он не похож на спокойного и рассудительного делового человека, написавшего мне два десятка образцово вежливых отказов, скорее на едва себя контролирующего дикаря, способного на всё.

Такого врага я ни за что не хотела бы иметь.

— Леди Кайла Строцци, герцогиня Сфорца — убираю руку максимально медленно, чтобы это не выглядело бегством.

— Строцци? Так ты Ифрита? — удивление полирует власть в голосе, доводя до состояния мягкого бархата.

Знает ифритские родословные? Ну, мне это ничем не грозит. Рад Строцци закончился на Аламаде, моей фиктивной матери. Она была одной из любовниц отца — в память об этом мне остались закладные на поместье в Абруццо, недалеко от города Л'Акуила. Поместье я выкупила, хотя жить там не собиралась. У меня на него были другие планы. Только Торио знает, что я Строцци не больше, чем этот Бессмертный — мистер Гейт.

— Ты не похожа на Ифриту. Я хотел бы увидеть твой родовой знак.

Да пожалуйста!

Я сложила пальцы Знаком Ирден, накидывая Морок на наш столик и потом, изо всех сил надеясь, что могу контролировать мою Силу, которая из-за Кристиана вышла за Предел, сплела знак Игни, направляя поток Магии в Заклятье и выпуская в воздух руну рода Строцци.

Этот момент был первым в моей жизни, когда я волновалась, плетя Заклятье.

И первым таким, когда на меня с таким удивлением смотрят и так явно не доверяют. Так абсолютно недоумевают.

У него был вид человека, которому подсунули вместо опытного Мага совсем зелёного новичка, и он не понимает, с кого за это спросить.

— У меня уровень изменился, — поясняю я коротко. Да, на Задания обычно не посылают тех, кто ещё не закрепился в новом уровне. Но он, наверное, в курсе, что у нас в Ордене проблемы с

— И какой у тебя уровень? — прищуривается Бессмертный.

— В заказе указан пятый. Пятый у меня уже есть.

— Давно?

Вместо ответа киваю. Он ожидал другого — снова вижу сжимающиеся губы и напряжённые челюсти. В его картине мира отвечать должны не так. Не хватает виляющего хвоста и ждущего взгляда: что мой Господин желает узнать?

Он ещё не понял, что мы — как искра и бензин. Нам нельзя, невозможно — даже близко друг к другу приближаться — иначе вспышка и смерть всему живому. Или как плюс к плюсу — тоже взрыв. Он — «мистер-склонись-и-покорись», а меня учили убивать и за меньшее.

А ещё учили пускать пыль в глаза и выглядеть не той, кто я есть — всю мою жизнь. Поэтому улыбаюсь обворожительно и встаю.

Я — милая, я — безопасна… О, мистер, мне так неловко, что приходится выйти...

Для полноты образа мну салфетку в руках.

— Мне нужно выйти... позвонить, до обсуждения заказа. Жду.

Поведется или нет?

Он кивает — во взгляде нет даже намёка на вопрос. Значит, он точно слышал наш с Кристианом разговор.

Улыбаюсь снова. На этот раз благодарно.

Прощайте, мистер Гейт! Надеюсь, мы больше не увидимся!

5. ᚾ Nauthiz Ограничения. Борьба. Урок

В лифте стягиваю кольцо и через долгую секунду, сняв туфли и зацепив их пальцем за ремешок, осторожно спрыгиваю на пол его балкона.

Мне кажется, или дверь в комнату открыта?

О, Мистер Гейт, да вы просто душка! Оставили мне открытую дверь!

Надеваю кольцо. Оставляю вещи на полу. Замираю в проёме двери, вспоминая план квартиры. Делаю шаг в комнату, медленно окунаясь в прохладную темноту, давая время зрению привыкнуть.

Нужно действовать быстро. И осторожно.

Слева должен быть сейф или тайник. На стене виден тёмный контур огромной картины. Света слишком мало, чтобы рассмотреть детали — на полотне проступают только тени.

Складываю Заклятье Поиска, готовлюсь вытолкнуть его из себя знаком Игни — даже это ощущение потерялось в памяти, настолько давно я не пользовалась Жестовой Магией. А потом в комнате вспыхивает свет, и я спотыкаюсь о взгляд мистера Гейта, набитый колким льдом под завязку. Инода бывают дни, которые действительно пытаются тебя уничтожить — сегодня, кажется, как раз один из таких. Что бы я ни делала, это только топит меня, топит и всё. Высшие Силы просто швыряют меня в такие дни в какое-нибудь местечко поглубже, например, в Марианскую впадину, привязав гранитную плиту к ногам, и: плыви, Кайла! Удачи, Кайла! Счастливо оставаться!

А я не плыву, а тону, как все нормальные люди с плитой, привязанной к ногам. Глотаю остатки воздуха… Нужнобыть готовой ко всему — разве не эти слова вспыхивают в мозгу, когда меня в очередной раз как следует прикладывает об реальность? — Сюрприз! — моя улыбка настолько сладкая, что ей можно заменять сахар. — Я решила познакомиться с тобой поближе, пока ещё не поставила подпись под контрактом.

Главная моя проблема — кольцо. Оно блокирует мою Магию. С ним я не могу просеиваться, а без него — не выгляжу, как человек.

У Сайласа Гейта таких проблем нет — он просеивается ко мне, дистанция в десяток шагов умирает в секунду.

Реакция у него — сто из ста.

Пальцы смыкаются на моих запястьях, не давая сделать Знак и сжечь эту комнату и этого Бессмертного, мешающего моим планам.

Какой я после этого Боевой Маг?

Сегодня — никакой. Боевые Маги не пользуются Жестовой Магией.

Меня накрывает животная злость и чувство полного, тотального бессилия. Мы с размаху впечатываемся в кровать — я снизу, наполовину придавленная его телом. Он весит, наверное, не меньше, чем гранитная плита, тянущая меня на дно. Я даже не пытаюсь плыть — просто смотрю на солнце сквозь отдаляющуюся поверхность воды и ухожу спиной ко дну, когда оба мои запястья оказываются зажаты его рукой и закинуты за голову.

Прохлада комнаты исчезает, сгорает в тепле его кожи. Он вглядывается внутрь моих радужек так, будто способен рассмотреть на дне цепочки мыслей.

Как будто у меня в голове сейчас есть какие-то мысли... а не звуки колотящегося об черепную коробку набата.

— Хочешь познакомиться поближе?

Ему достаточно одной руки, чтобы сжимать обе мои. Взгляд неожиданно опускается на мои губы. Я могла бы решить, что он сейчас меня поцелует, если бы не лед в его взгляде. Никто не целует женщин с таким взглядом. С таким взглядом просто берут, не спрашивая имени, не различая лица, но не целуют.

Он и не целует, просто берет меня свободной рукой за подбородок и сильнее вглядывается в лицо. Пытается что-то увидеть, понять, рассмотреть.

Уверена, женщины не раз приходили к нему с таким предложением — но никогда со взглядом свободного зверя, застрявшего в капкане.

Пытаюсь выдавить из себя желание — он красивый мужчина, а я женщина, Огненный Маг, в конце концов, но какое может быть желание, если из инстинктов только — вцепиться в горло и сбежать, оставив за спиной истекающее кровью тело.

Чужой запах обжигает слизистую. Раздражает. Этот запах в моем пространстве лишний, как ацклеорг, шатающийся по Милану и сбивающий фонари. Я закрыта настолько, насколько это возможно, потому что не хочу впускать в себя происходящее.

Представь, Кайла, что ты хочешь этого Бессмертного так сильно, что явилась к нему в квартиру, чтобы оказаться с ним в постели. Что тебе нужно тепло его ласкающих ладоней, что ты мечтаешь вдыхать его запах, что надеешься увидеть в его ледяных радужках что-то, хотя бы отдаленно похожее на страсть.

Пробую почувствовать его через свою невидимую броню. Твердые мышцы его бедра, прижимающего меня к кровати, впалый пресс — он весь выточен из камня. Нагретого солнцем камня — тепло его тела передается даже через одежду.

Смотрю ему в лицо — глубокие тени бархатом ложатся на скулы. Недостаток света придает царственный вид его красоте — изваяния Древних Властителей должны являть миру такие лица. Когда он не сжимает губы — у них резкий, но чувственный изгиб — верхняя больше нижней, в глаза сразу бросается острая ложбинка. Такие губы бывают у гениев и тех, кто любит риск и терпеть не может ограничений.

Как я.

Мы оба — однозначно существа одного вида.

Это плохо.

Сдаваться или отступать не входит в наши правила. Из хороших новостей — мир больше не пропадает с радаров, когда мы прикасаемся друг к другу.

Я медленно втягиваю воздух вокруг.

Сила. Секс. Опасность.

Вот чем он пахнет. Вдыхаю

Кроме запаха горячего тела есть другой. Так пахнет вечер, когда наверху появляются первые прозрачные звезды. Или ночной дождь — капли бьют по лицу, и кажется, если запрокинуть голову, можно задохнуться. Так может пахнуть пугающая пропасть, несущаяся навстречу, когда адреналиновые мурашки бегут по всему телу.

Я не думаю, что могу хотеть его. Но мое тело знает. Желание живет в крови, оно подчиняет тело, минуя разум. Чистая химия — кровоток доставляет её в те скрытые уголки, где существует нечто, что откликается на него.

Я могла бы хотеть чувствовать эти жёсткие, подчиняющие губы. Позволить им сминать мои.

Сильно.

Властно.

Он в момент считывает мое новое состояние — пальцы соскальзывают с подбородка, спускаются по шее в медленной ласке. Тело отвечает ускоряющимся пульсом и расползающимся из-под его руки теплом.

Отлично! Сейчас главное — не думать. Довериться потоку — пусть течение вынесет меня само.

Расслабляюсь.

Выгибаюсь навстречу его руке.

— Зачем ты пришла? — в вопросе сталью звенит приказ, который невозможно ослушаться — Магия Подчинения.

Этот Бессмертный владеет Магией Подчинения? Да кто он вообще такой?!

Удар Силы сглатывается моей Магией без остатка. Чуть не фыркаю — мой Побратим и не такие устраивал мозговые штурмы, стоило мне просочиться за границу его терпения.

— Хотела узнать тебя поближе, — желание спускает мой голос до жаркого шепота.

Он удивлен и… всё равно, почти верит. Почти попался. Логика и опыт говорят ему, что я не та, кто может так сделать, а мужское Эго нашептывает — и эта послушно легла к твоим ногам.

Ну же, давай, выпусти мои руки...

Он не выпускает. Хотя слегка ослабляет хватку. Ладонь соскальзывает ниже, проходит по ткани платья, мягко сжимает грудь. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

Бессмертный, ну что с него взять! Уверена, собирается меня прикончить, но не прочь воспользоваться случаем и немного развлечься.

Рука проходит по окружности, вычерчивая горячие контуры подушечками пальцев, пробуя и сжимает сильнее, теперь жадно, уже для себя, а не для проверки.

Сукин ты сын! Сейчас я тебе устрою проверку!

Пытаюсь достать свою Магию через кольцо. Прижимаюсь к нему всем телом, от чего его рука еще плотнее обхватывает мою грудь, выгибаю спину почти до хруста и тянусь к его лицу.

Теперь мы настолько близко, что я чувствую, как напряжены все мускулы под тканью его одежды, запах ночного дождя щекочет мои ноздри. Он застывает, позволяя мне занырнуть в его личное пространство и наклоняет голову.

Если бы я сейчас захотела его поцеловать, он бы позволил.

Касаюсь его кожи теплым дыханием, скольжу губами вдоль резко очерченной скулы.

Достать Магию не выходит, только голос.

Голос, который шепчет, заползая под кожу, выворачивая изнутри самые тайные, неконтролируемые желания. Вплавляется в сердце, скручивает сладкой, бесконечной судорогой. Остается в голове, как будто всегда там был: отпусти меня.

Он вздрагивает.

Что, никто не пробовал тебя очаровать до меня? Ну, значит, ты скучно живешь!

Медленно обводит взглядом моё лицо, как будто до этого его ни разу не видел.

— Ты красивая... Кайла.

Произносит моё имя так, словно гладит его языком, слегка прикасается зубами, а потом позволяет выскользнуть.

От этого тело взрывается дрожью, я чувствую жаркую, очень знакомую тяжесть внутри, снова покрываюсь мягкими мурашками, как тогда, в зале. Мысли выметаются из головы вместе со здравым смыслом.

Что? Просто красивая и всё?! На него не действует Очарование? И что это происходит со мной? Я в самом деле его хочу? После заморозки во мне что-то сломалось, и я стала Огненной Волшебницей, готовой прыгнуть в постель к первому встречному красавчику?

Да лучше бы я осталась на той площади!

Он медлит. Как бы раздумывает — вижу, что он очень близко к пределу, за которым весь его самоконтроль улетучивается к чертям. Не шевелюсь, даже не дышу — скорее всего, моё лицо сейчас похоже на застывшую маску, потому что стоит его сейчас подтолкнуть, и он слетит с катушек. Слишком хорошо знаю у Бессмертных такой взгляд, слишком хорошо помню, что бывает потом...

Его взгляд в расфокусе — он прокручивает в голове варианты развития событий. Моё застывшее лицо заставляет его вернуться, зрачки сжимаются, фиксируя взгляд на мне — его отпускают образы и мысли.

С опозданием понимаю— я же привыкла ходить по краю. Адреналин давно вписан в привычную формулу моей крови. А он пахнет опасностью — вот причина реакции на него. Всё просто.

Он всё-таки решает продолжить — ладонь скользит по животу, а потом, как будто из режима стоп-кадра нас перекидывает в режим перемотки, задирает платье почти до груди и смотрит, вылизывает взглядом каждый сантиметр открытой кожи — живот, бедра, проходит по всей длине ног и обратно, к тонкому кружеву, а бровь от удивления ползёт вверх.

— Носишь эльфийское бельё?

Я пожимаю плечами, насколько это возможно в моём положении. Да, ношу, ну и что тут такого? Мне нравится его мягкость.

— Мне тоже нравится эльфийское.

Рука ложится на тонкую ткань, обжигая под ней кожу, а в моей голове с кристальной ясностью вспыхивает — я не просто не хочу его сейчас, я буду царапаться и кусаться, как обезумевшая кошка, если он посмеет хоть немного дальше зайти. И точно убью его потом.

Ноги сжимаются сами, ещё до того, как моя разумная часть успевает заикнуться, что это как-то не вяжется с легендой, где я его хочу.

— Раздвинь ноги, — Магия Подчинения впечатывается в меня с силой реактивной торпеды. Концентрация воли, нужная для такого ментального тарана, заслуживает уважения.

Но вот незадача, мистер Гейт — на меня это не действует!

Когда у пространства на тебя есть планы, не совпадающие с твоими, ты учишься устойчивости — это в первую очередь. Меня уже ломали до тебя. Ломали, ломали и не сломали. А сделали сильнее, что бы об этом ни думали Продавцы Зелий.

Как бы я глотнула сейчас, например, защиту от Подчинения? Если у меня руки выше макушки?

Сжимаю ноги сильнее, кидаю на него хмурый взгляд.

— Ты устойчива к Магии Подчинения? — это не вопрос, хотя он есть в конце фразы.

В его глазах самодовольство — он сделал предположение и попал в яблочко.

Да, устойчива! Моя жизнь была щедра на трудности — я даже научилась узнавать их приближение. Проблемы, как и знаки Пути выдают бензиновые пятна перед глазами.

Самая большая проблема у меня с самоконтролем. У него, видимо, тоже,

Взгляд на секунду останавливается на моих губах, а потом сползает ниже, туда, где бьется жилка пульса. Он наклоняет голову, втягивает носом запах моего тела. Горячее дыхание обжигает шею и выступающие косточки ключиц. Горячее дыхание пахнет ночным дождем. Глаза светлые, напоминающие Эверклир, самый крепкий напиток в этом мире — в нем 95 градусов. Пальцы снова на подбородке — во взгляде что-то горячее настолько, что самое разумное сейчас — отвернуться.

Спрашивает хрипло, будто у самого себя:

— Откуда ты взялась такая, а?

Его голос пробирает меня до самого спинного мозга, в голове вспыхивает и начинает истерично мигать тревожная лампочка. Откуда я взялась — вообще его не касается! Мне отсюда нужно срочно исчезать! Что бы не крутилось у него там в голове — его догнало Очарование, но не так, как я рассчитывала.

Но всё меняется в одно мгновение: глаза его темнеют, и появляется давящий на сознание запах грозы. И он обостряется, потому что злость начинает медленно закипать в каждой его вене — он понял.

Быть готовой ко всему — это когда ты не издаешь ни звука и даже не моргаешь, когда в спину упирается деревянный столбик, держащий балдахин, а руки за спиной стягивает шнурок. Просто разглядываешь с любопытством рисунок на ткани и думаешь: ну что за народ эти Бессмертные? Почему нельзя спать на обычной кровати? Зачем тащить из какого-то мира для себя такое ложе?

Многократно повторяющийся герб на золотом фоне материи ничего мне не напоминает — просто слияние букв, вписанных одна в другую так, что разобрать невозможно.

Может, он и меч на стену над кроватью вешает, как Нимирийцы?

Меча над кроватью не оказалось. А вот картина на стене меня поразила. Я перевела взгляд на Сайласа, который все это время, пока я разглядывала его комнату, стоял напротив, скрестив на груди руки.

Это явно был подлинник — он не похож на того, кто купит подделку. Какая степень нормальности у того, кто повесит такое в спальне? Автор сошел с ума, когда писал её. Сайлас Гейт за ней хранит артефакты. Я думала, она в музее. А еще я думала, что сегодня мне повезет...

Ничего не бывает таким простым, каким кажется вначале.

Открытая дверь, какая удача... Я мысленно выругалась. Как можно было так попасться?

Когда планка уровней упирается тебе в макушку уже столько лет, что ты даже не помнишь, каково это — не быть Архимагом, как-то забывается, что нужно проверять на Защитные Заклятья все места, куда ты попадаешь.

Обычно это не нужно, Сила дрожит в воздухе, собирается в вязкие клубы вокруг. Чья-то воля выстраивает из неё барьер. А ты идешь вперед, на автомате выбрасывая Заклятье Щита. И если ты сильнее, чем тот, кто сплел защиту, ты — невидимка.

Сегодня моя проблема в том, что обычно я сильнее. В том, что я забыла, что сегодня я должна подталкивать свои Заклятья Знаками, чтобы они не зависали на краю моего сознания. Может, он не в курсе, что за картина у него на стене?

— Это Демон Поверженный? — смотрю на него с вопросом.

Ему всё равно, как ты на него смотришь. У него есть свой план. А у тебя есть место в его плане.

Сайлас Гейт подходит к картине, проводя рукой — полотно отъезжает в сторону, открывая сейф. Нужно запомнить — двери не закрывают те, кто хранит артефакты в обсидиановых сармакских сейфах. Чтобы его открыть, нужно Заклятье, равное по мощности атомной бомбе. Ему проще — он набирает комбинацию символов.

— Почему именно эта картина?

Сайлас поворачивает голову и смотрит на меня. Я хорошо знаю этот взгляд. Он называется «не твое дело». Я давно научилась отличать «не твое дело — отвали» от «не лезь в это, пока я тебе голову не свернул».

Учитель был мастером таких взглядов. Сайлас Гейт — тоже.

С моего места виден небольшой кованый сундук и походная статуэтка Многоликого. Сайлас достает что-то, лежащее за сундуком, сдвигая его почти в самый угол сейфа.

— Ты веришь в Многоликого? — спрашиваю я. Любопытство — ещё один пункт в списке моих проблем. Если бы я получала кварт за каждый раз, когда влипала из-за него… То ими можно было бы засыпать кратер на месте падения Луны. То, что я ещё жива, можно считать чудом.

В ответ я получаю короткий взгляд через плечо — угроза в нем такая явная, что сразу становится ясно: этот Бессмертный не позволит мне и слова сказать против его Бога. Сразу свернет мне голову.

— Верю. — Я тоже верю в Многоликого. — Это, пожалуй, единственные мои успехи в дипломатии за долгое время. — На Земле не поклоняются Многоликому. — Сайлас поворачивается и снова складывает руки на груди.

Я в ответ киваю.

— Да, на Земле запрещены культы Древних Богов. Но никто не может запретить верить.

Опираюсь затылком на столбик, расправляю плечи, наконец, находя удобное положение, и в этот момент понимаю две вещи. Первое: он меня не убьет.

И второе: дипломатия не такая уж и сложная вещь. Не сложнее охоты. Мне не приходится целиться, когда я стреляю. Не нужно проверять, попала ли. Достаточно ветра, рвущегося навстречу ладони. Достаточно звука стрелы, бьющей в живое.

Он мог бы прихлопнуть воришку, забравшуюся в его квартиру, но не единоверца — вера объединяет.

Кажется, что внутри него медленно стихает шторм. В комнате как будто становится больше места. Хотя воздух по-прежнему заряжен, словно под потолком парит грозовая туча. Мысленно возношу хвалу Многоликому, потому что смерть, уже потиравшая руки за моей спиной, делает шаг назад. Что-то, лежащее в его ладони, возвращается в сейф.

Так можно и снова поверить в удачу!

Он проходит вдоль комнаты, к дверям. Движения слишком убаюкивающе-спокойные. Возле выхода останавливается, клеит на лицо улыбку. Взгляд означает что-то вроде: «не волнуйся, детка. Это нормально, что я тебя к столбику привязал. Не подумай ничего такого».

Спрашивает:

— Ты белое вино пьёшь?

Получив от меня короткий кивок, Бессмертный исчезает за дверью, но через минуту возвращается. В руках — бутылка вина и один бокал. Я не шевелюсь, наблюдаю за ним. Когда он достает из сейфа кубок, в мыслях остается только одно:

Твою ж мать!

Она настолько чёткая, что на секунду кажется, будто я произнесла её

Бессмертный ставит бокал и кубок на стол. Вынимает пробку из бутылки с едва слышным щелчком. Наливает сначала в бокал. Вино выглядит идеально. Стекло бокала кристально чистое, напиток искрится на свету. Я бы не отказалась сделать глоток. Из бокала. Но мне он наливает в кубок.

— Выпьем, познакомимся поближе. — Голос намеренно мягкий. Как шёлк, когда обвивается вокруг шеи, собираясь стать петлёй.

Похоже, он считает меня идиоткой. Качаю головой:

— Я не могу из него пить. У меня аллергия.

Он с сомнением оглядывает меня и артефакт в своих руках.

— Аллергия. На что?

— На медь. — Нотка презрения выдает меня с головой.

— Узнала, значит. — Бессмертный улыбается углом рта. В улыбке нет ничего доброго. В глазах снова арктическая зима.

Отстойный план, мистер Гейт!

Сделать вид, что у тебя в доме только один бокал и налить мне вина в Нистагийский кубок? Чтобы я через минуту выложила тебе всю правду? Да эти кубки все знают, от самого края Срединной Трети до Чантарской границы — хотя их немного осталось. Четыре изумруда и миртовые ветви на кубке — это точно повод отказаться от выпивки, если в планы не входит излагать истину, пока не кончится действие Магии.

Его взгляд прикован к моему лицу, к сжатым губам. Не нужно читать мысли, чтобы понять, о чем он думает сейчас. Почти физически ощущаю жесткие пальцы, раскрывающие мне рот и кромку кубка, вдавливающегося в губы, ударяющегося об зубы. Чувствую вкус крови на разбитых губах — теплой и липкой, эта кровь оставляет на языке привкус металла. Он смотрит на меня, понимая, что я буду сопротивляться — ему не нравится об этом думать. И меняет решение. Думает, что то, что он делает потом — меньшее зло.

А я просто молчу, чувствуя, что меня сейчас снова как следует приложит о реальность.

Молчу, когда он открывает дверь в соседнюю комнату. Когда отвязывает веревку. Молчу, когда заводит в ванную, огромную — пол и стены из полированного гранита, керамическая чаша ванной в самом центре комнаты. Это помещение в серых, черных и белых тонах могло бы казаться бесцветным, если бы не город за окнами, полный огней.

Смотрю на небоскребы, стараясь не замечать, как он ставит кубок на дно ванны и открывает воду. Свет не включает. Бессмертные ночью видят лучше людей. Если бы он смотрел на меня, то по моему безумному взгляду понял бы все.

Но сейчас его внимание сосредоточено на том, как вода в ванной подбирается к границе.

Текущая вода и отсутствие света заставляют мой мозг собирать память по кадрам. Даже сейчас, пока я сижу на стуле со связанными руками за спиной, мне трудно бороться с клаустрофобическим воспоминанием, которое, как прилив, накатывает на меня всё более высокими волнами.

Темнота.

Первое, что осталось в моей памяти.

Мне было темно и холодно. И ещё мне было страшно. А потом... потом я увидела солнце сквозь воду. Оно было таким большим и таким ярким. Мне показалось, что, если только я до него дотянусь, оно прогонит темноту.

А вместе с темнотой уйдёт и мой страх. Я протянула к нему руку. И вспомнила. Всё. Вспомнила, почему я там оказалась. И поняла, что никогда до него не дотянусь. Тогда я первый раз почувствовала эту плиту, тянущую меня на дно. Ужас наполнил моё тело. Моё сердце. И мою душу. Я тонула. Даже не делая попыток спастись.

Моё солнце слишком далеко. А без него я никогда не всплыву со дна. Мне незачем было больше жить.

И теперь, каждый раз, когда вода смыкается над моей головой, я чувствую то же самое.

Нет воздуха. Нет надежды. Он не знает, что я боюсь утонуть. Что погрузить голову под воду или даже просто надолго опустить в неё лицо, без возможности глотнуть воздуха — для меня один из худших кошмаров. И у меня нет способов успокоиться. Унять страх, который пробирается прямо в позвоночник, сочится в рёбра и дрожью сжимает сердце, заставляя его колотиться о грудную клетку. Успокоиться сейчас для меня примерно то же, что уснуть в камере пыток.

Он не знает. Просто считает меня опасной. И идёт самым коротким путём. Если опустить мою голову под воду, то я точно рано или поздно глотну. Не нужно разжимать мне рот. Не нужно лишний раз ко мне прикасаться. Может, и я сделала бы так же.

Кто мог знать, чего я боюсь?

Перед тем, как поставить меня на колени возле ванной, Сайлас складывает большое полотенце вчетверо и кладёт на пол.

Когда он поднимает меня со стула, я — безвольная кукла, едва держащаяся на ногах.

— Посмотри на меня, — приказывает он, и я вскидываю голову, сталкиваясь с его глазами, радужка которых залита льдом.

— Ты можешь выпить сама.

Нет. Я не могу. Он не понимает. Выпить самой — значит сдаться. А позволить ему меня топить — открыть дорогу страху, надёжно спрятанному на дне моего рассудка.

Сдаться я не могу.

Опускаясь на колени, не чувствую вообще ничего. Воздух давно превратился в густой кисель. Звуков нет. Ни шума, ни нашего дыхания. По ощущениям, над нами километры воды, и от давления заложило уши.

Я на коленях, он — за мной, собирает волосы и наматывает их на кулак. Делает это медленно. Или даёт ещё мне время подумать. Или вертит в голове другие образы. И скорее всего не те, где он меня топит. Пальцы задевают кожу на шее. Я вздрагиваю. Но ничего не чувствую — страх выморозил внутри всё начисто.

Когда вода прикасается к моему лицу, я начинаю дрожать, и он практически сразу выдергивает меня из неё. Отпускает волосы. Заглядывает в лицо. Внимательный взгляд проходит по сжатым губам и задерживается на глазах. Если он когда-нибудь видел страх, то точно различит его внутри.

Или так выглядит безумие?

— Просто глотни, — цедит сквозь зубы.

Я не отвечаю. Тут меня уже нет, я там, на заднем дворе приюта на улице Матталето.

Второй раз он делает так же. Только теперь я чувствую. Сильные пальцы на затылке, удерживающие меня под поверхностью воды. Ограничивающие движение.

Чужую власть надо мной.

И это выкидывает меня из глубины. Заставляет прийти в себя. Заставляет выгнуть спину, откинуть голову. Заставляет бороться.

И тогда он топит меня по-настоящему. Спокойно и беспощадно. А я сопротивляюсь по-настоящему — утонуть не входит в мои планы. В общем, всё началось так, как и начинается большинство историй в моей жизни — не происходит ничего особенного. В

Когда он меня вытащил, мокрую и злую, я была в полной боевой готовности. И несмотря на ярость, курсирующую по моему организму вместе с кровотоком, я была довольна. Потому что не отключилась, как в прошлые разы, и теперь утонуть я боялась меньше.

На какую-нибудь долбанную йоту.

Пока я стараюсь надышаться, он усаживает меня обратно на стул, завернув в халат, мокрые волосы кладёт сверху ткани, набрасывает капюшон на голову. Сегодня какой-то «День Чужих Вещей».

Сначала Кристиан одел меня в ночную рубашку, потом Марджери в халат моего бывшего, теперь этот Бессмертный — в свой. Помимо воли втягиваю носом его запах — дождя в полупрозрачных сумерках и густой смеси секса и пугающей пропасти, уходящей из-под ног.

— Ты выпила?

Киваю. Обвожу взглядом его широкие плечи, обтянутые мокрой тканью. Рукава подкатаны так, что хорошо видно, как крупные вены, поднимающиеся от костяшек вверх, увивают предплечья и прячутся под ткань. Огни города вливаются в комнату сквозь панораму окон. Ночной свет ложится на него живыми бликами, и кажется — он сам сделан из того же пульсирующего света, что и этот город.

Он красивый. Сильный. Безжалостный. Как молния, готовая лизнуть этот мир. Мне как раз такой и нужен. Враг.

Потому что любой, кто посмеет так со мной поступить — враг.

Резко, коротким рывком скидываю с головы капюшон и объявляю на языке тела военное положение. Язык жестов мне родной.

Он отвечает тем же. Нет больше спокойного и рассудительного мистера Гейта, а есть несущий смерть мужчина, готовый изодрать зубами того, кто встанет на пути. Перегрызть глотку.

Но это только секунда.

Потому что потом он складывает руки на груди и усмехается, слегка запрокидывая голову. Он не считает, что мы с ним в одной категории.

Его ждёт разочарование.

Пока я раздумываю над способом стянуть верёвку, он переходит к допросу.

— Как ты сюда попала? — Просеялась. — Так ты Архимаг? — Бессмертный даже не пытается скрыть удивление. Киваю. — Как твоё имя? — Леди Кайла Строцци, Герцогиня Сфорца. Могу показать родовой знак.

В его глазах вспыхивает откровенная насмешка. Чтобы показать знак, мне понадобятся свободные руки, а развязывать меня он пока не собирается.

— Кто ты? — Боевой Маг Ордена Огня.

Теперь он смотрит на меня с любопытством. Считает, наверное, что Боевые Маги выглядят иначе. И совсем не умеет задавать вопросы.

Магия Кубка расползается по телу. Скоро дойдёт до сердца. А потом моя Магия её нейтрализует. Просто нужно потянуть время.

— Зачем ты пришла? Я могу говорить только правду. Но правда — такая скользкая вещь...

— Хотела забрать кое-что. — У меня в квартире?

Киваю. А он зло сощуривает глаза.

— Что это? — То, что не должно быть у тебя. — Что конкретно?

Отвечаю:

— Артефакт.

Такой размазанный ответ бесит его, потому что следующий вопрос он почти рычит:

— Как он называется? — Медальон Верховного Мага Ордена Огня. — Так это ты предлагала за него столько, сколько стоит остров? В ответ возмущенно фыркаю. — Острова стоят меньше. — А когда я не продал, решила украсть.

Я пожимаю плечами. Что тут добавить?

— Законы Самхета запрещают воровство. — Я не живу по Законам Самхета.

Он не подходит, а просеивается ко мне. Взгляд не обещает ничего хорошего.

— Так ты солгала, когда сказала, что веришь в Многоликого?

Качаю головой.

— Нет. Я сказала, что верю в Великого Многоликого Бога, но не говорила, что соблюдаю Законы Самхета. — Ты устойчива к Подчинению?

Киваю.

— А к магии Нистагийского кубка? — Нет.

Смотрит на меня с сомнением. Ищет вопросы, которые помогут ему вскрыть мою ложь.

— Ты меня хочешь? — Да. Убить, — улыбаюсь одной из улыбок, которой научилась у своего Учителя. Или у Побратима. Не знаю у кого точно.

Оказывается, Кубок не только заставляет говорить правду, но и вытаскивает на поверхность эмоции. Мне бы такой пригодился. Чтобы наконец научиться себя понимать.

— За что? — За то, что топил меня.

Обдумывая мои слова, Сайлас начинает ходить вдоль полотенца, постеленного около ванной. Следом размышления затягивают и меня. С одной стороны, он меня топил. С другой — я забралась к нему в квартиру, хотела украсть медальон и ни за что не согласилась бы выпить из Кубка сама. У него было не так уж много вариантов. И, самое главное, он не был со мной жесток. Даже полотенце постелил. За такое достаточно обычной смерти — не Истинной.

У Бессмертных много жизней, а Истинная Смерть — одна. К физическим повреждениям они неуязвимы — регенерация сращивает ткани за считаные минуты. Многие заключают Магические Союзы — становятся Домантами друг другу и когда один умирает, второй это чувствует и может прийти на помощь. Голову на место приставить, например, или ногу.

С магическими повреждениями всё не так просто. Магия способна перекрыть процесс регенерации, тогда Домант может попросить помощи у Твай Дэ, служительниц культа Многоликого. Их Последние Приюты разбросаны по всей Срединной Трети, и они способны исцелять и снимать Проклятья. Из тех, которые можно снять.

Эгерии тоже умеют залечивать магические раны — кроме тех, что нанесены демонами или самой Тьмой. Только Твай Дэ, по милости Многоликого и Его Силой, способны противостоять Тьме. Но если Проклятие утянуло кого-то во Тьму — путь назад отрезан.

Там не поможет никто.

Только артефакты способны оборвать крепкую связь между бессмертным телом и бессмертной душой, сделав из Бессмертного — труп.

Но поверья говорят, что каждая смерть может стать последней.

Истинной.

После которой душа расстается с телом. Там ни Домант, ни Побратим не помогут уже. Каждый своё получит. Кто-то родится в теплом доме у очага в каком-нибудь Роду. Кого-то принесут в крепость Хамадар и оставят на ступеньках Храма. Это для тех, кто входит в Круг Самхета.

Для остальных — тех, кто поклоняется другим Древним Богам или ни в кого не верит — вариантов ещё больше. Они могут родиться вновь где угодно или не родиться совсем — если не успели отдать долги. Долги, которые можно отдать за другого — отдаст Брат по Оружию. И тогда Посмертие не пройдет мимо. Хуже всего умереть с Обетом — это однозначно дорога в одну сторону.

Поэтому те, кто постоянно на краю, живут без долгов. И даже несмотря на свое бессмертие, Бессмертные стараются не умирать. Этот Бессмертный точно умирать не хочет. И если я его убью, он будет в ярости. И всё равно придётся убивать его Истинной смертью, потому что его ярость вряд ли будет тем, что можно пережить.

Эта идея мне не нравилась.

Я

Я откинулась на спинку стула, отпуская мысли на повторный круг. Халат от движения раскрылся, и под своей тяжестью сполз сначала с плеч, а потом полностью с тела. Я осталась сидеть босая, с мокрыми волосами, в мокром платье и со связанными за спиной руками.

Даже если вид у меня был жалкий, этому Бессмертному меня жалко не было. Потому что взгляд его потемневших глаз практически на всем моем теле сразу выдал его с головой. Коктейль из других мыслей начинал медленно кружить воронку в его голове. И как-то так вышло, что мысль о моей смерти в этом водовороте стала теряться, исчезать, почти стираясь.

Это отдавало еще большими проблемами. Кто мог знать, что на него так странно подействует Очарование? Эта Магия должна была подчинить его волю, заставив делать то, что я хочу. А не разбудить в нём желание.

Теперь он разглядывал меня, балансируя на границе, за которой мозг уже почти не соображал. За которой было только рваное дыхание и лихорадочный шёпот. И стоны.

Я должна была стать более осторожной с Бессмертными после прошлого раза!

Сейчас нужно уводить его мысли в другую сторону. В любую другую.

— Сколько ты хочешь за медальон? — говорю первое, что пришло в голову.

Он перестает впитывать мой образ и возвращается, переключается в другой режим моментально.

Даже если у него проблемы с самоконтролем, то не слишком большие.

— Зачем он тебе?

А вот на этот вопрос я раньше не могла себе точно ответить. Для ритуала он был мне уже не нужен. Я нашла другой способ достать кровь отца. Тогда зачем он мне?

Магия вытягивает ответ прямо из моего сердца.

— Это память. — Память?

Киваю. У его взгляда такая власть, что я отвечаю на вопрос, который он даже не задает.

— О моем отце. — Аццо д'Эсте — твой отец? — Да. — утвердительно склоняю голову.

Бессмертный застывает. Вглядывается в меня. Ищет в моем лице хотя бы отдаленное сходство с отцом.

Может не стараться — я на него не похожа.

— У Аццо были только сыновья. — недоверчиво качает он головой. — В роду д'Эсте всегда рождаются сыновья.

Я киваю и тут же поясняю:

— Он просил о девочке мою мать. Это было его желание.

Сайлас прищуривается и в глазах появляется понимание. Ему известно, что Ифрита могла бы выполнить такое желание. Все ниточки сплетаются в узел — я показала знак ифритского Рода и сказала, что мать исполнила желание моего отца — и он решил, что я Ифрита. Но та, что дала мне жизнь, не была Ифритой. Хотя тоже могла исполнять желания.

— Уверена, что ты дочь Аццо? — спрашивает он снова, подходя ближе и вглядываясь в меня ещё пристальнее, словно стараясь уличить меня во лжи.

— Аццо д'Эсте — мой отец. — фразу я произношу чётко, но уже слегка раздраженно — не люблю объяснять дважды. — Я уверена.

— Маги Воздуха убили всех потомков рода д'Эсте. — качает головой Бессмертный, как будто ему это известно лучше, чем мне.

— Кроме меня. Меня они не нашли. — звучит это так, словно я считаю это личной победой. — Отец отдал меня в приют сразу после рождения.

В его холодных глазах появляется что-то вроде сочувствия. Я раздраженно морщусь — мне не нужно его сочувствие. Мне нужен медальон и время, чтобы подумать.

— Аццо отдал тебя в приют? — Да, — киваю я. — На улице Матталето. Чтобы меня точно не нашли. Никто бы и не подумал, что в таком месте может быть дочь...

На этом слове я запинаюсь. Хочу сказать: «главы Ордена», но Магия Кубка сильнее. Она взламывает все стены, за которыми я столько лет прятала свои настоящие чувства.

И я говорю так, как думала всегда:

— …у которой есть живой отец.

Да, всё своё детство я так и думала — что я круглая сирота. В той дыре просто не могли жить дети, у которых были живые родители. Это было хуже, чем крепость Хамадар. Там, при Храме, хоть как-то можно было жить. А в приюте было дно. Настоящее, грязное, прогнившее дно.

Когда я была маленькой девочкой, помешанной на сказках, я думала, что меня украла злая ведьма и заточила в приют. Зачем? — не имело значения. Почему — и так было понятно: потому что она злая. Потому что ненавидит детей. А хуже приюта на улице Матталето трудно представить что-то, если ты не родился в аду. Только вот оказалось — меня отправил туда мой собственный отец.

— Ты его знал? — спрашиваю я.

Голос звучит тише, чем обычно, осторожнее — словно я не хочу касаться чего-то внутри. Кажется, эта тема до сих пор цепляет меня.

Бессмертный медленно качает головой. Жаль.

Я опускаю взгляд — разочарование холодом проходится по коже. Кажется, я надеялась…

Надеялась, что он сможет рассказать мне о нём хоть что-нибудь. Хоть что-то, что объяснит мне, зачем он так поступил.

— Для чего тебе медальон? — спрашивает он. Голос звучит ровно, но я замечаю — он стал внимательнее. — Он был на нём, — отвечаю я, — когда я его видела. Он подаётся вперёд, как будто ответ для него важен. — Ты его видела? Киваю. Чувствую, как что-то внутри меня — тяжёлое, давно запертое — поднимается из глубины.

— Да. Он приезжал… один раз. — Расскажи мне, — тихо говорит он.

Комнату, этого Бессмертного, весь город сносит в пустоту, потому что передо мной поднимается выцветший от времени кирпичный дом со старомодными ставнями, выкрашенными зеленой краской, и ржавой водосточной трубой, свисающей с крыши. Я вижу это перед собой так же ярко, как в тот день. Словно он всё это время был где-то внутри меня.

— Это было на следующий день, после того как меня достали из пруда, — говорю я тихо. — Наверное, ему сказали, что я чуть не утонула… И он решил приехать. Я не знаю точно, почему.

— Ты тонула? — спрашивает Бессмертный.

Смотрит прямо, не моргает. И, кажется, даже не дышит.

Я киваю.

— Да. — Ты боишься воды? — его голос становится мягче. — Нет, — качаю я головой. — Воды — нет. Я боюсь утонуть.

Он напряженно сжимает челюсть. В глазах — что-то похожее на сожаление. Или на злость. Скорее всего он думает: «Кто мог знать?» Когда он начинает говорить, голос его звучит хрипло, приглушённо.

— Расскажи… что помнишь.

Я смотрю на него в упор — я думала, что он не умеет задавать правильные вопросы. А теперь — не уверена.

— Меня одели в платье — розовое, с дурацкой лентой на шее. Заплели две косы. Потом вывели во двор и оставили. Сказали: «Гуляй». Я удивилась. Я была уверена, что меня больше не выпустят. Или… посадят на цепь.

Брови Бессмертного поползли вверх.

— Почему ты так думала? — Потому что до этого я сбежала из приюта. — Сбежала? — в голосе слышится удивление. — Почему?

Смотрю на него исподлобья. Какое он право имеет задавать мне такие личные вопросы? Об этом я говорила только с моим бывшим, больше ни с кем. Линда знает почти все, но даже ей я не говорила, почему сбежала.

— Я хотела сбежать всегда, — говорю наконец, не в силах сопротивляться Силе Кубка. — Каждый день. В тот дворец. Думала, там всё будет по-другому.

Он чуть наклоняется вперёд. — В какой дворец? — Его видно из приютского двора, — отвечаю тихо. — Он на горе. Я думала, что это самое красивое место на свете. Солнце садилось, всё погружалось в темноту, а тот дворец на горе светился под солнечными лучами.

Пытаюсь замолчать изо всех сил. Но у меня не выходит. Из-за кольца моя Магия перемалывает влияние Кубка лениво, как мельничный жернов пшеницу в безветренный день. И я продолжаю говорить.

— Я думала, что там живут особенные люди. Те, которые любят детей. — А кто там жил? — Не знаю. Я видела только собак. Они держали доберманов для охраны.

Бессмертный медленно наклоняется ко мне. Во взгляде появляется что-то опасно блестящее. Что-то, предназначавшееся не мне.

Другим.

Может, тем, кто жил в том доме?

Только в эту секунду до моего сознания начинает доходить, насколько сильно меня трясет. Колотит так, что сложно дышать.

— Они тебя тронули? — спрашивает тихо. Мягко. — Да. Один раз. — киваю я. — За ногу укусили. Я думала, они меня разорвут. Но я успела сбежать. Я была маленькая и тощая — под воротами пролезла.

Подсвеченные окна домов за его спиной расплываются бесформенным пятном, на первый план выходит его лицо. У него тяжелый, практически неподъемный взгляд, который предназначается не мне. Он подозрительно долго молчит, как будто обдумывает что-то. А потом спрашивает.

— Ты знаешь, как называется этот дворец? Я киваю. — Да. Торрекьяра. — А кому он принадлежит? — продолжает он, всё ещё не отрывая взгляда. — Мне. Лицо Бессмертного каменеет. — Тебе? — Да, — киваю я. — Уже пять лет.

Он поднимается и сощуривает глаза. Рассматривает меня. Внутри просыпается острое желание уйти, отвернуться от этого взгляда, слишком испытывающего. Слишком выворачивающего внутренности.

— А что с прошлыми хозяевами? — спрашивает он. Голос делается ниже. Взгляд — холоднее. — Не знаю. — качаю я головой. — Не знаешь? — хмурится Бессмертный. Кажется, он мне не верит. — Нет. — равнодушно пожимаю я плечами. — Я их не видела. — Даже когда покупала дом? — Я его не покупала. Мне его подарили. — Кто? — голос Бессмертного становится резким. — Бывший, — коротко бросаю я.

Он склоняет голову в вопросительном жесте. — Бывший кто? Я поджимаю губы — с меня достаточно этого разговора. — Тебя это не касается. Это правда. Чистейшая.

Какое ему вообще дело? Тем более я и сама не знаю, кто мне бывший и бывший ли вообще, после того, что он сделал.

— Не касается, значит. — даже воздух в комнате становится прохладнее от его ледяного голоса. Разговор снова съезжает на скользкую дорожку — я снова пробую лавировать.

— Зачем тебе медальон? Ты же не из Ордена Огня.

— Отдать Кровный долг. — коротко бросает Бессмертный.

Я резко поднимаю голову.

Кровный долг? Сердце пропускает удар. Такие долги связывают только кровных родственников.

Он... что, мой брат?

Так вот откуда такая реакция при встрече. Да, я мечтала о брате. Но мысль о том, что этот мужчина может им оказаться, не вызывала радости.

— Так ты мой брат? — спрашиваю я осторожно.

На его лице появляется выражение, которое невозможно описать.

— Нет, конечно.

Это его «конечно» выбивает у меня из-под ног землю. Мог бы просто сказать «нет». Зачем это «конечно», от которого я чувствую себя грязью, струшенной с подошв его ботинок? Внутри медленно разливается чёрная едкая желчь.

Высшие Силы сегодня просто переплюнули себя.

Хотя нет.

Бывали дни и похуже. Тот день был хуже. Тот бесконечно-безумный день на моем последнем Задании. И тот день, когда ушел Учитель — он тоже был хуже. После него моя жизнь совсем съехала с катушек. Хотя я иногда еще мечтаю о нормальной жизни.

Но у меня — своя.

В которой десять тысяч сторон, но ни одной, где было бы хоть немного проще.

Бессмертный присаживается напротив, так, что наши лица теперь находятся на одном уровне. Я отворачиваюсь. Не хочу даже смотреть в его сторону.

Но разум методично продолжает собирать факты, складывая из них нечто, отдалённо напоминающее истину. Я сегодня не в себе. С самого момента разморозки. Все мои реакции больше подходят девочке в розовом платье с улицы Матталето.

Но никак не мне. Я не маленькая девочка, чтобы обижаться на такие вещи.

— Я Бессмертный, — говорит мужчина, сидящий напротив. — Ты же увидела это ещё в ресторане. Я не мог быть твоим братом. На Земле Бессмертные не рождаются.

Его низкий голос звучит совсем тихо. Ввинчивается в моё сознание, заставляя понять: он не хотел меня унизить. Он так резко ответил, потому что то, что крутилось у него в голове, точно не могло относиться к сестре.

— Расскажи мне об отце и о том дне, когда ты его видела. — задаёт он новый вопрос, когда я немного остываю.

Повинуясь Магии, собираюсь с мыслями и продолжаю:

— Сначала я походила по двору, а потом забралась на забор — и увидела его. Он стоял рядом со своим Порше 918, черным, блестящим. В чёрной кожаной куртке, с этим медальоном на груди. И смотрел на меня. Я узнала его сразу. По взгляду, которым он на меня смотрел, поняла — он мой отец.

— И ты поэтому думаешь, что Аццо — твой отец? — Бессмертный недоверчиво вскидывает бровь.

— Нет, конечно! — прищурилась я. — По-твоему, я идиотка? Он оставил мне письмо! И свой Кровный Долг! Вообще все свои долги! И свою войну! Орден без Боевых Магов и этого придурка Антонио в качестве Главы! На, Кайла, справляйся, тебе же больше делать нечего! А сам я, Боевой Маг, сильнее своего врага на голову — умру на площади Санто-Стефано от сосулек, потому что не знаю о Заклятье Щита, которое известно даже Огненным Волшебницам!

Бессмертный понимающе усмехнулся. Видно было, что он примерно такого же мнения об этой ситуации.

— И ты отдаешь за отца долги?

— Тебя это не касается. — цедит Бессмертный.

М-м-м, не касается, значит... Ну ладно! Око за око. Мстительный какой! Думает, только он умеет замалчивать важное и выбирать, чем делиться?

— У нас одно дело? — делаю я новую попытку. — Возможно, — уклончиво отвечает он — Тебе нужен медальон для обряда в день Равноденствия? — спрашиваю я прямо. — Такая услуга была указана в контракте? — Да. И такая тоже.

Усмешка углом рта говорит о том, что он вспомнил наш с «не-мистером Гейтом» разговор об услугах. И теперь думает обо мне, как об Огненной Волшебнице — во взгляде серых глаз читается желание. Я внутренне напрягаюсь, но следующий вопрос меня удивляет.

— Зачем ты залезла на забор? — спрашивает он, в голосе слышится любопытство.

Не знаю, что меня больше удивляет — вопрос или тот факт, что он вообще его задал, но я продолжаю:

— Я любила везде залезать. На деревья, заборы. Любила на улицу смотреть. Там была дорога. И жизнь.

Он ничего не говорит. Фиксирует факты с невозмутимым видом.

— А что было в письме, которое тебе оставил Аццо?

— Вряд ли тебя это касается, — отвечаю я хмуро. Если бы не Магия Кубка— я бы даже не ответила. Я до сих пор злилась на Аццо за то письмо.

Помню, как оно летело, скомканное моей рукой. Как бумага сжималась, чернела, превращаясь в маленькую горящую точку — это было окончание. Никакого сожаления. Никаких слов «Мне жаль, дочь моя… Я хотел поступить иначе, но…». Только бессмысленные наставления, как мне управлять ЕГО Орденом, как будто я — просто часть его наследия. Письмо не заслуживало даже смерти в огне. Оно было слишком ничтожным.

— Если там была информация про Ключ, то меня это касается. — уверенно произносит Бессмертный.

— Выходит, у нас одна цель? Ты тоже ищешь Ключ? — изумлённо вскидываю я брови. Коварная сила Кубка не дает мне сдерживать эмоции.

Он никак не реагирует на мою вспышку. Спокоен, как камень. С чего я взяла, что у него проблемы с самоконтролем? Может, из-за того, что решила, что мы с ним похожи? — Что ты знаешь о Ключе? — спрашивает он медленно, переплетая пальцы в замок и всем своим видом выражая готовность слушать.

— Его нужно найти и запустить новый Источник Магии Огня. Иначе Земля замёрзнет. — отвечаю я чётко, словно повторяю заученную фразу.

— Значит, правда, что ваш мир может замёрзнуть? Когда? — Он ведёт допрос спокойно и неторопливо, чтобы не упустить ни единого факта.

— Я не знаю. — качаю я головой. — Об этом никто не знает.

— Площадь Санто-Стефано замерзла. И колодец Святого Патрика в Орвието, в Умбрии. Что ты об этом знаешь? Стоп! Колодец Святого Патрика? В Умбрии?

— На площади Санто-Стефано умер Аццо, а в Орвието, рядом с колодцем, — Селестино д'Эсте, его старший сын. — говорю я медленно, потому что проваливаюсь в размышления. Так вот, о каком втором месте говорил Кристиан! Вряд ли то, что замерзают места, где умерли Давшие Зарок — просто совпадение.

Мужчина, стоящий напротив, тоже приходит к этому выводу.

— Ты знаешь, где умерли потомки рода д'Эстэ? — Где умерли все, я не знаю, только некоторые. — отрицательно качаю я головой. — Но в Ордене должны быть записи.

Он кивает и продолжает допрос.

— Что ещё ты помнишь?

Хочу ответить «ничего», только я уже в другом мире. Воспоминание прокатывается вверх по венам и, оборачиваясь водной рябью, стучится в мои виски.

— Я помню пруд. Помню, как бросала камешки. — улыбаюсь я помимо воли. — Я всегда попадала в центр круга. Даже с закрытыми глазами. Думала, что это волшебство. Суперспособность. Что я — особенная.

Ловлю его удивленный взгляд.

— Это же камень оставляет круги на воде. — Я не знала об этом. Я была ребенком, — говорю ему мягко. Те чувства — самая светлая часть моего детства.

Кажется, он понимает. Мы какое-то время молчим.

— Что было потом? — Потом я рассказала об этом мальчику из приюта. — мой голос становится глухим, и я замолкаю.

— Что он сделал?

Не хочу об этом говорить. Но всё равно продолжаю.

— Сказал, что это камни оставляют круги на воде. И что я дура. И девчонка. Или дура, потому что девчонка. Я не помню точно. И я сбежала.

Может быть, сейчас это кажется глупым, но тогда, в детстве, для меня это была настоящая трагедия — лишиться Волшебного Дара.

Сила Кубка угасала. Скорее всего, у меня хватит сил не рассказывать ему конец этой истории про девочку, которая в пять лет перелезла через забор и, доверяя дороге и свету звёзд, отправилась навстречу своей мечте. А вернулась в полицейской машине с перевязанной лодыжкой и истекающей кровью душой.

На следующий день было солнечно. И от этого ещё хуже. Потому что я любила солнечные дни. Любила сидеть около пруда и бросать камешки. Или болтать ногами в воде. Или просто жмуриться, подставляя солнцу нос и щеки, и мечтать.

Но мечтать больше было не о чем. Я доверилась пути, а он привел меня туда же, откуда я начала.

Круг замкнулся.

Больше не было «завтра» с чашкой теплого молока в ладошках. Не было ласкового закатного солнца. Не было дворца и добрых людей. Было только сегодня, в котором я дура и девчонка.

Сегодня, которое не кончится никогда. А я хотела, чтобы оно кончилось.

Быть готовой ко всему — это значит выбрасывать из головы эмоции ради победы. Этот Бессмертный тоже ищет Ключ. И может быть мне полезен.

Что ж, ему повезло.

Небоскрёбы сегодня были гораздо ярче обычного. Я смотрела на город за окнами с единственной мыслью: что бы кто не говорил, но когда я бросаю камешки в воду, то всегда попадаю в центр круга.

— Послушай, если у нас с тобой одна цель, может, ты меня развяжешь, и мы нормально поговорим? У меня уже ссадины от верёвки. — сообщаю я жалобно. — Обещаю не пробовать тебя убить. — добавляю с улыбкой, вкладывая в нее немного кокетства, как обычно делает Линда, когда пудрит мозги очередному ухажёру.

Сайлас усмехается, не сводя с меня глаз. Взгляд означает что-то вроде: «Детка, меня не так просто убить. Но ты можешь попытаться. Если готова к последствиям».

Улыбка не смягчает его лицо, только делает его более сексуальным и более живым. Я на «детку» не злюсь. Сейчас это не имеет значения. У меня есть план.

Конечно, он развязывает верёвку — красивым женщинам редко отказывают.

Вытягиваю руки перед собой, чтобы ему было хорошо видно багровые полосы на запястьях. Зря, что ли, я терла их всё это время?

Он снова присаживается рядом, только теперь берет мои ладони в свои. Гладит большими пальцами ссадины от верёвок. Чувствуя тепло его рук, слежу, как мягко двигаются его пальцы по моей коже. Этот момент кажется слишком интимным для нас, и память подкидывает картинку его пальцев, вычерчивающих только ему понятные рисунки на ткани моего платья, и его обжигающий взгляд.

Чувствую сладкую тяжесть внутри, и от этого ощущения ребра сковывает рваный вдох, а сердце уверенно начинает взвинчивать пульс. Очередной раз задаюсь вопросом: что со мной происходит, когда этот Бессмертный оказывается близко?

Это я на него так реагирую или я после заморозки на всех так реагирую? Потому что Кристиана я хотела не меньше.

— Расскажи мне конец этой истории.

Позволяю себе расслабиться, и течение подхватывает меня. Я умею нравиться мужчинам, когда хочу этого.

— Конец? У этой истории пока нет конца! А у меня всё ещё есть суперсила — попадать камешком в центр круга!

Он откидывает голову и смеётся. Мне нравится, как он смеётся. И мне нравятся те, у кого всё в порядке с чувством юмора.

Наконец поднимаюсь со стула. Растрепываю подсыхающие волосы красивым и изысканным движением. Он цепляется за это, как рыба на крючок. Не отводит глаз, следит за каждым действием напряжённым, хищным взглядом.

Может, и неплохо, что на него так подействовало Очарование. Возвращаюсь в комнату. Медленно прохожу через дверной проём. Он позволяет мне это сделать, но это не свобода — иллюзия. Чувствую, как вокруг комнаты уплотняется Заклятье Щита. Отпускать он меня не собирается. Он уже всё решил. У него всё просто: хочу — значит, получу.

В принципе, у меня так же.

Сайлас снисходителен — позволяет мне взять бокал с вином. Смотрит, как я подношу его к губам и, делая глоток, подмигиваю ему.

— За знакомство.

Улыбаюсь. Таких улыбок в моем арсенале немного. Обычно мне не приходится строить глазки мужчинам. Я хотела это вино и получила. Теперь хочу свободу.

Опускаюсь на его постель. Медленно пью.

Вино идеально — даже не нагрелось. Смотрю через стекло на свет, наслаждаясь роскошным вкусом и оттенком светлого янтаря в бокале. И заодно подсчитываю шаги до балкона.

Сайлас не двигается — как вошел, так и стоит. Смотрит. Совмещает в сознании эти образы — я и его постель. Я — в его постели. Образ попадает в цель, заражая его мысли ядом желания, который медленно травит его, превращая кровь в густой огонь.

Он хочет меня. А я хочу свободу. И собираюсь её получить. Поднимаюсь с постели, оставляя бокал на полу.

— Ой, я сумочку на балконе забыла! И туфли!

Проскальзываю к дверям, улыбкой и взглядом обещая ему блаженство, если он позволит забрать свои вещи. Похоже, он не в курсе, насколько женщины могут быть хитры — вряд ли из его постели сбежала хоть одна. Скорее ему оттуда приходилось их изгонять, когда они ему надоедали.

Поэтому он позволяет мне это сделать. Позволяет приблизиться к балкону. Он просто не знает, насколько коварна моя Раса.

Мягкая дымка укрывает ночной город, как стеклянный колокол. Чернота неба скоро превратится в синеву рассвета, и в уличном воздухе уже витают безмятежные нотки утреннего Милана. Это свежий запах наступающего дня, апельсиновых цветов, тумана и прохладного солнца.

Сегодня для меня так пахнет свобода. Я прыгаю.

Небо, а за ним проезжая часть, успевает рвануться мне навстречу, пока я сдергиваю кольцо. Тело взрывается волной адреналиновых мурашек, и я просеиваюсь.

Наверное, Сайлас решит, что я чокнутая.

Он просто не представляет, насколько...

6. ᚹ Wunjo Гармония. Исполнение желаний

В своей комнате в Аббатстве пытаюсь перевести дыхание. Сердце колотится как сумасшедшее. Адреналин несётся по венам.

Закрываю глаза. Мир исчезает. В этой темноте я замедляю дыхание. Вдох. Выдох. Ещё раз. Пока сердце не успокаивается.

Стягиваю платье через голову, снимаю бельё, закидываю всё на дно душевой кабинки. Огненный шар слетает с руки коротким движением спички. Когда одежда догорает, смываю пепел в водосток и становлюсь под воду.

Я хотела тишины и времени подумать. Сейчас хочу только тишины.

Обжигающие струи, текущие по моей коже, начисто стирают контуры всех запахов, прикосновений, чувств этого вечера. Всё, что не под силу смыть воде, смоет мыло. Стою под душем не меньше часа. За это время приканчиваю бутылку геля и флакон шампуня. Пена, сворачиваясь в белые хлопья, падает на дно душевой кабинки, и горячие струи уносят её в водосток.

Значит, у нас на игровом поле новая фигура — Сайлас Гейт. И ещё одна — Кристиан Ван Вельт. Кристиан — король противоположного лагеря. А Сайлас? Мы с ним на одной стороне? Или они оба — напротив, среди врагов?

Кристиан хотел поговорить. Этот разговор будет не в мою пользу — на войне чувства лишние. Нужен холодный разум.

А я чувствую. И пока я чувствую, я не буду с ним говорить. Иначе я проиграю. А проигрывать не входит в мои планы.

В планах — забрать мою Хонду из гаража и больше в Ордене не появляться. И Кристиан, и этот Бессмертный могут меня тут найти.

После душа натягиваю костюм из гослинговой кожи. Он сшит по моим меркам и пропитан Защитными Элексирами. Фалько на Эламрасе сколотил на них себе целое состояние. Но эта вещь стоит каждого кварта, который я за неё отдала. Ни пробить, ни порвать нельзя, но при этом ткань лёгкая и тонкая, как хлопок, хотя выглядит, как кожа. И в жару, и в холод в нём одинаково удобно. Куртка и брюки в комплекте с моей Хондой на автобане вполне сходят за байкерский стиль.

Самый короткий путь до гаража — через зал, но я почему-то сворачиваю к библиотеке. Ходить бесшумно — почти единственное полезное свойство моей Расы. Поэтому, когда тишину ночи нарушают едва слышные голоса, я даже не пытаюсь идти осторожнее.

Антонио стоит в пол-оборота, Сайлас Гейт — спиной. Времени он не терял. Пока я смывала вечер под душем, он копался в архивах.

— Антонио, почему посторонние в Ордене?

Маг подскочил так, как если бы я зарядила ему камнем в лоб, а не позвала по имени.

Сайлас повернулся медленно. Взгляд выхватил из темноты мою фигуру и пополз вверх по ногам, не

В глазах на этот раз не было льда. Скорее прохлада. Как ни странно, он на меня не злился. И был явно заинтригован. Антонио кое-как оправился от испуга и промямлил:

— Мистер Гейт VIP... — В Аббатство разрешено входить только членам Ордена. Мистер Гейт аколит нашего Ордена? — спрашиваю я. Яда в моем голосе вполне достаточно, чтобы ему отравиться.

Подхожу ближе. Бессмертный возвышается надо мной, скрестив на груди руки — запястья кажутся тёмными по сравнению с белизной закатанных рукавов рубашки. Смотрит на меня с выражением, которое я не могу разобрать.

Или, может, не хочу?

Прохожу мимо, едва не задевая его плечом. В нем вспыхивает злость, и мне в спину упирается теперь уже другой взгляд.

Вроде лезвия ножа.

Он меня не останавливает.

Я тоже не останавливаюсь. Сейчас не время и не место для разговора. А с Антонио я разберусь позже.

В гараже темно, как в шахте, и вообще ничего не видно. Но я знаю, что она там. И эта мысль начисто выметает из головы все другие.

Она там. В темноте.

Ночью Хонда Блэк Эдишн не оставляет свету никаких шансов. Каждая деталь скрыта завесой тьмы. Хром на трубах вилки заменен покрытием из оксида титана, а черные многоспицевые диски подчеркивают строгий стиль.

Она создана для острых ощущений и чистого удовольствия от езды.

Каким бы ни был вечер, каким бы ни был весь этот день — всё исчезнет, стоит мне тронуться с места. Ветер откинет волосы назад, по коже побегут мурашки, быстрые, как ток. Я вылечу на дорогу — подо мной ревущая мощь, и сто миль в час — это уже не скорость, а свобода.

Словно я наконец научилась летать.

Поворот ключа запускает молнию в движке. Сердце бьётся так, что из очередного удара может родиться цунами, которое накроет волной этот город. Даже не разгоняясь, получается вообразить, как километры шоссе исчезают под колесом. У выезда из паркинга притормаживаю.

Сайлас Гейт, опираясь спиной о стену, излучает скучающую элегантность — усмешка краем рта, руки привычно сложены на груди.

Из сада за поворотом тянет прохладой и мокрой землей. Там, за стеной, еле слышимые звуки города и резкие выкрики птиц. И дорога, которая ждет меня.

Я снимаю ногу с педали и ставлю на асфальт. Он считывает это, как приглашение к разговору.

— Это Хонда Аццо. — Ты же сказал, что вы не были знакомы. — прищуриваюсь я. Да, это Хонда отца. Но откуда он знает?

В ответ он удивляется.

— Я сказал, что не знал его.

Он прав: знать кого-то и быть знакомым — разные вещи.

Я киваю, соглашаясь с ним. И ставлю ему плюс. Он явно не глуп.

— Никто в Ордене не знает, что он мой отец. И никто не должен знать.

Он же ничего не сказал Антонио?

— Я никому не скажу. Это будет наш с тобой секрет, Кайла. — он снова делает это с моим именем, а его глубокий акцент вызывает дрожь в теле.

В таком духе я с ним говорить не хочу. Ставлю ногу обратно на педаль газа.

Он не меняет положения: спокойный и самоуверенный, крепкие плечи обтянуты белой тканью рубашки, волосы на контрасте кажутся иссиня-чёрными, глаза — выточенными из серебра, а кожа — из бронзы. Высокий, тёмный Сайлас Гейт был откровенно сексуальным и прекрасно знал об этом.

А я знала, что он из тех, кто рассчитывает только на себя.

Как и я.

Скорее всего, он узнал от Антонио, что хотел, и нашел кого-то другого для ритуала. Поэтому наша беседа не имеет смысла.

Но я всё-таки делаю попытку договориться:

— Продай мне медальон, и я помогу тебе отдать Кровный Долг.

Он наконец отлипает от стены:

— Мы можем сделать это вместе, и в конце получишь медальон.

Раздраженно закатываю глаза. Вместе — это не про меня.

— Просто скажи, что у тебя за Долг.

Он напрягается. Не любит, когда кто-то лезет в его дела. Потому что он, как и я, готов охранять свое и держать его на безопасном расстоянии от чужаков.

— Ты хотела поговорить.

Это не предложение — приказ.

Пронизываю лицо Сайласа мрачным взглядом. Бросаю короткое:

— Не о чем нам говорить.

И жму на педаль газа.

Хонда вылетает из паркинга, как пуля.

Скорости достаточно, чтобы Сайлас Гейт, Кристиан и все проблемы этого мира перестали существовать. В такие минуты я полностью принадлежу этому городу, а он становится моим.

Я привыкла себе доверять. А реакции, которые выдавал мой организм весь этот день, как минимум настораживали. Поэтому, поставив Хонду в гараж в Торрекьяре, я сняла кольцо и просеялась в мир, имя которого на Итси значило что-то вроде «забытая гора».

На деле это была пустошь.

Кем была забыта гора, я не имела ни малейшего понятия. Просто приходила сюда, когда хотела побыть наедине с собой.

Когда в сознании долгое время идет война, нужно такое небо над головой. И такая тишина, где можно почувствовать, что в этом мире ты не один. Поймать ту ноту запредельности, которую мы все стараемся уловить, когда теряем веру в себя.

Столкнуться тут с кем-нибудь из Бессмертных было практически невозможно — мир находился у самого края Срединной Трети, демоны тут не водились, и охотиться было не на кого. Ночь в этом мире была бесконечной — над мёртвой пустыней не было ни солнца, ни луны.

Что бы я тут ни делала, для меня всё имело особый смысл. Сюда я пришла после того, как ушёл Учитель. Этот мир был важен и для моего Побратима — по-своему. Только он сюда никогда не приходил.

Если он узнает, что я здесь бываю…

Я даже не хочу представлять его реакцию. Для меня лучше, чтобы он никогда не узнал.

Наедине с этим мёртвым миром мне было проще посмотреть внутрь, туда, где находится моя Сила. Раньше там был плотный слой огня — так выглядела Архимагия. Чем больше Силы я собирала, тем плотнее был этот слой. Сейчас там, где раньше был огонь — была манящая глубина, не имеющая предела. Огня не было видно, только чувствовалось его тепло. Даже не само тепло, а что-то вроде обещания тепла.

Этры сказали правду: моя Сила вышла за Предел. Осталось только научиться ею управлять.

Начинаю сначала. Кату за Катой. С первого уровня.

Заставляю тело принимать Магию. Расширяю горизонты сознания, до которого никак не хочет доходить, что во мне теперь есть Сила размером со звезду. Нужно только научится сдерживать её. Перед каждым

Обучаясь Магии, аколиты используют Жесты, пока их воля полностью не подчинит Силу. Потом уровень за уровнем привыкают выплетать Заклятья быстрее, пока те не начнут искрами вспыхивать в сознании, захлёстывая всё вокруг Магией.

Так становятся Боевыми Магами.

Мне давно под силу сжигать миры по щелчку. Но меня сдерживает Клятва. Меня и всех, кто владеет Магией. Мы даём Клятву Изначальному Огню не нарушать Закон Равновесия своей Силой. И Ходящие Тайными Путями зорко следят за выполнением этой Клятвы.

Руны текут под кожей, чтобы стать огнём меж пальцев и тут же угаснуть. Это тоже часть мастерства — гасить Заклятья, не позволяя им проявляться. Когда наконец получается избавиться от Магии Жестов, только воля держит меня на ногах. Даже не помню, как просеялась в Торрекьяру и как добрела до комнаты — память сохранила только момент, где я падаю на постель.

Проснуться от голода— это что-то новенькое. Просыпаться от кошмаров гораздо привычнее. После почти суток сна и ещё двух — на Тивате моё тело решило, что еда важнее душа.

Но даже голод не мог заставить меня готовить.

На кухне вытаскиваю хлеб из шкафа и начинаю сосредоточенно жевать. Дожидаясь, пока подогреется молоко, вспоминаю, что закончился кофе.

Жить без кофе не представлялось возможным.

Поэтому, когда Марджери прибежала на кухню, чтобы соорудить подобие завтрака-обеда, я попросила её не спешить, допила молоко и наконец отправилась мыться.

Порше остался на парковке возле Черезио 7, а ключ от него в сумочке на балконе снобистской квартиры Сайласа Гейта, вместе с моим телефоном и туфлями. Это не могло испортить мне планы.

Я просеялась на вокзал Гарибальди и вызвала такси. Доехала до ресторана, открыла Порше запасным ключом, села в машину и привычно положила руки на руль. Машина раньше тоже принадлежала отцу, как и Хонда. Орден продал их вместе с остальным его имуществом: медальоном, картинами и артефактами — а я купила.

Они продали всё, что можно было продать, кроме Аббатства, которое заложил ещё мой отец. Швыряться деньгами, как фантиками, было у Огневиков нормой. Дела в Ордене после смерти отца шли отвратительно. Денег не было. Новых аколитов не искали — не было артефактов для поиска.

Любопытно, как мог выглядеть план победы над Магами Воздуха без меня?

Я нажала на педаль газа. Проводила глазами стрелку, привычно прыгнувшую за двести. Внешне на отца я не похожа, но всё-таки у нас с ним есть кое-что общее — он тоже любил скорость.

На Пьяцца Кордузио мест для парковки не было, и мне пришлось оставить машину на соседней улице и идти до Старбакса пешком. В этом раю для любителей кофе была собственная мини-фабрика для обжарки и помола и стильные чёрные стаканчики с золотой звездой.

Воздух тут пах суетой большого города, зимнее солнце не слепило — только мягко касалось лица. Хотелось сесть на веранде со стаканчиком кофе и смотреть на людей, улицу, дома, на всё, что вокруг и ни на что. Просто скользить взглядом вдоль тротуара… Но времени на это не было. Обряд нужно было провести сегодня.

В гараже лежит пакет с деревом для костра. Кровь отца, которую алхимики выделили из моей, я забрала у Торио ещё месяц назад, когда рассталась с надеждой купить медальон у мистера Гейта. Магией теперь я владела так же, как до заморозки. Осталось выпить кофе перед ритуалом. И от конфетки я бы не отказалась.

Быть готовой ко всему — это когда у тебя есть план, и ты ему следуешь, несмотря на повороты судьбы. Его я заметила сразу, как только свернула за угол. По тому, как расступались люди. Как оборачивались. Он был вызовом их спокойному мирку. В мужчинах он будил инстинктивное чувство страха, и многие смотрели на него с опаской. Женщины, вероятно, считали его неимоверно притягательным. А судьба посчитала, что двух наших встреч недостаточно для привычки и решила устроить третью.

Он шел, не обращая на расступающихся людей внимания. Привычная картина: мир уступает Сайласу Гейту дорогу, а ему наплевать.

Он был не один. Рядом с ним вышагивал Светлый Эльф и Мартина. Эльф был или совсем молодым, или из Отступников. Но точно не из Вечного Леса, потому что я видела его впервые. Светлый, как любой Эльф, был безупречно красив. Уши он скрыл, но крайне надменное выражение, с которым он оглядывал окружающих, выдавало в нём представителя Древней Расы. Мартина смотрела на него с обожанием. Если бы не моя просьба остаться в Ордене, рядом сейчас была бы Линда. У неё уже Седьмой, а Мартина едва дотянула до Шестого уровня.

Вот, значит, с кем он подписал контракт.

Я могла бы пройти мимо. Просто отвернуться. Сделать вид, что не заметила его. Или даже накинуть Морок, чтобы он меня не увидел. Но… спокойно встречаю его взгляд. Отвечаю таким же.

Этот взгляд отрезает нас от внешнего мира, здесь всё словно происходит по ту сторону зеркала. Мы смотрим в глаза друг другу. Мир идёт рябью, как рисунок на дне озера, искажённый течением.

Как тогда, на крыше.

Во взглядах одно и то же — вопросы, которых становится только больше. Через пару вдохов мир возвращается на прежние рельсы. Дальше он изучает меня взглядом спокойного хищника, оглядывает с ног до головы.

Я тоже обвожу его взглядом. Собственно, в нём практически ничего не изменилось — чёрные волосы по-прежнему растрёпаны, белая рубашка по-прежнему безупречна. За исключением того, что широкий разворот плеч в пальто смотрелся ещё более сексуально.

На секунду кажется, что мы так и пройдём мимо, как два поезда, идущих параллельно. Но секунда проходит быстро. Мартина тормозит так резко, будто налетела на стену.

— Кайла! Я тебе звонила целые сутки! Ты не брала трубку.

Я даже не пожимаю плечами. Ну и что? Как будто это важно.

— Мне нужна помощь с заданием.

— Откажись от него, — бросаю на ходу, не сбавляя шага.

Это выбивает из-под Мартины опоры, и всё, что она делает перед тем, как упасть, — это поворачивает голову и цепляется взглядом за Светлого.

Отказаться от задания для неё значит отказаться от него. Отказаться от удовольствия, которое она уже считала своим. Она просто помешана на Светлых Эльфах. Конечно, он был в том контракте. И, конечно, у Сайласа Гейта имеется достаточно лакомых кусочков, чтобы держать Огненную Волшебницу возле своей ноги.

Мартина складывает руки в умоляющем жесте. Взгляд можно назвать жалобным, но скорее жалким.

— Я подписала контракт. — Откажись.

По выражению в моем голосе Мартина понимает, что второго шанса у неё не будет. И она в прямом смысле падает. На колени. Прямо посреди улицы. Цепляется за мою юбку. Я едва успеваю дернуть её наверх, потому что люди начинают смотреть на нас.

Но она всё равно шепчет:

— Прошу именем Принявших Зарок, сестра. Помоги!

И склоняет голову. Смотрит. Надеется.

А я просто стискиваю зубы. Потому что после такой просьбы у меня нет вариантов, и чем быстрее я с этим закончу, тем лучше.

— Что тебе не понятно? Или всё не понятно? — Там в задании… — начинает Мартина. — Я знаю, что в задании. — прерываю волшебницу. — Что тебе не понятно?

Она переводит взгляд за мою спину. Туда, где, по всей видимости, находится Сайлас Гейт. На лице вспыхивает обожание, пополам со страхом.

— Мистер Гейт всё объяснит. Но… я не могу посчитать направление.

Воздух начинает дрожать электричеством, потому что Сайлас подходит ближе. Останавливается за спиной.

— А ты ещё не считала? — голос, густой и глубокий, возвращает меня в его комнату. В тот момент, где его пальцы на моем подбородке, и только один шанс не провалиться под тонкую грань, за которой всё будет слишком сложно.

Разворачиваюсь так, чтобы не стоять к нему спиной. Он отмечает моё движение. Слишком плавное и быстрое для смертных. Взгляд становится пристальным. Пять последних лет на Земле не сделали меня и близко человеком. Когда мне что-то угрожает, я реагирую так, как меня учили.

Как-то так выходит, что я отвечаю ему, хотя не собиралась.

— Сейчас и посчитаю.

Сила чувствуется в каждом его слове. Он может обойтись без Магии — сама его воля подчиняет тех, кто рядом. В голове щёлкает: от этого Бессмертного нужно держаться подальше. Нужна дистанция. А лучше — стена.

— Дай мне что-нибудь, — протягиваю руку Мартине. Она быстро достает помаду из сумочки. Зажимаю её в руке — Руны Огня текут к ладони, вцепляются в пластик и сжигают его в чёрную пыль.

Да, мне удалось снова стать нормальным Боевым Магом. Я больше не пользуюсь Магией Жестов. Надеюсь, Сайлас Гейт оценит это как предупреждение. Поднимаю на него взгляд. Он оценил — поднял одну бровь, улыбнулся углом рта. От моего короткого выдоха пыль рассыпалась по асфальту угольно-черным пятном.

— Эта тоже Огненная Волшебница? — Светлый говорит на синдарине. Вопрос адресован Сайласу.

В городе становится холоднее. Как будто температуру переключили на мороз.

Может, из-за моего ледяного взгляда, которым я припечатываю Светлого к тротуару? Или из-за примерно такого же по градусам голоса Сайласа, когда он произносит:

— Эта — Боевой Маг Ордена Огня. — Ты откуда? — задаю вопрос на синдарине. Сомневаюсь, что этот ушастый знает итальянский. — Из Плектагласа?

Эльф переводит взгляд на Сайласа. Пытается понять, можно ли отвечать на этот вопрос. Мне этого достаточно. Эльфа из Вечного Леса уже перекосило бы от такого предположения.

— Значит, из предателей. — подвожу итог. Эльф вскидывает голову. Зашипел бы, если б умел. — Плектаглас — колыбель Свободы, — цедит сквозь зубы. — Разве? — делаю самое невинное лицо. — Насколько я знаю, Плектаглас — колыбель предавших своего Короля и свой Народ.

Эльф делает резкий рывок ко мне. Но он слишком медленный. Сайлас Гейт быстрее. Рука взлетает, преграждая дорогу. Эльф переводит пылающее яростью лицо на Сайласа.

И остывает моментально.

Как будто впечатался в сугроб. Что-то во взгляде Бессмертного заставляет его вырубить эмоции. А я продолжаю:

— Ты там родился?

Он не отвечает, но это и не нужно. Я знаю ответ. И Сайлас Гейт, думаю, тоже. А Мартине до этого вообще нет дела.

— Значит, тебе не дано было увидеть величие своего Короля. — вздыхаю я. — Не позволено смешаться со своим Народом. — печаль в моем голосе даже глубже, чем во взгляде. Эльф слегка заторможен от неожиданных эмоций в моем голосе.

Добавляю:

— Сколько же лет ты прожил рабом?

Ну, потому что не надо было встречаться на моём пути!

— Рабом? — у Светлого даже губы затряслись от негодования. — Я — свободен! — Откуда ты знаешь? Если ты никогда не жил по-другому? Светлый смотрит на Сайласа и тихо, но отчётливо рычит — Она тебе нужна?

Сайлас не отвечает. Просто переводит на него взгляд. Что там в нём — не разобрать. Светлый покорно отступает. Начинает изучать улицу с таким видом, будто ему резко стало не интересно.

Что его держит рядом с Сайласом Гейтом? Деньги? Или долги? Вряд ли преданность.

Он из Плектагласа и не в курсе, что для меня хороший Светлый — мёртвый Светлый. В ладонях почти ощущаю гладкое дерево Тенетайна.

Пальцы на тетиве...Мир стихает, готовясь к полёту стрелы...

Но… нельзя просто так взять и пристрелить кого-то, даже если он тебе не нравится. Даже если не нравится весь его Народ. Хотя мой Побратим бы с этим не согласился.

Мне нужна всего секунда, чтобы снова взять себя в руки. Накидываю Морок на нашу компанию, чтобы не привлекать внимания. Черчу на асфальте, засыпанном пеплом, планеты Срединной Трети, расставляю аспекты.

Мартина не посчитает направление в этом Обряде. Для этого нужно знать гораздо больше, чем учат на Земле. Пытаюсь по ходу ей объяснять. Но с каждой цифрой и линией выражение на её лице становится всё печальнее. Заканчиваю расчёты. Пишу внизу координаты. В эту точку на небе ей нужно послать Заклятье во время Обряда. И мне. Спрашиваю:

— Запомнила?

Мартина только качает головой, вынимает из сумочки телефон и делает снимок.

— Сделай якорь. И не жалей на него Силу. — добавляю я напоследок.

Волшебница кивает, но как-то неуверенно. Снова переводит взгляд на мистера Гейта. Я даже смотреть на это не хочу. На её просящий взгляд. На щенячью преданность.

Мартина — одна из лучших в Ордене. Лучшая из худших. Одна из тех, кого поленились убить Маги Воздуха. И, как всегда, на мели. Ждёт от мистера Гейта подачку.

На Земле Силу можно купить только у Альянса. Архимаг может просеяться в другой Мир и добыть Силу, как любой Бессмертный. Если бы она стала Архимагом, её жизнь могла быть другой. Такой, в которой у неё есть выбор. А не представлять собой длинную вереницу мужчин, готовых оплачивать её счета в обмен на страсть.

Выметаю Заклятьем пепел начисто — чтобы не оставлять следы. И даже не пытаюсь понять, как паутина линий моей жизни, которая давно утратила какую-нибудь чёткость, сложилась так, что я теперь стою на этой улице. Я не собиралась искать Ключ вместе с этим Бессмертным, но я уже это делаю. Посчитала направление, которое он сам

Это даёт нам практически равные шансы на поиск Ключа. И повышает шансы того, что он и дальше будет путаться у меня на дороге. Поднимаю на него глаза. Это уже второй убийственно-хмурый взгляд, которым я простреливаю его. Только это на него никак не действует.

— Спасибо, — в его голосе слышится что-то, похожее на благодарность. — Она просила именем Принявших Зарок.

Мой голос полностью вычищен от эмоций. Это никогда не бывает хорошим знаком.

Знай он меня получше, то понял бы, что из вариантов у него один — не встречаться больше на моём пути.

7. ᛃ Jera Цикл. Результат. Время

Багровая полоса заката над лесом, его мягкий отсвет — на крышах замка. С последним лучом солнца разжигаю костёр. Привычно поднимаю глаза к небу. Нахожу созвездие Дракона.

Нам, живущим под этими небесами, теперь даже невдомёк, что мы все ходим под Драконами. В древности было иначе. В древних легендах драконам принадлежало особое место — бесстрашных Хранителей Мира.

Тишину ночи нарушает потрескивание древесины. Пламя неторопливо облизывает дрова. В каждом из них заключена особая, скрытая сила. Они зачарованы и дают жара столько, сколько могло дать огромное дерево.

Кидаю Якорь к востоку — к самым Альпийским горам, — и к югу, до Лигурийского моря, откуда ветер доносит запах соли и скошенной травы; к северу, где протянулись мили городов до самого обрыва, — в те места, где я никогда не была, но до которых легко достаю Силой; и к западу, вдоль реки, вверх по болотистым равнинам.

Учитель всегда смеялся, когда я ставила Якорь. И Побратим тоже. Им, прочно стоящим на ногах, не понять нас — живущих, как растения без корней, гонимые ветром. Они думают, что не нужно тратить столько Силы на Якорь. Что достаточно слегка «припечатать» себя к земле — и всё. Намекнуть миру, что ты решил задержаться тут чуть дольше. Но фишка в том, что даже если они вообще не поставят Якорь — нет шансов, что в их планы посмеет кто-то вмешаться.

Для меня всё иначе.

Особенно теперь, когда я осталась одна. Раньше всё было по-другому. Тогда я верила, что когда-нибудь смогу стать такой, как они. Там, в прошлом, была тёплая вода, покрытый пеной океан, набегающий на белую гладь песка. Нежный шёпот прибоя по берегу, тёплый песок под босыми ногами.

Ни замерзающих миров, ни Ключей, ни одиночества.

Только покой на самом любимом берегу во всём Мире. Фарсéй, где мы жили с Побратимом. Блаженные дни. Бесконечная беготня по пляжу, шлёпанье босых ног по краю прибоя...

До того, как я получилато задание. Первое моё задание без него. Мой Побратим и раньше получал задания для него одного — потому что никто в отряде не мог и близко сравниться с его уровнем. А мы никогда не ходили на задания в одиночку.

До того дня.

До того дня я верила, что он вытащит меня из любой беды, в какую бы я ни попала.

Звёзды подошли к нужным положениям, я подвесила котелок над костром и достала коробку. В ней поместилось всё необходимое для Обряда— два пузырька и соль в полотняном мешочке. Зелье по виду напоминало молочный кисель. Запах у него был резкий. Небольшого пузырька хватило, чтобы заполнить котелок на две трети.

Слова на древнем языке разнеслись по берегу. Мелодичные звуки то гремели, то превращались в шёпот, следуя ритму моего дыхания. Руки слегка дрожали, когда я вынимала пробку из колбы с кровью отца.

Не потому, что волновалась — просто Заклятье спрессовало Силу вокруг, сделало её густой, уплотнённой до предела. Мне приходилось прикладывать усилие, чтобы двигаться.

Как будто само Пространство сопротивлялось идее выведать у него тайну.

Зелье отозвалось так быстро, что я не успела выпустить пузырёк из рук. Огненная нить поднялась из кипящей глубины — моё сердце даже удара не пропустило, когда она вошла в него и тут же вышла наружу, понеслась в точку на горизонте, связывая меня с местом, где спрятан Ключ.

На короткое время мы так и застыли — на одном конце я, нервно сжимающая пальцами стекло, а на другом — тайна, за которую мой отец отдал свою жизнь.

В следующую секунду мир на той стороне Заклятья дёрнул меня к себе долгим тошнотворным рывком. Удар заставил впечататься спиной в песок, вкручивая острые камни куда-то мне под лопатку. Сжать пальцы в кулаки и сцепить зубы от боли.

Никогда ещё я не чувствовала, чтобы Якорь так натянулся. Просто выгнулся дугой, прижимая моё тело к земле. Ему какое-то время удавалось удерживать меня, не давая вылететь за пределы мира.

А потом на меня нахлынула темнота — гладкая и прохладная, как вода. Она обтекала моё тело со всех сторон и накрыла усыпляющей волной измученный болью разум.

И я увидела — образ моря посреди ледяной пустыни, моря дикого и необузданного — словно видение в самой глубине предутреннего сна.

Море Грядущего.

Таким я его ещё не видела. Я видела его скованным льдом — замершим и гладким, как стекло.

Когда я наконец открыла глаза, Дзета Дракона висела прямо над моей головой. С усилием разомкнула онемевшие пальцы и несколько раз сжала и разжала кулаки, чтобы восстановить кровообращение. Бутылочка превратилась в стеклянную крошку. Пальцы были липкими от крови.

Это ничего не значило сейчас.

Ни-че-го.

Всё это было не важно. Важно было то, что внутри меня ничто даже отдалённо не напоминало решимость.

В жизни бывают минуты, когда душа полна падающих звёзд, оставляющих за собой непроглядную темноту — это называется отчаянием. Я была не готова к тому, что ждало меня впереди.

Почему я не готова?

Вопрос повис в голове глухим гулом.

— Почему я не готова?

Теперь уже вслух. Голос эхом отбился от стенок черепной коробки и рассеялся в ночном воздухе.

Как я влипла в эту историю? В эту войну. В войну, которая началась ещё до моего рождения. Которая выжала все силы из обоих Магических Орденов этого мира и никак не собиралась заканчиваться. Которая оставила мир без Давших Зарок.

И почему я вдруг решила, что это задание будет лёгким? Потому что прошлое задание было слишком сложным? И я, по какой-то причине, посчитала, что милосердный Мир на этот раз даст мне что-нибудь полегче? Наконец оставит меня — разбитую и уставшую до предела — в покое?

А теперь... оказывается, недостаточно того, что отец заключил договор

Звёзды надо мной были нестерпимо яркими. Хотелось погасить их. Зарыться в песок или забраться под камень. Куда-нибудь подальше от света. Чтобы стало темнее. Прохладнее. Спокойнее.

Потушить огонь. Спрятаться от этого тревожного неба, дробящегося на осколки и осыпающегося на землю, разваливая мою жизнь, как карточный дом.

Значит, Море Грядущего.

Этого я не ожидала.

Такие места любят такие, как Ашер. Там адски холодно. И до чёртиков опасно. Ледяные штормы время от времени слизывают там жизнь с берегов. Шансы выжить — примерно пятьдесят из ста.

Это много.

Но это — если не нырять.

А мне придётся это сделать.

Такие походы, как тот, что ждёт меня, — отличная тема для пьяных рассказов Нимирийцев про героев и Удачу.

Сам Ашер был там один раз. И очень хотел нырнуть — попытать Судьбу. А Судьба, видимо, не хотела — Море в тот день так и не показалось из-под льда. Мы замёрзли, устали и были похожи на двух оголодавших полярных медведей, когда вернулись. Пока я отчищала сосульки с меховых накидок, Ашер рассказывал историю, как мы боролись со стихией. Я так и не поняла взглядов, которыми меня наградили Учитель и Побратим в тот день.

Нужно было спросить! Просто спросить!

Может, они знали, что мне когда-нибудь придётся снова пойти туда?

— Как можно прожить херов эон лет и ни разу не попытать Судьбу в Море Грядущего? — этот вопрос Ашер задавал Учителю, когда сикеры в нём становилось больше, чем крови. Учитель не был там ни разу — просто не хотел.

В этом и заключалась хитрая механика нашей жизни. Одни могли всё, что хотели, и слово «судьба» для них было просто словом. А другие вязли в бесконечном сопротивлении чужой воле — и своих отчаянных попытках выйти из-под влияния.

Раньше я думала, что у меня получалось. Пока не провалилато задание. А теперь внутри меня были зыбучие пески, в которых, в конце концов, тонули все мои попытки снова поверить в себя.

Тот мир, из которого не вернулся никто, и тот день оказались слишком тяжёлыми, чтобы с ними можно было выгрести.

Тьма!

Когда-то ведь я представляла своё будущее иначе. В нём я была бесстрашной, носила гослинговую кожу и никогда не промахивалась. А ещё, может быть, спасала миры.

Вместе с Побратимом.

А может, будущее уже наступило?

Я научилась не промахиваться. Сменила платья на броню. И как бы я ни ненавидела себя за тот день, моим заданием было — ВЕРНУТЬСЯ.

То, что остальные не смогли этого сделать, не было моей виной. Так говорила Линда. А я никогда с ней не соглашалась.

Но я это знала. Во тьме моего бьющегося сердца — знала.

Некоторые слова, сказанные в нужный момент, каким-то хитрым образом просачиваясь в самую душу. И их действие продолжается уже внутри нас. Линда когда-то сказала мне такие.

А я тогда никого не слышала. Я была в другом мире, где Линда — не более чем тень. Мы были рядом, но далеко, погружённые каждая в своё. Я — в рвущее меня на части сожаление, она — в попытки пролить покой в мою душу.

Она сказала, что я не виновата в том, что никто, кроме меня, не пережил того дня. И, по-моему, ещё что-то про то, что виноват был Учитель, который отправил нас на то Задание, хотя мы были не готовы.

Но Учитель не мог дать нам больше, чем мы могли выдержать — таков Закон Равновесия.

Это я провалила задание, потому что я вела отряд. Хотя меня никто не назначал командовать, но за неимением Учителя или моего Побратима я была Старшей по Крови, а значит — главной.

Или... нет?

Эта мысль оказалась настолько неожиданной, что вокруг всё замерло. Я прислушалась, пытаясь поймать её отголоски. Но вокруг не было ничего. Только тишина и небо, которое я медленно впитываю.

И ночь.

В том мире тоже была ночь, когда мы пришли. Но она закончилась. А с рассветом пришла смерть. Точнее, десятки смертей, которые заканчиваться никак не хотели.

Или это я не могла их остановить?

Есть один приём — почти интуитивный. Он даёт шанс увидеть прожитое иначе — чётче, яснее. Расслабляюсь, пока не получается почувствовать себя лучом, несущимся через пространство в прошлое. И одновременно этим прошлым, на чьей поверхности один за другим возникают образы, подсвеченные памятью.

Вот Учитель — стоит напротив. Вот мы все — ищем границы своей судьбы.

А вот я, ещё не знающая, что за этот момент нужно цепляться, как за последнюю соломинку. Смотрю на него, отмечаю его паршивое настроение по резким, как удары, движениям.

Отмечаю, что сегодня он говорит мало. Сложно. Алхимия слов — вот как это называется.

«Каждый, сумевший послушать сердце, неизбежно станет другим» — это вместо плана. Вместо напутствия.

Пожимаю плечами. Ну и что? Да мало ли он странного говорил? Вот мир. Не холодный — уже хорошо. Красивый.

«Здесь ты становишься тем в итоге, кем в себе силы нашёл ты стать» — это про мир. И про каждого. Про само задание пока ни слова.

Костёр, синева ночи и звёзды над нами, голоса, взгляды — всё это, хрупкое и живое, ложится на меня, как загар. Или скорее, как татуировка. Не вытравить никогда.

Только я об этом пока не знаю. Не знаю, что к полудню буду вдавливать острие стрелы в мякоть ладони, пока кровь не выступит, пока не сморщусь от боли.

Чтобы убедиться, что ещё жива.

Чтобы понять, что я — это я.

А пока верчу головой в разные стороны, как сова. Лишь изредка взгляд натыкается на лица моего отряда. Хотя тогда ещё не моего. Я ещё не знаю, что Учитель не останется с нами. Что Кворума не будет. А если Кворума не было, значит — это было не задание?

В этом месте даже в воспоминании — пауза. Дальше принимаюсь медленно разматывать клубок вопросов, за который раньше не было сил взяться.

Если это было не задание, то что тогда это было? Проверка?

Ответа у меня пока нет. Память продолжает подкидывать образы.

Учитель поднимается. Я понимаю — уходит. Вместо вопроса приподнимаю одну бровь, а потом и другую. Но с ним это не работает.

Если хочешь что-то спросить — задай вопрос. Если вопрос тупой — получай

Я не получала ни разу, потому что тупых вопросов не задаю. Снова верчу головой. Надеюсь, что кто-нибудь решится.

Если бы с нами был Ашер, он бы задал пару десятков вопросов. Но Ашера нет. Он не Ученик. Хвала Богам. Точнее — одному.

Перед самым-самым последним моментом решаюсь:

— Так что нам делать?

ВЕРНУТЬСЯ.

Это ответ. И последнее слово, которое я от него услышала.

Только я об этом ещё не знаю.

Обвожу взглядом отряд. Помешиваю бататовый суп в котелке. Жду Побратима. Думаю, вот он сейчас придёт, как обычно, голодный. Сядет рядом. Широко разведёт колени, откинет голову, заведёт за неё руки. Потянется. Видно, как он устал. Потом упрёт локти в колени, сложит перед собой пальцы в замок. Широкие мускулы напряжены, запястья увивают узлы вен. Упрётся в них подбородком... Бросаю в похлёбку травы и жду, когда этот пазл наконец сложится, как нужно.

Будет Кворум.

Будет новая история.

Будет верное плечо рядом.

Только не всё происходит, как нам хотелось..

Быть готовой ко всему — это значит не предаваться мечтам о несбыточном будущем и не тосковать об ушедшем прошлом. Это значит не слизывать капли ускользающего океана с губ. Забыть вкус прибоя, разбивающего волны о камни. Значит позволить прошлому без единого всплеска врезаться в тёплую, как кровь, Вечность — так, чтобы на ней не осталось даже следа.

Поэтому я встаю.

У меня теперь есть задание: пойти к Морю Грядущего, этому странному месту, скорее всего даже не морю. К самой границе, где Небытие, обретая форму, становится Бытием. И нырнуть в эту субстанцию — потому что там точно не вода. Пока иду к дому, прокручиваю в голове всё, что знаю о Море Грядущего.

Тысячелетия прошли с тех пор, как Создатели Форм соединили в том мире Постоянство и Изменение. Спокойный, инертный холод и огонь — живой, движущийся, изменчивый и изменяющий. На его дне есть зеркало, в котором можно увидеть будущее — так говорят.

А ещё говорят, что, ныряя, ты создаёшь новое будущее. Что выплывут только те, кто годится для Великой Судьбы. Которую ты получишь в награду — за смелость.

Ну или за что-то там ещё…

Хотя, если быть честной, нимирийские легенды — худшее, что можно придумать, когда хочешь найти хоть какую-то информацию. В них ничего не говорится напрямую. Но в других легендах про него ничего нет.

Переступая порог, отбрасываю всё про Судьбу и новое будущее.

Будущее мы делаем сами. Здесь и сейчас. Оно и так всегда новое.

Из сухих фактов у меня — видение, которое я увижу на дне. И которое, возможно, приведёт меня к Ключу.

Если Море Великих Деяний сочтёт меня достойной. Если я выплыву.

Дом встречает темнотой. Через три с половиной секунды понимаю: моя память ждала этого, чтобы собрать реальность.

Только сейчас вспоминаю о Мартине. Вспоминаю, что кто-то другой идёт по тому же следу, что и я. Она не Архимаг. У неё нет шансов выжить после этого Заклятья. Если бы я договорилась с Сайласом Гейтом, Мартина осталась бы жива.

Ещё одна смерть. Новая смерть — по моей вине.

И с этой новой смертью мир делается таким тонким, что практически перестаёт меня держать.

Пытаюсь дышать. Глубокий вдох — как яд. Вокруг потёмки. Почему свечи не горят?

Пробую подняться по лестнице. Первый же шаг заставляет стены и полы пойти резким креном. Меня снова трясёт — это уже слишком.

Слишком! Больше смертей я не выдержу! Я поклялась, что больше никого не потеряю!

Поток эмоций, невыносимый, как запах погребальных цветов, захлёстывает меня. Когда я уже готова шагнуть навстречу меркнущей бездне, взгляд находит Марджери. Она стоит передо мной со свечой в руках.

Её лицо перекошено от ужаса. Она смотрит мне в глаза и понимает: «Леди камнем идёт на дно». А потом она двумя крошечными словами возвращает меня обратно: «Мартина жива». Ей позвонила Линда и попросила передать. За это я тоже люблю Линду.

Организм наконец включает автопилот. Дальше иду через ватный мир. Дорогу до комнаты не запоминаю. Как падаю на кровать — тоже.

Кошмаров сегодня нет. Вместо этого я стою в пенном прибое и наблюдаю, как воздух вокруг разрезают сполохи молний. И это кажется мне даже более странным, чем мои обычные кошмары. В кошмаре главное — вовремя проснуться. А что делать во всех других случаях, я не знаю. Я почти не видела нормальных снов.

Поэтому лежу в кровати ещё какое-то время, натянув простыню до самых глаз. Одна моя сторона, та, которую я никогда не слушаю, подсказывает мне спросить об этом Этр. Но моя другая сторона, как обычно, хочет догадаться сама.

Прошедшая ночь была Самой Длинной Ночью в году. А, как говорят, в Самую Длинную Ночь сказки становятся былью.

Что означают сны в Йоль? Могут ли они показывать будущее? Я спрошу об этом Торио вечером.

Торио появился раньше, чем этот мир. Наверное, стоит в энциклопедиях напротив слова «Древний» размещать его фотографию. Если бы тогда кто-то мог записать эту историю, то она бы началась так: сначала не было ничего. Потом наступила ночь. Она была, как Вечность. И в этой ночи появился Торио. А когда появился этот мир — солнца, звёзды и тучи, — появились дни, ночи, месяцы и календари. И из этих ночей одна была самой длинной, и имя ей было — Йоль.

Думаю, она напоминает ему Ночь, из которой он вышел. Поэтому в Самую Длинную Ночь в этом мире Торио празднует свой день рожденья. А вместе с ним и все Ифриты.

Конечно, в те времена записать эту историю было некому. А когда Ифриты наконец решили эту историю сделать легендой, они написали, что Торио появился на свет от поцелуя Тьмы с Огненным Штормом. Насытившись пустотой, он захотел наполнить миры жизнью. И появились Ифриты. Это было его желанием. А исполнять желания было его сутью. Эта способность досталась Ифритам от него.

Он не был создателем миров. Или Богом. В те времена Богов ещё не было. Он был просто существом, способным сделать всё, что он захочет. Шли века, и Сила просачивалась сквозь пальцы у первых обитателей этого мира и доставалась другим. Теперь Древние Боги — самые сильные существа в Мире. Если не считать Падших.

Точнее, если не считать Падших мифом.

После душа, после кофе после того, как просидела час, глядя в окно, возвращаюсь в постель и засыпаю. Убиваю время до вечера, чтобы снова сесть за руль и, наслаждаясь красотой

Сад за воротами, возле которых я оставила машину, предоставлен восьми ветрам. По ощущениям — сотне. Волосы возвращаются к первоначальному кудрявому виду, несмотря на полчаса моей возни с прической.

Дом Торио нельзя назвать каноном ифритской архитектуры. Ифритские дома похожи на храмы, построенные детьми. Цветные, утыканные десятком башенок и покрытые позолотой. Дом Торио другой. Красивый, белоснежный, утончённый.

Древний. Не такой, конечно, как хозяин.

Впервые я попала сюда, когда была ещё подростком. Здесь я попробовала мороженое. Здесь стоят первые книги, которые я прочитала. Здесь, в библиотеке, состоялся мой первый поцелуй и моё первое разочарование. Здесь я стала Архимагом. Здесь я первый раз умерла.

Сколько важного для меня собрано в этом месте, стоящем у скалы и обдуваемом постоянными ветрами? Что будет с этим местом, если я не найду Ключ?

Мне казалось, весь мир вокруг чувствовал примерно то же самое, что и я. Даже гравий на дорожках шуршал тише. Как будто наступающий вечный холод уже заморозил звуки.

Дом был украшен к празднику. Над входом красовались вечнозелёные ветки и падуб, плющ на двери оплетал венок с золотыми свечами.

Меня ждали.

Калеб распахнул дверь и склонившись на восточный манер, пригласил меня войти. Он был первенцем Торио. Не созданным им существом, а именно сыном. Архимагию он освоил, думаю, когда на Земле динозавры жевали макушки папоротников. И хотя, если дела на Земле будут плохи, он сможет уйти в другой мир. Но...

Вижу на дне его глаз это выражение. Уже пятый год наблюдаю его у тех, кто понимает, что происходит. Никто не знает, сколько Земле осталось времени. За эту неделю замерзло два места. А дальше? С какой скоростью Магия будет умирать? Сколько времени осталось этому миру?

Мы, те, кто знает, живём в постоянном напряжении, сравнимым с прогулкой по замерзшему пруду, когда в любой момент может треснуть лёд. Наш мир скоро может стать пустым и мёртвым, как сотни других мёртвых миров.

Когда я впервые увидела, как прямо на моих глазах умирает мир — ссыхается в корку из трещин и пыли, — я была потрясена. Не могла поверить, что такое возможно.

Ацклеорги выпивают из миров Силу дочиста, впиваясь своими щупальцами в его плоть, а потом ложатся переваривать.

Иногда на столетия…

Когда мы пришли, над головой чертили круги обездоленные птицы. Они остаются последними, когда приходят ацклеорги, потому что не касаются земной поверхности. Мне пришлось убить их всех, чтобы избавить от голодной смерти. Я бы рыдала в голос, если бы могла.

Учитель сказал мне тогда: — Такова жизнь.

Но его слова просто осыпались вокруг меня, как пепел. Я не могла и не хотела их слышать. Я была в ярости. Я не понимала, как в мире может существовать такая жестокость. И как он может жить в мире, где нет справедливости. Я так ему и сказала.

А он ответил, что справедливость в жизни может быть недостижимой, но стремление к ней даёт цель и смысл.

Именно тогда я поняла, зачем нужны Хранители. Жизнь, подобно тайфуну, постоянно смывает то, что было живо всего мгновение назад, и являет миру нечто опустошённое и неузнаваемое. Не обращая внимания на справедливость.

И должны быть те, кто не даёт этому случиться. Теперь, проходя вместе с Калебом один зал за другим, я снова думала об изменчивости жизни.

О том, какими разными бывают дни.

Например, бывают обычные дни рождения Торио. Когда всё вокруг, включая меня, танцуют и веселятся. Торио — гостеприимный хозяин. В его доме сотни комнат, где каждый может отдыхать, как душа желает. Быть на таких праздниках — как получить билетик в Рай. Причём на лучшие места.

Да, бывают обычные дни рождения. А бывают такие, как сегодня.

Когда всё неправильно. Есть праздник, но нет праздничного настроения. Есть новости, но все, как на подбор — хуже не придумаешь. Подарок лежит у меня в сумочке. Но нет идеи, как его подарить, потому что такие подарки не дарят просто так — нужна история, которая покроет его изысканными узорами. А я не умею рассказывать истории.

Но по меркам паршивых дней в моей жизни этот не тянет даже на троечку. Поэтому я всё равно улыбаюсь, встречаясь взглядом со знакомыми Ифритами. Улыбаюсь их удивлённым лицам. Видеть меня в белом — неожиданно даже для меня. Это белое кружевное платье я купила вместе с чёрным таким же, хотя что-то белое я надеваю очень редко.

Зачем тогда купила?

Примерно по той же причине, по которой я купила остальные свои вещи, которые не собиралась надевать.

Торио всегда в этот день встречает гостей в одном зале. Корзины с фруктами, украшенными почками гвоздики, кипящий котелок с элем — всё на своих местах.

Если наложить Вечность на человеческое измерение, то Торио старый уже давно. Торио старый, чтобы находить на своём лице глубокие морщины — в уголках глаз и на лбу, на щеках. Чтобы находить в своих чёрных волосах белые пряди — всё больше и больше, до тех пор, пока не станет совсем беловолосым, как Светлый Эльф.

Но Торио не стареет.

Не знаю, как он выглядел в свой первый день, скорее всего тела у него тогда не было.

Сейчас Торио выглядит примерно, как Дракон, которого рисовали тёмными красками. Но я никогда не замечала его исключительную красоту. Она никогда не будила во мне ничего, похожего на влечение.

Для меня в Торио настоящими были только глаза. Как будто всё остальное — привлекательная маска, которую он надевает, как мы надеваем красивую одежду.

Его маской была смуглая, как у всех Ифритов, кожа, тёмные волосы и резкие черты лица тридцатилетнего мужчины.

А глаза были глазами Мудреца. Глазами того, к кому я могу прийти в его день рожденья, пройти через полутёмный зал, полный огней, музыки и сладковатого дыма от кальяна и положив голову на плечо и закрыв глаза, на долю секунды почувствовать, что я не одна.

В людских легендах мир стоит на трёх слонах. В нимирийских — на Пяти Столпах. И те и другие врут, как и положено легендам. Торио был явлением природы. Одним из Пяти. И никакой Мир на нём не стоял.

Даже этот.

Мир вообще не стоял. Он двигался и менялся, как огоньки стробоскопа на танцполе за моей спиной, где сотни танцующих тел жили, не думая про то, что под ногами расходящаяся трещинами ледяная поверхность пруда.

Голос Торио прямо над моим ухом напомнил

— Что случилось, дитя?

Я подняла голову от его плеча и сделала шаг назад, чтобы посмотреть в глаза.

Торио не нужно объяснять очевидное. Если новости — дно, он так и говорит:

— Плохое начало.

И улыбается. Потому что плохое начало ещё не означает, что конец будет таким же. Тьма, наступившая в душе, когда все звёзды упали, наконец отпускает меня.

Я тоже улыбаюсь. На этот раз искренне. Потому что, когда есть верное плечо рядом, я, похоже, способна на всё.

Вот она, решимость! Есть задание, есть Путь. Что ещё нужно Воину?

— Хочешь мороженое? — Торио протягивает мне клубничный рожок из моего детства. А я киваю. Да, мороженое хочу. Воину иногда нужно мороженое.

В этом зале, с гладким старинным паркетом, с мягкими диванами, стоящими прямоугольником, где Торио любил сидеть с близкими, у меня есть любимое место. Свой уголок. Возле камина, в котором кипит котелок с элем и весело потрескивают дрова. Над очаговой полкой, вырезанной из медового дуба, камин украшен искусными аликвиями филигранной работы, умело сделанными чьими-то руками, мерцающими, как расплавленное серебро. Все лепестки на них отчётливо видны и местами кажутся бархатистыми. Удивительное мастерство.

В детстве я думала, что Торио построил дом вокруг камина. Что камин был здесь раньше, частью ещё более ранней постройки, которой уже нет — таким он выглядел древним.

— Кайла, я хочу познакомить тебя с особенным гостем.

Обернувшись на голос Торио, вынырнувший из шума множества людей, говорящих и смеющихся одновременно, я наконец поняла, что со мной происходит. Это оказалось таким лёгким, таким очевидным. Это просто очередная порция неудач от Тьмы. Огромная липкая паутина невезения, в которой до сих пор барахтаюсь.

Мне что, вообще из дома не выходить, чтобы не натыкаться на Сайласа Гейта? Сегодня его брови нахмурены сильнее, чем обычно. Наверное, он думает примерно то же, что и я. Не знаю, что ему сказал Торио, но он тоже явно не ожидал увидеть меня.

Торио ждёт моей реакции. Может быть, моей улыбки для его особенного гостя. Но меня хватает только сжать губы и не выругаться вслух. Никаких улыбок. У меня нет желания знакомиться с этим Бессмертным снова. Но Торио всё равно делает это:

— Кайла, это Сайлас. Он мой друг.

Друг? Этот Бессмертный — друг Торио?

Мало кто в мире может похвастаться дружбой с Торио. Я была в числе его друзей и считала это одним из больших достижений своей жизни. «Какая удача, что я его не убила» — было первым, что я подумала, когда Торио назвал этого Бессмертного своим другом. Какая удача — то, какая удача — это. Так часто говорил Ашер, и это выражение прилипло ко мне вместе с другими его нимирийскими привычками. Нимирийцы верят в Удачу, но мне, на которой висит два Проклятья, даже слово это произносить смешно.

Ответом на эту новость был мой изумлённый взгляд. Я думала, что никогда больше не позволю, чтобы Сайлас Гейт увидел проявление моих эмоций. После того, как выскребала из себя подробности своего детства у него в квартире. Но нет! Наоборот! Я снова стою с глазами, раскрытыми от удивления, пытаясь понять, что Торио разглядел в нём такого особенного, а я пропустила. Сайлас — это прежний внимательный взгляд. Сжатые губы. Холодная собранность. Ничего нового.

Теперь Торио представляет меня: — Это Кайла. Она — мой друг. — Слова были увесистые. Они улеглись вокруг меня защитным барьером. Каменной стеной, за которой запрещено заходить. Друг — значит «неприкосновенна». Думаю, что этот Бессмертный тоже рад, что не утопил меня в своей ванной.

— Кайла — особенная женщина. Её красота равна свету звёзд, а ум превосходит красоту.

Сайлас промолчал. Скорее всего, он обдумывал слова Торио. Я тоже ничего не сказала. Молчание затягивалось. Потом Сайлас под суровым взглядом Торио протянул руку, и его сильные пальцы сомкнулись у меня на запястье, вытянутом навстречу. Он не хотел этого делать. Это читалось в ледяных глазах, полных настороженности до самых краёв.

Рукопожатие было слишком коротким, чтобы мир потерялся, но даже убрав руку, я продолжала чувствовать горячие пальцы, сжимающие мою ладонь. Вежливо кивнув Торио, я развернулась и пошла к танцполу, за которым был вход в другой зал.

Этот зал был меньше и уютнее. Здесь тоже танцевали. Но если в первый могли попасть все, кто хотел, то сюда — пара сотен избранных. Тут немного пахнет апельсинами, как и везде в доме Торио. В полумраке движутся танцующие. Музыка мягко пульсирует вокруг. Время здесь течёт, как воздух. Туда — сюда.

Вдох — выдох.

Я могу танцевать тут сколько угодно, а в реальном мире пройдет миг.

Вот оно, идеальное место, чтобы спокойно подумать.

Первое — этот Бессмертный снова оказался на моём пути — это была плохая новость. Хорошая состоит в том, что теперь он мне ничего не сможет сделать. Дружба с Торио защитит меня.

Второе — я хотела поговорить с Торио о поисках Ключа и о моём сне. А теперь есть риск, что он может поделиться тем, что я расскажу, с этим Бессмертным — по дружбе. Но с другой стороны — Торио способен подбирать самые действенные способы и связывать их друг с другом прочно, как детали механизма. Как и мой Побратим. Они оба просто «гении планирования».

А мои планы разлетались в воздухе, как зола из костра, как только я пыталась на них сконцентрироваться. Я считала это частью Проклятья. А мой Побратим считал, что я просто строю отстойные планы. Как бы там ни было, планировать я была не способна.

Но разве это мешало мне всегда побеждать?

Даже если Сайлас Гейт — друг Торио, победу, как и Ключ на двоих, не разделишь. Моя задача — добраться до Ключа первой. Я не знаю, зачем он ему. И будет ли он спасать мой мир.

Ритм музыки чувствовался через пол, через воздух. Бился в сердце. Успокаивал. Отдаваясь танцу, я забывалась. Много, много раз в своей жизни.

А сейчас мне не дали это сделать. Малу и Сайлас Гейт.

Дочь Торио и этот Бессмертный, без которого я просто шагу не могу ступить в последнее время. Одна машет мне и кричит через зал, а второй стоит, привычно сложив руки на груди.

Я останавливаюсь и зачем-то копирую Сайласа Гейта, складывая руки так же, как он. Когда Малу подходит, я практически не злюсь на неё.

Это не реально.

Она самое милое существо, которое можно найти. В следующую минуту это существо с

Какая у меня есть причина отказать Торио в день рождения? К сожалению — никакой. Поэтому я киваю.

Малу меняет музыку на медленную и оставляет нас вдвоём, посреди зала, полного людей. Но всё равно это слишком интимная обстановка. И это заставляет меня напрячься.

Я поднимаю глаза на Бессмертного, надеясь, что он не хочет со мной танцевать. Или не умеет и откажется. В полутьме зала его холодная красота режет взгляд. Даже думать глупо, что он чего-то не умеет. Есть такие люди, у которых получается делать всё, за что они берутся. Сайлас Гейт — один из таких людей.

Не оставляя мне возможности передумать, он делает шаг навстречу. И тут же физические законы перестают действовать, как и всегда, когда он оказывается рядом, а значит — пропадает всё остальное.

Мир возвращается быстрее, чем я ожидала, но следом я тону в прикосновениях его горячих рук. Внутрь начинает медленно проникать его запах — глубже, настойчивее. От которого тело покрывается мурашками. Я в очередной раз задаюсь вопросом: что со мной происходит, когда он оказывается близко?

Сейчас от него пахнет дождливым утром. Прохладным и спокойным. Хочется вдохнуть его запах глубже. Но я отстраняюсь. Он не даёт мне этого сделать. Ладонь вызывающе медленно скользит по моей спине, а Бессмертный наклоняется к моему уху и шепчет:

— Ты меня боишься? В конце фразы явно слышится «детка».

От горячего дыхания, прикасающегося к виску, бросает в жар. В его голосе слышится раздражение. Он тоже не рад быть тут, со мной.

Я. Не. Боюсь. Никого. Хочешь бросить мне вызов? Ты даже и близко не понимаешь, с кем связываешься!

Делаю к нему шаг и обвиваю руками шею. Дистанция между нами исчезает — от этого исчезает раздражение. И не только у меня — и у него, потому что лёд его глаз сменяется на мягкий металл.

Мы чувствуем друг друга на уровне инстинктов и танцуя, двигаемся с безупречной синхронностью. Наверное, мы могли бы с ним неплохо охотиться вместе.

Это самое безопасное, о чём я могу сейчас думать.

Может, мы могли бы даже нормально поговорить. Если бы я разобралась со своей реакцией на него — привыкла к его запаху и не реагировала, как Огненная Волшебница.

Я наклоняю голову и вдыхаю, снова — смесь Сайласа и дымного воздуха, смесь дорогого костюма и холодной решимости. Смесь его запаха и своего.

И попадаю в западню.

Внутреннее чутьё шепчет мне то, что я не хочу знать. Безошибочно определяет нашу идеальную совместимость. Я поднимаю голову, прослеживаю взглядом резкую линию его скул.

Он смотрит в зал, в темноту — на всех и ни на кого, рот сжат в тонкую полоску. Похоже, старается не дышать. Ему всё так же ясно, как и мне. И сейчас он думает примерно то же, что и я. Потом он опускает взгляд на меня. Почти резко. Но его вопрос меня удивляет:

— Что ты подарила Торио на день рождения?

Это отличная, безопасная, практически идеальная тема для беседы сейчас, и я с облегчением отвечаю:

— Ложку из Беллиоры. Только я её ещё не подарила.

В глазах Сайласа вспыхивает неподдельный интерес. Только настоящий друг Торио может оценить этот подарок. Может быть, кто-то скажет, что для такого древнего существа собирать ложки из разных уголков Мира — странное увлечение, но... его друзья так не считают.

Ложек из легендарного Города Света у Торио не было. А я достала. И теперь ложка лежала у меня в сумочке — подарок, который я не знала, как подарить.

— Я хочу её увидеть.

Вытащив ложку, протягиваю её Сайласу. Я считаю её красивой — металл сохранил оттенок заходящего солнца — Беллиорцы добавляли в золото медь. На эмали не было трещинок, но самое главное, на круглой лопасти был оттиск Беллиоры — светила в зените.

— Почему не подарила? Он мечтал о таком подарке.

Я сморщилась под его испытывающим взглядом.

— Я не могу её подарить просто так. Такие вещи просто так не дарят. Нужна история.

Сайлас согласно кивает.

— А я не умею рассказывать истории. — Произношу это тем тоном, каким, наверное, сообщают о неизлечимой болезни.

Сайлас кивает снова, как будто понимает меня. А потом, со словами «мы потанцевали достаточно», выводит из зала. Мы идём к Торио — моя рука крепко зажата в его ладони. Можно не сомневаться — он привык доминировать. Всегда и во всём.

Через залитое толпой пространство мы проходим насквозь. На это уходит не больше десятка секунд. Перед ним расступаются даже Ифриты — под его внешним спокойствием чувствуется собранность хищника, постоянно готового к смертельному броску.

Торио выразительно поднимает брови, когда мы приземляемся рядом с ним на диван. Я оказываюсь между ним и Сайласом. Сайлас говорит тихо и быстро, но я его отчётливо слышу. Рассказывает про какой-то город, в котором я никогда не была. Из города история ведёт нас через лес в Страну, О Которой Я Мечтала в Детстве — Страну Фантазий.

Он рассказывает так, что нам с Торио остаётся только следовать за нитью истории, как крысам за Гамельнским крысоловом, загипнотизированным мелодией флейты. Когда в рассказе появляется ложка из Беллиоры — тёмные глаза Торио из тлеющих углей превращаются в горящие и впиваются взглядом в Сайласа.

— Ты знаешь, где эта ложка? — Она у Кайлы.

Теперь мой выход. Я достаю ложку. Его мечта лежит у меня на ладони. Честно сказать, я надеялась увидеть в его взгляде именно это выражение. Сейчас Торио безгранично счастлив. Такое сильное счастье заразно, оно распространяется от сердца человека к окружающим. Начинает биться у меня внутри. Маленький комочек. Мне хочется откинуть голову и рассмеяться, как я делала когда-то. Мы переглядываемся с Сайласом, как заговорщики.

Что-то тоскливо сжимается внутри. Так было и раньше — с Побратимом.

Отвыкать от того, что я не одна — это худшее, что может случиться со мной. Я не могу поверить кому-то ещё раз.

И не хочу.

Встаю и ухожу быстрее, чем заканчивается эмоция. Быстрее, чем проходит радость. Мне дорогу не уступают — я прохожу среди танцующих, практически невидимая.

Тень.

Так ходить научил меня мой Побратим. Когда-то. Когда я была не одна.

В доме есть комнаты, где ты получишь то, что тебе нужно сейчас. Мне спокойно, пусто, почти мёртво, когда я открываю дверь, вхожу и прислоняюсь к ней спиной. Радости больше не чувствую. Там, в зале, была

Комната передо мной просторная и белая. Без единого звука.

Ты хотела подумать, Кайла? Думай!

Больше не хочу.

Всё, что случилось со мной раньше и то, что должно было случиться, приобрело невероятную чёткость линий. Ещё одно задание? Сложнее того, что было пред ним? А что, собственно, нового произошло?

Быть готовой ко всему меня учили всю мою жизнь. И выходить за пределы возможного.

Отлипаю от стены — тут мне больше делать нечего. Напротив меня ещё один вход — комната за ним сплошной тоннель серого. В таких засыпают мысли и теряются шаги. Следующий зал аметистовый — изначальный огонь застыл тут вечным совершенством кристаллов.

Этот зал я знала. Сейчас, в темноте, видны были только небо за окном, полное звёзд, и замершие тени деревьев. Сумерки манили. Сняв туфли, я пошла в сад, чувствуя под босыми ногами древнюю силу, запечатанную в камнях, помнящих огненную пустоту этого мира.

Птицы не пели, деревья надёжно хранили свои зелёные тайны. Только ветры путались в ветвях, не нарушая гармонии этого места. Спустившись, я села на ступеньки. Трава мягко окутала мои ноги. Я до сих пор люблю прикосновение травы к моей коже. Это напоминает мне о месте, которому я принадлежу. О том месте, куда я надеюсь вернуться, когда Долг Крови будет оплачен.

Тишина обволакивает меня со всех сторон. Я в стороне, вне мира, он течёт вокруг меня, а я просто наблюдаю за ним. Я — тишина. Сад Торио — лучшее место, чтобы провести время до встречи с Судьбой.

Я не слышала, как он подошёл. Но даже не удивилась. Ночь была светлой, и его лицо было хорошо видно — он злился.

Причин было достаточно, и многие из них так или иначе вели ко мне. Когда он начал говорить, его низкий голос звучал тихо, но складывалось ощущение, что он вибрирует под кожей, и это заставляло прислушиваться внимательнее, хотя я и без того слышала каждое слово.

— Огненная Волшебница из твоего Ордена не справилась.

Пауза.

— Я спас ей жизнь и оплатил контракт.

Следующая пауза длиннее.

Я поднимаю взгляд от травы и смотрю на него. На блестящие под луной тёмные волосы и сложенные на груди руки. На смуглое лицо и уже привычно сжатые губы. На усталость, живущую в каждой его клетке. Устал идти по следу. Устал ждать. Устал от того, что те, на кого он поставил, подвели.

И в этом мы тоже похожи.

Встречаюсь с напряжённым взглядом серых глаз. Сайлас высоко поднимает голову и смотрит совершенно спокойно, он готов к моему молчанию. Потому что привык надеяться только на себя.

Если опустить неприязнь, которую я чувствовала из-за того, что везде натыкаюсь на него третий день — причин достаточно, чтобы поделиться с ним информацией. Но я продолжаю молчать.

— Скажи мне, куда привело Заклятье?

Он старается придушить злость, чтобы нормально поговорить, но у него плохо получается — голос выдает. Я почему-то отвечаю, хотя решила молчать.

— К Морю Грядущего.

Сайлас хмурится сильнее. И цедит сквозь зубы.

— Ты шутишь?

Я качаю головой. Как будто о таких вещах шутят!

Он несколько мгновений смотрит мне в глаза. И ничего не говорит. А потом остаются только силуэты деревьев, темнеющие на фоне усыпанного звёздами неба.

Я не двигаюсь и продолжаю смотреть на то место, где только что был Сайлас. Неизвестно, сколько бы я ещё так сидела, но он возник передо мной снова, заслонив звёзды. В одной руке у него была бутылка вина, в другой — два высоких бокала. Двигаясь абсолютно бесшумно, Сайлас налил вино и, поставив один бокал и бутылку на ступеньку между нами, сел.

Медленно отпил вино и как-то так усмехнулся углом рта, что я сразу подумала: вот этого мужчину точно не пугает поход к Морю Грядущего. Не пугает этот вызов. Скорее, он ему рад.

Я взяла второй бокал и сделала глоток, мысленно пожелав нам удачи. Моет, слегка охлаждённое — именно такое, как я люблю. Если бы пришлось выбирать последний бокал вина в моей жизни, я выбрала бы именно этот.

Мы медленно пили, а звёзды над нами мерцали, рисуя Млечный путь в бездне другой Вселенной. Он не говорил ни слова, я тоже. Слова лишь запутывают, а молчание — никогда. Разделив последние минуты перед встречей со своей Судьбой, мы с ним как бы заключили негласный договор. Стали союзниками.

Оставалось совсем немного до того, как в мире, куда мы пойдём, зайдёт солнце. За несколько мгновений до заката Сайлас ушёл, забрав свой бокал, но оставив мне мой и бутылку вина. Как бы предлагая дать ему возможность испытать Судьбу первым.

А у меня были свои планы. Я даже не собиралась идти туда ночью. Я хотела увидеть рассвет. Когда время пришло, я встала, стянула кольцо и шагнула за Грань.

8. ᛇ Eihwaz Смерть и возрождение. Переход

Тишина запела вокруг, словно в огромной пустой раковине. Междумирье окружило меня — сумрак, полный плывущих посреди вечности огней. Миры были разбросаны по бескрайнему эфиру, как стеклянные шары, внутри которых свернулись судьбы.

Справа от Терры сияли Миры Благих Земель, собираясь вокруг Кайер Иса в концентрические круги. За ними Чантарская Межа тянулась ровной линией, похожая на огни взлётной полосы. Во все стороны уходили невидимые, но ощутимые нити троп, по которым беспрерывно двигались Ходящие Тайными Путями, вплетая в пространство Закон Равновесия.

Вблизи Междумирье теряло форму — становилось ветром, прозрачным и безликим. Под ногами не было опоры, только уходящая вниз пустота. Пустота дышала отовсюду — снизу, сверху, со всех сторон. Сначала тут ходили только Боги, а теперь мы, их потомки, ступаем по мыслям, забытым ими. Даже наши лошади освоили это умение.

Существуют карты Междумирья и артефакты, позволяющие находить нужную тропу быстрее. Но мне не приходилось искать миры, которые были мне нужны. Я звала их, а они откликались. Тропы сами рождались из пустоты прямо под моими шагами. Меня этому не учили — это знание не переходит от учителя к ученику. Я была одной из тех, кому не приходится искать дорогу среди звёзд.

Приближаясь, мир вырос передо мной, окружённый тканью Границы. От неё веяло холодом, тонкие нити света сплетались в сияющую паутину. Я прижала к ней пальцы, чувствуя дрожь Силы. Когда лучи восходящей звезды коснулись горизонта, я, раскинув руки, шагнула навстречу миру. Ветер подхватил мои волосы, отбросив их за спину. Земля

Сердце билось быстрее и быстрее, каждый нерв в моём теле гудел натянутой струной. Кровь больше не бежала по моим венам — это был чистый адреналин.

Я чувствовала себя живой, как никогда. Именно поэтому я делаю это снова и снова. Летаю. Даже не имея крыльев.

На середине пути я бросила Заклятье Щита. Скорость уменьшилась, и теперь я падала, наслаждаясь ощущением свободы, которое может дать только полёт, а подо мной расстилался мир, облитый светом восходящей звезды.

Огромная. Она поднималась над горизонтом, пылая всеми оттенками огня. Холодное небо, спрятанное за её лучами, было светлым, как самый тонкий лёд. Дав Заклятью совсем мало Силы, я сделала его прозрачным, чтобы не упустить ни единой детали. От скорости кровь стучала в висках сотнями молоточков. Подо мной был целый мир льда и прямо на моих глазах бесцветная ледяная пустыня обретала цвет.

Оживала, разгораясь.

Во многих Мирах центральные звезды — это источники Силы. И сейчас отголоски Магии Сомахет, звезды этого мира, жарким бризом прошлись по моему телу, и мгновение я горела вместе с ней, очарованная мощью огненной стихии.

Магия Огня без границ. Вне уровня. Как у меня. Неужели во мне теперь есть такое же солнце? Это было сложно представить.

Прошлый поход к Морю Грядущего планировал Ашер. Тогда с собой у нас была тёплая одежда и две бутылки сикеры. Ашер собирался нырять. Но в тот день был шторм и море не было видно под толстой ледяной коркой.

Сейчас был штиль. Мне не приходилось закрывать лицо от ветра, как в прошлый раз. Можно было спокойно дышать. Чувствовать, как холодный воздух, словно металл, обволакивает мою кожу. Разглядывать кипящую передо мной жидкость.

В реальности Море было другим. В моём видении оно было темным, сейчас — как расплавленное зеркало. Легенды говорили правду: Море Грядущего соединяет в себе Постоянство и Изменение — жидкость приобретала блеск, как будто была сплетена из тонкой серебряной цепочки, на миг застывала и, рассыпаясь, закипала снова.

Я оглядела берег, ища следы Сайласа. Лёд доходил до самой кромки Моря. Гладкий и пустой. Следов не было. Как будто я — первое существо, которое Судьба занесла на этот берег. Я не знала, что с ним случилось. Сейчас мне было не до этого — несмотря на взошедшую Сомахет, холод вымораживал мысли.

«Насмерть замерзнуть на берегу Моря Грядущего, в кружевах и босиком» — в списке Достойных Смертей не значилось. «Уйти на рассвете в пылающее солнце, нырнуть в горизонт» — такой вариант меня больше устраивал.

Я разбежалась. Босые ноги сцеплялись со льдом. Я осязала его — стиснутый между пальцами. И, не оставляя времени на раздумья, прыгнула навстречу восходу.

Кожу обожгло холодом. Штиль на поверхности моря сменился сильными волнами. Я пробовала плыть, задерживая дыхание, погружаясь в одну накатывающую волну за другой.

Плыть было невозможно.

Передо мной догорал пожар рассвета. А я умирала тысячами ледяных смертей и снова возрождалась к жизни.

В венах разлилась ртуть. В мёртвом молчании совсем не осталось звуков, а во мне не осталось ни боли, ни чувств, ни сил.

Я закрыла глаза и пошла ко дну. Вокруг таяли песчинки, уносимые изменчивой иллюзией времени.

Не иметь новостей.

Не знать, чем закончится история.

Вечно. Быть. Тут.

Вечность — это долго?

Нет.

Вечность — это миг. Это просто скользить. Как сейчас. Вечность — это сегодня, которое не кончится. Никогда.

Мы летели домой, лёгкие как воздух.

Ты должна вспомнить своё имя.

Эта мысль следовала за мной внутри потока.

Вспомнить имя?

Есть сила, которая движет всем. Порой она рушит привычный порядок и уносится прочь. Как ветер. Я и есть этот ветер и эта сила.

Как моё имя?

На каком языке из существующих?

Когда-то звёзды звали меня по имени. Но сейчас я его не помнила. Просто двигалась в потоке.

Вперёд.

А впереди был свет в конце очень тёмного и очень длинного туннеля. А за ним облака, как большие звери, шли к воде в огромной синеве над головой. Такие моменты сохраняются во всех подробностях, с теплом солнечных лучей на коже, со всеми ощущениями. У каждого есть такие места, забыть о которых невозможно — там воздух помнит наше счастливое дыхание.

Фарсéй.

Я вырываюсь из ледяной жидкости, всплываю на поверхность. Руками стряхиваю её с волос. Выбираюсь на берег.

Я помню. Имена. Лица. Всё.

И помню то, чего не помнила до этого. Видения, которые выползли из темноты и прилипли к изнанке души.

Их я увидела внутри Моря Грядущего.

Пещера Этр.

Какие-то пики — то ли верхушки башен, то ли горы.

Луг, такой красивый, каких не бывает в Настоящем.

Зелёная трава.

Цветы.

И она, лежащая посреди поляны. Океан, ждущий и бездонный, плескался в её глазах. От её улыбки щемило сердце — ангел небесный не мог быть прекрасней. Меня охватило то же бесконечное спокойствие, в каком лежала она. На ней было то же белое платье из кружева, которое было сейчас на мне. Гладкий лоб, тонкие черты лица, губы — верхняя с острой ложбинкой и плавный изгиб нижней. Волосы обволакивали голову сверкающим золотым нимбом. Эта девушка на лугу очень сильно кого-то мне напоминала.

Не уснуть тебе больше под шёпот волн, подумалось мне с жалостью. Как будто я была уверена, что раньше она любила засыпать под шум прибоя.

Снова эти нимирийские легенды всё переврали — не было никакого зеркала на дне, — вертелось в голове. Я стряхнула с плеч оставшиеся капли. Называть это место морем — тоже ложь. Море — это звук прибоя, шорох гальки, плеск воды. А это место не издавало звуков, ни плеска, ни шороха. Только моё захлебывающееся дыхание рвало тишину вокруг.

На коже не осталось ничего — жидкость стекла по моему телу и вернулась обратно, блестящими змейками скользя от моих ног по льду. Море приняло её, впитало и застыло, чтобы снова растаять. И так без конца.

Постоянство и изменение.

Эти два слова наворачивали по кругу у меня в голове, пока я стояла под душем. Тёплая вода бежала мне на руки до тех пор, пока с них не сошли снежные укусы и пропадала в стоке.

Я изучала образ лежащей на поляне мёртвой девушки в своём сознании. Старалась различить мельчайшие детали. Смотрела так долго, что белый цвет платья и изумрудный — травы, стали казаться ослепительными, от чего я прикрыла глаза и уставилась в танцующую кроваво-чёрную пустоту под веками.

Сомнений не было. Она была похожа на меня,

На плитке ещё остались зёрнышки пепла, которые я не успела смыть после того, как сожгла белое платье, которое было на мне сегодня. И на ней — там. На лугу.

От идеи сжечь все белые платья пришлось отказаться, потому что, даже если я сожгу все белые платья в этих стенах, останутся другие — за стенами. Проще пообещать себе никогда больше белое не надевать. Судьбе придётся очень постараться, чтобы запихнуть меня в белое.

Я бы над этим ещё подумала, но какое-то постороннее ощущение — резкая вспышка, — отвлекло меня. Оно едва пробивалось к занятому размышлениями мозгу. Какие-то ниточки в голове слабо вздрагивали — что-то идёт не так.

Предчувствие.

Я видела в Море Грядущего пещеру Этр! А значит, и Сайлас Гейт, скорее всего — тоже!

Я выскочила из душа. На ходу схватила полотенце, стараясь вытереть волосы, чтобы с них хотя бы не капала вода. Натянув костюм из гослинговой кожи, я даже не стала искать обувь — просто рванула кольцо с пальца и тут же надела обратно. Вокруг была уже не моя спальня, а гулкое пространство пещеры.

Этры не одобряют, когда кто-то вот так врывается к ним. Хотя, мало кому придёт в голову врываться в пещеру к Этрам, и почти ни у кого на это не хватит Силы. У меня Силы хватало, а голову посещали вещи и похуже. Поэтому обычно я улыбалась, глядя на несущуюся мне навстречу огромную, дикую и не менее довольную, чем я, кошку, которой выдалась возможность размяться.

Этры вскинули головы, уставившись на меня своими провалами глазниц. Мне показалось, что они выглядели слегка удивлёнными. А вот мужчина, стоявший перед ними на коленях рядом с нашим Верховным Магом и повернувшийся вслед за Этрами, выглядел совершенно спокойным. Взгляд прищуренный, как всегда. Волосы падают на глаза. Но и порох выглядит, как песок, если не подносить к нему огня.

Значит, Море Великих Деяний сочло его достойным. Ладно. Хорошо это или плохо — разберусь потом.

Антонио не обернулся. Плечи у него тряслись — то ли он сильно боялся, то ли беззвучно рыдал.

— Я имею право тоже это слышать, — громко сказала я, обращаясь к Этрам.

Одна из них встала, отбросив плотный хвост за спину. Но не побежала ко мне, как обычно, а пошла. А за ней, похожая на её тень, двинулась темнота. Выросла из щербатого пола, прокатилась вперёд. Растеклась чёрной тушью до самых моих ног.

Если бы я следила за ней, а не за Этрой, то пропустила бы прыжок. Но я смотрела на Этру. И когда она прыгнула, я прыгнула тоже. Этра поймала пустоту и негромко рыкнула. Как будто предупреждая меня, что сегодня мы не одни и нужно вести себя, как подобает.

Но я чувствовала, что ей не хочется возвращаться на своё место. Поэтому я прыгнула так далеко, как только могла, и покатилась по полу, чтобы сменить направление.

Этра двигалась неслышно. Тёмная, молниеносная. А я нигде не задерживалась больше, чем на полсекунды. Прыжок следовал за прыжком. Плотная шерсть Этры поднялась и потрескивала от Силы. А меня, как обычно в такие моменты, затопила волна радостного возбуждения.

Ну хватит, пора уже дать ей себя поймать.

Этра прыгнула снова, вся сплошь созданная из плавных линий. Красивая и одновременно ужасная, похожая на кошмары, которые отказываются покидать мои сны. И сбила меня с ног. Мягко уперлась лапами мне в плечи, прижимая к полу. А я запустила пальцы в её наэлектризованную шерсть и промурлыкала:

— Поймала.

И тут же отдернула руки, потому что её шерсть была пропитана темнотой. А теперь она стекала с моей собственной ладони, с моей собственной кожи.

Я подняла глаза на Этру, чтобы понять, что это.

И нарушила ещё одно правило. Посмотрела прямо в глаза Этры. И тут же, опомнившись, попробовала отвернуться.

Но взгляда уже было не отвести. Глаза Этры вдруг превратились в чёрные колодцы, дыры, в которые я провалилась и летела — вниз, вниз, вниз, вглядываясь во тьму до тех пор, пока тьма не посмотрела на меня в ответ.

От этого я вздрогнула и разорвала контакт.

Этра облизнулась, потянула носом и посмотрела на меня с аппетитом хищницы. Но потом спрыгнула, давая возможность встать. Я поднялась и посмотрела на свои руки. На них ничего не было. Тогда я посмотрела с укором на Этру. Этра перекинула хвост с места на место, поднялась и с невинным видом направилась к остальным двум, а я пошла следом.

— Ты ненормальная? — было произнесено сквозь стиснутые зубы. Сайлас смотрел на меня, прищурившись, даже, наверное, сильнее, чем всегда. Как будто пытался разглядеть, где во мне скрывается изъян.

Язвительный ответ на его приглушённую реплику умер на языке, и я не выдержала и рассмеялась.

Ненормальная? Да я с самого рождения на распутье дорог. С одной стороны та, которая ныряет в бездонный обрыв. А с другой — та, которую выбрали за меня. И которая ведет к тому же обрыву. С чего бы мне вырасти нормальной?

Мой смех зазвучал эхом, отражаясь от стен, похожий на перезвон хрустальных бубенцов. Смеяться, как люди, я не могла, даже когда выглядела, как человек. Смех всегда шёл из глубины, из моей истинной природы.

Получив за это ещё один пристальный взгляд от Сайласа, я опустилась на колени рядом с Антонио и взяла жертвенный нож. Этра, с которой мы играли, уселась напротив. На мою предложенную руку с каплей крови она только повела мордой в сторону жертвенника.

Значит при посторонних они не могут запросто слизывать кровь с моей ладони.

Капли падают в центр жертвенного камня, по одной на каждую кошку. Этры слизывают её медленно и величественно. Важничают.

— Что они тебе сказали? — обратилась я к Сайласу, выглянув из-за дрожащего Мага. — Что нужен Верховный Маг Ордена Огня. — И ты притащил Антонио?

Сайлас выразительно поднимает брови. У него говорящее выражение лица: «Серьёзно?» «Конечно я притащил его, Этры же сказали».

В ответ я пожимаю плечами. Я бы спросила: «А можно обойтись БЕЗ Антонио?» И уверена, что получила бы утвердительный ответ. — И что дальше?

Вопрос снова адресован Сайласу. Но он взглядом переводит его на Этр.

— Жертва, — говорят Этры множеством голосов, не открывая рта. Три бездонные пары глаз сходятся на Антонио.

Антонио на секунду перестает трястись и дергается назад. Но потом покорно обмякает, склоняя голову ещё ниже, практически упираясь подбородком в грудь. Так дрожащая жертва пытается спрятаться в последний момент, но понимает, что запах собственного

Этры жадно тянут носами — им нравится, как пахнет страх.

— Да не трясись ты так, — бросаю я нашему Главе. — Они тебя не съедят. Жертва — значит кровь. Антонио, двигаясь, как во сне, берет нож и проводит по ладони. Кровь брызгает на жертвенник, её так много, что я начинаю сомневаться — а не придётся мне после этого искать нового Главу? Сколько Главе Ордена Огня нужно крови, чтобы заплатить за ответ Этр? Сколько в людях вообще крови?

Удивительно — после того как кровь перестаёт хлестать из Антонио, как из зарезанного поросёнка, он всё ещё жив. Этры опускают морды и не спеша лижут жертвенный камень. Нож возвращается на его поверхность — с лезвия сходят последние капли. Дальше жертву приносим по очереди мы с Сайласом.

Ни один ответ не стоит больше капли моей крови — жертвоприношение занимает от силы пару секунд. Да, это необычно — для Волшебницы с Земли. Для дочери моего отца. Для Архимага. Для смертного или Бессмертного. Да почти для любого, кто мог стоять тут, на этих камнях. Но не для той, у которой на пальце это кольцо.

Я повернулась и посмотрела на Сайласа. Его взгляд ввинчивался мне под кожу, стараясь добраться до того, что скрывается под ней.

Чтобы понять, кто я.

Мысленно отвечаю ему — «Тебя это не касается» и выразительно смотрю на него и на гранитный булыжник перед нами. Теперь его очередь платить за ответ.

Лёгкий росчерк клинка на ладони. Капля падает на гладкую поверхность жертвенника.

Одна единственная капля.

Я сжимаю губы, чтобы снова не сидеть с открытым ртом, как в прошлый приход к Этрам. Сайласу Гейту требуется не больше времени, чем мне, чтобы принести жертву. Я думала, что знаю всех, чья кровь в этом Мире стоит хоть сколько-нибудь дорого.

Не то чтобы я не люблю сюрпризы... Скорее наоборот. Удивляться жизни — это то, что всё ещё несёт меня через её холодное море, не позволяя душе покрыться шершавой корой.

Но этот незнакомый Бессмертный может оказаться проблемой. Только я решаю проблемы тогда, когда их нельзя не решать.

Быть готовой ко всему — это жить настоящим днём. Это всё равно, что жить на войне. Всё уменьшается до одной маленькой точки — сейчас. Кем бы он под конец ни оказался — этот мужчина, капля крови которого стоит почти столько же, сколько и моя, сейчас мне это не важно.

Опускаюсь на пятки, чтобы расслабить согнутые в коленях ноги и собираюсь подумать, как получше задать вопрос, за ответ на который мы только что заплатили. Но Сайлас Гейт опережает меня.

Я едва не подпрыгнула, когда его голос прорезал тишину пещеры.

— Какой следующий шаг в поисках Ключа?

Секунды, ползущие друг за другом, пока Этры произносили ответ, пока слова удваивались, утраивались, превращаясь в многоголосый хор, и пока они медленно доходили до моего сознания, были отравлены чувством тревожного ожидания. Но когда я наконец услышала их, я не поверила.

Что произошло со мной в тот момент?

Всё вокруг распалось и тут же собралось заново — но уже иначе. Так иногда происходит в моей голове — я действую быстрее, чем думаю.

Поэтому, когда слова «вы должны заключить Магический Союз» стихли, я уже отпрыгнула от Сайласа на максимально возможное расстояние, уже сказала «никогда» и уже обхватила пальцами кольцо, срывая его с руки и просеиваясь из пещеры.

9. ᚺ Hagalaz Разрушение. Хаос

Я люблю бывать в разных мирах. Изучать их. Или наслаждаться их красотой. Точнее, любила.

Сейчас моя жизнь проходит в двух — на Земле и в том, который называют Менгеш. Для тех, кто тут хоть раз бывал, это название звучит, как «унылая дыра». После изысканной красоты Винтерхейма, после кричащей роскоши Эламраса я должна была чувствовать к Менгешу отвращение.

К бедной серой почве. Хилым деревцам, которые тут тоже называли лесом. Безобразной нищете в поселениях. Мёртвой траве под ногами.

Но этот мир учил меня видеть красоту в том, что некрасиво. Он тоже был частью пазла, из которого складывалась моя жизнь. Без этого мирка, отливающего всеми оттенками скуки, не получилось бы целой картины. Менгеш был закрытым миром. Заклятья плела я — в те времена, когда ещё верила, что мне под силу всё. Поэтому до сих пор просеяться сюда можно было только рядом с единственной ольхой, растущей в миле от Последнего Приюта.

Последний Приют Менгеша был одним из самых старых. Это было видно по контуру крыши — заострённой, но довольно грубой формы, по окнам с тяжёлыми деревянными балками и орнаментам, вырезанным на них — Эльфы уже много лет так не строили.

Пыльная тропинка ложилась мне под ноги до самой входной двери, которую не так давно Мириэль смазала маслом и которая теперь имела вполне сносный вид. Крыша нашего Последнего Приюта была дощатой, потемневшей от времени. На её верхушке, как и положено, стоял знак Многоликого. За домом был маленький пруд — для Магии Твай Дэ нужно было много воды. В нём водилась рыба, а вокруг доживали свой век старые ивы. Но трава тут, в отличие от остальной части мира, была живой и зелёной, как и положено траве. Трусишка, приютская лошадь, не отказывала себе в удовольствии её жевать.

Сегодня я пришла раньше, чем обычно — на Земле ещё не закончился четверг. Тут я проводила пятницы. Этого мне вполне хватало — из-за разницы во времени пятница на Земле равнялась трём дням на Менгеше.

Я вытянула руку и призвала Тенетайн. Пальцы сомкнулись на тёмном дереве, пространство дрогнуло от Силы. Привычно. Как раньше.

Пением прибоя негромко прошлое заговорило со мной — я его слушать не стала.

Тенетайн и охота — это было то немногое, что осталось мне от прошлой жизни. Но охотилась я редко и далеко — не хотела встретить кого-то из знакомых. А разгуливать по Земле с Тенетайном было, как минимум, странно. Хотя там практически никто не знал, что он такое, но девушка с луком на плече привлекала бы лишнее внимание.

Дом ещё не встал перед моими глазами, когда утро совсем разгорелось из тусклой янтарной полосы на востоке. Рассвет на Менгеше тоже был скучным.

Но всё-таки это был Новый день.

День, когда Мириэль снова приготовит тесто для Юэбина — Тёмные Эльфы пекут «звёздный хлеб» со времён Первых Песен. Свернёт ровные треугольники. Отпечатает руны благополучия. Испечёт до хрустящей корочки.

Поднимаясь на крыльцо, я провела пальцами по колоннам, подпирающим навес. Они были гладкими, крепкими. Эльфы умели делать вещи, рассчитанные на Вечность. Запыхавшаяся Мириэль распахнула передо мной дверь после третьего стука. Чиркнула подолом по полу, склоняясь в торжественном поклоне. Поправила упавшие на глаза волосы. Даже подобранные праздничными шаури, они были очень длинными. Поверх синего платья Твай Дэ блеснул золотой знак Многоликого. Руки у неё были в муке. Глаза — радостные, переходящие из чёрного в глубокий индиго — Мириэль была чистокровной Тёмной.

— Кайла, входи!

Я переступила порог и прикоснулась пальцами к её лбу. Мириэль закрыла глаза, принимая Благословение. Когда я убрала руку, Эльфийка осенила себя знаком Многоликого и склонилась в поклоне ещё раз.

Был новый день. По всем приметам — обычный. Мы заходили в дом, как будто не было всего, оставленного за спиной. Как будто эти два мира обособлялись друг от друга: один — в стенах Последнего Приюта, пахнувший травами и пряностями, где я сменю гослинговую кожу на платье Великой Твай Дэ и буду учить Мириэль и ещё двоих учениц Магии, как учили меня, другой — тот, что оставался и крутился снаружи. Мир, где была война. Долг. Потери и замерзающая Земля.

Хитрость была в том, чтобы не перемешивать их. Уверена, что у меня бы и сегодня получилось.

Если бы за мной не тянулся хвост невыполненных дел. И если бы он не становился чем дальше, тем длиннее. Если бы я спросила Торио про сон. Если бы успела задать вопрос раньше и лучше, чем тот Бессмертный.

И особенно — если бы не сказала «никогда».

Когда ты говоришь — «я никогда этого не сделаю», переворачивай песочные часы и жди. Так говорил мой Учитель.

Мириэль убежала на кухню, а я поднялась на второй этаж. Моя комната была прямо над гостиной. До меня тут жила другая Великая Твай Дэ этого Последнего Приюта, а до неё — та, что была перед ней.

Великие Твай Дэ менялись, а комната — нет.

Резьба на мягком дереве лиственницы, строгие линии потолка и колонн, наводящие на мысли о величии культа Многоликого, которому мы служили. Когда я переехала сюда из нижних покоев, мне хотелось добавить комнате живых красок и растений, но спорить с Законом Самхета не хотелось. Поэтому я просто вбила в стену гвоздь для Тенетайна — и на этом изменения закончились.

Распахиваю все окна, одно за другим, впуская утреннюю прохладу в дом. Мне не хватало воздуха.

Какая ирония — Магу Воздуха не хватает воздуха!

Было невозможно привыкнуть к мысли, что я теперь владею этой Силой. Силой врагов.

И ещё меньше хотелось вспоминать, откуда она у меня взялась.

На мыслях о Кристиане стояло табу.

На мыслях о прошлом — тоже.

Снимаю с плеча Тенетайн и вешаю на стену. На постели меня ожидает платье Великой Твай Дэ, заботливо приготовленное Мириэль. При взгляде на него воздух в комнате показался едким, сжигающим лёгкие — я поняла, что угодила в ловушку.

Спустите на меня любых монстров, которых только способна родить Тьма — и я придумаю, что делать. Или заприте в лабиринте — и я смогу выбраться. Но спросите меня о простых вещах, которые меня окружают — и я не найду, что ответить.

Платье Великой Твай Дэ было белым. Всегда. А я этого не замечала. И пообещала себе больше белое не надевать.

Поляна и девушка в белом...

Я отбросила воспоминание прежде, чем оно поглотило меня с головой.

— Мало тебе двух Проклятий? — шептало суеверие. — Хочешь нарушить обещание, едва успев его дать? Море Грядущего показывает будущее. Эта девушка в белом может оказаться тобой. А с твоим везением она точно окажется тобой, если снова наденешь белое.

Я бы могла притвориться, что в такие минуты слышу Шёпот Тьмы — или кто там шепчет в нашей голове то, что мы не хотим слышать. Но всё было куда как проще.

Это был страх, с которым я до сих пор сражаюсь.

Который сама делаю реальным. Которому сама даю силу.

Я стянула одежду и повесила в шкаф. Потом взяла платье. Белая ткань протекла сквозь пальцы, как жидкая платина.

Страх существует лишь там, где я позволяю ему быть. Я надела платье через голову и позволила подолу упасть. Посмотрела поверх кровати на бледное утро над простиравшимся унылым ландшафтом — и дальше, на грифельно-серое небо, которое не способен был спасти даже рассвет.

Надела знак Многоликого. Чтобы не отличаться от других Твай Дэ, накинула Морок. Уши стали заострёнными, волосы — чёрными и прямыми, делая меня похожей на Тёмных Эльфов. Глаза остались такими же. Их я обычно не скрываю под Мороком. У чистокровных эльфов глаза тёмные — чем чище кровь, тем ярче оттенок индиго. У полукровок могут быть разными. Чтобы стать Твай Дэ — чистая кровь не требуется. Только Сила. И чем больше, тем лучше.

Забрав из Зала Таинств Книгу Самхета и перо, я спустилась в кухню. Кухни в эльфийских домах покрывали камнем — от пола до потолка, чаще — белым или с прожилками мрамором, или, когда денег, как у нас, не было— шлифованным известняком. На Менгеше из мрамора не строили даже Храмы Многоликого.

Мириэль уже растопила печь. Юэбин считается праздничным блюдом, а приход Великой Твай Дэ в Последний Приют — достаточным поводом, чтобы его приготовить. Но она делает это не поэтому. Каждая Великая Твай Дэ получает от своей предшественницы Книгу, переписывает её и передаёт следующей. Моя была практически закончена. Оставались последние страницы. Устроившись возле окна, я принялась выводить Руны Заклятий. Мириэль ходила на цыпочках, чтобы не отвлекать меня.

Потянулись медленные часы за привычным делом. «Звёздный хлеб» был готов, и эльфийка подвесила котелок для кемланга на крючке над огнём. Вместе с тёплым паром, выползающим из печи, в комнату влетела Найнив — растрёпанная и сонная. Она проспала утреннюю молитву и хотела выместить свой гнев на ком-нибудь. Но, увидев меня, остановилась. Бросила обиженный взгляд на Мириэль — по её мнению, та должна была её разбудить — и подошла за Благословением.

Найнив была красива. Ей бы поискать счастья на Эламрасе — может быть, там она приглянулась бы кому-то из Бессмертных или Ифритов. Но её родители жили за Ченуем, а там были сильны ортодоксальные взгляды, и когда у девочки обнаруживалась Сила, её отдавали в ученье Твай Дэ.

Когда я вернулась на Менгеш из

Сила у Найнив была, но её было мало, чтобы стать Твай Дэ. Она была Маалкин — Мудрой. Её с радостью принял бы город или селение — это считалось Добрым Знаком. И замуж ей выйти было бы легче. Но у неё не было приданого и собственных денег. А по Закону Самхета у женщины должно быть приданое.

Получив Благословение, Найнив сделала скорбное лицо и пошла умываться.

— А где Алфира? — спросила я у Мириэль, накрывающей на стол.

— Осталась ночевать сегодня в деревне. Там дочь мельника ребёночка родить должна была до заката, да не успела.

Мириэль, как и большинство Тёмных, считала, что детей после заката можно только зачинать, а на свет появляться они должны при свете. Я пожала плечами. Суеверия Эльфов так и не пристали ко мне за почти сто лет в Винтерхейме.

— Кайла. Я подняла голову от рукописи, откликнувшись на несмелый голос ученицы.

— А пристойно ли молиться Великому Многоликому Богу, чтобы он послал Найнив мужа?

— Закон Самхета не запрещает молиться о любых нуждах, Мириэль, ты же знаешь, — улыбнулась я.

— Да, но... — Мириэль виновато замялась. — Ты говорила, что Многоликий, — Эльфийка осенила себя знаком, — и так знает о наших нуждах.

— И сейчас скажу то же самое, — кивнула я. — Но, если ты хочешь — помолись. Можешь даже в День Сотворения ленту на Древо привязать.

Мириэль кивнула, но глаза отвела. На День Сотворения — каждый сам за себя. Никто не привяжет на Древо Желаний ленту за другого, отдавая кому-то свою надежду на Чудо.

После завтрака Найнив принесла маджонг. Эльфийки используют его не для игры, а для гадания на будущее. Руны падали плохие. Я продолжала писать.

Алфира вернулась к вечеру. Высыпала пригоршню монет в сундучок, стоящий в кухне. Значит, кнатов там не было — одни полушки.

— Остальное отдадут мукой, — голос у Алфиры был злой. Не потому, что ей заплатили пропитанием — на Менгеше это было обычным делом. Причина была в другом.

За Благословением она не подошла. Осталась стоять посреди кухни, собираясь с духом, чтобы задать вопрос, мучивший её с тех пор, как в Книге осталось совсем мало чистых листов.

— Скажи, почему она? — в голосе не было ничего, кроме обиды и злости.

Несколько секунд она молчала, наверное, ожидая от меня ответа, а затем продолжила — куда тише — Это потому, что она Чистокровная, да? Поэтому ты выбрала её? — Ты давно не открывала Книгу, Алфира. А должна была выучить, — мой голос звучал спокойно. Даже миролюбиво. — А зачем? Ты никогда в меня не верила, — голос эльфийки сделался ядовитым. — Ты бы всё равно отдала Книгу ей! Всё равно выбрала бы её!

Она развернулась к сжавшейся возле печки Мириэль и топнула ногой:

— Хитрая дрянь!

Алфира выбрала неудачный момент для этого разговора. Ещё с того момента, как я покинула пещеру Этр, внутри меня кипело нечто — горячее, вязкое. Густое, как смола или лава.

Гнев. Разочарование. Злость. И эта ядовитая смесь искала выход.

Я поднялась со своего места и захлопнула Книгу. Получилось громко — похоже на выстрел. А потом поманила Алфиру пальцем — Пойдём.

В моём голосе больше не было спокойствия. Было что-то, не имеющее названия на синдарине. Скорее — что-то на древнем и диком. И, наверное, ещё что-то — во взгляде.

Потому что Алфира посмотрела мне в глаза — и застыла, как вкопанная. До этого она никогда не видела меня злой. Даже скорее — до этого она никогда не видела меня. Видела перед собой только Великую Твай Дэ, но никогда — меня. Знала, кто я, но не понимала до конца, что это значит. А теперь поняла.

И это её напугало. Настолько, что кровь полностью отхлынула от лица, сделав его таким же белым, как моё платье. «Последняя с Ветреных Гор» — дрожало в её взгляде, вместе с неподдельным ужасом.

Как будто я натянула тетиву Тенетайна и приставила стрелу к её груди.

И эта эмоция, написанная на лице Тёмной, вырубила меня моментально.

Так смотреть на меня должны были только Светлые. Только враги.

Тёмные — никогда.

Свои — никогда.

И чувства схлынули, оставляя внутри только хроническую усталость, которая пять лет на Земле и почти два на Менгеше вместо крови текла по моим венам. Оставляя вечную злость на весь мир. На этот долбаный мир, который был не таким. Всегда не таким, как я хотела.

Выбора у Алфиры не было — ей пришлось подняться со мной в Зал Таинств. Мириэль тоже пошла следом, прижимаясь к стенам.

— Это книга Мириэль, — сказала я, доставая из сундука Книгу Самхета, окантованную в эбен, и кладя её на стол. Тонкий запах эбенового дерева заполнил комнату. — Я дописала её в прошлом году. Та, которую я пишу сейчас — твоя. Я хотела закончить её и отдать вам книги в один день. Чтобы у вас не было повода выяснять, кто главнее. Тебе не хватило веры. Силы и знаний у тебя достаточно, чтобы стать Великой Твай Дэ.

От моих слов щёки Эльфийки покрылись красными пятнами — то ли стыда, то ли злости.

— Сегодня я отдам Книгу Мириэль. Она допишет твою — и отдаст тебе.

Да, это было наказание. И Алфира его полностью заслужила, долгое время превращая жизнь Мириэль в мучение своими нападками.

Руки у Мириэль дрожали, когда она принимала Книгу. Сегодня Многоликий получил одну из самых преданных и талантливых моих учениц. Пусть скажет мне спасибо. Хотя... зачем мне его спасибо? Помог бы лучше справиться с моими проблемами.

Ужинали мы молча. Потом я долго сидела на крыльце и смотрела в темноту.

Тайны есть у всех. Вопрос в том — какие хранишь ты, Кайла? Почему ты сбежала из пещеры?

Ты связывала себя Магией с Бессмертными и раньше — со своим отрядом, со своим бывшим. И до сих пор связана с Побратимом.

Почему ты не захотела связать себя с этим Бессмертным? Чем он отличается? В чём дело?

А потом — вдруг. Понимание оглушило. Будто ладонь раскрылась — а на ней лежали все ответы. Этры сказали: заключить Магический Союз — следующий шаг.

А за следующим шагом для меня стояла смерть в образе мёртвой девушки в белом.

Быть готовой

Учитель учил меня, как не умирать.

Я подняла голову. Наверху — небо темное низким креном. И больше ничего. Втягиваю в лёгкие прохладный воздух, прикрываю глаза.

Небо так близко. И так далеко.

Шепчу:

— Когда ты был рядом, у меня не было вопросов. А теперь ты ушёл — и они накинулись на меня, как чайки на хлеб.

Ветер погладил моё лицо. Ты всё знаешь, Кайла. Он учил тебя и этому тоже. Помнишь?

Если смерть всё равно неизбежна, то цена страху — ноль. Пусть наступает холодным рассветом на нас новый день. Что бы он ни принёс — ты готова.

Есть такая руна — Хагалаз.

Руна стихийного разрушения и конца этапа.

Две прямые линии и между ними одна, наискось. Примерно, как крыша нашего сарая, рухнувшая к утру.

Для Трусишки она означала конец её жизни под навесом.

Интересно, действие Проклятий может распространяться на подгнившую солому и изъеденную червоточинами сосну, которая подпирала крышу? Или она рухнула сама по себе?

Мы вчетвером смотрели на перекошенный сарай: Я — сложив руки на груди и беззвучно ругаясь. Найнив — вытирая слёзы: новые расходы означали, что придётся взять деньги из её приданого. Мириэль — молясь так искренне, будто Древним Богам было дело до рухнувших крыш и бездомных лошадей. Алфира молчала, как и я. Может, тоже ругалась про себя.

К плотнику мы отправили Найнив, понимая, что она будет торговаться за каждый кнат.

— Этот кмет выжил из ума. Или решил, что чинить будет храм, а не лошадиный дом, — проворчала Найнив, переступая порог кухни. Глаза у неё были такие, будто всю дорогу она оплакивала кнаты, что уйдут в жадные лапы деревенского плотника.

— Ну и сколько он хочет за крышу? — спросила я, когда Найнив обречённо рухнула на стул возле печки.

— Двадцать пять кнатов. — За починку соломенной крыши?! Он и правда выжил из ума! — руки сами собой сжались в кулаки.

Так. Спокойно, Кайла.

Вдох. Выдох.

— Мы не будем её чинить. Пока. — Не будем? — Да. Из отложенных — не будем. Сначала заработаем.

Чтобы заработать двадцать пять кнатов на Менгеше, нужно было сильно постараться. Даже скорее — очень сильно.

Остаток дня я толкла скабрец с ньянскими орехами и бормотала Заклятье. Мириэль грела воду и поливала кипятком побеги могильника, после чего шлёпала по ним деревянной тёркой, пока они не размякали в кашу. Потом Найнив сгребала всё в большие чаны, добавляла воду и две пинты льняного масла, мешала железной лопаткой, пока поверхность не покрывалась пузырями, как жабья спина.

Алфира мыла бутылки с притёртыми пробками и расставляла их ровными рядами. Когда мутная часть зелья оседала на дно, она заполняла бутылки на две трети оставшейся маслянистой жидкостью, капала сверху растопленным сургучом и припечатывала знаком Многоликого.

С утра они с Найнив запрягут нашу бездомную лошадь и отвезут зелье в соседнюю деревню — в Храм.

На Двемирское масло спрос держался всегда. Простая деревенская Магия — для скота и урожая. Обычно этим занимались храмовые служки, а не Твай Дэ: работа была тяжёлая и нудная. Но за неё нам заплатят звонкой монетой уже завтра. Если повезёт, если цены не упали — кнатов пять будет у нас в кармане.

Когда все бутылки были заполнены, а котлы и толкушки вымыты, эльфийки ушли спать. Вид у них был усталый, но лучше, чем утром. Меня эта монотонная работа успокоила, даже немного развеяла мрачные мысли о будущем. До рассвета я сидела, облокотившись на подоконник, у распахнутого окна, и смотрела на тёмную воду за ним.

Угли в печи истлели в пепел. Дом наполнял сырой и мягкий воздух сонного мира — такой тихий, что можно было различить, как шепчутся листья на ивах.

Может, как раз в такие моменты люди и начинают верить в лучшее?

Рядом с дышащим уютом камином они приоткрывают воображением двери в другие миры: где заснеженные лесные дорожки приводят к дому, хищные звери проходят мимо, а в сказках — всегда хороший конец, даже если начало было полной дрянью.

Утром в дом залетела птица.

Суеверные в таких случаях говорили — к вестям.

Найнив, как самая суеверная из нас четверых, принесла маджонг, чтобы узнать: дурные вести будут или хорошие. Алфира в это время ставила бутылки в корзины, перекладывая соломой. Мириэль отчищала с подсвечников воск, оплывший за вечер.

Руны в руке Найнив знали наше будущее. Стол уже чувствовал его в нашем дыхании. И в ту секунду, когда она бросает руны, — будущее случается.

То самое, что притаилось за дверью. Руны падают. Я отворачиваюсь. Не хочу знать. Но это не помогает. Будущее уже здесь. Стучится в нашу дверь — решительно и торопливо.

Тук-тук.

Будущее, видимо, поставило перед собой цель — заставлять меня удивляться. И напоминать, что не пристало Великой Твай Дэ стоять на пороге Последнего Приюта с открытым ртом до того, как я это сделаю.

Я думала, что знаю всех Нимирийцев.

Но — нет.

Этого светловолосого великана, стоящего на ступеньках, я видела впервые. Как и двоих его спутников. Все были затянуты в гослинговую кожу — как большинство Бессмертных на охоте. Один из них, в середине, опирался на плечи своих товарищей — сил стоять у него не было. У меня закружилась голова. Тупая боль прилипла к вискам, вызывая тошноту.

Осунувшееся, потемневшее лицо Бессмертного, висящего между ними, перекосилось от дикой, рвущей тело судороги. На губах выступила пена. Позади меня охнула Мириэль. Она тоже почувствовала приближение смерти.

Времени выяснять, что им нужно, не было.

Я прошептала Благословение в сжатый кулак, раскрыла ладонь и дунула ему в лицо. Заклятье рассыпалось, грани Силы вспыхнули ярче алмазов под солнцем, отгоняя смерть.

Он задышал снова — часто, прерывисто. А потом я увидела четвёртого. Он всё это время стоял, прислонившись к колонне, и теперь шагнул вперёд. Нимириец с его суровым лицом казался паинькой рядом с ним. Глаза четвёртого были ледяными. А лицо — знакомым до истерики.

О, да это просто… Дурные вести?

Нет, это уже не так называется!

Это, должно быть, новый вид Проклятья — встречать Сайласа Гейта везде, где бы я ни оказалась!

Мой взгляд, откровенно раздражённый, столкнулся с его — взбешённым и холодным, как декабрьский ветер.

Он узнал меня. И, судя по выражению, не был рад. Если они добрались до Менгеша — значит, им отказали во всех Последних Приютах. А я… вряд

— Великая Твай Дэ, помощи просим, — вежливо произнёс Нимириец. — Несите его наверх. Быстрее. — я посторонилась, уступая дорогу. — Мириэль, открой дверь в Зал.

Эльфийка сорвалась с места. Бессмертные вслед за ней поднимаются так быстро, как только позволяет узкая лестница.

Провожу взглядом по хмурому лицу Сайласа Гейта, когда он оказывается рядом. По смуглой коже скул, прищуренным глазам. Губы сжаты, словно он сдерживается, чтобы не сказать что-то, чего не следует говорить Великой Твай Дэ. Или не выругаться.

— Ты можешь ему помочь? — вежливость в голосе только на поверхности. Под ней явно проступает раздражение.

— Почему вам отказали в других Последних Приютах? — задаю встречный вопрос.

Его голос в одно мгновение становится сухим.

— Ты можешь ему помочь? Да или нет? Или мы зря теряем тут время.

— Вам больше некуда идти. — я разворачиваюсь и направляюсь к лестнице, делая несколько шагов под его испепеляющим взглядом. — Раз вы дошли до Менгеша, значит во всех других Последних Приютах вы уже были. А даже если не были, то он всё равно не доживет до следующего мира. Ты же чувствуешь.

— Мы были везде, Великая Твай Дэ. И везде нам отказали. Ты можешь ему помочь? — Нимириец сохраняет искреннюю вежливость. Как, впрочем, все в присутствии Великих Твай Дэ. Сайлас скорее всего тоже говорил бы со мной иначе, не будь наше знакомство таким неудачным.

В Зале Нимириец и второй Бессмертный укладывают умирающего на пол, туда, куда указала Мириэль. Сайлас занимает позицию сбоку— руки сложены на груди, взгляд оценивает помещение.

— Мне нужно понять, в чём дело. Подождите внизу.

Двое мужчин беспрекословно подчиняются и уходят. Сайлас остаётся, как будто к нему мои слова не относятся.

— Что с ним? — пока я говорю, руки привычно смешивают травы, отмеряют капли. Под моими пальцами спит Магия. Её мало, чтобы спасти жизнь. Но достаточно, чтобы выиграть время у смерти.

— Он проклят, — цедит Сайлас сквозь зубы, не меняя положения, только провожая меня взглядом, пока я иду к его Доманту.

В ответ я мысленно фыркаю, переправляя ложкой лекарство Бессмертному на язык. Глотнуть его он не сможет, но это и не обязательно. Мне и нужно-то всего пара минут. Выяснить у Сайласа, что с ним случилось.

— Что он проклят — очевидно.

Мой тон мне понравился. Несмотря на то, что Сайлас вызывал во мне, как минимум, раздражение — голос меня не выдавал. Наоборот, был мягким, сочувствующим.

— Почему вас не приняли в других Последних Приютах?

Сайлас продолжает молчать. Но его глаза стали теплее. Может, он вспомнил, что мы оба — друзья Торио? А не только то, что я сбежала из пещеры Этр, пообещав никогда не связываться с ним.

— Это важно. И чем скорее ты мне скажешь, тем раньше я пойму, смогу ему помочь или нет. — я стараюсь говорить убедительно. С этим у меня обычно проблем не бывает.

— Он взял кое-что из храма Древнего Бога. — наконец признаётся Сайлас.

Я киваю. Эта история стара, как Мир. В Храмах Древних Богов используют Небесный Металл для концентрации Силы, а Бессмертные воруют его и куют из него мечи.

— Почему Проклятье такое сильное? В каком Храме он украл? Надеюсь, не в Храме Многоликого?

Взгляд Сайласа тут же становится на порядок холоднее. Он принадлежал к Кругу Самхета, и сама идея воровства в Храме Многоликого должна была считаться преступлением. Но сейчас на такое кощунственное предположение от жрицы Многоликого он только молча приподнимает брови.

— В храме Кецалькоатля? Теперь взгляд его становится изумленным. — Кто вообще на такое решится?

Я пожимаю плечами. Не знаю, кто как, а я бы скорее не стала воровать в Храме Многоликого. Потому что, в отличие от Кецалькоатля, Многоликий милосердным Богом не считался.

— Тогда чей это был Храм? — Это был Храм Варганнона. О, оказывается, и хорошие вести в моей жизни бывают? — Тогда почему Проклятье такое сильное? И почему вам отказали в других Последних Приютах?

Пока я загружаю новую ложку зелья его Доманту в рот, Сайлас продолжает молчать. Или старается почувствовать его состояние. Или не хочет сказать лишнее. Что-то, из-за чего я откажусь ему помочь.

— Он что, взял его голыми руками? В ответ получаю от Сайласа короткий кивок. — Великий Свет! Ну просто смешно! — Смешно? — Ну, не смешно... но все же знают, что нельзя брать заклятый Небесный Металл голыми руками!

Теперь в его взгляде — откровенная издёвка. Мои познания в воровстве из Храмов Древних выдают меня с головой. Мало кто из моих друзей Бессмертных принадлежал к Кругу Самхета, и красть в Храмах было для них обычным делом. Мне не раз приходилось снимать Проклятья, наложенные Храмовиками. Но если такой предмет прикасается к коже— беда: проклятье въедается так глубоко, что затрагивает душу и вытащить его из живого становится практически невыполнимой задачей.

— А он что, этого не знал? — от любопытства мне не избавится, наверное, и за эон лет. — Он был пьян. — цедит Сайлас. — Понятно. Этими словами Бессмертные многое объясняют. — Ты можешь помочь? Вместо ответа указываю ему на дверь. — Выйди, мне нужно кое-что проверить.

Сайлас повернул голову, и на его профиле запрыгал свет, отбрасываемый камином, от чего показалось, что кожа его покрыта узором — вроде боевой раскраски кровью. Или это из-за того, что он снова нахмурился?

— Я не оставлю его с тобой. — категоричность в глазах подчеркнута ей же — в голосе.

Я смерила его взглядом — почти семь футов непреклонности и недоверия. Яснее ясного, что выгнать его не получится.

— Тогда ты будешь стоять тут и не вмешиваться. — указываю ему на участок пола, который он уже оккупировал. Получив холодное согласие, насыпаю вокруг него защитный барьер из соли.

Пока расставляю ветки Свартгросса по углам комнаты, пока раскладываю на полу всё необходимое для Обряда, пока зажигаю свечи — чувствую его испытывающий взгляд.

Ему хорошо знакома Магия Твай Дэ и сам Ритуал, скорее всего, тоже. А мне нужно лишь создать ощущение подлинности — выдерживаю порядок до мельчайших деталей. Настойку из иголок Каури достаю в самом конце — демоны и разные твари Тьмы её на дух не выносят.

Конечно, это опасно, но зато — быстро и эффективно.

В этом случае — получилось даже эффектно. Когда капли настойки, рассеянные над телом моей рукой, достигли проклятого, комната вокруг превратилась в сюрр, смысл которого мог бы казаться

Тварь, которая жила теперь внутри Бессмертного, — вышла. Вытекла из тела, как кровь из разорванной аорты. И она пела. И песня её стекала со стен болотной водой. Озёрным илом глотала пол и оплетала предметы в комнате, как мох оплетает гранит могил. Она уже знала на вкус нашу кровь и кожу — клыки её белели в темноте. Этот мир на грани распятия, а мы — первые в списке — вот о чём была эта песня.

Так ей хотелось, чтобы мы думали.

С ним тварь почти закончила. Выпила его жизнь и дожёвывала надежду на Вечность. Осталась только его Сила в Домантах. Взгляд твари хищно вцепился в Сайласа. Пламя задрожало, и свечи оплыли чернотой. Вот ведь!

Я топнула ногой на висящую над умирающим призрачную фигуру, от тела она пока отделиться не могла — он был ещё жив.

— Умрёшь, — пообещала я ей на Итси.

Тварь умирать не хотела. Дёрнулась ко мне и повисла на связывающей с телом Силе, как собака на привязи. А потом уставилась на меня через комнату. Во взгляде её алчно горел вопрос: когда? Когда ты попытаешься меня убить, чтобы я могла вцепиться в тебя в ответ?

— Пока живи, — сказала я ей.

Тварь без долгих уговоров нырнула обратно в тело. Жить. А я развернулась к Сайласу и со злостью пнула защитный барьер, освобождая его. И зашипела, даже не пытаясь скрыть раздражение:

— Сколько же вы сюда шли? Проклятье практически переродилось!

— Ты можешь ему помочь? — теперь в его голосе послышалась обречённость.

— Мне нужно подумать, — бросила я на ходу, спускаясь по лестнице.

Сайлас вышел за мной следом. Но я вылетела во двор и хлопнула дверью. Проблемы не добавляли мне хладнокровия. Надеюсь, у него хватит ума не идти за мной.

На улице пасмурного неба было куда больше, чем обычно, а твердой земли куда меньше. Было не ясно, куда именно идти думать. Поэтому я пошла к сараю, переставляя ноги скорее по привычке. Стараясь нащупать под ними землю, которая в последнее время куда-то девалась, когда нужно было принимать сложные решения.

Его присутствие за спиной выдало только ощущение энергии, буквально пропитавшей воздух, когда он подошёл. Шагов слышно не было. Я развернулась, на ходу подыскивая нужные слова и нужный взгляд, чтобы поскорее избавиться от его компании.

Слова не пригодились. Лицо Сайласа оказалось задумчивым, а взгляд направлен на покосившуюся крышу сарая, перед которым мы стояли, а не на меня. Поэтому я ничего не сказала.

— Что с ней случилось? — наконец поинтересовался он, прекращая разглядывать крышу и упираясь своим холодным взглядом в меня.

— Она сломалась. — сарказм в моём голосе отполирован до зеркального блеска. Глаза, как обычно, отмечают каждую деталь. Приподнятую бровь. Цинично растянутые в полуулыбке углы губ. И взгляд. Что-то вроде: «Ты издеваешься, детка? Надо мной?» Как будто до меня никто не осмеливался над ним шутить. Это выглядело даже немного забавно.

Бессмертный нарушил молчание первым.

— Так что же вы её не почините? — под заботливостью тона угадывалась тонкая ирония. С чувством юмора у него было всё в порядке. Я даже выдохнула.

Лошадь подошла и ткнулась носом мне в плечо. Я потрепала её по белоснежной гриве:

— Что, Трусишка, не нравится тебе твоя новая крыша? — Ты назвала эльфийскую лошадь Трусишкой? — Это самое приличное, что я могу про неё сказать. — честно призналась я. — У неё было какое-то имя раньше, но оно потерялось. Она ужасная трусиха. Постоянно сбегает. Лист упадёт, а её и след простыл.

Моему откровению Сайлас не поверил. Трусишка получила испытывающий взгляд, какой обычно доставался мне. И минуту назад — крыше. Потом Сайлас сложил на груди руки и задал вопрос тем тоном, который всегда врубает во мне боевой режим:

— Почему вы не чините её?

Допросы мне никогда не нравились. Огонь вспыхнул в крови и разлился по венам. Кровь зашумела в ушах. Глаза, которые уже затягивало туманом ярости, столкнулись с его — грозовыми, сейчас в них просто ревел ураган.

Мы оба застыли. Оба — на краю. Оба, понимая друг друга, как никогда раньше.

Проблемы с самоконтролем — у нас обоих. Мне убить проще, чем отступить.

И он тоже отступать не собирался.

Наоборот, шагнул навстречу моему испепеляющему взгляду, жар которого уже можно было почувствовать на коже.

И я остыла. Моментально.

И он. Мы оба как будто оказались на краю земли, и ветры выдули из головы все дурные мысли. Секунду мы ещё находились в опасной для жизни близости, изучая друг друга. А потом он увеличил расстояние между нами, не отступил, а плавно перетёк, занимая другую позицию.

И снова задал вопрос:

— Так почему? — на этот раз голос был тихим и низким, будто он произнёс эту фразу мысленно. И это больше не был допрос. Любопытство.

— Починка крыши стоит двадцать пять кнатов. — ответила я. Как любопытное существо я его понимала.

Во взгляде его отразилось недоверие. На Эламрасе кубок сикеры стоил десять кнатов. Оставлять лошадь без жилья было недостойно из-за такой пустяковой суммы.

— Ты знаешь, что такое двадцать пять кнатов на Менгеше? Ты когда-нибудь видел нищету? — спросила я, заранее понимая, что нет. — Я ничего не могу сюда принести. Ничего даром. Ни полушки, чтобы не сделать её проклятой. По Законам Самхета Твай Дэ в Последнем Приюте могут использовать только то, что заработали тут же. Иначе лишимся Силы. Я даже никого не могу из друзей попросить прийти, если у них есть Последний Приют ближе. А Последний Приют ближе есть всегда, потому что Менгеш на самом краю Срединной Трети. Закон Самхета неумолим. Ты сам знаешь.

Сайлас кивнул. Теперь я говорила на понятном ему языке.

— Одна из моих учениц, Найнив — Мудрая. Твай Дэ она не станет. Ей нужно найти мужа, и желательно, как можно скорее. Она давно закончила обучение и сходит с ума тут от скуки. А мы никак не можем собрать ей на приданое. Это пять тысяч квартов. Ты представить не можешь, чего стоит заработать их на Менгеше!

— Так зачем ты выбрала Менгеш?

— Выбрала? — с отвращением выплёвываю в ответ. — Как будто у меня был выбор!

Что он знает о моей жизни?

Ни-че-го.

И ничего не узнает.

— Я хорошо заплачу, если спасёшь его.

Слова повисли в воздухе, оставшись без ответа.

— Ты можешь? — снова попытался Бессмертный.

— Дело не в этом. Чтобы его спасти, нужно вытянуть из него Проклятье. А оно переродилось. И

Сайлас молчал, в глазах серебрился пойманный в плен дым.

Приходилось ли ему когда-нибудь обрекать людей на смерть?

Даже если нет, то сейчас ему предстояло принять такое решение.

— Десять тысяч квартов, — наконец сказал он, — если спасёшь его.

Он выбрал.

Когда мне приходилось делать такой выбор — я всегда выбирала жизнь для невинных. Для остальных — смерть.

Но сейчас...

Десять тысяч квартов звонкой монетой, кажется, переменили меня.

Моё сердце стучало иначе. Мой мозг думал не так, как обычно. Я мысленно отложила ровно пять тысяч — Найнив на приданое и ещё тысячу сверху, личных денег. И у меня осталось четыре столбика, по тысяче квартов — блестевшие мягким золотым светом в моём сознании.

Но решающим стала поляна с белым неподвижным пятном на ней. Если я не вернусь на Менгеш — моим ученицам хватит этих денег так надолго, что правильнее будет сказать — навсегда.

Мне нужны были эти деньги!

Способа убить эту тварь я не знала, но чувствовала, насколько она была опасна. Свирепая машина для убийств.

Пока была целой. А если разбить Проклятье на части?

Это уже сделалось для меня привычным — самой задавать себе вопросы и самой на них отвечать. Тогда, оно, скорее всего, ослабнет и нападёт на соседнюю с Приютом деревню, потому что Бессмертные будут ему не по зубам. Меня ждёт много раненых — но... Разве я не знаю, что делать с раненными?

Надеюсь, сегодня никто не умрёт.

Я решительно протянула раскрытую ладонь кверху, для заключения Договора.

Сайлас подтверждать Договор не торопился.

— О чём мы договариваемся, Кайла? — спросил он осторожно. — О том, что я спасу твоего Доманта за десять тысяч квартов не позднее заката.

Его сомнение меня разозлило.

— Ты боишься, что я оставлю его в таком состоянии, да? Висящим между жизнью и смертью?

Я смерила его возмущённым взглядом.

— Он будет жив. Здоров. Будет делать всё, что обычно делают Бессмертные — пить, есть, драться за Силу и всё остальное. Хуже, чем до Проклятия, он не будет.

Это был такой короткий момент — хлопки наших ладоней друг об друга. Мир остался на месте. А я понеслась обратно в Зал, на ходу раздавая поручения ученицам. Если всё сделать быстро, останется ещё время поспать, чтобы восстановить силы.

Мне ритуалы Твай Дэ напоминали готовку. А Эльфийская Магия — наваристую похлёбку из зелий, заклятий и других не слишком эффективных ингредиентов. Готовить я ненавижу. И там, где можно не следовать Канону — я не следую. Для своих целей я достаю из Магии кусочки, имеющие ценность, и использую только их.

Сегодня мне понадобится Сила, кровь, Свартгросс в качестве защиты, хотя его тоже можно отнести к Силе, и моя воля, твёрдая, как Сармакские горы. И Тенетайн. Остальное — необходимое по Канону, — я оставлю ученицам.

Сайлас занимает место в центре круга из соли — мы даже не обсуждаем, что он уйдёт. Не уйдёт, конечно, — он же помешан на контроле.

— Ты не произнесёшь ни слова до окончания Ритуала, — предупреждаю его.

Во взгляде его вопрос, такой огромный, размером, наверное, с эту комнату. В ответ поднимаю одну бровь — язык тела даётся мне проще диалогов, но потом всё же озвучиваю:

— Можешь спросить сейчас.

Вопрос следует за кивком.

— А дышать можно?

Он что, может не дышать? Он вообще кто? Даже я не могу задержать дыхание на всё время ритуала.

Закрываюсь от этих мыслей — любопытство не даст мне сосредоточиться, и принимаюсь за дело, попутно объясняя этому странному Бессмертному границы его возможностей на ближайший час.

— Можно дышать, шевелиться, не пересекая контуры круга. Можно издавать любые звуки, рычать, например. — добавляю, пряча улыбку. Почему-то мне кажется, что рычать для него примерно, как дышать.

— Нельзя произносить слова ни на одном из языков. Нельзя выходить за круг, что бы не происходило. Остальное — можно. Пока можешь говорить. Я скажу, когда начну.

На этот раз Сайлас не кивает — слишком сосредоточен на окружающем. Комната пахнет Свартгроссом — сладковатый дым липнет к коже и волосам. Этот запах склеивает для меня всё, что связано с Тёмными Эльфами, в единый план. Я могла бы решить, что Свартгросс — любимое растение Многоликого. Он используется во всех ритуалах Твай Дэ — Его жриц и во всех обрядах Тёмных Эльфов — Его народа.

Но меня учили думать те, кто видит мир под другим углом.

Свартгросс — одно из древнейших растений, Силы в нём под завязку. Направь её, и можешь творить Магию и Чудеса. Многоликий об этом знал — в его мудрости я никогда не сомневалась.

Рецепт Чуда сегодня такой: берём три золотых предмета — поднос, жертвенный нож и чашу. Разводим три капли моей Истинной Крови на четверть кубка воды. Достаём Древолист, разворачиваем аккуратно — по платиновой поверхности скользят пятна живого огня — лучше их не касаться. Проверяем, не заметил ли Сайлас, что у меня в руках.

Заметил.

— Это Древолист?

Мысленно закатываю глаза — я не отвечаю на такие вопросы. Ясно же, что да.

— Я знаю, где все оставшиеся листья Древолиста — это какой?

Насмешливо поднимаю бровь. На такие вопросы я тоже не отвечаю.

— Сколько ты за него хочешь?

Перевожу взгляд на его напряжённое жёсткое лицо. Он, кажется, поглощает весь воздух в Зале, превращая его в душную клетку, настолько его желание делает его сосредоточенным. Он вообще в курсе, что не слишком хорошо контролирует свою Магию?

Сколько я хочу за Древолист? Да за него я могу попросить всё, что угодно! Медальон отца. Убраться с моего пути. Все деньги, которые у него есть, и все артефакты, которыми он владеет.

И этого будет мало. Древолист может повернуть вспять Истинную смерть. Он не имеет цены.

— Никто не знает, где все оставшиеся листья Древолиста, — сообщаю ему с иронией. Это чистая правда, хотя в легендах пишут другое.

— Значит, тебе Торио продал свой лист, — хмуро цедит сквозь зубы своё предположение Сайлас.

Воздух вздрагивает, обрывая мой ответ. Проклятье решает атаковать первым — растекается темнотой над нашими головами. Превращает потолок в пруд, в котором нет воды — только тьма и густая чёрная кровь. Стекает по стенам, течёт по полу, прокладывая себе дорожки между предметами.

Его цель — я. Но я неуязвима.

Тьма вырастает в паре метров от меня, вбирая свои потёки, как огромная каракатица. Пространство между нами гудит от напряжения — кажется, что рядом бушуют ветры, способные

Сканирует меня, пытаясь найти брешь в защите.

Привет, я — Кайла! Я мастер идеальных защитных Заклятий! Добро пожаловать в мой мир!

Если бестелесные субстанции способны злиться, то эта — в ярости. Из досок пола к потолку поднимается нефтяной фонтан, раскрываясь надо мной огромным чёрным зонтом.

Помнишь меня? Я — Кайла! И я не боюсь нефтяных фонтанов!

Маслянистую черноту сменяет болотный ил. Запах гнили перебивает запах Свартгросса. Мне перестаёт нравиться эта Магия. Фонтан скручивается, принимая форму воронки — этакий ураган из грязи.

Гигантский, гигантский, гигантский грязевой смерч.

Который растёт и вращается, набирая обороты, медленно двигаясь по полу. Ради разрушения. Столы, камин и пучки трав станут пищей для него. А потом мы с Сайласом.

Но не сегодня. На сегодня достаточно игр.

Тенетайн ложится в мою ладонь. Зажжённая моей Силой стрела несётся через комнату так, будто у неё впереди ещё тысячи миль полёта.

А не каких-топять, четыре, три, два, ни одного метра до цели.

От удара гигантский смерч обретает плотность, становится слишком тяжёлым для полёта. Огонь стрелы проходит внутрь, до дна, сначала не находя ничего, кроме тёмной придонной жути. Но всё же врезается в центр Силы, на секунду приоткрывая окошко в мир завораживающей, но смертельно опасной красоты.

Проклятье сжимается, пытаясь уйти в оборону — слишком поздно. Моя Магия раскалывает его на части, непреклонно — как движение ледника.

Каждая часть получает немного силы и, вероятно, разума — куски сбиваются в готовую к атаке тучу хищных ошмётков. Стаю, которая медленно разворачивается к нам, как косяк рыб в глубине океана. Берут курс на живых. Один начинает щёлкать, а за ним все остальные. Мы для них еда — а они голодны.

Первым они атакуют Сайласа. Он встречает атаку — рот крепко сжат, тело вытянуто вдоль барьера, в глазах смерть — не обещание, а точная, уверенная неотвратимость.

Стая тоже готова вцепиться в него, как только он окажется за барьером. Она жаждет этого. Зависла над ним чёрным стрекочущим облаком. Дразнит.

Я не буду ждать, когда он ответит на вызов. Дымящейся метёлкой Свартгросса гоню от него тварей, как надоедливых мух. Стая мечется по комнате — от дыма они потеряли весь свой алчный азарт.

Открываю окно. Живой мир за этими стенами — просто идеальная приманка. Даже подгонять их не приходится — прямоугольник окна за пару секунд втягивает стаю, оставляя нам только тишину. И мёртвого Бессмертного посреди пола.

Быть готовой ко всему — это доверять себе. Всегда. Сегодня это значит — не усложнять. Выгнать Проклятье, чтобы не путалось под ногами — до заката всё равно не нападёт. Отрезать полоску Древолиста и вернуть к жизни этот остывающий посреди Зала труп. И не объяснять Сайласу, почему я не следую Канону и откуда у меня Древолист.

Опускаюсь на колени рядом с телом. По нему бродят тени от камина, волосы выделяются ярким пятном на полу — мягкое золото локонов. Вот кто, в отличие от Сайласа, похож на моего брата. Вот кто мог болтаться со мной на заборе — две белокурые головы провожают взглядами проходящую мимо жизнь. Две пары синих глаз зорко следят за полётом камешков. И никакого одиночества.

Если бы отец додумался попросить двоих. Жаль, меня никто не спросил.

Накланяюсь над его лицом — ещё минута и смогу заглянуть ему в глаза, может быть, похожие на мои. Каким он будет после воскрешения? Другим.

Из каждой битвы возвращается кто-то другой. Кто-то другой живёт под тем же именем, делает те же вещи, до тех пор, пока не поймёт, что изменился.

Он открывает глаза, и я дёргаюсь. Не каждый раз вместо нормального взгляда на тебя смотрит чьё-то безумие. Радужки затянуты белым — Проклятье постаралось на славу. Его разум потерялся где-то в лабиринтах страдания. Он долго, долго сходил с ума от боли, пока его Доманты перетаскивали его из одного Приюта в другой в поисках помощи.

Не каждый раз мне приходится снова убивать того, кого только что воскресила.

Бросаю на Сайласа предостерегающий взгляд — я ещё не закончила. Поэтому — ни слова!

Остриё жертвенного ножа входит в тело, разрезая кожу на груди. Сегодня смерть называется милосердием. Вместо трёх капель крови приходится отдать больше, и я отдаю.

Струйка крови стекает по лезвию ножа — прямо в рану, а я погружаюсь в вязкий омут его памяти, выуживаю оттуда всё, что он делал и чувствовал после того, как переступил порог Храма Варганнона.

И выкидываю к чертям.

Он не будет ничего помнить — ни боли, ни страха, ни разочарования, ни своего поражения.

Учитель бы такого не позволил: отнять воспоминания — значит отнять урок. А я вижу — этот Бессмертный не из того сплава, который идёт на мечи. Оставь ему память — сломается снова.

Достаю тонкую кисть, прокладываю кровью вязь рун на коже. Символ за символом. Решимость. Отвага. Благородство. Всё, что я хотела бы дать своему брату. Рисую руну Удачи прямо поверх едва затянувшегося шрама над сердцем — чтобы больше не попал в такие истории.

Да, это совсем другая Магия. Та, которая меняет Судьбу и стоит совсем других денег. Но моя философия такая: можешь — сделай. Миру нужны герои. Пусть даже наскоро созданные в Последнем Приюте.

Наливаю в кубок черничный спирт, протираю руки, нож, остатки выплёскиваю в камин, превращая его на миг в портал в инферно. После разрушаю вокруг Сайласа барьер.

Окно манит — как бы я сейчас хотела убраться из этой комнаты подальше! Втянуться в пространство открытого проёма, как полчаса назад Проклятье, и не слышать того, что сейчас будет.

Тишина обрывается глухим, но уверенным звуком крепких шагов по ступенькам. С каждым шагом скрип лестницы становился всё настойчивее, и наконец замирает перед дверью. Стука нет — Нимириец просто распахивает дверь с такой силой, что вздрагивает стена. В Зале становится тесно.

Поднимаю голову на чучело Зубохвостки, висящее над дверью, проверяя, не собирается ли оно свалиться.

— Ты это чувствуешь?! — низкий голос Нимирийца срывается от бушующих эмоций. — У меня больше руки не висят, как слизни, и в ушах не воет. Гхарн! Да у меня даже поясницу отпустило! Я чувствую Силу, она клокочет во мне, вот тут. — Нимириец постучал себя по обширной груди. — Поверить не могу, что эта маленькая Твай Дэ из Богами забытого мирка это сделала! Сняла Проклятье, которое даже эти ублюдочные святоши с Эламраса

— Шеран! — прерывает его Сайлас. — Мы не одни. — И что? Я ж на Древнем наречии говорю. — Она может понимать Древнее наречие. — Да? — Нимириец поворачивается ко мне. Выглядит немного растерянным. — Я ещё не закончила, можете подождать внизу? — вежливо произношу я на синдарине, чтобы не ставить его в неловкое положение. — Я хочу её поблагодарить, — сообщает Нимириец Сайласу. — Хорошо, пойдём, подберём нужные слова и поблагодарим позже, — Сайлас кладёт руку ему на плечо и разворачивает к выходу. — Не надо благодарить, — говорю я их спинам. — Я просто сделала, что могла.

Нимириец останавливается в дверях. Разворачивается. На лице его недоумение, пополам с чем-то мне незнакомым. Может, так у Нимирийцев выглядит обида?

— Как не надо?! Ты хоть понимаешь, что сделала? Это Проклятье сожрало бы сначала его, — Шеран кивает на лежащего на полу Бессмертного, а потом нас! А ты его остановила!

— Да, и что? Вы просили помощи в Последнем Приюте, и вы её получили. Я просто сделала, что должна была. — аккуратно обхожу их и распахиваю двери на лестницу. — Мириэль, иди сюда!

— Ты спасла нам жизни, — говорит Нимириец торжественно, выпрямляясь. — Да, и надеюсь, я об этом не пожалею, — бросаю я ему через плечо. — Что? — спрашивает он недоверчиво. Переводит взгляд на Сайласа и добавляет на Древнем наречии: —Что она имеет в виду?

В ответ Сайлас ухмыляется и обещает рассказать ему позже.

Вручаю бутылочки с Зельями Мириэль, объясняя, что и как нужно давать. Этому Бессмертному нужно ещё денёк отлежаться. Она, кажется, меня не слушает — не отрываясь смотрит на Сайласа, как будто он торт размером с дом. Да, он красивый, но разве это повод на него так смотреть?

— Мириэль! — зову её тихо. Она наконец отводит глаза и заливается краской до самой шеи.

О чём она думала, когда на него смотрела?

— Возьми свою Книгу Самхета, там ты сможешь всё ещё раз прочитать. И кажется, Шеран хотел что-то сказать Великой Твай Дэ. Мириэль готова выслушать, — перевожу я взгляд на Шерана.

— Я скажу потом, — бурчит он себе под нос. — Если сейчас неподходящее время, нужно было так и сказать.

— Я иду спать. До заката меня не будить. — бросаю на ходу и сбегаю в свою комнату так быстро, что ни у кого не остаётся шанса что-то сказать. Падаю на кровать, накрываюсь с головой одеялом, прижимаю колени к груди, растираю предплечья, чтобы прогнать озноб.

Но это не работает.

Слова благодарности режут, как осколки по нервам, — потому что я знаю: эти слова не для меня. Я их не заслужила. Да, может, сегодня я и спасла этих четверых, но это ничего не меняет — в тот день я не спасла тех, кого должна была.

10. ᛋ Sowilo Победа. Свет. Триумф

Открываю глаза — последний луч света блекнет на западе, превращая серый вечер в чёрную ночь, а в соседней деревне звонит колокол.

Мириэль уже держит лошадь наготове, когда я сбегаю вниз. Сайлас стоит рядом. Над его левым плечом поднимается рукоять меча, закинутого за спину.

О его мече я знаю только то, что он слишком огромный, чтобы носить его сбоку. Размер не имеет значения — сегодня нужно оружие, каких в Мире очень мало. У меня нет времени выяснять, что у него за меч, поэтому задаю прямой вопрос:

— Твой меч может убивать бестелесных существ?

К моему удивлению, получаю утвердительный ответ. Сомневаться не приходится — об оружии не принято лгать, чтобы не спугнуть Удачу в бою.

— А твой лук?

Оказавшись на лошади, киваю. И едва не вскрикиваю от возмущения, когда Сайлас взлетает в седло вслед за мной. Его рука ложится мне на талию. Он прижимает меня к себе не слишком крепко, но этого достаточно, чтобы ожили все нервные окончания, пробуждая предательское тепло глубоко внутри.

Изо всех сил стараюсь отстраниться, вытянувшись в струну. Но всё равно ощущаю его тело всеми бесчисленными нервами. Его ноги, прижатые к моим, обжигающе горячие. От его груди, которую я чувствую лопатками, от каждого дюйма его тела веет Силой. И снова этот его запах. Кажется, он контролирует огненный поток, курсирующий под моей кожей и зажигающий меня изнутри.

Когда я стала такой? Где собранная, не реагирующая ни на кого Кайла? Как я утратила её? И как мне обрести её вновь?

Мы несёмся сквозь сумерки по каменистой равнине. От ветра и скачки мне становится лучше, я начинаю замечать дорогу. К западу от Последнего Приюта холоднее и суше. С одной стороны поднимаются холмы, с другой тянется лес.

Дорога сворачивала к опушке, проходя через заросли, и заканчивалась просторной поляной, со всех сторон поросшей старыми соснами. Деревенские дома тесными кольцами улиц окружали Храм.

Колокол на храмовой башне захлёбывался. Звонарь давно утратил ритм и просто бил в него, надеясь достучаться до своего Бога.

Я слетела с лошади и легко приземлилась, сжавшись в комок. Вскочила на ноги. Вокруг кричали люди. Запах свежей крови висел в воздухе, как тяжёлый, влажный металл.

Сейчас это не важно. Время притупит ужас. Память об этом дне растает в красном тумане. Важно просто сохранить им жизни.

Сложив ладони воронкой, я послала свой голос, многократно усиленный Магией, на помощь обезумевшим от страха селянам:

— Именем Великого Многоликого Бога — все на площадь, к Храму!

Вытянув руку, призвала Тенетайн. Сайлас медленно извлёк свой клинок, являя вечеру глубокую синеву стали.

— Я туда, ты — туда, — я мотнула головой в сторону грязной улицы, запруженной людьми. Сайлас даже не кивнул — просто развернулся и бросился навстречу толпе.

А я замерла, как перед захватывающим дух прыжком в небо, чувствуя приток чистого адреналина. И тоже побежала. Я отчаянно соскучилась по бою.

Стая, гнавшая людей мне навстречу, не была хорошо обученной армией. Может, даже не была стаей. Мох покрывал их плечи и полз по загрубелым щекам. Между рёбер свистел ветер. Они хватали людей своими узловатыми пальцами, разевая беззубые рты. Надеялись, наверное, выпить их жизни и снова стать единым целым.

Какое глупое решение.

Мои огненные стрелы находили их сердца — бьющиеся не Тьмой, а простой Силой — и превращали в труху.

Я больше не бежала. Просто ступала из одной тени в другую, пропуская людей. А люди бежали к Храму — старики, женщины, дети. Я не останавливалась на них взглядом. На них я посмотрю позже. Мне нужны были не они.

Мерцающий свет Проклятья

Через час холодное ночное светило выползло из-за горизонта. Улицы опустели. Я смахнула волосы, снова упавшие на лицо, и повесила Тенетайн на плечо. Голодный зов Проклятья больше не дрожал в воздухе деревни, но я всё же сплела Поисковое Колесо и выпустила на охоту. Бой оказался скучным.

Заклятье летело впереди, вращаясь и разбрасывая по сторонам зелёные искры. Я шла следом, ища моего неожиданного напарника. Сайлас обнаружился через две улицы. Он двигался вдоль домов — тёмный, в чёрной одежде, обрисовывающей мускулы. На чёрных волосах плясали едва заметные лунные блики. Я наблюдала за ним, не выходя из тени. За плавностью походки, за чёткими линиями привычного для Бессмертных костюма скрывалось нечто опасное. Угроза. Она витала вокруг него. Лезвие меча, зажатого в ладонях, горело синим. И горе будет тому, кто вдохнёт эту смертельную синеву.

Я вышла ему навстречу. — Всё?

В ответ Сайлас кивнул.

На сегодня битва была закончена для него. Отделавшись вежливой благодарностью, я направилась к Храму. Сайлас двинулся следом, не выпуская меча из рук — только погасив Магию.

Колокол утих. На площади визжали дети и ругались люди, привычно проклиная Тьму, которая была ни при чём. Раненые собрались у ступеней, храмовые Служки перевязывали им руки, ноги и головы.

— Мёртвые где? — спросила я у Служителя в белой рясе. Голос мой был хриплым.

Храмовик отвесил мне поклон и показал в сторону, куда их положили.

Подстилок для них не нашлось. Они лежали на остывшей земле — спокойные и тихие, как и положено мёртвым, с вытянутыми вдоль тела руками: тощий угловатый старик и девочка лет двенадцати.

Спутанные волосы девочки были светлыми, лохмотья едва прикрывали похожее на скелет тело. Ещё немного голодных дней — и у неё бы тоже между рёбрами стал прогуливаться ветер, как у чудовищ, час назад топтавших улицы деревни. Рядом с ней плакала малышка лет пяти — такая же тощая и белокурая.

— Где их семья? — спросила я Служителя.

— Пред лицом Великого Многоликого Бога, Великая Твай Дэ, — поклонился Храмовик. — Они сироты.

Только теперь не они, а она. Маленькая сиротка со светлыми кудряшками лишилась сестры по моей вине. Она плакала из-за меня. Размазывая слёзы и срываясь на хриплый вой, который не собирался стихать. И до которого никому вокруг не было дела.

Хотела бы я так плакать в своём приюте, чтобы непролитые слёзы не выжигали мне лёгкие и душу. Только плакать я не могла. Ни тогда, ни сейчас.

— Значит, твари убили двоих? — уточнила я у Служителя. — Только Ию. Токвок умер сам намедни.

Ия. Сиротка с Менгеша. И её смерть теперь на мне. Смогу ли я с этим жить?

На поле битвы эмоции лишние. Только холодный разум — и больше ничего. Так меня учили — Учитель, Побратим.

Они не стали бы тратить Силу на смертную из грязной деревни. Но их тут не было.

— Сегодня никто не умрёт, — слова предназначались неизвестно кому. Наверное, мне самой, потому что больше их никто не слышал.

— Несите дрова и складывайте костёр перед Храмом, — приказала я громко.

— Все дрова, какие есть, — я повернулась к Служителю, стоявшему рядом. — Последний Приют заплатит за них. Его худое, большеглазое лицо выразило страх. Передо мной — или Сайласом, стоящим за моей спиной.

Не важно, кого ты боишься, старик. Просто сделай, что должно, — и будет тебе счастье.

Храмовик оказался на редкость смышлёным. Служки забегали вокруг, повинуясь его приказам. Площадь наполнилась короткими выкриками и торопливым топотом множества ног. Передо мной быстро вырастал курган из сухих поленьев и веток. На самом деле все дрова мне были не нужны, поэтому, когда собралась куча в полтора человеческих роста, я велела им прекратить.

Дома в деревне стали размытыми. Люди будто уменьшились в росте, крики, звуки шагов и хлопанье дверей — всё отдалилось. И всё утратило свою значимость: в мире остались только холодный воздух, тёмное небо, белая громада Храма Многоликого — и я, стоящая перед не разожжённым костром.

Люди слышат Высшие Силы только в гром и ураган. В остальное время — тишина. А мне сейчас предстояло обратиться к одной из них. Стать у рубежа — и на какое-то мгновение получить немыслимую власть, чтобы выдернуть душу этой девочки из Круга Самхета и вернуть обратно в тело. Менгеш был запечатан плёнкой Заклятья, и её душа ещё не успела вылететь за его пределы. Многоликому ничего не стоит вернуть её обратно. Но не каждый может Его об этом попросить так, чтобы Он услышал.

Как всегда, в такие моменты — когда решение уже принято, и наступает время Магии — моё тело стало послушнее мягкой глины: пальцы безошибочно творили знаки, на губах слова привычной молитвы и простых приказаний обретали Силу, которой не могли сопротивляться те, кто окружал меня. — Подойдите ближе и молитесь.

Люди нахлынули, повинуясь моему зову, и обступили костёр. Я замкнула на себе все взгляды, выбросив вперёд руки и отправляя поток пламени в наскоро собранную поленницу. Огонь за секунду пропитал дрова, вспыхнул ослепительным факелом из треска, искр и жара. Тень его взметнулась по стене Храма до самой колокольни.

Храмовик запел положенную по Канону молитву. Сложив руки на своей белоснежной одежде — из такой же ткани, как моё платье, только скроенной иначе — и не отводя взгляда от бушующего пламени, он уже не выглядел стариком. Он выглядел Служителем Великого Бога. А вокруг был Его народ.

Только мало кто из толпы верил искренне. Скорее, они жались к теплу и свету. Боги были слишком далеко, и память об их чудесах давно выветрилась из людских сердец.

Посмотрим, что они скажут через полчаса.

Жестом велев Служкам перенести тело девочки ближе к костру, я опустилась на колени. Сестрёнка сжалась комочком у моих ног.

Последнюю молитву я пела в полный голос. Никто из присутствующих никогда не забудет это ощущение — энергии, буквально пропитавшей воздух, звенящей, как накалённая струна. Силы, которая могла в любой миг оборвать жизнь. Или вернуть. Каждый на площади — нутром, костями — почувствовал эту Силу. И ужас перед ней — свой и тех, кто стоял рядом.

— О, Великий Многоликий Бог, молю Тебя вернуть этой девочке, Ие, жизнь! Свет от костра и свет в моей душе слились воедино. Ия, лежащая передо мной, поднялась — вытянув руки вперёд, как в дешёвом фильме ужасов — и закричала. В этом крике звенел страх.

Наверное, ей ещё мерещились чудовища.

Настроение толпы переменилось мгновенно. Слова «жива» и «Слава Многоликому Богу» облетели площадь. Люди обнимались, смеялись, падали на колени. Служки и Храмовик уткнули лбы в землю в направлении Храма.

Я отошла в сторону, чтобы дать толпе успокоится. Благодарить Многоликого не собиралась. Мне оставалось только надеяться, что мой долг за спасение Ии не будет слишком большим. Сделав ещё шаг назад, я наконец решилась повернуться к Сайласу. И посмотреть ему в глаза — сейчас светло-серые, отливающие сталью под темными бровями.

Конечно, он понял, что я снова не следовала Канону. Конечно, его руки были привычно скрещены на груди. Конечно, губы сжаты. Конечно, он был тёмным и суровым в своём чёрном костюме. И, конечно, излучал свою обычную, тревожную, энергию.

Кажется, я запомнила эту его позу, выражающую недоверие, так хорошо, что узнала бы потом по десятой части жеста. На небе, наверное, погаснет солнце и наступит вечная ночь, если он когда-нибудь решит мне доверять.

Как мы вообще можем стать Домантами?

— Это не Магия Твай-Дэ, — процедил он сквозь зубы, будто я лично оскорбила его своим отклонением от Канона. — Твай Дэ не могут воскрешать.

— Это Чудо Великого Многоликого Бога, а не Магия Твай Дэ, — отрезала я и отступила в тень деревьев.

Сегодня мне откровенно везло — меня облепили раскрасневшиеся от счастья служки во главе с Храмовиком, не давая Сайласу приблизиться ко мне. Веривший и раньше, сейчас Храмовик просто обезумел от случившегося на его глазах Чуда. Слов у него не осталось — он только хлопал глазами и молитвенно складывал руки на груди, не понимая, что ему теперь делать.

— Великий Многоликий Бог совершил у вас в поселении Чудо, — я протянула руки в сторону Храма, подчёркивая важность сказанного. — Сегодняшний день нужно объявить праздником и отмечать каждый год. Не забудьте рассказать об этом в других городах и сёлах.

Морщинистое лицо служителя расплылось в широкой улыбке. Счастливый билетик оказался в его руках — совсем скоро в Храм потянутся паломники со всего Менгеша. А с ними и деньги.

— У вас есть вино? Он кивнул. — Выдайте людям. Последний Приют заплатит. Позовите музыкантов. Да начнётся праздник! — закончила я торжественно.

Храмовик приоткрыл рот — наверное, хотел возразить, что платить не надо, — но тут же захлопнул его и бросился исполнять приказ. Служки заторопились следом. Похоже, Сайлас, стоящий рядом со мной, пугал их не меньше, чем чудовища, от которых они недавно бежали.

— Людям нужно забыть страх, который они только что пережили, — пояснила я. — Вино и музыка должны помочь.

Сайлас промолчал. И продолжал молчать, даже когда звуки незатейливой мелодии поплыли вверх — к синеватой луне над площадью, над нами и смеющимися людьми, отплясывающими фарандолу, над Храмом, над вершинами деревьев.

Бревно, на котором я нашла себе место, было таким толстым, что даже Сайлас, присевший рядом, не выглядел на нем гигантом. Его присутствие отпугнуло от меня большую часть людей, осмеливались подходить только дети. Сестрёнка Ии, имя которой я так и не узнала, примчалась, как вихрь, с несколькими подружками и принесла мне цветов.

— А как имя нашего защитника, Великая Твай Дэ? — пропищала она, осторожно косясь на сидящего рядом Бессмертного.

— Сайлас, — ответила я. — Его зовут Сайлас.

Когда дети умчались, Сайлас тихо, но отчётливо прорычал:

— Зачем ты сказала ей моё имя?

— Они будут молиться за тебя Многоликому. Или молиться тебе, — улыбнулась я. — Это же не твоё Истинное Имя?

— Это Истинное, — сказал он, не скрывая раздражения.

— Да? — я пожала плечами. — Странно. Обычно Бессмертные не называют Истинных Имён. Не волнуйся — эта Сила не считается Дармовой. Вреда тебе от неё не будет. Да и молиться долго они не станут — у смертных короткая память. Молодого Бога они из тебя не сделают, — пошутила я.

Сайлас шутку не принял.

Да, мы были похожи. Только вот некоторые наши принципы отличались, как тучи от деревьев: я считала, что всё что не запрещено — разрешено, он жил по Закону. И его принципиальностью можно было заколачивать гвозди.

— Пожертвуешь Силу в Храм, если они будут тебе молиться, — сказала я его спине. Уверена: так он и сделает.

Перед уходом я обошла раненых — серьёзно пострадавших не оказалось — и, благословив их, сообщила Храмовику:

— Последний Приют заберёт обеих сироток завтра. И заплатит за дрова и вино. Для этого ему или его поверенному нужно будет явиться к нам — ещё раз тащиться в эту деревню я не собиралась.

— Ты не любишь праздники? — спросил Сайлас, когда мы дошли до опушки, оставив радостный шум за спиной.

— Люблю. Но не сегодня, — ответила я и пошла к притихшему на ночь лесу. Какой может быть праздник, когда из-за моей жадности чуть не погибла девочка? А если быть честной — погибла. А я, скорее всего, влезла в долг перед Многоликим, воскрешая её.

Хотя… кто будет отдавать мой долг, если я не вернусь с Задания? Обычно долги отдаёт Побратим. Своего я не видела после того Задания. Он не пришёл. Я не справилась.

Кто мы теперь друг другу?

Ответа я не знала. Как и всегда, когда ответом была слишком простая правда, которую я не готова была принять.

Трусишки на том месте, где мы её оставили, не оказалось. Сайлас осмотрел траву и камешки у дороги, потом перевёл взгляд на меня.

— Я велел ей ждать здесь, — произнёс он, указывая на опустевшее место. Голос был такой, что Трусишке бы повезло, съешь её волки. Только волки эльфийских лошадей не ели.

— Она сбежала, как обычно, — пожала я плечами, как могла, спрятала улыбку и пошла вниз по дороге.

Я не стану ему говорить, что мир не вертится вокруг его желаний. Он всё равно не поверит.

Луна поднималась над дорогой — огромная и чужая. Совсем не такая, как на Земле. Сайлас догнал меня и пошёл рядом, подстраиваясь под мой шаг. Была пятница, и мы шли навстречу синей луне.

Примерно через милю Трусишка вышла из леса и понуро поплелась нам навстречу, предчувствуя недовольство Сайласа.

Мне не хотелось снова ехать с ним на одной лошади. Как объяснить ему, что это моя лошадь, и ехать на ней я хочу одна? И что мне нет никакого дела, как он доберётся до Последнего Приюта?

Пока я

Как будто я ещё не выучила его образ до мелочей: вызывающую линию подбородка, безупречные брови, угольно-чёрные волосы.

Силен. Опасен. Самоуверен до состояния абсолюта.

Приказать ему слезть с моей лошади? Таким не приказывают. А с просьбами у меня никогда не ладилось. Из вариантов — идти до Приюта пешком или ехать с ним.

Выбираю его крепкие пальцы на талии. Выбираю ехать тёмными, прохладными ложбинами, пустынной дорогой среди травы, ходящей волнами на ветру. Среди леса и тихих ручьёв. Среди целого мира, засыпающего в мягком сиянии восходящей луны. Выбираю прислониться к нему спиной и, откинув голову, мерно покачиваться в такт неторопливому шагу лошади. Выбираю его дыхание на своих волосах. Тёплое. Пахнущее сумерками и, совсем немного, грозой. Выбираю его тёплые руки, обнимающие меня.

Сегодня это моя колыбельная. Мы едем эон лет, и я уже не помню мира без этого тепла.

11. ᚷ Gebo Дар, обмен, баланс

Свет раннего утра сочится через окна моей спальни. Звук, который меня разбудил, не принадлежит этому миру — я могла бы в этом поклясться. Выхожу во двор, прикрывая ладонью глаза. Утро сегодня какое-то особенно яркое.

Сайлас Гейт сидит на крыше сарая и сверлит балку электродрелью.

— А Закон Самхета не запрещает пользоваться электроинструментом? — спрашиваю, не слишком успешно скрывая сарказм. Кажется, у кого-то спросонья плохое настроение.

— Где в Законе Самхета сказано про электроинструмент? — Сайлас спрыгивает с крыши, сияя улыбкой. Голос слегка отдаёт сарказмом, но не так, как у меня, а мягче. Взгляд тоже кажется мягче и темнее, чем обычно.

Ящурюсь, глядя на него. Нет, мир определённо стал ярче, а его краски — насыщеннее. И пахнет он как-то иначе. Утренней травой, влажным песком и ещё смолой от новых балок сарая. И десятками других, каких-то запахов.

Может, это из-за того, что я наконец выспалась? С момента заморозки я не видела ни одного кошмара и спала больше обычного. Раньше, чтобы их избежать, я засыпала, когда переставала держаться на ногах. Пара недель бессонницы — и всё вокруг становилось призрачным, почти неощутимым.

До того Задания мой Побратим накладывал на меня сон без сновидений. После — я училась справляться сама.

Сайлас направился ко мне. Несмотря на улыбку и взгляд, движения всё равно напоминают хищника, выслеживающего свою добычу. Сначала — медленные, размеренные и мягкие, а затем — резкий переход, и вот он уже слишком близко. Я поднимаю голову — многих ли в моей жизни я изучила так подробно? Побратима, бывшего, Учителя. Вряд ли кого-то ещё. Даже Ашера и Кида я не знаю настолько хорошо.

Мы с ним ещё не связаны — но я знаю его лучше тех, с кем провела годы. Знаю его резкие скулы, глубину его взгляда, остро очерченные губы. Линию подбородка и смуглую кожу шеи, исчезающую за чёрной тканью костюма.

Как-то слишком быстро он стал частью моей жизни. Это меня раздражает.

— Я починил тебе крышу.

— В уплату за спасение Доманта? — очередная издёвка наконец достигает цели. Сайлас хмурится и направляется к дому. Я иду следом.

Не то чтобы я хотела испортить ему настроение... Но моим идеальным утром было спокойно выпить кофе. А не жмуриться от его улыбки.

В Зале Таинств меня ожидает мешочек с деньгами. Сайлас не спешит его отдавать.

— Я хочу заплатить больше. — Ты не можешь заплатить больше, — пожимаю я плечами. — Ты изменила его судьбу, — пробует Сайлас быть справедливым. — Это была другая Магия. — Магия другая, а договор тот же, — развожу я руками. — Я не могу взять больше. Закон Самхета прихлопнет меня, я останусь без Магии. Я же Твай Дэ.

Говорю ему: La Legge di Samheta farà fuori la mia Magia. Потому что на синдарине нет выражения «farà fuori» — то есть «прихлопнуть», и проще сказать на итальянском. Сайлас понимающе усмехается. Несмотря ни на что — мне с ним легко. Его ум и опыт делают его приятным собеседником.

Протягиваю руку за мешочком, но тот исчезает за спиной у Сайласа. Отдел мозга, который со вчерашнего вечера считал эти деньги моими, начинает истерично мигать: мол, что ещё такое? Глядя на мои округлившиеся глаза, Сайлас негромко смеётся — и от этого тихого смеха меня снова прошибает мурашками.

— У меня есть ещё вопросы, — заявляет Бессмертный. — Это правда, что Маалкин может родить наследника с сильным Даром? Отвечаю — Чистейшая. — Тогда Эдвас хотел бы взять Найнив как жену.

Меня это не удивляет — я видела этих двоих воркующими в гостиной. Большая часть тех, в ком течёт Древняя Кровь, озабочены рождением сильного потомства — чтобы самим в будущем родиться в своём Роду и получить сильный Дар. Поэтому Маалкин всегда нарасхват.

— Я буду рада. Только должна сразу предупредить — у Найнив сложный характер, — я открываю ящик за ящиком, проверяя, всего ли хватит моим ученицам без меня.

— У всех Эльфиек сложный характер, — Сайлас следит за мной, привычно прищурясь. — Это не важно. Она красива и имеет Силу.

Вот и договорились.

Это как один долгий светлый момент — как будто ветер разогнал тучи над моей жизнью и на меня хлынул яркий солнечный свет. Сайлас отдаёт мне деньги, его Доманты стоят рядом, и атмосфера — такая искренно-торжественная, как будто каждый из них клянётся мне в вечной преданности.

Найнив дрожащими руками отсчитывает шесть тысяч полновесных золотых квартов. Они тут, на Менгеше, даже не видели таких денег. У неё совсем нет слов, потому что для таких моментов их никогда не бывает. Только слёзы счастья и улыбка.

Мириэль тоже плачет — только уже когда обнимает меня. Её нежное сердце подсказывает ей, что мы больше не увидимся, и она обещает молиться Многоликому, чтобы мы когда-нибудь встретились снова.

Две босоногие сиротки стоят на нашем пороге и потрясённо озирают свой новый дом, пахнущий хлебом и хрустящим постельным бельём. Мириэль и Алфира суетятся вокруг них со щётками и глазами, ясными, как летний день. Кажется, они обе обожают детей.

Алфира раскладывает деньги в сундучок с множеством отделений — где такой и взялся в нашей нищете? — и напевает себе под нос. Они с Мириэль разделили обязанности: одной досталась Магия, другой — финансовая сторона. Это и к лучшему — Мириэль и пять тысяч может раздать несчастным.

Вечером, после ужина, приготовленного

Я забираюсь в ванную — огромную деревянную лохань на чердаке, выстеленную белоснежной тканью, чтобы дерево не царапало кожу — и кладу голову на край. Вербеновое масло радугой расплывается в горячей воде, кофе, сваренный на открытом огне, пахнет божественно. Тихие трели иволги вливаются в дом через приоткрытое окно. Трусишка спокойно спит в своём новом сарае.

Просто идеально! Когда в последний раз у меня был такой удачный день?

Давным-давно жила девушка, которая верила в Удачу. Кажется, я начинаю её вспоминать.

Когда я спускаюсь в гостиную, под горло затянутая в гослинговую кожу, с Тенетайном на плече и волосами, собранными в косу на макушке, первой меня замечает Сайлас. Моментально теряет интерес к игре и поднимается мне навстречу.

Шеран, сидящий спиной, тоже поворачивается. Проводит по мне изумлённым взглядом — по светлым волосам, по ушам, ни капли не похожим на эльфийские, по коже костюма вниз до мокасин — и снова поднимает глаза к ушам. На его лице появляется лукавая улыбка, и он поворачивается к Сайласу:

— Так это был Морок? Она не Эльфа?

Выглядит это так, будто мы с Сайласом решили его разыграть. Сайлас негромко смеётся. Нимирийцы — эти суровые воины, которым в схватке даже под руку лучше не попадаться, настолько они теряются в боевом угаре — в обычной жизни совсем другие. Именно способность так удивляться всему на свете и смотреть на всё через шутку особенно привлекает меня в Нимирийцах. Кажется, и Сайлас попался в ловушку их обаяния.

— Но она же Великая Твай Дэ? — спрашивает Шеран и вокруг его блестящих глаз собираются тонкие лучики морщин — такие бывают у тех, кто постоянно смеётся. И он ещё больше делается похожим на Ашера.

— Конечно, — одновременно произносим Сайлас и я и встречаемся глазами. Я тут же отвожу взгляд, не позволяя нам провалиться в отдельное измерение, и направляюсь к двери.

Сайлас тоже снимается с места, и мы приближаемся друг к другу — будто идём по лучам огромной буквы V, чтобы в конце сойтись в одной точке.

Я берусь за дверную ручку, он приваливается к двери плечом, чтобы я её не открыла.

Да как он смеет?!

— Ты всегда уходишь, не прощаясь? — его голос густой и низкий, в нём явно слышится издёвка, как напоминание о моих побегах, но лицо хранит покой бронзовой маски.

— И как им прощание поможет? — да, я сбегаю посреди ночи из Последнего Приюта, пока мои ученицы спят. И что? Как поможет Мириэль ещё одно объятье, если между нами теперь «никогда»? Она знает, я знаю — мы больше не встретимся. Как поможет прощанье? Зачем оно Найнив? Вот Благословение, которое она получила, — ей поможет. Алфира точно не будет за мной скучать, так что и прощаться нет нужды. А с Бессмертных хватит и кивка перед уходом.

— Мы всё равно там встретимся, — заявляет Сайлас уверенно. — Ты же собираешься на Вархейм?

Я решительно дёргаю ручку. Даже если это и так — какое он имеет право держать сейчас дверь?

Наконец возмущённо морщусь, потому что дверь не поддаётся, и поднимаю на него взгляд под названием: «тебе нужны проблемы?»

— Даже если так? — Могу составить тебе компанию.

Мои брови изумлённо взлетают вверх: зачем мне его компания?

— Вместе проще охранять лагерь, — подсказывает Сайлас. — У меня есть хороший корм для коня, могу поделиться с твоим.

— У меня нет коня. — У меня есть два.

Допустим.

Я и правда собираюсь на Вархейм — в отчаянной попытке удержать неожиданную Удачу. И лошадь мне бы не помешала, потому что идти пешком до Йомера откровенно скучно и долго.

Лошадь и компания этого Бессмертного?

Хотя он прав — мы и вправду встретимся. Не на Вархейме, так на Земле. Нам всё равно придётся рано или поздно поговорить.

— Хорошо, — говорю я и снова тяну за ручку. — Ну? — Хорошо что? — Хорошо, встретимся у Обелиска. — раздраженно закатываю я глаза. — Я подожду тебя там. Теперь отпустишь дверь? — Дай мне минуту, — Сайлас наконец отлипает от двери и направляется к столу. — Друг мой, — он опирается обеими кулаками на стол, нависая над сидящим Шераном, и переходит на Суджи, язык южных регионов Нимирии. — Можешь уступить Великой Твай Дэ свою лошадь в этот раз?

Это не про просьбу. Скорее — про равенство. Да или нет — не имеет значения. Ты можешь мне помочь как друг, или я найду другой способ решить эту проблему.

— Это для тебя важно? — спрашивает Шеран, инстинктивно отстраняясь. Даже Нимирийцу немного не по себе, когда этот Бессмертный так давит на него своей волей.

— Да, — отвечает Сайлас. И, получив в ответ кивок согласия, переводит взгляд на меня. В глазах плещется торжество. Минута прошла.

— Я слышала. И поняла, — бросаю уже в дверях. — Буду ждать у Обелиска. — И ныряю за дверь, прихлопывая вход Заклятьем. У меня есть минут семь форы, пока Магия дома его нейтрализует.

Возле ольхи наконец оборачиваюсь — дорога за мной всё ещё пуста. То ли за последние дни доверие пустило ростки между нами, то ли это тест: сбегу или нет? Можно ли мне вообще доверять?

Этот мир был мне домом долгие годы, и мы расстаёмся, как старые друзья. Я говорю «прощай» холодному небу, старой ольхе и всему, что больше не повторится. Он посылает мне падающую звезду, секундной молнией озаряющую чёрный, усеянный огоньками небосвод.

— Пусть Задание будет удачным, — шепчу я, скрещивая пальцы.

Стягиваю кольцо, зажимаю в ладони — и просеиваюсь на Вархейм. Вдыхаю густой запах вечной весны и отправляюсь в сторону Обелиска, на ходу просовывая палец обратно в кольцо и наблюдая, как мир меняется под действием его Магии.

Тише звуки, слабее свет.

Без кольца я быстрее, зорче, ловчее. Без кольца я не человек. Такой Сайлас меня вряд ли узнает.

Вархейм — мир бесконечной войны, место искупления. Все убийцы в следующей жизни рождаются на Вархейме, чтобы быть убитыми. Раз за разом перемолотыми машиной войны, пока время не выйдет.

Для некоторых Вархейм — это история о древности, забытой славе и смерти. Единственный уцелевший город —

Пока варварские племена не хлынули на его улицы. И им тоже не было конца.

В той битве победителей не оказалось. Только горы тел и вороньё над городскими стенами. Говорят, что не выжил никто. И Боги, потрясённые этим зрелищем, заставили битву повторяться, как заезженную пластинку.

Сильно в этом сомневаюсь — а что стало с теми, кто забился в щели, выжидая, пока закончится бой? Что до Богов — им всегда было плевать на смертных. А в Древности случались бои и поярче этого.

Где бы ни начиналась история — день на Вархейме всегда повторялся один и тот же. Йомер встречал свой последний бой: варвары текли по его улицам неудержимым потоком, йомерцы вставали к оружию — рослые, с тёмными волосами, падающими на плечи. Полированная бронза сияла на стали, изображая корабли под парусами, вытравленные на нагрудниках.

К концу дня всё это превращалось в кровавое месиво — чтобы ночью сделаться прахом.

Я ходила по ночным улицам Йомера. Мимо покинутых домов, стены которых разрушает солёная вода каналов. По бесчисленным мостам, под которыми в тёмной воде покачиваются сломанные лодки. Город мёртв. Но он всё ещё очень красив.

Как объяснял мне Учитель — в телах сражающихся возрождаются души, которым нужно прочувствовать боль, потерю, страх. Я в подробности не вдавалась — тогда меня интересовало только одно: тем, кто бьётся за Йомер, сопутствует удача.

В это суеверие верили все без исключения.

Поэтому Бессмертные, да и многие Архимаги, приходили на Вархейм и становились под знамёна Йомера. Итог был один: Йомерцы умирали, дикари тоже. Все остальные уходили жить свои жизни, заручившись поддержкой Высших Сил.

Под размеренный шаг мои мысли перестали метаться, как обычно, не находя покоя ни на секунду. Сайлас Гейт занял их полностью. Мне нравилась его сдержанность. Кроме двусмысленных фраз он ничем не напоминал мне о побеге из зала Этр и неудачной попытке ограбить его квартиру. Как будто он, как и я, считал, что прошлое должно оставаться в прошлом. Он избавил меня от проблем на Менгеше — значит, можно сосредоточиться на поисках Ключа. Может, даже вместе с ним.

За узкой скалой, вросшей в опушку, которую все звали Обелиском, начинался лес. И заканчивалась тишина дороги. В лесу было множество шорохов. Птицы возились в кронах деревьев, у их корней кипела жизнь. Магия, заставляющая Йомер умирать и возрождаться, здесь практически не ощущалась. Тут можно было лечь посреди поляны и молча смотреть на облака под звуки ветра. Тут мир был нормальным.

Кто-то однажды сказал мне, что раньше море доходило до самого Обелиска. Я прикасаюсь ладонями к грубому, неотёсанному камню. Не отрывая рук, закрываю глаза и представляю, что стою у подножия скалы, и меня окружает плеск морских волн. Бесконечная голубая глубина. Я люблю воду. Она делает меня счастливее.

Сайлас появился раньше, чем я ожидала. Он шёл с привычной непринуждённой грацией, но в его движениях чувствовалась нетерпеливость. Он хотел прийти раньше — убедиться, что я не обманула его.

Я бы пошла ему навстречу. Может быть, даже постаралась бы загладить плохое впечатление.

Но я застыла, как вкопанная. Даже дыхание замерло.

Ко мне приближался самый удивительный эльфийский конь, которого я когда-либо видела. Каждое его движение было исполнено грации и силы — словно танец под музыку, слышимую только им одним.

Десяток шагов, разделявших нас, я преодолела за секунду. Серебристая грива коня под моими пальцами дрожала волшебством. Он был идеален. Величественен. Словно сошёл со страниц древних легенд — созданный, чтобы носить на себе королей и героев. — Это мой конь. Не трогай его, — раздражённо предупредил Сайлас. — Почему? — поинтересовалась я, хотя прекрасно знала ответ: он из тех, кто ненавидит, когда кто-то прикасается к тому, что ему принадлежит. — Потому что он мой, — пояснил Сайлас голосом, холодным, как сталь.

Я убрала руки и отступила в сторону, сгорая от зависти. Конь потянулся ко мне за лаской, но одного взгляда Сайласа хватило, чтобы он отступил.

— А это кто? — я кивнула на кобылу, плетущуюся следом. — Это Сикера. Лошадь Шерана, — представил её Сайлас. — А это Кайла. Она поедет на тебе, — сообщил он Сикере, которой, судя по её виду, всё происходящее было безразлично. — Почему Сикера? Эльфийских лошадей так не называют. — Ты же назвала свою лошадь Трусишкой, — усмехнулся он. — Она не моя. Она приютская, — фыркнула я. — Пускай радуется, что я не дала ей имя похуже. Так почему Сикера? — Шеран был пьян, когда её купил, — объяснил Сайлас, похлопав лошадь по сероватому боку. — А потом протрезвел и назвал её так. На память. — Бедняга, — вздохнула я. — Она, кажется, даже не совсем эльфийская. Почему он не купит другую? — Ты знаешь, сколько стоят эльфийские лошади?

Я покачала головой. Нет. Не знала. Я не покупала лошадей — мне их дарили.

— К тому же, эта лошадь — эльфийская, — Сайлас взял Сикеру под узцы и подвёл ко мне. — Она ходит между мирами и понимает синдарин. Просто она немного… — он замолчал, подбирая слово.

— Я понимаю, — кивнула я, не желая её обижать. Эльфийские кони были умны и понимали Старшую Речь. Сикера почти прижалась к земле, как будто понимала, что сравнение с конём Сайласа явно не в её пользу.

Мне стало её жаль. Я протянула руку и ласково погладила её за ухом.

— Ничего, малышка. Поедем вместе. Хорошо проведём время.

Сикера подняла морду и внимательно посмотрела мне в глаза. Я погладила её снова. Конь Сайласа топнул ногой и возмущённо заржал — видимо, считая, что вся ласка должна доставаться только ему.

Хозяин положил ладонь ему на шею и что-то сказал на языке, которого я не знала.

— Какой это язык?

Он повернул голову и посмотрел на меня через плечо.

Память тут же подкинула образ. Его квартира. И он, точно так же смотрящий на меня. Таким же тяжелым взглядом, запрещающим лезть в его дела.

А потом — мне показалось, он тоже вспомнил. То, что было там. То, что я бы хотела стереть из памяти навсегда.

Во взгляде вспыхнуло что-то — и это было не солнце. И он будто коснулся этим взглядом оголенного нерва где-то в моём позвоночнике, отчего по спине пробежала дрожь. Но не страх, а совсем другое чувство заскользило теплом под кожей, ударилось о рёбра вздрогнувшим сердцем.

— Это Тандуильский язык, Кайла, — голос его прозвучал

А потом мне показалось, что темнота в его глазах сделалась глубже. Накатила, как волны. Кажется, это была неудачная идея — провести с ним столько времени наедине в лесу. Даже ради того, чтобы ехать верхом. Я отвела взгляд.

Ну же, Кайла. Неужели ты боишься его? Или всё-таки себя? Кому из вас ты не доверяешь больше?

На этот вопрос у меня не было ответа. Поэтому я подняла глаза и снова посмотрела на Сайласа — чтобы он не решил, будто я испугалась.

— А где находится этот Тандуил? — попыталась я прервать затянувшееся молчание. — Этого я тебе сказать не могу, — ответ прозвучал резко, накладывая Табу на дальнейшие вопросы.

Я зацепилась взглядом за его пальцы, всё ещё поглаживавшие шею коня. Сильные, крепкие. Моя кожа, всё моё тело помнило, какие они горячие. Как он касался моих запястий, стирая следы от верёвок. Как прикасался через тонкую ткань платья.

Кто из нас двоих сегодня лучше себя контролирует? Он. Безусловно. Поставила бы на это всё до последнего кната. Потому что он без колебаний вскочил в седло и велел Сикере стоять спокойно, чтобы я могла последовать за ним. Нам предстояло до самого вечера скакать навстречу морю.

12. ᚱ Raido Путь. Движение

Сикера оказалась бодрой и послушной лошадкой. Похоже, ей нравился жеребец Сайласа, и она старательно держалась рядом с ним. Море мы увидели, когда закат залил кровью западный небосклон. Оно пахло, как надутый ветром парус — смесью соли, влаги и прохладного йомерского солнца.

Лошади устали. Мы устроили привал в долине у ручья, искавшего дорогу к морю. Укрытые под деревьями кони негромко ржали и рыли копытами влажную, покрытую молодой травой землю. Они чуяли пламяров, бродящих в округе. Так был устроен мир — место пустым не оставалось. Уходили люди — приходили демоны.

Следовало наложить на лагерь Заклятье Щита. Но я не спешила — хотела посмотреть, как поступит Сайлас. Он сплёл чары быстро и точно. Затем вышел за круг, дрожащий от Магии, и обнажил меч. Лезвие засветилось синевой.

— Останься здесь, — голос звучал спокойно и безучастно. Глаза снова были холодными. Губы сжаты. Как будто не было того взгляда. Как будто не было ничего.

Так было гораздо проще.

Я подождала, пока он скроется из виду, и подошла к лошадям. Мне хотелось рассмотреть его коня поближе. Осторожно прикоснулась к нему, погладила конскую шею. Его грива струилась под пальцами серебряным дымом, шкура напоминала свежевыпавший снег.

— Я видела, как ты скачешь, — промурлыкала ласково. — Как тебя зовут? Может, Ветер? Ты — ветер, быстрый и неукротимый! Так тебя зовут, красавчик?

Я нежно обвила его шею, позволяя коню положить голову мне на плечо. И тут же отпрянула от него, потому что его хозяин так навис надо мной, что пришлось сделать шаг назад.

Взгляд — «как ты посмела» — впечатался в моё лицо.

— Что ты ему сказала? — голос промораживал не хуже арктического циклона.

Я не ответила. Скрестила руки на груди, глядя на него и медленно растворяясь в той буре, что заволакивала мне глаза.

— Отвечай! — слова зазвенели в воздухе, которой постепенно становился всё гуще, наполняясь запахом грозы.

Кто из нас лучше себя контролирует?

Сейчас — никто.

Если так пойдёт и дальше, я провалю и это Задание. Мысль об этом заскреблась под кожей, стараясь просочиться глубже. Может, он подумал, что я накладываю на его коня Заклятье? Даже если так..., то у меня всё равно не получается быстро перестать злиться, когда кто-то на меня так рычит.

— Я просто спросила, как его зовут, — наконец сказала я, делая крохотный шаг к примирению.

— Я сказал тебе его не трогать. Сайлас, кажется, тоже не умеет быстро отпускать злость.

— Он очень красивый, — выдаю я в своё оправдание, не особо рассчитывая на понимание.

— Ну и что? — теперь его ироничный голос звучит почти шёпотом.

За вопросом — взгляд. От которого...Воздуха. Нет.

Взгляд, в котором: «ты тоже очень красивая. Я же тебя не трогаю». От которого я не могу отвести глаз. Под которым не знаю, куда отступить.

Слегка прикусываю губу и отворачиваюсь.

Как, во имя Всех Богов, он может так быстро переходить из одного состояния в другое? Из холода — в жар, из ярости — в почти нежность? И что, во имя Света, я должна с этим делать?

В моей жизни и так слишком много проблем. Слишком. Много. Проблем. Слишком. Мало. Нормального.

Я это осознаю. Понимаю. Не сомневаюсь. Только почему тогда в тот момент мне хотелось, чтобы он сделал шаг ко мне? Чтобы я могла рассмотреть выражение его глаз.

Переступаю границу Заклятья и отхожу от лагеря. Ручей у поляны течёт медленно, его шепот едва слышен. По стволам деревьев поднимается густеющая темнота.

Моя голова устала от туго сплетенной косы. Запускаю пальцы в волосы, осторожно развязываю узелки на шаури, позволяя прядям упасть на плечи. Так я чувствую себя свободной, будто возвращаюсь к самой себе.

Тёмная вода в ручье кажется холодной и глубокой, но ветерок, колышущий мои волосы, по-весеннему тёплый.

Помнишь, Кайла, ты считала, что Море Грядущего — твоя главная проблема?

Так вот, это вообще была не проблема!

Твоё безрассудство — вот реальная проблема! Твоя способность связываться с мужчинами, которые сами по себе являются проблемой — вот главная причина твоих неприятностей. С такими, как твой бывший. Как Кристиан Ван Вельт. И как этот Бессмертный. С теми, кто пробуждает в тебе азарт и жажду неизведанного, перед которыми ты не можешь устоять.

Этот Бессмертный — не просто странный. Он очень странный! От таких нужно держаться подальше. А не всерьёз задумываться, можно ли связаться с ними узами Магии!

Обязательно так и сделаю — обещаю себе, подставляя лицо свету звёзд и ветру. Всё-таки Вархейм был местом, где я любила бывать. Под этим древним небом. И ещё больше мне нравилось бывать здесь в компании. Когда кто-то другой охраняет лагерь, оставляя мне возможность просто сидеть у ручья и смотреть, как тонкие листья дрожат в текучей воде.

Это был забытый кадр из той жизни, в которой у меня всё получалось. Не хватало только песни. Я стала тихо напевать мелодию, которую слышала тысячи раз — колыбельную.

В конце была тишина. И чувство опасности, сосущее под ложечкой. Биение пульса и чьё-то дыхание рядом — тихое, почти бесшумное. Поворачиваю голову и лицо сидящего рядом со мной Сайласа внезапно выступает

Этот Бессмертный как будто знает, что на меня действует. И намеренно это делает.

— Как ты так незаметно подошёл? — шепчу я, стараясь отодвинуться. — Я наложил Щит, — уголки его чувственных губ поднимаются в едва заметной улыбке.

Ему, похоже, понравилось впечатление, которое он произвёл. Вот как, значит!

Мне бы сейчас хотелось выглядеть злой. Или хотя бы откровенно раздосадованной. А не растерянной и удивлённой.

Он наклоняется ко мне, и я погружаюсь в его запах, насыщенный до горячей дрожи по спине. Нас разделяет менее трёх дюймов. Все слова, которые мне приходят на ум, растворяются на языке в приоткрытых, ловящих воздух губах.

Я не могу двинуться, могу только замереть. Мышцы напряжены, каждая клетка превращается в кубик бетона.

Сайлас опускает голову ещё ниже, так низко, что наши губы почти соприкасаются. Слышу, как дрожит мой пульс, начиная уверенно подниматься. Зрачки мужчины медленно расширяются, поглощая серебро радужной оболочки — ему хорошо известно, что означает этот предательский стук.

Я чувствую его дыхание на своём лице и не могу оторваться от его пристального, упорного взгляда. Следом и его сердце начинает биться быстрее, так что я не отличаю его толчки от собственного пульса. Воздух между нами раскаляется до пяти тысяч градусов и в нём чувствуется каждый дюйм расстояния. Каждый крохотный, отрезвляющий, спасительный дюйм. Не позволяющий теплу его кожи проникнуть в меня.

Это так, Кайла, ты собиралась держаться от него подальше?

Кажется, даже время остановилось, пока я пытаюсь увеличить между нами расстояние. Только этого не происходит — Сайлас явно не собирается уступать мне ни дюйма завоёванного пространства.

Великий Свет, помоги мне поверить, что это не настоящая я! Что я не стала Огненной Волшебницей и не кидаюсь на шею каждому встречному. Что есть какая-то другая причина так смотреть на этого мужчину и так сгорать от желания.

В глазах Бессмертного появляется понимание. Сомневаюсь, что он смог прочитать мои мысли, но то, что я не готова к продолжению, не укрылось от него.

— Ты, кажется, пела? — спросил он, позволяя пространству между нами увеличиться, а воздуху — остыть.

Мне снова пришлось учиться дышать. Как будто я была в вакууме так долго, что забыла, что такое кислород.

Он меня проверял. Исследовал, насколько далеко я позволю ему сейчас зайти. Для себя он решил всё ещё тогда, в своей квартире. Хочу — значит, получу.

Только и я для себя всё, кажется, решила. Да, я на него реагирую. Но я буду держаться от него как можно дальше. В конце концов, слабыми нас делают поступки, а не чувства.

— Ты пела колыбельную? — вопрос, заданный тихим и сдержанным голосом, выводит меня из транса.

Я киваю. Поднимаю глаза на сидящего рядом со мной мужчину. Спокойное и жёсткое лицо его обращено ко мне. В напряжённом взгляде не обычный холод, а темнота беззвёздной ночи. И, кажется, досада.

Я задела его самолюбие своим отказом. И своим побегом из его квартиры. И своим «никогда» в зале Этр. Я не хотела этого. Я не получаю удовольствия, делая кому-то больно. Разве что врагам, и то — чуть-чуть.

Сайлас моим врагом не был.

— Я привыкла всё делать сама, — вкладываю в голос капельку раскаянья. Он должен понять.

Не нужно было смотреть на него. Потому что я снова попадаю в плен напряжения, растущего в его взгляде, от которого в моей голове остаётся совсем мало места для других мыслей. Остаётся только он, его глаза, полные медленно тлеющим обещанием бесконечной страсти, и биение наших сердец.

Или я свихнулась окончательно. Или он обладает каким-то видом Магии, который на меня так безотказно действует.

Во имя Света или Тьмы, кто-нибудь, объясните мне наконец, что происходит!

Хочется поднять себя за шкирку и как следует встряхнуть.

Ты забыла, кто ты, Кайла?

«Ты даже не представляешь, с кем связываешься!» — нужно во весь голос орать этому Бессмертному. Когда ты узнаешь, кто я, ты не будешь на меня так смотреть.

Наклоняюсь к ручью, зачерпываю в пригоршни спасительную прохладу и прикладываю мокрые ладони к разгорячённому лицу.

Плевать, что вода течёт за шиворот.

Плевать, что он смотрит.

Плевать на всё, кроме сердца, бьющегося об рёбра, с которым я ничего не могу сделать.

— Откуда у тебя такая устойчивость к Магии? — удивляется Бессмертный, когда я наконец поднимаю голову от ручья.

К Магии? Значит, это всё-таки была Магия?

Теперь я точно не выгляжу растерянной — потому что я злая. Начиная от мокрого лица и заканчивая всем остальным. Целиком и полностью. Внутри и снаружи.

— Тебя это не касается, — говорю голосом, доверху набитым острыми краями, о которые можно порезаться, и поднимаюсь на ноги. — Так, где ты говорил, находится этот Тандуил?

У него тоже достаточно секретов, которыми он не хочет делиться.

— Я не говорил.

Бессмертный тоже поднялся на ноги.

— И часто ты так поступаешь с женщинами? — Никогда, — ответил Сайлас, и я ему поверила.

Потому что даже сейчас, не используя Магию, он оставался откровенно сексуальным. За разворотом плеч, обтянутых гослинговой кожей, угадывалась мощь и сила, которая могла с лёгкостью свести с ума тех женщин, которые жаждали защиты.

Как, впрочем, и остальных.

К тому же, такая стойкая уверенность в собственном превосходстве, воплощённая в красивом, жёстком и сильном мужчине, будоражила кровь, как горячее вино. Причём при полном отсутствии скромности. Потому что взгляд, которым он на меня смотрел сейчас, означал: «Я вижу, что ты меня хочешь, детка. Как и все остальные».

«Не настолько, чтобы оказаться в твоей постели», — отвечаю мысленно. Эту тему я продолжать не хочу. Поэтому отворачиваюсь.

— Мне нужно было понять, с кем я имею дело, — Сайлас первым нарушает молчание. — А у Торио ты не спрашивал? — запоздало вспоминаю я про нашего общего друга. — Спрашивал, — отвечает Сайлас, пару секунд наслаждается моим замешательством и добавляет: — Он не сказал ничего полезного.

Любопытство запускает острые коготки мне под рёбра. А бесполезного? Или какого-то другого? Что он вообще сказал?

— Торио сказал, что ты красива, умна и что ты — воин. А это мне и так было известно, — милостиво делится со мной Сайлас.

Он, кажется, на меня даже не злится. Наоборот, вижу уважение в его спокойных серых глазах.

— И всё? — спрашиваю осторожно. — Торио так мало обычно не говорит.

Ироничная улыбка у Бессмертного на этот раз получается мягкой. Напоминание о

— Конечно, он сказал это по-своему. Например: «Кайла живёт и дышит искусством войны». — Сайлас мастерски подделал важность, с которой Торио обычно говорил подобные вещи.

Я улыбнулась. Да, когда-то так и было. А теперь Кайла живёт сожалением и кучей проблем, из которой ей никак не удаётся высунуть нос.

— Ещё он сказал, что ты любишь кофе и мы предпочитаем один и тот же сорт.

«Хм», — говорю я, ни капли не удивляясь. Вряд ли это последняя наша с ним общая черта.

— Торио сказал, что знал тебя маленькой. — Ну да, я выросла у него в доме. Точнее, в библиотеке. — И давно? — спрашивает Сайлас.

Я неопределённо пожимаю плечами.

— Тебе же не двадцать девять?

Нет, мне однозначно не двадцать девять, поэтому я качаю головой.

— Ты жила в разных Мирах? — Да, я жила в разных мирах, — отвечаю сдержанно. — И сейчас живу. И охочусь. Когда живёшь в разных мирах с разным временем, очень сложно посчитать, сколько тебе лет на самом деле.

— Я тоже живу в разных мирах и тоже охочусь.

Мы как будто играем с ним в игру: «Как рассказать о себе меньше, узнать больше и при этом не испортить отношения окончательно».

— Ты понимаешь Суджи, на каких ещё языках ты говоришь? — теперь в голосе Сайласа звучит искренний интерес, и взгляд такой же. Как будто мы просто болтаем. Со стаканчиками одинакового кофе в руках где-нибудь на вокзале Гарибальди.

— На многих, — отвечаю я. — На тандуильском не говорю. — На нём мало кто говорит, — заявляет Бессмертный. — На Древнем наречии?

Я закатываю глаза и отвечаю на Древнем наречии:

— Конечно, я говорю на нём. Это же основной язык Эламраса.

Бессмертный кивает и продолжает:

— На каких ещё? — На замбейском. На нимирийском. — На нимирийском говорят только Нимирийцы, — не верит мне Сайлас. — Скажи что-нибудь. — Погода сегодня прекрасная, — говорю я на языке Ледяного Мира. — Она тут всегда такая, тут же вечная весна, — в ответ ухмыляется Сайлас. Нимирийский у него выходит с мягким акцентом. Та же «р», что выдает в нём чужестранца, когда он говорит на синдарине. — Ты же сказал, что на нём говорят только Нимирийцы! — Я его ещё учу, — улыбается он снова. — Из-за Шерана? Он кивает — А тебе зачем нимирийский? — У меня тоже есть друг — Нимириец. — Как его имя? — тут же спрашивает Сайлас. — Я не могу тебе сказать, — качаю я головой. Он не настаивает. Кажется, мы начинаем уважать право друг друга иметь секреты. — На каких ещё языках ты говоришь? — На многих. — На каких многих? — На многих-многих, — расцветаю я самой невинной усмешкой. Не могу отказать себе в удовольствии подразнить его.

Сайлас приподнимает одну бровь. Так, на всякий случай. Чтобы я не забывала, что он не любит, когда ему не отвечают с первого раза. В ответ я снова закатываю глаза.

— Ладно, я говорю почти на всех языках. За небольшим исключением. — Торио мне сказал, — наконец признаётся Сайлас. Можно поинтересоваться: так зачем ты спрашивал! Но я и сама знаю — зачем. Этот незамысловатый разговор понемногу вылущивает меня из скорлупы, в которую я себя поместила. Делает почти нормальной. Той, которая ещё помнит, как улыбаться и шутить.

Теперь он знает обо мне больше, чем я о нём. Даёт ли это ему фору в поисках Ключа?

— И много он тебе ещё сказал? — Нет. Только мелочи. Ты тоже можешь меня спросить, о чём хочешь.

Предложение заставляет меня задуматься. Я привыкла сама составлять представление о людях, а не спрашивать. Что до мелочей — мне абсолютно всё равно, какой кофе он пьёт и какого цвета рубашки носит.

Это с одной стороны. С другой, разве не мелочи делают нас — нами?

— И долго ты живёшь на Земле? — наконец задаю ему первый вопрос. — Дольше, чем ты, — улыбается Сайлас. — Это ещё не известно, — не соглашаюсь я. Даже мне не ясно, сколько я провела на Земле — у Торио в библиотеке вообще нет времени. — А до этого где жил? — В других мирах.

О, как я люблю такие ответы в духе Этр!

— А где родился?

Сайлас какое-то время молчит, но потом всё-таки отвечает:

— На Тандуиле. — Значит, ты Тандуилец?

В ответ получаю короткий кивок. И предостерегающий взгляд. На который мне плевать — я снова спрашиваю про Тандуил.

— Тандуильцы — это отдельная Раса?

Сайлас снова кивает.

Прекрасно! Отдельная, совсем незнакомая мне, что само по себе уже странно, Раса. С неизвестной Магией.

Хорошенькое начало задания!

— А Магия у Тандуильцев какая?

Иллюзия уверенности в том, что вот-вот, вот сейчас станет проще, понятнее, длится совсем недолго.

— Тандуильская, — ухмыляется Сайлас.

Мне остаётся только закатить глаза. Ну и смысл задавать ему вопросы?

Чего же мне ожидать, если мы не сумеем договориться?

— И много у вас боевых Заклятий?

Сайлас ловит мой прямой напряжённый взгляд и отвечает:

— Нет.

Нет — это сколько? Мне хватит и одного Заклятья в спину.

— Ты знакома с Эльфийской магией, Кайла?

Конечно, знакома. Торио ему что, не сказал? Наверное — нет.

Разговор затухает, потому что я так и не ответила вслух.

— Она похожа на Эльфийскую? — я наконец понимаю, что он ожидает ответ. — Вы можете пропускать её через оружие и...

На этом месте я запинаюсь и впадаю в ступор. Кроме боя, Эльфийские Маги используют Магию во время секса, делая ощущения более насыщенными. Как, впрочем, и Огненные Маги. И Маги Воздуха.

В памяти всплывают образы.

Дождь. И Кристиан. Грубый лен его рубашки царапает мою кожу, но мне плевать — его объятия успокаивают.

И следом, тут же — резкие скулы, жёсткая линия губ этого Бессмертного прямо перед моим лицом и блеск в его глазах, хищный, голодный. Там, в его квартире.

Это тупиковый разговор — я вовсе не хочу знать, чем занимается этот Бессмертный в постели. И про Кристиана тоже вспоминать не хочу.

— Да, мы пропускаем её через оружие, Кайла, — сверкает Сайлас медленной, сексуальной улыбкой, имея в виду совсем другое. У него особая манера произносить слова, в частности — моё имя. Которую мне хочется ему запретить.

— Значит, Тандуильская Магия — не боевая, — подвожу итог. В ответ Сайлас смеётся — он из тех, кому вообще не нужна боевая Магия. Он любит схватку на мечах, ближний бой. Ради ощущений. Не удивительно, что у него друг — Нимириец. Они такие же.

Две стихии — Огонь и Воздух — служат основой для Магии смертных, получивших её от Принявших Зарок. Вода и Земля принадлежат Духам.

— Теперь я вижу, что говорю с Огненным Магом, — в глазах Сайласа загорается огонёк насмешки.

Я только пожимаю плечами. Огненных Магов многие считают «vanitoso» — тщеславными, может, и не без основания. А я рада, что не получу какое-нибудь незнакомое Боевое Заклинание в спину.

— На Тандуиле есть правила. Одно из них — не говорить о Тандуиле с чужаками, — наконец Сайлас произносит то, что мне и так уже ясно.

— Я не люблю правила, — сообщаю ему с улыбкой. — Я заметил.

И затем, сразу же, магия Подчинения впечатывает в меня вопрос:

— Почему ты не следуешь Канону? — Потому что не хочу. Не люблю делать лишнее, — цежу в ответ, чувствуя, как Сила внутри меня сглатывает эту накатившую волну. — И хватит уже! Магия Подчинения на меня не действует!

Ледяной взгляд сообщает мне, что нужны объяснения. Мы никуда не продвинемся, пока я не отвечу.

— Многоликий не это имел в виду, создавая Книгу Самхета.

Брови Сайласа ползут вверх.

— Можешь у Торио спросить, если не веришь мне. Пускай уточнит у Многоликого, — складываю руки на груди так же, как он. Чувствую, как подрагивают напряжённые мускулы. Кажется, меня начинает бесить его недоверие к каждому моему слову. — Торио знаком с Многоликим? — опять в его взгляде это выражение, от которого я кажусь себе лгуньей. — Конечно! Он же один из Пяти. Он появился раньше Богов. — Ты и об этом знаешь? — он как будто неожиданно встречает меня на собрании особой лиги Знающих секреты Торио. — Я же его друг, — растягиваю губы в невольной и немного самодовольной улыбке. — А ты спрашивала? — Конечно, я спрашивала! У меня нет желания остаться без магии Твай Дэ. — И что он ответил? — Что следовать надо Законам Самхета, а Канон нужен — чтобы получалось колдовать. А если получается колдовать без Канона, то можно без. — Он так и сказал? — Клянусь Истинной Кровью. Доволен? — Угу, — отвечает Сайлас, продолжая разглядывать меня, как нечто диковинное, пока я наконец не спрашиваю — Что? — Никогда таких, как ты, не встречал, — мягкая улыбка глушит слова, превращая ответ во что-то вроде признания.

Мне нечем тут гордиться — я дитя многих талантов. Точнее, многих Сил, которым до зарезу хочется использовать меня в своих планах.

— У тебя когда-нибудь были Доманты? — продолжает обмен вопросами Сайлас.

Этот застает меня врасплох, как удар кулаком в солнечное сплетение. Я с размаху впечатываюсь в то время, когда всем вокруг казалось, что со дня на день я просто не встану с постели или забуду сделать очередной вдох.

Всё пространство вокруг съедают солнечные блики. Утро на Нифльхейме. То утро. В котором все мои Доманты больше не поднимутся с того песка. Пытаюсь не давиться очередным вдохом.

— Они все умерли, — от голоса остался только хрип. Кому я это говорю — ему или себе? Потому что я до сих пор не верю.

Замечаю в его светлых глазах что-то вроде сочувствия. От этого его выражения меня просто выворачивает. Кажется, что вот-вот кольцо перестанет действовать, у меня вытянутся клыки, и я на него зашиплю.

— Ненавидишь сочувствие? — считывает мою реакцию Сайлас. — Ненавижу, — тихо рычу в ответ, пытаясь успокоить яростно бьющееся сердце. — Я тоже, — коротко отвечает Бессмертный. — Торио сказал, что у тебя была нелёгкая жизнь.

Жизнь? У меня была жизнь? Я думала, это было ярмо, которое тянуло меня вперёд, нисколько не интересуясь, хочу я туда или нет! А у него была лёгкая? Ни капли не похоже! От лёгкой жизни недоверие к Миру вместо крови не течёт по венам. Не селится во взгляде постоянная настороженность.

Пробую закончить разговор:

— У меня не было с собой Древолиста. А у него короткое время действия после Истинной Смерти. — Сколько? — Не знаю, не проверяла. Тогда оказалось слишком поздно.

Проверять было некому. Единственный выбор, оставленный мне тогда — попытаться не сдохнуть.

Из темноты в полумиле от нас вынырнули долговязые хвостатые фигуры с кожей, покрытой чёрными чешуйками, мерцающими искорками огня, и направились в сторону лагеря. Бесшумно, как призраки. Пламяры мне нравятся, они хотя бы не воняют, как большинство демонов. Точнее, воняют меньше остальных — серой и гарью, а не помойкой.

Один из демонов остановился и поднял голову, вдыхая воздух. Его ноздри раздулись, уловив наш запах. Он развернулся и направился к нам. Стая поковыляла следом.

— Придурки. Считают нас едой, — усмехнулась я, принимая в ладонь гладкую рукоять Тенетайна.

Сайлас встретил пламяров кривой улыбкой и обнаженной сталью.

Наконец и кони почуяли их. Прижали уши к головам и заметались внутри круга. Сообразив, что выскочить им не удастся, Сикера задрожала крупной дрожью, а конь Сайласа встал на дыбы и пронзительно заржал.

— Можешь побыть с Демоном и Сикерой? Они боятся, — бросил мне через плечо Сайлас. Или это не было просьбой, или с просьбами у него тоже не ладилось.

Стая была малочисленной, не больше пяти десятков — лошади в моей поддержке нуждались сильнее, чем он. Я без разговоров шагнула через Щит и положила ладони на влажные от страха спины животных. Опустилась на колени посреди круга, кони послушно легли рядом. Сикера подсунула морду под мою руку и закрыла глаза.

Демон был не из таких. Он уже пересилил страх и по-свойски развалился рядом, прижавшись ко мне боком и всем своим видом демонстрируя, что ему приятно моё общество. Я отреагировала не сразу, поэтому конь легонько ткнулся носом в мою руку, напоминая о своем присутствии. Добиваясь, чтобы я почесала ему за ухом.

Значит — Демон и Сикера? Эти ребята точно умеют давать имена эльфийским лошадям?

За пределами Заклятья Щита закипал бой. В три мягких направленных шага Тандуилец оказался напротив стаи. Клинок описал короткий сияющий полукруг и замер, уставившись концом на мчащихся на него демонов. Я невольно залюбовалась его отточенными движениями. Сайлас — это внимательный взгляд и жидкая грация, когда он движется.

Отмечаю каждую деталь его выпада, как будто это разворачивается в стоп-кадрах: движения быстрые и точные, каждый удар — смертельный.

Двигаясь уверенно, не совершая лишних движений, Сайлас прорубался через стаю. Пламяры шарахались от его, но разворачивались и снова бросались под меч. Их умственных способностей не хватало, чтобы спастись бегством. Когда с ними было покончено, Сайлас шагнул через Заклятье и остановился напротив, оценивая обстановку. Взгляд медленно прошелся по мне и по его коню, развалившемуся рядом. По моей руке, ласкающей конскую шею. Бровь удивлённо поползла вверх:

— Обычно к чужакам Демон относится плохо.

И странно — он не разозлился. Не из-за

— Как ты додумался назвать эльфийского коня Демоном? — поинтересовалась я, освобождая голову от мыслей о постели и этом Бессмертном в ней.

— А что не так? — усмехнулся Сайлас, переводя теперь уже заметно остывший взгляд на Демона, блаженствующего под моей лаской.

Конь задёргал шкурой и нехотя встал на ноги. Решил не рисковать. Он был умен и хорошо знал своего хозяина.

Я тоже встала. Пожала плечами:

— Да ничего, просто эльфийских коней так не называют.

Очень просто было его прочесть — взгляд и усмешку углом рта. Он не для того пришёл в этот Мир, чтобы ему диктовали, как называть своих коней.

— Где ты взял такого? — предвкушение истории подцепило меня на крючок и притянуло ближе к Бессмертному.

— Купил, — ответил Сайлас. — Купил? — абсолютно не веря, уставилась я на него. И увидела, как темнота снова крадётся в его взгляд вместе с ничем не прикрытой злостью.

— Да я не имею в виду, что украл, — включаю я задний ход.

Зачем сразу думать худшее?

— Может, он спустился к тебе с небес на сияющем облаке... Или ещё что-то такое. Он же очень красивый.

Внутри него расслабляется туго скрученная пружина — самоконтроль. Теперь он может прищуриться и смотреть на меня сверху, как на девочку, любящую сказочки.

— А если он красивый, то я не могу назвать его Демоном?

Имена — это не ко мне. Называть — всегда было для меня «un osso duro» — трудной задачей.

— Можешь, наверное, — пожимаю я плечами. — Есть и демоны красивые. — Красивые демоны? — Ну да, — сигмуры например. Они красивые. — Ты считаешь сигмуров красивыми? — Да, а ты не считаешь?

Сайлас считал. Без сомнения, была в сигмурах какая-то особая, завораживающая, хищная красота. Переливчатая чешуя уходила из густой синевы в серебро, скорпионий хвост заканчивался сияющим копьём. Пахли эти огромные твари яростью и льдом и были единственными демонами, на которых я по-настоящему любила охотиться. Потому что они не воняли и не пачкали мой костюм слизью, а не потому, что были до крайности опасны и стояли на втором месте в любых демонологиях.

— И Высшие демоны красивые, — от моих слов лицо Сайласа сделалось непроницаемым.

Где-то треснула ветка, глухо вскрикнула и затихла меара. Холодный ветер взъерошил кусты.

— Ты что, видела их? — Бессмертный произнес это почти спокойно, лишь сжав челюсти немного сильнее, чем обычно. Только в глазах взметнулся алчный интерес. — Нет. Или гравюры считаются? — Ты видела их на гравюре? — Да, в одной демонологии. — То, что это была не книга, а нечто невообразимое, я предпочла умолчать.

— И какие они? — Ну... — тяну я нерешительно. — Только не говори, что красивые, — сразу предупреждает Сайлас. — У Торио не хочешь спросить? — А ты знаешь, что наш Великий друг не всегда отвечает на вопросы бесплатно, — не слишком охотно интересуется Сайлас. — К сожалению — знаю, — отвечаю я. — Почему: к сожалению? Хотела бы не знать? — Нет, хотела бы жить в мире, где тобою не водят, как пешкой по шахматной доске те, кто сильнее тебя.

Какое-то время он смотрит на меня, прищурив один глаз и немного откинув назад голову.

Хочешь быть сильнее их или жить в мире, который устроен иначе?

Вглядывается и, кажется, находит внутри меня ответ на этот вопрос. Понимающе ухмыляется.

— Так как выглядят Высшие? — он, как и многие, не называет их полным именем. Как будто это как-то может защитить от того, что они собой представляют.

— Они огромные, — начинаю я. — Хищные. Покрыты чешуёй. — Сайлас с сомнением качает головой. Не верит, что кто-то смеет отвечать ему «такое». Все демоны хищные, чешуйчатые, и все, от низов до макушки иерархии становятся только больше. — Я не знаю, имею ли я право об этом говорить, — наконец признаюсь я. Даже Щит не спасает — такой холодный сделался вокруг воздух. Как будто мои слова притянули циклон с самого Лимба, где эти существа появились на свет.

Мы оба молчим — ни у кого из нас нет ответа на этот вопрос. Сайлас достает из седельных сумок попоны — накрывает лошадей, чтобы они не замерзли. Пламяров можно сегодня не ждать — коченеющие туши их собратьев возле лагеря что-то вроде оберега. Пока они тут, новая стая сюда не сунется.

Бессмертный укладывается рядом со своим конем, мне остаётся лечь возле Сикеры. Нимерийцы берут попоны только для лошадей, сами предпочитают спать на голой земле. Наверное, и Тандуильцы такие же.

Не дождавшись подстилки, я ныряю под попону к Сикере. Лошадь сопит над ухом — она к такому не привыкла. Сворачиваюсь в тугой комок, чтобы хоть как-то согреться и проваливаюсь в сон, как в кроличью нору.

Что я найду на дне?

13. ᛞ Dagaz Рассвет. Ясность. Пробуждение

Медленно просыпаюсь в прохладное утро. Как возвращаться в эту реальность, когда там, во сне — летний океан?

Оглядываюсь вокруг и натыкаюсь взглядом на ноги Бессмертного, стоящего напротив. Поднимаю взгляд выше — несмотря на то, что он полностью одет, по тому, как ткань скользит по телу, ясно, что весь он — сплошные мышцы и кости. Руки привычно скрещены на груди. Крепкие запястья перехвачены браслетами. Мой взгляд приковывают изгибы вен на его кистях, уходящие под потемневшую от времени кожу. Руны потеряли свой цвет и местами стёрлись. Эти браслеты используются уже очень-очень давно. Такие обычно носят или покупают в Альянсе. Хотя на демоноборца он не похож — слишком хорошо знаю, что они такое.

Будь этот Бессмертный демоноборцем, он бы со мной не церемонился. Ни тут, ни в своей квартире.

Альянс — единственный, кто торгует Силой по всем Мирам, включая Эламрас. Одну унцию силы можно вытряхнуть из одного демона, какого бы размера он ни был. А спрос на Силу неизменен. Парни из Альянса проводят в демонических мирах слишком долго. И оставляют там свою человечность — или как у Бессмертных это называется?

В положении его тела явно сквозит неодобрение.

Что там я опять натворила? Я же только проснулась!

Наконец, неохотно, поднимаю глаза к его лицу. Резкий контур скул, серый взгляд с прищуром. В нём не злость, скорее насмешка.

Пробую встать. Пальцы натыкаются на ткань попоны и следом — на лошадиную

Встаю, накрываю лошадей обратно — они даже ухом не ведут. Бессмертный тихо смеётся.

Не смотрю на него, разминаю затёкшее тело. Я понятия не имею, когда стянула одеяла и когда перебралась спать к его коню.

— Я думал, Огненные Маги не мёрзнут. — Я не люблю холод и не люблю спать на твёрдом.

Сайлас с сомнением смотрит на меня. Что означает этот взгляд? Что я не такой воин, как он себе представлял? Воины — только те, кто спит среди колючек жизни и вьюг, как Нимирийцы?

Выхожу за Щит — короткое движение Первой Каты, без Заклятья. Только раскалённая добела Сила и моя воля. Трупы демонов вспыхивают и опадают прахом. Ветер несёт его прочь, на замену оставляя запах моря. Где-то вдалеке волны бьются о скалы.

Я люблю тепло, клубничное мороженое и рассветы. Я стреляю без промаха. Я могу сжечь любого, даже если напрочь забуду все Заклятья. С Заклятьем могу сжечь целый мир. Я люблю океан. Я ненавижу, когда на меня вот так смотрят.

Что из этого люблю-ненавижу-могу делает меня воином?

А не делает что?

Возвращаюсь в контур Заклятья. В тёплый воздух, нагретый нашими телами и дыханием. В запах кофе, который тягуче струится из термокруки в руках у Бессмертного. Неожиданное, давно потерявшееся в памяти ощущение «не-одиночества» вырубает моментально. Вся злость сходит с меня, как старая, отжившая кожа. Оставляя меня совершенно не готовой к такому повороту. Рот наполняется слюной, я облизываю губы и тяну носом — хотя бы воздух с запахом кофе мне сегодня обеспечен.

А потом случается чудо: протянутая в мою сторону кружка и негромкое «хочешь?»

Хочу ли я? О, это не так называется!

Принимаю кружку из его рук и подношу к губам. Первый же глоток взрывается у меня во рту фейерверком вкуса. Прикрываю глаза от удовольствия. Медленно выпиваю свою половину, облизываю губы кончиком языка, собирая последние капли. Наконец открываю глаза и смотрю на Бессмертного сквозь ароматный пар.

— Не думал, что тынастолько любишь кофе. — медленно произносит Сайлас, а во взгляде: Долбаный Ад, Кайла! Разве можно так наслаждаться кофе? Для этого есть совсем другие вещи.

Дело совсем не в кофе. Я могу так наслаждаться всем, что способно вызвать удовольствие. Наслаждаться — природа того, что скрыто у меня внутри. Для этого была создана моя Раса. Если это будет не кофе, то этим может оказаться что-то гораздо более опасное. Свою жажду кофе я могу хотя бы контролировать. Наслаждаться кофе — это мой выбор. Единственный, который я себе позволяю. Чтобы не стать окончательно той, кем я не желаю быть. Кем я была создана.

Может это делает меня воином?

Свою половину кофе Сайлас допивает абсолютно бесстрастно. Никогда бы не подумала, что он его любит. Мы будим лошадей и собираем привал. После кофе настроение совсем другое, ощущаю это всем телом — как будто меня спустили с привязи.

Я так о многом хочу его расспросить: про коня, про то, где он научился такой технике боя, где познакомился с Шераном. Хочу послушать истории, которые у него так мастерски выходят рассказывать.

И так боюсь почувствовать это снова. Снова привыкнуть и снова потерять.

Сейчас я одна и, кажется, справляюсь. И попробую справляться дальше. Это последнее, что у меня есть. Иначе дальше — ничего. Дальше просто не будет.

Нужно добраться до Йомера и разойтись: я на Север, он — на Юг. И не пересекаться, как две параллельные прямые. А с поисками Ключа я и сама справлюсь.

Рассвет на Вархейме длится пять часов, мы едем очень медленно, ожидая, пока тяжёлая от запаха крови заря наполнится криками и мир преобразится в хаос. Здесь, рядом с Йомерским морем, земля суровая и дикая — на мили вокруг нет ничего живого, кроме птиц. Сначала доносятся крики чаек. Потом наступает черёд Магии — её столько, что можно почувствовать кожей, ощутить на кончике языка, как привкус дыма рядом с костром.

Сикера так близко жмётся к Демону, что мы с Сайласом практически соприкасаемся коленями.

— Вы и коней берёте с собой в бой? — я поглаживаю дрожащую лошадь, стараясь хоть немного её успокоить.

Сайлас кивает.

— Я понимаю, Демона — он боевой конь, ему каждый бой — опыт, а Сикеру зачем? Она плохо переносит Магию и довольно пуглива.

— Шеран хочет, чтобы она привыкла. — Сайлас в очередной раз натянул поводья, чтобы Демон шёл медленнее, потому что Сикера уже еле переставляла ноги.

— Она не привыкнет, её Магия слаба для таких миров, как этот. Её мутит. Не из каждой лошади можно сделать боевую.

— Скажешь об этом Шерану, — ворчит себе под нос Сайлас. Кажется, у них уже был об этом разговор.

— Скажу! Нечего мучать лошадь! Я знаю, какие Нимирийцы упрямые, но факты они уважают.

Сайлас издаёт какой-то невнятный звук, вроде задавленного смешка, но ползущий вверх угол рта выдает его. Нимирийцы уважают хорошую драку и хорошую выпивку, честь и справедливость, факты в этом списке болтаются где-то на самом дне. Они их скорее принимают, если те весомы, очевидны и сказаны кем-то, кого они уважают.

Мы делаем ещё несколько шагов в сторону Йомера, и Сикера застывает. Демон старается её подбодрить — они с Сайласом какое-то время кружат по песку вокруг нас. В ответ на эту ободряющую пляску Сикера только закрывает глаза.

Сайлас подъезжает ближе. Когда его рука тянется к лошади, мне кажется, что он хочет взять её под уздцы и повести за собой. Но его пальцы смыкаются на моём запястье. Он поворачивает мою руку так, что золото под рассветными лучами блестит в десять раз сильнее.

— Почему у тебя золотые ногти? Чтобы все знали, что ты отличаешься? Не такая, как другие Маги Огня и не такая, как другие Твай Дэ?

Он ждёт ответ. А я просто смотрю на наши сомкнутые ладони и готовлюсь к моменту, когда нас снова выбросит в параллельную реальность, где мы останемся одни, а остальное исчезнет с радаров. Как случалось раньше.

Проходит почти минута, а мир всё ещё на месте. Чайки поймали встречный ветер и зависли в воздухе, расправив крылья в свете зари — это единственный статичный элемент. У горизонта разгорается восход, и облака ползут по нему, длинные и серые, как гигантские каноэ. Море привычно катит свои волны к берегу и обратно.

И от этого легче.

Я осторожно забираю руку и пожимаю плечами. Он думает — я хочу отличаться: Огненные Волшебницы красят ногти в красный, Твай Дэ обрезают под самую мякоть, чтобы не мешали колдовать. Обрезать свои я не могу — они тут же отрастают, как и волосы. Они — часть моей Магии, которую почему-то не блокирует кольцо. Раньше я скрывала их под Мороком, но потом перестала — на Менгеше до этого никому не было дела, а на Земле тем более.

Иногда я принимаю решения долго, а иногда — как сейчас, разворачиваю лошадь и направляю вдоль берега.

Предлагаю Сайласу следовать за мной:

— Пойдём, покажу кое-что.

В этом направлении Сикера идёт куда охотнее. Мы снова едем почти вплотную, только теперь я постоянно чувствую на себе его взгляд.

Я ни на кого не реагирую подобным образом. Я не теряю контроль, я не иду на уступки и тем более, никому не показываю то место, которое собираюсь показать ему. В нём есть что-то, что заставляет ощущать, словно он единственный, кто нащупал трещину в броне, которой я окружаю себя день за днём, и от осознания этого я цепенею.

Копыта лошадей погружаются во влажный песок, оставляя за собой глубокие следы. Запах солёной воды смешивается с запахом лошадиной шерсти. Через десяток метров останавливаюсь — я кое-что забыла:

— Ты не скажешь об этом месте никому, кроме Шерана. И с него обещание возьмёшь. Даже Торио не скажешь, идёт?

— Разве там что-то есть? — Сайлас смотрит вперёд, на море, тянущееся до линии горизонта и на такой же ровный песок за нами.

— Угу, — говорю я, нетерпеливо покусывая губы. — Так что?

— Я никому не скажу, Кайла, даже Шерану. — в глубине серого штиля его глаз вспыхивает огонёк любопытства, и это, кажется, заводит его. Потому что взгляд, которым он мажет по моим губам, вполне однозначный.

— Нет, наоборот, Шерану скажешь обязательно. — качаю я головой.

Доверяет ли он мне теперь? Согласится или потребует объяснений?

Сайлас кивает и не задаёт ни единого вопроса. Дальше мы едем молча. Я иногда бросаю на него взгляд — темноволосый воин на своём мощном жеребце как будто является частью этого древнего пейзажа. Думаю, Йомерские короли выглядели так.

Оставив примерно милю за спиной, мы проходим границу Заклятья — древние мегалиты всплывают перед нами, обветренные и покрытые мхом.

Сайлас разворачивается ко мне, я тут же поднимаю обе ладони и смеюсь, считывая изумление на его лице:

— Это не я, честно.

— Что это? Менгиры?

— Да, это менгиры, но я хочу показать не их. — я спрыгиваю с лошади и беру её под уздцы. — Тут ещё одно Маскирующее Заклятье.

Второй круг мы проходим одновременно — смолистый, тёплый воздух щекочет ноздри. Ковёр из опавших игл заглушает звуки наших шагов. Вокруг сосны, их стволы, покрытые шершавой корой, похожи на колонны, поддерживающие зелёный свод из ветвей.

— Лес? — спрашивает Сайлас негромко.

— И да и нет. Нам туда, — показываю дорогу среди сосен, растущих на склоне. За ними пологий овраг, поросший травой и мхом.

Первой выхожу на открытое пространство, глубоко и медленно вдыхая, прислушиваюсь к трепету сердца. Здесь светло и гулко, как в храме. Сайлас подходит ко мне, и мы стоим вместе, и смотрим, позволяя времени растягиваться в вечность.

Дерево Анор в самом сердце поляны тянет свои огромные ветви к небу, обнимая солнечные лучи или пытаясь поймать звезды. Могучий ствол покрыт корой, похожей на рукописи, хранящие истории веков. Листья, светло-золотые пятиконечные звёзды, шепчутся с ветром, рассказывая истории о великих временах.

— Это Страж-древо? — Сайлас переводит взгляд на меня. Мне думалось, что я хорошо его изучила, но сейчас другое лицо, совсем незнакомое, всплывает откуда-то из глубины. Таким я вижу его впервые.

— Ну да, или дерево Света, Анор.

Сикера перестаёт таращить на дерево тёмные бусины глаз и осторожно спускается к нему.

— Ага, сюда так ты идёшь! — улыбаюсь я, спускаясь за ней следом. Сайлас отпускает Демона, и тот проносится мимо нас снежным вихрем. Эта Магия понятна любому — тёплая, как нагретый солнцем янтарь.

— Раньше были целые леса Страж-деревьев, а теперь их редко где встретишь. — в голосе Сайласа слышится сожаление.

Древний Мир был другим. Растил Древолисты, Каури и Страж-деревья, засевал луга Свартгроссом и вереском. Пел голосами неизвестных нам существ. Жаль, мы в нём не родились.

— Вы можете оставлять тут Сикеру, пока Шеран себе не купит боевого коня. Демоны не подходят к Страж-древам, тут она в безопасности. А в Йомере ей делать нечего. — Я подошла к дереву и сбросила куртку. — Ты по деревьям лазить умеешь?

Мой вопрос, кажется, его позабавил.

Пока Бессмертный оценивал высоту и толщину ствола, я взяла разбег и прыгнула, уцепилась за нижнюю ветку, подтянулась и полезла вверх.

— Эй, у тебя белок в роду не было? — донёсся снизу смеющийся голос Сайласа.

— Вроде нет, — я наконец добралась до любимой развилки. Тут ветви были мельче и гуще, сплетаясь в уютный гамак.

— Неплохо, — присвистнул Сайлас, поднимаясь ко мне.

— Я ночую тут, когда прихожу одна. — привычно повожу плечами, зарываясь глубже в листву.

Сайлас укладывается напротив, на большой ветке, подложив одну руку под голову и свесив другую. Напоминает хищника на охоте. Он не спрашивает, часто ли я бываю одна. Кажется, он уже выучил, какие вопросы мне лучше не задавать.

— Расскажи мне про своего коня, про Шерана и про то, где ты научился сражаться. — подкладываю ладони под щёку и готовлюсь слушать. Здесь, в кроне Страж-древа, у историй должен быть особенный вайб.

— А ты мне расскажи, откуда узнала про это место.

— Хотела разобраться, как работает Магия Вархейма — тут уйма Силы уходит, чтобы её поддерживать. И нашла дерево Анор, а на той стороне — дерево Ахмар Фатх.

— Тут есть Алое Древо?

— Да, поэтому тут так много демонов шастает. Они его чуют, а подойти не могут.

— А ты подходила?

— К нему не подойти, там нормальное Защитное Заклятье, наверное, и правда из Древних кто-то ставил. — я нетерпеливо ёрзаю в своём гнезде. Ждать — выше моих сил.

— А теперь моя очередь. Где ты видел Алые деревья? И расскажи мне про коня.

Сверкнув улыбкой, Сайлас рассказывает, как купил Демона на Эламрасе и как видел Алые деревья у Чантарской Межи. Это воспоминание будет жить во мне — заключённый в плотную оболочку кусочек счастья, во что бы в конце концов ни

С дерева он спускается первым — позвать Демона, щиплющего траву неподалёку, и разъяснить Сикере, чтобы никуда не уходила. Я напоследок вдыхаю запах Страж-древа, прикасаюсь к его коре. Не знаю, смогу ли сделать это когда-нибудь ещё.

Быть готовой ко всему — это значит отпечатать в памяти запах хвои и света, прохладную шероховатость дерева и уйти без сожаления.

Мы договариваемся, что Сайласу и Демону достаётся левая половина города, мне — правая и пешая прогулка до причала.

Это ещё один тест на доверие. Или ещё один шанс на побег.

Арки вдоль причала хранят следы позолоты и мозаик, большую часть которых съела соль. Каменные дома нависают балконами над водой. Воздух на пристани пахнет кровью, впитавшейся в доски. Я иду медленно, погружаясь в звон оружия и крики, как в ледяную воду. Кажется, это мой тысячный бой у пристани, а от скрипа металла о кость меня пробирает до поджилок. У Йомерцев только пики, вокруг них варвары, разрисованные и грязные, пляшут смертоносную пляску с косами наперевес, на каждой сверху — остриё копья.

— Они не люди, — напоминаю я себе. — Они тут, чтобы умереть. Они искупят свою вину, а ты, может быть, свою.

Да будет так! Пусть же волна подхватит и смоет с меня её, и унесёт далеко-далеко…

Тенетайн привычно ложится в ладонь — выпускаю первую огненную стрелу, остальным нет счёта. Пришельцы оседают на землю, как будто они неожиданно устали сражаться и решили вздремнуть. Йомерцы потрясённо озирают островки тишины посреди всеобщего хаоса. И так на каждой улице, куда бы я ни пришла. Будь они настоящими — мы бы победили.

Полуденный воздух становится прозрачней, я зачищаю квартал за кварталом, не фиксируя взгляд ни на чём. Сломанные лодки, сломанные люди, сломанные судьбы — сплошная полоса. Они несутся мимо меня на огромной скорости или я мимо них.

Учитель хотел, чтобы я научилась убивать без сожаления. Я научилась не промахиваться и не смотреть.

Город затихает. Йомерцы умирают так же тихо, как варвары просто потому, что кончилась Магия, питающая их тела. Волны мягко накатывают на берег, бьются о деревянные сваи пристани, издавая глухие, монотонные звуки. Ветер приносит с собой свежий запах и лёгкий свист, когда проходит сквозь мачты пришвартованных лодок.

Свешиваюсь с моста, чтобы видеть только воду. Море под ногами — океан над головой. И больше ничего. Втягиваю в лёгкие прохладный воздух, прикрываю глаза. Опускаюсь на землю, упираюсь затылком в перила, а руками — в холодные мраморные плитки. Только камни тут настоящие. И вода.

Тут Сайлас меня и находит. Мы все, так или иначе, рождаемся для чего-то. Они оба, Демон и он — рождены для сражений.

Я тоже.

У нас с ним разные войны, но тем не менее мы оба постоянно сражаемся.

Это и делает нас воинами.

Я поднимаюсь на ноги, Сайлас спрыгивает на землю. Выглядит, как после кровавой бойни — на одежде длинные потёки, костяшки пальцев в крови, на лице видны тёмно-красные брызги. Я морщусь от отвращения.

— Не любишь кровь? — Сайлас достаёт из седельной сумки щётку и начинает счищать капли, приставшие к лошадиной шерсти. — Поэтому ты так убиваешь?

Устремлённый на меня взгляд тяжёлый, испытывающий, от которого просто так не отмахнёшься.

— Я видел твою половину города. У всех Дронгаров выжженая дыра вместо сердца, и на тебе ни капли крови.

— А ты рубил их на фарш? — спрашиваю в ответ, не скрывая усмешки.

— Ближний бой, Кайла — кровавая штука, если ты не в курсе. — в его лице нет ни намёка на раздражение, но тем не менее оно ощущается. Как будто мои слова задели его. — Ты выбрала лук, потому что не любишь кровь? Ты вообще когда-нибудь сражалась на мечах?

— Я не выбирала этот лук. — он даже близко не понимает, о чём говорит. В моей жизни практически не было выборов, которые бы не сделали за меня. — И да, я сражалась на мечах и крови повидала достаточно.

Я опираюсь локтями на перила моста, расправляю плечи, отбрасываю назад волосы. Поднимаю лицо, чтобы ему хорошо было меня видно. Если мы собираемся делать одно дело, он должен знать обо мне кое-что:

— Я не убиваю смертных. Не могу.

— Не убиваешь смертных? Даже врагов?

— У меня нет врагов среди смертных, во всяком случае тех, кого я бы хотела убить.

Может, это и есть настоящая причина, почему Орден Воздуха до сих пор существует на Земле. Или потому, что они не мои враги, а тех, кто был до меня?

— И никогда не убивала?

— Пока ещё нет.

— А Бессмертных?

Я киваю.

— Истинной смертью?

— Конечно, иначе это не смерть.

— А смертных почему не можешь?

— Не знаю. — пожимаю плечами. Это не было известно даже моему Учителю.

— А ты почему так убиваешь?

— Как?

— Так, как этих. — киваю в сторону города. — Это же не твоя война и они тебе ничего не сделали. Демонов ты убивал иначе. Кого ты убиваешь, когда убиваешь их?

Взгляд, которым он посмотрел на меня, действительно мог напугать. Он давил на меня, ввинчивался в черепную коробку. Окружность радужек — обратная сторона серого неба, грозовые дни.

Смотри, слушай. Услышь меня. Не задавай мне таких вопросов, и я не стану задавать тебе те, которые выбивают из тебя дух.

Я мысленно говорю: «хорошо», и атмосфера сразу меняется. Это затишье после бури, когда небо перестаёт взрываться раскатами грома.

— Так что с кровью, Кайла? Ты её не любишь или боишься?

— Ни то, ни другое. Просто не люблю грязную смерть, когда кишки наружу и руки-ноги в разные стороны. А к крови я отношусь нормально. Какой бой без крови? А вот Демону, кстати, не нравится кровь, ты заметил?

— С чего ты взяла? — цедит Сайлас. Это вопрос, кажется, тоже ему не по вкусу.

— Я видела, как он идёт — обходит трупы и лужи.

— Он привыкнет.

— Зачем ему привыкать? Это не делает его меньше боевым конём. Он не будет крушить врагов, как делают некоторые. Он понимает: его задача в бою — вынести тебя невредимым, а убивать — твоя. Он тебя считает чуть ли не братом. — Демон кладёт голову Сайласу на плечо, подтверждая мои слова. — Ты ему свою кровь не давал?

— Многие так делают.

— Тем более! Он считает тебя кровным братом и не хочет у тебя отнимать

— Ты не хочешь отнимать мои победы? — Сайлас легко похлопал Демона по шее. Тот стукнул копытом об мостовую и закивал головой. В ответ Сайлас усмехнулся: — А если я разрешу?

— Не надо этого делать, — я подошла ближе и протянула руку, чтобы погладить коня. — Иначе он ничем не будет отличаться от других демонов. Жажду Крови только разбудить легко, а вот погасить...

Конь увидел мою протянутую ладонь, в глазах вспыхнула радость, но потом он отшатнулся и бросил испуганный взгляд на Сайласа.

— Ты что, запретил ему позволять себя гладить? — вздрагиваю я.

Откуда в моём голосе столько отчаянья?

Сайлас замер. Моя реакция и для него стала неожиданностью. Несколько секунд в его глазах таяло серебро.

— Хорошо, Кайла может тебя гладить. Но только рядом со мной, — наконец сказал он Демону.

Кажется, это был подарок.

Демон тут же шагнул ко мне, подставляя под протянутую ладонь свою мягкую, тёплую морду.

— Ты что, его приворожила?

— Нет, я просто очень люблю эльфийских лошадей, и он это чувствует.

— У тебя есть боевой конь?

— Был, даже трое. — Почему-то сейчас, зарываясь пальцами в мягкую лошадиную шерсть, об этом вспоминать не больно. — Рубин, Север и Аметист.

— Любишь драгоценности?

— Нисколько. Я получила коней вместе с именами. Они уже умерли. — Сайласа интересуют лошади, и он обязательно спросит, где они. Лучше сказать самой.

— Эльфийские кони живут тысячелетия.

— Да, если их не убивать.

Я как будто прохожу сеансы терапии — с каждым разом мне всё проще говорить о своих потерях.

— А Древолист не может исцелить коня?

— Чтобы понять, что тебе нужен Древолист, — говорю я, проводя кончиками ногтей вдоль шеи Демона, от чего его шкура вздрагивает и конь кладёт голову мне на плечо, блаженствуя. Север тоже такое любил. — нужно сначала потерять достаточно, чтобы наконец решить его разыскать.

— У тебя на Менгеше лист Торио?

— Нет, это другой. И я не скажу, где его взяла, но не в Кайер Исе и не на Замбее. Ты спрашивал, сколько я за него хочу — он не продаётся. Ты знаешь теперь, что он есть на Менгеше, и двери Последнего Приюта всегда открыты. Пока тело не остыло — он точно сработает.

Пробую ответить на все вопросы, которые остались не отвеченными. Кажется, это последний. Больше нас ничего не связывает.

Теперь, Кайла, отпускай коня и уходи.

Опустошение накрывает меня, как приливная волна, и тепло «не-одиночества» исчезает в её темноте.

Где-то вдалеке волны разбиваются о скалы. Там, куда мне уже несколько минут как пора.

Всего одна секунда промедления — и Сайлас заявляет мне:

— Нам нужно доесть ужин в «Черезио 7». — Он не собирается так просто меня отпускать.

— Я ничего не заказывала, — качаю я головой.

— Я заказал.

Я не знаю, что ответить. Вряд ли — «раз ты заказал, то и ешь его сам». Мысленно записываю этот разговор в разряд тупиковых. Внутренний голос недоумевает: что ты до сих пор тут делаешь?! Где тот Север или Юг, куда ты собиралась отправиться, чтобы больше с ним не пересекаться?

Мне нужен повод, чтобы уйти. Где мне его отыскать?

Над головой чайки скользят по воздуху, используя потоки ветра, чтобы оставаться на высоте. Их пронзительные крики дрожат над водой.

Если бы у людей были крылья, смогли бы они так же? Ступят ли они на ветер, нащупав его изгиб? Нет, страх не даст им этого сделать.

А я смогу — потому что не чувствую страха. Мне не нужен повод, чтобы уйти.

— Я ухожу, — говорю я, желая запомнить каждую эмоцию, чтобы прокрутить их перед глазами позже. Слишком мало осталось в памяти, когда ушёл Учитель, и ещё меньше — когда исчез Побратим. Кажется, этот Бессмертный тоже стал для меня что-то значить.

— Если придёшь на ужин, я отдам тебе медальон твоего отца, — Сайлас, похоже, решает зайти с козырей.

— А если не приду?

Он делает шаг ко мне, вмиг сокращая расстояние до полуметра. Поднявшийся ветер растрёпывает ему волосы. Запах дождя, пьянящая тьма обрыва и плеск волн — весь этот будоражаще-притягательный коктейль окружает меня и вытягивает из будущего, где я уже ушла, и снова погружает в этот момент.

Где Сайлас теряет контроль.

Где вплеснувшиеся эмоции делают его ещё более красивым, а волосы, растрёпанные ветром, — более сексуальным, чем когда-либо. Где он больше напоминает героя легенды — будто рождён от самих Богов. Где холодная ярость, написанная на его лице, ошеломляет. Где он опускает голову ещё ниже и рычит мне:

— Если не придёшь, то я возьму твой медальон, раскручу как следует и зашвырну в жерло самого большого вулкана на Сармаксе. Так что решай сама!

Конечно, решу. А пока всматриваюсь в его лицо, в почти чёрные глаза и побелевшие губы. Впитываю эмоции, что ожили в нём. Впитываю его. Того, которого я разбудила.

Ощущение, будто Вселенная заканчивается у моих ног. Ходить по краю — это такой нездоровый кайф. И, по-моему, это единственное, что заставляет меня чувствовать себя по-настоящему живой.

— Ладно, я приду. — Мысль «расстаться и больше не встречаться» растворяется в адреналине, курсирующем по моим венам.

Принимать правильные, безопасные решения никогда у меня не выходило.

— Из круга менгиров можно просеяться, — делаю два шага назад, опираюсь на прохладный камень моста. — Даже с конями. И не ехать обратно.

Сайлас всё ещё злится. Из ответов — пока только взгляд. Бродит по моему лицу, иногда соскальзывая на шею. Кажется, он борется с желанием меня придушить. Иногда взгляд соскальзывает ниже — и тогда идея продолжить поиски Ключа с ним начинает казаться совсем уж паршивой.

Потом что-то щёлкает, словно костяные фишки маджонга, и мир переворачивается. Сайлас просеивается ко мне, кладёт руки по обе стороны от меня, зажимая в ловушку, и наклоняется так низко, что наши лица почти соприкасаются. Медленно тянет носом запах моего тела:

— Ты, кажется, кайфуешь!

— Что? — отшатываюсь от него, глаза, наверное, становятся круглыми, как у кошки. Как он это сделал? Он же только что стоял, как замороженный!

— Ты адреналинщица, Кайла, и это плохо. — Я только изумлённо смотрю на него. Теперь, кажется, заморожена я.

— У всех нормальных от моего взгляда должно было пропасть желание доживать этот день до конца, а ты даже не испугалась.

Я давным-давно не отношусь к нормальным — он просто не в курсе.

Он кладёт ладонь мне на подбородок, поворачивая лицо так, чтобы наши глаза оказались на одной линии, и подушечкой большого пальца чертит линию челюсти.

— Не

Тепло медленно разливается по моему телу, начинаясь с места, где его рука касается кожи, и неуклонно двигается вниз.

И тогда взрываюсь я.

Подныриваю под его руку, разворачиваюсь и сразу становлюсь в Третью Кату. Руны на запястьях вспыхивают, искры разбегаются по волосам.

Сайлас поворачивается ко мне медленно и расслабленно и опирается локтем о поручень. Поза настолько непринуждённая, как будто он просто собрался позагорать на мосту.

— Не смей меня трогать. — В моём голосе не злость и не раздражение. В моём голосе ничего. Ни единой эмоции. Такой я бываю, когда по-настоящему злюсь.

— У тебя проблемы с самоконтролем, — заявляет мне Сайлас.

— У тебя тоже.

— Именно. Поэтому я сказал тебе не злить меня.

Осознание абсурда происходящего вспыхивает в моей голове с предельной ясностью. Мой мир — на волоске от гибели, а мы тут выясняем, кто лучше себя контролирует! Если мы — последняя надежда Земли, то у неё реально большие проблемы!

Принявшие Зарок что, не могли найти кого-то получше, чтобы этим заняться? Создать Магию и Миры они, значит, могли, а нормальных существ для спасения Мира найти — нет?

Это какой-то дурной сон, от которого даже проснуться не получится — придётся жить в этом бреду. От этой мысли во мне что-то надламывается, будто нажимает на скрытую пружину, — и я начинаю смеяться. Просто умираю от смеха, закрывая лицо руками.

— Полегчало? — интересуется Сайлас, когда я, обессиленная, опираюсь на поручень рядом с ним. Он так и не сменил положения.

— Давай уже займёмся делом, — говорю я ему, — У нас Земля замерзает.

— Пока ещё нет. — Сайлас чуть качает головой. Голос звучит достаточно ровно, но в глазах я замечаю лукавый блеск, словно он знает что-то важное, о чём не известно мне.

— С чего ты взял? — заинтересованно приподнимаю я бровь.

Пусть попробует только мне не сказать!

— Вычислил соотношение между датами смерти Аццо и Селестино и временем между обледенением мест их смерти. — поясняет Сайлас. — Третье место замёрзнет в понедельник, так что у нас ещё есть время доесть ужин.

— Ого! — говорю я вслух. — Ты зря времени не терял!

— Это ты навела меня на эту мысль.

Фраза пропитана оптимизмом настолько, будто он сказал: «Мы будем отличной командой, Кайла, просто поверь!».

Поверю, когда увижу, наконец, этот долбаный Ключ!

Мы договариваемся встретиться в половине девятого за ужином и расходимся. Сайлас — забирать лошадей туда, где они проводят время, пока их хозяева носятся по Мирам. Чутьё мне подсказывает, что с Демоном мы ещё встретимся, поэтому я не прощаюсь.

Я остаюсь наблюдать, как чайки, наслаждаясь свободой, играют с ветром, мечтать о крыльях и ждать, пока Сайлас уйдёт, чтобы прийти в круг, снять кольцо, просеяться в Торрекьяру, помыться и наконец выпить кофе.

14. ᛟ Othala Род. Наследие. Возвращение к истокам

Очередное платье полетело в кучу в углу. Я скрестила руки на груди и уставилась на своё отражение.

Ты же умная, Кайла, так что давай, придумай, как не выглядеть так!

На следующее, чёрное и прямое, спереди закрытое до косточек ключиц, я чуть не зашипела от досады. Платье практически полностью обтянуло меня, как вторая кожа, обхватило грудь и спустилось за спину, чтобы там резко нырнуть вниз так, что ещё немного — и будут видны ямочки на пояснице. Открытая спина была самым последним вариантом для сегодняшнего вечера.

Потом мне в голову пришла гениальная идея — одеть боди вместо белья. Упакованная в чёрный шелк, плотно облегающий тело, я чувствовала себя одетой даже без одежды. И готовой ко всему.

Следующее платье, из такой же гладкой чёрной ткани, как и боди, должно было сделать меня деловой женщиной, пришедшей на деловую встречу. Я застегнула молнию, расправила строгую прямую юбку и сразу же, при виде своего отражения, закатила глаза.

Деловая женщина? Ну-ну…

Скорее женщина, в руках которой не хватает кожаной плети и которую обязательно нужно называть Госпожой. Следующее платье на вешалке показалось мне не таким вызывающим — скорее классическим и элегантным. Да, обтягивающий лиф в форме сердца и рукава из мелкой сетки придавали платью немного романтический и женственный вид.

А вот мне, в сочетании со светлыми кудрями, с обнаженными плечами, с губами, которые я за последние полчаса искусала от досады и которые теперь выглядели ещё более сочными, придавало вид той, кто придёт на встречу к мужчине, который её ждёт, по пути собрав десятки ошеломленных взглядов, прильнёт к нему и, потёршись об него словно кошка, поцелует медленно, едва касаясь языком его губ. Давая ему попробовать то, что может перевернуть его мир. А в конце подмигнёт и скажет: «муррр…»

Делать такое с Сайласом Гейтом в мои планы не входило, поэтому платье тоже отправилось в угол.

Следующее платье было безнадёжным. Это выяснилось ещё до того, как я его надела. Я купила его для своего бывшего — чтобы стать более привлекательной или даже соблазнительной, в общем, той, от которой не захочется уйти. Так ни разу и не надела — тогда соблазнительные платья надевать было всё равно, что прикладывать подорожник к открытому перелому. Проще было не надевать ничего — из отношений у нас остался только секс. Хотя, если быть честной, у нас и раньше только к этому всё и сводилось.

Мне всё же хотелось его надеть. Дать что-то вроде второго шанса, платью или себе, не знаю. Может быть, теперь, через время, я буду выглядеть в нём как-то иначе?

Дыхание замерло, когда складки прохладного шелка коснулись бёдер, а ладони прижали верх платья к груди. Пальцами прошлась по кружеву на предплечьях, погладила ткань — платье и вправду было соблазнительно красивым. И я — такой, какой и хотела тогда быть.

Я помню, как задыхалась этим городом, понимая, что скоро останусь одна. И помню, какой у меня тогда был взгляд — будто я проживаю каждый полный ужаса час того дня в Нифльхейме. Будто я ещё там.

Сейчас мой взгляд изменился. Как будто я выдохнула. Не забыла, но хотя бы выдохнула. И это сделало мою красоту ярче. Ресницы казались длиннее, глаза — ещё больше, кожа сияла едва заметными золотистыми бликами. Как будто моя другая ипостась проступала через Магию кольца.

Я вытянула вперёд руку и посмотрела на ободок, обхватывающий безымянный палец.

Долбаный Ад!

Вот теперь, Кайла,

Задумчиво прохожусь пальцами по ряду вешалок — вряд ли я найду какое-то подходящее платье для сегодняшнего вечера и вряд ли кольцо, которое сделал мой Учитель для того, чтобы я могла вернуться на Землю и исполнить свой Долг, потеряет свою силу.

Некоторые вплетены в ткань этого мира не так, как другие. Некоторые знают всё наперёд. Некоторые делают вещи, неподвластные ничему, кроме их Воли.

Мой Учитель был из таких. Кольцо выдержит. По-другому просто быть не может.

В холле Палаццо Энел я ещё раз посмотрела на своё отражение. Ничего такого в этом платье не было, даже в сочетании с туфлями на шпильках. Сайлас предположил, что я намеренно стараюсь отличаться — сегодня я надела каблуки и широкие парные золотые браслеты, ставшие своеобразным дресс-кодом среди Огненных Волшебниц. Считалось, что это даёт возможность колдовать, не светя Заклятья врагам. Или же Огненным Волшебницам носить на себе как можно больше золота.

Фиксирую периферийным зрением движение за спиной — люди в холле один за другим оборачиваются, и их взгляды следуют за мной, как завороженные.

Ну, может, что-то в этом платье и есть…

Из-за приглушённого света в ресторане особая атмосфера — отблески уличных огней дрожат в зеркалах, тёплые тона дерева отражаются в металлических плафонах ламп.

Это территория смешения стилей — современность сплавляется с итальянским шиком. А прошлое сплавляется с настоящим — я делаю шаг в огни ночного города, в тонкий запах зелени, расставленной повсюду, в помещение, где кто-то ждёт меня, чтобы доесть ужин, который я не заказала в половине девятого другого дня. Стрелка сделала полный оборот, не понятно только — вперёд или назад.

Теперь я знаю наверняка, почему весь окружающий мир так реагирует на этого мужчину и почему Мириэль так на него смотрела. Дело в контрасте и в том, чем он себя окружает — его просто невозможно не заметить. Ресторан вокруг него пуст, за спиной огромные окна — внизу яркими точками фар движется бесконечный ряд машин. Белая рубашка контрастирует с тёмным оттенком кожи, расслабленность тела — с твёрдостью взгляда.

Иду медленно — сознание до сих пор топорщится вопросительными знаками: ты и вправду пришла? Ты произнесёшь Клятву и свяжешься с ним? Сплетёшься с ним Магией? Позволишь ему стать частью себя?

Двусмысленность некоторых вопросов просто поражает. Что заставило меня прийти? Надежда. Я, кажется, всё ещё надеюсь.

Отсюда уже видно выражение его глаз — он с жадным интересом следит за тем, как я подхожу, и поднимается мне навстречу. Я останавливаюсь тут, у самого края, в шаге от решения, о котором, скорее всего, пожалею.

Так и бывает — не замечаешь шлагбаум, не слышишь сигнал, а когда слух улавливает скрежет металла, поворачиваешься, и фонарь несущегося на тебя локомотива ослепляет глаза. Кажется, я только что пропустила гудок — мои пальцы легли в его протянутую ладонь.

И мир не замер, поглощённый тишиной. Звуки музыки и разговоры всё так же плыли над водой бассейна, всё так же мягко гудела кофемашина на баре, всё так же на кухне стучали ножи.

— «Buona sera, Lady!» — приветствие могло бы показаться формальным, если бы помимо темно-бархатного голоса с экзотическим акцентом не сопровождалось взглядом.

Как, во имя Света, простой взгляд мог заставить меня чувствовать так, словно он снимает с меня платье медленно и изысканно?

Захотелось снова превратиться в сосульку. Я опустилась на стул, не представляя даже, о чём говорить — все силы ушли на то, чтобы просто сюда прийти.

Подняла глаза на Бессмертного напротив. Он свободно откинулся на стуле, руку положил на спинку, ноги расслабил, и выглядел он, словно лев, отдыхающий после удачной охоты. Город, полный огней, обрисовывал контуры его тела.

Окинула взглядом пустой стол перед ним — он, кажется, собирался что-то доедать?

— Где же ужин?

— Я его уже доел. — усмехается Сайлас.

Я покачала головой — врёт, не было никакого ужина.

Усмешка делается ещё шире — да, детка, ты меня раскусила, ужина не было, а потом Сайлас достает плоскую коробку, в каких обычно хранят украшения, и кладет передо мной.

Наверное, так выглядят свидания — бархатные коробки на белоснежных скатертях, соблазнительные наряды, обмен двусмысленными взглядами. Когда-то я хотела этого.

Внутри коробки — белый атлас, на нём диск многоконечной звезды выделяется особенно чётко, в середине — перевёрнутый треугольник, выложенный рубинами. Этот медальон носили все без исключения Давшие Зарок. Все, связанные прочной нитью крови рода д'Эсте.

Какая удача, что он оказался у Сайласа и не достался этому стервятнику Антонио.

Кажется, в такие моменты положено чувствовать радость, но я только безучастно наблюдаю, как рубины сияют под лампами. Я не умею испытывать правильные эмоции. Я же хотела этот медальон? Когда вдруг это сделалось таким неважным? День назад? Месяц? Может, когда я поняла, что собственный отец отдал меня в приют? Или это ртуть из Моря Грядущего вытравила из меня чувства?

Аккуратно поддеваю кулон — с обратной стороны раньше была колба с кровью. Ради неё Сайлас его и купил. Переворачиваю и всё расползается огромным белым пятном перед глазами — чёткой остаётся только капля крови на дне. Она, как красная точка в середине мишени, приковывает мой взгляд.

Тогда, в ванной, я сказала, что медальон — это память об отце. Я думала так, я хотела в это верить. Пыталась быть той, кем я давно не являюсь.

Девочкой с Земли. Дочерью своего отца.

Я ездила на его машине, учила его адептов и разгребала его дела. Как будто это позволит мне сжаться и уместиться в нормальную форму — Боевого Мага Ордена Огня, забраться в неё, как улитка забирается в свою раковину, и получить шанс на нормальную жизнь.

Не отрывая глаз от медальона, ощущаю, как ускоряется дыхание. Этот Бессмертный каким-то непостижимым образом решает мои проблемы, даже сам того не подозревая. Эта крохотная капля — символ непрерывности Зарока. Теперь мне нужно найти сильного Огневика и передать ему и этот Орден, и этот Род.

Достаточно уже претворяться. Я ничего не чувствую к Аццо д'Эсте. Я помню своё детство. Я ненавижу его. Эта ненависть живёт во мне, как отголосок дурного сна. И не желаю считать отцом того, кто отправил меня в приют, ни капли не заботясь, как мне там живётся.

Снова поднимаю глаза на Бессмертного напротив. Закрываю коробку под его внимательным взглядом и пододвигаю к нему:

— Может

Он кивает. И ничего не спрашивает. Я не благодарю. Не объясняю, как ценно для меня то, что он оставил кровь. Я просто найду то, что так же будет важно для него, и сделаю.

Коробка возвращается на соседний с ним стул, а передо мной ложится клатч, забытый мной у него на балконе. Золотой бисер и камни затевают на скатерти мерцающую игру.

Я тут же заглядываю под стол — он и туфли мои принёс? Выныриваю обратно — Бессмертный передо мной едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Сегодня его глаза теплее — мягкое текучее серебро. Мы оба понимаем, что назначенная встреча — это уже кое-как смахивает на план. От этого становится спокойнее.

— Ты хотела, чтобы я принёс и туфли?

Я отрицательно качаю головой. Да нет, конечно. Просто мне стало любопытно.

Достаю из сумочки телефон — нужно бы позвонить Линде, узнать новости. Хотя чувствую — она в порядке. А случись что-то важное — Линда бы позвонила Марджери.

Включаю телефон, и он тут же начинает вибрировать в ладони. Беззвучный режим не спасает от цифр на экране — тринадцать... три семёрки... я знаю этот номер.

Сердце остановилось на какой-то момент. Потом забилось сильнее, ладони вспотели. Биение пульса и желтые сполохи, всё вместе. Кажется, у людей это называется панической атакой.

Я поморгала: у людей? Какое отношение я имею к людям?

Онемевшими пальцами перевернула телефон экраном вниз, дожидаясь, пока вызов умрёт. Вибрация обжигала пальцы и не отпускала долгую минуту. Когда телефон затих, я перевернула его обратно. Малодушно ли не смотреть, сколько пропущенных от него? Не читать смс?

Очерчиваю пальцем контур экрана, заранее понимая, что сделаю. Не знаю, как это называется у людей — малодушие, слабость... Для меня так было проще — стереть все его слова, не читая. Выбросить из памяти тот день. Забыть, если получится.

Ведь это моя роль, верно? Идти вперёд, несмотря ни на что.

Набираю номер Линды — она отзывается сразу, словно держала телефон в руках. Её счастливый вскрик — Кайла! — доносится до меня через километры, разделяющие нас, и мне сразу становится теплее.

— Привет. Как ты? — О, хорошо! — весело сообщает Линда.

Разве у оптимистов бывает иначе?

— Только в Ордене — кошмар. — добавляет она, и в её голосе появляются нотки досады и кажется, страха. — Эти Маги Воздуха...

— Что они сделали? — инстинктивно поднимаюсь и становлюсь в Первую Кату, чтобы нанести удар.

В Ордене кошмар? Может, поэтому он мне только что звонил?

— Они везде. — обречённо выдыхает Линда. — Что? — Я говорю, что эти Маги Воздуха везде, куда бы мы ни пошли. — Линда решает, что я не расслышала, и начинает говорить громче. — Они дежурят возле Ордена, они нас преследуют. Даже Торрекьяра окружена!

И что? Можно вечность стоять лагерем под её стенами — взломать Защитное Заклятье никому не под силу.

— Они кого-нибудь убили или ранили? — Да нет, нет. — представляю, как Линда крутит головой на той стороне связи. — Они... — Волшебница замолкает, пытается поточнее объяснить, что такого делают Маги Воздуха. — Они ходят за нами везде, смотрят и ухмыляются!

Что я только что услышала?

— Ты сказала — в Ордене кошмар. — Да! Кошмар! Все деморализованы! У Антонио паника — он переносит всё, что можно, в катакомбы. Девочки собрали чемоданы и не выходят из комнат. На тренировках — только мы с Аэнто. Такое впечатление — что мы ждём Ядерную войну!

Я наконец опускаюсь на стул и подпираю ладонью голову. Я учила их сражаться — а они боятся взглядов! Вот результат того, что я сеяла пять лет. Я оставила Орден на два дня и пожала панику, потому что враги на них посмотрели!

— Кстати, ты знала, что у их Главы... — Не нужно. — прерываю я Линду. Никаких сплетен о Кристиане я слышать не хочу. Сейчас не до этого.

Кажется, я даже злости не чувствую — может, потому что она раскалена до ослепительной белизны каления?

— Я оставила в сейфе все инструкции, оставила вам защитные артефакты на такой случай, Антонио его открыл? — произношу я устало. Что бы Линда ни ответила — это провал. По-другому не назовёшь.

— Нет. — в наступившей паузе захлёбываются оправдания. Я их всё равно не приму. — Он просто боится, Кайла. — добавляет Линда мягко.

Боится? Ну и что? Разве это повод не делать?

— Пойди и скажи этому трусу, чтобы открыл сейф или я повешу его в гостиной. — А можно я не буду ему такое говорить? — Нельзя. — А можно Аэнто скажет это вместо меня? — Можно.

Линда прикрывает ладонью динамик и громко шепчет:

— Скажи Антонио, что Кайла приказала открыть сейф и раздать артефакты. — Нет, не так. — говорю громче, чтобы и Аэнто рядом с ней услышал. — Скажи ему, что я даю ему час. И скажи — если он этого не сделает, то у нас к вечеру будет новый глава. Ясно? — Угу, — говорит Линда. — Аэнто сейчас всё скажет. Иди, котик.

Слышится влажный звук поцелуя и стук закрывающейся двери.

— Он чувствует себя таким виноватым за тот случай. — вздыхает Линда. — Переживёт.

Если у Линды есть потребность пригревать таких, как Аэнто, то я такой потребности не испытываю. И терплю его только из-за Линды. Что-то вроде: любишь меня, люби и мою собаку.

— Я так соскучилась за тобой, Кайла. Когда ты придёшь? — Скоро. — обещаю я. — Я тоже соскучилась. Если будут проблемы — звони.

Сбрасываю вызов и сразу же вздрагиваю от вибрации звонка.

Что, Кайла, снова не возьмёшь трубку? Может, сразу отправишься в катакомбы, как Антонио?

Поднимаюсь и выхожу на балкон. Нажимаю на значок вызова на экране:

— Кристиан. — Ma belle.

И мы оба замолкаем. На горизонте темно-фиолетовая полоса, городские огни отражаются в окнах, создавая иллюзию бесконечности. А я как будто бреду по тёмному лабиринту, пытаясь отыскать выход.

Кристиан нарушает молчание первым:

— Ты сказала, что мы враги. — голос звучит серьёзно.

Да, кажется.

— Мы можем заключить мир. — Мир? — Да. Обещай, что подумаешь.

Я закусываю губу, чтобы не застонать. Оказывается, всё так просто. Мы заключим мир и прекратим вражду. Больше никто не умрёт. Мы будем просто жить. Найдём Ключ и забудем о войне.

Кажется, новая реальность вырастает вокруг.

В трубке снова слышится его голос:

— Я хочу тебя увидеть, ma belle. Даже если ты не хочешь. Не понимаю, почему не могу тебя отпустить. — такого голоса от этого человека я не слышала никогда. Его искренность лишает меня кислорода. Облокачиваюсь на перила и просто стою, прижимая трубку к уху и желая, чтобы он

— Ты сейчас где? — Я... — Ты на улице? — Угу. — Я тоже.

Мне на секунду кажется, что если я сейчас посмотрю вниз, то увижу фигуру Кристиана, сливающуюся с темнотой.

— Посмотри наверх. Видишь?

Я поднимаю голову — небо надо мной чёрное и кристально чистое, со сверкающими на нём тысячами звёзд.

— Что? — Звёзды. Ты любишь звёзды?

Вглядываюсь в далёкие огоньки наверху и шепчу:

— Люблю. — Я тоже, — его тихий голос согревает меня изнутри.

Кажется, мы говорим не о звёздах. И кажется, его любовь создаёт целое отдельное измерение в моей жизни. Другую реальность. Где он снова меня целует, а мир снаружи тонет под дождём. И он никогда, никогда-никогда меня не отпускает.

— Ты обещала мне подумать. Да? — Да, — шепчу я. Мне так тепло от счастья. — А ты можешь отозвать своих Магов? — Могу, — его тихий смех ударяет по нервам. — Могу, но не буду. Сначала дождусь твоего ответа, ma belle. — Ладно. — сбрасываю вызов и прижимаю телефон к груди, как бесценное сокровище. Это самое яркое воспоминание, которое у меня есть, прекрасное почти до боли.

Значит, мы заключим мир. А потом что?

Войдём в Дуомо под звуки свадебного марша и обменяемся клятвами, а смеющиеся детишки обсыплют нас конфетами? И будем жить долго и счастливо?

Секунды падают редко-редко, их разделяет пропасть.

Нет, не войдём и не будем. Потом моя Магия сломает его, уничтожит его волю, и он будет проклинать день, когда встретил меня. Как мой бывший.

Я не хочу, чтобы это случилось. Не с Кристианом. Только не с ним.

Боль бьётся в рёбра, я прислоняюсь к стене и замираю. Прикрываю глаза, окунаюсь в темноту. Здесь можно прислушиваться к тянущей боли и посмотреть правде в глаза. Это была красивая сказка, реальность — другая. В ней я была той, кто я есть. В ней видела себя мёртвой. В ней Ключ — единственное, о чём я должна думать.

Внутри меня всё переворачивается и сжимается, словно реальность была ядом, который моё тело хотело изгнать. От счастья не осталось следа, как от ветра, пробежавшего над пустыней.

— Проблемы? — приглушённый сжатыми челюстями и низкой яростью голос заставляет меня вздрогнуть.

Нет, не проблемы, просто небо с каждой секундой приближается к земле...

Бессмертный, про которого я совсем забыла, нависает надо мной, взгляд, кажется, способен меня уничтожить. Я оскорбила его. Пришла на встречу с ним и болтала по телефону с Линдой, а потом и вовсе ушла на балкон без объяснений.

Как бы не сложно было извиняться, но помочь сейчас может только это:

— Прости. Я… — я действительно чувствую раскаянье. — У меня проблемы в Ордене.

Растираю виски, голова не болит — просто какой-то гул. Можно ли потерять кого-то дважды?

Да, наверное.

Разве Нифльхейм не научил меня, что можно потерять кого-то и десяток раз, прежде чем сойдёшь с ума?

Мы живём в эпоху, когда в обмен на Силу можно заложить свою душу. Свою и своего нерожденного ребёнка. Я родилась, чтобы выполнить то, что мой отец не смог. У Мира на меня были планы ещё до того, как я появилась на свет. Когда ты не управляешь своей жизнью — ей управляет кто-то другой. Когда Силы у тебя с избытком, желающих управлять тобой больше, чем можно представить.

Мы живём в эпоху, когда Долгов так много, что они держат нас на плаву, как буйки, не позволяя утонуть в спасительной смерти. Это только говорится, что тот, кто умер с Долгами — не получает Посмертия.

Если бы всё было так просто...

Когда ты ненавидишь себя настолько, что желаешь себе смерти, но твоё время ещё не пришло — ты получаешь Зов. И право на две вещи: на последнее желание и узнать, какая же долбанная проблема тебя утопила. Две вещи в обмен на полное подчинение Учителю.

— Ты не умеешь отпускать, — тогда сказал мне Учитель. — Я тебя научу.

Моё время заканчивается, кажется, пора говорить: я так и не научилась отпускать.

Я опираюсь спиной о холодную стену. В голове странно-пусто. Есть люди, которые через боль постигают внутреннее спокойствие. Я думала, что вхожу в их число. Но сейчас через боль я постигаю лишь пустоту. Весь кислород и звуки, которые существовали — исчезли. Осталась только огромная пустая бесконечность. Без воздуха.

Бессмертный берёт меня за подбородок и поворачивает голову в сторону света. Пара холодных серых глаз заглядывает в мои.

Зачем?

Внутри меня ничего нет. Ровным счётом ничего. Даже воздуха.

«Дыши», — говорит он мне, берёт за плечи и начинает бесцеремонно трясти. Брови сведены, он полностью поглощён своим занятием. У него такое решительное выражение лица, будто он собирается вытрясти из меня всё, что ему не по нраву.

И это срабатывает. Во мне разжимается пружина, я отбрасываю его руки и вскидываю голову. Цепляюсь за злость, как за спасательный круг. Он бегло оглядывает меня и, кажется, остаётся довольным.

— Торио меня предупредил. — Что? О чём? Что он тебе сказал?

Бессмертный с сомнением смотрит на меня, но потом всё же объясняет:

— Сказал, что ты пережила столько, что это могло сломать любого, но ты выстояла. И теперь иногда выпадаешь из реальности.

Я выпадаю из реальности? Похоже… да.

— И что, он сказал — меня нужно трясти?

Бессмертный неопределённо пожимает плечами:

— Если не нравится, я могу применять другие способы реанимации, — взгляд спускается на мои губы, в тоне сквозит ирония.

Что?! Что он имеет в виду? Искусственное дыхание «рот в рот», что ли?

Я возмущённо фыркаю, а в глазах Сайласа зажигается задорный огонёк. Потом он снова становится серьёзным:

— Не важно, как мы падаем, Кайла, важно, как мы поднимаемся.

Я смотрю на него во все глаза:

— Кто это тебе сказал? — Не помню. А что? — Так говорил мой Учитель. — У тебя есть Учитель? — Да. Был.

Это холодное слово обрезает все дальнейшие расспросы. Сайлас меняет тему:

— Что за проблемы у тебя в Ордене? — Да там одни проблемы, — от равнодушия в моём голосе становится не по себе. Как будто то, о чём я говорю, меня больше не касается. — Архимагов нет, кроме Линды ни одного Боевого Огневика. Верховный Маг — тупица и трус. — Почему сама не станешь Верховным Магом? — Зачем? — пожимаю я плечами. — Я и так для них достаточно делаю. — Я знаю. — Откуда? — Я веду твои счета. — Что?! — изумляюсь я. — Торио ведёт мои счета! — Торио даже свои не ведёт, — ухмыляется Сайлас. — Он хреново разбирается в финансах. Я веду его счета, его детей и,

Я склоняю голову набок и разглядываю его. Он ведёт мои счета? Вот это новость!

— А ты полон сюрпризов. Если ты такой умный, может, ты знаешь, как быстро найти жильё в Милане? Желательно с парковкой.

Я не хочу возвращаться ни в Аббатство, ни в Торрекьяру.

— Можешь пожить в моей квартире. У меня есть комната с отдельной ванной, — он произнёс это спокойно, но ветер закружил вокруг него, и ореол из света фонарей расплылся радужным гало. Я знаю эти бензиновые пятна, я видела их уже столько раз.

Я знаю, чувствую, что так или иначе окажусь в его квартире, как чувствую, когда у горизонта начинается восход. Мастерство читать Знаки Пути я освоила в совершенстве. Бороться с ними было всё равно, что сражаться с океаном — бессмысленно, бесполезно. К тому же его квартира окружена идеальным Защитным Заклятьем, и там меня никто не станет искать. Поэтому я киваю.

Не давая мне передумать, Сайлас направляется к выходу:

— Пойдём. Нужно заехать за кофе и в магазин. Детали обсудим по дороге. — На ходу ловит мою ладонь, ободок кольца впивается в костяшки — кажется, он не привык держать что-то нежно. Потом замечает и ослабляет хватку — пальцы соскальзывают, переплетаясь с моими в замок.

Я вздрагиваю — движение знакомое до дрожи, мой Побратим делал так, когда хотел меня куда-нибудь забрать быстро и без возражений. Я так ошарашена, что молча цокаю за ним каблуками, чувствуя только тепло его ладони, сжимающей мою руку.

В лифте, в огромном зеркале — девушка. Изысканное платье обрисовывает изгибы, локоны мягким золотом обрамляют лицо, в глазах — океан, летний, тёплый. Рядом — мужчина, высокий, загораживающий своими широкими плечами всё пространство, опасный, как остро заточенный клинок, и — великолепный. Она смотрит в отражение, а он — на неё, сверху, прицельным взглядом ястреба.

Поднимаю руки, чтобы пригладить волосы — движение сопровождается позвякиванием браслетов, скользящих по обнажённым запястьям. Мужчина в зеркале окидывает меня таким взглядом, что инстинкты начинают вопить, что нужно спасаться, бежать отсюда в безопасное место.

Но когда это я бегала от опасности?

Неосознанно меняю положение — губы сами собой складываются в усмешку, в глазах штиль сменяется на океан непокорный, тело, от головы до самых кончиков пальцев, становится собранным и настороженным, включаясь в игру, которую мы ведём с самого начала времён — «выживет сильнейший».

Значит, с таким видом я встречаю опасность? С таким взглядом?

Сайлас поворачивается к отражению — от контакта глаз становится жарко. Пару секунд назад мы как лето и Антарктида, а теперь в его потемневших радужках — огонь, которого если только коснёшься — вспыхнет он весь. Так много эмоций скрывается за его притворной холодностью.

Лифт открывается в прохладный сумрак подземного паркинга. Звук моих каблуков отражается от бетонных стен. Редкие лампы делят темноту на полосы света и глубокие тени.

— Ого, — говорю я, понимая, что воображение моё не так рисовало его машину. Bugatti La Voiture Noire — единственная в своём роде ослепительно чёрная волна застывшего движения.

— Обалдеть просто, полторы тысячи лошадей! — Теперь уже проводя ладонью по чёрному глянцу капота. — Где ты такое берёшь? Она, кажется, одна в мире?

— Что у тебя за привычка трогать моё? — Сайлас складывает руки на груди и слегка откидывает голову, наблюдая за мной.

— А что у тебя за привычка покупать такое? — без зазрения совести продолжаю выглаживать контур крыла этого шедевра автомобильного искусства. — Это же чистый восторг! Кристальнейший!

Что бы он там ни ворчал, а ему явно нравится моя реакция. В коротком взгляде, который бросает Сайлас, я замечаю блеск тёмного удовлетворения.

— А можно мне за руль?

Он даже не отвечает, только хмурится и щурит глаза. Ну и ладно. Я хотя бы попыталась.

Внутри — полированный металл и кожа, в такую машину не садишься, а погружаешься, освобождаясь от гравитации. Внутри машина пахнет им. Это не получается игнорировать. Этот прохладный густой запах, который дразнит обоняние каждый раз, когда Сайлас достаточно близко, здесь обволакивает меня со всех сторон.

Он кладёт ладони на руль — линии мускулов и сухожилий прорисовываются на руках, взгляд фокусируется на пространстве впереди. Жмёт на педаль газа — звук двигателя переходит в яростный рёв. Когда машина срывается с места, кажется, что мы несёмся на гребне цунами прямо в бетонную стену.

И тогда он просеивается — вместе со мной и автомобилем, под колёсами взвизгивает автострада, мир за окном размывается в стремительном потоке. Адреналин вспыхивает в крови, разливается жаром по венам. Мы мчимся так, будто Милан — город невероятных размеров и скоростей.

И он ещё меня назвал адреналинщицей? Только адреналинщик доводит скорость до той черты, которой не достичь обычному человеку, с чётко выверенной профессиональной агрессивностью управляя автомобилем, который способен разогнаться с нуля до ста километров за две с половиной секунды.

— Да ты псих! — ахаю я, когда он поворачивает руль и подаёт газ, выводя машину в скольжение. Вместо вскрика — только мягкий ошеломлённый выдох. Шины визжат, вылизывая асфальт, машина скользит боком, балансируя на грани возможностей.

Откидываю голову на массивный подголовник, прикрываю глаза — в такой сенсорной перегрузке у меня не остаётся сил делать вид, что я от этого не кайфую.

Машина неторопливо сбавляет ход и останавливается, я медленно открываю глаза и встречаюсь со взглядом «всё-с-тобой-понятно-Кайла». Облизываю губы и жмурюсь, мягкий свет фонарей кажется мне ослепительным после темноты.

— Ты чего-нибудь боишься вообще? — Сайлас поворачивается ко мне, взгляд делается жёстче и острее, как всегда, когда он хочет получить ответ любой ценой.

— Ну точно не скорости. — Стараюсь, чтобы взгляд был осмысленным. У меня до сих пор учащённое дыхание, и адреналиновые мурашки бегут по плечам.

— А чего тогда?

Мог бы и не спрашивать.

Он точно должен знать.

— Я боюсь утонуть.

Сайлас качает головой:

— Не думаю. Я знаю, как выглядит страх. Знаю, как он пахнет. Ты скорее ненавидишь тонуть, чем боишься. Что ты видишь в тоннеле Этр?

— Ты думаешь, что я отвечу? — растираю руками предплечья, пытаясь прогнать дрожь возбуждения. Отголоски недавнего удовольствия совсем не вяжутся с этим разговором.

В чём разница между «ненавидишь» тонуть и «боишься»? Может, я и правда ненавижу тонуть?

— Ответишь. И я отвечу. Мы должны это понимать перед тем, как станем Домантами.

Я глубже зарываюсь в убежище кресла, обнимаю себя руками и совершенно не желаю отвечать. Сайлас наклоняется надо мной — его тёмная фигура загораживает весь свет и медленным вдохом втягивает мой запах. Я чувствую тепло его дыхания на своём

— Что ты творишь? — Проверяю, — усмехается Бессмертный. — Тут ты ещё или нет. Ты же не говоришь со мной. — О чём?! Ты-то там ничего не видишь! — А ты видишь? — Вижу.

Наверное, Сайлас представляет, как в тоннеле равнодушная волна накрывает меня с головой, и я захлёбываюсь криком. Но это не так. Ложь не поможет, только запутает:

— Я вижу, как теряю тех, кто мне дорог, и ничего не могу с этим сделать. — И это тебя парализует? — Нет. — Мне нужно понять, какой страх тебя парализует. — Никакой, — фыркаю я. — Я же Боевой Маг! — Боевые Маги тоже иногда боятся, Кайла, — спокойно поясняет он. — А мне какое дело? — закатываю я глаза. — Почему ты решил, что я не боюсь утонуть, а ненавижу? В чём разница? — В том, что страх парализует, а ты боролась. — Есть разная реакция на страх, если ты не в курсе. — Я в курсе. — Голос становится на порядок холоднее. Он различил в моём тоне издёвку. — Ты всегда так разговариваешь? — Я не всегда даже разговариваю, — отвечаю я, откидываясь на сиденье и глядя на него с откровенной насмешкой.

Воздух сгущается вокруг меня, становится трудно дышать. В мгновение дверь машины распахивается — Сайлас стоит уже с моей стороны. Источник света находится у него за спиной, сам он — тёмный силуэт, окружённый сиянием.

Что, выгонит меня из своей машины? За плохое поведение?

Бессмертный наклоняется слегка вперёд и протягивает мне ладонь с улыбкой, которая скорее похожа на угрозу:

— Вашу руку, леди.

Машина слишком низкая, чтобы мне было удобно выйти из неё на каблуках, поэтому ставлю ногу на асфальт и подаю ему руку — он тут же выдёргивает меня из машины, не резко, но так, что мне едва удаётся удержаться на ногах. И ловит, оказываясь очень близко, разом проглотив всё моё личное пространство. Места едва хватает, чтобы вдохнуть. Руки уверенно ложатся на мою талию, жар ладоней обжигает через тонкую ткань платья.

Приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. Даже короткий взгляд, который я бросаю на Сайласа, не сулит ничего хорошего.

— Не трогай меня. — А ты меня не зли.

Вот и поговорили.

Это называется дрессировкой — если я делаю то, что не нравится ему, он делает то, что не нравится мне. По ощущениям, я дала ему тайный ключ для управления собой.

Не этому меня столько учили. Хладнокровие — первый признак настоящего воина. Если ты злишься — значит, тебя победили.

С невозмутимым видом убираю его ладони и окидываю взглядом огромные стеклянные купола Галереи Виктора Эммануила II за его спиной. Лампы и неоновые вывески освещают фасады зданий, отражаясь в мраморной мостовой.

— Это что? — Это торговый центр. Ты не видела торговых центров? — уголки его рта приподнимаются, но глаза остаются холодными. — Видела, — окидываю его таким же взглядом. На чёрных волосах, на белой рубашке и обтягивающих бёдра чёрных брюках пляшут неоновые блики. Сейчас, в полутьме, он ещё больше напоминает моего бывшего.

Бойтесь своих желаний — они могут исполниться. Об этом я думала, идя рядом с Сайласом по проходу среди витрин. Мы как минимум трижды ссорились с Кинаем, когда я предлагала сходить со мной в этот торговый центр — походы по магазинам были частью нормальной жизни, о которой я мечтала.

И каждый раз скандал выходил из берегов, топя Торрекьяру в разбитой посуде и криках.

И вот — другой мужчина, с другими принципами, не орёт мне: «Я Бессмертный, а не долбанный человек», а непринуждённо катит тележку по рядам, направляя её своей крепкой рукой, пока я наполняю её конфетами, ягодами и молоком.

— А ты что будешь покупать? — интересуюсь я, добавляя к двум бутылкам «Моет» ещё одну. — То, что ты будешь готовить. — Значит, ничего, — ухмыляюсь я. — Ты не умеешь готовить? — Ненавижу. — Ненавидишь и не умеешь? — Сайлас скрещивает руки на груди и приподнимает бровь. Я отлично изучила и эту позу, и этот взгляд — за ними обычно следует допрос.

Демонстративно закатываю глаза:

— Да какая разница — умею или не умею? Я умею! Но я ненавижу. А значит — не буду! — Даже для меня?

На этот раз глаза не закатываю — этот ребус пока мне не даётся: он или издевается, или правда считает себя таким особенным. Спрашиваю осторожно:

— У тебя есть что-то, что ты ненавидишь делать?

Сайлас не отвечает. Медленно скользит взглядом по мне — начиная от волос, обводит линию подбородка, шею, ключицы и ниже, изучая каждый изгиб, спускается по бёдрам, по ногам, до самых кончиков туфель. Глаза меняют цвет: ледяные, серые, графитовые… Когда взгляд снова поднимается к лицу — радужки кажутся почти чёрными.

— Ладно, ты достаточно красивая, чтобы не готовить.

Кажется, я превращаюсь в базальтовую глыбу. Если, конечно, базальтовые глыбы способны сердито шипеть:

— Я достаточно Боевой Маг, чтобы не готовить! И если ты посмеешь сказать, что Боевые Маги тоже иногда готовят…

Я уже в полуметре от него — рассерженная фурия, упирающая палец в хрустящий хлопок его рубашки.

Кажется, Сайласа это злит, но при слове «посмеешь» он успокаивается. Это выглядит как полное, абсолютное спокойствие, только от него спина покрывается прохладными мурашками.

О, как досконально я изучила этот взгляд… После него мне всегда приходилось бежать. И если бы не то, что я бегаю быстрее Учителя и моего Побратима, я бы, наверное, умирала гораздо чаще.

— Я больше не буду, — убираю руки за спину и принимаю самый-самый виноватый вид, который я только способна изобразить — просто Мисс Раскаянье Всего Земного Шара и окрестностей.

Даже если моё раскаянье выглядит поддельным — а может, именно поэтому — но Сайлас делает глубокий вдох, и я выживаю и на этот раз. Только во взгляде явственно читается: «бесишь».

— Так ты будешь что-нибудь покупать? — добавляю в тележку ещё бутылку «Моет», делая вид, что не заметила ни одного из этих двух взглядов — ни ярости, ни желания.

Я — хладнокровие и сосредоточенность Кайлы. Я не так проста, как тебе кажется. Да, я часто падаю, но и подниматься я тоже умею.

— Да, буду, — Сайлас берёт две бутылки тридцатилетнего «Гленфиддика» и ставит в тележку, потом ещё две и ещё. Виски через прозрачное стекло переливается тёплым янтарным оттенком.

На кассовой ленте бутылки молока смотрятся довольно забавно рядом с двенадцатью бутылками выдержанного виски, элитным шампанским, конфетами и сочной малиной в крафтовых коробках. Впечатление такое, что мы планировали вечеринку, а потом опомнились, решили подумать о здоровье — и взяли молоко.

Как могу, сдерживаю

На Пьяцца Кордузио Сайлас паркуется прямо перед кофейней. Я выхожу из машины в тишину вечера, разбавленную звуками города, и сразу же понимаю — внутрь я с ним не пойду. Его или не заботят десятки устремлённых на него взглядов, или это ему нравится.

Делаю резкий поворот в сторону веранды, сообщая, что подожду его тут. Я из тех, кто предпочитает находиться в тени.

Сегодня холодно, гораздо холоднее, чем обычно в это время в Милане. Больше не отмахнуться от того, что Магия умирает. Я чувствую это, скоро почувствуют и другие.

Через открытые двери на улицу льётся горячее оранжевое сияние, из зала пахнет теплом и кофе. А у меня замёрзли пальцы, лодыжки и даже нос. От холода или от леденящих мыслей?

Некоторые вещи необратимы — если мы не найдём Ключ достаточно быстро, мне придётся смотреть, как этот мир разваливается на части. Воздух остынет — мёртвые птицы упадут на землю, за ними последуют животные и люди. Но паника поглотит города ещё до того, как мир замёрзнет.

Сайлас опускается рядом, подавая мне стаканчик с кофе. Накидывает мне на плечи свой пиджак. Я стискиваю его застывшими пальцами, заворачиваюсь поплотнее, поднимаю воротник. Запах дождливого вечера и кофе вливается в лёгкие, заставляя сжать стакан и плотнее прижать его к себе. Холод медленно отступает.

Отпиваю немного, катаю обжигающую жидкость на языке, а потом глотаю, ощущая потрясающий вкус. И внезапно понимаю, что я жива.

Я выжила.

Я выжила в Нифльхейме — мне потребовалось пять лет, чтобы это осознать. Жизнь незаметна. Мы просто её живём.

А смерть? Что я знаю о ней? Она не имеет ни милосердия, ни страха, ни сожаления. Она не старуха с косой. И она ни за кем не приходит — мы сами приходим к ней.

Однажды я надену белое и войду в очередной солнечный день.

Так я сначала подумаю…

Сайлас кладёт руку на подушку за моей спиной, я вздрагиваю. Поворачиваю лицо к нему — видел ли он то же, что и я в Море Грядущего?

— О чём ты думаешь? — в глазах читается тревога, кажется, он и правда способен ощущать эмоции.

О смерти. О том, что, если я умру так — значит, Учитель не выполнил моё последнее желание.

— У меня есть подруга, Линда. Я хочу видеть её как можно чаще, — говорю я тихо. — Можно ей приходить?

— Можно, — Сайлас поднимается и протягивает мне руку. — Поедем домой, сегодня холодно.

Со смертью всё ясно — она неизбежна. Но есть и то, чего обычно не говорят о жизни: иногда она принуждает тебя выбирать из двух одинаково невыносимых вариантов — остаться одной или пойти с тем, кто приносит тебе кофе, укрывает от холода и дразнит такими словами, как «дом», не давая никаких гарантий, что в какой-то момент это не закончится. Мы неосознанно ищем нечто постоянное, то, что мы сможем назвать своим. Чему сможем принадлежать. Дом, преданность, верное плечо…

И, теряя это, мы строим вокруг себя стены, неприступную крепость, изолируем себя от того, что нам хоть немного кажется похожим.

Так мы защищаем себя от новой боли.

Говорят, что со временем даже самая глубокая боль утихает. Значит, мне нужно больше времени.

Но у меня его нет.

Возвращаюсь в машину и окунаюсь в уют кресла. Отсюда проблемы представляются далёкими и неважными — страдать в «Бугатти» совсем не то же самое, что страдать на холодной улице.

Всю дорогу до своей квартиры Сайлас молчит, ведёт машину медленно — наверное, думает. Я тоже молчу, но не думаю — даю отдохнуть телу и разуму. За окном уличные фонари отбрасывают длинные тени на брусчатку и здания, гирлянды вдоль мостов и каналов сияют, машины оставляют за собой следы светящихся огней.

Ты же любишь этот город? Любишь смотреть, как Дуомо окутывает вечерним сиянием и на его мраморные шпили на фоне тёмного неба. Как сияют небоскрёбы Порта Нуова холодным голубым светом. Как огоньки, словно мерцающие из глубин сказочного леса, превращают высотки Боско Вертикале в две рождественские ёлки на подставках из стекла и бетона.

Ты любишь этот город, а ты готова за него умереть?

Ещё не знаю…

Но я точно готова за него жить и бороться!

15. ᛏ Tiwaz Честь. Долг. Жертва

В замкнутом пространстве паркинга даже затихающий рокот этого автомобиля напоминает звук реактивного самолёта — мощный, пронзительный, заполняющий всё пространство. Проходя к лифту, цепляю взглядом контуры спортивных мотоциклов, но не успеваю рассмотреть их до того, как закрываются двери.

Перед входной дверью Сайлас снова берёт меня за руку — чтобы не сработало Защитное Заклятье. Делаю шаг в эту квартиру, в эти ночные огни за стеклом, в эту спартанскую элегантность.

Тут нет лишних деталей — пол выложен светлым деревом, стены покрыты белоснежной краской, белые кожаные диваны замыкаются в полукольцо вокруг белого ковра. Над всем этим парит гигантская подвесная люстра из прозрачного стекла.

Сразу отмечаю барный стул, с которого открывается самый потрясающий вид на город.

Кажется, пара моих туфель переехала в эту квартиру раньше меня. И живёт отдельную жизнь — в его прихожей, рядом с его обувью. Снимаю туфли. Теперь в его прихожей две пары золотой обуви на шпильках.

Оставив пакеты рядом со встроенным холодильником, Сайлас ставит кофе в шкаф над кофемашиной — мы и правда пьём один и тот же сорт, и облокачивается о стол.

Предлагает мне хозяйничать в его доме?

Холодильник девственно пуст — здесь кажется, ничего никогда не лежало. Тяну носом воздух, в квартире даже намёка нет на запах съестного. Тут точно не готовят. Он или заказывает доставку, или ест не дома.

— А алкоголь куда? — спрашиваю я, оглядывая комнату в поисках бара. Разложить сладости не заняло много времени.

Сайлас просеивается ко мне и начинает методично загружать виски и шампанское в холодильник. Все траектории, которые он выбирает, чтобы нагнуться за бутылкой или сложить её, проходят максимально близко ко мне.

Я ощущаю его — тепло и его силу, электризующую воздух. Я знаю, зачем он это делает — так он приучает меня к своей близости. А я не хочу привыкать — отхожу к окну, чтобы посмотреть на гигантский маяк ЮниКредит, серебрящийся снаружи.

— Ты умеешь готовить кофе?

Оборачиваюсь на голос Сайласа и мысленно морщусь: он, что,

— Да, умею. Засыпаю зёрна в кофемашину, нажимаешь кнопку — и вуаля! Кофе готов! — А что ещё. — Ещё чай и кемланг. И всё, — отрезаю я. — Что ты ешь, кроме сладостей? Овощи? Мясо? — кивает он на холодильник. — Мясо я не ем, я же Твай Дэ, — качаю я головой. — Твай Дэ не едят мясо? Про это нигде не пишут, — в его глазах появляется что-то среднее между удивлением и недоверием. — Вообще, Твай Дэ не мясо не едят, а мёртвое, — поясняю я. — Ну а живое мясо не едят тем более. — А готовить ты его можешь? — интересуется Сайлас с самым безучастным выражением лица.

Я, кажется, слышу, как от очередного слова «готовить» начинает тикать бомба у меня внутри, готовая взорваться. Закрываю глаза. Несколько глубоких медитативных вдохов — тело подчиняется рефлексу и расслабляется.

Теперь могу говорить:

— Я! Не! Готовлю! Запомни уже! Если для тебя это такая проблема, найми себе повара. А если это такое условие, чтобы жить в твоей квартире, то в Милане достаточно отелей, а у меня достаточно денег, чтобы жить там.

Забираю сумочку со стола и направляюсь обратно к выходу — передо мной разворачивается новая дорога и новый план. Мы попробовали — ничего не вышло. Так бывает.

За спиной чувствую нарастающую ярость Сайласа — как первые колебания перед землетрясением. Всплеск Силы — он просеивается и прислоняется к порталу входа, скрестив на груди руки. Он неподвижен, взгляд спокоен, но вокруг него ощущается аура опасности, будто он может переломать человеку все кости, практически не прилагая усилий.

Но, во-первых, я не человек. А во-вторых, запугать меня практически невозможно.

— Ты очень быстро теряешь терпение, — сообщает мне Сайлас, когда я подхожу к нему. Я даже бровью не веду и прохожу мимо, боковым зрением отмечая, как он поворачивается вслед за мной.

Замедляю шаг. Уже ясно, что я сейчас впечатаюсь в катаклизм. И — да. Вот оно — Сайлас просеивается на моём пути. Ярость, исходящая от него, практически ощущается. Раскалённая до предела. До слепящей белизны.

— Ты хочешь доказать мне что-то? — его голос сейчас хриплый и низкий, во взгляде кристаллизуется лёд. — Зачем? — равнодушно пожимаю плечами.

Мы какое-то время смотрим в глаза друг другу, и я замечаю, как что-то медленно поднимается из глубины его холодных глаз. И я узнаю, понимаю, что это.

Разочарование.

Он отбрасывает ладонью волосы, но не так, как раньше. Другим движением. Наверное, так он делает, когда устаёт. Выматывается. Выбивается из сил. Всегда, когда больше не верит.

Только сейчас я по-настоящему понимаю, в чём наше сродство. Мы оба побывали на дне. Оба оттолкнулись от него и кое-как выбрались на поверхность. Мы пили предательство залпом и черпали разочарование горстями.

Он отпустит меня. Потому что он и сам не верит, что у нас получится делать что-то вместе. Потому что теперь поверить кому-то — за пределами возможного.

Но разве так это должно быть? Разве не такие, как мы, должны стать спина к спине — и ответить на вызов этого Мира? Да, мы научились подниматься — может, пора уже учиться не падать?

Уйти сейчас — всё равно что предать. Эта мысль вцепилась в меня, царапая вдоль позвоночника. Разве я предатель? Или я больше не из тех, кто стоит до последнего?

Вздыхаю устало:

— Ладно, давай поговорим. Собирались же.

Сайлас молчит. Я даже близко не представляю, что происходит у него внутри — сейчас он не читаем. Говорить убедительно, разобрав ситуацию на атомы, было талантом моего Хьёнага, но не моей. Хотя и я кое-чему у него научилась. Во всяком случае, факты разложить сумею.

— Я не теряю терпение, я вообще не из тех, кто терпит. Если мне не нравится — я ухожу. Я могу быть и спокойной, и уравновешенной, если от этого зависит что-то для меня важное. Но именно для меня — на условности мне плевать. Я не люблю что-то делать вместе — потому что мало кому доверяю. Мне проще самой. Не люблю, когда кто-то не понимает с первого раза.

На эту фразу Сайлас отвечает невесёлой усмешкой:

— Наверное, ты жила в каком-то идеальном мире. — Нет, я жила в мире, где идиоты не выживают.

От этих слов он впадает в секундный ступор. Это скорее похоже на удивление, чем на гнев.

— Я не имею в виду, что ты хм... Я не имею в виду тебя. Но, согласись, что злить кого-то, кого ты даже не знаешь — так умные не делают.

Теперь Сайлас чуть приподнимает брови, выражая лёгкую иронию. Что-то вроде: «Ты делаешь то же самое, детка. Что ты на это скажешь?»

— И когда же я тебя злил? — Ты три раза сказал про готовку, а три раза — это слишком много. — И как я должен был это понять? — Мог бы просто на меня посмотреть. — Я смотрел. — Сайлас делает шаг ко мне, и места снова становится критично мало. — Тебя сложно читать.

Для меня это комплимент — я долго к этому шла. Наверное, именно поэтому мой голос звучит так мягко, когда я снова заговариваю с ним:

— Ты, кажется, можешь определять эмоции по запаху? — Твой запах перебивает запах твоих эмоций.

Это не мой, это запах лосьона, который должен маскировать запах моей Магии. Если он ещё и перебивает запах эмоций, то эта штука реально стоит денег, которые я за неё отдаю.

Пожимаю плечами — это не мои проблемы, что он не может меня читать. И под его пристальным взглядом возвращаюсь обратно в комнату — чтобы отделаться от эффекта… его присутствия. Или что там заставляет меня чувствовать себя так, когда он рядом?

Занимаю стул, который присмотрела вначале. Городской пейзаж и правда отсюда выглядит потрясающе. Сайлас останавливается на полпути в комнату и хмурится. Окидывает меня взглядом, моё поведение явно бесит его. Он помешан на контроле, и в его понимании я — чистый хаос. И стул этот, кажется, его любимый.

Прищуренные глаза цвета серого неба проходят по моим ногам, затянутым в кружево чулок и закинутым одна за другую, он расправляет плечи и делает долгий глубокий вдох. Издевательски голос — чуть хриплый:

— Если умные так не делают, может, тогда объяснишь, зачем ты меня злишь? — Я тебя изучаю. — Терпеливо объясняю я. — Что тебя бесит, а что — нет. Что можно говорить, а что лучше не стоит. Я же не могу стать Домантом кого-то настолько незнакомого.

Что не говори, но он по-прежнему джокер в этом раскладе. Уголки его рта приподнимаются, давая

— А зачем ты злила Финаэля? Тоже изучала? — спрашивает он, снова становясь серьёзным, и прочитав в моём взгляде недоумение, поясняет: — Светлого Эльфа, который был в контракте Огненной Волшебницы из твоего Ордена.

— А, того! — Вспоминаю я. — Что у вас с ним общего? — Ничего. — Отрезает Сайлас. — Он из тех, кто за деньги готов на всё. — Ого, — морщусь я. — У него настолько нет чести! — Я запретил ему к тебе подходить. — Сообщает Сайлас немного торжественно. — Зачем? Он что, тебе ещё нужен? — Спрашиваю я, не скрывая насмешки. — Собираешься сдавать его в аренду Огненным Волшебницам?

Сайлас шутку понимает — улыбка тому подтверждение. Возможно, когда он запретил Светлому ко мне подходить, он ещё не знал, о чьей безопасности нужно беспокоиться больше.

— А злила ты его, чтобы он дал тебе повод его пристрелить?

Теперь улыбка Бессмертного становится понимающей.

Я только невинно пожимаю плечами. Зачем объяснять очевидные вещи?

Вряд ли их что-то связывает. Сайлас, кажется, даже не понимает, что из себя представляет Плектаглас, где родился тот Светлый. Я в это пока тоже не вмешиваюсь. Это личное дело Эрандиэля, которому, похоже, нравится иметь под боком оплот Светлых, которые ему не подчиняются. Будь моя воля, они бы получили выбор — присяга на верность или смерть.

— Что ещё ты не ешь? — Возвращается к изучению моих пристрастий Сайлас. — Не ем? — Мысленно перебираю в голове знакомую еду. Что там я не ем? — А, я не ем апельсины, у меня на них аллергия. Или даже хуже. По-моему, апельсины разрушают меня на клеточном уровне. — Разрушают? Апельсины? — Кажется, Сайласа позабавила моя формулировка. — Не смешно. — Делаю я скорбное лицо. — Ты просто не видел, что со мной было, когда я хлебнула апельсиновый фреш. Я едва в кому не впала. Лежала и смотрела в потолок, пока он не переварился. — Это очень странно. Все Ифриты обожают апельсины. — Сайлас осторожно прощупывает почву — на Ифриту я мало похожа, и он хочет убедиться в своей догадке. — Да, обожают. — Закатываю я глаза. — Напомни ещё, что апельсин — священный плод Света и Твай Дэ должны на него едва ли не молиться. Я не Ифрита, как ты уже понял. И лучше задавай мне прямые вопросы, так мы хотя бы сэкономим время. — Хорошо, — соглашается Сайлас. — Значит, к апельсинам тебе лучше не подходить? — Нет. — Качаю я головой. — Я с ними нормально сосуществую. Мне даже нравится, как они пахнут. А у тебя что с апельсинами?

Бессмертный пробует сохранить спокойствие, но в глазах загорается огонёк веселья. А в следующую секунду он всё же не выдерживает и негромко смеётся. Я тоже улыбаюсь, впитывая его эмоции. Мне нравятся те, кто умеет смеяться. Бессмертные обычно суровые и грубые, и редко кто из них понимает шутки. Двое из них — мои друзья, ещё один — мой Брат по Оружию. Остальные тоже входили в число моего близкого окружения раньше.

Перестав смеяться, Сайлас щурится, но не так, как обычно, теплее. Пару секунд я греюсь в тепле его глаз и решительно поднимаюсь со стула:

— Ну, хватит! Мы так эон лет будем про еду беседовать. Покажи мне свои расчёты замерзающих мест.

За пару секунд Сайлас из расслабленного и ироничного мужчины превращается в дикаря с самыми холодными глазами на свете.

— Не покажешь? — Делано удивляюсь я. — Я что, забыла сказать «пожалуйста»? Или мы будем играть на них в маджонг?

Бессмертный в несколько шагов преодолевает расстояние между нами и останавливается напротив.

— Нахер ты меня злишь? — Тихо рычит он, нависая надо мной. Кажется, из него сейчас посыплются искры. Воздух в комнате становится разреженным. Запах озона обещает бурю, а электричество вокруг — разрядится оглушительным раскатом грома.

— Хочу узнать, где у тебя точка кипения. И какой ты в ярости. — Объясняю я спокойно. — У меня уже был опыт с Бессмертными, которые себя не контролируют, и я не хочу повторения истории.

Два года под одной крышей с Кинаем здорово поубавили мой оптимизм. До этого я думала, что могу ужиться с кем угодно.

— Где у меня точка кипения? — Сайлас снова прищуривается. — Какая? После которой я тебя придушу? — А ты можешь? — Тут же спрашиваю я.

Сайлас не отвечает — на некоторые вопросы ответов лучше не давать.

— Я сказал тебе меня не злить, — Наконец говорит он. — Но ты всё равно продолжаешь. — Голос переполнен чем-то, что почти невозможно определить. То ли усталость, то ли... безнадёжность? — Я хотела тебя понять. — А если понимать будет некому? — Ты настолько плохо себя контролируешь? — Нет, ты настолько меня бесишь, а мы едва знакомы.

Просто я бью в одно и то же место. Он показал, что его выводит, и я продолжаю вламывать по его гордыне и собственничеству.

— Хорошо, — Сайлас, наверное, приходит к такому же выводу и медленно выдыхает, прекращая электризовать воздух в комнате. — Какой реакции ты ждешь, чтобы перестать?

— Ты уверен, что нет другого варианта? Того, где мы не становимся Домантами? — Спрашиваю я и всё-таки делаю шаг назад. Чем ближе я к нему, тем острее чувствую его запах. Хотя я задерживаю дыхание, но потом всё равно приходится делать вдох, и его запах оказывается внутри. В лёгких. В крови. И это выводит меня из равновесия. — Не знаю, какой реакции я от тебя жду. Я не видела, какие реакции у тебя бывают. Тебе Этры что-нибудь говорили, когда я ушла?

— Почему ты так упорно не хочешь становиться моим Домантом? — Губы Сайласа снова складываются в жёсткую линию, челюсти напрягаются — это задевает его по-настоящему.

— Я просто не хочу связываться узами ни с кем. Ни с тобой, ни с кем-то другим. Тебе Этры что-нибудь говорили?

— Нет. Когда ты ушла, Антонио стошнило от страха, и Этры велели нам убираться.

— Лучше бы они его съели, была бы хоть какая-то польза. — Удручённо вздыхаю я.

— Польза? Какая?

— Сытые Этры, например. Может, они сочли бы это за жертву и сказали что-нибудь полезное.

Сайлас награждает меня насмешливым взглядом. Губы снова изгибаются в усмешке — один из уголков рта приподнимается чуть выше другого. Украдкой посматриваю на его асимметричную улыбку, освещенное ей лицо кажется совершенным. В теплом свете люстры волосы отливают багрянцем.

Он слишком красивый и слишком странный, чтобы в итоге не оказаться тем, от кого нужно было уносить ноги в самом начале. Эта мысль внезапно приходит мне в голову и вряд ли когда-нибудь её покинет. В Мире столько магических существ, столько воплощённых мифов и легенд, которые живут среди нас, притворяясь, что

— Знаешь, а ты быстро отходишь, — сообщаю ему с довольной улыбкой. — Я думала, у тебя с самоконтролем дела гораздо хуже.

— А я думал, что ты — ненормальная, — хмурится Бессмертный. — Зачем ты злила Этр?

— Они не злились, — возмущаюсь я. — Они радуются, когда я прихожу. Представляешь, как им там скучно сидеть?

— Радуются, когда ты приходишь? — изумляется он. — То есть, ты это не в первый раз проделала?

— Что значит «проделала»? Мы просто играли! — я наконец не выдерживаю и складываю руки на груди, понимая, что эта его привычка въелась в меня основательно.

— С Этрами? — пристальный взгляд Сайласа должен заставить меня как следует подумать над ответом.

— Да. С Этрами, — чеканю я каждое слово. — Что, Этрам, думаешь, не хочется поиграть? Или им нравится сидеть в пещере и отвечать на вопросы двуногих существ? Тебе что, не нравятся Этры?

— Не знаю, — щурится Сайлас. — Они странные. Но красивые. Ты не думала, что они могут откусить тебе голову?

— Думала, — киваю я. Пульс привычно подскакивает при воспоминании о танце жертвы и хищника, ежесекундно меняющихся местами, который мы ведём с Этрами. — Но живой я им полезнее. Сомневаюсь, что с ними многие приходят поиграть. Так нравятся тебе Этры или нет? — я медленно обхожу его, запечатывая в ловушку взгляда.

— Скорее да, — говорит Сайлас, а взгляд его неотрывно следует за мной. Он старается выглядеть равнодушным, но под покровом его непроницаемости вспыхивают и гаснут эмоции: удивление, любопытство, желание.

— О, кажется, кто-то тоже не прочь поиграть с Этрами! А называл меня ненормальной! — я наконец останавливаюсь там же, откуда начала своё движение. Я давно изучила, что размеренные движения, а круги — особенно, приносят мне какое-то непостижимое, психоделическое успокоение. И, кажется, этому Бессмертному тоже.

Разговор гаснет. Пауза затягивается. Напряженность, с которой он смотрит сейчас — обжигает. Выражение глаз слишком странное даже для него.

— Я не думал, что встречу в этом маленьком и ограниченном мире кого-то столь непохожего на других, — наконец произносит он. Сейчас в его голосе ещё сильнее слышится акцент. И чёткие грани слов, и мягкость гласных — чужие.

От этого меня тянет к нему ещё сильней, чем раньше — я чувствую тайну. Или этот его взгляд и его голос просочились в едва различимые надломы и трещинки, появившиеся во мне за последнее время. Те, которые ещё не успели затянуться. Иначе я это никак не могу объяснить.

Быть готовой ко всему — это уметь отгораживать от себя весь мир, включая себя саму. Привычно закрываюсь от чувств, которых не понимаю, и меняю тему:

— Любой мир покажется тесным, если привык жить в таких громадинах, как Эламрас.

Возмущение в голосе звучит слишком наигранно, но этого я и хотела.

— По сравнению с Эламрасом твой мир даже крохотный. И на нём самое большое количество ограничений, которое я встречал. Скажешь — нет?

— На Земле у этих слов другой смысл, — не соглашаюсь я.

Такая пустая болтовня нужна нам обоим. Так мы достаем себя из трясины странных чувств, которые периодически затягивают нас. И к которым мы оба не готовы, судя по отрешённому взгляду, которым смотрит на меня сейчас Сайлас. Он тоже умеет отгораживаться от мира.

— Так что будем делать с твоими расчётами? Играть на них в маджонг?

— С тобой даже в маджонг не выйдет играть по правилам. — прищуривается Бессмертный. — И, кроме того, женщины в маджонг не играют.

— Где? На Тандуиле? Ты, наверное, совсем недавно в Срединной Трети — тут женщины играют в маджонг! Кстати, сколько ты тут?

— Пришло время поговорить о правилах, Кайла, — Сайлас подходит ближе, так, что мне хорошо видно его выражение лица. Строгое и серьёзное. С каким, по его мнению, нужно говорить о важных вещах. — И первое — ты не спрашиваешь, где находится Тандуил. Ни прямо, ни намёками.

— Я не люблю правила, — сообщаю ему, не скрывая сарказма. — И знаю, где находится Тандуил. За Чантарской Межой. В Срединной Трети его нет, а за Сармакской Границей Бессмертные не живут.

Если минуту назад он выглядел серьёзным, то сейчас он снова злой. Только не так, как раньше, а как бы нехотя. Словно ему надоело на меня злиться.

— На Тандуиле есть правила... — начинает он тем тоном, которым я обычно говорю с тупицами.

— Это не Тандуил, а Земля, — отрезаю я. Кажется, его тон задевает меня.

— Я — Тандуилец. Ты — в моей квартире. А то, что мне принадлежит, всегда подчиняется моим правилам.

— Я говорила тебе, что не люблю правила?

— Я помню, — цедит Сайлас. — С этими тебе придётся смириться.

— Мне так не подходит, — качаю я головой. — Давай договоримся — я не спрашиваю тебя про Тандуил и не отвечаю на вопросы, на которые не хочу.

— На какие? — крепкие пальцы Бессмертного ложатся на моё запястье, поворачивая его к свету. — Например, зачем ты носишь блокировочное кольцо?

Золотой ободок поблёскивает на пальце. Я отрываю от него взгляд и перевожу его на Сайласа. Сейчас у него светло-серые глаза, такие, каких я не видела ни у кого прежде.

— Да, вроде таких вопросов. — говорю я, отнимая у него руку.

Зачем мне знать, какие у него глаза? Когда я уже научусь фильтровать бесполезную информацию?

— Для чего ты носишь блокировочное кольцо? — Сайлас осторожно дозирует тон. Спрашивать ему непривычно, привычнее вести допросы.

— Чтобы блокировать Магию. — Какую? — Мою. Оно же на мне. — усмехаюсь я. — Зачем? С ним ты не можешь просеиваться.

Заметил всё-таки! Ну хорошо. О таком нужно знать, если мы станем Домантами.

— Ты так плохо себя контролируешь?

— Почему? — удивляюсь я, но тут же вспоминаю, что блокировочные кольца носят аколиты, когда не справляются со своим уровнем. — О, нет! С Магией у меня проблем нет.

— Значит, оно сдерживает оборот. Кем ты становишься без кольца? — Собой. — отрезаю я. — Собой кем? — Собой — Кайлой. Я всегда остаюсь собой.

Да, я всегда остаюсь Кайлой и самой собой. Даже без кольца я так хорошо себя контролирую, что для меня практически ничего не меняется. Но что будет, если я сниму перед ним, как завесу, эту ипостась?

Осознание приходит медленно, будто по венам растекается яд. Воспоминания захлестывают меня. Сначала всё как в тумане. Потом проявляются отдельные детали, они кажутся настолько реальными, словно я в самом деле стою там… где слишком обличающе смотрят на меня тёмно-синие глаза, слишком явно ненависть кривит губы, которые я так часто целовала.

Слишком хорошо помню, что думал о моей второй ипостаси

Отступаю к огромному окну, за которым зажигаются и гаснут окна в домах вокруг. И встречаюсь с отражением собственных глаз — в них напряженность, очень похожая на страх.

Что тебя пугает, Кайла? Смерть? Одиночество? Ещё одно предательство?

Я рассказала Кинаю всю правду о себе, до мелочей. Я ни с кем не была так откровенна. И к чему это привело? Нет, правда была явно не на моей стороне.

Я не боюсь ни смерти, ни предательства. А одиночество можно пережить. Хотя «пережить» — всего лишь теория. А в теории всё возможно.

А вот чего я действительно боюсь, так это однажды проснуться и увидеть за этими окнами ледяной ад, который станет приговором этому миру. Этого я допустить не могу.

Я пять лет пила кофе и вдыхала вечерний бриз в Торрекьяре, размышляя «А вдруг это неправда?» Но это правда. Мир умирает и помешать этому может только эта девушка в стекле. И этот мужчина, темнеющий у неё за спиной.

— Хорошо, давай поговорим о правилах. — слова нарушают тишину, которая уже успела сгуститься между нами. — Но до этого я бы хотела посмотреть твои расчёты. Позволишь?

Сайлас сегодня снисходителен — достаёт планшет и кладет передо мной на стол. Изучая таблицу, кожей чувствую волны Силы, исходящие от него, стоящего за моей спиной. Но постепенно увиденное затягивает меня в самую глубь правды, открывшейся мне, и его близость перестаёт меня волновать.

Сев на стул и подперев ладонью голову, я смотрела на двадцать четыре имени и столько же дат и мест смерти, ограниченных полосами таблицы. Потом подняла взгляд на Сайласа.

— Что ты видишь? — спросил он, прочитав в моём взгляде изумление.

Что я вижу? Что вышла из темноты, в которой блуждала столько лет. У меня было двадцать три брата, в то время как я мечтала хотя бы об одном. Все они гордо носили фамилию д'Эсте и все они облажались. Как и мой отец.

— Кажется, Орден Огня что-то не договаривает, — цежу я. — Как могли двадцать четыре Боевых Мага умереть все сразу?

— Они умерли за три года.

— Да, — киваю я. — Всего за три года! На Земле, а не где-нибудь под Чантарской Межей! Хотя были Боевыми Магами! Они что, не слышали про заклятье Щита? Про стратегию? Ты был с кем-то из них знаком?

— Был. — кивает Сайлас. — Со многими.

— Как думаешь, они хотя бы защищались? — в моём голосе слышится усталость. — Они правда были Боевыми Магами?

У меня сейчас нет ответов о смысле их жизней. Для меня быть Боевым Магом — это уметь принимать решения и действовать быстро и точно. Всё остальное — иллюзия или ложь.

— Ты имеешь в виду, были ли они похожи на тебя, Кайла? — спрашивает Сайлас и, не дождавшись ответа, качает головой. — Нет, не были.

Были или не были — их больше нет. Они — часть истории. Завеса из чистых, обжигающе-холодных снежинок, которая накроет сначала места их смерти, а потом и всю Землю. Перебираю в уме всё, скопившееся в результате моих наблюдений, и пробую понять, как одна причина — смерть всех «Давших зарок» — сплетает это в единое полотно.

— Ты пробовал наложить эти места на карту? — спрашиваю у Сайласа, возвращая взгляд к таблице. Я чувствую, что тут должна быть какая-то связь.

— Пробовал. — подтверждает Сайлас.

— И что получилось? Все места, кроме Пьяцца-Сан-Марко, находятся где-то в глуши. Что они там могли делать?

— Сначала мы поговорим о правилах. И заключим Магический Договор. Все остальные вопросы потом, — его голос снова отдаёт сталью. Желание контролировать ситуацию поглотило его целиком, больше поблажек не будет.

— Ладно, говори уже свои правила, — демонстративно закатываю глаза. — Первое я помню: мы не говорим о Тандуиле.

— Нет, — качает головой Сайлас. — Первое: ты поклянешься, что никому не скажешь, где находится Тандуил.

Я закатываю глаза снова и тяну скучным голосом: — Клянусь Истинной Кровью, что никому не скажу и не сообщу никаким другим способом, где находится Тандуил. Так сойдёт?

— Сойдёт, — кивает Сайлас и с его лица сходит тень напряжения, лежавшая на нём всё это время. И странно, его ни капли не раздражает моя манерность, а вот Учителя выводила с пол-оборота.

— И что в Тандуиле такого особенного, что нужно скрывать, где он находится? Что у вас там? Сокровища? Артефакты?

— Второе правило, — говорит Сайлас, растягивая губы в ироничной усмешке. — Ты не спрашиваешь про Тандуил.

— А есть правилане про Тандуил? — спрашиваю я так, словно меня уже тошнит от самого этого слова.

— Есть, — усмешка становится шире. Кажется, отбить охоту спрашивать про его мир было частью плана.

— Давай сразу перейдём к ним, — предлагаю я. — Про Тандуил я уже поняла: не говори и не спрашивай.

— Точно, — подтверждает он. — Следующее правило: ты варишь мне кофе.

Его светлые глаза поблёскивают насмешкой. Я чувствую тут какой-то подвох, но не могу разгадать, какой именно.

— Ты вроде в курсе, что я Боевой Маг? — на всякий случай напоминаю я.

— В курсе. Ты же будешь варить кофе себе? Сваришь и мне.

— Я буду пить кофе в кофейне, — подходящий ответ на это нелепое правило моментально приходит мне в голову.

— Ты не умеешь договариваться, — качает головой Сайлас. — Совсем.

— Точно, — киваю я. — Дипломатия — это не моё.

— Почему ты так решила?

— Я не решила. Я убедилась в этом. Даже дважды.

Я не торгуюсь с памятью за это воспоминание — такие моменты всегда как на ладони. Вот я — сияю, как новенький кварт. Я получила от Учителя Имя — он больше не зовёт меня раздражающим «принцесса». Теперь я Кайла. У Кайлы есть свободное время и ни полушки в кармане.

Но я же Боевой Маг? Боевые Маги часто ввязываются в какую-нибудь войну, выступая за одну из сторон. Если мир богат — даже зарабатывают неплохие деньги.

Мой первый мир был богат. И вот я иду, чеканя шаг, на свой первый Совет в качестве наёмницы. Картины вдоль стен дворца нарисованы хозяином — в грубых мазках краски на холстах читается безумие.

Вот я сжимаюсь, как пружина, выслушав их обоих — Ифрита, возомнившего себя Богом, и второго — заплывшего жиром царя, купившего себе долголетие.

Вот шиплю, стукнув по столу кулаком: «Обоих сожгу, если не прекратите!» Сверлю взглядом их побелевшие лица, убеждаясь, что они меня хорошо поняли. И просеиваюсь обратно на Фарсей. Мой Побратим смеётся

Именно тогда я поняла, что даже справедливая кара для виновных ничего не изменит для их жертв. На мой вопрос: «Что мне делать?» мой Побратим ответил: «А что ты хочешь сделать?» Над ответом я думаю по сей день.

Я рассказываю об этом походе Сайласу, сообщая, что это был мой последний поход в качестве Боевого Мага.

— Ты больше не берёшь заказы?

— Беру, твой же взяла, — улыбаюсь я. — Защитные Заклятья в основном. Но никаких решений конфликтов.

Сайлас тоже улыбается, но в его взгляде появляется знакомый прищур — до него начинает доходить, что я тяну время, чтобы не заключать Договор.

— А второй? — всё же спрашивает он.

В том мире люди, нанимая меня, думали, что Огненный Маг — это фокусник, способный усмирить Красных Драконов, живущих по соседству, как факир — кобру. Тот конфликт я решила быстро — просто отрезала Заклятьем половину мира.

Но от этого их жизнь легче не стала. Солнце там едва светило. Хлеб рос плохо, а люди были бледными, как всплывшие на поверхность медузы. Я заняла у Ашера денег и таскала им еду, пока Побратим не застукал меня за этим занятием.

«Ты хочешь стать Хранительницей этой дыры?» — спросил он, не скрывая издёвки. А когда меня передернуло от такого предложения, полчаса вдалбливал в меня основы мироздания, а я терпела, понимая важность момента. А в душе хотела проще. Чтобы он дал мне рыбу, а не учил пользоваться удочкой. Чтобы решил проблему за меня, а не объяснял, как принимать решения.

Тогда я была такой наивной.

С двух походов я заработала приличный минус. Тогда-то Фалько и предложил мне брать заказы, как Твай Дэ, только на Эламрасе. Тогда я и поняла, что могу гораздо больше, чем другие. Что к Магии у меня — талант.

— Я потом расскажу, хорошо? — эта история подождёт. Сначала я выясню всё, что ему известно, и проверю расчёты сама. — Скажи мне все свои правила, и, если они меня устроят, заключим Договор и поговорим.

Он какое-то время молчит — выбирает. Потом подаётся вперёд, на его лицо падает тень, и теперь я с трудом разбираю его выражение. Кажется, он снова злится. Но когда он произносит следующее правило, внутри у меня всё сжимается от эмоций, пронизывающих его голос — это похоже на чистую ненависть.

— Ты никого не приводишь в мою квартиру, ясно? И не спишь ни с кем, пока живёшь у меня, — его голос падает на децибел, а я застываю.

Он считает меня распутной Огненной Волшебницей, а не Боевым Магом? Думает, что я буду приводить сюда любовников? Или клиентов?

— Что? — мой негодующий выкрик зазвенел в комнате, воздух которой стал гуще, наливаясь кровью под лавиной нашей общей ярости.

Это уводит его в пике.

Я видела много лиц, на которые злость накладывала свой отпечаток, но Сайлас был особенным случаем. Никто на моей памяти не смотрел на мир глазами, в глубине которых бушевала подобная ледяная ярость. Воздух сделался настолько холодным, что изо моего рта вырывались едва заметные облачка.

У меня бывают прозрения, после которых сейсмические толчки подбрасывают мне нужные мысли — он принял моё «что?» за несогласие с этим правилом. Это его и утянуло на дно.

— Ты принимаешь меня за Огненную Волшебницу? — спрашиваю я, поджимая губы.

Слова падают в ледяную тишину. Я хотела увидеть его крайнюю точку? Это точно она.

Через долгую минуту Сайлас отмирает, к глазам возвращается привычный цвет — серого неба во время дождя. За такое время я как раз успеваю досчитать до конца. Наверное, он тоже считает, когда бесится.

— Ты считаешь меня Огненной Волшебницей, а не Боевым Магом? — спрашиваю я снова, изо всех сил пытаясь контролировать голос. — Я не такая, я могу сдерживать свои желания.

— Все Огненные Маги такие, — кривится Бессмертный. Отвращение на его лице такое явное, что хочется со всего размаху залепить ему пощёчину.

— Значит, все Тандуильцы — идиоты, — цежу я, сжимая ладони в кулаки. Если до этого мне хотелось уйти, то сейчас ярость заливает мои внутренности. На этот раз она ледяная.

Я начинаю обходить его снова. Двигаюсь в тишине. Мир вокруг застыл в ожидании. Завершаю круг.

События кажутся искаженными, словно время и пространство перепутаны до неузнаваемости. Реальны только доски пола под моими ногами и я, ступающая по ним. Как стрелка, доходя до конца, начинает путь сначала, так и я начинаю новый отсчёт.

Пусть начнётся мир, в котором не будет того, кто назвал меня Огненной Волшебницей.

Руны на моих запястьях наливаются Силой — вот-вот сквозь сжатые пальцы потечёт жидкий огонь. Сайлас щурится, фокусируя на мне взгляд.

— Я считаю тебя Боевым Магом, — цедит он сквозь зубы. — Но я был знаком с Аццо и знал его сыновей. И знаю много Огненных Магов. Они все одинаковые.

— Да мне плевать, кого ты знаешь! Ты не знаешь меня! Я себя контролирую!

— Я заметил, — в его голосе звучит издёвка, но в глазах до сих пор лютый холод.

— У меня проблемы только с яростью, — говорю я тоном, не терпящим возражений. — Во всём остальном я себя контролирую. И я не сплю с кем попало, в отличие от Бессмертных.

— Я принадлежу к Кругу Самхета, — произносит Сайлас, считая, что это отличает его от других.

— И что? Я знаю многих Бессмертных из Круга Самхета, которые выползают утром из борделя прямиком в Храм, — я молитвенно складываю руки и изображаю искреннее раскаянье. — О, прости меня, Великий Многоликий Бог, я не сдержался. Снова. Как и вчера. Как и долбаные сто лет кряду. Они просто платят за то, что отмаливают их грешки. Или ты об этом первый раз слышишь? А Посмертия лишить может только Обет. Потому что Магия не прощает и не ошибается.

— Многоликий тоже не прощает, — цедит Сайлас.

— Да, не прощает. Но и молнией никого ещё не поразил за нарушение этого Закона. Думаешь, Многоликому есть дело до того, с кем вы там спите? Думаешь, у него нет дел поважнее?

— Ты не слишком высокого мнения о Бессмертных, да?

— Я слишком долго живу среди Бессмертных и совершенно лишена иллюзий на ваш счёт. И это тоже одна из причин, почему я не хочу становиться твоим Домантом.

— Ты тоже самый последний кандидат в мои Доманты. Из всех, — Сайлас делает широкий жест руками, наверное, подразумевая весь Мир. — Ты плохо себя контролируешь. Плюешь на правила. Не умеешь договариваться. Ты бесишь.

Хотя я и пришла в его квартиру, но я не готова нырнуть в тот же кошмар, только уже с другим Бессмертным. От этих мыслей голова начинает пульсировать болью, и я снова возвращаюсь в ту самую ночь, вечное вчера. Когда мы с Кинаем разругались окончательно.

— Если ты не станешь моим Домантом, то, когда я найду Ключ, ты его не получишь, — Сайлас считает, что предложение, подкреплённое угрозой, принимается быстрее. Такое я уже слышала. И устала от подобных манипуляций лет за триста до того, как его встретила.

— Ты не найдешь его первым, — кривую усмешку, которую я ему демонстрирую, можно считать угрозой.

— Ты и правда ненормальная, — разочарованно качает он головой. — Если ты ведёшь себя так со всеми, не понимаю, как ты до сих пор жива. Затем скрещивает на груди руки и застывает с видом: «я-всё-сказал».

— Это всё? — наконец спрашиваю я минут через пять, устав ждать. — Это твоя худшая реакция? Ты не будешь орать, крушить мебель? Посуду бить?

— Так вот в чём дело! Ты думаешь, что я буду на тебя орать и бить посуду?

— Обычно Бессмертные так и делают. Когда что-то им не по нраву.

— Я так не делаю, — качает головой Сайлас. Это звучит убедительно.

— А поклясться сможешь? — спрашиваю я настороженно.

— Если ты поклянешься, что не будешь меня бесить. — Хотя это прозвучало как шутка, но шуткой это не было. Внимательный взгляд сфокусирован на мне, сводя на нет разделяющее нас расстояние. Я хорошо вижу его лицо. И знаю это выражение. Оно постоянно появляется на моём собственном лице.

Вызов.

Он готов смириться с таким Домантом ради цели. А я?

Останусь я или уйду — мы так или иначе связаны. Я подсознательно чую, что рано или поздно мы встретимся снова. Он не такой, как Кинай — его привычки и принципы другие. Ему доверяет Торио и этот Нимириец, Шеран. Это тоже хороший знак.

Он будет преданным и сильным Домантом и может быть мне полезен. Вместе мы можем найти Ключ быстрее, чем мир покроется ледяной коркой, как лес в морозную ночь после оттепели.

Значит, три правила. Не спрашивать про Тандуил. Варить кофе и не спать ни с кем, пока я живу у него. Такие правила вызывают у меня усмешку — звучит, как сделка с какой-нибудь Силой. Обет безбрачия, молчание и кофе вместо крови.

Ну что ж… До Тандуила мне нет дела. А второе правило станет барьером между нами, пока мы живём под одной крышей. Ну, а кофе варить ради победы я точно смогу.

— Хорошо, я варю кофе и не сплю ни с кем, пока живу тут, — соглашаюсь я, подчёркивая фразу «ни с кем».

Наконец-то я вернула себе контроль, от этого боль утихла — можно насладиться тишиной в голове.

Сайлас склоняет голову набок, наводя на меня прицел своего взгляда. До него доходит скрытый смысл этого правила.

— Нет, — произносит он ровным голосом. — Такого правила нет.

— Есть, — улыбаюсь я уголками губ, сдерживая смех. Это напоминает мне детские игры: я буду говорить «есть», а он — «нет», пока одному из нас это не наскучит.

Всего одна секунда ощущения собственного превосходства — и он оказывается рядом: темноволосый, бронзовый от солнца, рубашка обрисовывает мускулы, усмешка придаёт сексуальный изгиб его губам.

Он не станет со мной спорить. Он уверен, что я передумаю сама.

Я должна отодвинуться подальше, но тёплое серебро его взгляда продолжает удерживать меня. Какой бы устойчивой я ни была, нет смысла отрицать — я на него реагирую.

Набираю воздух в лёгкие — этот способ мне всегда помогает.

Глубоко вдохни, задержи дыхание. Сохраняй неподвижность. Сожмись, представь, что ты — камень. Расслабься. И считай.

Когда я мысленно дохожу до последнего слова, Сайлас прищуривается.

— Ты что, считаешь? — недоверчиво спрашивает он. — Да, и ты тоже, когда бесишься. Скажешь — нет?

Он и не отрицает.

— Ещё правила есть? — Да, ты делишься со мной всей информацией про Ключ. Всеми догадками. — Не нужно мне перечислять такие правила! Для меня понятия о чести и преданности — не пустые слова. Что мне нужно знать о тебе до заключения Договора? — Например, что? — Например, была у кого-то реакция на твою Магию? — Да, — кивает Сайлас. — Твою ж мать! — раздражённо цежу я, вынимая из сумочки телефон и протягивая ему. — Это точно будет мой вариант! Когда меня парализует Магический Конфликт, позвони Кассите, она знает, что делать. — Я не говорил, что у кого-то был Магический Конфликт, — Сайлас даже не пытается скрыть раздражение. — Тандуильская Магия тяжёлая, и некоторые её плохо переносят. Кассита — это кто? — Кассита — моя подруга Эгерия, — отвечаю я, раздумывая, какой может быть его Магия. Вряд ли она будет тяжёлой для меня. Как вообще могло такое произойти, что я ничего не слышала ни о ней, ни о Тандуиле? Почему Учитель мне не сказал, что в Мире существует ещё какая-то Магия? — Эгерии есть на Земле? — удивляется Сайлас. — Они очень сильные существа. Почему на них не действуют ограничения? Она твоя подруга?

— Скорее я её подруга, — поясняю на всякий случай. Кассита не была моей подругой, я бы никогда не стала делиться с ней сокровенным — слишком разными мы были. — И да, на Эгерий ограничения не действуют. Почему — не знаю. Лавка у неё на Эламрасе, а тут — дом. Могу вас познакомить, если хочешь. Может, она скажет тебе что-нибудь полезное. Мне бы и самой хотелось услышать, что скажет о нём Кассита. Если, конечно, она в силах его прочитать. Сайлас согласно кивает и продолжает:

— С какой Магией у тебя несовместимость?

— Ни с какой, — качаю я головой. — Просто мне в последнее время не везёт. И если что-то может пойти не так — оно обязательно пойдёт не так.

— Оптимизм — это не про тебя, верно?

— В последнее время — нет. Про меня скорее: семь раз усомнись и ещё десять раз подумай, — отвечаю я, не скрывая сарказма. Он, наверное, и сам уже убедился в этом.

— Я заметил, — подтверждает Сайлас.

— Ну а ты? Какую Магию ты не переносишь?

— Магию Огня переношу хорошо.

В глазах Сайласа вспыхивает жадный блеск. Многим нравится Магия Огня, и этот Бессмертный — не исключение.

— Магию Огня все хорошо переносят, — пожимаю я плечами. — А какую — нет?

— У тебя есть ещё какая-то Магия?

— Мы, кажется, договорились? Я не

— Я задаю любые вопросы, — тут же поправляет меня Сайлас. — А ты отвечаешь на те, которые хочешь. Тебе нужно снять кольцо, чтобы заключить Договор? — уточняет он, понимая, что про Магию я отвечать не стану, и не настаивая.

— Нет, не нужно. Так есть у тебя какая-то непереносимость или нет? — Нет. — Ну и чудесно. — Ты принесёшь Клятву первой, — прищуривается Сайлас. — Проблемы с доверием? — окидываю я его скептическим взглядом. — А у тебя — нет? — надежда обойтись без Договора растворяется в его усмешке.

Так он, значит? Ну ладно.

Выравниваю дыхание и вытягиваю вперёд руки, подняв ладони. Сайлас делает шаг ко мне, соединяя кончики наших пальцев и прижимая свои ладони к моим.

От этого прикосновения я вздрагиваю. Паника накатывает волнами — я не хочу снова привыкать к чьему-то теплу рядом. В горле собирается комок. Звуки сливается в один бесконечный гул.

Ощущение — что я иду по канату между двумя башнями, и ветер набрасывается на меня со всех сторон, стараясь скинуть вниз. Приходится делать усилие, чтобы не дрожать. Наконец разлепляю сжатые губы и произношу слова Клятвы: не предам. Приду на помощь. Встану на твою сторону в бою. Буду верной во всех делах.

Часть моей Силы сейчас перейдёт к нему и станет залогом нашей связи. Мои руки в его ладонях кажутся маленькими и тонкими. Я изучаю его, запоминая каждую черту лица. Вот он — мой последний Домант. Мужчина, у которого глаза иногда мерцают или меняют цвет — не важно, от злости или от желания.

Мне приходилось делать это и раньше — скрывать свою Магию за Огненной, прятать её среди жара. Она не оставляет равнодушным никого, слишком чувственная — чистая эссенция соблазна, дурманящий яд страсти.

Сайлас медленно втягивает воздух и облизывает губы, когда принимает её. На скулах выступает лёгкий румянец. Зрачки медленно расширяются, поглощая радужку, делая глаза почти чёрными, и жадный огонь зажигается в их глубине. Пламя танцует во тьме его взгляда и передаётся мне, словно огненные языки лижут мою кожу.

Дерьмовый итог.

Меня заводит его реакция на мою Магию. Хотя обычно это меня злит. Так было и с Кинаем вначале. Он кайфовал от меня и моей Магии, а я тонула в его безудержной страсти. Пока он не подсел на неё и не решил, что это мешает ему жить.

— Что у тебя за Магия такая? — наконец произносит Сайлас и сухо сглатывает, словно слюна дерёт пересохшее горло. Голос глухой.

Я молчу.

Не получив ответа, он резко открывает холодильник, вытягивает бутылку «Гленфиддика» и делает глубокий глоток, окидывая меня жадным взглядом и катая алкоголь на языке. Потом протягивает бутылку мне:

— Хочешь?

Я качаю головой:

— Я редко пью. Сейчас не хочу.

— Все Огненные Маги пьют, — произносит Сайлас с издёвкой, делая ещё один глубокий глоток. — И Волшебницы тоже.

— А я — нет, — отрезаю я.

— Это потому, что ты не Огненный Маг, — его губы изгибаются в обличающей усмешке. — За твоей другой Магией Огненную едва слышно.

— Я Огненный Маг! Тебе что, огненный шар сплести?

— Не нужно, я верю, — качает он головой. — Теперь я понял, почему ты так хотела избежать обмена Магией, — его взгляд продолжает согревать меня, и голос тоже кажется тёплым. Выражение его глаз завораживает. В них и понимание, и желание, и абсолютная уверенность, что иначе я не могла. И доверие.

Мне нужно принять его Клятву. Полностью сосредотачиваюсь на процессе: руки вперёд, коснуться кончиков пальцев, прижать ладони и замереть. Слова наплавляются на его глубокий голос — это похоже на таинство.

Многие видели его таким, каким вижу сейчас я? Таким суровым и торжественным? К Клятвам он относится очень серьёзно.

Теперь черёд Силы. Он делает это медленно, и мои нервы накаляются всё сильнее с каждой унцией, пока он не отдаёт мне свою часть до самого конца. Я делаю глубокий вдох и принимаю её.

В ту секунду, когда я устанавливаю с ней связь, адреналин проносится по кровотоку и бьётся под рёбра. Кайф, эйфория — я понятия не имею, как называется это состояние, но это абсолютно то же самое, что я чувствую, когда несусь навстречу ветру.

— Это же чистый адреналин, — шепчу я, невольно облизывая губы. — Мог хотя бы предупредить.

У меня кружится голова и учащается дыхание. Пульс быстро стучит в ушах. В конце концов я закрываю глаза и медленно вдыхаю через нос.

Комната пахнет дождём, крепким виски и Сайласом. Запах лёгкий — он достаточно далеко, но его хочется куда больше, сильнее. Вдохнуть в себя и оставить внутри. Только вдыхать и не выдыхать.

Я с трудом разлепляю веки и встречаюсь с его взглядом. Блеск тёмного удовлетворения в его глазах усиливает моё желание. Я хочу почувствовать его Магию. Снова. Сильнее. Больше.

Ещё. В голове не остаётся места для других мыслей. Протягиваю руку и забираю со стола бутылку. Делаю глоток. Алкоголь обжигает желудок. После второго глотка чувствую себя несравненно лучше. После третьего прикрываю глаза и тихонько хмыкаю себе под нос.

О, Кайла, ты, кажется, переплюнула сама себя! Отыскала наконец-то самый неподходящий из всех возможных вариантов — и связалась с ним Магией. Как ты, адреналинщица, собираешься жить с ним в одной квартире, зная, какая у него Магия? Как ты собираешься держаться от него подальше, когда он на тебя так смотрит? Сколько ты протянешь?

Протягиваю ему бутылку — достаточно с меня на сегодня приключений. Сайлас закручивает крышку и ставит виски на стол. Потом разворачивается и, бросив через плечо: «Я сейчас вернусь», — выходит из комнаты.

Я несколько раз перекатываюсь с носка на пятку, не веря, что получила временную передышку, и возвращаюсь к изучению таблицы. Найти Ключ — первое, второе и третье из того, что волнует меня сейчас. Это приводит меня в чувство лучше крепкого алкоголя.

Минут через десять Сайлас возвращается — волосы влажные, как после душа, взгляд непроницаем. Я тоже полностью погружена в свои мысли.

— Покажешь мне комнату? — спрашиваю я, продолжая выкладывать в уме мозаику из мест и дат в надежде разгадать скрытый смысл всего этого. — Можно я напишу Линде, чтобы завтра привезла мои вещи?

Сайлас отвечает согласием на обе мои просьбы. За окнами моей новой комнаты сияющий город тянется до самого горизонта. Планировку я знаю ещё с тех пор, как изучала его квартиру: справа — ванная, слева — гардеробная. Мебели совсем мало — светлое пятно кровати в полутьме, рядом с

— Я хочу спать. Мы можем поговорить завтра? — спрашиваю я, не отрывая взгляд от окна. Улицы Милана с высоты выглядят как сверкающие ленты, по которым движутся машины.

За спиной слышу щелчок закрывающейся двери. Нам обоим есть о чём подумать. Кажется, он считает меня странной. И опасной.

И правильно делает. Будет гораздо проще, если мы оба будем сохранять дистанцию.

Не задумываясь, стираю все входящие звонки и сообщения и отправляю Линде адрес, а Марджери — просьбу собрать мои вещи. Отправляю сообщение Калебу, чтобы завтра перенёс мои чемоданы сюда, когда Марджери их соберёт. К детям Торио я чувствую искреннюю привязанность. Они единственная моя настоящая родня тут, на Земле. Не по крови, конечно.

Придётся обойтись без душа — вода смоет с меня лосьон, вернув мне мой личный запах. Медленно подхожу к кровати, надеясь, что постель чистая. Ощущение прохладных, свежих простыней под кончиками пальцев заставляет вздохнуть с облегчением. Стягиваю платье, раскладываю его на краю и забираюсь под одеяло. Постель приятно холодит кожу. Тело начинает расслабляться, пока я пересчитываю в уме все даты.

По моим расчётам, после каждого нового места температура падает на пять градусов. Если в понедельник замёрзнет ещё одно, то температура будет на пятнадцать градусов ниже. Это не критично. А между этим и следующим местом — девять дней. 216 часов. 12 960 минут.

Закрываю глаза, погружаясь в тишину своего разума. В темноте вспыхивают цифры, как светящиеся огоньки на табло. Сменяют одна другую, медленно отсчитывая время назад.

12 960 минут.

Это уйма времени.

События вечера начинают вращаться у меня в голове, как вода в водостоке. Чем быстрее они двигаются, тем меньше я успеваю уловить. Потом воды становится больше — теперь вокруг плещутся волны, прекрасные и манящие, им ничего не стоит смыть с меня все тревоги. Ветер наполняется запахом озона, что предвещает только одно: грозу.

По коже полоснул электрический заряд — словно мелкие иголочки побежали по телу. Я вскочила с кровати и уставилась в темноту перед собой. Сайлас стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Голый по пояс, пижамные штаны низко сидят на бёдрах, обнажая уходящие вниз линии выступающих костей. Каждый дюйм его тела наполнен силой, каждый изгиб чуть светится в темноте.

— Что ты делаешь в моей комнате? — спрашиваю я шёпотом, прилагая все силы, чтобы не смотреть на его грудь и тугие мышцы живота, на котором под смуглой кожей чётко выступают кубики пресса.

Его взгляд тяжёлый, практически осязаемый. Я чувствую его на своих обнажённых плечах, на тонком шёлке белья, на всём своём теле. В его глазах я была лакомством, а он умирал от голода.

Иди ко мне, иди ко мне, иди ко мне…

Его беззвучный зов вдалбливался в меня, заставляя сердце замереть от напряжения. Это был один из тех моментов, когда можно получить всё, что захочешь, если у тебя хватит смелости попросить или согласиться. И один из редких моментов, когда я принимаю верное решение.

— Выйди из моей комнаты, — указываю я на дверь.

— Это моя комната, — негромко рычит Сайлас в ответ и просеивается.

Под дверью полоской вспыхивает свет. Слышится звук открывающейся двери холодильника и глухой стук кубиков льда, падающих в стакан и ударяющихся о стекло. Скрип крышки, поддающейся повороту, и плеск льющегося на лёд алкоголя.

Я стягиваю с постели простыню, заворачиваюсь в неё и выхожу в гостиную — в яркий свет и в этот взгляд. Снимающий с меня одежду и ласкающий, забыв о приличиях.

— Ты не можешь просто так заходить в мою комнату, — сообщаю я, останавливаясь напротив него и плотнее стягивая простыню на груди.

— Это моя комната, — Сайлас иронично приподнимает бровь и отпивает глоток виски.

— Пока я тут живу — моя, — заявляю я решительно.

— От этого моей она быть не перестала, — усмехается он, катая алкоголь на языке. Под его внимательным прищуром моя простыня ощущается прозрачной.

— Но всё равно это не повод заходить в неё без разрешения, — добавляю я уже мягче и ещё плотнее заворачиваюсь в простыню, как будто это может помешать ему мысленно меня раздевать. — Давай договоримся, что ты не будешь этого делать, — говорю я наконец тем голосом, который, по моему мнению, годится для просьб.

Сайлас салютует мне стаканом с виски и делает глубокий глоток, глядя на меня поверх кромки стекла. Расслабленный и полуобнажённый, он безнадёжно сексуален, и, что хуже всего, — его окружает ореол тайны: манящей, но неуловимой. Это неправильно, но от этого по моим венам струится жар, оставляя после себя мурашки.

Он принимает мой отказ как игру: хочешь быть недотрогой, детка — вперёд! Но комната моя. И ты будешь моей. Не сегодня, так завтра. Я умею быть терпеливым.

Я чувствую к нему невольное уважение. Мало кто из Бессмертных способен так спокойно отреагировать на отказ. Хотя фактически он мне ничего не предлагал, но не заметить таких явных намёков невозможно. У всех Бессмертных есть Жажда Обладания — она заставляет их хотеть и брать, а иногда и драться за всё, что представляет хоть какую-то ценность. Чем сильнее Бессмертный, тем сильнее его Жажда. У Сайласа она должна быть огромной. Её можно погасить алкоголем, но лишь на время. Самое верное средство — охота. Или взять то, что хочешь.

— Иди спать, Кайла, — наконец произносит Сайлас, проглатывая остаток виски одним махом и ставя стакан на стол. — В этой простыне ты слишком... — он и не думает заканчивать фразу, взгляд говорит за него — подводит меня к краю чего-то потрясающего и оставляет там. Выбирать — остаться или уйти.

Предательские мурашки возбуждения ползут по плечам от его взгляда, но мой выбор — вернутся в свою комнату. Сейчас это единственное верное решение, победа над обстоятельствами.

В комнате забираюсь под одеяло с головой. В детстве там был мой волшебный мир, в котором всё было возможно.

Сейчас в нём оказался Сайлас Гейт, решивший, что я стану его очередным трофеем. Обладающий Магией, будоражащей мою кровь при одной мысли о ней. Сайлас Гейт, который теперь был моим Домантом.

Из хороших новостей — он принадлежит к Кругу Самхета. А Закон гласит, что женщина должна быть согласна принадлежать этому мужчине, а мужчина — обеспечивать свою женщину всем необходимым для жизни, пока она принадлежит ему.

Носители Древней Крови берут женщину как жену. Одну — или столько, сколько могут обеспечить. Все остальные берут по своему слову. И по слову могут оставить,

Тандуил находится за Чантарской Межой, и, вероятно, порядки там варварские, как и во всех древних мирах. Может быть, того, что он дал мне кров и еду, уже достаточно, чтобы считаться его женщиной.

Что я об этом думаю?

Я выбралась из-под одеяла и прислушалась. В гостиной было тихо. Мягкий свет из окна превращал мою комнату в уютное убежище, где тени ночи танцевали на стенах. Больше всего я любила загадки, в которых не было настоящих ответов. Например: если бы мы встретились при других обстоятельствах, могло бы у нас что-то получиться?

Если бы я встретила его до того, как провалила то Задание, до того, как ушёл Учитель… Если бы я жила, как раньше, и встретила его.

Ответ у этой загадки был один во всех возможных вариантах: я бы ему отказала. Как всем Бессмертным до него. В любой версии моей жизни для него не было места.

16. ᚠ Fehu Начало движения. Обладание

Я потянулась, как кошка, наслаждаясь каждой секундой рассвета. Потом встала и распахнула окно в зимний Милан. За стеклом город начинал жить своей утренней жизнью, окутанный мягким полумраком.

Я любила это время. Этот запах. Прохладный, с нотками горевших в каминах поленьев и пряного ярмарочного вина. Этот аромат был живым — он касался моей кожи, будто город, ещё полусонный, обвивал меня невидимыми нитями и вплетал в свой неспешный утренний ритм.

Расправив все складки на постели и натянув платье, я прислушалась. В гостиной явно что-то происходило. Сквозь дверь доносились щелчки — короткие и быстрые. И фоном — обрывки голосов и выстрелы. Я осторожно открыла дверь и выглянула. На диване сидел Шеран, положив ноги на кофейный столик, и играл на планшете.

Я вышла, даже не пытаясь сохранять тишину — он был полностью сосредоточен, вглядываясь в мир, скрытый за экраном. От игры он оторвался только тогда, когда зашипела кофемашина. Его изумлённый взгляд стал последней каплей — я рассмеялась. Сайлас точно ему не сказал, что я тут теперь живу. А я точно никогда не видела Нимирийцев, играющих в «Фортнайт».

— Привет, — сказала я на Древнем наречии, забирая чашку с кофе из кофемашины и облокачиваясь спиной о стол.

— Приветствую, Великая Твай Дэ, — ответил Шеран вежливо, но взгляд предательски заблестел, останавливаясь на моих обнажённых ногах. Мы наедине — он в одном полотенце, обмотанном вокруг бёдер, заведённый, но не измотанный охотой, и это наводит его на определённые мысли.

Я мысленно фыркнула: Бессмертных даже могила не исправит — они такими и в следующей жизни родятся.

— Проснулась? — спросил Сайлас, выходя из двери своей спальни. Он был ещё более мокрый, чем Шеран, и ещё более обнажённый в своём полотенце.

Иногда я словно впервые вижу то, что видела слишком часто, а потому не замечала. Например, Бессмертных без одежды. Я много раз их видела — и это меня никак не трогало. Сейчас было иначе.

Сейчас я даже не смотрела, а чувствовала, как он приближается к столу. Определяла его близость по жару, растущему внутри. Хотя посмотреть тоже было на что. Сайлас, состоящий из сплошных мышц, покрытых обласканной солнцем кожей, — зрелище почти гипнотическое.

— И даже кофе мне сварила! — добавил он, просеиваясь ко мне и забирая чашку из моих рук. Уголки его рта приподнимаются лишь слегка, а вот в глазах пляшут искорки настоящего веселья, выдающие его настроение. Я изумлённо смотрю на свои опустевшие руки, но и сама невольно улыбаюсь. Ловко он, конечно!

— Что, удачная была охота? — почему-то приходит мне в голову. Может быть, потому что у него расслабленный вид. Почти счастливый.

— Угу, — подтверждает Сайлас, отпивая глоток и глядя на меня поверх чашки. От его взгляда сердце начинает биться быстрее. А он ко мне даже не прикоснулся — только посмотрел.

Открытие дня: чем дольше я буду здесь жить, тем труднее мне будет сдерживать свои желания. Но «труднее» — никогда не значило «невозможно».

Я запускаю новый цикл в кофемашине и дышу, медленно вдыхая и выдыхая воздух, пока моё сердце не успокаивается.

— А виски есть? — спрашивает Шеран, и тут же получает бутылку, ловко запущенную Сайласом.

— Виски с утра… — качаю я головой. — Только Нимирийцы могут пить любое пойло в любое время суток и при этом не чувствовать последствий. У вас что, голова и желудок из Небесного Металла?

— Ага, — хмыкает Шеран, обхватывая ладонью бутылку и переворачивая вверх дном. Ашер мог выпить одним махом целую — Шерана хватило на половину. Закрутив крышку и бросив бутылку на диван, Шеран повернулся к Сайласу:

— Она твоя женщина? — спросил он на нимирийском.

— Она говорит на нимирийском, — ответил Сайлас, и его губы изогнулись в насмешливой улыбке.

Лицо Шерана сделалось изумлённым, потом — непроницаемым, после этого взгляд стал недоверчивым. В конце концов он хлопнул себя ладонью по колену и, рассмеявшись, сказал:

— Она не может говорить на нимирийском.

— Это ещё почему? — спросила я, наклоняясь над чашкой и вдыхая бодрящий аромат свежесваренного кофе.

— Ты говоришь на нимирийском? — снова изумился Шеран, потом перевёл взгляд на Сайласа и спросил: — Как так получилось?

— У меня друг — Нимириец, — ответила я вместо него. — И я знакома практически со всеми Нимирийцами, кроме тебя. Тебе, наверное, недавно исполнилась тысяча?

Нимирийцы до тысячи лет живут на Нимирии, закаляя тело и дух. Изучают техники боя, историю всех миров и культуру своего. Кроме прочего — спят в снегу у подножья Амантража, безудержно пьют и лезут, куда поведёт их буйная голова. В общем, постигают природу Бессмертия, как называет это Ашер.

— Угу, — кивает Шеран. — Мне тысяча пятьдесят. Как зовут твоего друга Нимирийца?

— Я не могу тебе сказать, — качаю я головой. — Ты сразу же спросишь его обо мне, и моё инкогнито будет раскрыто — Нимирийцы ничего не таят друг от друга. А мы с Сайласом договорились: я не спрашиваю, кто он, а он не спрашивает — кто я.

— Я не говорил, что не буду спрашивать, кто ты.

— Но это будет справедливо! Баш на баш.

— Причём тут справедливость? — прищуривается Сайлас.

— А как без неё? — притворяюсь я удивлённой. Это может привлечь Шерана на мою сторону. Нимирийцы считают справедливость и честь самыми важными ценностями и всегда готовы их отстаивать. А вот Тандуильцы, похоже, верят больше в Право Сильнейшего.

— Без справедливости никак, — качает головой Шеран. — Ты не должен спрашивать её, раз она не может спросить тебя, — сообщает он Сайласу с серьёзным видом и поворачивается ко мне:

— Ну… — тяну я задумчиво, поднимая глаза к потолку. — Он суёт нос во все мои дела и даёт мне бесконечные советы, даже когда я не спрашиваю.

В ответ на мои слова Шеран широко улыбается. Нимирийцы абсолютно безучастны к тем, кто для них не важен. Так они ведут себя только с теми, кем по-настоящему дорожат.

— Ещё он задаёт мне нескончаемое количество вопросов, даже самые личные или сложные, — продолжаю я. — Проще сказать, когда мы вместе, он задаёт мне все вопросы, которые приходят ему в голову.

Улыбка Шерана становится ещё шире, а в глазах появляется тёплый блеск. Нимирийцы задают вопросы только тем, кого уважают и чью информацию считают достоверной.

— Ну и он никогда не смотрит на меня как на женщину, так что да, я думаю, что он считает меня своим другом, — заканчиваю я.

— Если всё так, как ты говоришь, то этот Нимириец однозначно считает тебя своим другом, Великая, — отвечает Шеран, склоняя голову в знак уважения, и тут же поворачивается к Сайласу: — Она сказала правду?

— Ты что, можешь отличить правду от лжи? — изумляюсь я. — Всегда?

— Она сказала правду, — отвечает Сайлас Шерану, а мне кивает: — Да, всегда.

— Вот это суперспособность! Я тоже такую хочу! А если кто-то верит, что говорит правду, но это ложь — тоже можешь отличить?

Сайлас задумывается, но потом качает головой:

— Я могу отличить только намеренную ложь от правды.

— Всё равно это очень удобно! А как ты это делаешь?

— С этим нужно родиться.

— М-м-м, жаль. Все Тандуильцы так могут? — спрашиваю я. Но тут же примирительно поднимаю ладони: — Ой, прости! Я забыла. Не привыкла ещё, что есть что-то, о чём мне нельзя спрашивать.

В ответ мне достаётся насмешливый взгляд. Если у него и правда есть встроенный «детектор лжи», то ему ясно, что ничего я не забыла, а просто выведываю информацию.

— Кайла теперь мой Домант.

— Вот это новость! — восклицает Шеран. — За это нужно выпить!

И, проглотив остаток виски одним глотком, бросает бутылку на диван. Я невольно морщу нос от отвращения и тут же задаю ему вопрос, приняв самый невинный вид:

— Так вы на Вархейме познакомились?

— Ага, — кивает Шеран и протягивает руку, чтобы получить от Сайласа новую бутылку. Но получает только сердитый взгляд.

— Я ей этого не говорил, — цедит Бессмертный.

— А это секрет?

— Уже нет. И будь с ней начеку — она очень умна, — предупреждает он Шерана.

— Зачем? У неё друг — Нимириец. Раз он ей доверяет, значит, доверяю и я. До меня дошло, что она умная, когда она Проклятье сняла, с которым эти Эламрасские упыри не справились.

— О, наверное, все Нимирийцы их так называют, — хмыкаю я и кошу взгляд на Сайласа. На его лице читается явное неодобрение.

— Вы, Тандуильцы, никому не доверяете, — говорит Шеран строго, — потому что живёте не по чести, а по Праву Сильнейшего. У нас всё проще: она мне жизнь спасла. Она друг моего брата. И она Домант тебе, а значит, Клятву давала и не предаст.

— Я живу по Закону Самхета, а не по Праву Сильнейшего! — бесится Сайлас.

Шеран только что выдал важную информацию о Тандуиле и, кажется, даже этого не заметил.

— Да плевать я на него хотел, — лениво потягивается Шеран. — Дай мне ещё виски.

У Сайласа сделался такой вид, словно единственное, что он может сейчас ему дать — это по зубам. Когда он так напряжён, вокруг него собирается почти видимая тёмная аура.

— Не стоит плевать на Закон Самхета, — холодно обращаюсь я к Шерану. — Многоликий тебе не Бог Милосердия и по головке за такое не погладит.

— Ты вообще уверена, что он есть, этот ваш Многоликий Бог? — фыркает Шеран, как и все Нимирийцы, не верящий в Древних. — Или это россказни этих упырей с бездонными карманами под рясой?

— Уверена, как никто, — отрезаю я. — Я Твай Дэ и творю Чудеса Его именем. Я была посвящена и видела Его Свет во время посвящения. Я чувствую Его Силу и вижу в Его делах огромную мудрость. Этого тебе достаточно? Так что прими добрый совет и не плюй на Закон Великого Многоликого Бога.

Брови Шерана сходятся на переносице:

— Это не совет, а нравоучения, — цедит он раздражённо. — Я их не люблю.

— А я не люблю, когда ноги на стол кладут и бутылки бросают, — подхожу я к дивану и забираю бутылку. — Если ты тут тоже собираешься жить, то придётся оставить эти привычки.

— Она это серьёзно? — поворачивается Нимириец к Сайласу.

— Ещё как, — говорю я, сжимая бутылку в ладони и позволяя огненным рунам расправиться с ней. Хлопья пепла догорают в полёте, и от бутылки не остаётся даже пыли.

— У меня есть мусорное ведро, — тихо рычит Сайлас.

— Вот и прекрасно! Покажешь его Шерану.

— Ты своему другу Нимирийцу тоже такое говоришь? — хмурится Шеран ещё сильнее.

— Конечно, всегда.

— И что же он отвечает? — недоверчиво спрашивает он, не выпуская Сайласа из поля зрения. Наверное, он получает от него какие-то сигналы — вру я или нет.

— Ну, обычно: «Охренеть, когда ты уже уймёшься». — передразниваю я Ашера. — «Могла бы и привыкнуть за столько лет».

— И сколько лет вы с ним дружите? — спрашивает Шеран, слегка расслабляясь. Но в светло-синих глазах всё равно читается раздражение.

— Лет триста, — пожимаю я плечами, — может, немного меньше.

— Ты же сказал, что ей двадцать девять, — спрашивает Нимириец у Сайласа.

— Так написано в её документах в Орене. Сколько тебе на самом деле, Кайла?

— Понятия не имею. — Пожимаю я плечами. — Никак времени не найду посчитать. Я жила в разных мирах. Где-то около четырёхсот. А тебе?

— Мне пятьсот тридцать семь.

— Хм, так ты ещё совсем молод! У Эльфов первые сто лет вообще детьми считаются!

— Я не Эльф, я Тандуилец, — цедит Сайлас раздражённо.

— Да я вижу, что ты не Эльф, — хмыкаю я. — Но я видела тебя в бою, многие и к тысяче лет не доходят до такого уровня, — добавляю уже серьёзно. — Кто был твоим Учителем?

— Жизнь, — коротко бросает Сайлас и отворачивается.

Я обвожу взглядом жёсткую линию его челюсти, тёмные провалы под глазами — он вымотался на охоте основательно, но виду не подаёт. Какая война его так закалила? За что он сражался и с кем?

Резкий звук разносится по комнате — это дверной звонок. Запах духов Линды слышен даже через дверь и окончательно топит меня, когда она вешается мне на шею. Вся площадка перед дверью занята чемоданами и коробками.

— Это

Калеб, который душкой был только в её представлении, склоняется в вежливом поклоне, но я успеваю заметить в его глазах удивление. Он явно в курсе, чья это квартира.

— Спасибо, — говорю я ему искренне, — я этого не забуду.

Он в ответ только улыбается и качает головой. Эта услуга ляжет в укромный уголок моего сердца, как и всё остальное, сделанное им для меня. Мы с Калебом понимаем друг друга без слов — брошенные дети эгоистичных отцов. Торио обожал свою дочь и не замечал сына. Калеб рос в его доме в тени его славы. Колосс, запертый в клетке. Сильнее, чем все Ифриты, которых я знала, и благороднее, чем почти все существа, встреченные мной в жизни, он был пешкой, такой же, как я. Я молилась за него Многоликому. И втайне считала своим названым братом.

— Зайдёшь? — киваю я на дверь, но в ответ получаю только вежливый отказ. Наручи на его запястьях слабо светятся — реагируют на защитную Магию дома.

— Тогда до встречи, — говорю я ему с улыбкой, создавая иллюзию обычного прощания. Словно мы ещё встретимся. Только иллюзия — это далеко не надежда, а надежда не всегда реальность...

Калеб протягивает мне маленький круглый хлеб, ещё тёплый от недавних объятий огня, и испаряется, как дым. Линда возмущённо морщится — ей не понравилось, что такой красивый мужчина не удостоил её вниманием, но тут же забывает об этом, снова вешаясь мне на шею с криком:

— Ну наконец-то!

В ответ я осторожно обнимаю её, чтобы не помять платье, но Линда обнимает меня сама — крепко и горячо. В моей жизни ещё не было никого, кто бы так открыто выражал свои чувства ко мне. Я до сих пор не привыкла.

— Туфли сними тут, — киваю я на обувь в коридоре. — А то паркет испортишь.

— Ну уж нет, — фыркает Линда, не желая расставаться с каблуками. — Я лучше наложу на них Щит.

Чары ударяются об Защитное Заклятье квартиры, я чувствую, как оно вздрагивает. Значит, наша связь с Сайласом работает, как надо.

Сегодня Линда выглядит как Огненная Волшебница — красное платье, тонкие шпильки и золото — на запястьях, пальцах и вокруг шеи. Но даже этот камуфляж не скрывает её настоящую — красивую, смуглую, черноволосую. Без красной помады и стрелок она похожа на Ифриту. Или на Боевого Мага. Чужие её такой не знают.

— Почему ты в красном? — спрашиваю я, легонько подталкивая её в комнату. Мне больше нравится, когда она выглядит сама собой.

— Ты же сказала — отвязаться от хвоста! Я притворилась, что иду на свидание, и сбежала через чёрный ход. Два такси сменила!

— Ты могла просто наложить Морок, и тебя бы не заметили.

— Да, могла. Но разве это интересно? — вздыхает Линда и наконец замечает Бессмертных, стоящих посреди комнаты.

Поворачивается ко мне в немом изумлении и тут же переходит в режим охоты — крадётся к ним мягким шагом, плавно покачивая бёдрами. У Сайласа в глазах, кажется, удивление, с Шераном проще — он облизывает Линду взглядом голодного мужчины.

Но представление только начинается: Линда останавливается в нескольких метрах от них и подносит руки к груди, как будто пытается удержать эмоции, рвущиеся изнутри. И приоткрывает рот, собираясь что-то сказать, но слова так и не находятся. Затем склоняет голову набок, переводя взгляд с Сайласа на Шерана, и снова поворачивается ко мне:

— «О, мой Бог...» — выдыхает она почти шёпотом, будто сам воздух вокруг стал слишком лёгким, чтобы поддерживать слова, делает ещё один робкий шаг вперёд и наконец, не забыв принять грациозную позу, останавливается:

— Они просто великолепны! — шепчет она с придыханием и тут же заинтересованно добавляет: — Ну и какой из них твой?

И не ожидая ответа, переводит взгляд на Сайласа, потом на меня, и проделывает это несколько раз, пока я не подхожу ближе:

— Ну и каков он в постели? — тут же интересуется Линда, как будто то, что из них двоих я выбрала именно Сайласа, даже не обсуждается.

— Линда, — говорю я строгим голосом, хотя совсем на неё не злюсь. — Это Сайлас, он мой Домант, и он понимает итальянский.

— Домант? — разочарованно тянет Линда, ничуть не смущаясь. — Это, кажется, что-то про общие дела?

Брови Сайласа ползут вверх от такой оценки нашей связи, но Линда уже перевела взгляд на Шерана:

— Значит, этот? Но тебе же вроде не нравились блондины?

— Это Шеран, он Нимириец.

— Нимириец? Настоящий? — теперь уже неподдельно удивляется Линда, откровенно разглядывая Шерана. — Но ты же говорила, что Нимирийцы любят смертных женщин?

— Линда, я с ним не спала, — всё-таки закатываю я глаза. — Ни с одним, ни с другим. У нас просто общие дела, и я пока живу тут — для удобства.

— Почему тогда они голые? — недоверчиво интересуется Линда, продолжая изучать полуобнажённые тела мужчин перед собой.

— Потому что они только что из душа и не успели одеться.

— Ну и славненько, что не успели, когда такое ещё увидишь! — подмигивает Линда Шерану, переходя на Древнее наречие. — Такие красавчики, м-м-м!

Шерану такие штучки, как Линда, ещё не попадались. Поэтому он потянулся с видом голодного тигра, демонстрируя ей свои налитые силой мышцы, и заблестел хищным взглядом, собираясь, кажется, утянуть её в своё логово.

— Кстати, Линда помолвлена. Да, милая? — напоминаю я ей, чтобы не заигрывалась. Шеран был и правда красивым. Грозный викинг с мальчишеской улыбкой — таких у неё ещё не было.

— Да, — вздыхает Линда, — помолвлена. Так что у тебя совсем нет шансов, — сообщает она Шерану печальным голосом.

Шеран, в мыслях которого Линда уже оставляла влажные поцелуи на его коже своими яркими, пухлыми губами, спускаясь всё ниже и ниже и готова была стянуть с него полотенце, застыл. И повернулся к Сайласу. На его лице была написана явная досада. Теперь, по его мнению, Сайлас, как гостеприимный хозяин, должен был что-то сделать с тем, что его завели, а потом отшили.

— Я не знала, что Нимирийцам по вкусу Огненные Волшебницы! — говорю я с деланым удивлением. — Какая удача, что мы сейчас на Земле и тут полным-полно свободных Огненных Волшебниц. И какая удача, что Сайлас знает, где их найти!

— Ну и где же? — губы Сайласа изгибаются в медленной улыбке. Голос делается глубоким и чувственным. — По-твоему, я должен это знать?

Я бросаю на него немного озадаченный взгляд. Он что, флиртует? Со мной или с Линдой? Мне даже в голову не приходило поинтересоваться, был ли

Стоп, Кайла! Он нанял того слизня, чтобы избежать лишнего внимания на вашей первой встрече. Разве ты забыла? Вряд ли он был чьим-то клиентом.

Да, забыла. По ощущениям, это было так давно, что воспоминание изгладилось из памяти, оставив лишь тень того, что было.

— В Ордене Огня, адрес тебе известен, — слегка улыбаюсь я. — И, конечно, оплата за счёт Фонда Сфорца.

— Это ещё почему? — возмущённо взвизгивает Линда за моей спиной.

Я закатываю глаза и пытаюсь отыскать крохи терпения внутри себя. Для Линды у меня оно всегда находится.

— Помолчи. Просто постой молча. Хорошо? — говорю я ей через плечо.

— Угу, — кивает Линда и притихает, как мышка.

— Я хочу побыть с моей подругой наедине, ладно? И мог бы ты найти Шерану какую-нибудь Огненную Волшебницу? Я хотела бы загладить неловкость.

Мой голос настолько мягкий, что я сама слушаю его с недоверием. Тёплый тягучий мёд. И вряд ли потому, что я говорю на итальянском, в котором каждое слово, даже самое простое, звучит как поэзия. Тогда почему?

Его взгляд теплеет, словно он уловил в моём тоне нечто, что хотел бы слышать. После чего он кивает Шерану, и они вдвоём отправляются в соседнюю комнату так целеустремлённо, словно им нет дела ни до чего на свете, кроме того, что ждёт их впереди. Линда провожает их немного разочарованным взглядом, пока за ними не закрывается дверь. Минуты через две дрожь проходит по Защитному Заклятью, и я наконец расслабляюсь, понимая, что они ушли.

— Никогда не слышала, чтобы ты с кем-то так говорила, — заявляет Линда, окидывая меня испытывающим взглядом. — И ты хочешь сказать, что между вами ничего нет?

— Представь себе — нет. У нас просто общее дело.

— Ну и почему? Он же как раз в твоём вкусе! Он очень похож на твоего бывшего. Или дело как раз в этом? Ты думаешь, что он может оказаться таким же?

— Он не такой. Я проверяла. И в жизни не всё сводится к постели. Я не ищу себе любовника. Больше так не делай, хорошо?

— Я просто хотела...

— Я знаю, чего ты хотела, — отрезаю я. — Обеспечить Орден заказами. Это Бессмертные, с ними такие штучки редко проходят. Ты совсем их не знаешь. Они могут взять, что хотят, без какой-либо оплаты и даже без твоего согласия.

— Я знаю мужчин, — обиженно ворчит Линда. — А Бессмертные они или нет — не так уж важно. Эти — не такие. Ты же ненавидишь одиночество, Кайла, — добавляет она почти умоляюще. — А этот не такой, как твой герцог, ты сама сказала. И он такой сильный. И такой красивый. И он очень-очень к тебе неравнодушен, даже не отрицай! Так почему бы тебе не изменить свои принципы хотя бы на время?

— У меня и без этого проблем хватает. А принципы изменить «на время» невозможно — или ты им следуешь, или это не твои принципы.

— Ой, а можно без философии с утра? Я ещё даже не выпила, — вздыхает Линда. — Есть в вашем уютном гнёздышке алкоголь?

— Угу, в холодильнике возьми, — киваю я, обводя взглядом вокруг и раздумывая: можно ли назвать квартиру Сайласа уютным гнёздышком?

В мягком свете комната казалась частью другой реальности. Туман размыл мир с обеих сторон стекла — полупрозрачные краски смешались в новые оттенки, создавая какую-то свою версию мира, каким он мог бы быть в мечтах. На такое можно смотреть хоть целую вечность — мечты всегда привлекательнее реальности.

Пока я думала, Линда успела вытянуть из холодильника бутылку виски.

— О, «Гленфиддик»! Живём!

— Э, нет! — остановила я её. — «Гленфиддик» для Шерана. Ну или для них обоих. Для тебя я купила «Моет».

Пока Линда разыскивает бокалы и открывает шампанское, я забираюсь с ногами на диван, кладу локти на его спинку и упираюсь в них подбородком. Готовлюсь к серьёзному разговору.

— Я хотела тебе кое-что рассказать, — начинаю я тихо.

— Я тебя очень-очень внимательно слушаю, — мурлычет Линда, открывая коробку с конфетами. — И налила тебе шампанского. Или ты хочешь кофе?

— Лучше кофе. Но шампанское тоже оставь. Так вот... Когда мы приехали тогда на площадь, я попала в аномальную зону. И превратилась в сосульку.

Линда бросает готовить кофе и присаживается ко мне, не на шутку встревоженная:

— Как ты себя чувствуешь? Это не опасно?

— Нормально уже. Я пролежала в коме больше суток и поэтому не пришла, когда тебе нужна была моя помощь, — в моём голосе слышится вина.

— О, Кайла, — произносит Линда с лёгким укором, — ты спасла мне жизнь! А ещё винишь себя! А я даже не могу придумать, как тебя благодарить!

— Я спасла тебя, потому что ты мне нужна. И давай не будем об этом. Я хотела рассказать тебе совсем о другом, — не даю я вставить Линде ни слова. — Меня нашёл Кристиан Ван Вельт, я думаю, ты знаешь, кто это. Он спас меня, отогрел и...

Дальше продолжить не получается, и я замолкаю, чувствуя себя ужом на раскалённой сковородке под выжидающим взглядом Линды.

— В общем, когда я вышла из комы, — наконец собираюсь я с духом, — я была не в себе. Ничего не помнила и не чувствовала. Он привёл меня в чувство, потом... поцеловал, ну и... потом... мы переспали. — Я запинаюсь буквально на каждом слове, когда произношу это.

— Ну, я не удивлена, — беспечно заявляет Линда. — Он же такой красавчик! Хотя я почему-то всегда считала, что блондины тебе не нравятся. Ну и как он в постели?

От воспоминаний о ночи, проведённой с Кристианом, у меня предательски вспыхивают щёки.

— Настолько? — изумляется Линда. — Даже лучше, чем твой герцог?

— Они совсем разные! — не соглашаюсь я. — Их вообще нельзя сравнивать.

— Верховный маг Ордена Воздуха — в целом тоже неплохой вариант.

— Что? Линда, ты с ума сошла! Он же враг!

— Ну не твой же! А нашего Ордена. — фыркает Линда. — Или даже не враг Ордена, а просто наследник врага Ордена! К тому же, говорят, что он богат, как смертный грех.

— Господи, Линда, да какое мне вообще дело до его денег? — закатываю я глаза. — У меня своих достаточно!

— Денег никогда не бывает достаточно! Тем более, я помогаю тебе их тратить! И ты главного не знаешь, — начинает Линда.

— Пожалуйста, избавь меня от сплетен о Кристиане! — обречённо выдыхаю я, чувствуя тошноту, подступающую к

— Это не сплетни! — не соглашается Линда. — Говорят, что у него...

Я зажимаю ладонями уши и искренне желаю провалиться под землю. Я просто не вынесу какую-то грязную историю про Кристиана. Меня, наверное, стошнит.

Линда оттягивает мои руки от ушей со словами:

— Да я ничего такого не собираюсь рассказать! Говорят, что у него самая большая библиотека из существующих.

— Библиотека? — выхожу я из ступора. — Самая большая из существующих где?

— О, видишь, тебе уже интересно! Я так и знала, что эта новость тебя впечатлит!

— Ты это мне хотела рассказать, когда я звонила?

— Да. Ты же любишь библиотеки? Всю эту старину-мудрину! Я сразу подумала, что тебя это заинтересует! Говорят, что у него хранятся какие-то редчайшие экземпляры и что он очень сведущ в Магии, — воркует Линда мечтательно, но глаза её хитро поблескивают. — А ничего такого, как ты подумала, про него не говорят!

— Не думаю, что у него библиотека больше, чем на Нимирии, — хмурюсь я, чувствуя облегчение от того, что даже Огненные Волшебницы не нашли про Кристиана ничего такого.

— Я сейчас не про размер! Хотя с размером, думаю, у него тоже всё в порядке, — смеётся Линда. — Я про то, что если кто-то всерьёз увлекается книгами, то он точно умный. И тебе будет о чём с ним поговорить. Ты же любишь умных?

— Давай ты возьмёшь своё шампанское и займёшь им свой болтливый ротик. И дашь мне договорить! Потому что это ещё не всё. Он подарил мне Магию.

— Что? — Линда удивлённо приоткрывает рот. Наверное, такой меня и видели Этры, сообщая эту новость.

— Есть такая Древняя Магия, — говорю я, сознательно избегая упоминаний о её названии, — что Магическую Силу можно получить в дар. И я получила.

— Какую? — с интересом спрашивает Линда, словно мы говорим о выигрыше в лотерею.

— Магию Воздуха, конечно! Он же Маг Воздуха!

— Ну и как она тебе?

— Никак! Я её даже не пробовала. И не собираюсь. Это же Магия врагов!

— Почему тебе везде мерещатся враги? — возмущается Линда. — Зачем всё драматизировать?! Я думаю, после всего этого вы с ним кто угодно, только не враги! Теперь я понимаю, почему его приспешники торчат под Аббатством и под Торрекьярой день и ночь! Они ищут тебя!

— Ты дашь мне в конце концов договорить?

— Дам! Только сначала выпью! Иначе от таких новостей у меня случится истерика, — сказала Линда, одним махом опустошив свой бокал и наполняя снова. Потом она принесла мне мой и вернулась готовить кофе.

Я медленно отпила глоток, раздумывая над нашим разговором. Пузырьки поднимались со дна — они растворятся, прежде чем успеешь их поймать. Как и некоторые вещи, которые ускользают из рук так же быстро, как пузырьки в шампанском. Остаётся только вкус на языке и воспоминания.

Никаких истерик с Линдой не случалось. Ей просто нужен был тайм-аут, чтобы придумать, как действовать дальше, с поправкой на новости. Принеся мне кофе и открыв ещё одну бутылку «Моет» взамен выпитой, Линда примостилась на краешке дивана рядом со мной и сказала:

— Значит, ты решила его игнорировать? Не стану тебя отговаривать — пусть немного поскучает! Тем более, на горизонте появился этот «мистер коллекционер». Это же Сайлас Гейт, с которым ты ходила на встречу?

— Угу, — киваю я, отпивая глоток обжигающей жидкости.

— Ну и что, продал он тебе медальон?

— Что-то вроде того. Скорее обменял.

— Обменял? На что?

— На свидание. Точнее, на встречу.

— О, мне всё больше и больше нравится эта история! — заявила Линда и легонько стукнула бокалом об бутылку: — За продолжение!

— Послушай, у меня есть новости важнее, чем эти истории! У меня Магия выросла!

— В смысле, выросла? Ты же была Архимагом? А теперь кто? — спрашивает Линда, окидывая меня изумлённым взглядом. — Сверх Архимаг? Супер Маг?

Я тихонько хмыкаю, глядя на её глаза, округлившиеся, как две медные монетки — в них читалась такая смесь удивления и шока, что удержаться от смеха было просто невозможно.

— Сверх Архимагов не бывает. А Супер Магов — тем более. Я скорее звезда теперь. Такой уровень Магии у звёзд.

После моих слов Линда спрыгнула с дивана вместе со стуком почти слетевшей с петель двери и изумлённо уставилась на Сайласа, появившегося в дверном проёме своей спальни. Я таким его уже видела, а для Линды это стало настоящим шоком. Она очень натурально взвизгнула и бросилась бежать к выходу.

Я позвоню ей позже. Уверена, она будет в порядке.

Я же поднялась с дивана, собрала посуду и, не упуская его из виду, понесла её в мойку.

Он был не просто злой — его энергия разрасталась в комнате, создавая ощущение, что я нахожусь в ловушке, полной потрескивающего воздуха. Это как ощущать подступающий ураган перед тем, как он обрушится на землю. Воздух — другой, и ты чувствуешь надвигающуюся гибель то ли телом, то ли душой.

Я повернулась к нему, собралась встретить угрозу лицом к лицу. Но с каждым его шагом моя решимость таяла, и я всё больше вжималась в стол, пока, наконец, не сползла в сторону и не прилипла к холодильнику.

— Как ты смела не сказать мне? — рычит он, подходя ближе. Вибрации его тембра накапливаются в моём позвоночнике и расходятся холодной дрожью по всему телу. Кажется, у меня нет точки опоры, даже несмотря на поверхность, давящую на мои лопатки и позвонки — я чувствую себя болтающейся в невесомости. Его взгляд приковывает меня к месту, когда он подходит ко мне почти вплотную. Я только успеваю выставить вперёд руку, чтобы остановить его.

Моя ладонь касается его груди. От прикосновения он вздрагивает, электричество вспыхивает в месте моего касания и секунду танцует по моей и его коже. Это незнакомое ощущение завораживает.

Он упирает обе руки по сторонам от моей головы, оставляя мне ещё меньше пространства, и замирает, медленно вдыхая и выдыхая. Я поднимаю на него глаза. Он выглядит способным, кажется, убить меня.

— Ты раздвигаешь границы моего самоконтроля, — наконец произносит он устало. Его голос звучит хрипло. Скорее всего, он и правда собирался меня придушить, но сдержался. — Ты знаешь, что о таком надо предупреждать?

В ответ я только качаю головой. От него пахнет грозой и яростью. И страстью. Я сильнее вжимаюсь в холодильник, задыхаясь от пьянящей смеси страха и желания. Он наклоняется, встречаясь со мной взглядом, не давая отвернуться, изучая меня. Это похоже на погружение в огонь. Жар его взгляда

— Потрясающе красива, — тихо говорит он, окидывая взглядом изгибы моего тела. И наклоняется ещё ниже. Его горячее дыхание разливается по моей щеке, и я чувствую, как его губы скользят по моей челюсти. Я сглатываю, но едва не задыхаюсь от того, как пересохло моё горло.

— Я запрещаю тебе спать с кем-то, пока ты живёшь у меня, — шепчет он прямо мне в ухо, вызывая дрожь по всему телу, теперь уже горячую. Но его губы кривятся в жёсткой улыбке, когда он добавляет:

— С кем-то, кроме меня. Или последствия тебе не понравятся.

Этот незнакомый изгиб его губ останавливает дыхание в моих лёгких. Это действие говорит о чём-то пугающем.

— Я ненавижу шантаж, — шиплю я, дёргаясь от него в сторону. Вместо мягкости теперь в моём голосе зазвучал металл, пробивающий броню страха. И страсти. Но даже мошке проще вырваться из липкой паутины, чем мне — из его рук. Он осторожно убирает мою ладонь, всё ещё удерживающую его тело на расстоянии.

— Ты не можешь взять меня против моей воли, — говорю я, не поднимая глаз. — Это запрещено.

— И как долго ты будешь против? — тихо спрашивает он, снова наклоняясь к самому моему уху.

Его дыхание скользит по моей коже, и он прижимает меня к себе, а потом вжимает снова в холодильник. Не грубо, но едва сдерживая свою страсть. Я закусываю губу, чтобы не застонать, чувствуя его желание сквозь брюки и тонкую ткань своего платья. Он намного больше меня — его тело обволакивает моё, и всё, что я могу видеть и чувствовать, — это он. Тепло, кожа, его запах, который принадлежит только ему одному и, кажется, имеет особую власть над моим телом. Это пьянит. Он пьянит.

Я закрываю глаза, с оглушающей ясностью понимая его правоту. Он выбивает меня из равновесия. Притягивает, как магнит. Будит то существо в глубине моего сознания, от которого я пыталась откреститься всю свою жизнь. Я реально хочу его, и только мои принципы удерживают меня на краю этого обрыва.

— Пожалуйста, — шепчу я, едва разлепляя пересохшие от желания губы, чувствуя, как его горячие пальцы спускаются от моей талии к бёдрам и притягивают меня ещё ближе к себе, заставляя ощущать силу его страсти. — Я не хочу так. Я так не могу. Я тебя совсем не знаю.

— Того Мага ты знала ещё меньше, — в его голосе проступают острые кристаллики едва сдерживаемой злости.

— Я была не в себе! — вскидываю я голову, словно от удара. — Я бы никогда так не сделала, будь я в здравом уме! Как ты мог подслушивать? И не смей меня принуждать! Я сама решаю, с кем мне спать и когда!

Я изо всех сил отталкиваю его от себя, стараясь вырваться из его рук, но мне удаётся отодвинуть его лишь на дюйм — или и того меньше.

— Если ты будешь так делать, я поклянусь, что с тобой спать я не стану никогда!

Сайлас на секунду прищуривается, обводя взглядом моё лицо, и осторожно убирает со лба растрёпанные пряди. Но потом его рука решительно проскальзывает в мои волосы, наклоняя голову так, чтобы я не могла отвести глаз. Моё сердце пропускает удар, а затем его ритм учащается, дыхание становится поверхностным.

— Если ты так сделаешь, — шепчет он, наклоняясь почти к моим губам, — я тебя придушу. Клянусь.

И отстраняется, чтобы оценить эффект своих слов. Я наконец глубоко вдыхаю, радуясь долгожданной свободе, и снова начинаю шипеть:

— Я, кажется, говорила, что ненавижу шантаж? И что не боюсь смерти?

— Все боятся смерти.

— А я — нет. И ты мог бы отодвинуться подальше? — киваю я куда-то на другой конец комнаты.

— Нет, не мог бы. Мне нравится так, — усмехается он, продолжая поглощать мой воздух и не отступая ни на дюйм. Излучая дерзкую уверенность в том, что всё будет так, как он хочет. Но я чувствую, что опасность миновала. И что он принял мою угрозу к сведению, понимая, что я не блефую.

Я прикрываю глаза от облегчения. Сквозь закрытые веки комната видна словно в калейдоскоп — картинка, состоящая из белых и бежевых пятен. Чувствую себя обессиленной. Как будто мне пришлось выдержать натиск чего-то такого, перед огромностью чего отказывали все чувства.

Всего мира, кажется.

Мне нужна точка опоры, иначе я упаду, и я прижимаюсь лбом к его плечу. Он снова запускает руку в мои волосы, медленно лаская пальцами кожу под ними. Мне совсем не хочется его останавливать — это приятно. Да, я сдала некоторые позиции — позволила к себе прикасаться и не шиплю от этого, как дикая кошка. Но некоторые я выиграла, и они кажутся мне гораздо более важными. Когда силы наконец возвращаются ко мне, Сайлас выпускает меня из кольца своих рук:

— Сделай мне кофе.

Сделай мне хотя бы кофе, раз на остальное ты пока не согласна — так это называется.

Я сосредотачиваюсь на процессе под его всё ещё тяжёлым взглядом. Нажимаю кнопку запуска — слышится мягкий, гудящий звук кофемолки. Зерна начинают молоться — шум растёт, набирая ритм, и затихает. Краткий момент тишины, и первые капли насыщенного, тягучего эспрессо медленно стекают вниз в фарфоровую чашку.

Эти белые чашки Анкап продаются парами. Кофейная пара для эспрессо. Кофейная пара для латте. Для капучино. Они вместе родились под тёплым солнцем Вероны, среди холмов и виноградников, и живут теперь в кухонном шкафчике на Виале делла Либерацьоне тоже вместе.

Им ничего не известно об одиночестве.

Когда процесс завершён, я беру чашку обеими руками, чувствуя приятное тепло. Тёмная поверхность кофе отражает свет. Тонкая струя пара поднимается вверх, закручиваясь в невидимую спираль. Я осторожно передаю Сайласу чашку, не поднимая глаз.

Когда я варила кофе кому-нибудь, кроме себя? Никогда. Никому. Только ему одному. Поэтому для меня это ощущается как ритуал. Что-то, что делает его ещё более особенным для меня.

— Знаешь, мы с тобой и правда совсем неподходящие Доманты, — я открываю крышку резервуара, чтобы долить воды, после чего запускаю ещё один цикл. — Только не злись, я говорю это не в обиду.

— Какого хера я буду злиться на правду? — ухмыляется Сайлас, усаживаясь на стул верхом. — Меня ещё никто никогда так не бесил. Как ты смела скрыть от меня свой уровень Магии?

— Я ничего не скрывала. Я вообще не думала, что это может иметь для тебя какое-то значение. Какая вообще разница?

— Ты должна была рассказать мне всю важную информацию до того, как мы обменяемся Клятвами. Такое правило.

— О, пожалуйста,

— И много у тебя ещё секретов?

— Нет.

— Ты лжёшь, — отрезает он тоном, пропитанным скептицизмом.

— Даже если много? Остальные мои секреты тебя не касаются.

— Ты и вправду так думаешь? Что в твоей жизни есть вещи, которые меня не касаются? Я хочу знать о тебе всё!

После этой фразы я обречённо закатываю глаза. Он хочет знать все мои секреты? Он уверен, что готов к этому? Он видит перед собой только красивое лицо и тело. Может быть, ещё хочет снова почувствовать мою Магию. Но он точно не готов встретиться лицом к лицу с тем, чем я являюсь на самом деле.

Если бы я показала ему самую тёмную версию себя, как Кинаю, самую сломанную, отчаявшуюся и безумную, и он смог бы её принять, тогда, может быть, я бы поверила, что он хочет именно меня.

Но даже тогда останется моя Магия. Которая со временем начнёт пожирать его изнутри до тех пор, пока каждый вздох не станет лишь разжигать тот ад, который я создам внутри него. Я буду поглощать все его мысли, как пламя поглощает кислород, и он будет думать лишь о том, как сделать меня своей. Снова и снова. Я стану его безумием. Его навязчивой идеей. Его единственным желанием.

А потом он окажется перед выбором — выбросить меня из своей жизни, как сделал Кинай, или придушить меня за то, что сделала это с ним. Возможно, есть ещё какие-то версии развития событий, но ни в одной из них мы не живём долго и счастливо.

Я беру свою чашку с кофе и хлеб, отламываю маленький кусочек и начинаю медленно жевать, переключаясь на это простое удовольствие. Корочка хрустит под пальцами, хлеб всё ещё пахнет домашним теплом.

— Я жду ответ, — произносит Сайлас низким и требовательным голосом, который должен заставить меня тут же ему ответить.

— Ты не понимаешь, о чём спрашиваешь, — говорю я, отламывая очередной кусочек. — К тому же, если бы я могла ответить, я бы уже ответила.

— А почему ты не можешь? — тут же спрашивает он, и выражение его лица выдает в нём ожидание того, что за моим молчанием скрывается какая-то веская причина или, может быть, клятва.

— Потому что не хочу, — пожимаю я плечами.

Сайлас делает большой глоток, но я всё-таки успеваю заметить, что за этим действием он прячет усмешку.

— Что ты с таким аппетитом ешь? — спрашивает он, пересаживаясь на стул рядом со мной.

— Хлеб. Калеб принес. Хочешь?

Получив утвердительный ответ, отламываю половинку и протягиваю ему.

— Почему Калеб не захотел зайти? Вы с ним плохо ладите?

— Нет, просто мой дом заклят от Ифритов.

— Почему от Ифритов?

— Ты считаешь Ифритов безопасными? — усмешка Сайласа выглядит немного презрительной.

— Нет, конечно, Ифриты однозначно жадные до чужого добра существа. И если ты хранишь дома какие-то важные артефакты, типа медальона Верховного Мага, — иронизирую я, — то, естественно, его нужно заклясть. Но почему только от Ифритов? Разве нет существ хуже? Я бы сделала единое Заклятье от всех, кроме тех, чьи Имена в него вплетены.

— Я так и сделал, — заявляет Сайлас с самодовольной улыбкой.

— Да? То есть, ты мне солгал, сказав, что дом заклят от Ифритов? — слегка приподнимаю я брови. — Выходит, что Тандуильцы способны лгать и не относятся к народам Благих Земель, — добавляю я с откровенной издевкой.

Сайлас отставляет стакан с виски, облокачивается на стол, переплетает пальцы и смотрит на меня так, будто ему в самом деле очень любопытно. При этом выглядит он откровенно враждебно.

— Не волнуйся, я не собираюсь делиться своими домыслами с кем-то, кроме тебя. Но я люблю загадки и всё равно выясню, что это за Тандуил, даже если о нём никто не говорит.

— Любишь нарушать запреты? — Сайлас поднимается со стула и слегка потягивается так, что слышится приглушённый хруст суставов.

— Не люблю, когда меня ограничивают, — сообщаю я с усмешкой, тоже поднимаясь.

— Или слишком любопытная? — он наклоняется и приближает своё лицо к моему, наши глаза оказываются на одном уровне. — Или просто ищешь острых ощущений и адреналина? — добавляет он таким голосом, от которого внутри меня предвкушение начинает замешиваться с тревогой.

— Скорее всё вместе, — улыбаюсь я, чувствуя себя исследователем, ступающим по зыбкой почве.

Я снова спросила про Тандуил. И что? Мне это просто сойдёт с рук? Выходит, эти Тандуильские правила не такие уж и правила?

— Комбо, значит? — окидывает меня взглядом Сайлас, словно размышляя, что со мной делать дальше. — Опасные игры, — добавляет он тихо, — не прощают тех, кто не знает, когда остановиться. Ты уверена, что хочешь продолжать?

— А ты любишь, когда всё просто? — презрительно кривлю я губы, собирая бокалы и чашки и складывая в мойку.

— Не в этот раз, — произносит он, подходя сзади и наклоняясь к моему уху. Я ощущаю его дыхание на своём виске, и в моей крови снова начинает потрескивать электричество. Ощущаю напряжение, исходящее от его тела, которое находится в нескольких дюймах за моей спиной. Его настойчивость зажигает огонь во мне. Я чувствую, как он растёт и усиливается. В конце концов он поглотит меня.

Но не сегодня.

Позволяю огню выплеснуться и закружиться под моими пальцами, слизывая с посуды капельки жидкости и крошки.

— Посуду мыть ты тоже не умеешь? — шипит Сайлас, инстинктивно отшатываясь от крохотного огненного шторма, бушующего в мойке.

— Не умею? Да она практически стерильная! — смеюсь я, поднимаю бокал к свету. — И вытирать не нужно.

— Почему ты всё делаешь не так, как другие? — взгляд, каким он на меня смотрит, одновременно снисходителен и искрит раздражением.

— Может, я просто знаю, как делать быстрее и проще, чем другие? А у этих «других» просто не хватает ума или смелости делать так, как делаю я? — в моём голосе слышится ироничное самодовольство, тон такой надменный, что мы оба смеёмся.

— Ты точно Огненный Маг, — кивает Сайлас, продолжая снисходительно посмеиваться.

— О, ты заметил? — улыбаюсь, неожиданно понимая, что мне нравится смотреть, как он смеётся.

— А твоя подруга — Огненная Волшебница.

— А вот это не правда. Линда притворяется.

— Притворяется Огненной Волшебницей? Зачем?

— Ей так безопаснее — Огненных Волшебниц все считают предсказуемыми, если не примитивными. Но Линда — Боевой Маг. К тому же очень талантливый. Я сама её учила.

— Ты хочешь сказать, что она — воин? — слегка прищуривается Сайлас, заметно

— Нет, у Линды была нормальная жизнь. Ей незачем быть воином, — я ставлю последний бокал на полку и закрываю шкаф. Теперь нужно что-то решить с вещами.

— А Тандуильцы случайно не способны просеивать чемоданы и коробки в комнату, как Ифриты?

— Способны. Только не все сразу, — кивает Сайлас и отправляется в коридор.

Даже неся коробки, он двигается быстро и бесшумно и в этом простом действии есть что-то притягательное.

Может, причина в том, что под тканью его одежды прорисовываются напряжённые мускулы? Или причина в другом, но мне точно нравится наблюдать за ним. А ему нравится, что я это делаю.

Когда он поставил последнюю коробку, я призвала Тенетайн, положила на пол и задвинула ногой под кровать, всё ещё раздумывая, какой может быть благодарность.

— У тебя очень сильный лук, — Сайлас остановился возле кровати, наблюдая за мной.

— Угу, вполне, — кивнула я, заталкивая следом за луком чемодан с деньгами.

— Где взяла?

— Где взяла, там уже нет.

— А просто ответить не можешь? — нахмурился Сайлас.

— Ты не поверишь, но — да, просто ответить не могу. Это непростой лук и история у него такая же.

— Я готов послушать твою непростую историю, — усмехнулся он.

— Давай начнем хотя бы с простых. — вздохнула я, обводя взглядом комнату и пытаясь понять, с чего начать разбирать этот хаос.

— Хорошо. Зачем ты положила деньги и лук под кровать?

— Я привыкла всё ценное там хранить, — пожала я плечами. — Так проще. Когда живёшь с отрядом, у тебя из личного пространства — только кровать.

— И чем занимался ваш отряд?

— Это даже не объяснишь. Чем только мы не занимались. Есть вопросы попроще? Или давай на сегодня закончим?

— Давай начнем с ещё более простых. Как ты познакомилась с Калебом?

— С Калебом? Он же сын Торио! — изумилась я, но такого ответа ему явно недостаточно. — Калеб пришел в библиотеку и увидел меня. Так и познакомились. Доволен? Хотя это было не знакомство в привычном смысле — мы даже не разговаривали тогда.

Сайлас не доволен. Он нависает надо мной с видом, словно ему не терпится вскрыть мою черепную коробку и достать оттуда всю нужную ему информацию. Только вот беда — ключика нет. И от этого приходится спрашивать:

— А дальше?

— А дальше он принес мне хлеба, молока и клубничное мороженое.

— А потом? — Сайлас продолжает смотреть на меня сверху вниз. Глаза тёмные, взгляд напряженный.

— Что ты пытаешься выяснить? — спрашиваю я, не желая играть в эту игру слишком долго.

— Спала ты с ним или нет? — цедит он практически ледяным тоном.

— Спала?! С ним?!

Кажется, он даже не понимает, о чём спрашивает!

— Калеб мне практически как брат!

Голос кажется сухим или даже грубым, но зато до Сайласа наконец доходит, во взгляде сквозь злость проступает понимание, и он расслабился.

— Калеб единственный, кроме Линды, кто был добр ко мне за всю мою жизнь! Бескорыстно, я имею в виду. Приносил мне еду, когда я забывала поесть. Научил пользоваться столовыми приборами, а то я бы до сих пор ела руками, как дикарка.

— Ты и сейчас так ешь.

Улыбка прорывается через всё ещё искрящийся в глазах холод.

— А, точно, — хмыкаю я, но в крови начинает закипать раздражение. Он отличает правду от лжи и считывает эмоции по запаху. Он может задавать вопросы проще. Но ему слишком нравится допрашивать и отдавать приказы. Так же сильно, как меня это бесит.

Наклоняюсь к ближайшей коробке, приподнимаю крышку — и удивлённо ахаю.

— О, она и это платье положила!

— Это то платье за 600 миллионов? — Сайлас подходит ко мне и заглядывает в коробку.

По его тону ясно, что ему известна эта история.

— Зачем Торио тебе рассказал? Вы что, сплетничали обо мне?

— Я веду твои счета, забыла? Я спросил, зачем тебе компания по производству одежды. Ты правда купила её, потому что они не хотели продавать тебе платье? — Сайлас складывает на груди руки. Его манера вести допросы неизменна, но тон, которым он со мной говорит, намного мягче, чем раньше.

— Угу, — киваю я. — Мы были с Линдой на выставке, а платье — в числе экспонатов. Разумные доводы на них не подействовали, пришлось купить его вместе с компанией.

— Привыкла всегда получать всё, что хочешь?

— Что-то вроде того, — киваю я, осторожно вынимая из коробки нечто, струящееся и совершенно невесомое, отделанное узором из тончайших нитей — будто сгусток ожившей платины, перетекающий по эфемерным формам.

— Я тоже, — тихо говорит Сайлас, скользя по моему телу легчайшей из ласк. — Я хотел бы увидеть его на тебе, — добавляет он, наблюдая за тем, как я прижимаю платье к себе. Длинное, шёлковое, оно напоминает наряд сказочной Лунной Принцессы.

Как раз в этот момент диск Поискового Заклятья зависает прямо у него перед лицом, рассыпая во все стороны искры, зеленые и колючие.

— Это Шеран, ему нужна помощь, — хмурится Сайлас и, увидев изумление на моём лице, поясняет: — Он охотится.

— Охотится?! Мне показалось, что он собирался найти себе Огненную Волшебницу вместо Линды.

— Это не помогает, — скептически усмехается Сайлас, — спать с одной женщиной, если хочешь другую. А охота помогает, — добавляет он и напоследок бросает мне строго: — Никуда не уходи, пока я не вернусь.

— Я буду разбирать коробки до вечера. Иначе в этом хаосе я не смогу уснуть.

Когда он исчезает, бросив на меня ещё один предостерегающий взгляд, — я начинаю раздраженно хмуриться. Меня бесит его командирский тон. Его желание всё контролировать, словно мир развалится, если он перестанет держать его за горло. Он когда-нибудь слышал о свободе?

Святая гора! Да с чего я решила, что мы с ним похожи? Потому что мы кофе одинаковый пьём? Мы разные! Я из тех, кто любит дикий лес и кайфует от непредсказуемости жизни. Он — тот, кто подрезает ветки, чтобы всё было идеально ровно.

К обеду наконец разбираю коробки — одежда развешена ровными рядами, туфли и сумки расставлены по цветам, и забираюсь под душ. Марджери сложила чёрное, золотое и красное. Сложила деньги, бельё и украшения. Обувь. Несколько бутылок с лосьоном. Шампуни и мыло. Даже это чудесное платье, которое раньше мне некуда было надевать.

Марджери знает, что мне нужно.

А я беру давно знакомые вещи — одежду, косметику, туфли — кажется, что все это принадлежит кому-то другому, незнакомому. Не мне. Кем была та девушка, которая собрала коллекцию золотых босоножек в том огромном дворце?

Кажется, я её даже не помню.

А кто эта? Стоящая под обжигающими струями, закинув голову и подставляя

За пределами водяного колокола — холодный воздух, и я жду, пока комната наполнится паром, в темноте выбираюсь из-под горячих струй, нахожу полотенце. Даже без света я вижу всё — влажный пар поднимается от кафельного пола, обволакивает меня с головы до ног. Фокусируюсь на отражении напротив себя, поднимаю руку, затем другую. Отражение повторяет моё движение.

Что нужно ей? Этой девушке за мутным от пара стеклом?

Ей нужно, чтобы её целовали под дождём. Чтобы кто-то держал её в объятиях и занимался любовью, сводя с ума своими ласками. Она всё ещё помнит вкус его губ. Она втягивала в себя его горячее дыхание, наполняя им лёгкие.

Протягиваю руку и касаюсь зеркала, стираю влагу ладонью. Пресные капли на стекле. Блеск в глазах. Мягкие светлые кудри — теперь я ещё больше похожа на Мага Воздуха. Потому что теперь я — Маг Воздуха. Он подарил мне свою Магию. Он пытался заставить меня хранить его в памяти. И это пронизано такой сладкой горечью, что у меня начинает ныть сердце.

Может, я приняла решение слишком быстро? Может, нам стоит ещё раз попробовать? Я могла бы быть очень осторожной...

Сердце часто застучало в груди. Надежда разлилась по венам. Я помню её привкус — отравы, которая туманит разум, прежде чем снова станет больно.

Эй, очнись! Ты забыла, что тебя ждёт? Тебе нужно спасти этот мир любой ценой. Тебя создали для этого. Какая любовь? У тебя нет на это времени. Тебя всё равно заставят пожертвовать собой, даже если ты не захочешь! Тебе с ними никогда не сравняться!

Взгляд из зеркала впился мне в лицо. Вокруг радужки — аквамарин, а внутри — ничего, ни темноты, ни отблеска. Только бездонная глубина. А потом откуда-то пришёл голос. Слова смешивались, но я понимала этот язык.

Мир — иллюзия. Дым и зеркала. Будь гибкой, как вода и тебя не сломают. Ты должна выжить. Только в этом есть смысл. Теперь посмотри на меня. И повтори.

Этот взгляд пугал. Но и был одновременно настолько манящим, что я не могла сопротивляться тому, куда он завлекал меня. И когда я уже решила, что больше не вынесу, мои глаза — те, что в отражении — закрылись, отпуская меня.

17. ᛚ Laguz Интуиция. Поток. Подсознание

Пока я разбирала вещи, Милан накрыл снегопад. Огромные окна в гостиной теперь открывают вид на лунную поверхность. За стёклами мягко кружится снег. Рядом, в кожаном кресле, сидит Сайлас, закинув ноги на низкий столик.

Притихший город не похож на себя. И Сайлас кажется другим — с ноутбуком на коленях, открытым на странице торговой платформы.

Взгляд, сосредоточенный на графике изменения цен, предельно спокоен. Он торговал на бирже, но не был азартен. Он был целеустремлён. Если бы у меня хоть когда-нибудь получилось изобразить такой взгляд, любое будущее показалось бы мне достижимым — какую бы цель я ни поставила перед собой.

Ступаю тихо, подчиняясь охотничьему инстинкту. Тело чувствует потоки мира, но мир не чувствует меня. Тяну носом воздух. Молекулы запаха оседают на рецепторах, и происходит распознавание — влажные сумерки, кофе. Когда он спокоен, он пахнет темнотой.

В стекле я не отражаюсь. Строго говоря, для мира я сейчас не существую. Я невидима. Неслышима. Меня невозможно учуять. Рунная Магия позволяет мне мимикрировать, сливаться с любой поверхностью. Я — стена. Я — доски пола. Я — входная дверь. Лифт. Улица.

Если бы на эту Магию не уходило столько Истинной Крови, чтобы разрисовать всё тело Рунами, я бы всегда так ходила. Если бы мыться я любила хотя бы чуточку меньше.

«Никуда не уходи, пока я не вернусь» — мысленно передразниваю я Сайласа. Я обещала Кассите сходить в Кайер Ис. И, если быть честной, я ничего не нарушаю — он вернулся час назад, принял душ и сел с ноутбуком в гостиной.

«Я хочу знать все твои секреты!»

Ну-ну! Я не хочу, чтобы кто-то знал мои секреты, иначе они перестанут ими быть.

Фейри из Благих Земель знать мои секреты тоже не полагалось, поэтому, кроме костюма из гослинговой кожи, я повязала голову шемагом, спрятав под ним половину лица. Стражи меня не узнают, но Лиарэ могла бы, приди ей в голову присмотреться и подумать. Но даже в таком случае мысль о том, кто перед ней, показалась бы ей настолько безумной, что она бы не поверила.

Моя тень не вырисовывается на песке. Кайер Ис, Благие Земли, Мир Вечной Юности — какое из этих названий соответствует мёртвой пустыне, которой Кайер Ис встречает пришельцев?

Фейри живут внутри мира — про них однозначно можно сказать: «всё не как у людей». Кайер Ис вывернут наизнанку, и чтобы попасть внутрь, необходимо провалиться сквозь песок. Если мир это позволит.

Или, как в моём случае, не сможет остановить.

Приземлившись на траву, стряхиваю песчинки с одежды и прищуриваюсь от сияния врат, ведущих в царство Фей.

Стражи появились перед воротами, словно дыхание мира, принявшее форму. И остановились, глядя на меня с безразличным презрением древних существа, для которых любой встречный — лишь мимолётный миг в их бесконечной жизни.

Но, несмотря на внешнее спокойствие, они были насторожены, как звери, почуявшие чужака. Потому что их защитные Заклятья не сработали.

Мёртвая пустыня на поверхности — вершина воронки. Проходя сквозь неё, каждый попадает под действие Заклятий, которые вытягивают всё — расу, род, мысли, желания. И когда ты оказываешься на лугу, Фейри уже знают кто ты и зачем пришёл. И если ты нужен им — они откроют ворота.

Но обо мне они знают только то, что я есть, потому что я стёрла руну Невидимости. Для них я фантом, обманувший защиту, которую они считали безупречной, и они застыли, разбирая меня взглядом, как добычу.

Хищная эмоция, написанная на их лицах, ещё больше подчёркивает их дикое совершенство. Фейри — самая красивая из Рас. Но их красота не соблазняет и не впечатляет — она требует поклонения.

Большая часть людей, оказывающихся здесь, падает перед ними на колени. Они считают Фейри полубогами. Им даже в голову не приходит, что половина крови, текущей под сияющей бархатной кожей, принадлежит Падшим. Они даже не подумают, что души, обитающие в этих безупречных телах, подчиняются Лимбу.

За их спинами, за пределом Золотых Ворот, лежат Благословенные Земли. Там нет старости. Там — вечное лето. Там существа, красотой равные звёздам, танцуют так, что невозможно оторвать взгляд, и поют так, что перехватывает

За этот идеальный мир тысячи когда-то живших на поверхности Кайер Иса заплатили своими жизнями. Это тёмная сторона легенды. Так же, как и то, что за прекрасными улыбками Фейри скрыты острые клыки.

— Я посланец Эгерии к королеве Лиарэ. По личному делу, — сообщаю я на языке Фей.

Слова остаются сладостью на языке, лица Фейри принимают привычное безразличное выражение.

Кто может послать кого-то, кого не остановит защита Кайер Иса? Например Эгерия — существо, чья Магия не поддаётся пониманию.

Ворота открылись. Фейри нырнули в открывшийся тёмный проход и, пропустив меня через порог, замкнули в кольцо. Двигаясь бесшумными тенями среди покрытых мхом стен, Стражи стали невидимками. Тёмно-зелёная одежда, чёрные волосы и их смуглые лица исчезли в окружающей темноте. Но ни один из них не покинет меня, пока я не войду в покои Лиарэ.

Туннель закончился круглой пещерой, выход из которой закрывала водная завеса. Там, внизу, насколько я знаю географию Благих Земель, — озеро Ис.

Вода с шумом падала со скалы, заглушая мысли. Фейри по очереди подходили к каменному выступу, один за другим исчезая за поворотом скалы. Когда шестой Страж скрылся за пределом грохочущего потока, Фейри, стоявший ближе, кивнул мне в сторону водопада:

— Иди.

За выступом водная завеса разделялась на две части. Под ней — тонкая каменная тропинка, скользкая от попадавших на неё капель. Вниз уходило узкое скалистое ущелье, на дне которого водный поток превращался в ревущий водоворот. За пределом камня начиналась земля — чёрная и влажная.

Начинался Кайер Ис.

Фейри привыкли к этому перепаду и шли, не замедляя шаг. А я ступила на Благую Землю, медленно прикасаясь нервами к волшебству.

Магия заплясала вокруг, ласково щекоча кожу. Прошлась вдоль позвоночника электрическим разрядом. Вместе с воздухом наполнила мои лёгкие и, наконец, проникла в кровь — сладкой безмятежностью.

Смотри, Кайла, каким видят Кайер Ис смертные — таким ты его ещё не видела.

Этот мир создан для радости. Конечно, пришедшие сюда жаждут остаться тут навечно. Сотни тысяч замирали на этой горе, лаская взглядом горизонт. Вглядываясь в мягкое сияние неба, ширящееся всё ярче по мере того, как поднимаешь голову от макушек огромных Каури.

Скалистые утёсы, ущелья и обрывы передо мной — Благие Земли. И лес. Бесконечный. Дикий. Наэлектризованный Магией.

Фейри, те, что жили тут прежде, не признавали никаких жилищ. Пещеры были их домами, трава Кайер Иса — постелью. Дворец Королев был построен на развалинах их жертвенников — в самом сердце Кайер Иса. Там, где они поклонялись своим Создателям. Для всех, кроме Фейри, — Падшим.

Мы двинулись к воде. Скалы сменились бесконечным морем цветущего вереска, спускающегося до самой реки. С каждым метром дорога становилась обрывистей. Под ногами песок утрамбован до состояния скалы, а из него — тонкая паутинка ростка. Иголки собраны сверху, как крошечный парашют — так рождаются могучие Каури.

Я остановилась. Фейри, шедший за мной, резко затормозил и зашипел, обнажив клыки. Глаза сузились, пальцы сжали меч. Я показала ему росток — и вместо благодарности получила подозрительный взгляд.

Традиции позволяют Древним Расам оставаться сильными. Тёмные Эльфы празднуют День Сотворения, чтобы помнить, кто они и кем были их предки. Традиции учат Светлых Эльфов заплетать цветные шаури в волосы и ненавидеть Тёмных. Фейри не переносят ни те, ни другие, а сами Фейри плевать хотели на всех — с самой высокой горы Кайер Иса. Их мир и их Создатели — это всё, что их волнует. Их святыни — камни и деревья, и одна из них — тут, прямо под ногами.

Для Фейри Каури священны. Они имеют души и в следующей жизни родятся Феями. Первородные хотят, чтобы они росли там, где нужно им, а Каури прорастают, где вздумается. Поэтому скоро этой крохе предстоит путешествие с кем-то из Королевского Рода — поближе к дворцу.

Когда ацклеорги захватывают мир, Каури отдают свою Силу, заряжая всё вокруг: воздух, землю, воду. И ацклеорги отступают. Если бы не Каури, эти твари давно сожрали бы все миры. Жаль, что эти деревья не могут расти там, где нет Магии.

На берегу не было ни пристани, ни помоста — только две лодки возле берега. Спустившись к самой воде, мы ступили на борт и сразу отчалили. Карбасы понеслись со скоростью моей «Хонды» на автостраде. Только вместо покрытой титаном стали — резное дерево. И вместо заряженного движка мощностью в двести лошадок — Заклятье, движущее вперёд эти древние плавучие средства.

Река стала уходить вправо, лодки сбавили скорость и прямо перед поворотом зарылись килем в прибрежный песок. Мы сошли на берег. Здесь воздух был другим, не таким, как в горах. Он был лёгким и сиял, как хрусталь. Кроме Каури, здесь не росли никакие деревья. Земля была покрыта травой и цветами, похожими на маленькие звёзды.

Дыхание древнего леса забилось в моём теле ровным приливом — даже Рунная Магия не способна была скрыть меня от него.

Если когда-нибудь Линда спросит, как выглядит дворец Королевы Фей, я скажу ей: «Помнишь сказку об изменчивом облачном замке Фата Морганы, сияющем в золоте рассветов и ярости закатов?»

— И какое это имеет отношение ко дворцу Королев? — спросит Линда.

— Ну знаешь, — скажу я ей, — Другое для сравнения просто не подходит, ведь дворец Фей построен из росы, поймавшей первый рассветный луч, радуги над морем и музыки, которая ещё не родилась.

И тогда Линда засмеётся и скажет, что из такого не строят дворцы даже Феи. — А на что он похож больше всего? — всё же спросит она.

— На сон перед самым радостным днём в жизни. — отвечу я, — Или на мечту.

А всё потому, что дворец каждый видит по-своему. Он соткан из Иллюзии, которую питает Магия жертвенника, на которой он стоит. В нём живут Фейри Королевских Домов, когда им надоедает шататься по другим мирам в поисках развлечений.

Двери дворца открыты в любое время дня или ночи. Музыка в его залах никогда не смолкает, и столы, полные угощений, никогда не пустеют. Смертные, попавшие внутрь, забывают любое время, кроме сейчас. И, выходя оттуда, они не желают ничего, кроме как вернуться назад. Для них нет больше жизни вне его стен.

Один из Стражей обратился ко мне — и после его слов я поняла, что не смогу рассказать Линде, как выглядит дворец изнутри. Чтобы встретиться с Лиарэ, мне нужно было идти в другую сторону.

Мы пошли навстречу нарастающему шуму воды. На карте Кайер Иса в этом месте — подземное озеро, окруженное множеством гротов. Возле

Оранжевый — цвет одного из тринадцати Королевских Домов, к которому принадлежит Лиарэ. Фейри наследуют корону по старшинству. Королева может отказаться от власти, умереть или просто уйти из Кайер Иса, оставив корону, — и тогда её наследует старшая из принцесс любого Королевского Дома. И в один момент она становится символом неограниченной власти.

Пока на голове Королевы — Корона, полученная от Создателей, любой из Фейри выполнит её желание или приказ. Даже если она прикажет остановить своё сердце. Но Фейри, несмотря на всю их безжалостность, никогда не убивают друг друга. В отличие от других Рас.

Эти рыжеволосые девушки у входа, похожие на сонных лисиц, могут защитить свою Королеву даже лучше, чем Стражи, потому что обе они принадлежат к Королевскому Роду. Стражи, темноволосые и смуглые, — воины, не Маги. Магией они обладают, но им под силу только самые простые Заклятья, вроде Щита.

Фейри, чьи волосы отливают оттенками от красного золота до насыщенной меди, — Маги. Их линия крови тянется к Создателям, и они не мешают её ни с какой другой.

Рыжие ступили нам навстречу, занимая место Стражей по сторонам от меня. В глазах была стылая озёрная гладь и часы томительного ожидания у входа. Сделав шаг в пещеру, они беззвучно застыли.

Я оглянулась.

И это всё? Значит, их территория только возле входа. Лиарэ явно упивалась властью, раз заставила принцесс прислуживать ей.

Внутри грота гирлянды цветов свисают с потолка и колонн, вырубленных в скале. От их густого запаха начинает кружиться голова. Скорее всего, здесь назначают встречи тем, кого необходимо скрыть от любопытных глаз.

Коридор ведёт меня в абсолютную темноту. «Что нужно Лиарэ от Эгерии?» — размышляю я, вытянув в сторону руку. Пальцы прикасаются к грубому, неотёсанному камню. Не отрывая ладони от поверхности, направляюсь вдоль стены, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Шум воды становится тише — я отдаляюсь от озера. Вряд ли это лекарство — болезни обходят жителей Кайер Иса стороной. Прихоти выполняют прислужники. Значит, ей нужно что-то другое. То, что может дать только Эгерия.

Что это может быть?

Предчувствие нашёптывает мне, что я что-то упустила. Какой смысл идти сюда именно мне? Любой посланник Королевы мог передать Кассите послание от Лиарэ. Если дело не слишком секретное, чтобы доверить его кому-то из Кайер Иса.

Я не помню, чтобы Фейри плели какие-нибудь интриги. Я не представляю просьбу, с которой Лиарэ могла обратиться ко мне через Касситу. Если ей нужна была именно Эгерия, то почему она выбрала её? Королева Кайер Иса могла позволить себе обратиться к более древней, более опытной и мудрой Эгерии.

Мне перестала нравиться эта идея. Я согласилась помочь, находясь в радостном волнении от того, что Линда выжила, и что у меня получилось, наконец, дать Кассите Обет, который я хотела дать последние пять лет.

Но теперь я пришла в себя — и передумала. Развернувшись, я пошла в обратную сторону. Пусть Лиарэ отправляет к Кассите посланца, и сама разбирается со своими делами.

Когда-то на тренировке я получила мечом в живот. Рана не была смертельной, но кровь текла сильно. Я зажала её рукой, абсолютно не понимая, что происходит.

Кровь капала из-под пальцев, а я только ошалело смотрела и чувствовала, как что-то размеренно дёргает внутри — завораживающе и одновременно страшно. Это всё происходило так медленно, что я успела рассмотреть самые незначительные детали. Если бы тогда на меня не рявкнул Учитель — это была бы моя самая нелепая смерть.

В этом тоже была хитрая механика моей жизни — когда происходили какие-то чудовищные вещи, мир замедлялся и раскладывался на отдельные части. Наверное, чтобы я хоть чему-нибудь научилась.

«Идиоты в этом мире не выживают», — вспомнилось мне, когда пещера начала раскладываться на кадры, как в старом кинопроекторе. Щелчок — передо мной Маг Фейри со свечой в руке. Алые волосы полыхают среди приглушённых тонов пещеры.

Следующий кадр: вижу, как двигаются его губы, но не слышу слов. Моё внимание устремлено туда, откуда он вышел. За ним опадают плети цветов, закрывающие часть пещеры от посторонних глаз.

В новом кадре — женщина и мужчина на усыпанном цветами ложе. Голова женщины свесилась с постели. Длинные рыжие волосы разметались по полу. Алебастровая кожа — на белоснежных лепестках вальмерий. Это от них у меня закружилась голова — я ненавижу этот запах жертвенных цветов.

Тонкие пальцы женщины зарываются в светлые волосы партнёра сверху. Красивое лицо искажено дикой страстью. Одновременно до меня доходят звуки. Её стон и голос стоящего передо мной Фейри. Он говорит:

— Королеве больше не нужна услуга Эгерии.

Я разворачиваюсь и иду к выходу.

Как странно — почему самые чудовищные догадки обычно оказываются правдой?

Я думала об этом, пока шла со стражами обратно к лодкам. И пока небо над моей головой тонуло в речной воде, по которой мы плыли. Когда ворота за моей спиной захлопнулись, я сняла кольцо — и Магия выдернула меня из Кайер Иса. Любовь приходит упавшими небесами. И проходит так же.

Я посмотрела наверх. И с этой минуты знала точно — той, кем я буду после, я стану этой зимой, в прохладный снежный день. Под пустым безразличным небом, на котором не было звёзд.

Прохожие обходили затянутую в кожу девушку, стоящую с запрокинутой головой посреди улицы. Снегопад ещё не кончился. Снежинки продолжали падать, кружась в свете фонарей. Скрывая под снегом всё — даже воспоминания о любви, которые оказались не настоящими.

Сколько ты ещё будешь тут стоять, рассыпаясь на бессильные атомы отчаянья и льда? Иди в дом. Попытайся избавиться от тошнотворного чувства, которое возникает при мысли о Кристиане и Королеве Кайер Иса. Вымойся от песка и вони, наконец!

В гостиной было темно и пусто. Думать, где хозяин квартиры, не хотелось. Я прошла в ванную, стянула через голову одежду и бросила её в душевую кабинку. Следом бросила мокасины. Стянула бельё. Выставила вперёд руку — одежда от брошенного мной фаербола вспыхнула, как сухая трава. Магический огонь впился в материю, превращая пропитанную эликсиром кожу в горячий пепел.

Эта куртка из гослинговой кожи на Эламрасе обошлась мне в семнадцать тысяч квартов. Она могла прослужить полэона лет. В комнате теперь пахло дымом. Я завернулась в полотенце, чтобы открыть окно.

Сайласа я не услышала — скорее почувствовала. Он появился

Взгляд, которым он смотрел, был пронзительным и тяжёлым.

— Зачем ты устроила пожар в моей душевой кабине? — бросил он, обернувшись к огню. Слова тотчас поглотила тишина, забившая ватой мою голову.

— Где ты была? — на этот раз голос был резким, но недостаточно, чтобы пробиться сквозь тишину, окружившую меня, подобно толще воды.

Тогда он подошёл ближе, протянул руку и коснулся моей щеки ладонью. Медленно провёл по моему подбородку, погладил кожу. Потом взял лицо в ладони и осторожно запрокинул голову назад.

— Эй! — позвал совсем тихо, и его глаза заглянули прямо мне в душу. — Детка, где тебя демоны носили?

Я распахнула глаза и наконец втянула воздух с такой силой, словно завтра на планете закончится кислород. Уголки его рта приподнялись — он снова меня откачал.

Тяжело вздыхаю и стискиваю переносицу, чтобы избавиться от начинающейся головной боли. Запах вальмерий душит меня.

— Можно я приму душ? А то меня сейчас, кажется, стошнит от моего запаха.

— Да, вонь от тебя ужасная, — соглашается Сайлас, откровенно забавляясь. У него на костюме — засохшая и свежая слизь угров. Теперь, когда я снова начала нормально дышать, от запаха демонов буквально слезятся глаза.

— И ты вымойся, ради Света. А ещё лучше — совсем брось охотиться на этих мерзких тварей, — морщусь я.

— А ты только на сигмуров охотишься? — смеётся Сайлас, скользя взглядом по полотенцу на мне, а потом вниз, по голым ногам.

— И на пламяров ещё, — я зажимаю нос и киваю на выход, взглядом умоляя его убраться отсюда, пока меня не стошнило.

Когда дверь за ним закрывается, выкручиваю вентиль на максимум и становлюсь под воду. Тёплые струи с шипением льются на меня, как тропический ливень. Закрываю глаза и даю воде всё унести. Несколько минут — и поворачиваю вентиль обратно. Теперь комната пахнет только моим шампунем.

Обернувшись полотенцем, становлюсь на коврик и пытаюсь высушить волосы давно известным всем кошкам движением. Они слишком мокрые для этого, и я растираю их полотенцем, пока не уходит лишняя влага.

Подхожу к зеркалу и внимательно смотрю отражению в глаза. И вижу злой блеск.

Дар Любви, значит?

Кажется, я ничего не понимаю в любви. Он предлагает мне мир, шлёт десятки смс и берёт мой Орден в заложники. Он дарит мне Магию. Он трахает Лиарэ в укромной пещере рядом с озером.

Что из этого — про любовь?

Да, я решила, что наши пути разошлись, но при этом думала, что он ждёт мой ответ. А он развлекается в Кайер Исе. Я могла бы посчитать это предательством.

Пустота внутри мерцающих глаз сгущается в чёрный водоворот — она больше не внушает мне страха.

Кристиан не в курсе, что я могла бы приказать Лиарэ никогда не прикасаться к нему. По правде, я могла бы приказать этой рыжей Фее сдохнуть — и у неё не осталось бы выбора. Я могла бы отомстить им обоим. Сделать их жизнь невыносимой — только за то, что он выбрал её, а не меня.

Только зачем?

Мы встретились — и мы полюбили. Но потом взошло солнце, и восстановилась реальность. Он просто ошибся, когда сказал, что любит. Магия что-то напутала. Любовь — это когда ты выбираешь одного человека снова и снова, без колебаний.

Давным-давно жила девушка, которая не ждала того, чего не бывает. Она всё ещё со мной.

Снимаю с вешалки лунное платье — почему я его купила? Потому что оно единственное в мире? Или потому, что мне отказались его продавать, а я не умею сдаваться?

— Ты собираешься в нём дома ходить? — спросил Сайлас, окидывая меня коротким взглядом и возвращаясь к приготовлению кофе, когда я вышла в гостиную. Он только что принял душ и стоял в пижамных штанах, босой. Никакой футболки — только влажная кожа. Полотенце переброшено через плечо. Голову он даже не вытер — мокрые волосы липли ко лбу и вискам. Вода стекала по шее, собираясь в углублениях ключиц. Чёрные пижамные штаны обхватывали узкие бёдра. Как-то слишком низко — но на нём это смотрелось идеально.

— Почему ты такой мокрый? — спросила я, не зная, куда деть взгляд. Мне приходилось прилагать усилия, чтобы не смотреть на его грудь, влажную после душа, и подтянутый живот с чётко очерченными кубиками пресса.

— А почему ты такая красивая? — Сайлас повернулся, теперь взгляд заскользил по мне медленно. Платье было длинным и достаточно просторным, чтобы я не чувствовала себя в нём голой даже под его взглядом. И очень приятным на ощупь. Так что да, я собираюсь в нём ходить дома — о чём и сообщаю Сайласу.

— Я надеялся, что это будет розовая пижама, — говорит он серьёзно, облокачиваясь спиной о стол и отпивая глоток. Я хорошо разбираюсь в словах — какие они, для чего были сказаны: ранить или исцелить. Или подразнить меня.

— Что? Розовая? — выдыхаю я, едва сдерживая смех. Как ему вообще такое в голову пришло? — Разве Боевые Маги носят розовые пижамы?

— А почему нет? Все просто решат, что сегодня ты будешь убивать нежно. — Сайлас не сдерживает ухмылки, допивая остаток кофе и облизывая губы коротким движением языка.

Я едва не цепляюсь на это, но воображение уже утянуло меня — представляю, как выхожу из комнаты, этакая Харли Квин, подружка Джокера. Два растрёпанных хвоста, маленькое сердечко под глазом, колготки в крупную розовую сетку и пижама — шортики и короткий топ, цветом как жевательная резинка «Баблгам». На футболке — весёлый единорог скачет по радуге.

О, Боже! Я откидываю назад голову и смеюсь, даже скорее задыхаюсь от смеха. Кажется, моя психика так решила избавиться от напряжения, но от этого менее смешно не становится — представляю, как надуваю ярко-розовый пузырь жвачки, стоя перед Сайласом в этой дурацкой пижаме, подмигиваю ему и закидываю Тенетайн на плечо, как Харли в «Отряде самоубийц» — биту.

И тут меня вырубает. Я перестаю смеяться так же резко, как начала. «Отряд самоубийц». Прямо как мой. Привет, я — Кайла из Отряда Самоубийц. Мы пошли на Задание без обратного билета. Они не вернулись. А я вернулась. Только чокнутая. И теперь смеюсь, потому что не могу плакать.

Я отворачиваюсь. Сердце сбивается с ритма. Мне становится холодно. Сайлас подходит ко мне почти вплотную,

От этого хочется прижаться к нему теснее. А от прикосновений — медленных и осторожных, уже знакомых — хочется наклонить голову, чтобы подать сигнал: заройся пальцами в волосы, погладь меня. Обними.

Я бы, наверное, на это купилась, если бы не каменный стояк, упирающийся мне в бедро.

Немного отстраняюсь и иронично приподнимаю бровь. Он отвечает хрипловатым смешком:

— Я себя контролирую. — Сейчас глаза у него невиданного цвета — они наэлектризованы желанием.

— Хочешь виски? — спрашивает он, я киваю. Алкоголь согреет меня, его — охладит.

— Почему ты смеялась? — Сайлас наливает себе почти полный стакан, мне достаётся почти пустой — жидкость едва покрывает дно. — Ты всё равно больше не выпьешь, — поясняет он, заметив мой удивлённый взгляд. — Так что тебя рассмешило?

— Ты. Своей розовой пижамой. — Отпиваю крохотный глоток. Холод смягчил спиртовую резкость, делая виски менее обжигающим. Но и практически стёр вкус. Вместо лакомой теплоты чувствуется горчинка. Катаю алкоголь на языке, чтобы добыть сладость. Коротко пересказываю ему пришедший в голову образ, не забыв упомянуть про единорога.

— В моих фантазиях такого не было, — качает головой Сайлас, и его начинает разбирать смех.

А я едва не давлюсь очередным глотком. В его фантазиях? Ого! У него были фантазии обо мне?

На щеках вспыхивает румянец. Я безуспешно пытаюсь отогнать от себя образы, от которых заливаюсь краской ещё больше. Наверное, в его фантазиях моё одеяние было таким тонким и невесомым, что парило вокруг меня в воздухе, как розовое облако. А может...

О, Боже! Я прикусываю губу. Вот ведь умный ублюдок! Он помещает в мою голову идею! Чтобы я задавалась мыслью, какой он хочет меня. Какой меня представляет. Чтобы осознала, что он думает обо мне. Фантазии — это не просто: «я хочу нагнуть тебя над столом». Это гораздо более опасная штука.

Слегка наклоняю голову и начинаю его изучать. Кажется, он подбирает ко мне отмычку — что сработает. Он был холодным и строгим. Загадочным. Он доминировал, пробовал давить на меня Магией, смешил. Рассказывал истории. Соблазнял. Злился. Предлагал мне свою поддержку. Был нежен, как с фарфоровой куклой. И даже немного груб, когда вытянул из своей машины. А какой он настоящий?

— О чём ты думаешь? — спросил Сайлас, делая очередной глубокий глоток. Кажется, сейчас на вкус виски ему плевать. Он просто заливает им Жажду.

— Какой ты настоящий, — отвечаю я, размешивая остаток алкоголя в стакане и размышляя, куда его теперь девать. Жажды у меня нет, заливать мне нечего, а со вкусом я уже разобралась — спелые фрукты, лёгкий оттенок карамели и дубового дерева. Апельсиновая цедра и мёд.

Он криво усмехается. На этот раз смысл усмешки мне не ясен — он тоже умеет выстраивать вокруг себя непробиваемую стену.

— А ты какая? — наконец спрашивает он, подходя ко мне и забирая стакан. Его тёмная фигура нависает надо мной, но я не чувствую угрозы. Он поглядывает на меня своими светло-серыми глазами так, словно ему и вправду важно это узнать.

— Я уже не помню, — качаю я головой.

Если вообще знаю. Я с детства зажата между молотом и наковальней. Я не помню времени, когда бы от меня никто ничего не требовал. Когда жизнь переставала щёлкать кнутом, меня гнали вперёд собственные амбиции. В любом деле, за которое я бралась, я хотела добиться совершенства.

До того, как получила Зов, я ещё пыталась разобраться, кто я и чего хочу. На это у меня было сто лет — унылое ученичество на Менгеше, предсказуемая жизнь в Винтерхейме. Сотый по счёту День Сотворения — я становлюсь взрослой, венчаюсь с Ренглавом, расплетаю свадебные шаури и улыбаюсь своим мечтам, глядя в потолок нашей спальни. Он, кажется, и правда любит меня. Или, как минимум, без ума от страсти, раз из-за меня решился на такое. Тогда это казалось мне романтичным. А ночью Винтерхейм проснулся от свиста стрел и протяжного рёва боевых рогов.

Война пришла под наши стены. Вложила Тенетайн мне в руку. И сделала Последней с Ветреных Гор.

А когда я получила Зов, я уже ничего не хотела — просто действовала по обстоятельствам. Била или бежала. В перерывах падала на тёплый песок Фарсея и валялась несколько дней. Выдыхала. Потом бежала опять. Принимала новый вызов.

Сайлас продолжает меня рассматривать, допивая свой виски и приканчивая мой. Откуда он знал, что больше мне не нужно наливать? Видимо, он наблюдает за мной, подмечает мелкие детали, которые другой мог бы не заметить. Изучает меня.

— Ты выглядишь усталой, — сообщает он мне, открывая дверцу посудомоечной машины и демонстративно ставя туда стаканы. — Когда ты ела в последний раз?

Я пожимаю плечами:

— Сегодня — хлеб. Мы вместе его ели, помнишь?

— Хлеб? Я спросил про нормальную еду.

— Не помню, на Менгеше, кажется.

С таким видом, как он сейчас на меня смотрит, доктора оценивают состояние больного. «Дышите, теперь не дышите. А теперь ложитесь на кушетку, леди, и расскажите, почему в вашей жизни творится такой бардак». Мне хочется фыркнуть и посоветовать не лезть в мои дела, но его строгий взгляд предлагает мне замолкнуть.

— Доставай тарелки. Ты же ешь эльфийскую кухню? — кивает он мне на стол и, не дожидаясь ответа, исчезает.

Тарелки из керамики покрыты белой эмалью — это ручная работа. У меня таких не было. Это вызывает неожиданное облегчение. За два года жизни с Кинаем мне показалось, что я видела, как разлетается на куски вся посуда, которую можно купить в Италии. Осколки «Ричард Джинори». Черепки «Битосси». Стильные обломки «Алесси»...

Ставлю для Сайласа тарелку во главе стола, себе — сбоку, через одно место от него. Достаю бумажные салфетки. И так с ними и застываю. Живот неожиданно сводит от голода — обоняние улавливает запах эльбаса раньше, чем я успеваю обернуться.

Теперь у Сайласа есть возможность оценить, как быстро я умею действовать. В считаные секунды достаю сервировочное блюдо, принимая из его рук ещё дымящиеся эльбасы, завернутые в леф. И пока он моет руки, успеваю вытянуть тот, что с кремовой начинкой, а остальные поставить перед его тарелкой.

У него со скоростью тоже порядок — он сменил домашнюю одежду на привычный для Бессмертных костюм, хотя его не было меньше десяти минут.

Увесистые треугольники завернуты в гладкие зелёные листья,

Раскрываю лист, выпуская горячий пар. Под ним — тонкая корочка. Румяная. Хрустящая. Крем внутри сварен с пряностями, приправлен ванилью. Он густой, как карамель. Или как сливки. И пахнет божественно.

— Ты любишь эльбасы с кремом? — спрашивает Сайлас, пересаживаясь напротив меня и пододвигая к себе тарелки.

— Угу, — киваю я, блаженно прикрывая глаза. Тёплый крем обволакивает язык. Обычно я разламываю эльбас и ем его с середины, смакуя самую вкусную часть вначале.

— У меня есть столовые приборы, — смеётся Сайлас, наблюдая за мной.

— М-м-м... — хмыкаю я. — Везёт тебе, богато живёшь!

Воздух вокруг меня пропитан сладким, тёплым ароматом. Теперь я откусываю краешек — там, где самая хрустящая часть, — и наконец обращаю внимание на то, что происходит в тарелке у Сайласа. Он, кажется, копирует меня — ломает эльбасы пополам и вонзает зубы в самую мякоть. Должна признаться, расправляется он с ними очень эротично.

Мои пальцы липкие от крема. Это так вкусно, что я не могу оторваться и слизываю остатки с кончиков пальцев. Сайлас медленно выдыхает, а потом закатывает глаза к потолку и шепчет:

— Долбаный ад… — и возвращает взгляд ко мне: — Если ты не хочешь, чтобы мне пришлось молиться за то, что я не сдержался — не делай так. Не облизывай пальцы.

Я убираю ладони от лица и вытягиваюсь в струнку, как на званом обеде. Отрываю кусочки и отправляю их в рот, стараясь не измазаться. Но надо быть слепой, чтобы не увидеть огонька желания в его глазах, который загорается каждый раз, когда я снова подношу пальцы к губам.

Вскоре эта игра увлекает и меня. Именно так зарождается влечение. Никогда прежде я не наблюдала его в таком неприкрытом, обжигающем виде. Мне до дрожи хочется провести языком по пальцам, собирая сладкие капли, — и узнать, что будет потом. Отправляю последний кусочек в рот и смотрю на свои руки.

— Ты невыносима… — хрипло шепчет он. — Вымой руки. Или я сам их оближу. А потом — тебя всю. — Его голос окрашен желанием и предвкушением. Я выскальзываю из-за стола и какое-то время стою, подставив руки под проточную воду, даже не понимая, тёплая она или холодная — настолько я заведена.

Когда я возвращаюсь за стол, мой взгляд пробегается по линии его челюсти, по изгибу щёк, по контуру губ. Его брови задумчиво сведены на переносице. Тарелка пуста. Губы сжаты. Наверное, он был уверен, что руки я не вымою.

Если быть честной, я и сама сомневалась.

— Где ты была сегодня? — наконец спрашивает он, поднимая на меня спокойный и холодный взгляд. Его самообладанию, наверное, завидуют Сармакские горы.

— В Кайер Исе, — говорю я, стирая воду с пальцев салфеткой и кладя её на край тарелки.

После этих слов он поднял меня со стула одним рывком, и взгляд его глаз пронзал меня насквозь, впиваясь в кожу как порыв ледяного ветра.

— Что за дела у тебя с этими тварями? — прорычал он. Глаза лихорадочно метались по моему лицу. Он искал следы Магии Фейри. Все смертные, которые провели время в Кайер Исе, носят на себе этот отпечаток. У меня его не может быть априори.

— Кассита просила сходить, — возмущённо шиплю я, пытаясь отцепить его пальцы от своих плеч. — А что тебе сделали Фейри?

— Что мне сделали Фейри?.. — Сайлас держит меня на расстоянии вытянутой руки, сведя к минимуму контакт тел, но не ослабляя хватку. — А тебе? Ты с кем-нибудь там спала?

— О! — обречённо выдыхаю я. — Да ты просто параноик! Нет, конечно! Может, тебе сразу список принести, с кем я спала?

— Да, лучше список, — соглашается Сайлас, и от серьёзности его тона у меня округляются глаза.

— Да ты ненормальный! — отшатываюсь я от него. — Псих просто! Какой, к демонам, список? У тебя самого есть такой список, чтобы мне принести? И что тебе сделали Фейри? С чего такая ненависть?

— Зачем тебе мой список? — прищуривается Сайлас.

— О, Боги! Да ни за чем! Потому что его нет!

И тут на меня снисходит озарение. — А может, есть? Может, он ведёт список своих связей? Записывает в маленький блокнот и прячет за бачком, как серийный убийца. Он же довольно странный. Скрытный. Он вполне может оказаться каким-нибудь психопатом, с моей-то удачей! Убивающим всех бывших своих женщин. Или получающим удовольствие от чужой боли…

Я вспоминаю истории о том, что за Мекампом есть миры, где Властители пируют, наслаждаясь мучениями своих жертв. Жертв — в прямом смысле: им подносят самых красивых девушек. Только сочетание истинной красоты и агонии по-настоящему их заводит. Говорят, убивая, они чертят прихотливые узоры на их телах остриями, с которыми никогда не расстаются. В эти истории никто не верит, но их продолжают рассказывать. Может, Тандуильцы скрывают что-то подобное?

— О чём ты таком думаешь? — щурится Сайлас.

— О тебе… — бормочу я, отступая и мысленно отмеряя расстояние для прыжка.

— Даже не пробуй, — предупреждает Сайлас, запечатывая квартиру в практически непроницаемый Щит. — Нет у меня никакого списка, ясно? Я не псих и не параноик, — говорит он, медленно подкрадываясь ко мне.

— Ты когда-нибудь был жесток с женщинами? — спрашиваю я. Каждый раз, когда он делает шаг ко мне, я делаю шаг назад, поэтому расстояние между нами не увеличивается. Мои руки за спиной — я сжимаю пальцами кольцо. — Что вы прячете на своём Тандуиле? Какие ужасные тайны? Кровавые жертвоприношения? Пытки?

От моих слов на его лицо ложится тень. Горечь такая явная, что мне становится неловко. Он качает головой, и я замечаю усталость в его глазах. Между нами образовывается такая осязаемая холодность, отдалённость, что мне ничего не остаётся, кроме как подойти к нему и прикоснуться ладонью к его руке:

— Я не умею просить прощения, но я правда не хотела, — говорю я тихо.

Он наклоняется ко мне и бережно берёт моё лицо в ладони, стараясь поймать взгляд.

— Так вот как ты обо мне думаешь? Почему? Я же поклялся, что не причиню тебе вреда.

— Я не знаю... — шепчу я, не поднимая глаз. Может, я подсознательно ищу причину оттолкнуть его? Пытаюсь найти в нём какой-нибудь изъян?

— Ты очень странная. И в голове у тебя — лютая дичь, — шепчет он, медленно проводя по моему лицу большими пальцами.

Мне хочется

— Ты в курсе, что Доманты — это только про общие дела? — спрашиваю я, отнимая его пальцы от лица и поблёскивая негодующим взглядом. Когда я позволяла ему меня трогать? — И спасибо за эльбасы. Было очень вкусно. Давай я уберу.

Сайлас прищуривается, словно собирается что-то сказать, но вместо этого просто качает головой, сам забирает тарелки и складывает их в сетку посудомоечной машины. Я становлюсь рядом, с интересом наблюдая за его действиями. Когда тарелки занимают свои места рядом со стаканами, по их поверхности разбегаются огоньки. Сайлас поднимает изумлённый взгляд на меня. Я принимаю самый недоумевающий вид, как будто сама в шоке от того, что полыхает посуда в посудомоечной машинке. Через минуту мы уже оба хохочем, глядя друг на друга.

— Кайла! — наконец говорит он мне, едва пересиливая смех. — Я ещё не видел, чтобы кто-то так чудовищно обращался с Магией. Это же Боевые Заклятья!

— Да, и что? От этого их нельзя использовать как-то иначе? — улыбаюсь я насмешливо и добавляю мягко: — Кофе будешь?

Сайлас удивлён лишь миг, потом — снисходителен. Кажется, он привык к заботе со стороны женщин. К его возрасту он мог сменить несколько жён и наплодить десяток ребятишек. А может, и нет. Кинай был старше и планов на детей не имел.

Пока кофеварка мелет зёрна — я думаю. Он может быть одержим созданием сильного Рода, чтобы самому в нём родиться. Тогда Твай Дэ для него — лакомый кусок. За то, что жрица Многоликого согласится продолжить их род, Бессмертные дерутся, как дикари. И платят бешеные деньги. А Великая Твай Дэ в этом круговороте алчности считается чем-то вроде «синей птицы» — недостижимая мечта. Если поймал — можешь считать, Вечность ты себе обеспечил.

Кофе я ему не подаю — просто ставлю на стол. Слишком быстро всё происходит — Кристиан, теперь этот Бессмертный. Один прикоснулся к моему сердцу, второй, кажется, успешно взламывает защитные механизмы моего тела, и на моё сердце у него тоже планы имеются, судя по взгляду — испытывающему, пристальному, которым он меня сейчас изучает.

Расставляю по местам тарелки. Сайлас пьёт кофе медленно. А потом и вовсе отставляет в сторону. Достаёт из холодильника конфеты. Шуршит упаковкой.

— Ты же не собираешься есть мои конфеты? — спрашиваю я, прищуриваясь. Во мне срабатывает режим бурундука, на глазах которого потрошат его тайник.

— Собираюсь, — кивает Сайлас. — Хочешь? — спрашивает он, показывая мне конфету и, не получив согласия, кладёт её в рот, зажимая между зубов и надавливая, чтобы треснула оболочка и влажное содержимое вытекло в рот.

Я невольно задаюсь мыслью, каким может быть вкус моих любимых конфет на его губах. На его языке.

— О-о-о! Ну ты и... — качаю я головой, закатывая глаза.

— Кто? — с интересом спрашивает Сайлас, проделывая с другой конфетой то же самое.

— Не знаю. Я ещё не поняла.

— А ты — маленькая жадина! — посмеивается он, просеиваясь ко мне и вкладывая конфету в мои полуоткрытые губы.

При этом он как бы невзначай задевает подушечкой большого пальца краешек моих губ. Это такое нежное, скользящее прикосновение, что меня пробирает мягкая дрожь.

Он тут же возвращается назад, уловив, что я уже готова вспылить, берёт снова в руки чашку и застывает с видом, словно ничего не произошло. В глазах — откровенное веселье: его развлекает эта ситуация. А ещё он уверен, что настойчивость и немного кофе способны воплотить любое желание в реальность.

А я снова начинаю смеяться: «Маленькая жадина!» Кто и когда меня ещё так называл? Мне хочется перестать, но на самом деле это — чистая «живая вода». Я не смеялась так искренне после того Задания. Я не чувствовала себя живой. Мне не хотелось слизнуть с чьих-то губ капельку шоколада.

Вот она — нормальная жизнь. Он приносит свежую выпечку, я варю кофе, и мы смеёмся. Моем посуду. Дурачимся. Делим одну конфету на двоих — вместе с воздухом и поцелуем.

Тонкая грань под моими ногами вот-вот сломается — я так давно этого хотела. Где он был всю мою жизнь? Зачем я встретила его теперь, когда больше никому не доверяю и ничего не жду?

18. ᚲ Kaunan Знание. Раскрытие. Страсть

Знала ли я, что буду этим заниматься? Откинусь в тёплом кожаном кресле и буду смотреть на него, пока вид за окном автомобиля размывается отпечатком цветов. Теперь внутри моей обычной жизни есть ещё одна — скрытая. В которой я прижимаюсь щекой к кожаной обивке сиденья, тихонько вдыхаю его запах и стараюсь запечатлеть всё это в памяти, чтобы извлечь оттуда однажды, когда понадобится.

От кого скрыта эта жизнь?

От меня самой.

Она не вяжется ни с одним из представлений о том, чем я должна заниматься. Поэтому я заталкиваю её куда подальше и стараюсь не смотреть. Там он говорит мне, что ему нравится, как я смеюсь. А я отвечаю, что он весёлый. А он говорит: «Только с тобой» — и на короткую секунду становится серьёзным, но потом снова улыбается. И я понимаю, что его весёлость — только маска. Но это не важно.

В той жизни и я тоже не настоящая.

Примерно сто шестьдесят вдохов и выдохов ушло на то, чтобы натянуть чёрное вязаное платье. В нём моя талия выглядит очень тонкой, а бёдра — округлыми.

Чёрные ажурные чулки...

Они мне врезались в память, потому что это больше похоже на сцену из фильма, чем на мою жизнь. Девушка крутится перед зеркалом, вся такая изысканная в чёрном атласном белье. Натягивает чулки. Застёгивает высокие сапоги на массивном каблуке, поставив ногу на тумбочку. Ерошит длинные светлые волосы, хотя они и без того выглядят изумительно. Она явно хочет произвести впечатление.

Она нравится сама себе.

И ему.

Он окидывает её таким взглядом, от которого приятно щекочет внутри. Помогает надеть короткую куртку-пилот. Она обматывает вокруг шеи кашемировый шарф. Потому что это нормально — носить зимой шарф. Нормально, когда мужчина пропускает вперёд, чтобы окинуть взглядом тебя сзади. Нормально, когда открывает перед тобой дверь. Я поглощаю всю эту «нормальность» крохотной ложечкой, смакуя каждую деталь — когда ещё такое предвидится?

Когда он паркуется возле дома Касситы, я наконец спрашиваю:

— Ты был когда-нибудь в Доме Эгерии?

Сайлас отрицательно качает головой. Я даю ему время подумать и решить для себя — хочет он этого или нет.

Ведь не все хотят встретиться с собой лицом

— На что это похоже? — наконец спрашивает он, всё ещё держа руки на руле. Не отпуская контроль.

— Когда ты войдёшь в Дом, — говорю я, накручивая локон на палец. — То всё, что ты от себя гонишь каждый день, откроется тебе. Всё, за что ты себя ненавидишь. За что презираешь. Ты увидишь себя в самом неприкрытом виде. Никто не говорит, что это истина. Но это и не ложь, — добавляю я, скользя взглядом по его запястьям. На фаланге указательного пальца — ложбинка от кольца. На этом пальце носят знаки власти и лидерства.

Орден? Клан? Братство? Чему он принадлежит, когда не проводит время со мной на Земле?

— Там ты встретишь тех, кто умер, потому что ты не смог, и тех, кто живёт, потому что тебе не удалось, — продолжаю я. — Не слишком много философии?

— Нет. Я понимаю, о чём ты, — говорит Сайлас, даже не замечая, что я делаю со своими волосами. Он полностью поглощён своими мыслями. Похоже, он не слишком честен с собой и теперь пытается быстро разобраться.

— Там ты встретишь мечты, которые слишком желанны, чтоб даже попытаться сделать их реальностью из-за страха потерпеть поражение, — говорю я, и он поднимает взгляд на меня. Блеск в его глазах делается голодным. Я отвожу взгляд.

Он что, серьёзно? Комбинация слов «слишком желанны» ассоциируется у него со мной? Я вообще не об этом говорила!

— Часто там нас поджидают мечты, — продолжаю я говорить, глядя ему за спину, на дом. Здания вокруг нас стояли тёмные, такими же тёмными смотрелись и притихшие деревья. — Мечты эгоистичные. Те, которые мы загнали внутрь и о которых стараемся не думать. Про которые мы точно знаем, что не заслуживаем этого, но всё равно надеемся, что когда-нибудь это произойдёт. И поэтому продолжаем жить. Или сходим с ума, — добавляю я, переводя взгляд на него. Он слушает внимательно. Смотрит вдаль, хмурясь чему-то своему.

— Потом будет очень страшно, — добавляю я шёпотом. — Потому что покажется, что ничего и никогда в жизни не будет, как ты хочешь.

Сайлас переводит взгляд на меня. Серебро в глазах давным-давно остыло. Его не цепляют мои слова — наверняка этот мир разочаровал его не меньше, чем меня.

Закатал все надежды в бетон.

— Но потом, — добавляю я так же тихо, но уже совсем другим тоном, — там, где было так страшно, вдруг воцарится совершенная тишина. И её уже никогда не забудешь. За этим туда и ходят.

— Я понял. Пойдём, — решительно говорит Сайлас, когда эхо моих слов стихает, открывая дверь и подавая мне руку, чтобы помочь выйти из машины. — А ты там была?

— Была? Я там абажуры вешала и дурацкие занавески! Я иногда там зелья варю. Что? — спрашиваю я в ответ на его удивлённый взгляд, снимая куртку и шарф, чтобы оставить в машине. Подходя к двери, пару раз прикладываюсь колотушкой к ударной пластине. Спрашиваю язвительно:

— Ты забыл, что Я Твай Дэ? Твай Дэ варят Зелья.

Издёвки ему не нравятся — он складывает на груди руки и собирается мне что-то сказать. Но я открываю дверь и вхожу в Дом, взглядом приглашая его последовать за мной.

Внутри будто начинается прилив. Магия бьётся в рёбра.

Я смотрю прямо на Сайласа и вижу, как всё спрятанное прорывается откуда-то из самого нутра, выворачивая его наизнанку. Он даже не шевелится. Терпит молча, бесстрастно. Только на крохотные мгновения его лицо искажается жаждой, желанием настолько сильным, какого мне ещё не приходилось видеть. Обе радужки его глаз становятся непроглядно чёрными.

И я чувствую накатившую волну тишины. Внутри себя. Внутри него.

— На тебя эта Магия не действует? — спрашивает Сайлас, неотрывно глядя мне в глаза. Взгляд его уже утратил обсидиановый блеск и снова стал серым, как дождь.

— Действует, конечно, — пожимаю я плечами. — Просто у меня нет иллюзий на собственный счёт. Хочешь спросить ещё что-то об Эгериях, пока Кассита не прибежала?

— Хочу, — кивает Сайлас. — Что они такое?

— Что? — ухмыляюсь я. Хорошо, что Кассита его не слышит. — Эгерии — магические существа, — начинаю я серьёзным тоном. — Обычно теснятся в своих закутках — нежные барышни с длинными волосами и томным взглядом, — сосредоточенно изучают рукописи, выискивая рецепты, чтобы загрести своими жадными лапками как можно больше монет. Окружены ароматом Зелий и тучами пыли, потому что убираются неохотно.

Сайлас выдерживает только секунду, потом закрывает лицо руками, и его плечи начинают беззвучно трястись.

— Кайла! — наконец выдыхает он. — Ты можешь быть серьёзной?

— Какой вопрос, такой и ответ, — улыбаюсь я. Мне однозначно нравится выбивать его из колеи. И смешить. — Ты хочешь узнать что-то конкретное?

— Да. Видят ли они будущее? — кивает Сайлас, поправляя куртку и приглаживая волосы.

— Однозначно, видят. Все варианты, причём сразу. Только фокус в том, что как только ты принимаешь какое-то решение, оно меняет будущее. Так что это довольно бесполезно. Ещё они видят Предназначение, если оно есть.

— У тебя есть?

— Да, — киваю я. — У тебя, кстати, тоже, раз есть Кровный Долг. Также они видят, если у тебя есть Путь. Когда Высшие Силы ведут тебя к какой-то определённой цели. Что, никогда об этом не слышал? — спрашиваю я, удивляясь недоверчивому взгляду Сайласа.

— Слышал.

— Но не верил? — догадываюсь я. На мой вопрос Сайлас сначала качает головой, но потом всё же отвечает:

— Нет. А это правда?

— Конечно. У Сильных Мира Сего всегда есть планы на тех, у кого имеется Сила. И кнутов, и пряников тоже хватает. Ладно, пошли, она, наверное, что-то варит.

— Эй, — позвала я Касситу, поднимаясь по лестнице. — Ты дома? Это я.

— О, Кайла! Я сейчас. Ты сама? — защебетала Кассита откуда-то издали, наверное, из кладовки.

— Нет. Не сама, — отвечаю я, останавливаясь при входе в Зал. Сайлас оглядывается по сторонам — для него тут всё в новинку. Стены светлые, как в его квартире. Мраморные полы. Белый рояль. Картины.

Мне тут нравятся только абажуры на лампах. И рояль. Я сама их купила. Вступаю в один из больших кругов света, которые падают от светильников на ковёр. Опускаю взгляд, изучаю рисунок: плети плюща извиваются и переплетаются. Прямо как мои пути. Куда ни глянь — сплошные перекрёстки.

— Ой, — выдыхает Кассита при виде Сайласа, выходя из Зала и на ходу поправляя причёску. Она останавливается так резко, будто врезалась в стеклянную стену. Потом переводит изумлённый взгляд на меня:

— Он, что, Тандуилец?

— Это Мистер Гейт, мой Домант, — говорю я, на всякий случай следуя правилам и не сообщая его Истинное Имя и не подтверждая происхождение.

— Домант? Твой? — ахает Кассита, а потом она

Там мы остаёмся одни и смотрим друг на друга одинаково изумлённо.

— О чём ты думала, Кайла! Домант? Ты с ним Магией обменивалась? — зашипела Кассита. — Он тебя убьёт! Это «слишком» даже для тебя!

— Почему ты так решила? Ты что-то видела?

— Я ещё ничего не видела! Но я знаю Тандуильцев — они очень вспыльчивые. Этот мужчина не будет есть с твоей руки и прыгать под твою дудку!

— А мой бывший, значит, прыгал? — шиплю я в ответ.

Кассита на секунду застывает, но потом продолжает:

— Он почти прыгал, а этот — не будет! Ты выкинешь что-то в своём духе — и он тебя убьёт! Придушит! Тандуильцы — доминаты, они требуют полного подчинения. А ты не способна подчиняться! Ты что, не можешь найти себе нормального мужчину?

Мне хочется бросить в ответ что-нибудь ядовитое. Но бессильная, на грани слёз, ярость подступает к горлу при мысли о мужчине, которого я ещё недавно считала нормальным.

Я начинаю хватать ртом воздух, прижимая руку к горлу. Приходится на миг закрыть глаза, пока не схлынет боль.

Кассита тут же берёт меня за руки. Ей видно всё: как я стою посреди тесной пещеры. Как удовольствие и страсть мешаются на лице Лиарэ от его поцелуев — это зрелище я хочу вытереть из памяти. Как я содрогаюсь. Как у меня падает сердце. Как я иду к реке, а из земли поднимается боль, просачиваясь сквозь чеканящие шаг подошвы. Как стою, глядя в небо, не знающее милосердия, под холодным, до костей пронизывающим ветром.

— Мне жаль, — шепчет она, обнимая меня. — Мне так жаль, Кайла! Ты этого не заслуживаешь!

— Ты знала? — спрашиваю я, заглядывая в её чёрные глаза, глубоко, чтобы достать до самой души. Понять, лжёт она мне или нет.

— Нет! Я не знала! Я бы никогда так не сделала! Меня просто озадачило, что Королеве Кайер Иса что-то нужно от меня. Я подумала, что в этом может быть какой-то подвох. И попросила тебя. Тебе же важно знать, если Фейри что-то затевают?

— Когда Фейри что-то затевали? Им на всех плевать. Главное — чтобы их не трогали.

— А Дикая Охота?

— Фейри — не воины, — отрицательно качаю я головой. — На Дикую Охоту они последовали за своими Создателями. А где они теперь? Кто-нибудь их видел?

— Кайла, пожалуйста! — Кассита умоляюще складывает руки, а потом прижимает палец к губам. — Не говори о Них! Прошу тебя! Я сейчас в обморок упаду от страха!

— Я не говорю. Ты сама завела разговор про Дикую Охоту. Что на тебя нашло сегодня? Ты думаешь, моему Доманту понравится твоё поведение?

— Я буду умолять его о прощении, — бледнеет Кассита, как будто до неё только сейчас доходит, как она поступила. — Если не поможет — использую твой Обет, чтобы ты его убедила.

— Не смей! — тут же вспыхиваю я. — Даже не думай! Я для этого тебе его дала?

Кассита качает головой и обнимает себя за плечи, словно ей холодно, но быстро возвращается к своему обычному состоянию:

— Ты можешь мне объяснить, зачем ты это сделала, Кайла? Я понимаю, что ты адреналинщица, но это уже перебор. Где ты вообще нашла Тандуильца?

— В ресторане познакомились, — хмыкаю я, понимая, как нелепо это звучит. — Мы договорились, что я о нём не выспрашиваю и не рассказываю. Так что закроем тему.

— Да, ты права. Правила Тандуила очень строги. Давай не будем об этом говорить.

Похоже, все знают о Тандуиле, кроме меня! От этого меня разбирает лёгкая досада.

— Я хочу, чтобы ты посмотрела, не хочет ли он использовать меня для продолжения своего Рода. Может, он тоже из этих, помешанных. Сможешь?

— Тебя? — изумляется Кассита. — Но ты же не... — я прижимаю палец к губам. — Тсс! Потише! Он не знает. Знает только, что я Великая Твай Дэ.

— Святая Гора! Ты ему не сказала? Он точно тебя убьёт! Ты знаешь, что должна была ему всё о себе рассказать до того, как он произнесёт Клятву. О чём ты вообще думала?

— Всё! Довольно! Иди и посмотри его будущее: убьёт он меня или нет? И посмотри, что ему от меня нужно.

— Я и так скажу, что ему от тебя нужно. То же, что и остальным Бессмертным!

— Всё! Хватит! Иди давай! — подталкиваю я Касситу к выходу и открываю дверь.

Прямо напротив входа змей Уроборос, свернувшись в кольцо, пожирает собственный хвост. Настенный барельеф с символом бесконечного круговорота жизни тоже был моей идеей. На его фоне Сайлас выглядит особенно впечатляюще.

Руки скрещены на груди, спокойное и жёсткое лицо его обращено к нам. Кем бы ни были его предки — они были не из простолюдинов. Потому что он мог одним лишь взглядом повергнуть тысячи людей на колени. Гордость и властность отпечатаны, как клановый раскрас, на его лице, скулах, глазах. В его манере держаться. Кассита прошла только половину дороги и склонилась в глубоком поклоне.

Что? Это вообще реальность или сон? С чего вдруг Эгерия кланяется ему?

Затем она молитвенно сложила руки:

— Я умоляю простить меня. На меня сегодня что-то нашло. Могу я загладить свою вину?

Сайлас не отвечает, только слегка приподнимает бровь. А у меня скулы сводит от какого-то незнакомого чувства, в кожу точно вонзаются тысячи игл. Что значит — загладить вину? С каким подтекстом это было сказано? Извиниться или соблазнить?

— Моё имя Кассита, я — Эгерия. Могу я прикоснуться к тебе, чтобы посмотреть будущее?

Даже короткого взгляда достаточно, чтобы понять — Кассита считает его неимоверно привлекательным. Я перевожу взгляд на стену. На ней снимки с видами Милана, но не скучные глянцевые панорамы, а какие-то другие, незнакомые — словно фотограф пытался передать своё особое ощущение момента.

На одном из них — небеса. Можно даже на мгновение представить, что ты и в самом деле летишь. Иллюзия неба. Привычный самообман. Такой же, как вера в то, что мы способны что-то удержать.

Каждый имеет право выбирать. Кассита может выбрать его. Он может ответить на её негласный призыв, который улавливаю даже я. А я знаю, что быть готовой ко всему — это значит ничего не ожидать и, наконец, обрести истинную свободу.

Я прохожу дальше вдоль стены. Один из снимков сделан из окна многоэтажки. На карнизе застыла кошка перед прыжком, распластавшись телом по серому камню. Глаза её прикованы к маленькой, хрупкой птичке, сидящей на самом краю карниза на фоне мерцающей пустоты. Эта птичка — её

— Я вижу великую славу и великую власть, — торжественно произносит Кассита. Я тихонько фыркаю себе под нос, продолжая разглядывать фотографию. Тело кошки замерло в предвкушении. От картины веет абсолютным пониманием: мгновение — и кошка получит то, чего так сильно хочет, её клыки вопьются в податливую плоть, и тело наполнится ослепительным вкусом победы. Перед тем, как рухнуть в пустоту.

Потому что каждое желание имеет свою цену.

— Что? — спрашивает Сайлас громко, вопрос явно адресован мне. Я не отвечаю.

— Кайла просто фыркнула. Она терпеть не может славу и власть, — сообщает ему Кассита голосом мягким, как шёлк.

— Некоторые любят власть и славу, — пожимаю я плечами, не оборачиваясь. — Ничего не имею против. Не хотела вам мешать.

— Я вижу, что ты достигнешь всего, чего желаешь, — продолжает Кассита. За этими словами следует молчание. А я кожей чувствую взгляд, направленный на меня.

— Я не вижу её пути, — говорит Кассита тихо. — И пути, связанные с ней, тоже. Моей Силы для этого недостаточно.

Я разворачиваюсь и пристально смотрю на неё: «только попробуй ему сказать».

— Я понимаю, — кивает Сайлас. — На неё действует Магия Дома?

Подумать только! Они обсуждают меня, словно меня тут нет!

— Конечно, действует! Просто Кайла — особенная. Смелая. Она не боится быть честной с собой, потому что ничего не ожидает.

Я снова фыркаю и презрительно закатываю глаза. Если бы я ничего не ожидала! Я знаю, что нужно «не ожидать», но всё равно это делаю. Всё равно надеюсь.

— Тебе достаточно пары абстрактных фраз? — обращаюсь я к Сайласу. — Или всё-таки спросишь что-нибудь полезное?

— По-твоему, я сказала неправду? — обиженно поджимает губы Кассита. — Разве ты сама не видишь, что его ожидает великая власть и слава? Кайла тоже может видеть, — сообщает она Сайласу.

— Тут видеть не нужно! Тут достаточно банальной логики. Он упрямый, как ацклеорг. И умный. Если проживёт достаточно долго — достигнет всего, чего желает. Лучше посмотри, когда и где он найдёт Ключ?

— Ты же знаешь, я не могу сказать, где Ключ! Он достигнет всего, чего желает. Тебе мало такого ответа?

— Не знаю, скажи что-нибудь не такое очевидное.

— Я не могу сказать ему ничего. Он не хочет знать будущее. Так же, как ты!

— Она не хочет знать будущее? — тут же спрашивает Сайлас.

— Она похожа на того, кто принимает советы?

Они болтают обо мне и переглядываются. Просто с ума сойти!

— О-о-о! Всё ясно! — возмущённо фыркаю я. — Ты нашла наконец того, кто выслушает всё твоё недовольство моими решениями, — я снова поворачиваюсь к картине. Но ни кошка, ни птица не интересуют меня. Пустота, мерцающая за спиной птички, притягивает мой взгляд. Может быть, не птица, а пустота — самое сильное желание кошки? А тёплый запах крови, питающий её желание, — только иллюзия, обманывающая её тело, но не душу? И её когти пройдутся по перьям, птица раскроет крылья и зависнет над пропастью, а кошка соскользнёт вниз, навстречу мерцающей бездне — своему самому сильному желанию?

— Кайла, пожалуйста, перестань на неё смотреть! — наконец произносит Кассита умоляюще. Почти жалобно.

— Ты же знаешь, что я не могу, — отвечаю я, не оборачиваясь. Сегодня к её мольбам я особенно нечувствительна.

— Каждая картина тут о чём-то. У каждой — особенный смысл, — поясняет она Сайласу и тут же вызывает встречный вопрос:

— О чём та, на которую она смотрит?

— О смерти, — печально сообщает ему Кассита.

— Она не о смерти, — цежу я, оборачиваясь. — А о выборе!

— Она о смерти и выборе!

— У тебя мир чёрно-белый — что ты можешь знать? Ты слово «смерть» от слова «страх» отличаешь? Она — о покое. Об иллюзиях. О желаниях. О выборе. О цене.

— Кайла не боится смерти, и это печально, — вздыхает Кассита, стараясь поймать взгляд Сайласа. Но он смотрит на меня.

— Кайла устала от того, что о ней говорят, словно её тут нет, — и уходит, — говорю я беззлобно. Если честно, мне нет дела до того, что она думает и что она скажет. Я просто пришла проверить — намеренно она отправила меня в Кайер Ис или это вышло случайно.

— Ты что, ему даже картину выбрать не дашь? — ахает Кассита и добавляет ядовито: — Или ты уже знаешь, что он выберет?

Я закатываю глаза:

— Кто ему может помешать? Следи за тем, что говоришь!

Сайлас медленно идёт вдоль стен, разглядывая фотографии. Подходит к изображению кошки, некоторое время изучает фотографию и поворачивается ко мне.

Мы встречаемся взглядами.

Что ты видишь на этой картине? Всё. Пути и тупики. Правду и обман. А ты? Я вижу кошку, птицу и пустоту. Кто из них ты? Птичка или кошка?

Я — пустота. Разве ты не заметил? Присмотрись получше.

«Выбирай»! — шепчу я одними губами и разрываю контакт глаз. Мне неинтересно смотреть, что он выберет. Я знаю. Они все её выбирают — те, кто любит власть и славу.

— Эта картина называется «Путь», — говорит Кассита торжественно, а я беззвучно закатываю глаза.

Ну конечно! Путь! Что же ещё?

— Что она означает?

— Что ты достигнешь, чего желаешь. Когда-нибудь! — я не могу удержаться от язвительной реплики.

— Эта картина называется «Путь», Кайла, а не «Когда-нибудь», как думаешь ты!

— Ты можешь называть её как угодно — от этого другого смысла она не обретёт!

— О чём эта картина для тебя? — спрашивает Сайлас.

— Для меня она ни о чём. Я её не выбираю. Эта картина — для тех, у кого есть цель, которой они готовы посвятить жизнь.

— По-твоему, это плохо? — прищуривается Сайлас.

— А, по-твоему, кроме чёрного и белого, цветов нет? Плохое или хорошее? Для кого-то твоё счастье будет означать крушение всех его надежд! Стань по ту сторону добра и зла — и посмотри. Сам увидишь. И на картину тоже посмотри получше! Это, по-твоему, Путь? Это долбаный туман, в котором едва виднеется дорога! Что в конце? Как далеко он протянулся во мглу? На чуть-чуть? На милю? На длину горного массива? Неизвестно, когда дойдёшь! Поэтому я и называю её «Когда-нибудь». Так можно идти и идти! Идти и идти! Пока не сдохнешь со скуки!

— Если я пойду с тобой, от скуки я точно не сдохну, — улыбается Сайлас мягко.

— Мне туда не нужно. Мой путь — другой. Туда нормальные не ходят, — отрезаю я, спускаясь по ступенькам к выходу. — Я подожду тебя на улице.

После сенсорной изоляции дома город обрушивается на меня ослепляющим ударом, прохладный запах зимы и жизни кружит голову. Улица тёмная. Но внутри меня — темнее.

Сайлас выходит следом. Мы останавливаемся на

— Почему она так с тобой разговаривает? — спрашивает Сайлас.

— Ты, как обычно, хочешь правдивый ответ? — вздыхаю я. — Ладно. Кассита так мне мстит. Знает, что я не терплю подобных манер, поэтому так себя ведёт. Она хочет, чтобы я кое-что для неё сделала, а я не хочу это делать. Точнее — не могу.

— Ты правда не можешь?

— Не совсем. Я испробовала все нормальные способы. Но всё же у меня остался один шанс. Но если я так сделаю, моя жизнь превратится в такой кромешный ад, по сравнению с которым всё, что случилось раньше, покажется просто милой прогулочкой по океанскому побережью. А я не мазохистка.

На мою реплику Сайлас даже не улыбнулся.

— Что она хочет?

— Она хочет, чтобы я сделала то, что, по её мнению, сделает её счастливой. Но её желание может обернуться несчастьем для другого.

— Для тебя?

— Нет, не для меня. Для того, кто для меня важнее, чем я сама.

— Для твоего друга?

— Да, для моего друга, — отвечаю я, стараясь поскорее отделаться от этого разговора.

— Ты лжёшь, — отрезает Сайлас.

— Ладно, не для друга. Для кого-то очень-очень важного для меня, кто точно не хочет, чтобы я сделала то, что хочет Кассита. Если я это сделаю, он достанет меня откуда угодно и свернёт шею. Но даже если убрать из этого уравнения страх, я всё равно так не сделаю. Он не хочет. Мне этого достаточно. Я уважаю принятые им решения. Так понятно?

— Понятно, — кивает Сайлас с тем видом, с которым говорят: мы к этому ещё вернёмся. — Кем она была раньше?

— Тёмной Эльфийкой. Разве не видно? — топорщусь я от раздражения. — Она не сильно изменилась.

— Ты злишься, — мягко произносит Сайлас, подходя ко мне почти вплотную. — И мёрзнешь. Пойдём в машину.

— А можно мне за руль? — тут же вскидываю я на него полный надежды взгляд.

— Не в этот раз, — ухмыляется Сайлас, но перед тем, как ответить, он на короткую секунду задумывается.

— М-м-м, это уже немножко похоже на «да»! — мурлычу я, ныряя в машину. В ней чувствуется скрытая мощь, в ней соблазнительно темно и тепло. В ней потрясающе пахнет сумерками и адреналином. Кажется, эта машина — моя новая мечта!

Я сворачиваюсь клубком в своём тёплом кресле и снова прижимаюсь щекой к обивке, он разваливается в своём, и мы какое-то время сидим и просто смотрим друг на друга. Моё тело медленно согревается до нормальной температуры, и когда я совсем расслабляюсь, он протягивает руку и проводит ею по моему подбородку, разворачивая лицо так, чтобы мне было хорошо видно его глаза.

— У меня нет цели использовать тебя для продолжения Рода, ясно? — заявляет он. Его большой палец нежно скользит по линии моей скулы в неторопливой ласке. У меня нет иммунитета к нежности — слишком мало я её получала. — Но я бы не отказался, — добавляет он с кривой усмешкой.

— Всё слышал, да? — тихонько фыркаю я и отодвигаю его руку, но мурашки и контуры прикосновения всё равно остаются со мной. — Нам нужно съездить в Марцано, посмотреть, что там и как. Завтра там всё замёрзнет. Как тебе идея?

— У меня есть другая. Съездить туда после того, как всё замёрзнет. Я наложил Щит на всё поле — туда никто не зайдёт. Ни люди, ни звери.

— Когда ты там был? — изумляюсь я.

— После того, как узнал адреса.

— Ого. Ну и что там?

— Ничего. Поле. Или скорее пустырь.

— Знаешь, я начинаю приходить к выводу, что это — удача: иметь такого Доманта.

— Тогда, может быть, я заслужил вознаграждение? — медленно произносит Сайлас. Тон совсем немного отдаёт сарказмом. Голос глубже, чем обычно — более чувственный. Чтобы у меня не осталось сомнений, какого рода награду он хочет.

В ответ я фыркаю и смеюсь. Ну и наглец! Но тепло его взгляда продолжает удерживать меня. Серые глаза так и шепчут: ты уверена, что хочешь отказаться?

Нет, не уверена. Наоборот — я уверена, что он превзойдёт все мои ожидания, если я ему это позволю. Мы погружаемся в тягучую тишину. Она напряжённая. Заряженная. Сексуальное напряжение в машине словно пальцами водит по моей коже. Спускается вниз по шее, ныряет в ложбинку груди под платьем, опускается к чулкам…

Я знаю точно, что хочу почувствовать его пальцы на своём теле, его губы. Жар в его взгляде усиливается — я понимаю, что сегодня он не тот, кто себя контролирует.

— Дай мне время. Я не готова ещё, — шепчу я, облизывая пересохшие губы.

— М-м-м, это уже немножко похоже на «да»! — копирует меня Сайлас и запускает движок. И мы несёмся вдаль, через мосты и магистрали, вдаль — в нормальную, наверное, жизнь, потому что дорога кажется мне совсем незнакомой.

Моя реакция его не злит — он не считает это отказом. Ожидание только усиливает его желание.

А моё?

Почему я раз за разом отвергаю его призыв? Не хочу, чтобы ему было больно, если я не вернусь? Или… когда я не вернусь?

Сайлас дотрагивается до дисплея на консоли. Динамики взрываются кристально чистым звуком. Акустика тут просто сумасшедшая — эффект присутствия. Я буквально слышу, как нажимаются клавиши на пианино. Это инструментальная версия моей любимой композиции.

— Торио тебе сказал?

— Угу, — ухмыляется Сайлас, немного приглушая звук. — Можешь подпевать!

Ну ладно, мистер «я-знаю-чего-ты-хочешь-детка», я и правда обожаю эту песню. Что ты делаешь? Подкармливаешь меня простыми удовольствиями, от которых я не откажусь? Выкладываешь дорожку из хлебных крошек? По которой я смогу добраться прямиком тебе в зубы? А ты уверен, что знаешь, у кого в этой сказке есть клыки?

Сайлас второй раз паркуется прямо напротив кофейни. Буквы CD на его номере дают ему право парковаться где угодно. Почему мне за пять лет ни разу не пришло в голову поставить на свой Порше дипломатические номера?

Петь в машине, пить кофе посреди зимы, приправленной тихими аккордами любимой музыки — это идеальная терапия. Я чувствую, как рождаюсь заново.

— Ну, так что не так со славой и властью? — спрашивает Сайлас, возвращаясь в машину и вручая мне стаканчик с кофе. Глаза его лукаво поблёскивают.

— О, я такого не говорила! — хмыкаю я, отпиваю глоток кофе, и его насыщенный вкус встряхивает меня. — Этот мир и дня не продержится без того или другого. Просто я их не люблю.

— А причина есть?

— Слава мне вообще не

— Любишь действовать в темноте, как ниндзя? — Сайлас насмешливо поднимает бровь. — Или как женщина-кошка?

— Ты что, читаешь комиксы? Или смотришь супергеройские фильмы?

— Шеран смотрит, — смеётся Сайлас, а потом добавляет уже серьёзнее: — Про женщину в облегающем чёрном костюме — независимую, опасно привлекательную, со сложными и противоречивыми моральными принципами.

— О-о-о, уверена, Шерану такие не нравятся! — улыбаюсь я.

Так вот какой он меня видит! Этот образ находится в опасной близости ко мне настоящей.

— Шерану — нет, — многозначительно посмеивается Сайлас, размешивая остаток кофе в стакане и проглатывая его одним глотком. — Ну а власть? Что не так с ней?

— Да всё! — возмущённо закатываю я глаза. — Проще сказать, что с ней так! Власть требует жертв: постоянно жрёт твоё время, занимает твои мысли. Имея власть, ты никогда не будешь свободен! Эта ответственность будет висеть на тебе, как гранитная плита, перемотанная огромной цепью и пристёгнутая к ошейнику на твоей шее!

— Я вижу, ты и вправду недолюбливаешь власть. Но без неё всё погружается в хаос. Власть — это фундамент порядка и процветания.

— Да, но ты постоянно должен думать, к каким последствиям приведут твои решения, пойдут ли они народам на пользу или навредят.

— Народам? — прищуривается Сайлас.

— А о какой власти мы говорим? О меньшей?

— Нет, мы говорим о власти над народом, — по его тону ясно, что именно это он видит в своих мечтах — власть над Тандуильским народом. — Власть — это способ защитить народ, преодолеть разобщённость, создавать и организовывать. Разве нет?

— Это сначала всё кажется простым, пока ты за это не взялся, — безнадёжно вздыхаю я. — Как ты узнаешь, куда вести свой народ?

— К процветанию, — отвечает Сайлас, не задумываясь.

— Замбейцы и Фейри поглощают ресурсы смертных и ничего не отдают взамен. Они процветают. Но какой ценой? — спрашиваю я, не скрывая раздражения. — Такую власть ты хочешь?

— Нет, не такую, — цедит Сайлас, откровенно недовольный тем, куда сворачивает наш разговор. — Разве нельзя добиться процветания другой ценой?

— Можно. Но откуда ты знаешь, что Создатели хотели для своего народа именно этого?

— Создатели?

— Я не имею в виду только Падших. Каждый народ кто-то создал. Многоликий — Тёмных Эльфов, Яспет — Светлых, Падшие — Фейри. Замбейцев и Тандуильцев тоже кто-то создал, я уверена. Откуда ты знаешь, чего они хотели для своих народов? Никогда не смотрел на власть под таким углом? Не пробовал разгадать замыслы тех, кого считают мифическими существами?

— У каждой Расы есть законы, традиции, легенды, по которым можно понять, чего хотели Создатели для своего народа, — хмурится Сайлас.

После слова «легенды» я закатываю глаза и перестаю слушать. Он не поймёт. Можно было этот разговор даже не начинать.

— Что? — его брови сходятся на переносице. — Я хочу услышать словами, от чего ты закатила глаза!

— Ты не поймёшь. Для тебя нормально — следовать.

Теперь Сайлас смотрит на меня прямо и зло. Раздражение, сгустившееся между нами, медленно оседает вокруг, как солоноватый туман, превращая то, что сложилось раньше, в марево.

— Я хочу, чтобы ты объяснила, что ты имеешь в виду под этим словом, — потребовал он холодно, продолжая хмуриться и явно делая над собой усилие, чтобы не взбеситься.

— Ты принадлежишь к Кругу Самхета. Следуешь его правилам, — отвечаю я устало. Мне этот разговор не интересен. Зря я в него ввязалась. — Значит, следовать для тебя — нормально.

— А ты не способна подчиняться! — цедит он, окидывая меня взглядом и, по-видимому, считая это моим основным недостатком. — Поэтому для тебя законы, даже мудрые, — зло. Или ты не считаешь Законы Великого Многоликого Бога мудрыми?

— Конечно, считаю! Иначе я бы Ему не служила! — фыркаю я презрительно. — Но эти Законы написаны для тех, кто не умеет думать сам! Они берегут Его последователей от самих себя. Они для тех, кто не способен выбрать между собственными желаниями и справедливостью. Или тех, кто боится отвечать за свои поступки. Они идеальный способ держать Бессмертных в узде. Ты заметил, как много стало тех, кто одержим идеей родиться в следующей жизни ещё сильнее? Закон Самхета им это гарантирует — они уверены, что родятся именно в своём Роду.

— И что в этом плохого?

— А что хорошего? Мудрости у них не прибавится! Мужества! Терпения! Прибавится только Сила. А чем она больше — тем сложнее её сдерживать. Но кто об этом думает?

— У тебя по любому поводу есть собственное мнение? — оглядывает меня Сайлас с саркастической ухмылкой, но тон его выравнивается. Кажется, насчёт Силы он со мной согласен. — Для меня следовать Законам Самхета, — добавляет он серьёзно, — это способ показать преданность Великому Многоликому Богу.

— А что, нет способа делать это, не подчиняясь? — От надменности в голосе избавиться не выходит, её отчётливо слышно. — Просто понять, что Ему нужно, и делать это?

— И что Ему нужно? — Сайлас спрашивает так осторожно, словно крадётся по минному полю.

— То же, что и всем Древним, — снисходительно пожимаю я плечами. — Сила. Власть. Новые миры. Новые последователи. Экспансия — распространение Его культа на другие территории. Уменьшение влияния других Древних и усиление — Его. Пока не останется только два Великих Бога — Он и Кетцалькоатль.

— Ты веришь в Кетцалькоатля?

— Смешно! Как можно его отрицать? Он был тут до Начала Времён, он даже древнее Торио! И хотя я Жрица Многоликого, я верю в Великого Кетцалькоатля и дорогу ему переходить не смею.

— Даже не верится, что ты чего-то «не смеешь»! — иронизирует Сайлас, но его лицо разглаживается. Когда он так расслаблен, а его поведение сдержанно, то рядом с ним таким я чувствую себя очень уютно. — Значит, ты так служишь Многоликому? Творишь Чудеса, как на Менгеше, чтобы усилить веру в Него? Поэтому ты воскресила ту девочку?

— Её воскресил Многоликий, — не соглашаюсь я. — Мне не под силу воскрешать. Это могут только Древние Боги. И Некроманты. Я таким не занимаюсь.

От упоминания о подручных Смерти лицо Сайласа исказила гримаса отвращения — Некромантов он явно ненавидел.

— Ты могла дать ей Древолист, он действует на смертных, — предложил он.

— Да, могла, — киваю я. — Но тогда благодарность пришлось бы получить мне, — поджимаю губы. — К тому же, я виновата перед этой деревней. Я напустила на них Проклятие. Зато теперь они заживут иначе — на Менгеше давно не было Чудес. Паломники повалят к ним толпами и не с пустыми руками.

— Если бы я не видел всё своими глазами, я бы не принял твои слова всерьёз. Но теперь я понимаю смысл твоих

— Ты ещё Огненных Магов называешь надменными? Ты своё лицо видел?

— У тебя большую часть времени надменное лицо, — усмехнулся Сайлас. — Но тебя это не портит. Даже, скорее, идёт.

На комплимент я не обращаю внимания — некоторые мужчины делают их лишь для того, чтобы что-то получить взамен. Смотрю в окно. Вдоль улицы, возле кафе и ресторанов, горят неяркие фонари. Можно было бы прогуляться, наслаждаясь покоем, который предлагал ночной город. Но Сайлас принадлежит к Кругу Самхета, и ночь для него — время сна. Или удовольствия, как повезёт.

— Значит, ты хочешь власти? — спрашиваю я его, когда он паркуется в гараже.

— Я думаю над этим.

— Ты можешь думать или забыть об этом. Но я тебе скажу одну вещь, о которой ты, возможно, не догадываешься: власти не ищут. Власть призывает, а ты отвечаешь. Или не отвечаешь. Но может так случиться, что у тебя не будет выбора.

— Это правда, что ты видишь? — спрашивает он, разворачиваясь ко мне и устраиваясь поудобнее.

— Все, в ком есть Древняя Кровь, видят. Некоторые это развивают, а некоторые — надеются на Эгерий. Все, кто хорошо охотятся, используют чутьё. Я не вижу пути, как Эгерии, я их предчувствую. Или понимаю… не знаю, как правильно объяснить. Знаешь, вроде того, как в блэкджеке считают карты? Следишь, какие карты уже вышли из колоды, и можешь предсказать, какие появятся. Так и я знаю, что может произойти с той или иной вероятностью.

— Что ты на самом деле думаешь об Эгериях?

— На самом деле?

— Да.

— Ладно, — хмыкаю я. Он хочет правду? Ну что ж... — Ты считаешь, что можно получить мужество из бутылки? То есть, не нужно бороться со страхом, управлять эмоциями, практиковать спокойствие и стойкость — просто выпей его! Понравилось? Приходи ещё! Зелье Забвения, после которого тебя неожиданно накрывает сожаление, как тошнота с похмелья, чтобы больше не отпустить, пока не сделаешь новый глоток? Приворотные Зелья, которые не оставят объекту желания выбора?

Допиваю кофе и продолжаю:

— Я считаю, что магия Этр гораздо честнее: ты платишь страхом и кровью за знание. Они откроют тебе секрет, как получить то, что хочешь. А эти продадут тебе иллюзию того, что ты хочешь, и возьмут деньгами по прейскуранту. Только в нём не указано, что они выскребут из тебя веру в себя, украдут надежду на свободу и истину. Обычно те, кто начинает пить эти Зелья, никогда с них не слезают. Это то, за что я Эгерий презираю, — добавляю я с отвращением. — Но есть и другая сторона: многим они даруют исцеление, делают отвороты, обереги. Если бы не Эгерии, миры, граничащие с Благими Землями, давно превратились бы в пустоши, населённые безумцами. Фэйри выпили бы их досуха. Всё есть яд и всё есть лекарство — то и другое определяет только доза.

Сайлас внимательно слушает меня, а потом задумчиво произносит:

— Когда Торио мне сказал, что твоя мудрость превосходит красоту, я решил, что это просто ифритское красноречие. Но теперь я думаю, что он прав.

— Торио сказал «ум», а не мудрость, — зачем-то поправляю я его.

— Да, он сказал так, как ты говоришь, — соглашается Сайлас спокойно. — Но мудрость — это ум, который познал терпение, а терпения тебе не занимать. Ты играешь в долгую, и за каждым твоим действием что-то стоит, какой-то скрытый смысл.

— О, ну раз ты всё разгадал, то пойдём уже! — говорю я, не желая продолжать этот разговор. Он всерьёз решил разобраться во мне? Мне это ни к чему. — По Закону Самхета тебе уже пора в постельку!

Когда я заканчиваю фразу, моё сиденье откидывается назад, и его красивое, взбешённое лицо оказывается над моим. Прищуренные ледяные глаза и густые ресницы. Рот озаряет порочная улыбка, на краткую секунду обнажившая ровные зубы:

— Закон Самхета дозволяет ночью кроме сна ещё и плотские утехи. Для этого даже не нужна постелька. Ты в курсе? — шепчет он низким от злости голосом. От его глубокого тембра у меня мурашки бегут по коже — ледяные и одновременно обжигающе-горячие.

— Значит, собираешься взять меня силой? — интересуюсь я безучастно. — Это очень удобно, когда принципы из песка. Давай, попробуй! Я буду кричать. Может, тебя это даже заведёт.

Сайлас отшатывается от меня. Смотрит из-под лба, тяжело, напряжённо. Прямо сейчас его мысли продираются сквозь животное возбуждение, сковавшее его, и пытаются пробиться к мозгу. Вокруг машины такой плотный Щит, через который пройти практически нереально. Он может заставить моё тело подчиниться ему, снять напряжение, поглощающее его. Или он хочет большего? Того, что он не может взять или забрать силой?

Отвернись. Откажись. Забудь. У нас всё равно с тобой ничего не получится.

Я чувствую абсолютную правильность этой мысли, стучащую у меня в груди. Как заставить его это понять?

— Я думал, что тебя такое заведёт, — наконец произносит он с досадой. — Напор. Сила. Ты же адреналинщица. Страх иногда вызывает возбуждение.

— Что? — переспрашиваю я немного заторможенно. — Ты так себя ведёшь, потому что думаешь, что мне такое нравится?

— Я вижу, что ошибся, — отрезает Сайлас. — Пойдём домой.

На его лице — маска искупления. Ловкий фокус. Я на такое не ведусь.

А вот на следующий трюк покупаюсь, словно меня никогда в жизни не обманывали. Подаю ему руку, выходя из машины, и оказываюсь в кольце его объятий, инстинктивно упираясь ладонями в его тело, чтобы сохранить дистанцию. Он напрягает рельефный пресс под моими пальцами, я закусываю губу, потрясённая реакцией, которую его тело вызывает в моём собственном.

— Отдайся мне, — шепчет он, наклоняясь прямо к моему уху. Одна его рука зарывается в мои волосы — он, похоже, понял, что мне это нравится. Вторая медленно скользит по спине и спускается к бёдрам, оказывая твёрдое, но нежное давление. Достаточное, чтобы ожили все нервные окончания, пробуждая болезненный голод глубоко внутри.

Столько прикосновений… Меня захлёстывает волна образов: он склоняется ко мне и накрывает мои губы своими — властно, жадно. Его руки обнимают меня. Влажное прикосновение его языка…

Я втягиваю прохладный воздух, он успокаивает мои внутренности и позволяет мне сосредоточиться на всём остальном, кроме мужчины рядом со мной. И отворачиваюсь, чтобы скрыть румянец, который, чувствую, ползёт по моим щекам.

— Твои принципы, похоже, из стали! Ты не могла бы отказаться от них хотя бы на время? — дразнит он низким, хриплым шёпотом, прежде чем мягко поцеловать меня в висок и ослабить хватку.

Я впадаю в долгий ступор — его

Он что, чмокнул меня в висок?

В комнате машинально стягиваю платье — оно ещё хранит следы его запаха. Вешаю на плечики. Душ — тёмное пятно, полное пара. Механическими движениями нахожу какую-то одежду, натягиваю и сажусь на подоконник. Для меня окна — это панацея от всего.

Каждый раз, получив оплеуху от реальности, я садилась на подоконник, думала и приходила в себя. Когда ушёл Учитель, за окном был дождь. Сегодня кружился снег, моя голова прояснилась, но моё тело отчаянно желало заняться страстным сексом с Сайласом Гейтом. Мы попробовали на вкус настоящую страсть и хотим получить остальное.

Усилием воли забираюсь в постель, зарываюсь в одеяло, закрываю глаза и сползаю в зыбкий, не сулящий отдыха сон.

19. ᛉ Algiz Защита. Интуиция

Рассвет вместо будильника. Утро сегодня медленное. Тёплые потоки душа стекают по коже вместе с пеной и снами. Под веками небо, которое мне снилось — глубокое, бесконечное. Звёзды кажутся знакомыми.

Я что-то ищу среди них. Только не помню — что.

Вытираю волосы и заворачиваюсь в мягкий шёлк «лунного платья». Можно поискать для дома что-то попроще. Но это платье имеет для меня особую эмоциональную ценность — что-то вроде четырёхлистного клевера. Или…

Я потеряла мысль. Спирали ассоциаций, которые обычно крутились у меня в голове, рассеялись — из-за того, что какая-то скрытая часть мозга подавала слабые сигналы тревоги, но я не понимала, о чём именно.

Прислушиваюсь. Кажется, это дыхание. Сдавленное и хриплое. Дёргаю дверь в гостиную — из-за неё вместо уютного кофейного тепла на меня выплёскивается запах ледяной воды и крови.

Сайлас сидит на диване, опираясь локтями о разведённые колени и наклонив голову. Тяжёлым злым взглядом глядя на что-то перед собой, скрытое от меня кожаной спинкой. Его чёрные волосы влажные и выглядят так, словно он быстро тёр их полотенцем.

Кроме пижамных штанов на нём футболка. Мягкий чёрный хлопок растёкся по торсу, подчёркивая контуры мышц. На контрасте с золотистой кожей чёрный смотрится особенно вызывающе.

Новый хрип и сдавленный кашель оторвали меня от откровенного разглядывания Тандуильца. Я обошла диван — на белой коже, подогнув под себя ноги и засунув руки под мышки, дрожал Шеран. Повсюду — на диване, ковре, — были осколки льда и лужи. Из уголка губ текла алая струйка. Голубые глаза потухли, в нём не было и пары унций Силы — лишь жалкие ошмётки.

— Понятно! — раздосадовано вздохнула я. — Типичная нимирийская забава — топиться в Хорнингдалсватнете. И долго он там пробыл? — поинтересовалась я у Сайласа.

— Часа четыре или пять, — буркнул он, даже не повернувшись. Он был занят важным делом — сверлил взглядом в Шеране дыру.

— Шеран, ты намочил ковёр! — я подошла к нему, обходя лужи, и постучала ногой по краю дивана, чтобы растормошить его. — И умер, поэтому плохо регенерируешь! Давай, поднимайся! И отправляйся в ванную, набери кипятка и полежи хотя бы два часа. И пару бутылок виски возьми!

В ответ Шеран только закрыл глаза, дрожа и стуча зубами. Но брови слегка нахмурил. Типа: «отстань от меня!»

Я снова пару раз стукнула по дивану, привлекая его внимание:

— Эй! Вставай давай! Я от тебя не отстану! Ты напрасно думаешь, что глубокая заморозка не вредит Нимирийцам. Это миф! Все твои органы сейчас — месиво из застывшей крови и плохо зарастающей ткани. Если быстро не разморозишься — внутри всё будет заживать ещё долго.

Шеран открыл мутные от боли глаза и посмотрел на Сайласа. Наверное, умоляя избавить его от меня. Я обошла с другой стороны, чтобы быть в поле его зрения:

— Воздух в твоих лёгких кристаллизуется и разрывает их. Это приведёт к тому, что ты никогда не восстановишься и проживёшь Вечность, сожалея о том, что так и не узнал предел своей Силы из-за своей собственной глупости!

Шеран посмотрел на меня, тратя остатки сил на гневный взгляд.

— Ладно, не хочешь по-хорошему… — я повысила голос. — Если ты сейчас не пойдёшь в ванную, я подожгу диван и буду поджаривать тебя на нём, как стейк, пока ты не растаешь. Будет, о чём рассказать!

— Всё! Хватит! — рявкнул Сайлас, поднявшись, как разжавшаяся пружина. — Кайла не шутит. Я не позволю жечь мой диван. Или проваливай в ванную, или обратно в Хорнингдалсватнет — и больше я тебя доставать не буду!

Теперь гневный взгляд достался Сайласу. Шеран хотел что-то сказать, но смог выдавить только булькающий звук. Кровь пузырилась у него на губах.

— Знаешь, когда будет Великая Битва, тебя там не будет! — сказала я презрительным тоном. — Там будут только те, кто может выжать из себя всё, без остатка! А ты будешь бороться с последствиями своих решений!

При словах «Великая Битва» глаза Нимирийца распахнулись, обретая хоть какой-то блеск, выражение лица сделалось болезненным, словно он хотел что-то спросить, но понимал, что сил всё равно не хватит.

— Какая Великая Битва? — подсказала я, осторожно дёргая наживку. — Та, для которой были созданы Нимирийцы! В мире всё имеет смысл, всё для чего-то предназначено. Нимирийцы созданы для битвы. И где же битва вам по силам? Нет пока! Значит, будет! Великая Битва, на которой ты будешь в первых рядах! — мечтательно промурлыкала я. — Ну, или хромать где-то в хвосте, — добавила, вкладывая в печальный вздох весь свой актёрский талант.

Шеран начал сползать с дивана, но не удержался и рухнул на пол. Я выразительно посмотрела на Сайласа. Он нехотя нагнулся, поднимая тело Нимирийца и взваливая себе на плечи.

— Прямо в одежде в ванную его и клади, — сказала я ему вслед. Сайлас оглянулся и бросил на меня саркастический взгляд через плечо. Он не только раздевать его не собирался. Он бы, наверное, с удовольствием пинал его до самой ванной.

Я запустила цикл кофемашины, чтобы сделать себе кофе — выпить который, кажется, было важнее, чем дышать. Достала виски для Сайласа. Через открытую дверь его спальни донеслись плеск и ругань. Вернулся он ещё более злым. Я протянула ему бутылку.

— Или хочешь кофе? — спросила на всякий случай, и когда Сайлас кивнул, отдала ему свой и запустила новый цикл.

— Давай поговорим, — предложил он тихо, облокотившись рядом со мной о стол. В голосе слышалось раскаянье — такое сильное, что, казалось, оно вместо крови текло по его венам.

Настоящим оно было или наигранным?

— Зачем? — пожала я плечами. — Я не злюсь на тебя. Ты — Бессмертный, а значит — на всё готов ради того, чего хочешь. У

Сайлас поднял на меня глаза и посмотрел прямо и ясно. Я не знаю, что означал этот взгляд. Отросшие волосы падали на глаза. Он где-то провёл много времени — так много, что волосы успели отрасти. Где-то далеко охотился. Или где-то жил. И в этот момент я отчётливо поняла, кого мы оба видим перед собой. Он видит девушку — красивую и недоступную, а от этого — ещё более желанную. А я вижу того, кто ведёт себя так, как тот, о ком я всегда мечтала.

Но это всё ложь. А правда какая?

Можно пить кофе жадными глотками и задавать себе бесконечные вопросы. Некоторые — такие, как «что, если» — будут мучить тебя до тех пор, пока ты будешь позволять им. Воображение не знает пределов. А вот реальность — знает.

Я отвернулась, чтобы взять свою чашку. Запах кофе тягуче струится из неё, перебивая запах крови. Вечность равнодушно сглотнула этот момент — мы снова отступили на исходные. Снова закрылись, каждый в своей броне.

— Они все такие? — наконец нарушил тишину Сайлас, кивнув в сторону ванной и глотая одним махом половину кофе. Потом перевёл на меня уставший взгляд. Он сильно вымотался, вытаскивая Шерана из ледяного озера. Тени под глазами были глубже, чем обычно. Они делали его скулы более резкими, черты — более жёсткими, взгляд — более тяжёлым. Он выглядел тем, для кого боль давным-давно стала чем-то, что он был в состоянии пережить.

— Да, для них это своего рода фетиш — постоянно испытывать себя. При этом они не любят ни риск, ни боль, как может показаться вначале. Со временем они становятся… хм, спокойнее, что ли. Но ненамного, — хмыкнула я, стараясь поднять ему настроение. Мне хотелось увидеть в его глазах тепло, к которому я начала привыкать. — Мой друг старше Шерана и всё это проделал до моего рождения, но я видела, как другие Нимирийцы ныряют в Хорнингдалсватнет, чтобы проверить, сколько они там продержатся. Хорошо бы ему выпить кемланг.

— У меня нет набора для кемланга, — покачал головой Сайлас. — Марджери передала мне мой, — улыбнулась я. — Мне с ней очень повезло.

Я поставила чашку на стол, принесла из комнаты картонную коробку и достала ящик с набором. Каждая трава в нём хранилась в серебряной коробочке, расписанной эмалью, а фарфоровый чайник — в чехле цвета молодой зелени, расшитом шёлковыми ветвями ивы. Следом вытянула чугунный чайник для открытого огня и подставку из спила дерева, которой, наверное, было не меньше лет, чем мне.

— А это что? — спросил Сайлас, увидев в моих руках большую бутылку из обсидиана. — Это вода. Кемланг нельзя готовить из водопроводной — только из живой, родниковой. Вот и приходится хранить про запас. Жаль, что у тебя негде развести костёр — на открытом огне выходит гораздо лучше.

— Можешь развести огонь в камине, — кивнул Сайлас куда-то мне за спину.

— У тебя что, есть камин? — изумилась я, оглядываясь. Камин и правда был — действующий, с дымоходом и дверцей из калёного стекла.

— Просто идеально! — мурлыкала я себе под нос, наливая воду в чайник. Сайлас недоверчиво ухмыльнулся:

— Ты что, не заметила камин?

— Ну ты же вроде понял, что нет, — поджала я губы, подвешивая чайник за крюк в камине и разжигая огонь. — Я обычно не замечаю то, что мне не нужно. Теперь он мне понадобился — и я его заметила. Дай мне виски, — поманила я рукой, подходя к нему.

Сайлас протянул мне бутылку. Я открутила крышку, всыпала в горлышко ложку порошка, закрутила обратно и взболтала.

— Что это было? — спросил Сайлас, принимая из моих рук бутылку.

— Это молотый Свартгросс. Он его сейчас быстро на ноги поставит. Он твой Хьёнага? — спросила я, снова беря свою чашку и делая глоток.

Сайлас приподнял бровь. Кажется, это выражение означало: «Ты думаешь, я отвечу?»

— Если бы он был твоим Домантом… — я поставила чашку и взяла чайник, чтобы сполоснуть его под краном. — Ты бы сразу почувствовал, что он в опасности. А он пробыл подо льдом пять часов. И ты сильно замёрз, пока искал его там. Братские узы после смерти не действуют, поэтому искать приходится обычным «колесом», а это всё равно что черпать океан ложкой — Хорнингдалсватнет весь пропитан Магией.

Сайлас ничего не ответил, и я продолжила:

— Он, наверное, не думал, что умрёт. Это озеро коварно: там несколько подводных течений — ледяных и бурных. Много Силы он потерял?

— Значит, Нимириец может разморозиться в кипятке за два часа? — спросил Сайлас, игнорируя мой вопрос, но брови сошлись на переносице — он был не в состоянии скрыть злость.

— За полчаса, если выпить виски со Свартгроссом, — усмехнулась я. — Но, если бы я сказала, что за пол, он вылез бы через десять минут.

Сайлас понимающе кивнул, сохраняя то же выражение на лице, и сделал глоток из бутылки.

— Отнеси виски Шерану. Я клянусь, это Свартгросс, и он не принесёт ему вреда! Хватит уже его пробовать! — добавила я после того, как Сайлас сделал ещё один глоток.

— Клянёшься чем? — спросил он, прищурившись и отпивая снова.

— Силой своей клянусь! — закатила я глаза. — Чайником! Да чем угодно! Камином твоим! Твоей недоверчивостью!

Сайлас наконец улыбнулся и направился в ванную. Я проследила за ним взглядом. Что-то было в его походке такое, что приковывало внимание. Что-то про особое место под солнцем. Это ощущалось на уровне молекул. Этому точно нельзя было научиться. Это что-то врождённое, вплетённое в кровь, передаваемое только по наследству.

Я налила кипятка в чайник, погружаясь в процесс приготовления, как в направленную медитацию. Магия сгустилась в моих руках. Такая знакомая. Чистая Сила. Она всегда так ощущалась, когда кружила вокруг. На самых кончиках пальцев. В щепотках трав. В паре, клубящемся в воздухе.

Пить кемланг — всё равно что пробовать жизнь. Но создавать… Создавать его — на вкус это как чистый восторг. Как энергия в ладонях, которая ждёт внутреннего толчка, чтобы вспыхнуть под моими пальцами и вернуть кого-то к жизни. Я наливаю две чашки кемланга, ощущая знакомое касание Тандуильской Магии за спиной.

Передавать ему чашку, встречаясь взглядом, всё ещё ощущается как ритуал. Может, потому что для меня это связано с обрядом венчания Тёмных Эльфов?

Твой кубок не будет пуст, ибо я стану твоим вином…

Принимая кемланг, Сайлас медлит. Каким бы ни был этот момент для него — он не отводит взгляд.

Не

Я отвожу взгляд первая. Прислоняюсь спиной к столу, грея ладони о чашку. Выдыхая. Сайлас замирает рядом. Отпивает глоток, откидывает назад голову, блаженно прикрыв глаза. Сила Жизни по венам — так чувствуется это волшебство.

Так вот как выглядит удовольствие на его лице! Этот лёгкий изгиб его губ останавливает дыхание в моих лёгких.

Это пугает.

Хочется прикоснуться к его лицу. Собрать языком это выражение с его губ до последней капли… Он открывает глаза, и его взгляд приковывает меня к месту. В зрачках бьётся пламя. А потом он слегка приоткрывает губы — словно позволяя мне.

Время сочится по капле и ревёт в ушах. Затянувшийся контакт глаз напитывает кровь эндорфином, густо замешанным с адреналином, доводя напряжение до опасного уровня.

Боже… Если прикоснёмся — нас не спасут!

Дуновение холода — слева, из комнаты. Мы одновременно поворачиваем головы к Шерану, прислонившемуся к косяку двери. С него потоками стекает вода, испытывающий взгляд впивается в меня словно когтями — не оторвёшь.

Что, если бы он не выбрался сейчас из своей воскрешающей купели и не остановил нас?

— Что тебе известно про Великую Битву? — хрипит Нимириец, с трудом поводя плечами, чтобы заставить двигаться застывшие мышцы.

— Про неё никому ничего не известно. Но я уверена, что она будет. Когда — не знаю. Но, думаю, ты доживёшь.

— Она говорит правду? — спросил он, устремляя взгляд на Сайласа.

— Я сказал тебе ждать, а не топиться в озере, — оборвал Тандуилец его довольно резко, но было ясно, что сказанное — сарказм.

— Не злись. Я не думал, что умру, — процедил Шеран хмуро. На нимирийском это означает извинение.

— Если ты ещё раз так сделаешь, я найду способ познакомить тебя с настоящим желанием умереть, чтобы не чувствовать боли. — Сайлас говорил размеренно, будто нашёл определённый ритм, который должен действовать убедительно и угрожающе одновременно.

Я мысленно поморщилась от стоящего за этими словами. Самая элементарная форма убеждения — страх. Он не знал способа убедить своего друга не умирать. Но он знал, что при случае Шеран полезет туда снова. И снова умрёт. Должно быть, это ощущалось жутко.

Мало кто справился бы с тяжестью взгляда, который Шеран бросил на Сайласа. Но в ответ получил такой же. Взгляд, который одновременно притуплял разум и ожесточал инстинкты, ускоряя сердце, взвинчивая адреналин.

Это было что-то на уровне подсознания — то, как Шеран отреагировал на этот взгляд. Кажется, за эти пару секунд он прошёл все пять стадий отрицания и остановился на принятии. Принятии того факта, что если он сделает так снова, то результат ему не понравится.

Я ощущала, что они молчали несколько столетий, прежде чем Шеран открыл рот:

— Да, я потерял дохера Силы, но я должен был узнать, сколько там продержусь.

Ответа не последовало — лишь звук жидкости, разбивающейся о стеклянные стенки. Треск кубиков льда.

Они были друзьями. И Братьями по оружию. Но Шеран нарушил негласный кодекс доверия, а Сайлас был слишком зол на него, чтобы даже попытаться его понять.

— Это для твоего друга, — сказала я, наливая ещё одну чашку кемланга и пододвигая к Сайласу.

Он поднял на меня глаза. Зрачки отчётливо выделялись на фоне радужек, которые по цвету походили на смесь ртути с ледяной крошкой. Я успела забыть, какими холодными они могут быть. Злость в нём бурлила, заставляя кровь обжигать артерии. Чувствовалось, как воздух вокруг него вибрирует, умоляя его выплеснуть её.

Нимирийцы хотели знать предел своих сил. Но правда была в том, что рано или поздно силы всё равно закончатся. Это была жестокая правда — настоящая и беспощадная. Я быстро уяснила: чем скорее разобьются розовые стёкла, тем лучше. Чем меньше у тебя иллюзий по поводу своей выносливости, неуязвимости — тем дольше ты проживёшь. Нужно идти в другую сторону: не проверять, сколько ты можешь выдержать, а знать, что ты можешь сделать, чтобы выдержать.

— Если за двадцать четыре часа он вернёт всю Силу, которую потерял, расскажу секрет — как не замерзать в Хорнингдалсватнете, — сказала я, стараясь придать своему тону хотя бы наигранную лёгкость.

Шеран резко двинулся ко мне и в ту же секунду, кажется, пожалел о своём порыве — его буквально качнуло от болезненных ощущений. Сайлас что-то коротко бросил ему на тандуильском и сконцентрировал всё внимание на мне. Его глаза были полны чего-то, что я не могла разобрать — точно видела лишь сомнение.

— Разве есть такой секрет? Почему же ты его не открыла своему другу Нимирийцу? — процедил он, взбалтывая виски в стакане, чтобы растворились кубики льда. Кажется, пить он его не собирался. Просто отвлекался от желания врезать своему Побратиму.

— Потому что он не умирал, — спокойно ответила я.

Сайлас застыл со странным, задумчивым выражением лица и выглядел так, будто считал: у него на глазах происходит какая-то мистификация. Его «детектор лжи» оценил это как правду, а упрямый мозг отказывался верить.

— Есть Нимирийцы, которые не умирают там? — наконец спросил он, повернувшись к Шерану.

Всё это время Шеран пытался собрать свои мысли. Комната для него сделалась тоннелем — я на другом краю, а между нами толпятся догадки. Он подался ко мне снова — резкое движение, выведшее Сайласа из сердитого оцепенения: он просеялся и подставил плечо, иначе Нимириец не удержался бы на ногах.

Все детали собрались воедино — Шеран догадался, кто был моим другом. Я увидела, как уважение в его глазах прорастает рвущимся наружу ростком. Он склонил голову. Этот жест в пояснении не нуждался.

— Я прошу тебя не говорить с ним обо мне. Хотя бы пока мы не найдём этот долбаный Ключ. Мне не нужны ни помощь, ни советы, — сказала я, складывая на груди руки и готовясь к долгим баталиям.

— Хорошо, не буду, — до странного быстро согласился Шеран, с усилием забрасывая руку Сайласу на плечо и поворачивая его голову так, чтобы поймать взгляд. — Я знаю, кто её друг. Доверяй ей. Она не предаст, — сказал он тоном, не допускающим пререканий. — Я не могу точно тебе сказать, кто она. На Эламрасе говорят всякое, но это большая удача — иметь такого Доманта!

В венах Сайласа больше не бурлила ярость. Он попеременно задержал внимание на нас двоих — и в этом жесте я чётко узнала манеру того, кто привык рассчитывать только на себя. Как будто предать может каждый, кем бы ты его ни считал.

— Я хочу знать этот способ, Великая. Это была дерьмовая смерть, я не хочу её повторять. Сложный он? — спросил

— Сложный? Нет, — покачала я головой. — Он практически невыполним. Но для тебя он будет простым.

— Почему? — тут же спросил Шеран, и глаза его загорелись.

— Узнаешь, когда вернёшься, — усмехнулась я, устраиваясь поудобнее возле холодильника.

Может, Шеран при других обстоятельствах отказался бы от кемланга, который Сайлас сунул ему в руку. Но сейчас у него часто стучало сердце, а в мыслях царил азарт предстоящей охоты. Поэтому кемланг он проглотил без возражений. Зелье затрепетало вдоль кровеносной системы, даруя облегчение, смывая боль с его лица.

Шеран потер шею, пытаясь избавиться от напряжения, и, наконец, оттолкнувшись от стола, выпрямился.

— Охренеть! Это самый лучший кемланг, который я пил! У меня ломило каждый мускул, каждую кость, а теперь я заново родился! — потянулся он, захрустев суставами, повернулся к Сайласу и положил обе руки ему на плечи:

— Брат, я благодарю тебя, — сказал он, и голос его звучал глубоко и торжественно. — И обещаю не умирать. Эта Великая Твай Дэ напомнила мне, что есть и другой путь! — Теперь в его голосе звенела решимость. Нимирийцам всегда удаётся располагать к себе людей, Сайлас не был исключением. Теперь его глаза больше не походили на вместилище ледяных штормов — он успокоился.

— Двадцать четыре часа по какому миру? — спросил Шеран, поворачиваясь ко мне.

— По Земле.

— Так я могу пойти в любой? — спросил он недоверчиво, начиная осознавать, что условия спора оказались не слишком строгими.

— Хоть во все, — усмехнулась я, попивая кемланг мелкими глотками и наблюдая за борьбой, отражающейся на его лице. На одной стороне было слишком простое условие — а значит, неинтересно. На другой — возможность узнать секрет, как маяк, разбрасывающая ослепительные манящие сполохи.

— Ладно, пойду, — сказал Шеран, всё ещё продолжая сомневаться. — Она же правду говорит?

Сайлас кивнул, а я негромко рассмеялась:

— Если пойдёшь, расскажу ещё кое-что про Великую Битву. Но при условии, что Силу соберёшь.

— Узнай, что ей известно про Великую Битву, — бросил Шеран Сайласу, исчезая. Защитное заклятье обрисовывало контуры его тела, оставляя нам призрак духа войны, торопящегося на побоище.

— Хочется догнать его и врезать? — беззлобно полюбопытствовала я.

Сайлас криво усмехнулся, допил кемланг и поставил чашку на стол. Я украдкой посмотрела на его асимметричную улыбку, которую хотелось попробовать на вкус, радуясь стоящему между нами железному чайнику — тяжёлому и горячему. Он ощущался хотя бы каким-то барьером.

Я подозревала, что мне предстоял очередной допрос. Мир сжался до одной-единственной точки — настолько пристальным был его взгляд. Даже дышать было трудно.

— Почему на тебя не действует Магия Подчинения? — спросил Сайлас скорее для вида, наконец разжимая клещи Силы. Заклятье он сплёл очень тонко, так, что мало кто мог бы почувствовать влияние его воли на себе.

— Потому что я к ней устойчива, — подняла я уголки губ, даже не стараясь замаскировать язвительность тона. — Будешь кемланг? Там на одну чашку ещё осталось.

Сайлас улыбнулся с видом, словно другого ответа он и не ожидал, и кивнул. Один рукав его футболки подвёрнут сильнее, чем второй, и по всей поверхности ткани разбросаны мокрые пятна. Он каждые пять минут дёргает головой, смахивая с глаз отросшую чёлку. Он кажется спокойным. Но… я чувствую в нём это постоянно тлеющее желание дойти до самого интересного, докопаться до самой сути. Вот в этом мы действительно похожи.

— Нимирийцы считают себя сделанными из особо прочного материала. Всякая ерунда вроде смерти от холода, по их мнению — проблемы слабаков. И на них не действуют угрозы. Если им что-то запретить — они пойдут и сделают это назло, — сказала я, выливая остаток кемланга в его чашку.

— Я знаю, — спокойно сказал Сайлас. — Мы это уже проходили. Я просто его предупредил.

— Он твой друг или только Побратим? Многие хотели бы иметь такого Хьёнага — ни один Нимириец ещё не умер Истинной Смертью и вряд ли умрёт. Для Вечности это находка — он точно отдаст все Долги.

— Что это за Великая Битва? — спросил Сайлас, и, хотя голос его звучал мягко, это никак не отменяло того, что на вопрос он не ответил.

— Великая Битва — это нимирийские домыслы, — ответила я с усмешкой, давая понять, что к вопросу о том, кто они друг другу, я вернусь позже. — Нимирийцам нравится верить в неё, но из-за того, что они отрицают очевидные вещи о своей Расе, у них не выходит сложить реалистичную картину.

— Можешь рассказать мне?

— Я могу тебе рассказать, — пожала я плечами, — но Шеран всё равно не поверит. Нимирийцы постоянно хотят испытать предел своей Силы потому, что не чувствуют его. А не чувствуют — потому что его нет. Они потомки одного из Древних Богов.

— Они же не верят в Древних! — удивился Сайлас. Кажется, даже искренне.

— Конечно, они отрицают существование Древних! Иначе придётся согласиться, что один из них может оказаться родоначальником их Расы. А это так и есть. Я давно за ними наблюдаю. К тому же, судя по их Магии, они потомки кого-то из Принявших Зарок.

— У Нимирийцев нет Магии, — покачал головой Сайлас.

— О, конечно! — закатила я глаза. — У Нимирийцев нет Магии! Это они так говорят! Они много говорят такого, что находится в километре от истины. Нимирийцы — Огненные Маги! Если присмотришься, то сразу заметишь. Они ведут себя в точности как Огневики. Они не чувствуют Магию Огня, потому что их Сила выжирает её дочиста. А на такое способна только Сила Древних.

— Они не похожи ни на Огневиков, ни на Ифритов, — снова покачал головой Сайлас, наверное, имея в виду цвет волос и глаз.

— А я сильно похожа? — съехидничала я. — Но тем не менее… — демонстративно вытягиваю руку, и крохотный огонёк слетает на пол. Пламя с шипением побежало по мокрым пятнам, вылизывая остатки воды досуха.

— Эй! — резко выдохнул Сайлас, когда оно перекинулось на диван, и поймал меня за руку.

Я рассмеялась:

— Это регрессивное Заклятье, не волнуйся, твой диван будет в порядке — только сухой и чистый. Я больше не пользуюсь Жестовой Магией. Это не поможет, — добавила я, пытаясь забрать у него ладонь.

Резкий разворот — он прижимает меня спиной к своему телу и шепчет на ухо глубоким низким голосом:

— Я запретил жечь мой диван, ты забыла?

— Когда это? — ахаю я, чувствуя, как желание накрывает меня, как внезапный шторм. Шторм, из которого я вряд ли в силах выбраться.

Он был огнём, который больше не ждал подходящего момента, а прожигал путь к своей цели. Когда его ладонь

Запах его тела кружил мне голову. В его пальцах при каждом прикосновении чувствовались нетерпение и жажда — и это было тем, что наполняло меня саму.

Но в эту минуту выплеск адреналина наконец достиг мозга, стирая желание, донося единственное послание. Беги. Беги. Беги.

Ещё один поворот — и мы оказываемся лицом к лицу. Он приподнимает мой подбородок, взглядом замирая на моих губах. Смотрит на меня с тем выражением, от которого я понимаю, что в его мыслях. Он хочет пробовать меня на вкус, будто изысканную сласть.

— Ты ещё не готова сказать мне «да», хотя твоё тело готово, — шепчет он, наклоняясь к моему лицу. Он так близко ко мне, что я чувствую тепло его дыхания на своей коже. — Но мне этого мало. Я хочу тебя всю: твой разум, твоё тело, твою душу и сердце, — глубокий голос вкручивался в подсознание, заставляя принять истинность его слов. — Я не буду спешить, дам тебе время, — добавляет он, допивая одним махом остаток кемланга и исчезая вслед за Нимирийцем.

Я подхожу к окну и прижимаюсь к нему лицом. Оно кажется отрезвляюще холодным. Улочки внизу узкие, на проезжей части разметка выделяется белыми полосами.

Мне хочется рассмеяться. Мне хочется закричать.

Мне хочется не знать своего будущего, которое становилось всё реальнее, накатывая на меня высокой волной, сил увернуться от которой у меня нет.

Кассита иногда плакала, говоря, что у неё дурное предчувствие о моей жизни.

Думаешь, тебе известно, что такое дурное предчувствие? Дай-ка я расскажу тебе…

Я могу почувствовать отсутствие пульса. Как может почувствовать лишь тот, кто наконец осознал, что смерть — это уже не просто эфемерное слово. Она реальна. Она близко. Она дышит в шею, лаская холодом ключицы… А он говорит, что хочет меня всю — и даёт мне время.

Как будто у меня есть время!

Открываю окно — и оттуда врываются потоки холодного воздуха, моментально остужая меня. Глубоко дышу, медленно вдыхая и выдыхая воздух, пока моё колотящееся сердце не успокаивается.

Поправляю ковёр и споласкиваю чашки водой из-под крана, отвлекаясь на это простое действие. Мою чайники и складываю в шкаф — вместе с сундучком для трав. Диван давно регрессировал — на нём не осталось ни пятнышка крови. Моё тело согревается до нормальной температуры, однако холодок вдоль позвоночника никуда не пропадает.

Вхожу в его спальню. Постель заправлена, и бельё на ней чёрное — эту незначительную деталь я нахожу довольно сексуальной. Разглядываю ещё раз балдахин — монограмма на нём мне ничего даже не напоминает. Что-то на тандуильском. В ванной — брызги воды и чёрные мокрые полотенца. На одном из них я стояла тут на коленях, когда он меня топил. Воспоминания накрывают с головой, не оставляя пространства для вдоха.

Нужно быть идиоткой, чтобы не понимать — он точно меня придушит, когда узнает. Скажет: «Ты должна была мне всё рассказать с самого начала. Ты не имела права мне лгать». И будет прав. Наверное…

Хотя он тоже мне лжёт. Он притворяется. Приручает меня, кормит с ладони. Нежничает. Он — не такой настоящий. Настоящий Сайлас беспощадно топил меня в этой ванной. Настоящий использует все способы, чтобы добиться желаемого.

Я ничего не знаю о нём настоящем.

Я увлеклась образом, который с реальностью имеет мало общего. Это глупо — и от правильности этого вывода мне хочется просто раствориться среди молекул воздуха и больше никогда ничего не чувствовать.

Потянуло холодом, и мне показалось, что сквозняк выталкивает меня — гонит дальше, за пределы этого гладкого мраморного пространства.

Прочь из этого дома. Я всегда знала самый простой путь. Только не всегда его выбирала.

20. ᛖ Ehwaz Перемены. Доверие. Партнёрство

Мысли в голове мелькают, как вспышки — что нужно забрать из вещей, а чем можно пожертвовать, чтобы не тратить время.

— Кайла! — имя полоснуло по нервам, заставляя замереть в дверном проёме и обернуться. Его фигура затянута в чёрное пальто и такие же брюки. Он только что пришёл с улицы, принеся с собой холод декабря. И снежинки на плечах.

— Снова уходишь, не прощаясь? — язвительно произнёс Сайлас, расстёгивая пальто и бросая его на кровать. Чёрный кашемировый свитер облегал его торс, повторяя изгибы мышц. Я была зла на него до чёртиков. Иначе я бы не справилась с тяжестью его зрачков.

— Я знал, что именно такой и будет твоя реакция. Что для тебя значат клятвы? — сказал он тихо, но в голосе чувствовалась злость. Расстояние между нами сокращалось с критической скоростью, но отступать я не собиралась.

— Ты не знаешь меня! Как ты можешь говорить мне такое? — раздражённо бросила я, когда он остановился в полуметре от меня — красивый и злой. Я пробежала по нему взглядом. Он постригся — теперь его чёрные волосы доходили до хмуро сведённых бровей, открывая глаза, в сумрачной глубине которых можно было запросто потеряться.

— Да, я многого не знаю о тебе, — сказал он, упирая ладонь в дверной косяк рядом с моей головой. — Но я знаю, что ты крайне умна, веришь в Многоликого и невероятно, просто ослепительно красива. Для начала этого достаточно.

— Этого совсем не достаточно! Даже если Шеран сказал, что мне можно доверять… — я не заканчиваю фразу: его смех прерывает меня. Он откидывает голову и прикрывает глаза.

Кажется, ему и вправду смешно.

— Я никому не доверяю, — поясняет он, глаза продолжают поблёскивать иронией. — Но спасибо, что предупредила.

— Даже Шерану?

— Ему доверяю больше, чем остальным, — сообщает он с улыбкой, за которой явно слышится сарказм. После своей выходки Шеран в его представлении низведён примерно на мой уровень. Заслужить доверие очень сложно, а вот потерять — легко. — Ты думаешь, я буду злиться, когда узнаю, сколько всего важного ты от меня скрыла? Боишься, что я тебя придушу?

Прямой вопрос застаёт меня врасплох, и я не успеваю скрыть замешательство.

— М-м-м, понятно, — качает он головой, и в голосе слышится разочарование. — Твоя подружка-ведьма хорошо промыла тебе мозги!

— Кто? — недоумение не то чувство, которое я привыкла испытывать, но его последняя реплика меня и вправду ошарашила.

— Эгерия. На Тандуиле их промысел запрещён и приравнивается к Чёрнокнижию.

— Серьёзно? — эмоции заставляют меня опереться о дверной косяк, чтобы удобнее было изумлённо на него смотреть. Я не слышала, чтобы где-то промысел Эгерий находился под запретом. Но и про Тандуил я тоже не слышала. — Но почему?

— Кто даёт им Силу? — спрашивает Сайлас,

— Вряд ли. Но это не исключено. Хотя на Тьму не похоже — Эгерии практически не используют ритуалы. А Твай Дэ? Они у вас тоже запрещены?

— Нет, Твай Дэ у нас почитают, — произносит Сайлас и осторожно заправляет мне прядь волос за ухо, мягко касаясь кончиками пальцев моей щеки.

— Я сожалею, что наша первая встреча вышла такой неудачной, — говорит он тихо, продолжая ласкать пальцами моё лицо. От прикосновения по коже разливается тепло. Я поднимаю руку, чтобы убрать его ладонь, но его пальцы смыкаются на моём запястье, и он подносит их кончики к своим губам и мягко целует её. А потом прижимает мою ладонь к своей щеке. От неожиданности я немею и, кажется, теряю связь с реальностью.

Хьюстон, у нас проблемы!

В мозгу идёт лихорадочный подсчёт — это уже следующий этап. Сначала он пробовал прикасаться ко мне, а теперь вынуждает прикасаться к нему. Всё выверено чётко — он отпускает ладонь раньше, чем я успеваю взбеситься.

— Я знаю, что ты скажешь. Что мы не подходим друг другу. Но я не знаю, как это произошло. И почему все мои мысли стали заканчиваться на тебе, — добавляет он почти с издёвкой.

Происходящее похоже на момент, который отрезали от реальности, как несколько кадров от киноленты и вставили в другой фильм.

И на признание.

Если бы… прежде я не слышала от Бессмертных признания так часто, что давно перестала вслушиваться в слова. С тех пор, как я живу на Эламрасе, мало кто из них не пробовал подступиться ко мне.

Великая Твай Дэ всё-таки. Лакомый кусочек.

Но всё равно то, как он смотрит на меня сейчас, заставляло чувствовать себя центром вселенной. Ощущение начиналось где-то за пределами Неизведанных Земель. Где кто-то может создать или вырвать мир из-под моих ног. Это чувство пугало меня, но я хотела попробовать его так сильно, что не могла сопротивляться этому.

Он отличался от всех, кто был в моей жизни прежде: оставлял мне выбор, ждал моего согласия, несмотря на почти животное желание, читавшееся во взгляде, когда мы оказывались в пределах досягаемости. Ни Ренглав, ни Кинай выбора мне не оставляли. Что бы он ни хотел от меня получить, но уже сейчас он получил моё уважение. А это дорогого стоило.

— Пойдём поедим, и нам с тобой многое нужно обсудить. Одевайся, — сказал он, не дождавшись моей реакции, оттолкнувшись от косяка и проходя в гостиную.

— Ты уже поел, — сказала я, проходя за ним следом. — А я ещё не голодная. Хочу только молока. Давай останемся, и ты мне расскажешь, что нашёл в Нимирийской библиотеке.

— Хорошо, мы останемся, — кивнул Сайлас, окидывая меня прищуренным взглядом. — Но взамен хочу знать, как твой мозг делает такие точные выводы, — усмехнулся он.

— Ну ладно, расскажу, — согласилась я, подходя к холодильнику и доставая молоко, чтобы налить в чашку. — От твоей одежды немного пахнет едой. И я знаю, что Бессмертные много калорий тратят на регенерацию и должны регулярно питаться. Это элементарно. Насчёт библиотеки — только на Нимирии можно найти хоть что-нибудь стоящее. Но там на дверях стоит Охранное Заклятье, ограничивающее вход и выход с артефактами и Силой больше сотни унций. У тебя явно было больше, и ты слил Силу Шерану, потому что Побратимы могут обмениваться Силой без последствий, не делая её Дармовой. А он заскучал и утонул, потеряв всю твою Силу. Лишись он только своей — ты бы так не злился. За пятьдесят лет вашей дружбы до тебя должно было дойти, что Нимирийцы к Силе относятся довольно безразлично — проигрывают, теряют и продают без сожаления. Часто бывают на мели, хотя охотятся больше, чем Демоноборцы.

— Откуда ты знаешь, что мы дружим пятьдесят лет?

— Ты мне только что сказал, — невинно улыбнулась я, подогревая молоко между ладоней. — Я даже не знала, что вы дружите.

Сайлас задержал на мне взгляд. В нём было не любопытство. Сейчас я видела в серебряных переливах другое. Подозрительность. Раздражение.

— Зачем ты задаёшь вопросы, ответы на которые тебя злят? — спросила я, поднося чашку к губам. Она привычно-приятно грела пальцы. Молоко со мной работает как регрессивное Заклятье. Стоит вдохнуть его тёплый запах — и я снова там: маленькая девочка с горячей чашкой в руках, с запасом книжек под кроватью, с мечтами о «завтра». До того, как стальной кол небрежно прочертил линию вдоль позвонков — как напоминание о том, что наивность равняется боли.

— Ты хотел узнать, как я делаю выводы? Я строю предположения, задаю вопросы. Что-то подтверждается, что-то — нет. Наблюдаю. Думаю. Вот сейчас, например, я думаю, что ты узнал что-то, что тебе не понравилось, — я склонила голову, внимательно вглядываясь в его лицо. — Расскажешь мне? Мы собирались делиться информацией о Ключе, помнишь?

Сайлас напряжённо сжал губы, явно колеблясь, и покачал головой:

— Сначала скажи, что ты скрываешь от меня о Ключе!

Я возмущённо приподняла брови:

— Я от тебя не скрываю ничего. Просто не рассказываю.

— Это одно и то же! — нахмурился он.

— Да неужели! — съязвила я. — Скрывать — значит утаивать намеренно, это почти обман! А не рассказывать можно по разным причинам: не спросил, не успела, не подумала... — Я пожала плечами и ухмыльнулась. — Не считаю важным, чтобы рассказать.

— Я сам решаю, что важно, а что — нет, — отрезал Сайлас.

Кто бы сомневался!

— Тебе нужно поесть хоть что-то. — сказал он, доставая из холодильника малину и две коробки конфет.

— Мне не обязательно регулярно питаться, — покачала я головой, пристально наблюдая, что он собирается делать с моими конфетами. — Я же не Бессмертная.

— А если снимешь кольцо? — спросил Сайлас, сосредотачивая на мне всё внимание, чтобы уловить в ответе правду. Или ложь.

— Я не Бессмертная даже без кольца, — сказала я чётко, чтобы у него не осталось сомнений. — И не Замбейка, раз уж зашёл такой разговор.

— Ты не похожа на Замбейку, — покачал он головой.

— Ой, да ладно! Меня многие принимают за Замбейку. Особенно если видят с заплетённой косой. Или попадаются под руку в бою.

— Замбейцы — злобные, жестокие существа, не ведающие чести. Я бы никогда тебя с ними не сравнил.

— Звучит как строчка из какого-нибудь трактата. Это теория. Замбейцы тоже бывают разные. У меня есть друг — Замбеец.

— Замбеец? — выплюнул Сайлас сквозь зубы.

— Да, Замбеец, представь себе! — сузила я глаза, отвращение в его тоне зацепило меня. —

— Я не слышал о Замбейцах ни единого доброго слова. Мне сложно в это поверить. Хочешь сказать, он не лжёт и не ворует? И не берёт всех женщин подряд?

— Мне он точно не лжёт. Из его любовниц я знаю только Касситу. Да, он ворует. Немного. Но у кого нет дурных привычек?

Сайлас презрительно хмыкнул, распаковывая конфеты и протягивая мне.

— Как тебе пришло в голову выбрать Замбейца в друзья?

— Я его не выбирала, — покачала я головой, принимая коробку и ставя рядом с собой. — Когда по-настоящему — всё происходит само собой. Ты просто рядом, смотришь, чувствуешь. Доверие — тонкая материя, оно сплетается из многих поступков. Из многих дней вместе. Я же не Торио, — добавила я язвительно, — выбирать самых сильных и полезных существ и называть их своими друзьями! Дружбы не может быть там, где есть выгода.

— Хочешь сказать, этому Замбейцу от тебя ничего не нужно? — В глазах Сайласа сгустился смог, очень похожий на жадное, тёмное собственничество. — И никогда не было нужно?

— О, я что, должна поклясться, что никогда не спала с Замбейцами? — возмущённо фыркнула я.

— А ты можешь? — спросил Сайлас, травясь ядом ревности до состояния, когда организм переставал справляться с концентрацией.

— Я вообще не знакома ни с одним Замбейцем, кроме него. Я даже на Замбее никогда не была. Конечно, я могу поклясться!

— Так поклянись! — рыкнул он, за секунду сокращая расстояние между нами до минимума. До протянутой руки.

— А если не поклянусь? — прищурилась я и почувствовала это за миг. Всплеск, поднимающий злость со дна его вен, чтобы наконец заполнить всего. Это ощущалось, словно мы стоим возле обрыва. Почти в свободном падении. За секунду до.

Он выходил из себя быстро, вспыхивая, как напалм. Сейчас он действительно терял контроль.

— Клянусь, что не спала ни с одним Замбейцем и ни с кем из моих друзей, — процедила я только для того, чтобы прекратить эту нелепую ситуацию. — Какое тебе дело до того, с кем я спала? Домантам таких вопросов не задают. Твой Побратим, к твоему сведению, даже имён не спрашивает, — добавила я, кладя конфету в рот и запивая молоком.

Долгая пауза упала нам на плечи, прежде чем Сайлас повернулся и взялся за край мраморной столешницы, словно ему хотелось её выломать, а заодно и порвать в клочья весь мир.

Я отставила свою чашку и нажала на экран кофемашины. Двойной эспрессо. Для моего Доманта. Ароматный кофе в моих ладонях и мягкая улыбка.

Ну давай же! У нас нет времени на выяснение отношений!

Сайлас хмуро приподнял бровь, но кофе взял. В дождливых глазах бушевал ураган мыслей, которые он никогда не выскажет вслух. Это было в его стиле: принять решение и придерживаться его, не сообщая никому. Мистер-я-сам-всё-решаю. Таким со мной тяжелее всего.

— Кому же ты сказала «да»? И почему? — наконец спросил он. В голосе было что-то нежное. Что-то почти ласкающее.

И я попалась. Застыла, всматривалась в его лицо. Глаза казались почти чёрными. Его тёплые пальцы скользнули по моей щеке, касаясь изгиба челюсти, двигаясь к углублению шеи. Он просто смотрел на меня, и мне казалось, что моё сердце замерло от напряжения. Потом он мягко очертил подушечкой большого пальца линию челюсти. Я облизнула губы — не более чем рефлекс. И запоздало дёрнулась, уворачиваясь от его рук.

— Потому что не смогла сказать «нет». Я не люблю говорить о прошлом.

— Ты кому-нибудь принадлежала? — спросил он, облокачиваясь о стол в дюйме от меня. Даже спокойно сказанные слова из его уст звучали как приказ отвечать. Мягкий, но не терпящий возражений.

— Я была замужем, если ты об этом, — ответила я, стараясь держать его в поле зрения и не попасться снова.

— Была?

— Он умер, — даже сказав это вслух, я ничего не почувствовала.

— И ты хранишь ему верность? — спросил Сайлас настороженно. Все знают, что мёртвые возлюбленные — самые опасные соперники.

— С чего мне хранить ему верность? — раздражённо закатила я глаза. — Я ничего такого ему не обещала. Ты, наверное, в курсе, что замуж не всегда выходят по доброй воле? И не всегда по любви.

Сайлас молчал. Стоя так близко, я успела пропитаться его запахом. Теперь я буду пахнуть тёмными густыми облаками. Искорками молний в вечернем небе. Адреналиновыми мурашками. И Бог весть чем он ещё там пахнет таким.

— А потом? — спросил он. Его настороженность была практически осязаемой. Она бродила вокруг меня по кругу, выжидая. Вынюхивая.

— Потом был мой бывший и... я думаю, ты слышал, о чём я разговаривала с Линдой, — отрезала я, складывая руки на груди. Раздражение сделало голос жёстче и острее. — И довольно с меня этого разговора.

О чём мне ему рассказывать? Первые сто лет я жила по Закону Самхета, а значит — целибат до совершеннолетия. Потом свадьба. Потом Ученичество — на грани нервного и физического истощения. Мне просто некогда было искать себе кого-то. Потом Нифльхейм с Кинаем — там всё было по-настоящему. А потом Земля. Тоже с Кинаем, но уже совсем иначе.

Губы Сайласа сложились в жёсткую линию, челюсти напряглись. Этот ответ его ни хрена не устроил. Он стоял и сверлил меня взглядом, от которого по коже ползли мурашки — но это был не страх, а какое-то дикое предвкушение. Его нервы были накалены под тысячу ватт, казалось, он мог взорваться от одного неосторожного жеста.

Я даже не успела отступить — он нагнулся и втянул запах моего тела. Я ощутила дыхание на коже так близко, что было легко забыть о том, что мы оба стояли возле обрыва. Потом он резко поднял голову:

— Твою ж мать, Кайла! Ты реально адреналинщица! Даже Шеран бы уже сдался. Я спрошу только один раз и закроем эту тему. Трое? Можешь просто кивнуть или покачать головой.

Это был едва слышный щелчок внутри — будто кто-то выдернул чеку. И пошёл отсчёт. Мне всегда удавалось игнорировать жар в лопатках от горящих позади мостов. И никогда не оглядываться. Сейчас не будет иначе. И плевать, что сердце вот-вот остановится, потому что через минуту нас уже будет разделять закрытая дверь.

Мысленно вношу набор для кемланга в список жертв — придётся его оставить. Нужно забрать телефон и лосьон, остальным тоже можно пожертвовать.

Он стоит, прислонившись к косяку двери в моей комнате. И смотрит. Тишина давит. Взгляд. А в нём — пустота. Я не хочу запомнить его таким. Только не таким.

Тишина больше не давит. Она кажется морозной, свежей. Как весна в Ветреных Горах, когда снега превращались в текучий ручей и омывали камни от мути. Он наклоняется, берёт мою ладонь и подносит к губам, осторожным поцелуем касаясь тыльной стороны. Наверное, на тандуильском это означает извинение.

— Ответишь? — спрашивает, не выпуская мою руку. Я закатываю глаза, но только для вида. Злости уже нет.

— Да, трое. Если ты... — начинаю я, но он прижимает палец к моему рту и говорит:

— Ш-ш-ш!

Мои губы помимо воли растягиваются в улыбке — это выглядит комично. Он тоже улыбается, хотя и не слишком искренне.

— Тебе точно нужен кто-то, кто будет тебя кормить. Ты даже молоко не допила, — говорит Сайлас, ловко поднимая меня на руки и относя обратно в гостиную.

Я даже не удивляюсь, как у него это получилось. Я знаю ответ — это я ему позволила. У меня такая реакция, что застать врасплох меня невозможно. Невозможно меня гладить, носить на руках, целовать, если я этого не хочу. Хватит уже лгать хотя бы себе!

Хьюстон, у нас реально проблемы!

— Я ненавижу, когда на меня давят, — тихонько шиплю я, когда он ставит меня около стола и отступает на шаг.

— Я заметил. А я ненавижу, когда мне не отвечают.

— Я имею право не отвечать. Ты умеешь уважать чьи-то желания, кроме собственных? Или знаешь только Право Сильнейшего? Зачем ты мне лжёшь, что плохо себя контролируешь? Ты отлично держишь себя в руках! Зачем применяешь ко мне Магию Подчинения? По-твоему, это выбор?

— Я тоже тебя изучаю, Кайла. Я должен быть уверен, что не только я не могу на тебя повлиять, но и кто-то другой.

— Знаешь, это больше похоже на то, что ты прикрываешь заботой свои диктаторские замаш… — я споткнулась на полуслове. В голове начало пульсировать, по коже побежал озноб. Моя душа сжалась в комок, наливалась тяжестью. Я втянула носом воздух, понимая, что сейчас потеряю сознание. Мир расплылся радужным гало.

Сайлас поймал меня, не давая упасть. И единственное, что я смогла — обхватить его за шею, позволяя обнять, удержать, окутать теплом, пока ледяной Ад превращал этот знакомый мир во что-то совсем другое. Больше не прежнее.

Я запомнила, как это было. Наверное, могла бы воссоздать в памяти каждое движение своей ладони по ткани его свитера. До последней шерстинки. До момента, когда он меня обнял. По-настоящему. Не потому, что жаждал. А потому что сходил с ума от тревоги и не знал, как помочь.

Треск льда, вой невидимой бури, турбулентность. Вот как это было.

— Там замёрзло поле. Или… всё. — выдохнула я, когда волна схлынула, оставляя меня стоять, прислоняясь лбом к его плечу, ощущая напряжение всех мышц, как после заморозки.

Выскальзываю из его рук — мне нужно оценить масштаб катастрофы. Распахиваю окно. Приходится прищуриться от снега, летящего в лицо. Метель ныряет в квартиру. Снежинки вьются вокруг меня, наверное, принимая за родню. Всё ещё помня.

На улице холодней не стало. Воздух даже потеплел, как часто бывает в снегопад. Я закрываю окно, но продолжаю смотреть, как Милан накрывает белым. Представляю, как очертания его становятся размытыми, а проспекты и переулки исчезают под сугробами. Только шпили Дуомо пробиваются сквозь снег, и кажется, что собор тоже высечен из него, а не из мрамора.

Стадион «Сан-Сиро» становится ледяным кратером. Стеклянный купол Галереи Витторио Эмануэле II едва угадывается под слоем инея, но тёплый свет витрин ещё пробивается сквозь снежное марево. Даже небоскрёбы тонут в метельной дымке. Снег продолжает падать, заволакивая антенны и вывески, сметая границы между архитектурой и стихией. И Милан оказывается затерянным в вечном декабре.

Сайлас подходит ко мне сзади, и одна рука ложится на талию. Горячая. Ласкающая. Я не отстраняюсь. Просто потому, что в этом сейчас нет смысла.

— Как думаешь, снег когда-нибудь закончится? Или засыплет весь мир?

Он не отвечает. Только время может сказать, закончатся ли снежинки в перинах, натянутых над нами. Или снег будет идти, пока не останется ничего лишнего. Только тихая, всецелая чистота.

— Ты почувствовала, как замёрз луг в Марцано? Как это было? — спросил он, всё ещё грея меня своей ладонью.

— Как будто меня тоже заморозили. Или перемололи на снежный фарш. Нужно посмотреть, замёрз там луг или это что-то другое. Сходишь?

Сайлас не кивает, только медленно, неохотно убирает руку. И исчезает, чтобы через тридцать секунд появиться снова. Я успеваю припрятать сладости в холодильник.

— Ну как? — спрашиваю я. — Замёрзло всё по контуру Заклятья?

— Нет, меньше. Я сделал его более широким. На всякий случай.

— О, это отлично! Теперь хорошо бы измерить радиус и сравнить с прошлыми местами.

— Радиус такой же — сто тридцать метров.

— Хоть какая-то предсказуемость, — киваю я. — Я сейчас проверю метеорологические сводки, но, кажется, температура не упала. Я запросила регулярные сводки о погодных изменениях, — поясняю я в ответ на его удивлённый взгляд. — Средняя температура по миру падала на пять градусов после каждого раза. Сейчас...

Я снялась со своего места, чтобы принести из комнаты телефон.

— Ты мне не говорила, — лениво протянул Сайлас, небрежным движением падая на диван и закидывая длинные ноги на кофейный столик, когда я вернулась. — Давай, выкладывай, что ты ещё скрываешь. Ну же, детка! — его губы изогнулись в медленной улыбке. — Удиви меня!

Я склонила голову набок, пролистывая отчёты и искоса наблюдая за ним. Как он кладёт руки на спинку дивана, поблёскивая взглядом. Это явно была новая тактика. Слишком уверенно смотрели на меня серебристые глаза, слишком явной была усмешка, таившаяся в уголке губ. Он притворяется расслабленным, словно с ним безопасно находиться рядом. Ровно до того момента, когда это станет не так.

Привет, я — Сайлас Гейт. А это моё Альтер Эго. Расслабленное и сексуальное. Приятно познакомиться.

Любая устойчивость была слишком хлипким фундаментом, чтобы выдержать его такого. Его золотистую кожу, сексуальный изгиб губ, ореол чувственности, манящей и тёмной, окружающей его.

Я стараюсь оставаться как можно более непринуждённой, обдумывая вопрос. Потом всё же сдаюсь.

— Ладно. Я запросила данные с климатических станций, чтобы понимать, как обстоят дела с глобальным похолоданием. Падение температуры происходило сразу, минута в минуту с обледенением мест. Сейчас — ничего. И это

Сайлас слушает внимательно, но взгляд не сосредоточен на моём лице, а то и дело спускается ниже, окидывая меня довольно однозначным взглядом.

— Из того, что я тебе не говорила и ты не видел в документах Аццо… Только не делай вид, что ты их не читал! — выразительно поднимаю я брови, — это количество Силы, нужной для запуска нового источника Магии. Аццо в письме написал, что нужно сто тридцать тысяч стаков Силы.

— Сколько? — Сайлас подаётся вперёд, опуская ноги на пол и упирая локти в разведённые колени, сцепляя ладони в замок. С него моментально слетает небрежность тона. Глаза горят изумлением — или это какая-то другая эмоция, — но он точно в шоке.

— Я их уже собрала, — спокойно поясняю я.

— Сто тридцать тысяч? — приподнял бровь Сайлас, маскируя своё удивление под слой привычной недоверчивости.

— Да. У меня было триста лет на это, так что не удивляйся.

— И где же ты их хранишь? С такой Силой на Землю нельзя!

— Я храню её в Вифейских кристаллах, Фалько торгует ими на Эламрасе. Можно заказать любой объём. У меня их тринадцать, по десять тысяч стаков каждый. Храню я их в своей комнате, в шкатулке.

Дальше следует немая сцена. Во время которой Сайлас, определив мои слова как правду, изучает меня так, словно никогда не видел подобных существ.

— Это мой Кровный долг! — наконец не выдерживаю я. — Я к нему готовилась! Может, перестанешь на меня так смотреть? Ну что, я тебя удивила?

— Однозначно, — качает головой Сайлас, всё ещё продолжая разглядывать меня.

— А теперь расскажи, что ты нашёл в библиотеке, а то я просто умираю от любопытства, — я присаживаюсь на диван напротив, поджав под себя ноги и приготовившись слушать.

Но он не рассказывает. Очевидно, новость из категории «слишком». Молчание густеет вокруг, как будто плотно склеенные молекулы могут уберечь нас от надвигающегося будущего.

— Что ты знаешь об Исфара Далате? — наконец произносит он, и все остатки надежды, ещё живущие во мне, осыпаются крупинками инея. Я обречённо откидываю голову на спинку дивана и смотрю в потолок, пытаясь там отыскать ответ.

Больше всего хочется спросить: за что? Но у кого? У Ходящих Тайными Путями? У существ, которые давно вышли за грани мудрости Мира? Которые варят кашу из справедливости и наших душ, воздавая каждому по заслугам — и ещё немного сверху, чтоб мало не было? Обойдёмся без вопросов и без Высших Сил.

Перевожу взгляд на Сайласа:

— Знаешь, после Моря Грядущего я думала, что хуже уже не будет, — мой голос звучит абсолютно равнодушно. От таких новостей можно злиться. Или горевать. Как будто это имеет смысл. Как будто хоть что-то имеет. — Так вот что это были за горы и башни!

Сайлас кивает. И ждёт. Он же задал вопрос: что я знаю об Исфара Далате? И он ненавидит, когда на его вопросы не отвечают.

— Я знаю о нём то же, что знают все. То, что можно вытянуть из двух легенд. И множество слухов, которые напрочь отбивают желание туда соваться, — улыбка выходит невесёлой. — Это древнее место. Примерно такое же, как Срединная Треть, может, старше. Оно находится в Междумирье, не являясь его частью. Одно из сакральных мест этой части Мира, до святыни, конечно, не дотягивает, но многие со мной не согласятся.

— Почему не дотягивает? Во многих мирах Исфара Далат считается святыней.

— Во многих мирах и Феям строят алтари, — презрительно фыркаю я. — Это всего лишь лабиринт. Но, как обычно с артефактами Фейри, — всё не так однозначно. Исфара Далат открывается во все миры смертных, соединяясь с ними там, где грань особенно тонкая. Это странное место, раскиданное по многим мирам, намного более сложное, чем Ифриты нацарапали на своих табличках, с которых Жрецы Многоликого писали свой дурацкий трактат о Вечных Пристанищах Мудрых».

— Дурацкий? — подозрительно спрашивает Сайлас. В его сознании это слово не вяжется с понятиями «вечность» и «мудрость».

— А какой? Ты читал, что там написано про дом Торио? Думаю, что читал. Ты поэтому с ним познакомился? Хотел получить то, чего желает твоё сердце?

Попытка завести диалог проваливается. Пока я не расскажу всё, это хмурое выражение вряд ли сгладится с его лица. Мой голос звучит тихо, но так, что он проникает в самые укромные уголки, когда я начинаю говорить:

— Фейри и их Создатели использовали его во время Дикой Охоты, чтобы перемещать свои орды между мирами. Говорят, когда они неслись сквозь него, копыта их лошадей оставляли кровоточащие следы на песке. Говорят, что виселиц вдоль их пути было так много, что люди свешивались с них гроздьями, как наливные ягоды, истекающие кровью. И что Исфара Далат до сих пор хранит их кости и боль.

Говорят, когда они возвращались — залитые кровью, пропитанные победой и окутанные тьмой — их барабаны рокотали, как раскаты грома, а рога трубили, подобно вою ацклеоргов. Там до сих пор можно их услышать. Как и встретить Дикий Гон — всадников из воздуха и крови, которые носятся из мира в мир, наводя ужас и напоминая о былых временах.

Говорят, были царства и цари смертных, которые принимали веру Фейри в Создателей. Вели длинные, беспощадные войны во славу Падших, после которых имена полководцев сияли в веках, как кровавые звёзды… но время стёрло даже самую память о них для живущих ныне. Но не для Исфара Далата. Их проклятые души бродят по его лабиринтам до сих пор. И встреча с ними редко заканчивается быстрой смертью.

Я сделала паузу, чтобы оценить реакцию Сайласа. Он сидел, задумчиво сведя брови к переносице, и, кажется, мой рассказ его не впечатлил.

— Большая часть из этого, по моему мнению, — чушь, — добавила я. — Иллюзия. Более плотная и тонко сплетённая, чем обычно. То, что там убивали смертных — однозначно. Люди там пропадают до сих пор. Ещё в Исфара Далате, на той стороне озера, куда не ведут дороги, находится остров Исфара, что означает на фейрилоре — Озёрный Луг. По преданию, там живёт Озёрная Дева. Королева Лета, как её называют люди. Её Магия питает миры смертных, вдыхая в них тепло и плодородие. Колосья зреют и наливаются её милостью, барашки спят у её ног, цветы расцветают от её улыбки и тому подобное, — покрутила я пальцами в воздухе. — В легенде много и других подробностей, думаю, ты читал. Ещё в легендах упоминается, что она

— Я не знаю, куда именно нам надо, — хмуро ответил он. — Это как искать соломинку в стоге соломы. Ты знаешь, что нужно владеть особым видом Магии, чтобы ориентироваться в Исфара Далате?

— Ну да, — киваю я. — Магией Иллюзий.

— И ты владеешь?

— Да, — снова киваю я. Сайлас поднимается со своего места, обходит кофейный столик и присаживается передо мной. Как будто мне недостаточно его пристального взгляда с расстояния двух метров.

— Это не шутки, Кайла. Это очень важно. Магия Иллюзий сложная и редкая, поэтому я задам вопрос тебе ещё раз. Ты владеешь Магией Иллюзий?

Я возмущённо закатываю глаза. Ещё не хватало на такие вопросы отвечать!

Взгляд стальных глаз скользит по лицу, пытаясь вычислить ответ. Коротко остриженные волосы падают на лоб, подчёркивая скулы. Кажется, он злится, хотя, возможно, это вина сумрака за окном, бросающего тени на его резкие черты.

— Меня бесит твоя беспечность! — наконец поднимается Сайлас, раздражение искрится в его тоне.

— Беспечность? — поднимаюсь и я, скрещивая на груди руки. Беспечной меня точно никто ещё не называл. — В чём же она?

— Во многом! — его голос делается жёстче, если такое вообще возможно. — Ты не ешь — и из-за этого не сможешь нормально регенерировать! Ты шутишь о вещах, к которым нужно относиться серьёзно! Чтобы выжить в Исфара Далате, необходимо владеть Магией Иллюзий в совершенстве, а не просто кое-что уметь!

— Ещё раз тебе говорю: я не Бессмертная! Мне не нужно питаться по часам!

— Если ты не Бессмертная, то ты просто не выживешь там! Смертные оттуда не возвращаются!

— Я не смертная! Во всяком случае, от всякой ерунды я Истинной Смертью не умираю!

— Истинной Смертью умирают только Бессмертные!

— Истинной Смертью умирают все, у кого есть Истинное Имя! А у меня есть! Не только Бессмертные могут регенерировать! У меня регенерация происходит за счёт Истинной Крови. Я буду выживать, пока у меня будет доступ к Силе или не получу каким-нибудь мощным артефактом под рёбра. А у Бессмертных регенерация происходит за счёт ресурсов организма. Бессмертные рождаются у разных Рас. Они могут иметь Магию или особые способности, вроде лазанья по скалам и маскировки, как у Кнотов, но у всех будет Жажда Крови и Жажда Обладания! В любом случае! Хотя проявляться они могут по-разному. А у меня нет ни одной из них!

— Ни одной? Даже Жажды Обладания? — прищуривается Сайлас, принимающий меня, наверное, за одну из народа Благих Земель.

— Клянусь, что нет! — фыркаю я, но потом добавляю, делая паузы после каждого слова, чтобы насытить его недоверчивость: — Клянусь Силой Твай Дэ и Истинной Кровью, что у меня нет ни Жажды Крови, ни Жажды Обладания! Даже без кольца! — добавляю, уловив в его взгляде вопрос.

— Тогда я не знаю, кто ты, — раздосадовано качает головой Сайлас.

— Я — Кайла! — протянутую ладонь сопровождаю циничной усмешкой. — Приятно познакомиться!

— Очень смешно, — цедит сквозь зубы Сайлас, принимая мою ладонь, но взгляд говорит об обратном. — Я должен понимать, что для тебя представляет реальную угрозу!

— В основном, это жертвенные ножи и другие мощные артефакты. Но они одинаково опасны для всех. Изначальный Огонь. Разные мифические существа. Даже не знаю, что ещё, — пожимаю я плечами, искоса наблюдая, как он медленно поглаживает большим пальцем моё запястье, пока я говорю. — И Магией Иллюзий я владею достаточно хорошо.

— Ты можешь перестать говорить абстрактными фразами? — сухо цедит Сайлас, выпуская мою ладонь. Взгляд обретает жёсткость вслед за тоном. — Сколько секунд тебе нужно, чтобы заблокировать брошенное Заклятье?

— Не знаю, — задумчивость в моём голосе наверняка кажется слишком наигранной. — Секунд десять, наверное.

— Десять секунд! — его голос падает на децибел. — Да за десять секунд ты будешь уже... — он проглатывает конец фразы, как будто веря, что, если слово не прозвучит, это может что-нибудь исправить.

— Мертва, — закончила я за него. Суеверия меня никогда не пугали. — Ну, может, шесть секунд или меньше. Я не считала. А у тебя сколько?

— У меня две секунды.

— Ну, значит, и у меня примерно столько же.

— Это. Не. Шутки, — Сайлас отделяет каждое слово и окидывает меня таким грозным, полным разочарования взглядом, что он, кажется, способен запереть меня где-нибудь, пока я не одумаюсь и не стану нормально отвечать.

— А я и не шучу! Магия Иллюзий — Боевая Магия. Я — Боевой Маг. Почему ты решил, что я владею ей хуже тебя?

— Ты сказала: десять секунд!

— А ты сказал, что можешь отличать правду от лжи! Я солгала, а ты не заметил!

— Чтобы определять ложь, мне нужно быть спокойным, — раздражённо цедит Сайлас.

— Ну так перестань беспокоиться! Я опытный Боевой Маг! Я выживала и в худших местах!

На миг накатило раздражение — на нас обоих. Сайлас вышел из него первым — направился в свою комнату решительным, быстрым шагом. Через минуту вернулся с небольшим золотым предметом, похожим на карманные часы. Ни циферблата, ни делений на нём не было, только несколько рычажков в торце. Внутри, под стеклом, просматривался сложный механизм из шестерёнок и пружин, выточенных из кости.

— Занятная вещица. Можно мне? — протягиваю я руку, надеясь, что Сайлас всё-таки даст мне её рассмотреть. — Это хронограф?

Хронограф повисает между нами на длинной цепочке, пару секунд вертится, как маятник, но потом Сайлас снова ловит его и зажимает в ладони.

— Сначала расскажи, зачем ты изучала Магию Иллюзий!

— Зачем? — фыркаю я. — Затем, чтобы, когда кто-то швырнёт в меня в бою Иллюзию, не отвлечься на неё и остаться с головой на плечах! И она нужна была для отчётов о Заданиях. Передавать Учителю всё, что произошло. Так проще, чем рассказывать. И точно знаешь, что ничего важного не упустишь.

Сайлас с сомнением смотрит на меня, но никак мои слова не комментирует.

Я снова протягиваю ладонь, но хронограф исчезает за его спиной.

— Расскажи, что знаешь про Великую Битву, — продолжает он, не скрывая саркастической ухмылки.

— Это вообще справедливо? Один вопрос за раз! — не соглашаюсь я, обходя его со спины, чтобы рассмотреть хронограф хотя бы сквозь пальцы. Сайлас негромко смеётся и вешает его себе на шею, механизмом внутрь. На корпусе — золотой треугольник горы, над ним сияющий круг.

— А что это за гора? И звезда? — тут же спрашиваю я, попутно разглядывая прихотливый узор из рун, струящийся

— Ты слишком любопытная, — улыбка вышла неожиданной. Как будто он наконец раскусил меня, и это сделало нас ещё на шаг ближе. Но в глазах всё равно остались кристаллики холода.

— Да, — киваю я, стараясь не поддаваться его тёмному обаянию, — ты, кстати, тоже. Так что это за гора? Высокая она? А звезда у вас — источник Магии или просто светило?

— Один вопрос за раз! — усмехается Сайлас. — Ты мне про Великую Битву, я тебе — про гору.

— Думаешь, что Шеран тебе выклюет мозг за то, что не вытянул из меня ничего? Хорошо, расскажу. Великая Битва будет между Древними Богами за власть над Миром. И создавший Нимирийцев призовёт их на свою сторону.

Я делаю паузы для того, чтобы слова успевали укладываться в конструкции, означающие, что это — важно.

— Ты видишь, как мастерски это всё сработано? Нимирийцы не верят в Древних, а значит — никому не присягнут. Они помешаны на техниках боя и выносливости, их даже тренировать не нужно — они и так всегда готовы. Кровные узы для них превыше всего — если их Создатель сумеет доказать им своё родство, они выступят единым фронтом и никогда не предадут. Они регенерируют и терпят боль, как никто другой. И, не знаю, насколько это правда, но говорят, они даже Истинной Смертью умереть не могут без специального условия. И я знаю только одного Древнего Бога, кому достаточно мудрости провернуть такое.

— Я не знаю, что из этого ты скажешь Шерану, но вероятность, что он тебе поверит, — меньше нуля. Но попробуй убедить его, — я молитвенно складываю руки, — чтоб Нимирийцам всегда нужно иметь при себе не меньше стака Сили, иначе в бою с Древними их просто сдует с поля, как мух. Они не осознают угрозы, а если кому-то из Древних покажется странным, что на свете есть такие существа, как Нимирийцы? Редкий мир способен выдержать Древнего Бога, но Вархейм — один из них. Для них Вархейм — мышеловка, куда они постоянно суют и будут совать свой хвост. Кровавая бойня и удача в придачу — ни один Нимириец не устоит перед таким!

— Ты думаешь, что Нимирийцы — потомки Многоликого?

— Не уверена, что потомки в прямом смысле слова. Возможно — они созданы, как и другие Расы. Но исключить я этого не могу, как и поклясться, что это так.

Сайлас наконец протягивает мне хронограф. У него снова невероятно глубокие глаза. И тёплые. Как будто мой ответ растопил кристаллы льда, смыл недоверие, растворил раздражение.

— Этот ответ стоит гораздо больше, чем название и высота горы. Что ты за него хочешь?

— Я даже название не хочу, — качаю я головой. — Мы же не говорим про Тандуил. Просто расскажи, какая она. Бывает ли там снег? Достаёт ли она до облаков? Скрыты ли её склоны в туманах? Есть ли там что-то, кроме ветра и эха? Что видит гора со своей вершины? Океан, поля, пустыни? — мурлычу я мечтательно, повторяя кончиком пальца контур на хронографе.

— Тебе просто нет равных в расспросах, Кайла, — усмехается Сайлас, но всё же отрицательно качает головой. — Я не могу сказать тебе ничего из этого. Даже название. Таковы правила Тандуила. Выбери что-нибудь другое.

— Ладно, выберу, — соглашаюсь я. — Но это не честно! Ты сказал, что расскажешь про гору, и я хочу знать именно про неё. Выше она или ниже, чем Амантраж?

— Амантраж — самая высокая гора Мира.

— То есть за Межой тоже нет гор выше Амантража?

Сайлас отрицательно качает головой.

— А поклясться сможешь?

— Думаю, да. Но я был не во всех мирах. Хотя легенды говорят...

— О, не нужно! — тут же закатываю я глаза. — Легендам я не доверяю. Зачем в орнаменте — медь? — подвешиваю хронограф перед собой на вытянутой руке, стены комнаты отражаются в отполированном звёздном диске.

— Чтобы можно было наложить Магию, — поясняет Сайлас. — Например, чтобы чужие не могли взять его.

— Но на нём же нет Магии! — удивляюсь я.

— Потому что тут нет чужих, — не скрывает усмешки Сайлас. — Как только появится, появится и Магия.

— Неплохо! — соглашаюсь я, — так Заклятье не будет брать лишнюю Силу. Красиво сделано, — добавляю, поднося хронограф к глазам. Прямо по грани идёт гравировка из сплетённых метёлок Свартгросса, таких чётких, что пушинки кажутся настоящими. — И как он работает?

— Давай покажу, — говорит Сайлас, принимая у меня из рук хронограф. — Вот тут, сбоку, рычаг, он запускает систему колёс и шестерёнок. Когда колесо баланса совершает один полный поворот, оно запускает работу спускового механизма, и можно почувствовать колебание с интервалом в одну секунду.

— Значит, это прибор для тренировки Магии Иллюзий? Чтобы послать Иллюзию — нужен зрительный контакт. Поэтому нет стрелок. А звуковой сигнал мог бы услышать испытуемый и догадаться, — добавляю я, наблюдая, как в Иллюзии, посланной им, осыпается вокруг меня штукатурка вместе с кусками бетона.

— Кайла! — прерывает Иллюзию Сайлас. — Уже двенадцать секунд!

— Разве можно обрушивать на Доманта потолок без предупреждения? — иронизирую я. — Ты же не сказал, что мы начали.

— В Исфара Далате тебе тоже никто не скажет, когда начнёт, — говорит он. Голос отдаёт металлом.

— Ты, наверное, очень строгий командир. — Я пересаживаюсь с дивана на ковёр, перекрещивая ноги, как для медитации. — Твоим воинам не сладко приходится. Никаких поблажек от тебя не дождёшься.

— Каким моим воинам? — склоняется ко мне Сайлас, сверкнув глазами.

— Знаешь, эти ваши тандуильские тайны... — тяну я, не скрывая издёвки. — Ты не говоришь ничего, но у тебя командирский тон, прибор для тренировок, на пальце — след от кланового кольца, символа власти.

— Кланового?

В этот раз Сайлас не разозлился, вместо этого я получила удивлённый взгляд.

— Вряд ли это Орден, — пожала я плечами. — Ордена обычно образуют Маги. А в таких древних мирах, как Тандуил, сохранилась клановая система.

Сайлас переставил столик и сел напротив, скрестив ноги так же, как я. Всем видом показывая, что ждёт продолжения.

— Круг на хронографе, оплетённый Свартгроссом, — указала я на висящий у него на шее артефакт, — это мир под защитой Высших Сил. Гора по центру — символ посредника. Власти, освящённой небом и поддерживаемой землёй, то есть кровной линией — владыка, император или вождь. Звезда — источник Силы, при изображении святынь всегда используют более дорогой материал, чтобы показать иерархическую связь.

— Нравится меня бесить? — лениво интересуется Сайлас, снова поднимаясь. — Сделай

— Клянусь, что буду говорить о Тандуиле только с тобой, — говорю я, вставая и расправляя платье. — Или с теми, кто имеет право говорить о Тандуиле. Идёт?

Сайлас кивает и, на ходу стягивая свитер, возвращается в свою комнату, чтобы переодеться в домашнюю одежду. Я достаю чашку, неосознанно возвращаясь к привычному рисованию историй в голове. Десятки смуглых мускулистых тел пляшут, торжествуя, вокруг древнего костра, посылая крики радости незнакомым мне звёздам. Интересно, Тандуильцы используют боевой раскрас?

Забрав свой кофе со стола, Сайлас усаживается напротив. Между нами больше трёх метров, и это кажется мне безопасным. Как и то, что на нём чёрный трикотаж футболки, а не симметричные линии на обнажённой коже, повторяющиеся по обе стороны тела, узор которых вьётся вниз и исчезает под поясом, заставляя думать, где он заканчивается.

Видение появляется не сразу, сначала я замечаю, как его глаза превращаются в две чёрные точки. Меня окружает прекрасный незнакомый мир. Слышится голос реки где-то рядом. Солнце бьёт в глаза. Хочется прикрыться рукой, но я просто блокирую Иллюзию.

— Шесть секунд, — говорит Сайлас, делая глоток.

— Это не Тандуил, — качаю я головой. — Но попытка хорошая. Я могла бы начать его рассматривать.

— Почему — не Тандуил?

— Такой тёплый, сияющий мир не может растить хладнокровных и лишённых сострадания воинов. Это один из миров Благих Земель. Тандуил не такой.

— А какой?

— Большой. Не меньше Кайер Иса. Половину занимает каменистая пустошь или горная гряда, опоясывающая мир. Снежная зима, дождливое лето. Осенью — туманы. Леса по большей части хвойные. Есть несколько водоёмов, холодных и бурных. Ресурсов немного. Пахотных земель — тоже. Поэтому всё, скорее всего, принадлежит правящей верхушке, — я замолкаю, потому что мне совсем не нравится выражение его лица. В нём сквозит что-то пещерное. Что-то вроде звона ударяющихся друг о друга мечей и отблеска костров.

— Тандуильцы наносят раскрас перед боем? — спрашиваю я машинально. Я знаю, что он не ответит, но эта мысль всё ещё крутится у меня в голове.

— Ты считаешь Тандуильцев варварами? — смеётся Сайлас, допивая кофе и отставляя чашку в сторону. — Хотя, признаться, кое-что ты угадала.

После этих слов холодный воздух обжёг лёгкие, и снег под ногами захрустел в утренней тишине. Вид с вершины Амантража — как раз в тот момент, когда солнце тронуло небо первыми лучами.

Я вдохнула.

Свежесть, свободу, безмолвие.

И заблокировала.

— Пять секунд, — сказал Сайлас. — Ты делаешь успехи.

Я закатила глаза:

— Успехи? Я просто тысячу раз видела этот рассвет. Я могла бы заблокировать и быстрее. Просто мне нравится этот вид.

— Посмотрим, — говорит Сайлас, и небо над нами приобретает фиолетовые тона.

Я блокирую и морщусь.

— Это Иркания. Дыра похуже Менгеша.

— Видно, что Иркания тебе не по вкусу, — ухмыляется Сайлас. — Две секунды. Я думал, ты преувеличивала, говоря, что хорошо владеешь Магией Иллюзий. Как ты догадалась, что это за мир?

— Я была там на Здании, довольно долго. И видеть больше её не желаю. Можно мне что-нибудь поинтереснее?

Слова поглощает тишина. Я делаю шаг в тумане. Это не иллюзия, а воспоминание. Ощущение подлинности насквозь пропитывает тело. Мурашки ползут вдоль хребта. Земля пахнет холодной тиной, как дно колодца. Я иду вперёд, потому что там, впереди, слышится рык, хриплый, как скрип дерева в гниющем лесу.

— Кайла! Десять секунд! — рыкнул Сайлас не хуже существа из тумана.

— Кто это рычал?! — спрашиваю я возмущённо. Как он смел прервать на самом интересном! — Я хочу знать, кто это рычал! Это было воспоминание! Значит, ты точно знаешь, кто это был! Только не лги мне, что не видел! Ты такой же любопытный, как и я! Ты не мог просто взять и уйти! Ну, кто это был?

— Это был варг, — наконец снисходительно сообщает мне Сайлас.

— Варги рычат не так! — не верю я. — Покажи мне!

— Нет, Кайла, не покажу. Это не игра. От этого зависит твоё выживание. Это был варг, он был ранен, поэтому рычал так хрипло.

— И что ты сделал? Убил его? — зло прищуриваюсь я.

— Я не убиваю ради забавы. Только ради еды, а варгов не едят, — цедит Сайлас. Мой вопрос уравновешивает ответная злость, пропитывающая воздух на манер едкого дыма. Я могла бы попросить его поклясться, но что-то в его взгляде убеждает меня, что он говорит правду. И что он не терпит бессмысленной жестокости.

Воздуха становится меньше. Я стою посреди тесной пещеры, и тишина давит на меня, как толща земли над головой. Я одна. Вокруг — сырые провалы тоннелей, уходящие во все стороны.

Я блокирую.

— Это из коридора Этр. Дверь с железным кольцом. Вот эта. — Я бросаю Сайласу Иллюзию. Тяжёлая дверь, древесина потемнела и потрескалась, металлические накладки покрыты пятнами ржавчины, похожими на засохшую кровь.

— Хм, — говорит Сайлас, — посылаешь ты лучше, чем блокируешь. Какие двери в том коридоре ты открывала?

— Какие открывала? Проще сказать, какие — нет!

— И какие же? — спрашивает Сайлас, и вместе с вопросом я оказываюсь на дне колодца, по колено в воде. Вода слегка подрагивает, отражая хрупкий мир наверху. Стены гладкие, как стекло.

Я блокирую и тут же бросаю ответное видение. Чёрная дверь. Её поверхность покрыта глубокой резьбой — извивающиеся линии образуют узор-водоворот, затягивающий взгляд в свой центр. Кажется, если прислонить ухо, можно услышать слабое журчание, но не воды — а чего-то более вязкого, будто сам мир наверху стекает по стенам колодца, скрытого за этой дверью.

— Да, это она, — кивает Сайлас, и я тут же захлопываю рот и блокирую. Я не увидела, но почувствовала толщу воды, навалившуюся на меня. Вдыхаю медленно, носом. Потом всё же говорю:

— Это, наверное, та, где тонут. Лазурная. С дельфинчиками и людьми. Я туда не хожу.

— Меньше секунды! — недоверчиво качает головой Сайлас. — Как ты узнала, что это будет?

— Почувствовала. У меня сильная интуиция. Покажи, какая дверь тебе нравится больше всего.

— Это Боевая Магия, Кайла, — говорит он строго. — Её не используют для забавы. — Несмотря на серьёзность его тона и на строгий взгляд, я всё равно начинаю смеяться. Не помогает даже закусить губу.

— Не используют для забавы? Просто ты не знаешь, что такое скука! — стараюсь справиться я со смехом. — Когда мы жили на Иркании, у нас из развлечений была только Магия. Учитель запретил играть в маджонг. Наверное, хотел посмотреть, что с нами будет. Бездушный, конечно, эксперимент, — хмыкаю я, продолжая вспоминать. — От скуки мы прыгали с крыши на Заклятье Щита, как

— И какие же были желания? — спрашивает Сайлас. Я встречаюсь взглядом с его глазами, грозовыми — сейчас в них сгущался ураган.

— Не такими, как ты решил, — фыркнула я. — Нормальными, весёлыми желаниями. Так какая тебе дверь нравится больше всех?

Со всех сторон поднимаются стволы. Я иду по тропе. Она похожа на коридор, окружённый деревьями с обеих сторон. Они покачиваются под ветром, которого я не ощущаю, высокие, призрачные. Тени сливаются, сгущаясь в полумрак, из которого я выхожу к обрыву. Прямо перед ним висит луна. Огромная и неживая. Ни света, ни даже отблеска, в ней нет ничего.

Именно это «ничего» и действовало на нервы сильнее всего.

Я заблокировала и сердито сузила глаза:

— Тебе такое нравится? Как такое вообще может нравиться? Это же какой-то призрачный мир!

— Я не сказал, что мне это нравится, — качает он головой и добавляет хмуро: — Пять секунд! Почему так долго?

— Я пыталась понять, что в этом может тебе нравиться! Это нечестно! И скучно! Я несколько раз открывала все двери, кроме двух! Я не хочу смотреть это снова!

— А какая вторая? — Сайлас чуть наклонился вперёд, давая понять, что собирается внимательно меня слушать.

— Ты хочешь, чтобы я отвечала на твои вопросы, а на мои не отвечаешь! Я думала, что если у тебя друг Нимириец, то ты хотя бы понимаешь, что такое честность! — я поднимаюсь на ноги, собираясь уйти в свою комнату. — Малу и Калеб хорошо владеют Магией Иллюзий. Я потренируюсь с ними.

Когда я подхожу к двери, на пороге возникает Сайлас. Высокий, загораживающий дверной проём своими широкими плечами, засунувший руки в карманы домашних штанов. Насмешливо ухмыляющийся мне в лицо. Как всегда — великолепный.

Я останавливаюсь перед ним, выразительно приподнимая брови: мол, уйди с дороги, мне некогда. Сайлас не двигается, лишь ухмыляется, скрестив руки на груди. Но, получив от меня ещё один выразительный взгляд, спрашивает:

— Ты всегда такая? — в тоне явно слышится вызов.

— Всегда! Можешь не сомневаться!

— Отлично! Это я и хотел узнать. Понять, какая ты настоящая! — Он делает шаг ближе, чуть наклоняя голову набок, будто пытаясь заглянуть глубже, прямо внутрь меня. — Мы во многом похожи, — продолжает он, прищуриваясь. — Что ты обычно делаешь, когда тебя бесят?

— Бешусь! — фыркаю я. — В ты рассчитываешь каждый свой шаг так, чтобы он вел тебя к тому, что ты хочешь! Считаешь эмоции слабостью, а про развлечения даже не слышал! Так что и отличий у нас достаточно!

— Про развлечения я слышал. — отвечает Сайлас с усмешкой.

Значит, во всём остальном я права. Хотя это мне и так было известно. Как и его план. Есть способ привязать человека навсегда — показать ему свою самую тёмную сторону и заставить влюбиться именно в неё. Тогда больше не останется ничего, что могло бы его отпугнуть.

Именно этим он и занимается.

21. ᛒ Berkano Исцеление. Обновление

Сайлас возвращается в гостиную, снова на ходу поймав мою ладонь и переплетая пальцы с моими — вынуждая следовать за собой. Но я резко отдёргиваю руку — воспоминания слишком свежие. Мой Побратим делал так тысячу раз, и только ему я это позволяла.

Серый взгляд проходится по моему лицу. Я не знаю, что он видит. Может быть — всё. Разбитое сердце. Боль, размером с кратер Везувия, покрытую тонкой корочкой застывшей лавы, но всё ещё кровоточащую внутри.

— Так делал кто-то другой? — спрашивает он. Сейчас голос его мягче, чем раньше, без обычного вызова. — Кто-то важный для тебя?

Я молча прохожу в комнату и забираюсь на диван, поджав колени к подбородку и положив на них голову. На языке тела эта поза говорит о желании закрыться от окружающего мира.

В груди образуется пустота. Хочется закричать. Заполнить её хотя бы криком.

Но Сайлас опускается рядом со мной на диван, подвигаясь ближе и прижимая меня к себе. Даже если бы вокруг нас падали стены, и рушились города, я бы не заметила, настолько я поражена.

Моя голова на его тёплом плече, а он медленно, неторопливо гладит меня по волосам. Мой изощрённый мозг безошибочно навешивает на ситуацию ярлык: дева в беде и утешитель.

Известный манипулятивный приём.

Десять баллов, мистер Гейт!

Но сердце равномерно отстукивает удары. И это ощущается покоем.

— Знаешь, — наконец говорит он тихо. — бывает, встречаешь тысячи людей, и никто из них тебя не трогает. А потом кто-то один меняет всю твою реальность. Для меня — это ты.

Я вскидываю голову с его плеча и за пару секунд превращаюсь в разъярённую бестию с самыми пылающими глазами на свете.

Да как он смеет! Разве можно так откровенно лгать?

Хочется послать его далеко и навечно и забраться куда-нибудь в тихое место, смотреть в потолок и не думать. Я не заметила, каким было выражение его лица, когда я повернулась. Но сейчас оно стало холодной маской, полностью лишённой эмоций.

— А дальше что по плану?! — зашипела я. — Скажешь, что не представляешь, как прожил без меня всю жизнь?! Какое притворство! Ты избалованный потомок древнего рода, который не привык слышать «нет»! Поэтому мой отказ тебя цепляет! Да что ты вообще знаешь о жизни, в которой приходится пробиваться самому?

Сайлас застыл. А потом под ледяной маской что-то надломилось, и он сжал мои плечи, резко приблизив своё лицо к моему. Кажется, он по-настоящему утратил контроль. Моё тело пробила дрожь, когда я встретилась с ним взглядом. Его глаза потемнели, губы скривились в усмешке:

— Тебе ни хрена обо мне не известно, ясно?! Я знаю, что такое пробиваться самому! За пятьсот лет я устал от жизни настолько, что рад был бы сдохнуть, если бы не этот долбанный Кровный Долг! Но однажды вечером девушка с глазами, похожими на бескрайний океан, снова вдохнула в меня жизнь!

Я не разобрала его слов — специально, наверное. Я не хотела понимать его. Я не хотела понимать даже саму себя.

Принимать желание ступить в незнакомые воды, погрузиться в эту неизведанную реальность, в которой кто-то, возможно, по-настоящему хочет узнать меня.

— Я знаю, что ты думаешь! Ты слышала признания сотни раз! Ты слишком красивая, и у тебя слишком сильный Дар, чтобы я был первым, кто пытался добиться тебя. Ты мне не веришь. Никому не веришь. Но я могу быть тем, кто будет с тобой рядом, когда захочешь почувствовать, что ты не одна.

Дорога уходила из-под ног куда-то вверх, на холм. Воздух, приносимый ветром, был так полон жизни, что каждый вдох был целительным эликсиром. Где-то на грани слышимости шумел прибой. Земля под босыми ногами, сначала казавшаяся жёсткой, ближе к вершине холма стала мягкой и влажной, а трава — тёплой от солнца.

Мир развернулся передо мной. Закат и море, размером с горизонт. Чистое волшебство.

Иллюзия кончилась, а мне словно открылась некая глубоко личная сторона его натуры, а ключом, открывшим её, стал этот давно увиденный им холм. Теперь для меня он был тем, кто замечает дикие цветы, проросшие из трещин в камне.

— Я показал тебе мир, который понравился мне, — сказал Сайлас с таким видом, словно это сделало меня его должницей. — А ты покажи мне вторую дверь, которую не открывала в том коридоре.

Я тихонько хмыкаю от такого нахальства, но всё же посылаю ему Иллюзию: дверь вдвое выше меня, вылитая из самой ночи. В глубине гладкого обсидиана клубится тёмное пламя, невидимое глазу. Тысячи замков и ключей. И исходящий от неё глухой гул, словно за дверью находится что-то древнее и живое.

— Там нет такой двери, — недовольно качает головой Сайлас.

— Её никто, кроме меня, не видит, — поясняю я, вставая с дивана и подходя к окну. За ним кружатся мягкие хлопья снега. Верхушка башни Юникредит растворяется в снежной дымке, и от этого кажется, что она уходит прямо в небо. — Ты же чувствуешь, что это воспоминание, а не просто видение.

— Это какая-то уловка Этр, а не дверь, — не соглашается Сайлас, подходя ко мне и останавливаясь рядом. — Они знают, что ты ищешь Ключ, поэтому показали тебе их тысячу.

— Там их тринадцать тысяч, а не тысяча. И я видела её раньше, чем начала искать Ключ. И, к тому же, Ключ, который мы ищем, не ключ в прямом смысле, а запускающий артефакт. Я вообще не уверена, что он будет иметь форму ключа. А ты как думаешь?

В ответ Сайлас неопределённо пожимает плечами, как будто не слишком внимательно меня слушает.

— То есть ты хочешь сказать, что видишь в коридоре Этр дверь, которую не видят другие? — уточняет он, слегка нахмурившись и скрестив руки на груди. — Сколько раз ты её видела?

— Столько раз, сколько туда ходила! — вспыхиваю я, чувствуя нарастающее негодование. — Ты что, думаешь, что у меня галлюцинации?

— Нет, — качает он головой. — Я думаю, может ли это как-то быть связано с нашим делом.

— Всё в этом мире связано! Но я не знаю, что за ней. Я её не открывала.

Взгляд Сайласа становится пристальным:

— Разве тебе не любопытно, что за дверью, которую никто, кроме тебя, не видит?

— Ты даже не представляешь, сколько ночей я провела без сна, раздумывая над тем, что за ней может быть! — признаюсь я. — Я так её и называю: Дверь Моих Бессонных Ночей.

— Почему же ты её не открыла?

Я снова перевожу взгляд на улицу, но потом всё же возвращаюсь к нему:

— Я отвечу, но не уверена, что ты поймёшь. Хотя, скорее всего, как раз ты сможешь, — я внимательно посмотрела ему в глаза. — Когда было очень сложно, только мысль о том, что, если я не выберусь, то не узнаю, что за той дверью, держала меня на плаву.

На мгновение между нами повисает тишина.

— А у тебя есть дверь, которая тебя держит? — добавляю я чуть тише.

Сайлас задумчиво опускает взгляд, потом пожимает плечами.

— Возможно. Но это не совсем дверь…

Я наблюдаю за его реакцией и спрашиваю осторожно:

— Это месть?

Он поднимает голову рывком, и его глаза на миг становятся ледяными — будто я коснулась запретной темы.

— Да я просто спросила! — поднимаю я руки в примирительном жесте. — Мы же вроде как общаемся. Делимся личным.

Пара секунд — и он рассмеялся. Смех был тихим, низким, притягательным, потому что настоящим. Как будто он смеялся над всей этой ситуацией, которая и ему нелегко давалась.

— Знаешь, Кайла, ты просто невозможна! — покачал он головой, продолжая криво усмехаться. — Я не успел отгадать твои прошлые загадки, а ты подкидываешь мне новые!

— Теперь и ты не сможешь перестать думать о ней? — невинно поинтересовалась я, возвращаясь на ковёр и занимая привычную для тренировок позу.

Наверное, чтобы не смотреть на него такого. От смеха его глаза наполнялись блеском, став ещё более светлыми. Счастливыми. А он сам — до невозможности красивым.

Сайлас продолжать не спешит. Садится медленно, словно его мысли поглощены идеей отправиться в коридор Этр и поискать ту дверь. Иллюзия в этот раз сплетена хитрее — в комнате распахивается окно, и нас обдаёт холодным ветром. Я блокирую и бросаю в ответ видение полыхающего рядом с ним дивана. Сайлас возмущённо морщится — у него, кажется, есть какая-то маниакальная привязанность к личным вещам.

Видение Каинфы я блокирую сразу же, как только вонь демонов ударяет мне в нос. Сайлас показывает мне два пальца, сообщая, что я уложилась в две секунды, и бросает снова. Я блокирую двадцать три Иллюзии подряд, с перерывами на одобрительные кивки от него. Каждый раз это занимает меньше двух секунд, и я сверкаю довольной улыбкой.

А потом, как обычно, наступает расплата за самонадеянность.

В этой Иллюзии летнее небо над Амантражем пронзительно голубое. Я стою лицом на запад, у края обрыва, уходящего в бесконечность. В следующий миг я раскрываю руки и делаю шаг навстречу пустоте.

Отвесная скала, несущаяся мимо, существует в каком-то другом измерении. В моём — только полёт.

Свободное падение. И кайф.

Обычно удовольствие описывают как яркую вспышку, на фоне которой блекнет всё остальное.

Но нет. Нет-нет-нет.

Это удовольствие было ядерной бомбой, которая выворачивала мой мир наизнанку. Когда он остановил Иллюзию, я сидела прямо перед ним, положив ладони ему на грудь, умоляюще глядя в глаза и шептала:

— Ещё!

Сайлас перевернулся и откинулся спиной на диван, увлекая меня за собой и заодно перевернув все полюса, потому что в мире явно что-то сломалось. В нормальном мире я бы не сидела на нём сверху, прижимаясь бёдрами к его бёдрам.

Горячие ладони легли на талию. Притягивая ещё ближе. Теснее.

Хотя я и так чувствовала силу его желания через тонкий шёлк. В его глазах читалось одно-единственное чувство — голодное, совершенно не прикрытое никакой другой эмоцией. Возбуждение вспыхнуло внутри меня, как ток, полностью разрывая

— Кайла! — выдохнул он, очерчивая большими пальцами мои рёбра под платьем. Это было всё, что сейчас концентрировалось в моей голове. Переплетения букв моего имени у него на языке и скользящие по моему телу ладони, которые делали и без того раскалённый воздух ещё жарче.

Я вдохнула глубже, пытаясь снять оцепенение. Это было странное чувство: одна часть меня хотела выгнуться ему навстречу, запустив пальцы в его волосы.

А вторая часть просто...

Не могла пошевелиться.

Запах сумерек и адреналина влился в лёгкие, проникая в кровь и обжигая изнутри. От этого я вздрогнула, наконец приходя в себя. Сайлас нехотя пересадил меня обратно на ковёр. Потом поднялся и исчез.

Чувство удовольствия уже просочилось в капилляры, и теперь, когда его отобрали так резко, оставалось только хватать ртом воздух, не зная, как без него жить. Я закрыла глаза. Потом открыла, поднялась с ковра и отправилась под душ.

Кажется, с момента, когда я поняла, что не выживу, мне стало очень легко принимать решения о нужном и лишнем в моей жизни.

В этой версии мира «после» я вытираю волосы дважды и методично наношу на кожу лосьон. Пока Заклятье стирает запахи с платья, бегущие по ткани огоньки отражаются в кристаллах вышивки, делая их похожими на осколки лунного света на тонких нитях. Надеваю платье и возвращаюсь в гостиную.

Сайлас потягивает янтарную жидкость из своего стакана, положив ноги на кофейный столик. Его волосы влажные, и я улавливаю слабый запах лавандового мыла. В этой версии мира душ был спасением для нас обоих.

— Ты прыгал с Амантража! Зачем ты мне показал? — спросила я с досадой, присаживаясь на подлокотник дивана напротив.

— Ты, кажется, хотела ещё! — нахмурился Сайлас, отставляя в сторону стакан. Сразу стало понятно, что настроение у него отвратительное.

— Я хотела прыгнуть сама!

В ответ он осуждающе покачал головой, как будто сам не делал то же самое.

— И делиться удовольствием можно только по согласию! — выразительно поднимаю я бровь, для убедительности складывая руки на груди.

— Я согласен! Ты можешь поделиться со мной своим удовольствием! — растянул губы в циничной улыбке Сайлас, снова принимаясь за виски. Теперь пришла моя очередь качать головой, выражая осуждение, и закатывать глаза.

— Ты блокируешь все опасные, грязные и скучные Иллюзии практически идеально. Быстрее всех — те, которые воняют, — наконец сказал он, когда молчания между нами становится слишком много. — А приятные пропускаешь.

— Что? — переспросила я, услышав его последнюю реплику. Мне никогда в голову не приходило так разделить Иллюзии. Обычно в бою они были отвлекающим фактором. Слепящим лучом солнца. Летящей птицей. Третьим лишним, несущимся на противника с занесённым топором. И ещё они были способом передать свой опыт, чтобы для кого-то он мог стать уроком. Или поделиться тем, что видел — прекрасным или ужасным.

А в Исфара Далате Иллюзией может оказаться всё, что угодно. Даже земля под ногами. Именно Создатели принесли в мир эту Магию. И они же создали Исфара Далат. Там Иллюзии будут такого уровня, что всё, что мы видели до этого, покажется нам картонной бутафорией.

— Почему ты так решил? — спросила я, чувствуя, как ощущения теряют резкость, словно за спиной была очередная бессонная вечность. Так мой организм готовился к встрече с реальностью. Если он прав — то я не готова к Заданию.

А это был худший кошмар всей моей жизни.

— Давай проверим, — сказал Сайлас, вставая, чтобы долить себе виски. — Иди сюда и стань напротив.

Я подошла, мысленно отмеряв от него не меньше двух с половиной метров, и заняла место напротив. В прошлом с тренировками у меня ассоциировался базальт Андрахила под скрещёнными ногами или тёплый песок Фарсея. Но никак не холодильник, монотонно урчащий рядом.

Вокруг разлились лавовые поля, величественные в своей простоте и в то же время однообразные. Здесь не было места жизни, только ветру. Иногда треснувшие пласты лавы складывались в узоры, напоминающие послания, оставленные изначальным огнём. Но я их уже видела. И заблокировала.

— Две секунды, — сказал Сайлас, делая глоток и глядя на меня поверх стакана. У него явно был какой-то план. Под всей его кажущейся расслабленностью, скрытое тёмной хлопковой тканью, затаилось что-то. И оно было сосредоточено на мне. Это придавало происходящему особый оттенок, невероятно острое ощущение игры с огнём.

— Это Морлунд, мир рядом с Чантарской Межой, — сказала я, чувствуя, как от предвкушения ускоряется дыхание.

— Как ты прыгнула на три метра, когда я показал тебе Амантраж? — спросил Сайлас, медленно покачивая виски в стакане и делая шаг ко мне.

— У меня такое иногда бывает, когда я себя не контролирую, — пожала я плечами, делая шаг назад. У меня имелось чёткое представление о том, какое расстояние должно быть между нами.

— То есть, когда ты возбуждена? — спросил Сайлас, неожиданно просеиваясь ко мне и делая глубокий вдох через нос. — Потому что опасность тебя явно заводит.

«Возбуждена, возбуждена...» — глубокий, низкий голос прокручивался в сознании, пока эндорфины справлялись с опиоидными рецепторами в моём мозге. Я застыла перед тёмной пещерой с дорожкой, уходящей прямо в темноту — чёрную дыру посреди камня. Предвкушение начинается где-то в глубине и постепенно распространяется до самых кончиков пальцев. Это настолько реально, что я не могу определить — его это чувства или мои. Я блокирую, точно зная, что прошло больше двух секунд.

— Ты слишком любопытная, — шепчет Сайлас мне на ухо, и мелкие волоски на моей шее становятся дыбом. Дыхание на коже так близко, и запах ночного дождя в его волосах, касающихся моего лица, накрывают мой разум, оставляя неизгладимое впечатление. Мне становится ясно, что он точно способен довести моё наслаждение до предела, которого мне не удавалось достичь ни с кем другим. Это могло быть очень долго и очень чувственно.

Я отшатнулась от него и отвернулась к окну. На улице больше не было снега. Жаль.

Сейчас мне хотелось подставить лицо снежинкам, тающим на коже и возвращающим реальность.

Я обернулась — и мир сменился: раннее холодное утро, туман впитывает в себя яркость красного шара, выкатывающегося из-за горизонта. Его капельки приятно холодят лицо, а воздух хочется пить как живительную прохладу. Это было то, что мне нужно. Но я заблокировала.

— Тебе нравятся рассветы? — спросил Сайлас, прищурясь. — Или только на Нимирии?

Я покачала головой. Я не могла говорить о рассветах, о Нимирии и вообще о чём-либо, из-за чего в моей голове вспыхивали совершенно ненужные воспоминания.

Я хотела жить только в настоящем.

Словно прошлого не существовало. Словно я отрезала и выбрасывала его, как старую вещь,

Ночь окружила меня, заворачивая в убаюкивающий кокон. Я стояла на склоне, подняв голову к ночному небосводу. Лёгкий ветер шелестел в траве, но я была поглощена видом, что открывался передо мной. На фоне глубокого, тёмного неба ярко выделялись звёзды: пояс Ориона, созвездие Льва, две звезды Близнецов, Малая Медведица с Полярной звездой, указывающей на север.

— Это же холм Торрекьяры! — ахнула я, блокируя Иллюзию. — Это вообще-то частная собственность!

— Странно слышать это от той, которая заходила в мою квартиру через балкон, — Сайлас приподнял бровь, ухмыляясь с видом, словно вспомнил что-то забавное.

Выходит, за это он на меня уже не злится. И он приходил в Торрекьяру. Смотрел на звёзды, как это делала я. И наслаждался этим.

— Когда ты был в Торрекьяре и что ты там делал? — я слегка наклонила голову в вопросительной интонации. Не хотела, чтобы это выглядело как допрос.

— Хотел поговорить. И посмотреть на дворец, о котором ты мечтала, — ответил Сайлас на этот раз без издёвки. — Но тебя не было дома.

Значит, это была ночь нашего знакомства, когда я поставила Хонду в гараж и отправилась на Тиват. А он любовался моими звёздами. Почему-то мне показалось, что это сделало нас ближе. На один маленький шаг в бесконечной Вселенной.

Сайлас сощурился, как будто раздумывая, что ещё цепляющего он может мне показать. Видение появилось не сразу, словно ему потребовалось время, чтобы очистить это воспоминание от деталей, которыми он не хотел делиться. Ласковый песок, на котором нежились волны, и за ним — сине-зелёные лохматые сосны. Я заблокировала, но так и не нашла слов, чтобы что-то сказать.

Не знала, имею ли право.

Это был Тандуил.

Уголки его рта приподнимаются, как будто тандуильский песок и набегающие на него волны сделали нас соучастниками, связывая невидимой нитью. Теперь я знала: он любил свой мир. Это чувствовалось в том, как он на него смотрел.

Пока я раздумывала, меня окружило новое видение. Воздух был стоячим, как вода в канавах, и насквозь пропитан запахом сырости, как будто всосал в себя километры болот.

Я заблокировала и возмущённо сузила глаза: «Довольно! Хватит с меня мерзости!»

Сайлас негромко рассмеялся и бросил новую Иллюзию: ночь прохладная, воют волки. Я бегу по следу. Меня переполняет азарт охоты и чувство полного единства с природой. Охота чувствуется как священный ритуал. Я должна самостоятельно убить зверя, чтобы стать признанной частью клана. Я знаю, что сделаю это. Я ощущаю собственное тело — сильное и загорелое, ловкое. Мне не хочется блокировать — это его первая охота. Это настолько личное воспоминание, настолько настоящее, что мне становится безумно жалко, когда оно прекращается. Хочется сказать ему спасибо за то, что показал, за то, что позволил почувствовать, за то, что поделился.

Я ничего не успеваю сказать, потому что из одной Иллюзии попадаю в другую. Справа от меня — океан. Он так близко, рукой подать: я ощущаю на коже брызги влаги, чувствую солёный привкус во рту. От этой абсолютной реалистичности я ощущаю нечто щемящее внутри.

— Я думал, тебе нравится океан, — поджимает губы Сайлас, когда я блокирую и сжимаю руки в кулаки, чтобы унять дрожь. Я только обессиленно киваю. Да, мне нравится океан.

Мне не нравится то, что я больше не имею на него права.

Мощное рычание движка вводит меня обратно в равновесие. Оказывается, мои нервы настолько расшатаны, что меня носит из одного состояния в другое, как лодку в шторм. Двигатель мотоцикла урчит низко и ровно, его вибрация передаётся через металл, заземляет, удерживает в реальности. Ветер сбивает волосы назад, открывая лоб и мешая дышать, но у меня всё равно мурашки бегут по плечам.

Сайлас обладает даром полностью передавать все ощущения, а не только показывать Иллюзии. И он идеально владеет этой Магией.

— Сколько лет ты учился? — спрашиваю я немного раздосадовано, когда Иллюзия прекращается.

— Кажется, кто-то завидует? — ухмыляется он. — У тебя тоже выходит почти идеально.

— Почти?! Почти — это что? — возмущённо шиплю я. — Утешительный приз для неудачников?!

Сайлас только покачал головой, потом медленно подошёл ко мне и остановился в полуметре. Прошёлся взглядом по моему телу. Жар желания в его глазах был как пламя — обжигал мою кожу. Когда он протянул ко мне руку — я заблокировала.

— Снова пять секунд, — бросает он зло, просеивается ко мне, разворачивает, перекидывая волосы на одну сторону, и прижимается губами сзади к моей шее.

Я вздрагиваю от его прикосновения, потому что оно настоящее. Делаю резкий выпад в сторону и разворачиваюсь. Искры текут по коже и волосам. Огонь сгущается на ладони.

— Да как ты смеешь! — выдыхаю хрипло. Голос ощущался скорее рыком — высвобождением всего того напряжения, тех эмоций, которые во мне накопились за последние часы. Воздух вокруг меня накаляется настолько, что, кажется, вот-вот вспыхнет.

— Теперь я вижу, что бывает, когда ты бесишься по-настоящему, — говорит Сайлас. Он находится на другом полюсе — полюсе Абсолютного Спокойствия. — Если будешь пропускать Иллюзии — я буду тебя целовать. Нравится тебе это или нет.

След от его поцелуя горел на моей коже. Мне хотелось только одного — чтобы контроль над моей яростью исчез, и Огненная Магия хлынула, заполняя всё пространство комнаты.

Или всего мира.

— Тебе нужен стимул, — Сайлас небрежным жестом бросил в стакан пару кубиков льда и долил виски до самой кромки, не обращая внимания на моё настроение. — Иначе ты так и будешь пропускать. Так что или ты научишься блокировать — или я получу то, что хочу, — добавил он, растягивая губы в медленной улыбке и поднося стакан ко рту. Налитый до края виски даже не дрожал — настолько твёрдой была его рука.

Мне стало холодно и жарко одновременно, в ушах зазвенело. Я должна была признать, что идея была хорошей. Это могло сработать. Но согласиться на такое?

Нужно придумать что-то другое, чтобы отказаться. От чего увернуться мне хотелось бы так же сильно, как от его поцелуя. Но не топить же меня снова в его ванной за пропущенные Иллюзии? Поэтому, заняв место возле холодильника, я сосредотачиваюсь и киваю.

Но ничего не происходит. Сайлас медленно пьёт и смотрит на меня, пока от напряжённого ожидания у меня не тяжелеет голова. Новая Иллюзия начинается с ощущений — океан ласкает мои босые ступни, а бриз течёт по коже, как тёплое молоко. Я иду по кромке прибоя, погружаясь в мягкое дыхание океана, пробуждающегося вместе с миром. Волны оставляют на песке кружева пены, исчезающие с каждым новым касанием.

Тёплый

Когда Иллюзия закончилась, я непроизвольно облизнула губы. Сайлас ничего не сказал — не имело смысла говорить очевидное. Я снова пропустила, но вопрос был в другом.

Что, если вместе с удовольствием от рассвета я хотела получить и поцелуй?

В сознании всё ещё слышался шум океана, пока он подходил ко мне по мягкой дуге. Я невольно посмотрела на его губы, исследуя взглядом их чувственный изгиб.

Мне кажется — каждая секунда заряжена электричеством, когда он протягивает руку, чтобы прикоснуться ко мне и мягко обвести пальцами контур лица. Было что-то завораживающее в его прикосновении — как он держал лицо в ладонях и приподнял подбородок, чтобы слиться с моими губами. Он опускал голову всё ниже и ниже, пока наши губы почти не соприкоснулись. Затем он рассмеялся.

— Наш первый поцелуй будет не таким, — его голос был густым и низким, я едва узнавала его, лишь жадно вдыхала его запах, который вблизи окутывал меня с головы до ног. Сердце быстро стучало в ушах. Мягкий разворот — и мои ладони упираются в холодильник, а он зарывается лицом в мои волосы. Губы скользят по кромке волос, спускаются к шее, пока не останавливаются на месте прямо под ухом. Там, где он целовал меня до этого.

Но вместо поцелуя он только легонько дует на мою кожу, вызывая мурашки. Я чувствую прикосновения скользящих по моему телу рук — они задерживаются на изгибах, от чего я откидываю голову назад, стараясь вырваться. Но вместо этого сильнее вжимаюсь в его напряжённое тело.

— Ш-ш-ш, — шепчет он мне с хрипотцой в голосе. — Ты пропустила. У меня есть право на поцелуй.

Его пальцы добираются до моей шеи, останавливаются на ключице, а потом касаются плеча под платьем, ни на секунду не разрывая контакта с моей кожей. Он зацепляет пальцами ткань, стягивая её вниз, обнажая плечо, перечерченное линией белья.

— Почему золотое? — спрашивает едва слышно, прижимаясь губами к моей коже рядом с шёлковой полоской. Дрожащий выдох срывается с моих губ, когда горячий язык скользит вдоль кружева. Я возмущённо дёргаюсь, а он глубоким вдохом втягивает мой запах, затем влажно целует меня в обнажённое плечо — и замирает.

Слышно только, как грохочут наши сердца. Я чувствую его рваные выдохи и горячее, твёрдое тело, прижатое к моему. Хорошо, что он не видит моего лица, потому что я откровенно кайфую. Сайлас с шипением втягивает в себя воздух, будто испытывая сладкую пытку, и так же хрипло шепчет:

— Ну и как мне тебя отпустить?

Ответа у меня нет. Я ощущаю собственную дрожь, а Сайлас пробует на вкус мою нерешительность — сейчас я не готова сказать ни «да», ни «нет». Наверное, всё-таки это «нет», потому что он нехотя кладёт обе руки рядом с моими на холодильник и отталкивается от него, чтобы разорвать контакт наших тел.

Я внутренне благодарна ему за то, что он не оставляет мне времени на раздумья. Повинуясь его воле, вокруг меня раскидывается большое заросшее болото, слегка подсохшее. Квакают лягушки, вода глухо чавкает. В камышах что-то потрескивает и шуршит. Болото выглядит обычным, но, если приглядеться — создаётся впечатление, будто кое-где кончается земля и начинается какая-то зыбь. На грани сознания слышится тихий всплеск — словно болото решило пошевелиться, выпуская наружу то, что спало в его глубине. Адреналин ударяется в рёбра, от чего я моментально становлюсь в стойку — сразу в третью позицию Каты, выставив ладонь ребром, чтобы нанести удар и блокирую.

— На опасность у тебя реакция идеальная, — кивает Сайлас одобрительно, на что я раздражённо закатываю глаза и торжественно взмахиваю руками, словно сжимая невидимые барабанные палочки:

— Внимание! Барабанная дробь! — я отбиваю дробь в воздухе. — И... Кайла получает утешительный приз — похвалу! О, спасибо тебе, милосердный воин! — прижимаю ладони к груди, изображая глубочайшую благодарность. Делаю театральный поклон и несколько движений, словно осыпаю его невидимыми лепестками роз.

Сайлас задушено хмыкает — моя пантомима его и правда рассмешила. А потом всё-таки начинает смеяться. Я нажимаю на кнопку кофемашины, доставая две чашки.

— Я ни с кем ещё так много не смеялся, — говорит Сайлас, облокачиваясь на стол рядом со мной, пока варится кофе.

— Ни с кем вообще или ни с кем из женщин? — спрашиваю я, втягивая густой запах кофе мелкими вдохами.

— Я редко разговариваю с женщинами, — отвечает Сайлас после недолгой паузы.

— А, ну да, — демонстративно хлопаю себя по лбу, словно только что осознала величайшую истину. — Кто же в борделях разговаривает?

Глаза Сайласа сверкнули гневом, но спустя секунду он забрал свою чашку и вернулся в то же расслабленное положение.

— И что это было? Попытка вывести меня из себя? Или же просто «смотри, какая я невыносимая, лучше не связывайся»? — спросил он, едва ли не с улыбкой, как будто мои слова абсолютно его не зацепили.

Я пожимаю плечами — если бы я знала! Может быть, и то и другое. Или ничего из этого.

— Ты хотя бы сама себя понимаешь? — Сайлас поднёс чашку к губам и задержал взгляд на мне, прежде чем сделать неспешный глоток.

Я абсолютно честно отвечаю:

— Нет, — и качаю головой.

Кофемашина издаёт прерывистое бульканье — насос пытается втянуть воду, но вместо этого захватывает воздух и начинает пищать, требуя заправку. Я машинально жму кнопку «отмена» — и неожиданно проваливаюсь в Иллюзию.

В воздухе пахнет сухой землёй и едва уловимой свежестью наступающей ночи. Я сжимаю в руках поводья, чувствуя, как тёплая кожа плотно ложится в пальцы. Конь подо мной — сжатая пружина силы, рвущаяся вперёд. Горизонт кажется бесконечным, и солнце, раскалённое и тяжёлое, медленно опускается за линию земли. Длинные тени стелются по равнине, где травы сливаются с песчаными холмами и колышутся на ветру.

Вдалеке раздаётся уханье совы. Я отпускаю повод чуть свободнее, и конь ускоряется — будто ждал этого разрешения. В этот миг всё сливается в единое целое. Я — свобода, скорость, дыхание ветра и раскалённого солнца на горизонте. Даже если бы мне приставили к горлу нож — я бы всё равно не заблокировала.

— Чем, по-твоему, мы здесь занимаемся? — спросил Сайлас, беря

— Это не работает! — ощетинилась я. — И я не позволю меня целовать!

После моих слов он одним рывком поднял меня и посадил на стол, раздвигая ноги и закидывая их себе на бёдра. Я рванулась, но он только притянул меня крепче, запуская обе руки мне в волосы и запрокидывая назад голову, чтобы открыть шею и прижаться к ней горячим, жадным поцелуем. После очередного влажного прикосновения его языка я слышу эхо стона, который издаю сама.

Он высвобождает одну руку из моих волос и проводит ею по моему подбородку, а потом повторяет этот путь губами. Я изо всех сил упираюсь ладонями в его грудь, стараясь оттолкнуть. Он на секунду отпускает меня, а потом ловит мои руки и заводит назад так, что оба запястья оказываются сжаты в его руке. И снова запускает ладонь мне в волосы, прижимаясь ко мне крепче, делая несколько медленных движений бёдрами — и неожиданно резко, жёстко припечатывается к шее губами, слегка втягивая кожу. Он словно наказывает меня за непокорность.

От острого удовольствия я закрываю глаза, и у меня вырывается стон. Я закусываю губу — но этого оказывается недостаточно, чтобы сдержать следующий стон. Или следующий за ним. Его язык ласкает след от поцелуя, успокаивая жжение, и губы спускаются ниже. В каждом прикосновении ощущается его страсть — даже скорее голод. Он больше не заигрывает со мной. Он показывает мне, кто он и чего хочет.

Тёмные брови сходятся на переносице над серебристыми глазами. Он выпускает мои руки — но только для того, чтобы закинуть их себе на шею. Я провожу ладонями по твёрдым, напряжённым мышцам и, наконец, запускаю пальцы в его удивительно густые и мягкие волосы, чувствуя, как дыхание его становится прерывистым. Каждое скользящее движение, которое совершают его губы, подводит меня на шаг ближе к тому, что, вполне вероятно, станет моим концом.

Да он же не собирается останавливаться!

Эта мысль вспыхнула в моём сознании и была немедленно определена как истина. Проснувшийся гнев превратил мою кровь в расплавленную лаву. Воздух вокруг нас зазвенел от накала.

— Нет! Отпусти меня сейчас же! — я изогнулась в его руках, стараясь вырваться.

Сайлас разжал хватку, и я спрыгнула со стола. Мы застыли напротив, прерывисто втягивая воздух и глядя друг на друга. Он смотрел на меня с таким напряжением, что казался немного безумным. Я не знала причины злости, густеющей в графитовых глазах, но невольно залюбовалась — разъярённым тёмным богом, стоящим передо мной, черноволосым, бронзовым от тандуильского солнца, в футболке, обрисовывающей мускулы, и пижамных штанах.

— Это же не отказ? — наконец разлепил Сайлас плотно сжатые губы. Голос был сухим.

— Что? — переспросила я.

— Твоё «нет» — это не отказ? — его взгляд приковывает меня к месту, когда он подходит ко мне вплотную. Я покачала головой, но потом всё же добавила:

— Нет, — наблюдая, как первобытный блеск в его глазах немного ослабевает и он выдыхает — облегчение в одном бесконечно долгом выдохе.

В глазах искрится настоящий голод. Сейчас он хочет меня всю. Мой гнев и страсть, мою нерешительность и желание, моё тело и душу.

— Твои глаза говорили мне «да», — тихо шепчет он, наклоняясь к моему уху. — И твои стоны.

Эхо пульса отдаётся в ушах в попытке заглушить все остальные звуки. Я знаю, что сейчас будет — очередной удар об реальность.

И… вдруг я делаю то, чего не делала уже очень давно. С тех пор, как покинула Винтерхейм. Сбегаю в свою комнату, хлопнув дверью.

Когда Сайлас входит в комнату, я даже не поднимаю головы. Свернувшись на кровати в тугой комок и закрыв руками голову, я погружаюсь на дно отчаяния.

К Заданию я не готова!

Если содрать с моей души всю шелуху вины, если быть по-настоящему честной, то в тот день моим заданием было — вернуться. И я вернулась, а значит, не провалила ни одного Задания.

Я смогла выжить в Нифльхейме! И пропускаю какие-то долбанные Иллюзии!

Сжимаю кулаки до белизны костяшек. На смену отчаянью приходит злость на саму себя, растекаясь темнотой по венам.

Постель прогибается под весом Сайласа, и он осторожно ложиться рядом. Я только плотнее зажмуриваюсь и зажимаю уши. Но, почувствовав его прикосновение, резко распахиваю глаза. Если бы он был нормальным, то от такого взгляда у него должно было пропасть всякое желание говорить со мной.

Но он только криво улыбается:

— Ты чертовски красива, когда злишься.

— Красива?! — вскидываю голову, сдерживая рвущийся наружу звук. Хочется зарычать — по-настоящему. — Я снова пропустила Иллюзию! Я столько лет училась, и всё равно пропускаю! Уходи! Я хочу побыть одна!

Сайлас лениво переворачивается на спину и закидывает руки за голову, давая понять, что уходить он не собирается.

— Да, пропустила, — спокойно говорит он. — Потому что я показал тебе то, что ты хотела видеть. Тебе нравился мой конь — и я дал тебе почувствовать его мощь и силу. Если бы ты сделала со мной то же самое…, и я бы не устоял.

Через какое-то время я тоже переворачиваюсь на спину, раздумывая над его словами.

Надо мной идеально белая поверхность потолка. Безупречная, как лист чистой бумаги. Делаю глубокий вдох и замираю.

Когда на паузе окружающий мир, можно услышать то, чему не хватало тишины. Учитель говорил: «Всё, что тебе нужно, уже внутри тебя. Ищи внутри.»

Я ищу, ищу…

Пока голос Сайласа не выдёргивает меня из транса:

— Как ты блокируешь Иллюзии, которые тебе не нравятся?

Я моргаю, возвращаясь в реальность.

— Просто не хочу их видеть, — пожимаю я плечами.

— Значит, приятные ты пропускаешь, потому что хочешь видеть? — его голос звучит задумчиво.

Я нахмуриваюсь, прокручивая его слова в голове.

— Ну… получается, что да, — медленно киваю, чувствуя, как мысль начинает прорастать глубже. Кажется, теперь я понимаю, почему пропускаю. Отказаться от своих желаний слишком сложно для меня. Сайлас показывал мне то, чего я действительно хотела. Я была расслаблена, чувствовала себя в безопасности — и потому позволяла себе смотреть.

На Заданиях я другая. Я ощущаю реальность кожей. Я слышу, как гаснут шорохи в воздухе перед атакой, чувствую, как изменяется напряжение пространства. Я следую инстинктам.

Именно так я выживала.

Почему сейчас должно быть иначе?

Я встаю с кровати и киваю Сайласу, предлагая следовать за мной. В гостиной занимаю прежнее место. Я знаю, что должна делать. Если я не могу отказаться от того, что хочу видеть, значит — не должна

Когда он садится напротив, воздух начинает вибрировать. Вокруг меня звенит Сила. Сейчас я не просто девочка с Земли. Я превращаюсь в нечто иное, нечто, что не отступит даже перед самым непреодолимым препятствием. Нечто, что не знает страха и не признаёт поражения. Я вижу перед собой только серые радужки, которые темнеют, когда он пытается сломать мою волю.

— Как ты это делаешь? — наконец спрашивает Сайлас, когда ему не удаётся послать мне ни одной Иллюзии. В его голосе звучит удивление. — Никогда такого не видел.

Я пожимаю плечами и наконец улыбаюсь.

— Я не хочу видеть ничего, поэтому просто не принимаю Иллюзию. Кажется, это даже проще, чем блокировать принятую. Не понимаю только, почему я раньше не додумалась.

— А теперь пропусти, — говорит Сайлас, внимательно наблюдая за каждым моим движением, как за действиями карточного шулера, вынимающего тузов из рукава. Его голос звучит спокойно, но в глазах поблёскивает подозрение.

Я скрещиваю руки на груди и приподнимаю бровь, изучающе глядя на него.

— Зачем?

— Я думаю, что ты используешь какое-то Заклятье, — признаётся он, чуть склонив голову набок.

— Не существует такого Заклятья! — закатываю я глаза, но на предложение соглашаюсь. — Только покажи что-нибудь приятное!

Его насмешливую улыбку заслоняет солнце, яркое и красивое, как огонь. Оно прокатилось по небу и понемногу подходит к краю земли. Скоро наступит ночь. Я тяну носом, медленно вдыхая гармонию воздуха и солнца в этом диком нетронутом мире.

— Нравятся закаты? — спрашиваю я, когда комната снова сменяет ночной Этерис. — Откуда ты узнал об этом мире? Там никто не живёт, и никто не охотится. Туда вообще редко кто ходит.

Сайлас только неопределённо пожимает плечами, но я замечаю, как уголки его губ дрогнули в скрытой улыбке.

— Только не говори, что за свой ответ хочешь что-нибудь взамен!

Его улыбка становится шире, превращаясь в ухмылку, и в глазах загорается насмешливый огонёк.

— Тандуильцы вообще делают что-то просто так? — возмущённо качаю я головой. — Ну, хорошо! Баш на баш! Можешь тоже задать мне вопрос.

— Где ты научилась так управлять своей волей?

— Не знаю, — я даже не пытаюсь солгать. Я в самом деле не знаю. — Наверное, это мой способ выживать и не подчиняться.

Сайлас вскидывает бровь, собираясь что-то сказать, и тут же скрывает эмоции за невозмутимостью. Но через минуту всё же задаёт свой вопрос, недоверчиво прищурив глаза.

— Как же тогда ты прошла через Ученичество? Полное подчинение Учителю — обязательное условие.

— Да. Ты прав, — киваю я головой. — Только не забывай, что обычно есть какое-то «но». Учитель ни разу не заставил меня делать то, от чего я хотела бы отказаться. Каждое его Задание вело меня к поиску ответов, которые мне действительно были нужны, к границам моих возможностей, к пониманию себя.

— Твой Учитель был очень мудр, — сказал Сайлас с неподдельным уважением в голосе.

В ответ я только киваю и обнимаю себя за плечи. От воспоминаний меня обдаёт холодным, до костей пронизывающим ветром. Кажется, я снова на подоконнике, смотрю в окно с плывущими потёками воды на нём. В тот день дождь лил с самого утра — холодный и бесконечный, словно кто-то решил смыть весь мир до основания. Когда ушёл Учитель, очередная капля просто скатилась по стеклу, оставив за собой дорожку. Она стекала медленно, будто не желая исчезать.

А я поняла, что его больше нет.

В этот момент, кажется, кто-то перевернул Торрекьяру, как кукольный дом, и вытряхнул меня над Тихим океаном. Ветры завыли вокруг, а я понеслась к тёмно-синей дуге Марианской впадины, зная, что меня ждёт внизу — даже в кошмаре нельзя падать вечно.

До того дня я верила, что ещё можно что-то исправить. Что у меня хватит сил прийти к нему и признаться, что я его подвела. Что, разобравшись со своим Кровным Долгом, я вернусь и докажу — всё, чему он меня учил, было не напрасно. И тогда он признает меня лучшей Ученицей и отдаст своё кольцо.

Но когда наша Связь разорвалась, все надежды внутри меня погасли, словно огоньки, утонувшие в непроглядной тоске.

Иногда люди не способны пережить такую травму. Они застревают между прошлым и настоящим, каждый день балансируя на грани боли, которая не отпускает. С тех пор я словно листаю страницы себя: то слабая, то сильная, то уверенная, то растерянная, не понимающая, чего на самом деле хочу. Мир с тех пор стал похож на гальку под ногами, — никакой твёрдой почвы. И с каждым днём она всё больше перемалывается в зыбучие пески.

— О чём ты думаешь? — спросил Сайлас, подходя ко мне сквозь тишину. — Хочешь кофе?

Прошлое нужно оставить в прошлом. Хотя бы пока оно не перестанет топить меня. Я больше не даю себе времени на отчаянье. Подхожу к кофемашине, вынимая бак, чтобы наполнить его водой, но кофе не хочется.

— Этерис нравится Демону, — сказал Сайлас, доставая две чашки и молоко из холодильника. — Он готов там пастись круглые сутки. Может, в том мире какая-то особая трава?

— Возможно, — пожимаю я плечами, ставя бак на место и забирая у Сайласа бутылку. Молока мне действительно хотелось. — Мой конь тоже любил Этерис. Особенно валяться в траве на южном склоне Дайнаданского холма, возле ручья. На холме растут белые лилии. Я думаю, что Дайнадан — это погребальный курган, но Северу было на это плевать — он валялся там каждый день.

— Демон тоже там валяется, — кивнул Сайлас и добавил с кривой усмешкой: — И ему тоже плевать на древние могильники, его таким не проймёшь.

— Значит, ты не знаешь, куда именно нам нужно в Исфара Далате? — спрашиваю я, наливая молоко и возвращая бутылку в холодильник.

— Нет, — отрицательно качает головой Сайлас. — Я видел то же, что и ты. И ни в одной книге про Далатский лабиринт не сказано ни слова о Ключе.

— О, ну конечно! А ты ждал, что где-нибудь напишут: «Ключ спрятан под третьим деревом от входа. Придите и возьмите?»

— Сомневаюсь, что там есть деревья, — покачал головой Сайлас. — Думаю, там всё выгорело.

— Среди пепла проще искать, хотя и не слишком интересно, — пожала я плечами, наконец нагрев молоко до нужной температуры и сделав глоток.

— Кажется, ты не понимаешь серьёзности того, что нам предстоит сделать, — нахмурился Сайлас.

— Кажется, ты думаешь, что серьёзные вещи нужно обязательно делать с серьёзным видом, — скривилась я, выражая своё отношение к такому подходу. — Или ты думаешь, что мрачный вид добавит нам шансов на успех?

На мою реплику Сайлас даже не ответил. Только сощурил глаза, которые под таким освещением казались

— Если мы оба не знаем, куда нам нужно, то можно спросить у Касситы. Должна же быть от её Дара хоть какая-то польза! Ты со мной? — спросила я, демонстративно ставя чашку в сетку посудомойки.

Сайлас нехотя кивнул. Ему было непросто привыкнуть к моему стилю общения. А может, он вообще не был на это способен.

За окном моей комнаты шпили соборов размывались на фоне серых облаков — снег смягчил контрасты города. Чёрный кашемир окутывал тело настолько мягко, словно являлся частью меня. Платье с длинными рукавами, подчёркивающее силуэт, с высоким разрезом сбоку, открывающим лишь намёк на кружевные колготки, легло как влитое, очерчивая все самые красивые изгибы в женской фигуре. Заканчивался наряд сапогами на устойчивом каблуке.

Я повернулась к зеркалу и провела ладонями по бёдрам, ощущая мягкую ткань на коже. Это выглядело… красиво. Это был тот тип красоты, который всегда попадал в цель. Девушка в зеркале вызывала восторг. Вся она. От кудрявых волос, которые ложились волнами, излучая сладковатый запах аликвий, до кончиков ног, затянутых в чёрную лайку.

Сияющая кожа. Смеющиеся глаза.

Мне было действительно интересно, как можно от этого защититься? Придумал ли мир хоть одно противоядие против того, насколько завлекающей была красота? Неужели он сможет злиться на меня такую?

Сайлас меня уже ждал. Его фигура тоже была затянута в чёрное, даже скорее не в чёрное, а в цвет, собранный из всех ночей в году, из самых тёмных минут, потому что гнев всё ещё клубился в нём. Заинтересованный взгляд стальных глаз коротко скользнул по моему телу, и он надел на себя прежнюю бесстрастную маску. Я медленно подошла к нему почти в плотную и положила ладони ему на плечи изящным, чётко выверенным движением. Лёгким поворотом головы отбросила волосы за спину, обнажая шею.

— Это выглядит, как приглашение, если ты не в курсе, — усмехнулся Сайлас, кладя ладони мне на талию и слегка сжимая её, словно желая убедиться в реальности происходящего. Взгляд его заметно потеплел.

— Это и есть приглашение, — улыбнулась я одной из улыбок, тянущих на откровенно соблазнительную. — Приглашение договориться и не злиться друг на друга. Поверь, я осознаю опасность и понимаю серьёзность! Но если я перестану улыбаться и шутить, то просто не смогу идти дальше. Мне необходимы крохи радости, даже если их приходится выскребать из жизни. Иначе мои демоны просто сожрут меня. К тому же улыбка запускает выделение дофамина, который повышает уровень энергии. А это важно для Задания!

— Ты хочешь уговорить меня позволить тебе быть беспечной? — спросил Сайлас, притягивая меня ближе, так, что пространства между нами осталось меньше ладони. — Поэтому выбрала наряд искусительницы? Чтобы быть более убедительной?

— А это не работает? — спрашиваю я, слегка закусывая губу и плавно поводя ресницами.

— Это слишком работает, — хрипло протянул Сайлас, зарываясь ладонями мне в волосы и откидывая голову назад. Но во взгляде даже близко не было желания — только напряжённая, тяжёлая решимость. — Поклянись, что осознаёшь опасность похода в Далатский лабиринт, а не просто ищешь острых ощущений! И поклянись, что будешь максимально осторожной!

Теперь его крепкие ладони сжимали мои плечи. Его голос не уговаривал. Он убеждал подчиниться.

— Ну, знаешь! — вспыхнула я, выворачиваясь из его рук и отступая на шаг назад. — Клясться я не буду! Можешь верить мне, а можешь продолжать думать, что я чокнутая адреналинщица! Я пойду туда с тобой или без тебя! Это мой Кровный долг и мой мир, и я собираюсь его спасти!

Сайлас сжал челюсти и несколько долгих секунд смотрел на меня, словно взвешивая, насколько я серьёзна.

— Я не считаю тебя чокнутой. Я хочу тебя защитить, — твёрдо произнёс он.

Я вздернула подбородок.

— Я Боевой Маг! И Далатский лабиринт — не самое худшее место, откуда я возвращалась! Нам нужно к Кассите и побыстрее! Так что хватит!

Сайлас чуть прищурился и процедил с сарказмом, скрестив руки на груди:

— Мне больше нравилась мягкая кошечка, которой ты притворялась, — его губы изогнулись в лёгкой усмешке, но во взгляде читалась раздражённость.

Я развернулась и пошла к выходу, не желая развивать эту тему. Спорить с ним было бессмысленно.

— Слушай, когда я говорю с тобой! — спокойно и чётко произнёс Сайлас, возникая на моём пути. — И не смей мне указывать! Я сам решаю, когда хватит!

Я скользнула в сторону, обходя его. Он выставил руку, чтобы поймать меня, но его скорости недостаточно. Сосредоточенная, я двигаюсь иначе. Тело реагирует само, без раздумий — рефлексы, отточенные бесчисленными схватками, сплетаются в единый поток. Каждое движение следует единственно возможной правильной траектории — той, что выбираю я.

— Вот теперь я вижу, что ты Боевой Маг, — говорит Сайлас, оставив попытки поймать меня. — И что ты готова!

— Я не собиралась тебе ничего доказывать. Или кому-либо, — говорю я, останавливаясь возле двери. — У меня нет ни времени, ни желания.

— А я не хочу, чтобы ты притворялась милой. Я хочу знать, какая ты настоящая.

Мне не удаётся скрыть презрительную усмешку, которая спичкой чиркает по его гневу, заставляя вскинуть брови и нахмуриться.

— Не хочешь объяснить свою реакцию?

— Мне сложно говорить с теми, у кого мир чёрно-белый, — бросаю я, отворачиваясь, но чувствую, что его взгляд не отпускает меня.

— А у тебя какой? — в его голосе нет насмешки, только любопытство.

— Я существую в более сложном спектре реальности, — возвращаю взгляд к нему. — Где одно и то же может быть как спасением, так и карой. И я не притворяюсь. Какая я настоящая? Я разная!

Я делаю шаг вперёд, разводя руки в стороны, подчёркивая жестом, что я та, кто я есть. Здесь и сейчас. Всегда.

— Многие выбирают реальность, где есть «правильно» и «неправильно». Когда мир белый и чёрный — проще! Ты точно знаешь, на какой ты стороне. Знаешь, как поступишь сегодня. Как поступишь завтра. А я выбираю версию мира, где нет чёрного и белого — есть целый спектр. Он жжёт твои глаза, но отказаться от этого означало бы согласиться на меньшее. На ту упрощённую реальность, которая существовала прежде, в которой есть некая «настоящая» версия меня, делающая мои другие, непохожие выборы ложными.

— М-м-м, впечатляюще! — качает головой Сайлас, но взгляд остаётся цепким. — Только не ясно, ты имеешь в виду, что знаешь какую-то высшую мудрость или признаёшь только собственные желания? Почему ты решила, что мой мир чёрно-белый? —

— Ты спросил, какая я настоящая, — поясняю я, скрестив руки на груди.

На секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на понимание, но он быстро гасит это выражение, становясь непроницаемым.

— Может, я хотел услышать именно это? — в его голосе слышится насмешка, но проскальзывает и вызов. — И ты тоже спрашивала, какой я настоящий.

— Может, я хотела услышать именно это? — передразниваю я его, копируя тон.

Сайлас усмехнулся и направился ко мне, ступая мягко, неслышно — срабатывают рефлексы охотника. Встал напротив, опустив одну руку на стену, а другой коснулся моего подбородка.

Плавно. Как будто боясь спугнуть.

— Мне понравилось, как ты пробовала меня соблазнить. Только непонятно — зачем? — добавил он, наклоняясь ко мне, чтобы прошептать едва слышно: — Я и так хочу тебя сильнее, чем хотел кого-либо на этом свете.

Его тихое, почти бесшумное дыхание у самого уха отзывается горячей дрожью по спине. Я закусываю губу, в моей крови начинает потрескивать электричество. Но ладонь инстинктивно упирается в его тело, чтобы удержать дистанцию. Тугие мышцы пресса напрягаются под моей рукой, и я ловлю себя на мысли, что хочу провести по ним кончиками пальцев, очерчивая контуры, исследуя.

Выждать три удара сердца, чтобы убедиться — я себя контролирую. Один шаг вперёд — и его руки мягко обнимают меня. Комната исчезает, сменяясь улицей с кругами света от фонарей, словно кто-то поспешно сменил декорацию мира, не дождавшись окончания сцены. Воздух пахнет морозом. Снег тихо хрустит под ногами. Фонари дрожат, словно мир колеблется, неуверенный в собственной реальности.

— Ты сказала, что нам нужно к Кассите побыстрее. Вот её дом, — кивнул Сайлас на притихший под снегом особняк. Во взгляде явственно читалась ирония.

Он расширял границы того, что мог со мной делать — обнимать меня, просеивать. Переносить через сугробы, потому что Кассита не удосужилась почистить дорожку перед домом.

22. ᛈPeorð Тайна. Судьба. Скрытое

Внутрь Сайлас заходит первым — пульсирующая энергия Дома накрывает его, как прибой. А за ним следом — и меня.

Это было привычно.

Разница была в том, что я почувствовала. Магия больше не вспарывала мне вены — она скорее ластилась ко мне. Вдруг сделались различимы звуки за стенами — я слышала город на километры вокруг и шёпот подземки в толще земли. И музыку — сложную, полную силы и неожиданных переходов, ту, что я слышала, когда ко мне вернулись ощущения. Звуки и чувства, реальность и память соединились для меня в какой-то удивительный сплав — я глубоко вдохнула и в следующий миг тишина резанула по барабанным перепонкам, поглощая всё.

— Что? — спросил Сайлас, встречаясь со мной взглядом.

Я только покачала головой. Я и сама не знала, что это было.

Мы пошли по тихому дому, мимо ковров и абажуров, мимо стен с темнеющими на них картинами — абсолютно беззвучно. Мы были бы отличными разведчиками — Кассита заметила нас, когда мы уже стояли около её заставленного бутылкам стола. Она господствовала над этим хаосом, оставив себе для работы такой небольшой участок поверхности, что едва умещались локти. Перед ней на деревянной доске лежал пучок лабазника, связанный тонкой бечёвкой. Пушистые белые соцветия ещё пахли летним ветром. Чёрные пряди Эгерии были небрежно заплетены, а поверх льняного платья, простого и удобного, был надет видавший виды холщовый передник. Гостей она явно не ждала.

Руки её продолжали перебирать траву, пока она поднимала голову и открывала в изумлении рот. Увидев Сайласа, она тихо охнула и замерла, сжимая стебли так, что тонкие листья помялись в её пальцах.

— Это… — голос сорвался, и ей пришлось сглотнуть, чтобы продолжить. — Снова он? — спросила Кассита, переведя взгляд на меня. Выражение глаз было напряжённым, почти испуганным.

— Мы пришли к тебе по делу, — сказала я, пропуская её нелепый вопрос мимо ушей. — Так что, если ты не… — мне пришлось прерваться, потому что Кассита меня уже не слушала. В её глазах, неотрывно смотрящих на Сайласа, смешалось всё: страх, потрясение, восхищение… Взгляд выходил за пределы обычного интереса, он разжигал в ней истому, которая расцветала вожделением, перекрывая доступ к здравому смыслу.

Соблюдая невероятную отрешённость, я разложила происходящее на кадры, как в замедленной съёмке, чтобы не упустить ни единой детали, и тоже посмотрела на него. Он стоял напротив камина, огонь обрисовывал контуры его тела и выглядел так, словно в мире не было сил и стихий, способных его остановить. В воздухе повисло нечто неуловимое — ожидание, едва заметный дрожащий ток. Он исходил от Касситы и стремился к нему. Я не знала — откликнется он или нет.

— Могу я сделать что-то для тебя? — наконец спросила она севшим от эмоций голосом. Вопрос был адресован не мне. Меня в этой комнате не существовало. Кажется, я была третьей лишней.

Все звуки в комнате стали казаться оглушающе громкими. Бульканье зелья в камине. Мои собственные вдохи. И… мне просто нестерпимо захотелось выпустить на свободу огонь, который с рожденья вложили мне в ладони, и смотреть, как комната превращается в закатный пейзаж. Багрово-насыщенный, кроваво-алый…

Вдох — выдох, верно?

Сосредоточенность. Отрешённость.

Это всегда давало мне силы двигаться дальше. Комнату я покинула раньше, чем успела подумать, куда мне идти. Задача была простой — в происходящем хаосе увидеть систему. Расставить все фигуры на поле и просчитать следующий ход. Всё как обычно.

Я уже тянула деревянную створку на себя, когда ладонь Сайласа вжала её обратно, не позволяя открыть. Я повернулась к нему, будучи готовой сделать всё, что угодно, лишь бы поскорее открыть эту долбаную дверь. Сайлас склонился ко мне, сверкнув глазами. И это было единственным проявлением его гнева.

— Ты не имеешь права так делать, — сказал он. Голос звучал спокойно. — Если ты поменяла план, то должна была меня предупредить.

Он умел убеждать в своей правоте, даже не повышая голос.

— То, как она себя ведёт, меня тоже бесит, — на последнем слове Сайлас посмотрел мне прямо в глаза, и я чётко осознала сказанное. Он видел такого достаточно. Его обожали, сходили по нему с ума, умоляли. Он досыта наелся этими эмоциями, привык ими пренебрегать. Теперь даже бесился из-за них. И Касситу он не хотел.

— Ты что-то ещё хочешь от неё узнать? — спросил он, и когда я кивнула, отпустил дверь и начал подниматься по лестнице, оставив меня в паре дюймов от желанной свободы.

Когда я поднялась на верхнюю площадку лестницы, Кассита стояла возле ступеней, нервно

— Можно с тобой поговорить? — попросила Кассита, кивнув на дверь в Зал.

— Говори тут. Он Бессмертный, — кивнула я в сторону Сайласа. — Сквозь дверь он слышит так же, как и без неё.

— Я не хотела так себя вести, но… — начала она, не поднимая взгляда. Её раскаяние ничуть не подняло мне настроение, и я раздражённо передёрнула плечами, давая понять, что не хочу слушать оправдания. Что она могла сказать? Сайлас был в её вкусе — её поступки были предсказуемы, почти неизбежны.

— Ты говоришь, что не видишь мои пути. А если я спрошу про одно конкретное место, ты сможешь посмотреть, куда именно нужно идти?

Кассита кивнула и подошла ближе, протягивая руки. Эгерии не видят нашу жизнь как гладкое полотно. Они видят узлы на ткани. Фрагменты, яркие вспышки того, что по-настоящему важно. Всё, что она увидит, можно будет использовать как зацепку. Наши руки соприкоснулись, и Кассита тут же отдёрнула свои. Глаза её расширились, сделавшись ошеломлёнными, а дыхание сбилось.

— Я не имею права смотреть, — прошептала она, потирая ладони, словно её ударило током.

— Что? Что значит — не имеешь права? Раньше ты смотрела!

— А сейчас не могу! Кайла, пойми, у моей Силы есть ограничения! В некоторых случаях мне запрещено смотреть будущее!

— Ну и что это значит? — прищурилась я, пристально вглядываясь в её лицо, выискивая хотя бы намёк на ложь. — Почему нет?

— Я не могу сказать. — Голос её был натянутым и очень тихим.

— Почему не можешь? — я сделала шаг ближе, ожидая, что следующая фраза прозвучит ещё тише.

— Я не знаю! — голос Касситы внезапно сорвался до истерического. Сильное напряжение превратило её лицо в обескровленную маску, делая похожей на печального мима из комедии дель арте. — Не спрашивай меня, пожалуйста!

Я едва не топнула ногой от досады. Эгерии и Этры ведь помогают другим? Так почему, когда помощь нужна мне, я не получаю ничего конкретного?

— Окей! Ладно, ты не можешь посмотреть моё будущее, — раздосадовано подытожила я. — А как насчёт его? Его будущее ты можешь посмотреть?

— Не больше одного дня, — покачала головой Кассита, прикладывая ладони к бледным щекам, словно пытаясь унять нервозность.

Я перевела задумчивый взгляд на Сайласа, который оторвался от изучения картин и теперь смотрел на меня прямо и внимательно. Один день — это уже что-то. Это явно лучше, чем ничего.

— Что скажешь? Ты согласен, чтобы Кассита посмотрела твоё завтра? — спросила я. Его брови сошлись на переносице, как будто он раздумывал над ответом, но его взгляд и вся его фигура выражали явное «нет».

— Он не хочет знать своё будущее, — ответила за него Кассита, возвращаясь к своему обычному деловому тону. — Но я могу попробовать погадать.

Я кивнула и посмотрела на Сайласа. Всё, на что его хватало сейчас — это потрясённый взгляд. Я могла бы поклясться, что он остался в комнате только потому, что привык доводить дело до конца. У большинства Рас гадали только женщины. Наверное, его предки-воины переворачивались сейчас в своих могилах.

Я не смогла удержаться от смеха — настолько он выглядел озадаченным, чем вызвала ещё большее его негодование.

— Ты издеваешься? — процедил он, смахивая ладонью волосы. Я отметила эту его привычку — он делал так, когда эмоции были слишком сильными.

— Тебе не придётся в этом участвовать, я сама это сделаю, — хмыкнула я. — Но это лучше, чем блуждать по Далатскому лабиринту, как слепые котята.

Сайлас покачал головой, демонстрируя неодобрение, но спорить не стал — внутри он и сам разделял моё мнение.

Кассита вернулась, неся в руках небольшой свёрток, завёрнутый в чёрную ткань. От неё пахло выпитым Зельем, вернувшим щекам прежний румянец. Поставив свёрток прямо на пол, она осторожно развернула ткань. Под ней была прямоугольная коробка, покрытая потрескавшимся слоем кожи, от времени и частых прикосновений ставшим мягким и истершимся. Края коробки были обшиты тугой, но уже потрёпанной ниткой. Несколько металлических заклёпок держали крышку, по краям которой были вырезаны символы, похожие на следы птичьих лапок.

Кассита откинула крышку. Внутри коробку наполняли тонкие кости, похожие на птичьи, связки трав и коренья, завернутые в листья. Посреди лежала узкая колба с чем-то бурым. Изнутри крышки был прикреплён маленький костяной нож с изображением луны на рукоятке. Нож выглядел очень древним: лезвие было неровным и покрытым множеством царапин.

Я с размаху захлопнула коробку, набрасывая на неё ткань и, вскочив, зашипела на Касситу:

— Да ты свихнулась, что ли? Это же Чёрная Магия! Где ты её взяла? — резко поднявшись, я едва не столкнулась с Сайласом, который тоже среагировал мгновенно. Наши взгляды пересеклись — взбешённый серый и мой, скорее всего изумлённый.

— Чёрная Магия? Да нет, ты что? — возмутилась Кассита. — Это орнитомантия — гадание по птичьим костям!

— Это. Чёрная. Магия. — я отделила каждое слово паузой, надеясь, что так Кассита поймёт лучше. — Я знаю, как она пахнет. Ты уже делала это раньше?

— Нет. Я только вчера её купила.

— Даже трогать больше её не смей! Ты не представляешь, чем будешь за это платить. Эта Магия разорвёт тебя на куски, чтобы потом сшить заново. Заживо. Так, как ей будет угодно. Но перед этим она вспорет тебе все жилы, оторвёт кожу кусок за куском, выгрызет кости…

— О, Великий Свет! Кайла, не нужно… Меня сейчас стошнит! — простонала Кассита, отодвигая от себя коробку. — Это не может быть Чёрная Магия. Я купила эту коробку на Речном рынке у старого Кнота. Он сказал, что коробка досталась ему от его прабабки, которая в Порубежье была Мудрой, умела предсказывать погоду и важные события.

— Его прабабка топила чёрных петухов и плясала с водяными на Белтейн. Причём без одежды. — я присела, чтобы завернуть коробку плотнее. Кассита скривилась, представив эту картину.

— Тебе придётся отнести эту дрянь на Менгеш, чтобы Мириэль её уничтожила, — сказала я, протягивая Кассите свёрток, на который она теперь смотрела с ужасом.

— Неужели это и правда Чёрная Магия? — спросила она, глядя на Сайласа. Из нас двоих его слово для неё было решающим.

— Да, — бросил он коротко, забирая у меня коробку. — Я сам её уничтожу.

Я пожала плечами: ну сам, так сам. Коробка меня не интересовала, мне нужно было найти решение.

— Принеси мне руны. Только вымой сначала руки, — сказала я Кассите, стягивая сапоги и опускаясь на пол, поджав под себя ноги и сложив на колени ладони. Темнеющий взгляд Сайласа откровенно медленно заскользил по моим лодыжкам и ступням, обтянутым чёрным кружевом чулок, поднимаясь по

Кассита осторожно положила передо мной мешочек с рунами и отошла. Гадание всегда начиналось с тишины. Вопрос был важен — это должно быть нечто, что действительно требовало ответа. Я закрыла глаза и встряхнула мешочек, позволяя рунам пробудиться, смешаться, забыть прежние расклады.

— Наш следующий шаг — Исфара Далат? — мой голос был тихий, но в окружающем полном отсутствии звуков прозвучал как призыв. Призыв ко всем Силам, готовым ответить мне.

Я опустила руку внутрь, перебирая руны, позволяя ощущениям вести себя — пока пальцы не нашли ту единственную, что готова раскрыть наше будущее. Руны были каменными, отполированными рекой. На них чувствовались глубокие насечки, которые время не смогло стереть. Зачерпнув руны из мешочка, я представила, словно вытаскиваю судьбу из тёмной бездны на свет. Камешки скатились с ладони, оставив один, который я положила перед собой.

Иногда руны говорили ясно, иногда — лишь намекали. Но они никогда не лгали. Сайлас подошёл ближе, и наши взгляды пересеклись на руне Соулу, лежащей передо мной. Это было однозначное «да».

— Значит, Исфара Далат, — сказала я, пряча руну назад и встряхивая мешочек.

— Я могу пойти туда одна, без Сайласа? — спросила я. Бессмертный передо мной гневно втянул воздух, но тишину решил не нарушать.

Я осторожно положила руну перед собой и открыла глаза. Хагалаз — руна разрушения — лежала передо мной, скосив угол, как лестница со сломанной перекладиной. Если выпадает — значит путь закрыт.

— Ну что ж, — руна исчезла в мешочке, а я подняла глаза на Сайласа, чтобы получить от него откровенно издевательский взгляд, на который только передёрнула плечами и вернулась к гаданию.

— Нам придётся искать Ключ на дне Озера Ис? — задала я единственный вопрос, который меня по-настоящему тревожил, и достала следующую руну.

— Хм, чудесно, — было единственное, что пришло мне на ум, когда передо мной вновь оказалась кособокая Хагалаз.

Я старалась снова сосредоточиться на гадании, но не могла сдержать улыбку, которая сама собой поднимала уголки моих губ. Я была готова хоть весь пепел Далатского лабиринта просеивать чайным ситечком, только бы не нырять.

— Хорошо, — сказала я, немного успокоившись. — Я буду называть места, которые знаю в Исфара Далате, и доставать руны.

— Дуат. — Это слово, даже произнесённое одними губами, всколыхнуло Силу вокруг. Дом замер, будто сама земля под ним затаила дыхание в страхе перед тем, что оно означает.

— Туда нельзя… — выдохнул Сайлас хрипло, но я прижала палец свободной руки к губам, призывая его сохранять тишину — в другой уже была руна, которой предстояло решить нашу судьбу. Положив её перед собой, я прикрыла ладонью.

Дуат был бы самым плохим исходом. В мифах смертных Дуат считался Миром мёртвых. Но смертные стремились упрощать то, природу чего не понимали. Дуат был… чем-то, для чего невозможно было придумать правильного описания. Там можно было пройти всеми путями, которые ты мог выбрать, но не выбрал. Как Бесконечная река Нифльхейма, не имея ни начала, ни конца, текла по кругу, замыкаясь сама в себе, так и Дуат был бесконечным круговоротом всех возможных вариантов наших поступков, вытекающих один из другого. Сотни непрожитых жизней нанизывались одна на другую, заканчиваясь сотнями возможных смертельных исходов и следующих за ними новых воплощений. В Дуат могли входить только Ходящие Тайными Путями, чтобы исследовать мудрость трансформации душ.

Руна под моей ладонью успела нагреться — так долго я не отнимала от неё руку. За жестом, открывающим её, последовал вдох облегчения, который одновременно издали мы с Сайласом — снова Хагалаз.

— То, что туда нельзя входить, ещё не означает, что нам не туда, — говорю я, возвращая руну в мешочек. — Я должна проверить все варианты!

Сайлас сбросил туфли и сел напротив — во взгляде серых глаз читалось явное недоверие. Он собирался проконтролировать процесс — третья подряд руна Хагалаз его насторожила. Я закатила глаза и протянула ему руны, чтобы он сам мог их смешать.

— Так будет справедливо, — мягко проговорил он, принимая мешочек и встряхивая его. — Будем называть места по очереди.

Я только пожала плечами — кажется, я начинаю привыкать к его привычке держать всё под собственным контролем. После третьего встряхивания Сайлас наконец вернул мешочек мне.

— Остров Исфара, — произносит он, а я возмущённо поднимаю брови: с чего вдруг Ключ окажется там? Но всё же повторяю сказанное им и запускаю руку в самую середину, перебирая руны, пока одна из них не оказывается в моей ладони.

Положив руну между нами, я ещё какое-то время смотрю на неё, онемев от неожиданности. Потом провожу пальцем по её поверхности, будто надеясь, что прикосновение изменит её смысл. Но руна Соулу остаётся неизменной — непоколебимой, не имеющей перевёрнутого положения. Это было не просто «да». Это было «да» без каких-либо вариантов.

Глубоко вдохнув, стараюсь удержать равновесие между негодованием и принятием. Остров Исфара был вторым местом после Озера Ис, которого я надеялась избежать.

— Значит, Остров Исфара, — прошептала я, глядя на руну.

Она не ответила. Она уже сказала всё, что должна была.

Вернув руну в мешочек, я протягиваю его Кассите, но едва её пальцы коснулись ткани, как её пронзил неожиданный озноб, руки дрогнули, и мешочек выскользнул из пальцев. Но прежде, чем он успел упасть, Сайлас подхватил его и протянул Кассите.

И тогда это случилось.

Когда их пальцы соприкоснулись, Кассита вскрикнула, глаза её закатились, и она безжизненно рухнула на пол. Я только успела сплести заклятье Щита, смягчившее удар.

Хлопая её по щекам и держа наготове воду, я подумала, что, вообще-то, в нормальной жизни Эгерии должны откачивать клиентов, а не наоборот. Она зашевелилась, слабо застонала и через секунду распахнула глаза. Её зрачки бешено метались, словно она всё ещё видела что-то ужасное. А потом её взгляд нашёл Сайласа.

— Путь на Остров Исфара тебе закрыт! — прошептала она с таким отчаянием, что даже у меня внутри что-то тревожно сжалось.

— Что? — Сайлас нахмурился, вглядываясь в её лицо.

Кассита села, хватаясь за горло, как будто слова душили её, перекрывая воздух.

— Ты не можешь туда войти! Ты не должен! Во имя Света, не ходи туда!

Мы обменялись с Сайласом быстрым взглядом.

— Ты уверена? — голос Бессмертного звучал жёстко. — Ты что-то видела?

— Я видела, как ты умираешь там! — выпалила она, вцепившись в мою руку. Её голос дрожал, но в нём не было ни капли сомнения. — Я клянусь своей

Я почувствовала, как холод заструился вдоль позвоночника — речь шла об Истинной смерти. Я и сама чувствовала, что ему туда нельзя. В Доме Эгерий и мои способности обострялись.

— Получается, мне нужно идти одной? — просила я, раздумывая над услышанным и пытаясь понять, что я об этом думаю.

— Тебе? — Кассита посмотрела на меня так, словно я спросила что-то дикое. — Тебе тоже туда нельзя! Ты оттуда не вернёшься!

— Да ты издеваешься! — вскочила я, сжимая ладони в кулаки. Моё терпение на этом закончилось. — Нам нужно на Остров, а ты говоришь, что ни он, ни я туда не можем пойти! При этом ты даже не можешь посмотреть моё будущее!

Кассита тоже поднялась и посмотрела на меня исподлобья, наклонив голову вперёд, словно готовясь к атаке. Гордыня была её слабым местом.

— Мне не нужно смотреть, Кайла! Я знаю! — отрезала она. Было видно, как дёргается мышца на её скуле, выдавая кипящее внутри возмущение. — Ты оттуда не вернёшься!

— Ну и почему? — намеренно лениво поинтересовалась я, натягивая сапоги и наблюдая, как Кассита вздёргивает подбородок, словно собирается сказать что-то такое, против чего у меня не найдётся аргументов.

— Потому что ты никого не любишь!

Я удивлённо моргнула, не понимая, какое это вообще имеет отношение к делу.

— А это тут причём?

— Я… я не могу сказать… — замялась Кассита с таким видом, словно она и так сказала слишком много, чем вывела из себя меня ещё больше.

— Отвечай чётко! — рыкнула я. — Не можешь говорить словами — просто кивай или качай головой! Я погибну там?

Кассита медленно покачала головой.

— Не погибну, но и не вернусь? — подняла я в недоумении бровь.

Она кивнула, а я посмотрела на Сайласа. Он тоже слышит этот бред? Мне хотелось много чего сказать, но слова застыли в моём горле, потому что по щекам Касситы покатились слёзы — горькие, отчаянные. Настоящие.

— О, Кайла! Пожалуйста, не ходи туда! — простонала она, обвивая руками мою шею и громко рыдая. Её плач разносился в тишине дома, отражаясь от стен и обступая меня со всех сторон. Кассита была прекрасным деморализатором — её можно было разливать по бутылкам и раздавать врагам.

Когда её рыдания наконец утихли, я аккуратно отцепила её руки от своей шеи и сказала строго:

— А теперь послушай внимательно! Ты будешь в порядке! Я переписала этот дом на тебя и оставлю тебе приличную сумму в эламрасских квартах, так что ты не пропадёшь.

Кассита резко подняла на меня глаза, полные упрёка.

— Кайла!

Я не дала ей продолжить.

— И ещё, — добавила я, — может, после этого ты перестанешь плакать обо мне. Я никогда не сделаю того, на что ты надеешься. Давно следовало тебе это сказать, но я не хотела поднимать эту тему. А теперь говорю: я не стану просить его об этом, даже разговор заводить не буду. Я уже говорила с ним, и он дал мне ясно понять, что больше к этой теме возвращаться не следует. Так что на меня не надейся! И даже если ты используешь Обет, это не поможет. С ним это не сработает!

Кассита обиженно поджала губы, смахивая ладонью слёзы.

— Если ты думаешь… — начала она, но я покачала головой.

— Я ничего не думаю. Я просто делаю то, что должна. Не плачь обо мне, если я не вернусь. Твои слёзы мне не помогут. Просто обними меня — ты же знаешь, я не люблю прощанья.

Кассита сжала губы, продолжая всхлипывать, но всё-таки шагнула ко мне и обняла, цепляясь пальцами за моё платье, словно пытаясь удержать меня, не дать уйти.

— Кайла… — снова начала она дрожащим голосом, но я только покачала головой, отстраняясь.

Сайлас молчал, наблюдая за нами. Когда я повернулась к нему, он кивнул, давая понять, что готов идти.

— Документы на дом заберёшь у адвоката, — бросила я на прощанье, спускаясь по лестнице. — А деньги у Фалько.

— Это всё, что ты мне скажешь?! — взвизгнула Кассита, сбегая за мной следом. — На прощанье!

— Ну… я сделала для тебя всё, что могла, — пожала я плечами, — и я уверена, что ты не пропадёшь! Ты же жила без меня столько лет…

Кассита снова всхлипнула, но Сайлас открыл передо мной дверь, и я выскользнула наружу. Раздражение во мне кипело, заставляя кровь обжигать артерии. Воздух вокруг дрожал, как обычно, когда я не справлялась с концентрацией эмоций.

Меня всегда интересовало, как людям удаётся не сойти с ума, прощаясь? Я ненавидела такие моменты, потому что они являлись самым ярким маркером того, что надежды не осталось. А надежда была топливом, которое двигало мой мир. Без неё силы покидали меня, словно на дне бака отвинтили сливной кран, а я не была готова к такому стремительному опустошению.

Сайлас подошёл ко мне сзади, и его руки мягко, но уверенно обняли меня, притягивая ближе. Сильные. Успокаивающие. Я не отстранилась, чувствуя, как его спокойствие передаётся мне, и эмоции отпускают. Он не задавал вопросов и не давал советов — просто стоял рядом, позволяя мне опереться на его силу.

Далёкий шум города служил фоном для тишины. В кофейне в конце улицы ещё не погасили свет, и он ложился на снег ровными квадратами тепла. Запах печного дыма поднимался к звёздам, блестящим сквозь пелену облаков. Я впервые в жизни позволила себе просто стоять, зная, что меня держат.

Через время Сайлас зарылся лицом в мои волосы, втягивая мой запах, и немного отстранился — у его сдержанности имелся предел, и он был на исходе.

— Хочешь выпить кофе? — наконец спросил он, спускаясь с крыльца и протягивая мне руку, чтобы помочь сойти.

Кажется, это называется сингулярность — точка, в которой привычные законы перестают работать. Так называемая «точка невозврата». Например, позволить взять себя за руку, переплести пальцы со своими и идти сквозь мягкий полумрак по хрустящему снегу к уютному кафе, надеясь выпить кофе. Сидеть в тепле полупустой кофейни, греть руки о чашку и смотреть, как свет жмётся к стёклам, не желая расплёскиваться в холодный сумрак. И изредка улыбаться, глядя друг на друга просто потому, что мы пока живы и можем.

— У меня есть другой вариант, — наконец сказал Сайлас, отодвигая от себя опустевшую чашку. Что-то в его голосе убедило меня, что этот вариант мне точно не понравится, и я покачала головой:

— Нам не нужен другой вариант, этот вполне подходит. Мы пойдём в Далатский лабиринт вместе, а на Остров я пойду одна. Кассита всегда преувеличивает.

— Ты ей

Я пожала плечами:

— Я доверяла бы ей больше, если бы она ничего от меня не хотела. Или если бы не знала, что она была раньше Тёмной Эльфийкой. А может, если бы знала о Тёмных Эльфах чуть меньше и всё ещё верила в их бескорыстие.

— А ты не веришь? — спросил Сайлас с понимающей улыбкой.

Я выразительно закатила глаза:

— Бескорыстный Тёмный Эльф, ну… хм… звучит скорее как шутка! Например: встретились как-то Бескорыстный Тёмный Эльф и Единорог… — начала я, но тут подошёл официант, и я замолчала. Когда счёт был оплачен и стол опустел, Сайлас с иронией приподнял бровь:

— Не могу дождаться концовки.

— Она настолько невероятная, что я её ещё не придумала! — усмехнулась я, поднимаясь и расправляя платье.

А ровно через десять минут мы впервые поссорились.

Квартира ещё была спокойной, как океан в штиль, когда Сайлас переоделся в домашнюю одежду и сел в кресло с ноутбуком, закинув ноги на низкий столик. Я принесла из комнаты Вифейские кристаллы, положила на кухонную столешницу и села напротив него на диван.

— Я оставила кристаллы на столе, а лук и шкатулку под кроватью, — начала я, собрав руки в замок. — И мне нужно съездить к адвокату, подписать кое-какие бумаги.

— Ты туда не пойдёшь! — сказал Сайлас будничным тоном и вернулся к своим графикам, как будто это даже не обсуждалось.

— Это моё Задание, и ты не имеешь права принимать решение за меня, — сказала я, сохраняя идеальное спокойствие. Ссориться мне не хотелось.

Сайлас оторвался от экрана и посмотрел на меня, приподняв одну бровь. Потом медленно закрыл ноутбук и выпрямился в кресле, переплетя пальцы, и посмотрел на меня с той самоуверенностью, которая могла свести с ума любого. В его взгляде читался откровенный сарказм: серьёзно, детка? А я уверен, что могу!

— Ты не пойдёшь, — повторил он лениво, как будто ему приходилось объяснять что-то само собой разумеющееся.

— Я не спрашиваю твоего разрешения, — чётко проговорила я, всё ещё стараясь держать голос ровным. — Я просто ставлю тебя в известность.

Он усмехнулся, качнул головой, будто услышав особенно наивное заявление, и сделал Защитное Заклятье, сплетённое вокруг квартиры, абсолютно непроницаемым.

Я презрительно закатила глаза и встала:

— Я сломаю твоё Заклятье за пару минут — это первое. Второе — я воин, и я сама принимаю решения, что и когда мне делать. Не советую мне что-то запрещать или удерживать меня силой. Я всё равно сделаю, как хочу, а тебе доверять после этого не буду!

— Если какое-то «после» вообще будет! — наконец взорвался Сайлас, приближаясь ко мне. — Я не отпущу тебя туда, откуда ты можешь не вернуться, — добавил он мягче, протягивая руку, чтобы прикоснуться к моей щеке. — И не спорь со мной!

— Да ты просто... слепой! — выдохнула я, отступая на шаг, не позволяя ему прикоснуться ко мне. — Я не та, кому можно говорить: «не спорь со мной»! — мои пальцы невольно сжались в кулаки. — Я буду спорить! И я буду делать то, что считаю нужным! Ты не сможешь меня заставить! Ты можешь либо пойти со мной, либо не пойти вовсе! — мой голос был полон чего-то, что я не чувствовала в себе уже очень давно. — Я не верю Кассите! Я верю себе! Я верю, что вернусь!

Он смотрел на меня, не отрывая взгляда — напряжённый, словно спутанный комок оголённых проводов. Казалось, ещё немного — и напряжение прорвёт границу, вспыхнет искра, и всё разнесёт к чертям. Его пальцы сами собой сжались, словно он сдерживал что-то, что рвалось наружу — гнев или, может быть, отчаянную попытку остановить меня.

— Можно всю жизнь прожить в сомнениях, — хотя голос мой стал тише, в нём проступила сталь. — Но, если решиться и прыгнуть, ты узнаешь, что по ту сторону обрыва — бездна или тебя подхватит ветер. — Я сделала шаг вперёд и посмотрела ему прямо в глаза. — Я хочу узнать!

— Кто это сказал? — спросил он тихо, в его голосе осталась лишь горькая усталость. — Твой Учитель?

Я кивнула.

— Да. И он был великий Мудрец.

Он откинул голову назад, словно пытался вдохнуть поглубже, сдерживая бурю внутри. В этом движении было всё: усталость, отчаяние и почти рухнувшая надежда на то, что я передумаю.

— А твой Мудрец-Учитель, не говорил тебе, что не стоит соваться туда, откуда можно не вернуться? — процедил он наконец. В голосе звучал холодный злой сарказм.

— Нет! Потому что это — бред! — покачала я головой, выдавив улыбку, которая должна была выглядеть дерзкой. — Не вернуться можно откуда угодно — за краем горизонта Тьма, которая всегда начеку, Древние Боги, которые могут прихлопнуть нас, как мух, Высшие Демоны — разорвать в клочья, а те, кто сильнее нас, — послать туда, откуда не возвращаются! Жить вообще опасно, если ты не вечен и не всесилен! — добавила я.

Он всё ещё сомневался. Взмах ладони, и рука зарылась в волосы, растрёпывая пряди. Свет бросил блик на его ровно подстриженные, но уже принявшие привычный, непокорный вид волосы. И я тут же увидела тот самый знакомый прищур глаз, с которым он смотрел на меня так, будто хотел разгадать. Но сейчас в них было что-то ещё. Может, крохотный росток надежды?

— Я сложу их в сейф, — наконец сказал он, аккуратно сгребая кристаллы со стола и направляясь в свою спальню.

— Так мы идём вместе? — спросила я, проходя за ним. — Или ты просто решил взять их в заложники, чтобы держать меня на привязи?

Он не ответил. В комнате было темно — Сайлас растворился в тени на миг и тут же его силуэт сгустился на фоне ночных огней. Мне хотелось изучить содержимое сейфа, я подошла ближе и привстала на носочки, пытаясь заглянуть ему через плечо, но он был слишком высоким, и мне пришлось обойти его, чтобы увидеть хоть что-то.

— А что в сундуке? — спросила я и потянула носом, стараясь различить запах волшебства, спрятанного внутри.

— Деньги, — ответил Сайлас, укладывая кристаллы на плоскую коробку с моим медальоном и задвигая их вглубь сейфа.

— А-а-а.… — разочарованно протянула я. Деньги меня не интересовали. — А магическое что-нибудь есть?

Ладонь на тяжёлой дверце из Небесного Металла, толчок — и Сайлас молча закрыл сейф, проводя рукой слева. Сенсор среагировал мгновенно — картина беззвучно проехала по стене, скрывая тайник.

— Отвечу, если скажешь, что мне сделать, чтобы ты осталась.

Я только пожала плечами. Ну как он сделает невозможное?

— Если есть шанс, что я застряну там навечно, лучше одеть что-то эльфийское, — сказала я, направляясь к двери. — Не

Треск ударяющегося о стену кулака резанул по барабанным перепонкам, заставив обернуться и поглотив лишь сотую долю его ярости, а сам он упёрся в меня взглядом, утратившим даже намёк на серебро — теперь он был совершенно чёрным.

— Я не могу отпустить тебя! — выдохнул он глухо, снова откидывая ладонью упавшие на глаза пряди.

Надежда всё же не пустила ростки.

На разбитых костяшках сворачивалась алой плёнкой кровь. Взгляд был таким... словно между ними было что-то больше, чем просто воздух и пара шагов. Что-то, во что мы оба до сих пор не могли поверить.

— Так не отпускай, — верь, что я вернусь! — прошептала я. А в следующую секунду сделала шаг — к нему.

Обнимая. Зарываясь пальцами в ткань его футболки, чувствуя под ней горячую кожу и плоть.

Мне было это необходимо — ощутить его. Наконец прижаться всем телом, рисуя правильные ассоциации у себя в голове, пока его ладони гладили меня, оставляя эти движения мягкими, ласкающими, а всё его тело двигалось иначе, создавая контраст, заставляющий меня выгибаться. В его движениях, чувственных и твёрдых одновременно, было то, что я всегда искала.

Я подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Чтобы запомнить, как менялись его глаза, переходя от чёрного к глубокому графиту, от серого к серебристому. Отпечатать в памяти то, как он ощущался под моими руками — мышцы на его шее и изгибы его плеч. Запомнить запах дождя в тёмной ночной прохладе, который я уже не могла отделить от него.

Обещания витали в воздухе, собираясь на кончике языка.

Я получу тебя. Себе. Когда увижу снова.

— Я думал, что у нас будет больше времени, — наконец сказал он, отпуская меня и опираясь спиной о стену.

Во взгляде была пустота. Если я не вернусь, эта пустота заполнится чем-то, что выскрести из себя будет крайне сложно — он знает это.

И я тоже.

23. ᚦ Thurisaz Испытание. Порог перемен

Ночь в Исландии в это время не наступает — она живёт здесь. Кольцевая дорога уходит во тьму, размеченную отражателями вдоль обочины. Машина мчится по ней и упирается в меридиан 13, сбавляя скорость до нуля, чтобы выпустить нас наружу — в безмолвие, такое плотное, что время проваливается в паузы между ударами сердца.

Кажется, во Вселенной остались только пятна света от фар и кусочек асфальта. Сайлас сплетает Щит, закрывая нас от ветра, опирается на капот машины и достаёт сигарету.

— Ты что, куришь? — спрашиваю я тихо.

Он качает головой и чиркает зажигалкой. Загоревшийся огонёк отражается в серебряном кольце на указательном пальце, высвечивает руки, увитые дорожками вен, запястья, перехваченные кожаными браслетами. Пламя танцует во тьме. Огонь ползёт по столбику пепла, и горящий табак потрескивает.

Я смотрю, как он напряжённо затягивается сигаретой, наполняя дымом лёгкие. Обычно он не курит. Но сегодня напряжение упрямее. Оно забилось между выдохами, и единственное, что помогает, — вдыхать в себя дым, оставляя в темноте алую искру.

То, что мы осознаём, похоже на круг света, а всё остальное — на тьму за ним, — думаю я, глядя на пятна от фар. Свет неуверенно обтекает трещины в дороге посреди бездны, которую фарам не пробить. — Когда подойдёшь к краю круга и шагнёшь в темноту неизвестного, то ощутишь землю под ногами… ну, или научишься летать.

Небо над нами меняет цвет. Свет поднимается вверх, из тёмных слоёв бледно-зелёными полосами, растекается, изгибается и колышется. Северное сияние превращает тёмное небо в полотно живых огней.

Чёрный костюм Сайласа сияет, как вышедшее из-под контроля небо над нашими головами, моё платье из серебра переливается в мягкий оттенок зелени.

Я могла бы, как и он, надеть костюм, но я хочу, чтобы он запомнил меня такой — утопающей в мерцающем серебре, которое сливается с окружающим воздухом, создавая ощущение, будто платье плавно растворяется в пространстве.

За кромкой обочины слышится отдалённый гул энергии — Граница Мира близко. Сайлас достаёт меч из машины, отправляет его в ножны и убирает Щит.

Где-то на просторах Исландии — мужчина и девушка в темноте. Мужчина берёт лицо девушки в ладони и шепчет:

— Тебе же нравится моя машина? Я подарю её тебе, когда вернёшься.

Девушка кивает, её длинные кудрявые волосы струятся по ветру, и такое ощущение, будто в мире нет никого, кроме них двоих.

Когда мы проскользнули через Границу, кожу обожгло холодом. Тоннели встретили нас тишиной. Не той мягкой, которая предшествует рассвету, а вязкой, как болотная тина, пронзающей кожу до самых костей.

Магия заскользила по коже, обвивая тело сквозняком чужой воли. Она ощупывала нас настороженно и бесцеремонно, будто решая, стоит ли впустить.

Сайлас щёлкнул фонариком, и тоннель прорезал луч света. Я хмыкнула — мне нравился его подход. Он брал от жизни всё, что могло сделать её проще. Например, электрический фонарь — в древнейшее место Срединной Трети. Песок под ногами был чёрным, пропитанным копотью костров, горевших на крови. Он хрустел под ногами, когда мы шли, и казалось, что это не песчинки, а раздробленные кости тех, кто погиб здесь давным-давно.

На первом перекрёстке Сайлас остановился — тоннели разинули свои пасти во все стороны. Их было не меньше десятка — чёрных дыр, практически неотличимых друг от друга.

— Ну и куда нам теперь? — спросила я, поводив взглядом в разные стороны. Слова тотчас поглотила тишина — эха здесь не было.

Сайлас опустился на одно колено, положил фонарик на землю и вытащил из внутреннего кармана тонкий кожаный тубус. Аккуратно снял крышку и развернул свиток, подставив под луч света.

— М-м-м, так у тебя есть карта! — понимающе протянула я, наблюдая за его действиями. Он поднял на меня взгляд, сверкнув короткой кривой усмешкой.

Карта была нарисована от руки — линии не были идеальными, но в их изгибах чувствовался смысл. Края бумаги потемнели — они точно однажды видели пламя. Между тоннелями переплетались узоры — не только топография, но и слой Магии: символы на синдарине проступали при свете фонаря.

Я присела, чтобы изучить карту, но Сайлас заслонил её рукой.

— Покажу на обратном пути, — сказал он, поднимаясь и пряча карту в тубус.

Я возмущённо закатила глаза — карту я хотела посмотреть сейчас, а не когда-нибудь после, — и подошла к одному из тоннелей, опустив веки и потянув носом. В воздухе чувствовалась только давно осевшая копоть. Три следующих были такими же. А вот в пятом, сквозь застоявшийся фон гари и холодных камней, проступала влажность, соскользнувшая

— Нам сюда, — сказала я, открывая глаза и поворачиваясь к Сайласу. — Этот ведёт к озеру. А что говорит твоя карта?

— Карта говорит, что ты угадала, — усмехнулся Сайлас, вынимая меч и вступая в тёмный провал тоннеля.

Я окинула пустой тоннель взглядом, не понимая, зачем ему меч, и вошла следом. В этот же момент до меня донёсся звук. Глухой, ритмичный.

Барабаны. Гулкие удары, заставляющие землю дрожать — Зов Дикой Охоты.

Это место дышало памятью прошлого и алчно впитывало нас, пыталось оставить здесь, в своих закоулках, в компании проклятых душ. Сайлас шагал вперёд, напряжённо ожидая удара из темноты. Перед следующим шагом он скомандовал:

— К стене! И не шевелись! — становясь в оборонительную стойку. Я послушно скользнула в сторону, прижимаясь к шероховатой поверхности, и почувствовала слабый отклик. Как будто камень помнил прикосновения тех, кто был здесь до меня.

Сайлас бросил на меня предупреждающий взгляд, привычно сжимая пальцы на рукояти.

— Если они придут… — начала я, но тут же увидела их.

Над полом всколыхнулся туман, превращаясь в фигуры всадников без лиц — призраков из воздуха и крови. Проклятые полководцы смертных лишились голосов, но не ярости. Их длинные мечи выскользнули из-за спин, чтобы на ходу встретиться с мечом Сайласа, уже полыхающим синим.

Я едва успевала следить — из тьмы вырывались всё новые и новые тени, встречаясь с лезвием его меча пустотой под шлемами. Лошади и всадники падали, не издавая звуков, растворяясь в пыль.

Очередная фигура выдвинулась на него из тени, но она была другой. Доспех украшали знаки, сверкающие тусклым серебром поверх кованого нагрудника из пепла. Глаза под шлемом светились красным, а плащ, как кровавое марево, колыхался на неощутимом ветру. Он надвигался на Сайласа, поднимая за собой из земли целую армию. Каждое их движение отзывалось вибрацией в стенах, барабаны становились громче, будто стучали в их сердцах.

— Да они совсем охренели! — возмущённо выдохнула я, отлипая от стены. Сайлас обернулся, но я уже засветила эфирный отпечаток своего лука и шагнула к нему, натягивая искрящуюся тетиву. Некоторое Оружие имеет Магическую сущность, и если ты владеешь им полностью, сливаешься с ним, то можешь использовать саму его суть, основу его Магии, даже если лук лежит под кроватью в полутора тысячах миль от тебя.

Сущность Тенетайна была темнее, чем темнота, но огонь стрел, которые Магия плела из моей крови, делал её хотя бы теплее. Сайлас открыл рот, что-то собираясь сказать, но воздух вокруг нас вскипел бурей из призрачных тел. Мы больше не двигались по тоннелю — он скользил мимо, ведя нас туда, куда хотел сам, и разрастался в огромный тёмный беззвёздный горизонт, зажатый в кольцо гор — эти острые пики мы видели в Море Грядущего.

Вдали, над мёртвыми деревьями, повисла буря. Чёрные облака клокотали в воздухе. Молнии били без звука, освещая искажённые силуэты камней и виселиц. Их было слишком много. Слишком… для настоящих. Если бы Дикий Гон убил столько людей, в мирах смертных вряд ли остался бы кто-то живой.

Теперь армия существ, не чувствующих боли и страха и подчиняющихся только бьющемуся вместо пульса желанию разодрать нас, выстроилась вокруг. Мёртвые костяные лица сливались с тёмными силуэтами стоявших за ними — видны были только оскалы. Фигура в кровавом плаще выступила вперёд, потрясая щитом и поднимая меч над рогатым шлемом. Сайлас крутанул меч в ладони и тоже сделал шаг вперёд. Фигура в плаще оскалилась — смерть не лишила её эмоций. Я бы посмотрела этот бой, но у меня была другая задача — методично отстреливать врывающихся в кольцо голодных мертвецов.

Мои стрелы разрезали темноту на осколки. Воздух звенел: огонь пел тонко и зло, а пульс жара трепетал за стрелой, словно эхо, обжигая ночь. Ему вторил звон клинков, разносящийся до самого чёрного горизонта, когда меч Сайласа встречался с мечом рогатого врага.

Бой барабанов уже не звал, а отсчитывал обратный отсчёт для тех, кто окружал нас. Я поймала их ритм и присвоила — с каждым ударом стрела вырывала кого-то из толпы. Они разлетались снопами искр и рассыпались прахом. Это была скучная работа, я даже успевала оглядываться на Сайласа.

Меч вспыхивал в его руках — движение, блеск, и снова тьма. Рогатый враг атаковал с мощью смерча — меч опускался, неся за собой, кажется, всю силу мёртвой армии. Земля вибрировала от каждого удара.

А потом Сайлас прыгнул. Два силуэта слились в один, и меч прорезал грудь рогатого воина, погасив свет в его алых глазах. Враг не издал ни звука, лишь щит ударился об землю с глухим звоном. Кровавый плащ разлетелся в клочья, исчезая в буре пепла. Сайлас выдернул меч из праха и засмеялся. Это был не смех радости — это был смех охотника, который наконец настиг желанную добычу.

В это мгновение вся армия замерла. Застыла. Но спустя миг в глазах каждого вспыхнули алые огни — воля Предводителя, теперь уже лишённого тела, подчинила их, делая ещё более одержимыми нашей смертью. Лезть в ближний бой в шёлковом платье мне не хотелось — ладонь очертила широкий круг, вспыхнувший огнём. Врагов это здорово осадило — теперь они вваливались в круг небольшими группами, их командиру приходилось сражаться с моей волей за право его воинов вступить в бой и атаковать Сайласа. Я перестала стрелять — мне больше нравилось наблюдать за переливами его мышц под кожей и изощрённой техникой боя.

Огонь погас с последним выдохом распавшегося пеплом проклятого воина. Сайлас закинул меч за спину и направился ко мне. Остановившись в паре шагов, он скрестил руки на груди, чуть наклонив голову набок, изучая меня.

— Вы с Шераном сговорились? — спросил он с мрачным прищуром. — Я говорю: «Стоять смирно», а вы — «Да они совсем охренели!» — и лезете в бой!

Это было не то, что я ожидала услышать, поэтому я хмыкнула, а потом и вовсе зажала ладонью рот, потому что меня разобрал смех.

— Наверное, нам не понятен смысл фразы «Стоять смирно», — пояснила я, наконец переводя дух. — Я думала, они будут Иллюзией, — кивнула я на кучки пепла вокруг. — А они вполне… настоящие, только мертвецы. И притом неплохо обученные.

— Это армия Маурдраха, величайшего из полководцев смертных, — сказал Сайлас с уважением в голосе. Его взгляд стал глубже, как у человека, встретившего легенду. — Ему не было равных в своё время. Империи склонялись перед ним одна за другой, пока Проклятье не настигло

— Ну и зачем ты его убил, если ты его фанат? — усмехнулась я, поднимая платье, чтобы не испачкать подол. — В следующий раз попробуй начать с разговоров.

— В следующий раз? — переспросил он, подняв бровь и слегка наклонившись вперёд. Голос стал настороженным.

— Это Заклятье, — пояснила я, — похоже на Магию Вархейма. Оно перезапустится. Пепел станет плотью, и они снова будут голодны. Так что у тебя есть шанс поговорить с этим Проклятым полководцем, — добавила я с ноткой иронии. — А, нет! Прости! Он же немой!

Сайлас нахмурился, в глазах вспыхнула напряжённая сосредоточенность, и он перевёл взгляд на останки, словно стараясь определить, сколько у нас времени до следующего витка круга.

— Нужно уходить, — произнёс он наконец. Голос был сух, словно ему не хотелось покидать поле боя.

— Значит, у твоего лука есть даже Эфирная тень? — спросил он спустя пару шагов. В голосе проступил живой интерес. — Таких вещей в мире — по пальцам пересчитать!

Я в ответ хмыкнула:

— У твоего меча тоже есть Эфирный двойник, так что давай не будем мериться оружием!

— Я не собирался мериться! — изогнул губы в медленной улыбке Сайлас. — Просто хотел услышать эту историю.

— Я не умею рассказывать, — нахмурилась я. — А ещё меньше — хо…

Сайлас резко насторожился, жестом приказав сохранять тишину. Тёмный пейзаж вдруг сделался странно ровным, как будто ткань пространства натянулась слишком туго. Отсветы молний начали ломаться — воздух их отзеркаливал. Во рту почувствовался металлический привкус крови, сердце ухнуло и застыло на миг. Пространство вокруг запульсировало присутствием, медленно стекая на землю. Обнажая то, что хранил в себе Исфара Далат.

Мир перестал быть плоским — но мы увидели только тень, потому что мы были тут, а Дуат — во всех точках пространства, где не было нас. Дуат не был местом, только ощущением: его невозможно было до конца увидеть — только понять, что он здесь. То, из чего он был соткан, мерцало непостоянной формой, меняя очертания. На краю зрения из него вытекали образы — тени людей, исчезающие, если посмотреть прямо.

Может, они были нами? Или теми, кем мы могли стать?

Я сделала шаг — в лицо тут же рванулся ветер, но не из воздуха, а из Силы. Поток частичек прошил моё тело, электризуя волосы — на секунду они зависли вокруг, как змеи на голове Медузы Горгоны, и рухнули вниз. Осталась только вибрация — ровная, глубокая, словно что-то внутри Дуата пульсировало в унисон с моим сердцем.

Сайлас дёрнул меня назад, подхватывая на руки, и размашистым шагом направился в противоположную сторону. Остановился он только когда немного успокоился. Но мне было плевать на его злость — я и сама злилась. Миг назад я была солнечным ветром, намагниченным атомом, несущимся в космос. Молнией, бьющей из сочащихся энергией туч. Частью силы, что создала звёзды и каждый день зажигает рассвет. Я чувствовала вкус звёздной пыли и вечности, а он меня выдернул!

— Кайла, — прохрипел он, склоняясь ко мне. Его пальцы скользнули вверх по моим щекам, зарылись в волосы и заставили запрокинуть голову. Я поймала его затуманенный гневом взгляд, погружаясь в запах грозы, который становился концентрированнее, потому что его тело разгоняло кровь. — Туда нельзя заходить!

— Кому? — раздражённо бросила я в ответ. — Нам? Тогда так и говори! Туда можно заходить тем, у кого достаточно Силы! Тебя это не бесит?

Сайлас опустил руки мне на плечи и несколько минут пристально всматривался в глубину моих радужек. А потом просто отпустил меня. Я склонила голову набок, недоумевая. Я что…

Оправдана?

Сайлас достал карту, а я снова обернулась к Дуату. Точнее, к колоссальному, древнему мерцающему пространству, которое было настолько за пределами моего понимания, что я чувствовала себя крохотной искоркой на фоне сияющего пламени.

— Как думаешь, может, это Иллюзия? Чтобы существа, вроде нас, туда не ходили? А внутри всё не так уж и сложно? — спросила я у Сайласа, наконец отрывая взгляд от мерцания впереди.

Он резко повернул голову, брови взлетели вверх.

— Только не проверяй!

Я с досадой передёрнула плечами и тоже склонилась над картой. Изгибы линий на ней, словно жилы на листве, пульсировали, исчезали и вспыхивали вновь.

— Её магию искажает сила Дуата, — предположила я. — Или её нужно смотреть внутри Лабиринта. Он меняется — наверное, и карта тоже. Внутри она, скорее всего, будет показывать верно, — добавила я, за что получила от Сайласа ещё один мрачный взгляд.

— Да, я понимаю, — закатила я глаза, — что Лабиринт выплюнул нас сюда, и мы теперь не знаем, как в него вернуться. Но от этого задача сложнее не стала — мы просто пойдём вперёд и куда-нибудь обязательно попадём, надо только достаточно долго идти!

— Куда попадём? — невесело усмехнулся Сайлас. — К Чокнутому Шляпнику?

Я улыбнулась, оценив то, что Сайлас тоже читал Кэрролла, подобрала подол и пошла к темнеющим впереди горам.

Пока мы шли, небо медленно прокручивалось над нами, как ленивый циферблат. Горы впереди то приближались, то отодвигались — словно играли с нами и, кажется, выигрывали. Я остановилась, вгляделась в горизонт. Горы по-прежнему темнели там же, где были.

— Кажется, мы никуда так и не ушли! — покачала я головой. — Нас что-то держит — Дуат или мы сами!

— Мы? — вскинул бровь Сайлас.

— Угу, — кивнула я, закусывая губу. — Исфара Далат создан Падшими. Он подчиняется Силе желания. Возможно, кто-то из нас не хочет дойти до Острова, поэтому мы остаёмся на месте. Давай попробуем поодиночке?

— Это исключено, — покачал головой Сайлас, протягивая мне руку. — Я пойду вперёд, а ты — за мной.

Мы сомкнули ладони, но через пару десятков шагов остановились — то, что было вокруг, не было настоящим. Это было воспоминание. Мы видели это раньше, а теперь оно снова было перед нами — только не ощущалось подлинным.

— Давай я попробую?

Я подошла к нему и стала впереди, пытаясь настроиться на одну волну с миром. Медленно втянула воздух и сделала шаг. Мир изменился — мы словно ступили в отпечаток прошлого, сохранившийся в эфире. Вернулся цвет. Луга раскинулись вокруг, переливаясь всеми оттенками радуги, а вдалеке замерцали шпили — из янтаря и искрящегося камня. Башни взмывали к небу — к светлому полудню.

Дикая Охота началась сразу после Праздника Солнцестояния. Запах пиршества и сладкого вина Фей всё ещё держался в воздухе, музыке вторили переливы рога и звуки далёкой церемонии. Голоса Фейри обвивали пространство, нарастая, складываясь в сложную гармонию ритуального песнопения. Звуки переливались, словно сама природа Исфара Далата пела вместе с ними.

Я просто не могла пошевелиться — чудовищность всего, что здесь произошло, навалилась на меня, как гранитная плита, раздавливая дыхание и волю. Сайлас поднял меня на руки, заглядывая в лицо. Но я прикрыла глаза — вокруг нас из пепла начали вырастать тени, и их было больше, чем могло бы быть.

Откуда-то снизу, будто из трещин в земле, завыл ветер. Звук становился всё выше, постепенно переходя в стоны и плач. Барабаны молчали. Вместо них вступили колокола — далёкий, тоскливый звук без ритма разносился над пустошью. Каждый удар отзывался в костях. Каждый удар — плач по тем, чьи имена давно забыты. Паузы между — выдох утраченных жизней. Эхо звуков не затихало, а перерастало в шёпот без слов. В Исфара Далате — удивительном творении Создателей — больше не осталось ничего, кроме призраков, блуждающих в поиске завершения, и бестелесных голосов, путешествующих по разломам в земле, чтобы свести пришедших сюда с ума.

Звуки смолкли, как только Сайлас вступил в тоннель. Я никогда ещё так не радовалась голым камням и тишине. Он бережно поставил меня на пол и посмотрел в лицо, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке.

— Это невозможно было заблокировать, — поморщилась я. — Это не иллюзия.

Сайлас кивнул, но его взгляд оставался напряжённым — моё состояние вызывало у него тревогу. Я потёрла ладонями лицо, чтобы прийти в себя.

— Я не думала, что они убили столько, — покачала я головой, всё ещё не веря. — Это же... немыслимо. И бессмысленно! Эти люди были их последователями! Они поклонялись им, приносили жертвы — были постоянным источником Силы! Зачем их было убивать? Люди справляли Белтейн, разожгли костры, славили Создателей... Чтобы те пришли, перерезали им горло и бросили в костёр? Чтобы потом сжечь и свой мир? Я не понимаю — зачем? Я думала, эти легенды про Дикую Охоту — просто страшные сказки, но теперь вижу, что всё это правда! Эти несчастные души останутся тут, пока Исфара Далат будет принадлежать Создателям! — я гневно сжала кулаки, но тут же заставила себя остыть. Далатский Лабиринт был последним местом, где можно было творить хулу на Падших.

Тишину разрезал вой, заставив меня едва ли не подскочить, — и из камней потянулись туманные фигуры: мужские и женские, — то теряя, то обретая форму. Все их лица были обращены ко мне, и на всех была одна и та же страшная, неизмеримая скорбь. Шёпот, издаваемый ими, смешивался — слова на разных языках заглушали друг друга, — но было совершенно ясно, что это была мольба. Я почувствовала, как вдоль позвонков крадётся холод. А потом они все разом вспыхнули огнём, исчезая, и тоннель вздрогнул от боя барабанов и глубокого, утробного рёва Боевого Рога.

— Кажется, у нас гости! — перевела я взгляд Сайласу за спину. Он не обернулся, наоборот — сделал шаг ко мне, чтобы поймать мою ладонь, коснуться её губами и прижать к своей щеке. В глазах горела решимость и охотничий азарт.

— Останься тут, а этих оставь мне! — сказал он твёрдо, вынимая меч и разворачиваясь к Маурдраху, надвигающемуся на него во главе своего легиона мертвецов.

Стены тоннеля раздвинулись, сплетая из тумана здание древнего амфитеатра. Обломки колонн лежали у подножия трибун, залитых бледным светом луны. Полуразрушенные арки повисли в воздухе, с каждой секундой проступая чётче. Туман заполнил пустоты, где раньше стояли огромные статуи Создателей, — теперь там зияли ниши, в которых клубилась темнота, сгущаясь в фигуры ангелоподобных существ.

Старые камни утопают в белых лилиях, словно ристалище находится на вершине погребального кургана. Тонкий, едва уловимый запах цветов щекочет ноздри, ветер шевелит пряди волос — всё это ощущается настолько ярко, что я бы не заблокировала, даже если бы могла.

Каменные ступени дрожали под шагами тех, кто возвращался из небытия и занимал места на трибунах. В середине арены стоял Сайлас, окружённый рассыпающимся светом луны. Он не двигался, но воздух вокруг застыл от напряжения — та самая тишина перед бурей, которую рождала его опасная сосредоточенность. Меч уже в руке, взгляд — холодный, как сталь, — прикован к Проклятому полководцу в центре арены.

Маурдрах высится перед ним скалой. Его чёрная броня выточена из самой ночи — тусклый свет замирает на ней, волны плаща текут за спиной Повелителя мёртвых, как кровавая река, впитавшая тысячи смертей. Их бой уже начался, не требуя сигнала: Сайлас медленно скользит по арене, обходя площадку по кругу. Маурдрах тоже медлит, словно смакуя этот бой. Как будто единственное, что их сейчас волнует, — это дыхание битвы, бьющееся в теле мерным приливом. Я чувствую его — и мои молчаливые соседи тоже.

Дальше следуют вспышки стали и лязг, отдающийся гулом на трибунах. Позиции перетекают одна в другую — блоки, уклонения, удары. Они оба — Мастера клинка, их бой — чистое искусство войны. Только воля определит, кто победит.

Я смотрела на Сайласа, не в силах отвести взгляда. Его движения были плавными и резкими одновременно. Это был танец — быстрый, внезапный и смертоносный. А потом наступил миг, когда его взгляд скрестился с пылающими глазами Предводителя мёртвых, и всё замерло: воздух между ними накалился настолько, что казалось — ещё чуть-чуть, и он вспыхнет от напряжения.

Маурдрах взревел и прыгнул — его немой рёв дрожью прокатился по арене, и клинок рухнул на Сайласа. Я втянула воздух, чувствуя, как замерло сердце. Но Сайлас вскинул меч, перехватывая удар, ломающийся о его несгибаемую волю. Металл взвизгнул о металл, искры осветили их лица.

А потом ударил Сайлас — его меч был молнией, высекающей свет из тьмы. Маурдрах застыл. Не упал — застыл, переводя взгляд вниз, туда, где в сердцевине мрака раньше билась в упрямом ритме его Сила, — а теперь горел синим светом клинок. Он опустился на одно колено, устало склонив голову, словно этот бой был слишком тяжёлым для его мёртвого тела. Глаза его, полные алого пламени, медленно потухли. Плащ опал, превращаясь в прах.

Сайлас стоял,

А потом в Аду, наверное, объявили награду за его голову, потому что мертвецы кинулись на него все разом. Их когти скребли по камням, тела спотыкались, падали, взбирались друг на друга, лишь бы добраться до него. Это не было похоже на бой — стальные росчерки меча стелились по воздуху, и мертвецы падали, не успев понять, что потеряли головы. Больше было похоже, что он их косил, как спелые колосья.

Я чуяла в каждом его ударе предстоящую победу, поэтому просто смотрела. В этой буре, в этом безумии была не только бойня. Была красота. Страшная, дикая, древняя. Каждое его движение было приговором. А последнее растворило камни, арки и тела — рассыпало всё в пыль. Остался только лунный свет, стекающий на курган, — и мы, утопающие по колено в белых цветах, которые расцвели пышнее, напитавшись смертью, словно дождём.

Тишина сменила бушевавшую бурю. Слышался только шорох опадающих лепестков и наше дыхание. Мы шли навстречу друг другу медленно — словно это было частью обряда или чего-то ещё более невозможного в мире пепла и мрака.

Когда между нами остался шаг — Сайлас протянул руку, чтобы коснуться кончиками пальцев моего лица и погладил так осторожно, словно касался мечты и боялся, что она может рассыпаться от прикосновения. Я прикрыла глаза, ловя этот момент. Чувствуя, как мир перестроился под эту единственную точку — там, где наши души соприкоснулись через кожу.

Земля вздрогнула под нашими ногами — что-то древнее и огромное пробуждалось от сна и поднималось из недр. Цветы рассыпались, обнажая камень. В воздухе послышался низкий, скрежещущий гул. Стены двинулись — вначале едва уловимо, а потом — ощутимее, будто камни стали мышцами огромной змеи, и древний зверь начал ползти, сгибая тоннель в кольца, из которых не было выхода.

Сайлас прижал меня к себе настолько сильно, насколько мог. Я крепко обхватила его руками, впитывая каждую деталь — запах дождя и темноты, его пульс под кончиками моих пальцев. Через несколько минут тряски мы почувствовали, как чудовище замирает и снова становится тихо. Теперь мы стояли посреди глубокой темноты, и чувствовалось, что монстр затих надолго — тоннель больше не ощущался живым.

— Всё закончилось, ты можешь меня отпустить, — прошептала я, ёрзая в его объятьях. Мне нужно было осмотреться, чтобы оценить обстановку. Плечи Сайласа затряслись от беззвучного смеха, и он притянул меня ещё ближе, зарываясь лицом в мои волосы.

— Если бы я мог тебя отпустить! — наконец послышалось в темноте. Это была самоирония, но вместе с чем-то слишком настоящим, чтобы его можно было спрятать за насмешкой. Пальцы на моей спине сжались чуть крепче, лоб коснулся моей щеки. Дыхание щекотало кожу, пока он медленно втягивал мой запах.

— Как же ты пахнешь! — прошептал он, уже без тени насмешки. — Даже если не видеть твою красоту — всё равно не остаётся шансов! — теперь в его словах послышалась усталость. Ладони в последний раз скользнули по моей спине в медленной ласке, и он отстранился.

Через миг темноту прорезал луч света — Сайлас достал фонарик и начал водить им по стенам пещеры. Свет выхватывал только тёмные прожилки на сплошной каменной поверхности. Казалось — стены сжались, запечатав вход. Не было даже намёка на то, где могла быть дорога.

— Кажется, мы в ловушке, — сказала я, подходя к пятну света и пробуя потрогать его, словно кошка, играющая с солнечным зайчиком. Это было бы немного забавно, если бы не то, что дрожащее пятно света было здесь единственной добычей, которую можно было бы попытаться поймать — а у нас с собой не было ни воды, ни пищи.

Я повернулась к Сайласу — взгляд, которым он смотрел на стены, можно было бы считать объявлением войны. Сражаться — было его ответом всем вызовам этого мира.

— Исфара Далат, — я провела пальцами вдоль прожилки в камне и снова повернулась к нему. — Похож на те комнаты в доме Торио, которые дают тебе то, что ты хочешь. Ты хотел сразиться с Маурдрахом на глазах у его воинов и победить его, пожав его славу. Может, не сейчас, — подняла я руки в примирительном жесте, увидев, что Сайлас нахмурился, — может, в детстве, когда читал легенды о его подвигах. Или ты хотел этого бессознательно. Но ты хотел! Сразиться с целой армией в одиночку, испытать его силу — силу величайшего полководца древности, Предводителя мёртвых, проклятого воина-чародея! Да каждый мальчишка втайне мечтает о таком!

Сайлас неопределённо пожал плечами — словно он был согласен с тем, что я говорю, но не готов был в этом признаться. Я повернулась и снова провела пальцами по поверхности камня, такой гладкой, как будто проход тут никогда и не открывался.

— А теперь путь закрыт, потому что кто-то из нас не может пойти на Остров — и не готов отпустить меня туда одну! — я выразительно посмотрела на Сайласа, который после моих слов скрестил руки и окинул меня взглядом, в котором с негодованием смешивалось недоверие — будто он не верил, что я всерьёз считаю его причиной того, что мы оказались в ловушке.

Я пожала плечами и облокотилась о стену — кто знает, сколько Тандуильцу нужно времени, чтобы признать что-то, что он не хотел признавать. В тишине между нами чувствовалось сопротивление и упрямство: он не готов был согласиться, а я — отказаться от своего мнения.

— Почему ты решила, что этот мир отвечает на желания? — спросил он наконец, и я удивилась, как спокойно он может звучать, когда в глазах плещется такое раздражение.

— Создатели творили так — тут не может быть другой Магии, — пожала я плечами. — Ты же не сомневаешься, например, что электрический фонарик работает от аккумулятора?

В ответ Сайлас приподнял бровь, всем видом выражая, что давно не слышал подобной чуши.

— Ну ладно! — прищурилась я, давая понять, что просто не сдамся. — Я хочу сесть! — Звук моего голоса отразился от стен и вернулся другим — теперь в нём слышался приказ. Пещера поглотила моё нетерпение и отозвалась на него глухим гулом и скрежетом. Сайлас обвёл стены фонариком в поисках источника звука. За моей спиной камни, раньше казавшиеся частью стены, сдвинулись, образуя

— Хорошо! — кивнула я. Воздух наполнился лёгким выдохом удовлетворения — мир хотел меня слышать, хотел угодить мне. Я была самой Старшей по Крови из всех, кто дышал воздухом Исфара Далата со времён Дикой Охоты, потому что моя так называемая «мать» лишь однажды покинула сияющие своды своей обители — чтобы дать мне жизнь. На Исфара Далат в его теперешнем изувеченном состоянии она бы лишь скривила своё прекрасное лицо — всё, что не было сотворено из золота или не рождено горами, чтобы сиять, попросту не могло привлечь её внимание. У меня Исфара Далат вызывал сострадание и немного — изумление от того, насколько его Магия была величественной даже в теперешнем виде.

— А теперь… я бы хотела сесть так, чтобы не испачкать платье, — добавила я лениво, почти в шутку. Каменный трон начал обрастать мхом — густым, изумрудным, укрывая сиденье и спинку мягким бархатом. Серебристые вкрапления лишайника складывались в цветущий узор из символов Многоликого, сплетённых друг с другом. Я потрясённо покачала головой — насколько точной была Магия этого места — и села, ощущая, как под платьем пружинит мох, удивительно тёплый и мягкий.

Сайлас задумчиво склонил голову набок, наблюдая за моими действиями — каким было выражение его глаз, я бы ни за что не ответила. Я откинулась на спинку — сидение было удобным, хотя и слишком большим — и приподняла ноги, позволяя пещере вырастить каменную подставку, запушившуюся мхом.

— А почему трон? — наконец спросил Сайлас, когда ему надоело меня рассматривать. Голос был настолько спокойным, словно ничего странного вокруг не происходило. — Ты же не любишь власть.

— Не имеет значения, что я люблю, — сказала я, поднимаясь с трона и напоследок проводя пальцами по бархатистой поверхности. — Мир видит это так. Эта Магия сложнее, чем кажется на первый взгляд, и всех её секретов так просто не разгадать. Поклянись, что отпустишь меня на Остров, и Исфара Далат выпустит нас! — сказала я, подходя к нему ближе. Даже не подходя, а, наверное, подкрадываясь, потому что Сайлас настороженно прищурился. Но потом привычно вздёрнул бровь, приподнял левый уголок губ в кривой усмешке и, обойдя меня, медленным движением опустился на трон, забросив свои длинные ноги на мой пушистый пуфик.

Серебро лишайника потемнело и перецвело в повторяющуюся монограмму, вышитую на пологе его постели. Сайласа это удивило — не знаю, какую реакцию он ждал, занимая трон, но теперь его тело расслабилось, словно это доказывало, что у него есть право на нём сидеть. Он откинул голову на спинку, руки легли на подлокотники тяжело и властно, осанка изменилась — будто власть проникла в его кости, пуская корни. В каждом движении отчётливо проступила его суть — истинного властителя, занявшего место, уготованное ему судьбой.

Я прикрыла ладонью рот, чтобы не смеяться слишком громко, увидев, что с пуфа исчез мох, обнажив гранит. Наверное, на Тандуиле и отдых должен быть твёрдым, как характер Тандуильцев. Смех дал мне возможность скрыть радость победы — моя маленькая ловушка сработала, как надо. Теперь я наверняка знала, что Тандуил принадлежит к мирам Лимба и что Сайлас ведёт свой род от Древней Крови, имея право на власть над своим народом, иначе этот трон его бы не принял.

— Иди ко мне, — позвал он мягко, когда я закончила смеяться, и для убедительности похлопал себя по колену, предлагая, наверное, сесть ему на руки.

Я покачала головой и нахмурилась.

— Ты что, забыл, зачем мы здесь? Мой мир превращается в ледышку, а ты предлагаешь мне развлечься?

— Я не предлагаю тебе «развлечься», — ответил он зло, сбрасывая ноги на пол и сцепляя пальцы в замок — словно это могло загнать его гнев достаточно глубоко, туда, откуда он меня не достанет. — И я не забыл, зачем мы здесь!

— Ты тянешь время, — сказала я, подходя ближе. — Но это не поможет. Будущее наступит — хотим мы этого или нет!

Мой тихий голос заструился по стенам, как холодная вода, текущая по камням. Я посмотрела на Сайласа прямо, не отводя взгляда.

— Кровный Долг приковал нас к этому месту и превратил нас в нечто большее, чем мы были раньше, — теперь голос набирал силу, отражаясь от стен и наполняя пещеру решимостью. — В тех, кто может это сделать! Так пойдём… — я протянула руку в сторону, где, по моему мнению, должен быть Остров. — и спасём мой мир!

— Какая чудесная мотивационная речь, — усмехнулся Сайлас, забрасывая ноги обратно на пуф. — Его тон, надменные движения, взгляд — всё было вызовом моему терпению. По венам скользнул адреналин, изменяя атомы крови, превращая спокойствие в злость. Я раздражённо возвела глаза к потолку. Стены дрогнули и медленно поползли на нас.

Даже взбешённый Сайлас, стоящий передо мной, сохранял в себе пугающую собранность — как буря, замершая в воздухе на грани разряда. Его глаза пылали, но голос был ровным — только каждое слово было выковано холодной яростью, а потом заточено.

— Останови стены!

Я только передёрнула плечами. В этом было что-то завораживающее — подливать бензин в горящее пламя и наблюдать.

— Стоять!

Команда полоснула по камням, останавливая движение. Я изобразила на лице милое удивление:

— Ну что, скажешь, что мир не отвечает на желания?

Сайлас поднял глаза кверху и долгую минуту разглядывал свод пещеры — пытался найти в трещинах и тенях ответ, что со мной делать. Его лицо оставалось неподвижным, но в напряжённой линии челюсти читалась внутренняя борьба. Наконец он выдохнул — принимая то, что не в силах изменить.

— Значит, ты хочешь пойти на Остров? — спросил он. Голос его был хриплым, выдавая внутреннее состояние. — И уверена, что вернёшься?

— Да, — кивнула я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось о рёбра. — Я хочу вернуться. Я не собираюсь остаться там навечно!

— Хорошо. Я тебя отпущу, — сказал он голосом того, кто устал держать на плечах миры, и притянул меня к себе. Ладонь скользнула по моим волосам — негласный приказ: откинь голову… смотри на меня. В этом прикосновении чувствовалась сила, не терпящая отказа, и нежность.

Было в этом нечто странно притягательное — смотреть в его глаза, видеть в зрачках собственное отражение и чувствовать, как эта картинка прорастает в недрах подсознания, связывая нас незримой нитью.

По телу заструился сквозняк, разбегаясь мурашками по коже. Туннель распахнулся в обе стороны. Туда, откуда мы пришли — в Северное Сияние и тепло скоростного автомобиля. И

Мы двинулись вперёд. Мир сжался до нашего дыхания, шороха шагов и биения сердец. Воздух был прохладным, но в нём чувствовался пепел — словно выжженная земля дышала сквозь стены. Мы ожидали найти в этом мире Иллюзии — но всё здесь было реальным. Пепел на губах отдавал горечью, камни, по которым мы шли, ощущались под подошвами километрами монолитного гранита. Сайлас шёл рядом, его пальцы касались моих, и тепло его тела было реальным, согревая меня, будто он был огнём в этой холодной пустоте.

Лабиринт закончился огромной пещерой. Свод её терялся в бесконечности, словно забыв, что находится под землёй. В вышине медленно ползли облака — испарения озера и дыхание камней. Пар лучился рассеянным светом, заливая пещеру цветами заката — глубоким янтарным, медным и лиловым.

Высоко под сводом вился густой туман — в нём можно было различить смутные тени. Духи воздуха — Сильфы и Сильфиды, первый выдох мира — парили или играли за пределом облаков. Я огляделась — в отличие от мёртвых камней Лабиринта, тут всё сочилось жизнью. Камни были покрыты тёмным мхом и лишайниками — светящимися изнутри, похожими на иней из лунного света. Среди камней мерцали кристаллы, превращая пещеру в сокровищницу. По стенам извивались тени — словно трещины ожили, отделились от скалы и обрели движение. Покрытые чешуйками слюды, эти существа перебирали десятками своих лапок, и мох за ними расцветал серебристым светом, словно приветствуя их.

— Прежде, чем был свет, была тьма. Прежде, чем была жизнь, был лёд. Из бездны Озера Ис пришёл первый шёпот мироздания… — прошептала я, глядя на водную гладь, открывшуюся нам — настолько вид был впечатляющим.

— Что? — переспросил Сайлас тихо, и я впервые с того момента, как мы вышли из Лабиринта, посмотрела на него. В мягком свете пещеры его волосы отливали медью. Медные оттенки на коже делали черты лица более древними и величественными — словно его выковали в жарком огне, когда мир был лучше теперешнего. Взгляд был таким глубоким, как будто у него было море внутри — лишённое лазури, но зато наполненное таинственным светом. Под стать этому месту.

— Это из легенды об Озере Ис. Ты её не читал? — Сайлас покачал головой, взглядом давая понять, что хотел бы продолжения.

— Эта легенда о настоящем Озере Ис, а не о том, что Фейри назвали в его честь. Озеро Ис — это память о мире до Богов, до Создателей, до всех Рас. Даже до Торио, — добавила я с лёгкой усмешкой. — Там нет времени. Там нет… ничего. Только тишина на многие километры вглубь и вода. Когда Изначальный Огонь прикоснулся к Изначальному Льду — мир выдохнул живыми воплощениями Силы. — Я протянула руку в сторону облаков, за которыми резвились Сильфы. — Лёд растаял — всё, что было в нём твёрдого, обрело способность жить, например, как то чудовище в Лабиринте или эти многоножки. — Кивнула я на стены. — Духи Земли более статичны, они появились последними. Духи Воды появились после Сильфов, но это не сделало их спокойнее. Они воплощают силу водной стихии и несут в себе двойственность: вода даёт жизнь, и она же уносит её. Первая жизнь вышла отсюда, поэтому в Озере Ис не осталось даже её капли — только вода, древнее, чем мироздание.

— И ты не считаешь это место святыней? — спросил Сайлас с сомнением.

— Нет, — покачала я головой. — Это место древнее самого этого понятия. Не всё в мире нужно чем-то считать. Это место просто есть. И будет. Духи и остальные — мы просто существуем бок о бок, иногда соприкасаясь. Но мне нравится тут, — сказала я, обводя заинтересованным взглядом пещеру.

Оглядев пещеру, Сайлас кивнул, соглашаясь. Тут всё дышало чуждостью. Жизнью, существующей вне понятий — равнодушной к нам и прекрасной в своей свободе.

До самого Озера было довольно далеко, но уже было видно, что вода в нём чёрная — как бездна, поглощающая свет. Она не отражала ничего — поверхность была гладкой, как стекло. Даже пахло тут по-особому — тишиной и влагой, не знавшей движения с ночи, когда над миром впервые вспыхнула звезда. Шаги и мысли звучали глуше — Озеро втягивало в себя не только свет, но и звуки.

— Я это уже видела! — прошептала я, замирая на половине шага. Ощущение накрыло не волной, а внезапным провалом — как будто сознание сделало шаг вперёд, а тело осталось. Я заморгала, лихорадочно сверяя реальность и сон. Это была та же вода, но сейчас она была тихой. Во сне вокруг меня всё было изрезано сполохами молний, а вода пенилась прибоем.

— Только... — я посмотрела на свои ноги, а потом подняла глаза на Сайласа, забыв, что хотела сказать, потому что в голове завертелся водоворот мыслей.

— Только — что? — спросил он настороженно.

Я поморщилась, понимая, что, скорее всего, это не относится к нашему делу, но всё же ответила, медленно прокручивая картинку в голове:

— В Йоль я видела сон. Я стояла тут, в воде, только это было не сегодня. А вокруг били молнии. — Я развела руки в стороны, изображая слово «вокруг».

— И что было дальше? — тут же спросил Сайлас, как только я замолчала.

— Не знаю. — Пожала я плечами. — Я проснулась. Хотя, может, это была и не я. — Добавила я, чувствуя на кончике языка вкус абсолютной правдивости этой фразы. Это было то же ощущение, которое вело, когда я делала то, что нужно. Когда находила ответы. Абсолютный инстинкт.

— Тогда кто?

— Не знаю. — наконец раздосадовано пожала плечами. — Какое-то объяснение этому сну должно быть. Я же не могла видеть первый день этого мира?

Сайлас с сомнением покачал головой, но не ответил, потому что считал — ответ был не в самом сне. Он был в тьме между словами и в символах, которые рисовало подсознание. Я заправила прядь волос за ухо — в третий раз за минуту, — и перевела взгляд на воду, закусывая губу.

Эта загадка была как раз из таких, как я люблю, и... сегодня на это не было времени. Нужно было идти вперёд, но мы всё равно стояли. Я могла бы поклясться, что сейчас мы не двигались с места, вцепившись в эту паузу потому, что оба привыкли чувствовать, как это — постоянно лишаться. И старались не дать этому случиться снова.

Кто-то словно играл со мной — давал часть моих фантазий о нормальной жизни, при этом оставляя её такой далёкой,

А что, если... повернуть назад и ещё немного пожить?

Эта мысль манила.

Но вдруг мы рассчитали время неправильно, и Земля погибнет раньше?

Запах крови и смерти так живо вырисовался в моей голове, что я невольно прекратила дышать — шрамы от Нифльхейма были слишком глубокими. Если мы не пойдём дальше — у каждого на Земле будет свой личный Нифльхейм.

Я сделала шаг в сторону берега, потом ещё один, чувствуя, как Сайлас неохотно снимается с места. Хоть он и принял решение меня отпустить — но сомнение всё ещё не отпускало его.

Через двадцать минут очередной вдох резанул горло пылью. Земля под ногами изменилась — она больше не сочилась жизнью.

Жизнь выдрали из неё, выжгли до состояния рассохшейся корки. Словно солнце светило тут бесконечно долго, поливая почву беспощадным зноем, пока она обугливалась и облезала лохмотьями, обнажая скелет ландшафта. А солнце продолжало светить, оставляя лишь выжженную пустоту…

Ноги остановились сами — перед нами открылось зрелище апокалиптическое и завораживающее в своей мёртвой ясности.

Может, тут случился ядерный взрыв?

Земля расплавилась от чудовищной температуры; цезий-137 встроился в структуру почвы, убивая саму идею жизни на века вперёд — и теперь тут может расти только засохшая корка, крошащаяся пылью?

Я неосознанно протянула руку, чтобы найти ладонь Сайласа — кажется, в нём я обрела новую опору. Это было так на меня не похоже, что я даже разбираться с этим не стала — просто сунула все мысли в темноту подсознания и захлопнула крышку.

Его пальцы осторожно замкнулись вокруг моей ладони, как если бы он сам тоже искал этот момент — дать мне защиту и поддержку.

Берег приближался, и с ним — странное чувство, словно эта вода знала меня раньше, чем я родилась.

В горле пересохло. Озеро потянуло меня к себе, зовя по имени, которое я не ношу. Я только отрицательно покачала головой — не сегодня, и почувствовала, как внимание, обращённое на меня, рассыпается, и этот молчаливый призыв, который я не хотела услышать, ускользает, как песок сквозь пальцы.

Каменные скалы обрывались прямо в чёрную гладь озера. Свет не мог проникнуть в глубину воды — он расплывался по тёмной поверхности и таял, как снег. У самого берега, в воде, неподвижно стояла лодка — маленькая, едва вмещающая одного человека. Конструкция лодки была примитивной, но её форма, линии, каждый изгиб говорили о мастерстве, которое давно ушло, оставив лишь память о себе.

Внутри была только одна поперечная перекладина и выцветшие от времени доски внутреннего настила. Я поставила ногу на дно — оно даже не качнулось — и тут же почувствовала, как меня отрывает от её поверхности: Сайлас выдернул меня обратно и припечатал к земле.

— Одна ты не поплывёшь!

Я кинула на него оценивающий взгляд — он весил явно больше двухсот фунтов, я — меньше ста. Вдвоём мы будем весить больше трёхсот. Я снова посмотрела на лодку — несмотря на древний вид, ветхой она не выглядела и должна была выдержать. Сайлас решил так же — подхватил меня на руки и шагнул в лодку, опускаясь на перекладину, чтобы сохранить равновесие. Я подобрала платье и свернулась на полу у его ног. Лодка осталась неподвижной — словно её дно вмёрзло в водную гладь.

Сайлас притянул меня ближе, касаясь осторожно, но это больше не походило на ласкающие невесомые движения, как в тоннеле.

Это было похоже на честность. Голую, напряжённую — как его пальцы, сжимающие мои плечи сильнее, чем просто ради поддержки. Я посмотрела вперёд. Теперь посреди безмолвного озера был виден остров — зелёный холм, окружённый белыми лотосами. Откинув голову так, что затылок упёрся в тело Сайласа, я прикрыла глаза — нужно было настроиться. Но вместо мира я почувствовала только его волю, обволакивающую нас.

Я резко повернулась к Сайласу, скрестив на груди руки и всем видом выражая нетерпение. А потом изогнула бровь: ты серьёзно? Ты же сказал, что отпустишь, а мы снова стоим!

Его губы тронула усмешка:

— А теперь расскажи, что ты знаешь о Королеве Лета.

Я всё-таки не выдержала и закатила глаза:

— О, Великий Свет! Я много разного о ней знаю! Что именно тебя интересует? Что я собираюсь там делать?

Получив от Сайласа утвердительный кивок, я вздохнула — он снова хотел держать всё под контролем.

— Сначала я спрошу, что она знает про Ключ, — начала я медленно, будто пробуя фразы на вкус, отдающий сомнением. — Если она что-то знает — попробую договориться. Если не выйдет договориться — призову Силу своего лука и перейду к угрозам.

В моём исполнении это звучало, как фарс, о чём явно говорило выражение лица Сайласа.

— Это даже не план, — покачал он головой, прикоснувшись к моей щеке и легко проведя пальцами по коже, словно искупая лаской такую низкую оценку.

Я прикусила губу, чтобы скрыть досаду. План? В моей жизни нет места планам! Не может быть его там, где постоянно какая-нибудь Сила заламывает тебе руки и не отпускает, пока ты не сделаешь, что велено. Какой идиот строит планы внутри урагана?

— Мне не нужен план. Я буду действовать по обстоятельствам. И я не жду, что всё пройдёт гладко. У таких существ обычно есть и тёмная сторона. Лето дарует тепло — и оно же способно сжечь земли. В их легендах живёт и другое её имя: Королева Диких Пустошей. Вроде таких, — кивнула я на исполосованную трещинами поверхность за нами.

Сайлас прищурился:

— Так ты знаешь. — Фраза прозвучала с вопросительной интонацией, хотя это было утверждение.

— Да, знаю, — кивнула я. — И не только это. Есть вещи, которые я не могу тебе сказать — но я готова к тому, что меня там ждёт!

Он не просто услышал мои слова — достаточно было пары секунд и его дар различил истину в них. Лодка вздрогнула и медленно отчалила. Я вцепилась в бортик, склоняясь над водой. Любопытство щекотало нервную систему — Озеро Ис, древнейшее место мира — на расстоянии вытянутой руки! Хотелось опустить ладонь в тёмную воду, потревожить её, почувствовать.

Сайлас сжал мои плечи, словно удерживая меня от этого. В ответ я только улыбнулась:

— Я знаю, что нельзя прикасаться к воде! Волна, пришедшая из ниоткуда, коснулась борта, лодка скрипнула, едва заметно качнулась, и я прищурилась, всматриваясь в

И тогда увидела их.

Существа — их было много, сотни, может, тысячи — текли под нами, как река. Лишь тонкие серебристые контуры выдавали их присутствие. Они плыли, не касаясь лодки, их длинные волосы струились за ними, как водоросли, а гибкие хвосты оставляли за собой завихрения. Они несли в себе тишину озера и что-то ещё — древнее и холодное. Их глаза нас не видели — они смотрели сквозь, как будто мы были тенью на поверхности, не более.

Водные Духи опустились на дно, теряясь в темноте, и лодка остановилась — мир задержал дыхание. Вода снова сделалась чёрной.

Я сжала край лодки с такой силой, что была уверена — под ногтями остались частички древесины, вглядываясь в глубину. Изнутри, со дна, поднималось что-то величественное, растекаясь по озеру, как свет.

Огромное существо, гибкое, бесконечное, спирально изгибалось в воде. Это был Змей-Лун, древнейший Дух — чистая, первозданная Магия, такая древняя, что сама реальность склонялась перед ней.

Лун поднялся над водой, зависая напротив лодки и медленно покачиваясь. Он был прозрачен, как лёд, и в то же время ослепительно ярок. Усы, как дым, тянулись за головой, глаза — прозрачные, но живые, разумные — смотрели прямо на меня. Казалось, он видел меня насквозь: мысли, мечты и всё то, что даже я сама прятала в глубине души.

Я протянула руку и прошептала на Итси:

— Ты — чудо!

Змей расправил плавники и несколько мгновений парил, сверкая в свете облаков, а потом нырнул. Озеро вздрогнуло — огромное тело вырвалось из воды — на миг над нашими головами раскинулся полукруг из света, Магии и воды — и перепрыгнуло лодку, снова уходя под воду. Лодка качнулась, бортами гася удары волн. Лун выпрыгнул снова — ещё выше, как будто и воздух был ему родной стихией, — и исчез в воде. Когда он выпрыгнул в третий, последний раз — тело, светящееся изнутри, растянулось над лодкой дугой света, и ветер ударил в лицо, как шлейф от его движения. Когда он исчез, озеро снова стало гладким, как стекло.

Всё моё тело покрылось мурашками восторга, и я обернулась к Сайласу:

— Ты когда-нибудь видел такое?

Он повернул голову, отрывая взгляд от воды, и спустя секунду я ощутила его ладонь на талии, которая привлекла меня ближе — так, чтобы я снова оказалась прижатой к нему. Ладонь прошлась по моим волосам и застыла на подбородке, поворачивая лицо так, что я не могла отвести взгляд.

— Ты же сказала, что знаешь, что нельзя прикасаться к воде! А всё равно хотела! — Поразительно, насколько его манера говорить была отточена на управление чужой волей. Он знал, когда нужно повысить голос, когда снизить до шёпота или сменить интонацию, подмешав в неё угрозу, чтобы его действительно слушались. Даже я, насколько мне не было дела до чужого мнения, почувствовала лёгкий укол совести, но всё равно пожала плечами:

— Это же не вода! Это — Дух.

Сайлас открыл рот, но всё, что он собирался сказать, погибло под моими пальцами, прижатыми к его губам. Это было так… завораживающе — мягкое покачивание лодки, его тёплое дыхание под моими пальцами… Я спустила руку, прикоснувшись ладонью к его грудной клетке, чувствуя, как эмоции накрывают меня.

В воздухе пахло влагой и подкрадывающимися шагами неизбежного; их могли спугнуть только ощущения внутри — странные чувства, которые возникали, когда кто-то смотрел на тебя вот так. Как он на меня.

Он наклонился к моему лицу — это, наверное, было самое невероятное место для первого поцелуя во всей Вселенной. Моё тело пробила лёгкая дрожь, когда его губы коснулись моих, и я на миг прикрыла глаза. Мне так хотелось попробовать его вкус, так давно и так сильно… И я жадно впитывала всё — стук его сердца под кончиками моих пальцев, его губы, прижатые к моим. И придвинулась теснее, зарываясь пальцами в его волосы, давая понять, насколько мне приятно, когда он так делает. Но всё же отстранилась и снова прижала пальцы к его губам.

— Оставь этот поцелуй! Отдашь мне его, когда я вернусь! — Уголки его рта под моими пальцами приподнялись — он понял, зачем я это делаю. Это может стать якорем, если желание достаточно сильное.

— А ты хочешь? — всё же спросил он.

— Да, — прошептала я, касаясь изгиба челюсти и обхватывая ладонями его прекрасное лицо. — Да, хочу!

Его руки легли мне на талию — пальцы были горячими даже сквозь одежду. Он наклонился, проводя губами вдоль моей челюсти до самого уха, и прошептал:

— Я буду ждать! — вызывая дрожь по всему моему позвоночнику. Я невольно поддалась жару, который он пробудил, и выгнулась ему навстречу. Сайлас медленно выдохнул — в этом выдохе я почувствовала, как он сдаётся. Как крошится его воля.

Желание растеклось под кожей, заполняя всё, вытесняя все другие чувства — им просто не хватило места. Мы молча смотрели друг на друга и дрожали. Странно наблюдать, как каждый из нас распадается на части. У меня такое чувство, что я могла бы привыкнуть к этому.

Я положила голову ему на грудь и начала тихо считать: солнце прячется в дыму, свет меняется на тьму, мир уходит в тишину…

Его плечи вздрогнули от смеха, расслабляясь, а я уткнулась носом ему в шею и вдохнула его запах. Он до сих пор пах лавандой и едва уловимым мужским ароматом, который ложился на него идеально, и, как обычно, дождливой вечерней дымкой. Сайлас взял мою ладонь, а затем наши пальцы встретились и переплелись.

Я прикрыла глаза, боясь, что этот мыльный пузырь счастья лопнет.

— У тебя необычная реакция на опасность, — его голос звучал тихо, вплетаясь в дыхание озера. — Ты хоть когда-нибудь боялась чего-то?

— Ну… — я чуть улыбнулась, чувствуя, как его большой палец мягко ласкает мою кожу. — В детстве я боялась, что под моей кроватью закончатся книжки с картинками. Или что дети найдут мою жестянку с сокровищами.

Лодка медленно скользила вперёд, натягивая невидимую струну пространства, вдоль которой мы плыли. Словно слышала шёпот воли, зовущей её, и не могла не подчиниться.

— Они не нашли? — спросил Сайлас после паузы, продолжая ласкать мою ладонь. В его движениях чувствовалась настороженная нежность — пальцы скользили по коже бережно, будто готовясь утешить меня, если ответ будет печальным.

— Не-а, — покачала я головой, в голосе

Вспоминать об этом было приятно. Ощущение окутало меня в мягкое тепло, и я решила поделиться с ним ещё одним откровением:

— Я очень хотела увидеть Духов Воды, особенно Водяного Змея. Никогда раньше их не видела. Наверное, это было моё желание, — сказала я тихо, но даже низкие децибелы звучания не скрывали восторга в моём голосе.

— А ещё желания остались? — в его словах вопрос смешивался с надеждой.

— Ты же помнишь, что у меня ещё есть ТА дверь? — я повернулась к нему, приподняв бровь.

Я же ему говорила! Он не мог забыть о таком!

Может, он и помнил, но сейчас взгляд его был тёмным, как вода Озера, в зрачках отражался Остров, до которого уже было совсем близко. И с каждым ярдом ощущение, что он меня отпустит, таяло, хотя лодка не сбавляла хода.

Крутые склоны Острова были выточены водой и временем, напоминая древнее существо, застигнутое тут вечностью, покрывшей его каменной чешуёй, точно исполинскую черепаху из легенд, несущую на своих плечах мир.

Хотя, может, это и был застывший Дух — откуда в этом Озере ещё мог взяться остров? С близкого расстояния не было видно лилий — только туман серебрился вдоль скал.

Лодка ударилась носом о берег. Дерево скрипнуло, отдаваясь в тишине эхом. Сквозь туман едва различался узкий выступ — единственное место, где можно было ступить на сушу. Сайлас поднял меня на руки — легко, как будто я ничего не весила, — и шагнул на Остров.

Здесь, возле кромки воды, совсем не чувствовалась Магия — наверное, эта территория принадлежала Озеру. А та, где вода не касалась скал, — Острову, потому что камень там был покрыт травой, такой сочной и яркой, что она могла соперничать со склонами Священной Горы Меру.

В метре от нас начинался Рай — цветы раскрывали сочные бутоны и блестели каплями росы. Крохотные бабочки танцевали в воздухе, оставляя за собой светящиеся следы, от чего он казался сияющим. Деревья поднимались к облакам, как столбы света, покрытые гладкой прозрачной корой, под которой, как золотистый мёд, струился сок. Ветви их спускались до самой земли, и длинные листья, похожие на хрустальные нити, переливались радугой и звенели, словно тысячи крошечных колокольчиков. Их звон плыл над травой, рассыпаясь на крохотные искорки, тающие в тишине над Озером.

Я никогда не давала себе времени на панику. Если мне нужно сделать что-то сложное, я просто шла и делала это, потому что знала — другого варианта просто не будет.

С наивностью я попрощалась в пятилетнем возрасте.

Но сейчас, стоя в кольце его рук и глядя в темноту зрачков, я чувствовала, как решимость вытекает из меня, как кровь из раны, ослабляя с каждой секундой.

— Если я не вернусь через двадцать четыре часа — уходи! Скажи Фалько, где я, он знает, что делать. Ты же знаешь Фалько? — наконец сказала я, коснувшись пальцами его щеки, чтобы ещё раз почувствовать тепло кожи. И выскользнула из его объятий, делая пару шагов в сторону — туда, где камни сменяла трава, но его ладонь решительно сомкнулась на моём запястье.

Дальше всё случилось, как случаются все бедствия — предсказуемо, но всегда неожиданно. Я увидела, как рука Сайласа на моей начала плавиться, словно на неё плеснули кислотой. Кожа вздулась, обнажая сухожилия, но Магия продолжала переваривать его плоть, выедая глубже, подбираясь к костям. Я шагнула обратно на камень, хватая ртом воздух в отчаянных попытках вдохнуть, глядя, как регенерация сращивает ткани обратно, и прижала ладони ко рту, заглушая жалобный всхлип.

Я достаточно видела всякого, но его боль почему-то резанула меня сильнее остальных.

— Тебе и правда нельзя на Остров! Эта Магия тебя убьёт!

— Да, — спокойно сказал он, дотянувшись до моей щеки здоровой рукой и нежно проведя пальцами по коже. Его голос звучал очень ровно, словно ничего страшного не произошло, несмотря на воспалённый блеск боли в глазах.

Это оказалось просто — сделать шаг и прижаться к нему, сминая ткань куртки в стремительном порыве. Его ладонь тут же оказалась у меня в волосах, откидывая голову так, чтобы видеть моё лицо.

Прямо сейчас, на моих глазах, он пытался поверить в то, что я вернусь. Перестал видеть во мне призрак, который вот-вот растает, а увидел настоящую — стоящую здесь, упрямую, живую, дышащую. И позволил оформляться в сознании мысли — я делаю шаг к нему сквозь туман, а он всё ещё стоит и ждёт.

— Двадцать четыре часа, Кайла! — наконец выдохнул он, проводя рукой по волосам. От глубоких ран остались только шрамы, покрытые светлой молодой кожей, которая уже начинала темнеть. — Не вернёшься — я пойду за тобой, — добавил он. Теперь у него был хриплый, теряющийся в тишине голос. Словно издалека. Из бездны пропасти, в которую превратились его зрачки. Он принял решение и смирился с неизбежным.

— Но ты же умрёшь там! — прикусила я губу. Отчаянье потянулось вдоль позвонков к груди, сжимая сердце, заметавшееся меж рёбер пойманной птицей.

— Плевать! — ответил Сайлас, и добавил ещё что-то — на тандуильском.

И я поняла — ему действительно плевать. Он пойдёт за мной, если я не вернусь. От смирения в глазах не осталось и следа. Сейчас я видела в них другое. Бесстрашие. Он действительно не боялся ни боли, ни смерти.

За спиной Сайласа земля срывалась в обрыв — и это замыкало взгляд на его лице, полностью сосредоточенном, словно он запоминал каждую мою черту. Наши руки были сомкнуты до последнего — отпечатывая друг в друге каждый изгиб ладони, каждую тёплую жилку под кожей.

— Я вернусь, — мой голос срывается, горло саднит, но я заставляю себя говорить громче.

Я сжала его пальцы — сильнее, чем собиралась. Будто могла вытянуть из этих мгновений вечность.

— Я буду тебя ждать! Если тебя ждут — ты обязательно найдёшь дорогу назад, — его слова и голос, в котором была сконцентрирована вера, прошили меня насквозь, укрепляя там, где рвалось внутри. Я кивнула, и он прижал мою ладонь к губам, всё ещё не отпуская.

— Я ухожу… и не оглядываюсь. Такое у меня правило, — шепнула я. Он кивнул, и я отпустила его руку, развернувшись прежде, чем успею передумать, — и шагнула за предел Магии, чувствуя, как исчезает его тепло в воздухе.

Каждый шаг вперёд — как разрыв нитей, соединявших нас. Дрожь поднимается от земли или от внутренней пустоты, но я улыбаюсь сквозь неё и вскидываю вверх руку в жесте, означающем

Я делаю каждый новый шаг, оставив в сознании только одно — веру в то, что, если тебя ждут, дорога назад всегда существует.

24. ᛜ Ingwaz Завершение цикла. Внутренняя сила

Магия сочится из недр Острова, словно почва дышит через миллионы пор самим дыханием Жизни. Травинки шелестят вокруг песнями тепла, хрустальные листики звенят — звук пульсирует в ушах, то громче, то тише.

Ощущение не кажется реальным — это Магия пытается взломать мне мозг.

Я запечатываю себя в броню из воли. Внутри — только мои законы. Сила вьётся вокруг, пытаясь пробраться вовнутрь, но отступает. Иллюзия Рая тает, как след на песке, смытый прибоем, оставляя за собой голые камни.

Теперь вокруг — только пустошь, потрескавшаяся и сухая. Трещины из-под ног бегут до самого жилища Королевы Лета, но сама Обитель всё ещё остаётся прекрасной.

— Она не знает дверей, но всегда открыта тем, кто пришёл... — произношу я вполголоса. Слова из легенд вспоминались легко — обитель Королевы Лета им соответствовала. — Не имеет углов и окон — стены её сотканы из живого дерева и солнечного света.

Это было правдой — стволы прорастали прямо из камня, образуя своды и колонны, покрытые зеленью и увитые лозами, усеянными спелыми ягодами. Кроны переплетались в кружевные арки. Травы и колосья пшеницы, вплетённые в сами стены — как символы лета и плодородия — сияли, щедро сдобренные Силой. Над входом узор складывался в солнечный диск.

Но тепла от этого сияющего чертога не чувствовалось — вокруг вился туман. В нём различались смутные тени: звери лесов и полей — олени, лисы и сотни других — склоняли головы перед своей владычицей. Но среди них виднелись и другие образы — тёмные, рождённые глубинами дикой пустоты. На пороге лежали свежие цветы и плоды — как подношение для Силы, что питает земли смертных.

Вблизи сияние сделалось ещё холоднее — словно лето устало посылать тепло, имея силы только для света. Это лето не играло с ветром и не звенело в листве — оно просто существовало.

Я обвела взглядом вход — тут явно было что-то не так — и прикоснулась рукой к ближайшему стволу. Кора была шершавой, а побеги, пробивающиеся сквозь неё, блестели капельками сока. Они были реальными. Но мне почему-то хотелось содрать всё это, как мишуру, чтобы увидеть, что под ней.

— Покажи, — медленно провела я рукой вниз — по стволу, мимо свежего побега, мимо капель янтарного сока, вкладывая в слово свою власть.

Итси — язык Силы, первый язык этого Мира — ударил по стволу, как топор. Иллюзиярасползлась, словно кора была шелухой, скрывающей нечто более древнее. Воздух подхватил остатки Заклятья, перемалывая его обратно в Силу. Под всем этим оказался дольмен — как каменное веко пустой глазницы, приоткрытое на щель.

Следующий шаг даётся легко — ноги сами несут меня вперёд.

Это такая вредная привычка — услышав зов неизведанного, отправиться ему навстречу!

Если бы я шла через Иллюзию, мой путь проходил бы сквозь череду живых арок, как сказано в легендах. Но я иду там, где ходили до времён и смыслов — в каменном коридоре.

Из дольмена течёт Сила — как речной поток. Я чувствую, как она плещет свои волны по стенам, струится по потолку, завихряется у моих ног. Веки становятся тяжелыми — это ощущается, как эйфория, струящаяся сквозь каждую клетку. Я перестаю чувствовать себя отдельной — растворяюсь в дыхании камней, в структуре базальта — кристаллах, спаянных с вулканическим стеклом.

А потом будто Дуат дохнул на меня своей Магией, и Кайла разлетелась на крохотные пушинки, как одуванчик, вмещая в каждую из них зёрнышко воспоминания. Сотни моментов существовали во мне одновременно — детство, боль, взросление, радость, победы, смерти, чувства. А потом вся жизнь сжалась в одну вспышку сознания — и я снова стала собой — и в то же время кем-то другим.

Делаю шаг — вокруг меня разливается вода, в которой отражается звёздное небо. Запускается оборотный механизм, с каждым движением делающий небо внизу реальнее, чем то, что над головой.

Это выглядит красиво — хочется раскинуть руки в стороны и кружиться среди потоков Силы, чертя в воздухе широкие дуги раскинутыми ладонями, словно я — веретено, прядущее реальность посреди звёзд.

Эта Иллюзия тает вслед за остальными. Мир вокруг пульсирует, все чувства обострены — я вижу узор в прожилках камней, вижу, как в воздухе пляшет солнечное зерно. Цвета режут глаза — не своей яркостью, а смыслом. В каждом оттенке будто зашифрован ответ на вопросы Вечности. Я слышу, как стекают капли по стенкам дольмена, как где-то под землёй перекатываются древние каменные исполины, рождённые Силой. И ещё — слышу, как стучат сотни сердец где-то рядом.

Иду на звук, собственные шаги не слышны — только неровное тук-тук — не в лад, каждое по отдельности.

Коридор закончился, я прижалась к стене и осторожно выглянула. Зал в глубине дольмена был впечатляющим по своим размерам. Но потрясало не это — передо мной было море коленопреклонённых людей — скорее тысячи, чем сотни. Все они были обращены в одну сторону, глядя в одну точку перед собой. Туда, где было нечто, превосходящее все легенды, пытавшиеся это описать.

В самом сердце зала поднимался ствол исполинского Древа, покрытый корой из тёмного янтаря. Глубокие трещины в ней светились, словно внутри текло само Солнце. Ветви поднимались к своду пещеры, расстилаясь по нему, как волны золота, живого и горячего.

Каждый лист был юн — он только что вышел из-под молота невидимого кузнеца и сиял огнём после отжига, не успев остыть. Листья не заканчивались — они становились светом, дымкой, тончайшими нитями Силы, растущими сквозь потолок в другие миры. Дерево дышало глубоко и низко — как поёт ветер в кронах тысячелетнего леса или ревёт водопад вдалеке. Каждый вдох и выдох прокатывался по залу потоком Силы, вибрируя в груди, отдавая в кости.

Дерево не было Источником Магии Жизни — оно было её сердцем. Каждое живое существо было источником этой Силы, частичкой общего полотна, сплетённой друг с другом.

Я, эти люди, Сайлас, ждущий меня возле воды, Фейри, смертные, Эльфы — миллиарды бьющихся сердец были связаны с этим Древом, наполняя при выдохе капилляры, тянущиеся от него, и получая Силу обратно при вдохе. Возвращая её, полностью закрыв глаза в последний раз.

Силы тут было с избытком. Она

Отсюда мне не было видно подножия Древа, но я уже знала, что там найду. Я ступила в зал — тень, скользящая неслышно. Меня могло выдать только шуршание платья, и я придерживала его, ступая сквозь это вязкое поле сна.

Хотя люди не спали, но это ощущалось именно так. Некоторые были тут уже давно — одежда их истлела, превратившись в лохмотья, из глаз по щекам стекали слёзы восторга. Их лица были светлы. Почти блаженны. Магия давно сломала их, когда-то позвав и так и не отпустив. Они не замечали меня. Ни один не дрогнул, не повернул головы. Ни шёпота. Ни вздоха.

Я вышла к внутреннему кругу — там, где уже не было людей. Только свет. Он падал от листьев тёплым потоком. Тут пахло солнцем, разлитым по высокой траве, которая щекочет ноги, когда ты идёшь босиком сквозь поле в разгар лета. Пахло солнечными бликами на смолистых соснах, сладкой персиковой мякотью, текущей по пальцам, липкой, но безумно вкусной.

Ствол был выше, чем мне казалось с расстояния. Вся атмосфера тут пульсировала благоговением. Воздух был плотным от тепла. Он обволакивал, гладил, врастал в кожу — лето хотело поселиться внутри.

Я чувствовала, как он касается висков, шеи, спины — нежно, вызывая мурашки. Перед деревом возвышался трон Королевы Лета, сплетённый из дерева и золота. Спинка трона была увенчана образом Великого Солнца, чьи лучи расходятся во все стороны, напоминая о том, что власть Королевы простирается далеко за границы её Острова.

Вокруг Древа вились маленькие сгустки света — живые искры Силы. Они поднимались вдоль ствола, описывая дуги и спирали, иногда сливаясь — две искорки в одну, и тогда их свет вспыхивал чуть ярче. Некоторые подлетали к трону, обвивая и его, чтобы потом упорхнуть обратно в крону. Я подошла к первому ряду и тоже преклонила колени. Не перед Королевой, которая неподвижно сидела на троне в рое огоньков — перед Силой.

Моё платье как раз подходило для этого момента — весь первый ряд занимали представители Древней Крови. Серебристые и светло-зелёные шёлковые туники украшала изысканная вышивка, практически не отличимая от той, которой вышивают свою одежду в Вечном лесу в наше время. Гладкие белые волосы перехватывали алые и чёрные с синим блеском шаури — в цветах Первого и Тринадцатого королевского дома.

Эти хотя бы что тут забыли?

Я прошлась взглядом по ряду — справа от меня стоял высокий Эльф, покрытый плащом из «ткани стихий» — так Эльфы называли материал, способный подстраиваться под любую местность. Он мог струиться как вода, зеленеть как мох или рассыпаться в листья, если владелец ляжет под дерево. Это была старая Магия, пришедшая с тех времён, когда Боги учили их мастерству. Я окинула плащ взглядом снова, на этот раз — оценивающим. Из него вышел бы отличный подарок Киду, который обожал плащи! Сейчас можно купить такой плащ на Сидровом рынке тысяч за пятьсот, но я решила, что хочу получить именно этот — в нём была история.

У Эльфа за ним был усталый вид. Светлые брови были сведены над бледно-голубыми глазами, словно дух его всё ещё боролся с Магией этого места. Я скользнула взглядом ниже — на плечах был лёгкий серебряный наплечник в форме крыльев сокола. Застёжка, сдерживающая плащ, тоже имела форму этой птицы.

Легенды таким его и изображали — Фальдрая Саэрвэна, Сына ветра и высоты, Первого принца Тринадцатого Дома, прошедшего через Вершины Предела в бурю, чтобы перерезать глотку врагу. Говорят, он прошёл по остриям гор, ведомый только ветром и зовом, когда Ифрит Исмонеш наслал на Вечный Лес шторм, чтобы выкурить оттуда Эльфов и поживиться их золотом. Когда он возвращался с победой, завернув в плащ голову врага, лесные ястребы летели перед ним, оглашая округу клёкотом, и народ сказал: «Ветер выбрал себе сына».

Я никогда не думала, что увижу его собственными глазами. Это были истории моего детства.

Со времён Первых Песен не было героя бесстрашнее Фальдрая, Сына ветра…

Такими словами начиналась легенда. Эрандиэль читал мне её ещё тогда, когда синдарин я только учила.

Слова звучали величественно, я почти не понимала смысла, но разглядывала картинки в книге. Фальдрай в ней был изображён с котомкой на плече и соколом, ласкающимся к нему. Улыбка его была дерзкой, а глаза — счастливыми.

Сейчас его взгляд был хмурым, а пальцы напряжённо сжимали застёжку плечевого ремня. На фаланге указательного пальца поблёскивал Лаэрвен — кольцо Ветра. По преданию, Лаэрвен даёт силу устоять перед внушением — вихрь внутри кольца развеивает чужую волю. Наверное, Фальдрай надеялся, что оно поможет его духу выстоять здесь.

Мне сделалось грустно: не так должны заканчивать свой путь герои! В сказаниях Богиня забрала Фальдрая за Небеса, в Золотой город. Но я всегда знала, что это ложь — я сама выросла там, и Фальдрая ни разу не встретила.

Все узники безвременья чувствуют только один миг — для них всё ещё длится момент, когда они опустились на колени, зачарованные Магией, хотя в Вечном Лесу прошли тысячелетия.

Слева у всех эльфов шаури были алыми — там стоял Первый Королевский Дом Вечного Леса. Руки невольно сжались в кулаки — я даже не ожидала, что в их легендах настолько много лжи!

Королю Эрантаэлю место было в гробнице под кронами сребролистых Вамнифир, а не на коленях перед Древом Жизни.

Эрандиэль ни словом не обмолвился, что его прадед пропал. Хотя он мог и не знать об этом — слишком давно это было.

Прадед Эрандиэля совсем на него не походил. Лицо было безупречным в своей красоте и гладким, как отполированный лёд. В глазах тоже была усталость, но не от внутренней борьбы, как у Фальдрая, а вечная усталость перед несовершенством всего вокруг.

Эрандиэль был другим — умным и весёлым, хотя и немного надменным, как и положено королю Светлых Эльфов. Но он никогда не ощущался как глыба высокомерного льда. Таких холодных самодовольных ублюдков я отстреливала на Полях Тишины перед Винтерхеймом в ту ночь.

Прошлое не меняется, сколько бы ты ни смотрел на него. Быть готовой ко всему — это идти вперёд, не держась за тени вчерашнего дня.

Я наконец оторвалась от разглядывания эльфов и посмотрела на Королеву. Она сидела, положив ладони на подлокотники трона. В тонких пальцах не чувствовалась сила — только отрешённость, как и во

Медово-оранжевое платье расстилалось вокруг неё, как спелое поле под июльским солнцем. По ткани тянулись вышитые листья винограда и пшеницы, сплетающиеся у подола в узоры, напоминающие колосья, растущие из самой земли. Я посмотрела на её лицо — юное, неподвластное времени. Она так же сильно была похожа на нашу мать, как я — не похожа. Только у Кайен лицо было властным, а у сестры на нём был отпечаток покорности. Наверное, из нас двоих вся покорность досталась именно ей.

Я осматривала её внимательно, ища малейшие соответствия — сестру я видела впервые. Эон лет прошёл с тех пор, как она покинула Золотой город. Даже воздух там забыл её к тому времени, как туда вошла я.

Наша так называемая «мать» никогда о ней не говорила. Наверное, и до этой дочери ей не было дела. Мы обе не имели значения, пока делали то, что должны. Не было разницы — старшая покорялась сама, меня можно было заставить. Разница была только в том, что ей она дала жизнь от Небожителей, подарив Вечность, а мне — от смертного, сделав уязвимой.

Хотя, кажется, даже имея всё время мира, моя сестра не была счастлива.

Я продолжала перебирать все детали её облика — глаза цвета бледного золота не фиксировались на окружающем. Она дрейфовала в потоке Силы, отдавшись эйфории.

Я достаточно повидала таких взглядов — удовольствие для нашей Расы было чем-то вроде кислорода. Венец из жарких цветов — маков, календулы и солнцегляда — обрамлял её голову. Несколько золотых лент спускались с венца, словно солнечные лучи, переплетённые с её рыжевато-золотыми волосами, лежавшими на плечах свободными волнами. Кажется, моя сестра, даже будучи старше меня по Крови, по сути была гораздо ближе к Феям Кайер Иса, чем я. И дальше от нашей Расы — золото волос всегда отличало наш Род от остальных потомков Создателей. Кажется, наша мать не особо старалась придать нам надлежащий облик — сестра была рыжей, мои глаза вместо золота отливали лазурью.

В преданиях говорится, что в дни Солнцестояния Королева Лета появляется в селениях, где люди чтут старые обряды. Детям она оставляет янтарные зёрна — если такое зерно посадить, на следующий год вырастет небывалый урожай. Старикам — сладкий сон, в котором они ещё раз проходят тропами юности.

Каждый Белтейн она выбирает одного смертного, чтобы тот сплясал с ней. Кто выдержит до последней ноты — получает дар. Кто не устоит — сгорает в танце. Насчёт того, каким был дар, у меня не было сомнений — тепло смертных объятий всегда нравилось Феям.

Как давно она тут сидит? Как давно никуда не выходила?

Воздух вокруг казался стоячим, забывшим всякое движение. И она не походила на Деву Озера, пляшущую со смертными на Белтейн.

Я думала, что мы с ней схожи гораздо больше. Что она сможет понять меня и поможет найти Ключ. Даже встретив её в другом облике — Королевы Диких Пустошей, я бы нашла способ с ней договориться. Но в таком состоянии?..

Я даже не знаю, что она видит в своём анабиозе, что чувствует. А ещё меньше представляю, что будет, если её разбудить.

В ушах зазвенела тишина — слишком тихая, чтобы быть естественной. Предчувствие стянуло рёбра стальной хваткой.

Не буди, не буди...

Шёпот был едва слышен, но вполне отчётлив посреди тишины. Я пожала плечами — надежда найти в сестре союзника схлопнулась в ничто сразу, как я увидела её отсутствующий взгляд.

Меня всегда завораживало, как при помощи логики находят верные решения. Нарезают хаос на дольки, вынимая зёрнышки случайностей и оставляя мякоть последовательности чистой. А потом раскладывают кусочки фактов в правильном порядке, отделив причины от следствий, чтобы в конце выложить из них дорожку до самого правильного решения.

Смертным это было под силу, но во мне от смертной осталась только оболочка, удерживаемая кольцом. И сегодня мне нужны были простые решения.

Я вздохнула и расслабилась — интуиция не любит напряжения. Сердце билось мерно. Что-то в этом зале должно было быть найдено. Это что-то дремало, пока я не потянулась к нему, ласковым шепотком поманив к себе.

Огоньки вокруг трона заметались, словно моя воля всполошила их. Я прижала палец к губам — и они притихли, закружившись, как снежинки в потоке ветра. Некоторые, те, что посмелее, оторвались от стаи и поплыли ко мне. Я выставила руку, принимая в ладонь их тёплые тела. Они приятно щекотали кожу и звенели едва слышным радостным звоном, словно приветствуя меня. Я улыбнулась, потянулась к ним Силой и приняла в свою ауру. Они вздрогнули и засияли, как маленькие солнца — моя Сила явно пришлась им по вкусу.

— Покажите! — шепнула я им, отпуская, как мотыльков, со своей ладони и поднимаясь с колен. Искорки закружили вокруг меня, словно не желая покидать моё поле, но я и так знала, куда мне идти.

Обойдя Древо за спинами Эльфов, я ступила в безлюдную пустоту. Об этом в легендах не говорилось — в глубине зала прятался маленький храм. Сквозь янтарные стены струился тёплый свет июльского солнца. По краям храма поднимались тонкие колонны из золота, обвитые лозами — живыми, пышными, с крошечными листьями, похожими на сердечки. Ветви цвели прямо здесь, в полутьме, источая аромат жасмина и дикой клубники. Листья мягко колыхались, как будто храм дышал вместе с Древом. Между колоннами спадали водопады шёлка — такие же медовые, как платье Королевы Лета.

Внутри всюду было золото, как я и ожидала. Но тёплое, нагретое солнцем. Между сияющими плитами пола росла живая трава, на этот раз настоящая. Мелкие цветы были рассыпаны по ней, как бусины.

Я огляделась по сторонам — впереди стоял алтарь из цельного озёрного камня, стены украшали венки из бессмертника, лаванды и других цветов, иссушенных солнцем, но не утративших цвета.

Тут лето было живо. Оно таилось в бутонах. Хранилось в пыльце. Спало, ожидая, когда мир вновь позовёт его.

За алтарём возвышалась огромная двухстворчатая дверь во всю стену — словно вырезанная из расплавленного заката, настолько она сияла. На каждой створке были барельефы.

Левая принадлежала Королеве Лета и была покрыта сценами из изобильного мира: колосья зрели, львы отдыхали рядом с ягнятами, щедрое солнце рождало жизнь повсеместно — птицы выводили птенцов, дети водили хороводы, девушки расплетали ленты, падая в ждущие руки суженых, чтобы забыться страстью рядом с белтейнским костром.

Правая створка была её отражением и принадлежала Королеве Диких Пустошей. Всё на ней было иным — звери скитались по обугленным

Я потянула обе створки сразу, выбирая ни отжившее, ни живое — вечное. Воздух, ударивший в лицо, был пропитан запахом смерти. Меня согнуло пополам в сухом рвотном позыве. Это не был запах тления — это был запах конца, выворачивающий мне нутро ещё с того дня в Нифльхейме.

Я задержала дыхание, ступая в комнату за дверью и придерживая створку, чтобы она не захлопнулась. Внутри был грот — пещера из живого синего минерала. Под поверхностью бродил голубой огонь, то потухая, то разгораясь ярче.

В центре грота возвышался открытый саркофаг — монолит, выросший из пола. Из того же синего камня, но плотность и глубина его сияния были другими — в нём свет застыл, сдерживаемый Магией. Я посмотрела на тело, лежащее в саркофаге — и ужас выплеснулся из меня, как вода, покрывая всё вокруг. Посреди грота лежал Сайлас, сложив ладони на груди.

Пока я бежала к нему, время тикало в ушах ожиданием взрыва. Склоняясь над лицом, уже начала выдыхать — мёртвый Тандуилец передо мной не был Сайласом, но всё же в них было так много общего, что сомнений не оставалось: они были родственниками.

Глаза у этого Тандуильца были тёмными, а волосы доходили до плеч. На правой руке у него было такое же кольцо, как у Сайласа, только из золота. Прямо под сложенными руками, там, где начинались рёбра, из тела торчал обломок каменного меча — такого же синего, как саркофаг. Вторая половина лежала рядом.

Колоссальная Сила оружия чувствовалась даже в обломках. Этот воин получил удар прямо в сердце и умер Истинной Смертью. Что-то поползло вдоль позвоночника — мысль о том, что всё это значит, пробирала до ледяного пота.

Если этот Тандуилец — его предок — и лежит непогребённым, то по Закону Самхета роду Сайласа можно было смело ставить лампады в Храме — они были не жильцы. Нет большего бесчестия перед Многоликим Богом, чем не отдать ему душу умершего после кончины — то есть не похоронить согласно обряду. Такое не делали даже с врагами. Такое вообще не делали! Так вот что за Кровный Долг у него был!

Я посмотрела на мёртвого Тандуильца ещё раз — и наконец увидела то, зачем Магия позвала меня в эту пещеру. На его шее на тонкой цепочке слабо мерцал кристалл — это было Сердце Королевы Лета, средоточие её Магии.

Я протянула руку, чтобы снять его. Всё вокруг выглядело почти правильно, но было похоже на сон, в котором что-то страшное приближается, а ты не можешь проснуться. Меня накрыло ощущение чужого присутствия — в ту же секунду дверь с грохотом захлопнулась, и я обернулась.

Королева Лета стояла, уперев сжатые в кулаки руки в бока, и смотрела на меня, прищурив свои золотистые глаза. В этот момент она была так похожа на нашу мать, когда та в очередной раз находила меня за каким-нибудь неподобающим занятием — вроде чтения, — что я невольно улыбнулась.

И тут она увидела мою руку, протянутую к Тандуильцу.

К Её Тандуильцу!

Вся прекрасная ипостась Королевы исказилась, превращаясь во что-то злобное, что-то первобытное. Цветы в волосах завяли, пряди выцвели, платье разлезлось, обнажая иссохшее тело — Королева Диких Пустошей была поистине ужасна. Но самое жуткое было не это — ужаснее было безумие, которое жило в её взгляде. Она готова была броситься на меня, как животное, и рвать зубами, полосовать своими золотыми ногтями за то, что я осмелилась на него посмотреть.

Для меня это было как вдох — момент, и я всё поняла. Она любила его. Он умер, и боль утраты сломила её разум. Древняя Кровь делала это со всеми — боль была слишком сильной, чтобы её можно было пережить. Я сама чуть не свихнулась, потеряв свой отряд. Королева тихо взвыла, и я вздрогнула от пронизывающего, разливающегося по жилам волной обессиливающего горя звука, но скоро он перешёл в рык.

Следующий миг мог стать для меня последним. Но есть то, о чём не говорят в нашей Расе — мы чувствуем чужие желания, можем впитать их и отбросить назад, внушая, что желание реально.

Я соткала Иллюзию: Тандуилец за моей спиной пошевелился, сбрасывая с себя оковы вечного сна, и поднялся со своего холодного ложа. Я не знала, как точно выглядел этот Бессмертный при жизни, но прекрасно знала, как выглядел другой. Я повторила его широкие плечи и резкие скулы, подделала тёмно-синюю тунику, изменила длину волос и цвет глаз, но оставила его насмешливую кривую усмешку, словно говорящую ей: «Детка, что у тебя за вид?»

И Королева изменилась — передо мной снова стояла ослепительная красавица. Воздух вокруг неё наполнился теплом — он ласкал, как ветер в полдень. И смотрела она на него совсем другим взглядом — в её глазах жила июльская жара: тягучая, жадная. Она так соскучилась по нему, что впитывала весь его образ, словно не могла насмотреться. Даже не пытаясь сделать шаг, наверное, понимая, чувствуя эту жестокую ложь — но всё равно оставаясь неподвижной, поддаваясь этому обману.

Мягкая улыбка тронула её губы, и я почувствовала её желание: ей хотелось продлить это мгновение, просто смотреть на него до тех пор, пока не наступит конец света. Потому что единственное, что ей осталось, — это смотреть.

Теперь мы были связаны Заклятьем, и я чувствовала её боль — даже стены пульсировали от неё, словно больные лёгкие. Тоска накатывала на неё и душила, отнимая воздух и разум.

Когда у меня закончится Сила, чтобы плести Иллюзию, она точно разорвёт меня на куски. Сердце дало ответ раньше ума — я не могла её убить. И оставить её в таком состоянии тоже не могла.

Когда решение было принято — Заклятье сложилось само, окутывая её тяжёлой дрёмой. Её тело медленно сползло по стене, заваливаясь набок. На лице так и осталась улыбка. Заклятье будет питаться Силой её Храма, а она будет видеть сон — яркий и реальный, как сама жизнь, — в котором к ней придёт тот, кого она так хотела видеть.

За приливом всегда следует отлив, а за моментом собранности приходит истощение. Воля, натянутая до предела, ослабляется — и остаётся пустота. Но сейчас вместо пустоты

Я упала на пол, задыхаясь от неудержимого натиска слёз, сцепляя стучащие зубы и набирая полную грудь воздуха, чтобы унять истерику. Горячие слёзы текли по моим щекам, и я глотала их, чувствуя незнакомый солёный вкус — вкус своих первых в жизни слёз — и совершенно не понимая, как это остановить.

Кажется, сейчас я плакала за всех — за мою несчастную сестру, за мёртвого Тандуильца и весь его Род, который оказался на грани вымирания из-за того, что сестра не хотела расстаться с ним даже мёртвым и зачаровала Остров от его потомков, чтобы они не отняли его тело. За мой отряд натом песке. За Учителя. За Кристиана. За отца и братьев. Слёзы струились по щекам, вынося вон из меня детство — разодранную собаками ногу, исцарапанную спину, истерзанное жестокостью и голодом нутро.

Я ещё раз посмотрела на сестру — это было как хлёсткий удар по щеке. Я прижала руки к лицу, зажмурившись в новом приступе рыданий, вздрагивая всем телом. Говорят, слёзы приносят облегчение, но меня они только истощали. Я не знаю, сколько я плакала, но, когда сил почти не осталось, я наконец поднялась на ноги, пошатываясь, но понимая, что ничего не могу изменить. Этот Тандуилец умер слишком давно, чтобы его можно было воскресить и что-то исправить.

Я попробовала стянуть кристалл, но от прикосновения к мёртвому телу Бессмертного меня пробрала дрожь отвращения. Застёжки на цепочке не было, и пришлось тянуть его через голову, растрепав его длинные волосы по камню.

От мысли тащить его через зал я отказалась сразу. Проще было сжечь его прямо тут регрессирующим Заклятьем. Слёзы всё ещё текли по моим щекам, но теперь они были тихими. Я вытерла их ладонью и вытянула влажную руку вперёд.

Руны полыхнули под кожей, между пальцами вспыхнули искры, разгораясь в пламя, сорвавшееся с моих рук, чтобы разбежаться по телу Тандуильца. Но огонь тут же зашипел, как разъярённый зверь. Вместо света хлынул дым — едкий, чёрный. Он не хотел подчиняться — полз во все стороны, пробираясь в лёгкие, чтобы меня задушить. В горло потекла копоть.

Я закашлялась, чувствуя, как дым выедает глаза. Моя воля боролась с Заклятьем, удерживающим тело в саркофаге. Магия вокруг дрожала, но слушалась. Огонь стих, но пепел и гарь кружили в воздухе, заставляя меня задыхаться.

Я обессиленно возвела глаза к потолку — и, кажется, зарычала. Магия отозвалась сразу. Синие руны потекли под кожей живительной прохладой — я управляла Магией Воздуха интуитивно, не зная ни единого Заклятья в этой системе. Воздух закружился вихрем, затягивая дым, сворачивая гарь в кольца, закручивая, прижимая к земле.

Я чувствовала, как сжимается пространство — как будто я собираю змею в кулак. Я вытянула руку, сжимая ладонь, представляя лёд, запечатывающий в себя пепел без остатка. Дым сгустился в клубок, и лёд сомкнулся, замораживая всё внутри. Треск, как от ломающегося стекла, прошёлся по воздуху — Заклятье внутри всё ещё боролось.

Я оторвала от подола кусок ткани, чтобы завернуть ледяной комок, и посмотрела на сестру. Её лицо было абсолютно спокойным, и в гроте теперь пахло так, как пахнет только сладкий сон. Это сплетённое мной сонное Заклятье завладевало пространством.

— Когда я выйду отсюда, я напишу нашей матери, и она придумает, что с тобой делать. А пока побудь здесь. Плохого с тобой уже ничего не случится, — сказала я тихо, обходя лежащую на полу Фею в поисках выхода. На камне не было ни линии, ни намёка на то, что с той стороны есть дверь.

Я пошла вдоль стены, шаг за шагом, исследуя глазами каждый кусок. Везде было одно и то же — синий камень, мягкое сияние, идущее изнутри него, и никакого выхода. Я стянула кольцо и попробовала просеяться из этого склепа. Но ещё до того, как Магия сдавила меня, не позволяя ускользнуть, я знала — это не имеет смысла.

Значит, тут была такая же Магия, как в тоннеле, только воля Королевы Лета запечатала её — а она всё ещё не хотела, чтобы я отсюда ушла. Я вернулась к саркофагу и села, прислонившись к нему спиной. Будущее рисовалось мрачным. Я и правда могла застрять тут навечно, сжимая завёрнутую в лоскуток ледышку с прахом предка Сайласа.

От мысли о нём слёзы потекли с новой силой. Время пройдёт, он пойдёт за мной — и безжалостная Магия растворит его сильное тело, красивое, смелое лицо, оставив на камнях только кости. Понимать это было так больно, что я обхватила себя руками, сжимаясь в комок, и зарыдала в голос.

Сила сгущалась в моих руках — мне было сложно её контролировать. Хотелось сжечь тут всё или выморозить до льда, по которому достаточно будет как следует ударить — и он расколется на тысячи осколков, освобождая меня из этой сияющей тюрьмы. Но сестра была на своей территории — и поэтому сильнее.

А значит — в эту борьбу лучше не вступать.

Я поднялась на ноги, сжав кристалл в ладони, и всем сердцем веря, что путь назад существует. В конце всех дорог я обязательно вернусь туда, где меня ждут.

Шагну к нему сквозь туман, зароюсь пальцами в волосы, прижмусь к нему — и наконец узнаю, какой на вкус его поцелуй. Слёзы продолжали течь, но теперь они струились по щекам от единственного желания — замереть в его объятиях. Магия выдернула меня из пещеры, и прохладный воздух Озера обласкал моё воспалённое от слёз лицо.

— Сайлас, — прошептала я, падая в его тёплые руки. Я смогла только выдохнуть его имя. Всё остальное не умещалось в слова.

Если тебя ждут — ты обязательно найдёшь дорогу назад. Эта простая истина была частью Формулы Бытия. Всегда было то, с чего всё начиналось, и к чему неизбежно возвращалось. Всегда была сингулярность — первооснова всего, и сейчас, под прохладным ветром, несущим запах воды и вечности, мы сами становились её центром.