Демон-раб. Моё сладкое подчинение

От автора:

Демон-раб. Моё сладкое подчинение

Елеанна Имвер терпеть не могла скуку.

Вовсе не потому, что нуждалась в вечных увеселениях, как судачили при дворе, и уж тем более не от пресыщенности властью, в которой ее обвиняли завистливые матроны. Скука таила в себе угрозу. Именно в те дни, когда жизнь текла слишком уж гладко, в старых родах пропадали люди, из небытия всплывали вековые долги, а улыбки за обеденным столом делались приторными, точно яд в меде. В Хантумаре беда почти никогда не ломилась в парадные ворота. Она кралась тихими коридорами, пряталась в росчерке пера на бумаге и набухала в чужой, непростительной самоуверенности.

Гардериус Кронтон сидел напротив в Совете Эльдории и улыбался с тем особым лоском, который выдает человека, уже знающего финал вечера.

Зеленый свет вмурованных в потолок кристаллов тонул в мраморе палаты, делая тени вязкими и глубокими. Меж колонн лениво змеились тонкие ручьи жидкого света, беззвучно опадая в резные чаши. Этот старый архитектурный трюк должен был внушать величие и покой, но Елеанну он лишь раздражал. Особенно теперь, когда весь Совет уже по третьему кругу смаковал нападение на ее караван в Шепчущих Пустошах, точно это было не разбойное дело пятидневной давности, а новый столичный праздник.

— Дом Имвер, безусловно, понес прискорбные убытки, — произнес Гардериус с ленивой, выверенной точностью, за которую его в равной мере уважали и люто ненавидели. — И все же, как и многих здесь, меня тревожит иное. Если разбойники сумели подобраться к людям леди Елеанны столь близко к торговому тракту, это кричит о том, что вопрос безопасности требует немедленного пересмотра.

Елеанна медленно, одним движением повернула к нему голову.

Безупречен. Как всегда. Темный камзол, серебряное шитье по воротнику, незамутненное спокойствие на лице человека, которому незачем повышать голос — он умеет ранить шепотом. Рядом с ним замерли двое младших советников, вытянувшись в струну и храня неестественное молчание. Хороший знак, если ценишь осторожность. Дурной — если способен расслышать, чьими именно голосами эти двое заговорят завтра.

— Вы так трогательно печетесь о моей безопасности, лорд Кронтон, — отозвалась Елеанна. — Мне почти неловко.

По столу прокатился легкий смешок. Совсем невесомый. Вежливый. Здесь смеялись ровно настолько, насколько позволял ранг шутившего.

Гардериус не обиделся. Он и не думал.

— Я пекусь о порядке, миледи. Ваш род слишком древен и слишком влиятелен, чтобы позволять себе даже тень слабости.

Елеанна опустила ладонь на резной подлокотник и улыбнулась краешком губ. Она владела этим искусством в совершенстве: улыбаться, заставляя мужчин тотчас болтать глупости глядя на нее восхищенными глазами, а женщин же, наоборот, недобро следить за каждым ее движением.

— Как удобно, что вы заметили это раньше меня.

— Я лишь озвучиваю мысли многих.

— В таком случае этим многим стоило бы научиться думать с куда большей осторожностью.

Кто-то из древних лордов сдавленно кашлянул. Верховный канцлер, которому давно уже не было дела до чужой ненависти, покуда исправно платятся налоги, устало прикрыл глаза и объявил перерыв. Зал тотчас наполнился шелестом дорогих тканей, сдержанным звоном украшений и торопливой поступью. Люди ожили разом, будто до этого лишь изображали самих себя.

Елеанна поднялась последней.

— Вы сегодня необычайно ослепительны, — негромко уронил Гардериус, почти поравнявшись с ней на выходе. — Должно быть, это от злости.

Она остановилась ровно настолько, чтобы он понял: каждое слово услышано и учтено.

— А вы, как обычно, чересчур довольны собой. Но это у вас врожденное.

Гардериус склонил голову в легком полупоклоне.

— Берегите себя на дорогах, леди Елеанна. В последнее время вокруг вас как-то уж слишком неспокойно.

Это уже не походило на светскую пикировку. Не угроза в чистом виде, нет. Для прямых угроз Гардериус был чересчур умен. Но намек вышел достаточно прозрачным, что Елеанне захотелось вогнать ему в горло нож для фруктов немедленно, прямо здесь, под этими проклятыми колоннами.

Елеанна ушла не обернувшись.

У крыльца ее ждал не паланкин, а закрытая карета из черного дерева с фамильным гербом на дверце. Рядом стоял Равель, старший управляющий, служивший еще ее матери и потому позволявший себе ровно ту степень вольности, за которую любого другого Елеанна выставила бы прочь без выходного пособия.

— Стоит мне увидеть ваше лицо, миледи, и я тотчас понимаю, что вечер не задался, — произнес он, пока лакей опускал подножку.

— Напротив. Вечер оказался познавательным. Я в очередной раз убедилась, что слушать Гардериуса Кронтона дольше четверти часа — верный способ захотеть кого-нибудь отравить.

Равель подал ей руку, помогая сесть.

— Надеюсь, не его самого. Слишком уж явный след.

— Какая жалость, право слово.

Дверца захлопнулась, карета качнулась на рессорах и мягко тронулась.

За окнами тянулся вечерний город. Над брусчаткой загорались фонари с живыми светлячками внутри, лавки запирали ставни, а из глубины старых садов волнами наплывал душный аромат ночных цветов: лунной магнолии, серебристого жасмина и черных ирисов, что раскрывались лишь после заката и пахли так пьяняще, что начинала кружиться голова. Хантумара была хороша ровно настолько, чтобы любой чужеземец решил, будто здесь легко и приятно жить. Елеанна родилась в этом городе и слишком хорошо знала истинную цену этой красоте.

— Капитан Арден настаивает на удвоении ночных караулов, — нарушил молчание Равель. — Он уверен, что нападение на караван — лишь первая ласточка.

— Арден во всем уверен, особенно когда речь заходит о жалованье для его молодцов.

— Он предан армии и вам.

— И слишком предсказуем.

Равель промолчал.

Это молчание означало, что он категорически не согласен, но спорить не станет. Елеанна откинулась на бархатную спинку и прикрыла глаза. Воспоминание о вспоротых ящиках, мертвых охранниках и пропавшем грузе встало перед глазами чересчур ярко. Нападавшие не тронули золото. Не польстились на шелк. Исчезли лишь две шкатулки с печатями дома Имвер и один запечатанный сургучом цилиндр с документами. Обычные грабители так не работают. Гардериус это знал. Она — тоже.

— Сворачивай к Кайлену, — велела она, не размыкая век.

Равель сперва решил, что ослышался.

— Миледи?

— Я сказала, сворачивай к Кайлену.

— Сейчас?

Елеанна повернула голову.

— Вас смущает поздний час или конкретный квартал?

— И то, и другое. Теневой рынок — не место для матроны вашего дома, явившейся туда без подготовки и свиты.

— А с подготовкой он разом станет респектабельнее?

Равель вздохнул с тем

— Вы уже все решили.

— Безусловно.

Карета сменила направление.

Чем ближе они подбирались к южным кварталам, тем стремительнее таяла благопристойность. Кованые балконы сменились нависающими деревянными мостками, стеклянные витрины — грубыми прилавками, а запах дорогих духов растворился в едком дыме благовоний, пряностей, жареного мяса и чего-то еще — сладкого, терпкого и, вне всяких сомнений, запрещенного. Кайлен был районом, который не терпел аккуратности, но любил богатство и власть. Он разрастался вширь, вгрызаясь в плоть города, точно пламя в сухую ветошь. Здесь можно было купить все, что угодно, если ты достаточно богат, осторожен или безумен.

Теневой рынок начинался не с ворот. А немного до них — с музыки.

Она плыла из самой глубины квартала — тягучая, низкая, с неприятным металлическим звоном, будто кто-то водил ногтем по ободу огромной бронзовой чаши. К ней примешивался гомон, крики зазывал, смех, грязная брань на трех наречиях, шипение жаровен и шелест шелковых навесов над прилавками. Когда карета замерла, Елеанна уже не сомневалась: она прибыла по адресу.

— Вы останетесь в экипаже, — распорядился Равель, выходя первым.

— Нет.

— Миледи...

— Равель, не вынуждайте меня напоминать, кто из нас отдает распоряжения.

Он сжал губы в тонкую линию, но дверцу открыл.

Елеанна ступила на мостовую и сразу ощутила, как к коже прилипли десятки взглядов — неприкрытых, любопытных, оценивающих. Ее узнали не все, но породу дорогой ткани, фамильные камни на шее и спокойную повадку человека, не боящегося ограбления, распознавали в любых трущобах.

Рынок жил своей беспорядочной, злой и очень громкой жизнью. Под навесами торговали ножами из метеоритного железа, флаконами с ядом, меняющим цвет крови, клетками с крылатыми змеями, черными зеркалами для вызова духов и целыми связками хищных цветов, завернутых во влажную ткань. На одном прилавке на серебряных подносах покоились стеклянные яблоки, внутри которых плавали живые огоньки. За соседним женщина с зеленоватой чешуей на висках предлагала сонный мак, лунные клубни и пучки синих болотных орхидей, чей запах вызывал острое желание либо разрыдаться, либо немедленно впиться в кого-нибудь поцелуем.

Елеанна шла неторопливо, будто прогуливалась по торговому саду, а не по месту, где человека могли разделать на органы, не оставив и следа. Равель держался слева. Поодаль, на расстоянии окрика, следовали двое молчаливых охранников из ее дома.

— Ищете товар или неприятности, госпожа? — низкий голос прозвучал почти над ухом.

Елеанна повернула голову.

У прилавка, заваленного амулетами и костяными иглами, стоял тощий мужчина с лицом, напоминавшим измятый пергамент. Пальцы его были унизаны кольцами, а улыбка выглядела так, словно он сроду ничего не делал бесплатно.

— Все зависит от качества, — ответила она.

Он хмыкнул.

— Тогда вам туда.

Мужчина мотнул головой в сторону арки, скрытой за полосами черного бисера. Оттуда доносился не торговый гомон, а глухой, утробный рев толпы.

— Не люблю сюрпризов, — холодно предупредила Елеанна.

— Это показ рабов, миледи. Никаких сюрпризов.

Она вошла первой.

Внутренний двор оказался перекрыт стеклянным куполом на ржавых балках. В центре темнела круглая арена из черного песка. Вокруг, на грубо сколоченных помостах, уже теснились зрители. В спертом воздухе висел жар, смешанный с запахом крови и раздавленных цветов. Над ареной покачивались фонари, внутри которых горело не пламя, а медленно распускались и сжимались огненные бутоны, меняя цвет с золотого на багровый.

На песке стояли двое.

Один — рослый ящер с бронзовыми наростами на плечах, вооруженный кривым копьем. Второй — мужчина в тяжелых обсидиановых оковах на запястьях.

Елеанна посмотрела на второго. И больше уже не отводила взгляда.

Она не жаловала дешевую мужскую красоту. Ее всегда притягивало то, что выглядело опасным даже в состоянии полного покоя. Этот мужчина был именно таким.

Высокий. Разворот плеч настолько широк, что, казалось, ему тесно в собственном теле. Руки, даже скованные цепями, не выглядели жалко — лишь подчеркивали тугую, перекатывающуюся под темной кожей мощь бугристых мышц. Кожа его отливала влажным обсидианом, и в неверном свете фонарей на ней проступали багровые линии — то ли шрамы, то ли древние боевые руны, въевшиеся в самую плоть. Черные волосы были небрежно стянуты на затылке выцветшей лентой. На голом торсе и предплечьях белели старые рубцы — не украшения, а молчаливое свидетельство того, что его убивали много раз, но ни разу не преуспели. Он стоял спокойно, слегка опустив голову, будто творящееся вокруг звериное представление его вовсе не касалось. Но это спокойствие было из тех, за которыми обычно следует стремительная и жестокая смерть.

— Кто это? — спросила Елеанна.

Ответил уже другой человек — плотный, хорошо одетый, с брошью в виде золотого жука и голосом, смазанным маслом. Хозяин заведения или тот, кто отчаянно хотел таковым казаться.

— Редчайший экземпляр, миледи. Демон из западных разломов. Боец. Следопыт. Палач, если понадобится. Не бежит, не ноет, не молит о пощаде.

— Но при этом в оковах. Стало быть, все же бежит.

Торговец расплылся в улыбке.

— Не бежит. Убивает.

Внизу ящер уже пошел по кругу, поигрывая копьем. Толпа взревела, принимая ставки. Елеанна не сводила глаз с мужчины в цепях.

Он не сделал ни единого лишнего движения, пока копье не рванулось вперед. А затем все случилось стремительно и страшно. Шаг в сторону. Хруст. Металл ушел в пустоту. Демон перехватил древко одной рукой, рванул на себя, вбил локоть в горло противнику и, не останавливаясь, впечатал ящера лицом в песок. Копье переломилось с сухим треском. Помосты зашлись в таком экстазе, будто ради одного этого удара все сюда и пришли.

Ящер попытался подняться.

Демон наступил ему на хребет и посмотрел вверх.

Прямо на Елеанну.

В этом взгляде не плескалось ни смирения, ни мольбы, ни того тупого вызова, который так любят изображать на арене. Он просто смотрел. Запоминал. Слишком спокойно для человека, закованного по рукам. Слишком внимательно для обычного товара.

— Как его имя? — спросила Елеанна.

— Каэлен, — отозвался торговец. — Не слишком разговорчив, зато невероятно полезен. Особенно тем, у кого есть враги.

— У меня есть вкус. А враги к нему, как правило, прилагаются.

Торговец рассмеялся громче необходимого.

— Значит, вы обратились точно по адресу.

Елеанна спустилась на нижний ярус.

Равель дернулся следом, но она остановила его коротким движением пальцев.

— Откройте проход, — велела она.

Торговец моргнул.

— Миледи, приближаться не стоит. Он обучен, но не приручен.

— Я не спрашивала

Несколько человек обернулись. По толпе пробежал заинтересованный шепот. Что ж. Пусть смотрят.

Торговец поколебался, затем махнул двум подручным. Те спустились на песок и, с опаской косясь на демона, отомкнули внешнюю цепь. Оковы на запястьях остались.

Каэлен не шевельнулся.

Елеанна подошла к самому краю арены.

— Подними голову, — приказала она.

Он повиновался не сразу.

Темные глаза смотрели без тени подобострастия, но и без грубости. Так смотрят воины, давно уяснившие: один хозяин отличается от другого лишь ценой, которую тот готов платить за кровь.

— Ты слышишь меня? — спросила она.

— Да.

Голос у него оказался низким, с хрипотцой, и совершенно спокойным.

— Тогда отчего молчишь?

— Оттого, что вы пока не сказали ничего, что стоило бы ответа.

За ее спиной кто-то испуганно охнул. Равель раздраженно втянул воздух сквозь зубы.

Елеанна усмехнулась.

— Дерзкий.

— Нет. Просто не вижу смысла притворяться.

— А что ты любишь?

— Честные сделки. Остальное терплю по обстоятельствам.

Теперь сомнений не осталось.

Ее всегда раздражало в мужчинах то, что стоило им понять, кто перед ними, как они тут же начинали заискивать. Делались удобными. Предсказуемыми. Пустыми. Ей же требовался не удобный мужчина, или раб, как изволите называть. Не просто изящный боец, который будет красоваться рядом словно дорогая мебель.

— Сколько? — спросила она, не оборачиваясь к торговцу.

Тот мигом ожил.

— Миледи, подобный товар...

— Избавьте меня от предисловий.

Названная сумма была грабительской даже для Кайлена.

Елеанна не стала торговаться.

— Вдвое больше, если снимете с него все ограничители и скажете правду.

Торговец дернулся.

— Какую именно?

— Почему вы так жаждете от него избавиться.

На этот раз пауза затянулась.

— Он убил прежнего владельца.

— За что?

— Тот вообразил, будто приобрел не телохранителя, а... более покладистую игрушку.

Елеанна перевела взгляд на Каэлена.

Тот не отвел глаз.

— И правильно сделал, — произнесла она.

Торговец нервно улыбнулся.

— Стало быть, договорились?

— Если он будет согласен.

Равель резко повернулся к ней.

— Миледи, это уже излишне.

— Нет, Равель. Это самое важное.

Она снова посмотрела на демона.

— Я покупаю не ошейник и не цепь, Каэлен. Мне нужен воин. Ты будешь охранять мой дом, выполнять мои приказы, касающиеся безопасности, и убивать тех, на кого я укажу. Никто не потащит тебя ко мне в спальню за деньги, чтобы испытать твой норов. Никто не станет ломать тебя ради праздного любопытства. Взамен ты будешь принадлежать дому Имвер, пока твой долг не окупится службой. Это понятная сделка?

Над ареной повисла звенящая тишина.

Каэлен медленно выпрямился во весь свой немалый рост.

— А если я откажусь?

— Тогда я уйду, а до рассвета тебя купит кто-нибудь менее терпеливый.

— И вы готовы так рисковать?

— Я не унижаюсь до уговоров, когда зову мужчин на службу. Это портит впечатление о них.

Угол его рта дрогнул. Почти незаметно.

— Хорошо, — выдохнул он. — Мне подходит.

Лишь после этого Елеанна кивнула торговцу.

Обсидиановые замки сбили с него спустя четверть часа. На запястьях остались темные полосы, но он даже не потер их. Просто стоял рядом, пока оформляли купчую, так, будто уже решил: смотреть нужно не в бумагу, а по сторонам.

Она и это заметила.

На выходе с рынка Равель наконец сорвался:

— Это безумие.

— Разумеется.

— Он опасен.

— Именно потому я его и купила.

— Он может всадить вам нож в спину этой же ночью.

Елеанна спокойно оправила перчатку.

— В таком случае капитан Арден будет весьма оскорблен.

Каэлен шел на полшага позади и молчал.

Лишь когда они сели в карету, а двое охранников заняли места снаружи, он заговорил сам:

— Вы всегда так разговариваете с теми, кто вам служит?

Елеанна взглянула на него.

В тесном полумраке кареты он казался еще крупнее. Воздуха сразу стало меньше, хотя окна были приоткрыты. От него пахло горячим камнем, железом и чем-то терпким, неуловимо напоминавшим дым после грозы. Его плечи занимали, казалось, половину пространства, и даже в расслабленной позе чувствовалась та тугая, животная сила, что прячется в буграх мышц под темной кожей.

— Только с теми, кто берется меня поучать, — ответила она.

— Выходит, ваш управляющий либо беззаветно предан, либо очень плохо дорожит жизнью.

— И то, и другое.

Каэлен кивнул, будто услышал ровно столько, сколько хотел. Больше они не проронили ни слова до самых ворот усадьбы.

Поместье Имвер в тот час казалось сотканным из цельной ночи. Черный обсидиан стен скупо отражал редкие огни, и весь дом выглядел так, будто его вырезали из тьмы. Внутренний двор серебрился от света фонарей. У лестницы в бассейн с плавающими белыми лилиями стекали две узкие струи жидкого звездного света.

Елеанна поднялась по ступеням первой.

— Тебе покажут комнаты в восточном крыле, — бросила она, стаскивая перчатки. — Оружейную, внутренние переходы, смены караула и карту дома тоже. Завтра...

Она не договорила.

Сверху, со стороны галереи, донесся едва различимый звон.

Елеанна вскинула голову, но увидеть ничего не успела. Чья-то рука резко рванула ее назад. В следующую секунду в том месте, где она только что стояла, с грохотом разлетелся стеклянный снаряд. Из него плеснуло чем-то густо-черным. Жидкость ударилась о мрамор и поползла живыми тенями, будто по полу побежали сотни длинных, корчащихся пальцев.

— Назад! — рявкнул Каэлен.

В его голосе было столько властной силы, что люди вокруг подчинились прежде, чем успели осмыслить приказ. Равель оттащил Елеанну к колонне. Двое стражников выхватили мечи.

Из мрака галереи выскользнули фигуры в серых плащах.

Трое. Нет, четверо.

Первые двое бросились вниз почти беззвучно. У одного в руках блеснули кривые клинки, второй сжимал короткую трубку для дротиков. Каэлен встретил их безоружным. Он перехватил руку первого, сломал ее так стремительно, что треск раздался раньше крика, и швырнул тело в перила. Второму ударил коленом в живот, вырвал трубку и вогнал ее же ему под челюсть.

Все это заняло меньше времени, чем у Елеанны ушел один вдох.

Третий налетчик прыгнул с верхней лестницы прямо на него.

Вот тогда Каэлен и показал, за что она заплатила.

Он развернулся в пол-оборота, поймал нападавшего в воздухе и с такой чудовищной силой впечатал его спиной в каменные ступени, что кровь брызнула на белые лилии в бассейне. Четвертый почти ушел в тень, но Каэлен сорвал с пояса убитого нож и метнул, не глядя.

Стража наконец добежала. Поздно, как всегда.

Черная жижа на полу продолжала жить своей омерзительной жизнью. Тени тянулись к лестнице, к стенам, к ногам людей.

— Не наступать! — крикнула Елеанна.

Она знала эту магию. Древнюю. Запретную. Слишком дорогую для уличных головорезов.

Каэлен, тяжело дыша, подхватил опрокинутую жаровню и швырнул ее в центр черного пятна. Уголь, соль и раскаленный пепел рассыпались по мрамору. Тени взвились, зашипели и принялись сжиматься, будто их ошпарили крутым кипятком.

Наступила тишина. Недолгая, но такая глубокая, что стало слышно, как падают капли из разбитой чаши.

— Запереть ворота, — холодно приказала Елеанна. — Никого не выпускать. Всех живых проверить. Мертвых перевернуть. Я желаю видеть лица.

Равель уже раздавал распоряжения.

Елеанна повернулась к Каэлену. На правом боку у него темнела кровь. Не чужая. Его собственная. Один из клинков все же достал.

— Ты ранен.

Он посмотрел вниз так, будто заметил порез только сейчас.

— Не смертельно.

— Для тебя — возможно. Для моего ковра — вполне.

Каэлен коротко взглянул на нее, и в его глазах на миг промелькнуло что-то, очень похожее на искреннее удивление.

— Идем, — бросила Елеанна. — Пока ты не вздумал умереть у меня в холле из чистой неловкости.

Она привела его не в общую лекарскую, а в личные покои.

Так было быстрее. И честнее. После того, что случилось во дворе, не имело смысла делать вид, будто купленный воин — лишь очередной наемник. Он только что спас ей жизнь. Это меняло правила, даже если она не собиралась произносить это вслух.

В ее комнате горел мягкий синий свет от настенных чаш. За ширмой тихо журчал канал жидкой звезды, уходя в мраморную нишу. На столике у окна стояла ваза с ночными розами — черными снаружи и алыми в глубине лепестков.

Каэлен замер у порога.

— Я не привык, чтобы после драки меня приглашали в такие покои.

— Тогда привыкай к хорошему быстрее. Снимай перевязь.

Он не шелохнулся.

— Это приказ? — спросил он.

Елеанна подошла ближе.

— Это здравый смысл. Или у демонов с ним такие же проблемы, как у моей стражи?

Он медленно стянул через голову ремни с ножнами и отшвырнул их в кресло. Затем расстегнул жилет и остался обнаженным по пояс.

Она оказалась права насчет шрамов. Их было куда больше, чем виделось на рынке. Белесые, рваные, тонкие, глубокие. Карта бесконечной войны, которую он вел со смертью. На этом фоне свежая рана на боку выглядела почти скромной, но кровь текла упрямо.

Елеанна взяла со стола чашу с теплой водой, настой темных листьев и чистую ткань.

— Сядь.

— Я справлюсь сам.

— Не сомневаюсь. Но тогда будешь пачкать мне мебель в одиночестве и очень медленно.

Каэлен сел.

Когда она коснулась его кожи, он даже не вздрогнул. Только мышцы на животе напряглись сильнее, превращаясь в каменные плиты. Елеанна работала спокойно, как делала сотни раз до этого. Смыла кровь, осмотрела края, достала из шкатулки темно-золотую мазь и принялась втирать ее пальцами.

— Они шли за документами или за моей головой? — спросила она.

— И за тем, и за другим. Но сперва хотели отвлечь.

— Черная тень на полу. Узнал?

— Культовая смесь. Разломная смола, пепел и кровь ночной твари. Так работают не уличные наемники.

— Я это уже поняла.

Он посмотрел на нее сверху вниз.

— Стало быть, вы знаете, кто послал.

Елеанна подняла глаза.

— Знаю, кто хотел бы, но этого, увы, недостаточно.

— Мне хватит и этого.

— Нет. Не сейчас. По крайней мере, пока я не попрошу об обратном.

Каэлен открыто усмехнулся.

— Вы и впрямь терпеть не можете, когда мужчины действуют без дозволения.

— Я не выношу дилетантов. А мужчины просто слишком часто попадают в эту категорию.

Он молчал, пока она затягивала повязку на его боку. Вблизи его кожа была горячее, чем она ожидала. Не по-человечески горячей. Глубокое, ровное тепло могучего тела, все еще помнившего ярость недавней схватки. У Елеанны бывали разные любовники, но никто из них не сидел перед ней вот так — весь собранный из тугой силы, опасности и абсолютно спокойного неповиновения.

— Почему вы выбрали меня? — спросил он вдруг.

Она не стала притворяться, что не поняла вопроса.

— Потому что ты не испугался.

— Этого мало.

— Достаточно, все остальные испугались меня и власти слишком быстро.

— Вы всегда покупаете только таких мужчин?

Елеанна завязала последний узел и убрала руки.

— Нет. Обычно я таких, как ты, увольняю. Но ты оказался полезен даже раньше, чем успел мне надоесть.

Он встал. Она тоже.

Теперь между ними почти не осталось расстояния. Елеанна ощутила это сразу. Запах железа, горячего камня и чего-то темного, пряного, почти сладкого стал гуще. Каэлен смотрел на нее так, будто в комнате не существовало ни роз, ни светящихся чаш, ни ее титула. Только она сама.

— Если вы полагаете, что купили преданность, — тихо произнес он, — то ошибаетесь.

— По крайней мере я купила результат.

— Хорошо. Тогда запомните и вы кое-что. Я не опускаюсь на колени ни ради красивых слов, ни ради денег.

Елеанна медленно подняла подбородок.

— А ради приказа?

Он не отвел взгляда. Вот это ей и понравилось больше всего.

— Покажи, что понял, кому служишь, — велела она.

Пауза вышла длиннее, чем следовало бы. Ровно настолько, чтобы любое слабое сердце решило: сейчас он откажет, нагрубит или схватит ее за горло. Но Елеанна не шевельнулась.

Каэлен опустился на одно колено.

Медленно. Без суеты. Без рабской униженности. Так преклоняются воины перед клятвой, а не перед бичом. Разница была колоссальной, и оба это понимали.

— Я служу дому Имвер, — произнес он. — И той, кто платит за правду, а не за лесть.

Елеанна протянула руку.

Он взял ее запястье. Пальцы сомкнулись крепко, но бережно. Горячая ладонь скользнула под кружево рукава, на мгновение задержалась на пульсе, и комната вдруг сделалась невозможно тесной.

— На сегодня достаточно, — выдохнула она.

Каэлен отпустил ее не сразу.

— На сегодня, — эхом отозвался он.

Когда за ним закрылась дверь, Елеанна осталась одна среди синего света, ночных роз и тихого плеска звезды за ширмой. У ее ног на полу темнела капля его крови — густая, почти черная в этом освещении.

Она смотрела

Елеанна не любила вещей, неподвластных контролю. Но, к собственному глухому раздражению, именно их она всякий раз выбирала первой.

Из верхних палат Совета их выпустили не как триумфаторов, а как людей, вокруг которых еще не осела пыль после обрушения. Дворец гудел встревоженным ульем. Стража перегораживала коридоры, выволакивала раненых, уводила писцов и младших советников, только сейчас начавших осознавать, в какой опасной близости от ритуальной ямы они сидели. В воздухе висела едкая взвесь гари, крови, мокрого камня и того приторного, сладковатого смрада, который оставляет после себя темная магия, когда, вырвавшись наружу, не находит, чем насытиться до конца.

Елеанна шла быстро, хоть левый бок и ныл после удара, а перетянутое запястье пульсировало болью. Она не собиралась выказывать слабость перед теми, кто еще полчаса назад ставил на ее падение, а теперь, подобно крысам с горящего корабля, метался в поисках того, к чьим сапогам выгоднее припасть.

Каэлен двигался рядом, чуть впереди, заслоняя ее широкой спиной от всех взглядов, от всех попыток заговорить, от липкого шума чужих интриг. Равель ковылял следом, баюкая раненое плечо, но упрямо отказываясь от поддержки. За ними поспевали двое людей дома Имвер и трое дворцовых стражников, приставленных канцлером — жест хоть и запоздалый, но дельный.

— Южный двор перекрыт, — бросил один из стражников, сворачивая к боковой галерее. — Главные лестницы пока небезопасны. Выведем вас старым ходом к восточным конюшням.

— Как удобно, — процедила Елеанна . — Сегодня у каждого вдруг появилось свое мнение о том, куда мне следует идти.

Стражник нервно кашлянул, не разобрав, шутка это или приговор.

Каэлен молчал. Но его взгляд ощупывал каждый свод, каждую нишу, каждую плиту под ногами. Елеанна заметила, как отвердели мышцы на его плечах. Он чуял то же, что и она: было подозрительно тихо. Для дворца, где минуту назад едва не вывернули наизнанку само сердце города, здесь царила неестественная, гулкая пустота.

Галерея тянулась вдоль закрытого зимнего сада. За стеклянной стеной во мраке угадывались хищные силуэты серебряных папоротников, ночных орхидей и тяжелых чаш звездных лилий на черной воде. После дождя все это казалось особенно красивым. И оттого особенно зловещим.

На середине прохода Каэлен замер.

Не резко. Лениво. Но этого хватило, чтобы Елеанна остановилась как вкопанная.

— Назад, — уронил он.

Стражник, шагавший первым, не успел даже обернуться. Из верхней ниши сорвалось что-то тонкое, блеснувшее, и впилось ему под ухо. Мужчина захрипел, сделал два неверных шага и рухнул на пол. В тот же миг вдоль стеклянной стены вспыхнули три черных знака, доселе невидимых на белом камне. Воздух содрогнулся. Окна сада разом пошли паутиной трещин.

— Засада! — рявкнул Равель.

Стекло рухнуло в галерею сплошным водопадом осколков. Вместе с ним из сада выметнулись две твари — подобия волков, только чересчур длинные, тощие, точно собранные из жидкой тьмы и чужих костей. Следом через проломы хлынули люди. Не дворцовая стража. Люди Кронтона. В черных куртках без знаков отличия, с короткими клинками и арбалетами для ближнего боя. Последний привет от мертвеца.

Каэлен толкнул Елеанна к колонне в тот самый миг, когда болт вгрызся в камень там, где только что была ее голова. Сам он уже двигался. Первая тварь прыгнула ему на грудь, но Каэлен перехватил ее в воздухе за глотку и с такой мощью приложил о мрамор, что хрустнул позвоночник. Вторая метнулась к Елеанна. Она не отступила. Выдернула из волос длинную шпильку с имверской печатью и всадила в черную морду меж глаз. Металл вспыхнул багряным. Тварь взвыла и растеклась по плитам смоляной лужей.

— Живой брать только ее! — проорал кто-то из нападавших.

— Какая предсказуемость, — выплюнула Елеанна.

Один из стражников бросился наперерез, заслоняя ее собой. Болт ударил ему в плечо. Второй противник уже заходил с мечом, но Равель, невзирая на возраст и рану, подсек ему колени тяжелым набалдашником трости и вогнал серебряный наконечник в глаз. Старик дышал тяжело, зло, с тем мрачным наслаждением, какое просыпается в людях, всю жизнь проведших среди интриг и наконец-то получивших законное право убивать.

С левой стороны треснула еще одна панель. Из сада вывалился огромный уродливый цветок на мясистом стебле. Его белые, измазанные черной пылью лепестки распахнулись, явив влажную багровую сердцевину, полную зубов. Ритуальная гниль пробралась и в оранжерею.

— Не дайте этой дряни раскрыться! — выкрикнула Елеанна.

Каэлен выдрал у мертвого налетчика кривой клинок и одним взмахом рассек стебель до основания. Цветок забился в агонии, выплюнув облако черной пыльцы. Один из людей Кронтона вдохнул эту взвесь, схватился за горло и рухнул на колени, захлебываясь собственной кровью.

В галерее стало тесно от криков, звона металла и запаха гниющих растений.

Елеанна пригнулась, уходя от второго болта, сорвала с пояса цилиндр с солью разрушения и швырнула в ближайший знак на полу. Печать взорвалась сухим белым светом. Одна из черных линий, питавших засаду, погасла. Значит, нападавшие не просто ждали в коридоре. Они привязали место к остаткам ритуала Кронтона, чтобы перекрыть выход.

— Справа! — крикнул Каэлен.

Елеанна обернулась слишком поздно.

К ней шел высокий мужчина в черной полумаске, без арбалета, без суеты. В каждой руке по тонкому кинжалу. Двигался он так, как ходят убийцы, не любящие шума даже в гуще боя. В отличие от прочих, он не бросался сломя голову. Он ждал, когда чужое внимание увязнет в крови.

Елеанна узнала его мгновенно.

— Дорен.

Начальник внутренней стражи дома Кронтона. Тот, кого Гардериус годами держал при себе отнюдь не за красивые глаза.

— Миледи, — вежливо поздоровался он, будто они столкнулись на званом ужине. — Искренне сожалею о сложившихся обстоятельствах.

— Не лги хотя бы сейчас.

— Не выношу недоделанной работы.

Он бросился резко, без подготовки. Елеанна ушла от первого выпада, второй вспорол ткань на рукаве выше локтя. Боль обожгла огнем. Она отступила к колонне и ударила его в лицо печатью с перстня. Дорен покачнулся, но устоял. Хорош. Слишком хорош. Гардериус видимо берег его как раз для таких для особых случаев.

Каэлен был в двух шагах, но меж ними, как назло, вклинилась еще одна теневая тварь и двое налетчиков. Первого он убил ударом в горло, второму сломал руку, но это

Дорен снова пошел на Елеанну.

— Живой брать только ее, — повторил он почти шепотом. — Остальных резать.

— Ты чересчур самоуверен для человека, выбравшего не ту сторону, — бросила Елеанна и шагнула вперед сама.

Грязно, неправильно, мало похоже на фехтование. Она подставила под лезвие уже раненую руку, поймала его запястье, а второй ладонью вжала в щеку Дорена кольцо с солью. Кожа зашипела. Мужчина выругался и на миг потерял концентрацию.

Этого Каэлену хватило.

Он буквально смел Дорена. Ударил плечом, впечатал в колонну, вырвал один кинжал и этим же кинжалом загнал под ребра. Дорен попытался что-то сказать, но Каэлен придавил ему горло предплечьем и провернул лезвие глубже.

— Живой брать только ее? — переспросил он глухо. — Поздно.

Дорен сполз по колонне, оставляя на мраморе темную полосу.

Последние двое нападавших, видя, как стремительно редеют их ряды, попытались уйти через зимний сад. Один добежал до разбитой рамы, но Равель, не моргнув глазом, снял его выстрелом в спину из подобранного арбалета. Второго настигла уже недобитая тварь, обезумевшая без привязки. Она вцепилась ему в плечо, повалила в грязь под осколками и рвала до тех пор, пока Каэлен не добил обоих одним ударом.

Все кончилось так же внезапно, как началось.

В галерее стало слышно, как с мокрых листьев капает вода. Где-то у дальней стены стонал раненый. Один из дворцовых стражников сидел на полу, прижимая ладонь к рассеченному бедру, и ошалело таращился по сторонам, видимо, не в силах поверить, что еще жив.

Елеанна медленно выпрямилась. В правой руке дрожала сломанная шпилька. Левый рукав набряк кровью. Под ногами хрустели лепестки лилий, осколки стекла и черная слизь.

— Все-таки еще одно нападение, — произнесла она, переводя дух.

Каэлен уже стоял рядом.

Он окинул ее быстрым, цепким взглядом, задержавшись на разрезе на руке.

— Ты ранена.

— Благодарю, я в курсе.

— Сильно?

— Недостаточно, чтобы испортить вечер окончательно.

Он коснулся ее плеча, потом запястья, будто проверяя, не держится ли она на одном лишь упрямстве. Елеанна хотела отмахнуться, но в этот миг под сводами раздался глухой треск.

Все замерли. Один из черных знаков на полу, который она не успела погасить, вспыхнул вновь. Из трещины полезла тонкая темная нить, за ней вторая. Они тянулись к саду. К воде. К корням. Гардериус Кронтон заразил и это место.

— Уходим, — отрезал Каэлен. — Немедленно.

Равель подхватил выжившего стражника, второй человек Имвер помог с другой стороны. Елеанна шагнула сама, но под ногами вдруг повело — напряжение схлынуло слишком резко. Каэлен заметил это в тот же миг.

— Даже не думай, — предупредила она.

— Поздно.

Он подхватил ее на руки прежде, чем она успела возмутиться всерьез. Мир качнулся, запах крови, дождя и его разгоряченной кожи стал невыносимо близким. Елеанна стиснула зубы.

— Я могу идти сама.

— Можешь, — согласился он. — Но не будешь.

— Каэлен.

— Потом.

Снаружи, в восточном дворе, их уже ждали люди дома Имвер. Равель успел подать сигнал. Две кареты, шестеро верховых, лекарский ящик, сухие плащи и та особая, напряженная готовность, какая бывает лишь у тех, кто знает: если матрона выходит из Совета в крови, вопросы задают после.

Елеанну усадили в карету не сразу. Каэлен сперва сам осмотрел ступени, крышу, даже углы обивки — будто ждал, что из бархата полезет еще одна тварь. Лишь после этого позволил ей сесть. Сам устроился напротив, не сводя с нее глаз, пока Равелю перевязывали плечо прямо у дверцы.

Карета тронулась.

Только теперь Елеанна ощутила, насколько вымотана. За окнами мелькали мокрые дворы, темные арки, чаши с переливчатой водой. Эльдория шумела за пределами стен, но сюда этот шум доносился уже глухо. Внутри кареты было тесно от молчания, крови и незатухающей ярости.

Каэлен сидел, уперев локти в колени, и смотрел на ее разрезанный рукав с таким выражением, будто лично винил ткань в случившемся.

— Только не начинай, — бросила Елеанна.

— Я еще ничего не сказал.

— Зато думаешь слишком громко.

Он поднял взгляд.

— Я думаю, что надо было сворачивать Дорену шею медленнее.

— А я думаю, что ты излишне падок на эффектные жесты.

— После сегодняшнего дня я заслужил хотя бы один.

Елеанна хотела ответить колкостью, но вместо этого откинулась на спинку. Боль стала вязкой, тупой. В волосах застряли стеклянные крошки. На щеке засохла кровь — она уже не знала, чья.

Каэлен потянулся и большим пальцем стер кровавую полоску с ее лица. Движение вышло чересчур бережным для человека, который четверть часа назад ломал людям кости в дворцовом коридоре.

— Что? — спросила она тихо.

— Ничего.

— Врешь.

— Я думаю, — выдавил он после паузы, — что Совет оказался не самым утомительным местом за сегодня.

Елеанна посмотрела на него и вдруг коротко, по-настоящему устало усмехнулась.

— Вот теперь это похоже на правду.

Карета качнулась на повороте. За окнами мелькнули ворота дома Имвер. И лишь когда дворцовые стены остались позади, их наконец накрыла поздняя, глухая тишина возвращения.

Дом Имвер встретил их тишиной.

Не мертвой, какая повисает после беды, когда стены, кажется, прислушиваются к шагам и ждут нового удара, а иной — глубокой, поздней, почти сокровенной. Такая тишина опускается на большие дома лишь под утро, когда слуги разогнаны по углам, огни притушены, а дневной шум осел в камне вместе с пылью и отзвуками чужих голосов.

Каэлен внес Елеанну в ее покои с таким видом, будто все происходящее не подлежало обсуждению. Она могла бы снова возмутиться, потребовать поставить ее на ноги, напомнить, что способна ходить сама. Но сил спорить не осталось. Да и, если быть честной с собой хотя бы наедине, после всего пережитого ей впервые не хотелось никому ничего доказывать.

Он опустил ее не на постель, а на низкую кушетку у окна. За стеклом по-прежнему шелестел дождь. В узких каналах вдоль стен струился жидкий свет, роняя на пол и портьеры мягкие серебристые блики. Где-то в глубине покоев едва слышно журчала вода.

Каэлен отвернулся к столику с лекарскими принадлежностями так поспешно, словно боялся, что один лишний взгляд на нее закончится вовсе не перевязкой.

Елеанна невольно усмехнулась.

— Ты ведешь себя так, будто я вот-вот грохнусь в обморок и умру от пустяковой царапины.

— Не льсти себе, — отозвался он, беря воду и настой. — От одной царапины ты, боюсь, переживешь

— Какая досада для моих врагов.

Он сел на низкий табурет и взял ее за руку. Крепко, но без грубости. Его пальцы были теплыми, сильными, с мелкими ссадинами на костяшках и полосой засохшей крови у большого пальца. Чужой крови. Ее собственной на нем тоже хватало, и от этой мысли внутри снова заворочалось что-то тягучее и неприятное.

— Дай посмотрю, — велел он.

— Ты уже смотрел.

— Тогда не мешай смотреть снова.

Елеанна подняла взгляд. После схватки, после Совета, после криков и пепла он должен был выглядеть уставшим. И, вероятно, устал. Только эта усталость не делала его мягче, а лишь придавала лицу еще более жесткое, опасное выражение. Волосы растрепались, воротник распахнут шире обычного, на смуглой шее темнел мазок засохшей крови. Под скулой набухала едва заметная припухлость — кто-то все же задел его в зале, но, конечно, недостаточно сильно, чтобы помешать добраться до Гардериуса.

Елеанна смотрела на него дольше, чем следовало.

Он почувствовал это, но головы не поднял.

Размотал влажную повязку с ее запястья, отложил в сторону и принялся смывать кровь. Вода в чаше быстро темнела. Елеанна не дернулась, хотя рана горела огнем.

— Ты сам ранен, — заметила она.

— Не смертельно.

— Это я уже слышала.

— И это по-прежнему правда.

Елеанна перевела взгляд ниже, на его бок, скрытый тканью. Там, под камзолом и рубашкой, наверняка снова разошлись старые швы. Он двигался слишком легко для тяжелораненого, но она уже изучила его повадки. Каэлен скорее истечет кровью на ковер, чем признает боль первым.

— Сними камзол, — спокойно приказала она.

Он поднял голову.

— Что?

— Я сказала, сними камзол. Или ты полагаешь, я не вижу, как ты бережешь левый бок?

Каэлен смотрел на нее мгновение, и угол его рта дрогнул.

— Ты приказываешь мне в собственной спальне?

— Я делаю это вполне успешно уже давно.

— Самоуверенно.

— Заслуженно.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Поднялся, расстегнул ремни и снял перевязь. Затем камзол. Следом полетела рубашка, темная от воды и крови.

Елеанна не подала виду, что у нее перехватило дыхание.

Плечи, грудь, живот — все знакомое, виденное не раз, и все равно каждый раз будто впервые. Мощная, бугристая мускулатура перекатывалась под темной кожей при каждом движении. На теле еще горели следы недавней драки: длинная царапина у ребер, свежий синяк под ключицей, рваный след на боку. И поверх этого — старые шрамы, бледные и темные, как карта чужой, беспощадной жизни.

— Сядь, — сказала Елеанна тише.

Каэлен посмотрел на нее сверху вниз с тем особенным выражением, когда хочется и подчиниться, и сделать наоборот.

— Это приказ? — спросил он с легкой насмешкой.

— Нет. Это здравый смысл. Удивительно, что приходится объяснять его тебе дважды за день.

— Сегодня ты особенно невыносима.

— А ты особенно медлителен.

Он сел. Уже не на табурет, а ближе, прямо перед ней. Елеанне пришлось чуть развернуться. Когда она коснулась ткани у раны, Каэлен напрягся, хотя и промолчал. Она осторожно отлепила присохшую материю и начала смывать темные разводы.

Он молчал. Она тоже.

Тишина в комнате менялась. Густела. Наливалась жаром. За окнами по-прежнему шуршал дождь, но теперь этот звук казался далеким и лишним. Остались только их дыхание, плеск воды и едва слышный шепот ткани, когда Елеанна тянулась за новой полосой бинта.

— Ты сегодня испугалась, — произнес Каэлен вдруг.

Она не сразу подняла глаза.

— Нет.

— Не лги.

Елеанна затянула повязку на его боку чуть сильнее, чем следовало. Он даже не поморщился.

— Я не испугалась, — повторила она. — Я разозлилась.

— Когда он схватил тебя, ты побледнела.

— А ты чуть не разнес половину Совета, потому что я велела тебе ждать. У каждого свои недостатки.

Каэлен тихо выдохнул. Не смех. Что-то ближе к нему.

— Это был не недостаток.

— Да? А что же?

Он поднял глаза.

— Это было желание убить его так, чтобы ты больше никогда не вспомнила, как он к тебе прикасался.

Елеанна замерла с бинтом в руке.

В такие моменты он делался опаснее, чем в бою. Потому что силу можно было просчитать. А вот эту его внезапную, обжигающую прямоту — никогда.

Она закончила повязку, но руку не убрала. Ладонь так и лежала у него на боку, поверх свежего бинта, чувствуя сквозь ткань ровное, звериное тепло. Каэлен тоже не двигался.

— Ты слишком многое на себя берешь, — сказала она наконец.

— А ты слишком редко позволяешь сделать хоть что-то за тебя.

— Я не просила меня спасать.

— Нет, — согласился он. — Просто в очередной раз сама встала перед человеком, который жаждал тебя убить.

Елеанна усмехнулась вяло.

— И все же я победила.

— Победила.

Он произнес это так, будто ни на миг не сомневался в исходе. И именно это задело сильнее всего.

Она потянулась к столу за чистой тканью для своего запястья, но Каэлен поймал ее руку.

— Хватит, — тихо сказал он. — Теперь я.

— Я прекрасно умею завязывать повязки.

— Я заметил. Особенно по тому, как упрямо ты пытаешься делать все сама.

Он поднялся и встал между ее колен. Так близко, что темный свет из чаш лег поперек его груди и плеч, выхватывая влажный блеск кожи, резкую линию ключиц и тонкую дорожку воды, стекавшую от шеи вниз по твердым мышцам живота.

Елеанна подняла голову.

— Ты решил отомстить мне заботой?

— Не обольщайся. Я просто не хочу, чтобы хозяйка дома истекла кровью у меня на глазах после того, как я весь вечер ради нее убивал.

— Очень трогательно.

— Терпимо.

Он взял ее руку, обмотал запястье чистой тканью и затянул узел. Потом, не отпуская, провел большим пальцем по внутренней стороне ладони, где кожа тоньше и пульс бьется у самой поверхности. Легкое, почти случайное движение. Но после него воздух между ними стал тяжелым, как перед грозой.

Елеанна ощутила, как внутри медленно, лениво разворачивается знакомое напряжение. Не вспышкой. Глубоко, тягуче, почти раздражающе неторопливо. Усталость и боль отступили, едва она поняла, что Каэлен больше не смотрит на повязку.

Он смотрел на нее. Долго. Молча. С тем темным, голодным взглядом, от которого у обычных женщин подкашивались колени. Елеанна никогда не была обычной, но даже ей пришлось сделать медленный вдох.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Я думаю, — ответил он низким, хрипловатым голосом. — Что сегодня тебе не стоит больше командовать.

Елеанна прищурилась.

— Какая дерзость.

— Всего лишь забота, — парировал он.

Ее пальцы сами легли на его запястье. У этого движения не было логики, просто ей хотелось коснуться его снова — без приказов и без причины.

— И что же ты предлагаешь? — тихо спросила она.

Каэлен не ответил сразу. Его взгляд медленно скользнул к ее губам, ниже — к горлу, ключицам, к тому месту, где темная ткань платья разошлась, обнажив влажную от дождя кожу. Потом вернулся к глазам.

— Сними это, — произнес он наконец, и голос его стал ниже, с рычащим призвуком.

Елеанна опустила глаза на платье, потом снова посмотрела на него.

— Это приказ?

Он усмехнулся — медленно, хищно, обнажив чуть удлиненные клыки.

— Нет. Но ты все равно сделаешь по-своему.

Она потянулась к застежке у горла. Пальцы не дрожали. Ей нравилось, как твердеют мышцы на его животе при каждом тихом щелчке крючков. Нравилось, как он замер, превратившись в статую из раскаленного обсидиана, когда ткань соскользнула с плеч, обнажив ключицы и темный шелк сорочки, прилипшей к телу.

— Ты слишком одет, — сказала она хрипло.

Каэлен не медлил. Ремни, камзол, остатки рубашки полетели на пол. Он остался перед ней обнаженным по пояс, и Елеанна на миг забыла, как дышать.

Свет чаш тек по его телу жидким серебром, обрисовывая каждый мощный мускул. Широкие плечи, тяжелая грудь, рельефный живот — все это казалось высеченным из темного камня и одновременно живым, горячим. Багровые демонические руны пульсировали под кожей, словно раскаленные жилы, разбегаясь по предплечьям и уходя под пояс брюк. От него исходил тяжелый жар, запах железа, грозы и древней, пряной тьмы — запах, от которого сладко ныло внизу живота.

Она протянула руку и коснулась его груди. Кончики пальцев скользнули по твердым, как сталь, мышцам. Под ее прикосновением багровые руны вспыхнули ярче, а кожа Каэлена отозвалась — горячая, чуть шероховатая, словно бархат, натянутый на раскаленный металл.

Каэлен резко поймал ее запястье и притянул к себе. Елеанна вскрикнула, но звук утонул в его поцелуе — жестком, властном, голодном. Он целовал ее так, словно хотел выпить до дна, язык глубоко проникал в рот, а свободная рука уже сминала тонкий шелк сорочки, задирая подол к бедрам.

— Ты хотела знать, что я люблю, — прорычал он ей в губы, отстраняясь лишь на миг. — Я люблю, когда ты перестаешь командовать и начинаешь чувствовать.

Он опустил ее на кушетку, нависая сверху огромной тенью. Елеанна выгнулась ему навстречу, ощущая спиной прохладу шелка и тяжесть его тела. Его рот скользнул к ее шее, прокладывая дорожку из обжигающих поцелуев и острых укусов вниз, к груди. Ткань сорочки треснула под его пальцами, и он жадно втянул в рот ее сосок, заставив Елеанну громко застонать и вцепиться ногтями в его плечи.

Но ей было мало. Она хотела попробовать его самого.

Упершись ладонями в его грудь, она толкнула его на спину. Каэлен поддался с ленивой, опасной усмешкой, откинувшись на подушки и позволяя ей сесть сверху. Теперь он был в ее власти — на время.

Она медленно наклонилась и провела губами по его коже. Язык скользнул по соленой дорожке от ключицы вниз, слизывая остатки дождя и чужой крови. Его вкус был темным, терпким — металл, дым, древняя горечь и что-то первобытное, от чего по телу пробегали мурашки. Когда она коснулась языком багровой руны, по нервам прошла горячая, электризующая волна — не вибрация, а чистая демоническая сила, словно она лизнула саму суть ада.

— Продолжай, — глухо приказал он, положив тяжелую ладонь ей на затылок. Не принуждая, но направляя.

Она целовала и лизала каждый дюйм его торса, спускаясь все ниже. Язык скользил по напряженным кубикам живота, чувствуя, как они каменеют под ее прикосновениями. Когда она добралась до пояса, Каэлен одним резким движением сорвал с себя остатки одежды, перевернул ее на спину и вернул себе контроль.

Он вошел в нее одним мощным, глубоким толчком. Елеанна выгнулась дугой и закричала, впиваясь ногтями в его спину. Он заполнил ее полностью, до самого предела, и замер, давая привыкнуть к этому жгучему вторжению. Его глаза горели черным пламенем с багровыми искрами, а руны на плечах и груди пульсировали ярче, словно разгорались от ее жара.

Потом он начал двигаться — медленно, тяжело, с той нечеловеческой силой, от которой кушетка жалобно скрипела. Каждый толчок был глубоким и властным. Он брал ее так же естественно, как дышал, как убивал — без сомнений и без пощады.

Елеанна стонала, обхватив его бедра ногами, чувствуя, как внутри скручивается тугая, сладкая спираль.

В какой-то момент он наклонился и слизнул с ее скулы каплю запекшейся крови. Его язык прошелся по коже с неожиданной, почти пугающей нежностью. Потом он посмотрел ей прямо в глаза.

— Твоя кровь, — прошептал он, и в голосе зазвучали нечеловеческие, низкие обертоны, словно говорила сама бездна. — Она поет для меня.

И в этот миг Елеанна почувствовала его демоническую суть по-настоящему.

Где-то в самой глубине его тела родилось темное, тяжелое тепло — древняя, голодная сила, которая перетекла в нее через место их соединения. Это было похоже на жидкий огонь и ночной шторм одновременно: жгучее, всепоглощающее, проникающее в каждую клетку. Руны на его коже вспыхнули ярче, и та же багровая энергия начала разливаться по ее венам, усиливая каждое ощущение до почти болезненной остроты.

— Каэлен… — выдохнула она, чувствуя, что тонет.

Он ускорил темп. Мощные, неумолимые толчки сотрясали ее тело. Демоническое тепло внутри нее нарастало, превращаясь в ослепительное, почти невыносимое давление. Мир сузился до жара его кожи, до его рычащего дыхания и черного пламени в глазах.

Елеанна закричала, содрогаясь в яростном, глубоком оргазме, который прошел сквозь нее, словно удар молнии из преисподней. В тот же миг Каэлен с низким, звериным рыком излился в нее, и она почувствовала, как его жар — густой, почти обжигающий — разливается внутри.

Он рухнул рядом, тяжело дыша, но сразу притянул ее к себе, прижимая к горячему, мокрому от пота телу. Еще несколько минут в комнате было слышно только их прерывистое дыхание и тихое журчание звездной воды за ширмой. Между ними все еще потрескивала темная энергия, медленно угасающая.

Елеанна, совершенно обессиленная, положила

Она чувствовала себя опустошенной и одновременно наполненной до краев — тьмой, жаром и чем-то древним, чему еще не было имени.

И впервые за весь этот бесконечно долгий день ей было решительно все равно, что принесет завтра.

Утро большого заседания началось с дождя.

Над Эльдорией висело тяжелое небо цвета старого серебра, и мокрые крыши дворцового квартала блестели так, будто город с ночи натерли маслом. Ветер таскал по мраморным лестницам лепестки темных ирисов, фонари гасли медленно, а в длинных коридорах дома Имвер уже с рассвета шептались слуги, стараясь делать это как можно тише. Когда в доме ждут удара, люди всегда начинают говорить вполголоса, будто беду можно не разбудить, если не шуметь рядом с дверью.

Елеанна проснулась еще до того, как камеристка осмелилась постучать.

Она некоторое время лежала, глядя в потолок, и слушала, как по стеклу бьют капли. Сон был коротким и неглубоким. Последние несколько ночей вообще не располагали к покою: слишком много бумаг, слишком много тайных встреч, слишком много чужих имен, которые приходилось вытягивать на свет одно за другим, пока вся эта красивая, аккуратно построенная ложь Гардериуса Кронтона не начала трещать по швам.

На столике у кровати лежала раскрытая папка с копиями счетов, печатями и пометками, сделанными рукой человека, который уже не надеялся пережить эту неделю. Рядом стояла маленькая серебряная коробка с ритуальными иглами, снятыми ночью со складов Кронтона. Еще вчера они были уликой. Сегодня должны были стать приговором.

— Миледи? — послышался осторожный голос из-за двери.

— Входи.

Камеристка внесла поднос с горячей водой, темным чаем и тонкими ломтиками фруктов, засахаренных в цветочном сиропе. Она была белее собственного передника и явно боялась лишний раз поднять глаза. Слухи по дому ходили быстро. Достаточно быстро, чтобы все уже знали: сегодня в Совете либо падет Кронтон, либо дом Имвер начнут рвать на части открыто, без прежней вежливой маски.

— Платье уже готово, — сказала девушка, ставя поднос. — И мастер по застежкам ждет в гардеробной.

— Пусть ждет.

Она ушла так быстро, будто ее выставили. Елеанна села на постели, отпила чай и перевела взгляд на широкие окна. За ними чернел внутренний сад, мокрые дорожки блестели, белые ночные лилии в узком бассейне были еще закрыты, а над самой водой качались длинные стебли стеклянных цветов, которые раскрывались только к полудню. Их лепестки были прозрачными, с фиолетовым переливом на краях, и в каждой чашечке медленно пульсировала капля жидкого света. Эти цветы любила ее мать. Елеанна раньше считала их излишне сентиментальными. Сегодня они почему-то казались ей упрямыми.

В гардеробной уже ждали темный корсет, платье из плотного черного шелка с багряным подбоем и длинные серьги из вороненого золота с темно-красными камнями. На спинку кресла была брошена мантия дома Имвер, тяжелая, с расшитым серебром воротом. Одежда для казни. Или для победы. Разница часто заключалась только в том, кто успеет заговорить первым.

Когда ей затягивали шнуровку, дверь в гардеробную открылась без стука.

Камеристка вздрогнула и опустила голову еще ниже.

Каэлен вошел так, будто имел право находиться здесь с самого рождения. На нем уже был темный парадный доспешный камзол без лишних украшений, только матовые металлические пластины по плечам и узкий ремень с ножнами на бедре. Черные волосы были убраны назад. От раны на боку почти ничего не осталось, если не считать светлого шрама, который мог заметить только тот, кто знал, где смотреть.

Камеристка беспомощно посмотрела на Елеанну.

— Выйди, — сказала та.

Девушка почти выбежала.

Каэлен подошел ближе и остановился за ее спиной, глядя на отражение в высоком зеркале.

— Ты выглядишь так, будто собралась кого-то хоронить.

Елеанна встретила его взгляд через зеркало.

— Я и собралась. Вопрос лишь в том, будет ли он лежать в гробу целиком.

Каэлен тихо усмехнулся. Его ладонь легла на спинку кресла, совсем рядом с ее обнаженным плечом.

— Если ты передумаешь насчет публичности, я могу сломать ему шею в коридоре. Это сэкономит время и избавит Совет от лишнего спектакля.

— Нет. Сегодня он умрет там, где больше всего любил говорить.

— Значит, в зале будет шумно.

— Я на это рассчитываю.

Он чуть наклонился и коснулся пальцами застежки у нее на горле, поправляя багряный камень так, будто это было самым естественным занятием с утра. От этого почти невинного прикосновения по коже пошло тепло, совсем неуместное в такой день.

— Ты уверен, что тот писарь выдержит? — спросила Елеанна.

— Он боится больше умереть от рук Кронтона, чем заговорить перед Советом. Для нужной откровенности этого достаточно.

— А женщина из его внутреннего дома?

— Уже во дворце. Равель привез ее до рассвета.

Елеанна кивнула.

Они готовились к сегодняшнему заседанию пять дней. Пять дней, за которые Каэлен с ее людьми вытащил из тени все, что Гардериус так тщательно прятал: тайный склад с культовыми смесями, счетные книги, в которых поставки значились как ткани и соль, а на деле оказывались кровяными смолами и ритуальными металлами, список купленных мелких советников, переписку с колдунами из старого культа и главное — подземную камеру под его городским домом, где на камне были вырезаны знаки, слишком древние и слишком голодные, чтобы их можно было объяснить любовью к редким артефактам.

Но самое ценное они нашли не там.

Самым ценным оказался живой человек.

Юный писарь Кронтона, тот самый, чьей рукой были выведены половина тайных реестров и чьи пальцы до крови стерлись от переписывания чужих приказов. Он хотел сбежать из Эльдории с деньгами, драгоценностями и глупой надеждой на тихую старость в портовом городе. Каэлен нашел его раньше. А Елеанна предложила выбор, который люди в отчаянии почему-то всегда называют благородным, хотя на деле он просто менее мучительный.

— Он будет говорить только один раз, — произнесла Елеанна.

— Этого хватит.

— Надеюсь.

Она встала. Каэлен шагнул ближе, его взгляд скользнул по затянутой талии, по темной ткани, по голым ключицам над вырезом платья.

— Ты нервничаешь, — сказал он.

— Нет.

— Врешь.

Елеанна подняла подбородок.

— Даже если так, я все равно войду в зал первой и с улыбкой.

Каэлен смотрел еще несколько секунд, потом взял ее за запястье и прижал большой палец к пульсу. Жест вышел почти грубым, но в нем не было ничего

— Если он коснется тебя, — тихо сказал он, — я его убью раньше, чем ты успеешь произнести его имя.

— Нет, — спокойно ответила Елеанна. — Если он коснется меня, ты сделаешь то, что я велю.

В его глазах мелькнуло недовольство, темное и короткое.

— Даже если ты велишь ждать?

— Особенно если я велю ждать.

Каэлен медленно отпустил ее руку.

— Иногда мне кажется, что ты получаешь удовольствие, испытывая меня.

— Иногда? Какая скромность.

Он улыбнулся уже открыто и вдруг, совершенно не меняясь в лице, наклонился так близко, что его дыхание коснулось ее виска.

— Не заставляй меня смотреть, как он стоит рядом с тобой слишком долго.

Елеанна не отстранилась.

— Тогда позаботься о том, чтобы стоял недолго.

Они вышли из дома вместе.

К полудню дождь прекратился, но небо так и не прояснилось. Над дворцом Совета воздух был тяжелый, влажный, с запахом мокрого камня, лилий и чего-то металлического, от чего Елеанне сразу стало не по себе. Такие запахи не появляются просто так в день большого заседания. Либо она уже слишком глубоко ушла в подозрения, либо Гардериус окончательно уверовал в свою неуязвимость.

Верхние палаты Совета были полны.

Лорды старых домов, матроны, канцлеры, советники, стража, писцы, дворовые слуги, секретари. Каждый занял свое место заранее, чтобы не пропустить чужое падение и при необходимости вовремя от него отойти. Над длинным залом горели подвесные кристаллы, в центральной чаше текли узкие струи жидкого звездного света, а вдоль стен уже раскрылись белые церемониальные цветы, похожие на лилии, только с тонкими серебряными тычинками. Они распускаются лишь в присутствии сильной магии. Сегодня их было слишком много.

Гардериус стоял у своего места так, будто это он был хозяином палаты, а не всего лишь одним из тех, кто слишком долго репетировал чужой трон. Он был, как всегда, безукоризнен: темно-синий камзол, светлые перчатки, спокойное лицо. Когда Елеанна вошла, он улыбнулся ей так мягко, что половина зала сразу решила: он уже победил.

Пусть.

Елеанна заняла свое место. Каэлен встал на шаг позади, справа. Не слуга. Не раб. Не равный по статусу, но достаточно опасный, чтобы это чувствовали даже те, кто старательно делал вид, будто смотрит мимо.

Заседание открыл канцлер.

Пошли обычные формальности, затем короткие доклады по торговым путям, налогам и внешним послам. Все это было лишь аккуратной ширмой перед тем, ради чего сегодня здесь собрали столько зрителей. Когда канцлер наконец назвал имя Гардериуса Кронтона и предложил перейти к вопросу внутренней безопасности, по залу прошел еле заметный шелест.

Гардериус поднялся.

— Почтенные члены Совета, — начал он, и голос его был ровен, ясен и удивительно приятен для человека, которого следовало бы утопить еще в детстве. — Я не люблю говорить о слабости древних домов вслух. Это всегда выглядит некрасиво. Но если слабость одного рода угрожает всему городу, молчание становится трусостью.

Он сделал паузу. Достаточную, чтобы все взгляды повернулись к Елеанне.

Она не шелохнулась.

— За последние недели, — продолжил Гардериус, — мы стали свидетелями целой череды событий. Нападения на караваны, пропажа документов, убийства на дорогах, применение запрещенных смесей в частных владениях и, что особенно тревожно, введение в дом одного из старейших родов существа, происхождение и лояльность которого никем не подтверждены.

Несколько человек сразу перевели взгляды на Каэлена.

Тот даже не моргнул.

— Дом Имвер, — сказал Гардериус, — всегда славился не только вкусом, но и благоразумием. Тем печальнее видеть, как отчаяние толкает даже сильных к ошибкам. Вопрос, который стоит сегодня перед нами, прост: можно ли доверять безопасность Эльдории рукам, которые ищут защиты на теневых рынках и прячут у себя то, что должно содержаться под надзором государства?

Он говорил долго. Умно. Красиво. Аккуратно выкладывал обвинения одно к одному, не переходя границы, но каждый раз оставляя после слова неприятный осадок. Он напомнил о нападении в доме Имвер, о погибших стражниках, о пропавшем грузе, о незаконной покупке демона на рынке Кайлена. Даже позволил себе мягкий укол насчет того, что Елеанна, возможно, слишком высоко ставит личные пристрастия над общим порядком.

В зале начали шептаться.

Это было хорошо. Пусть шепчутся.

Елеанна слушала, сложив руки на подлокотниках, и позволяла ему говорить. Он был именно там, где она хотела его видеть: на высоте собственного самолюбия, в полной уверенности, что еще несколько минут — и зал начнет смотреть на нее не как на матрону старого дома, а как на женщину, которая наконец оступилась.

Когда Гардериус закончил, канцлер устало перевел взгляд на Елеанну.

— Леди Имвер, вам есть что сказать?

Она поднялась медленно. Так, чтобы зал успел притихнуть сам.

— Да, — ответила она. — Но сперва я хочу поблагодарить лорда Кронтона.

Гардериус чуть прищурился.

— За что именно? — спросил он.

— За редкую щедрость. Немногие враги способны так подробно перечислить собственные методы, думая, что описывают мои.

В зале стало тише.

Елеанна повернулась к канцлеру.

— Я прошу Совет выслушать не защиту, а донесение. И надеюсь, никто не сочтет это проявлением дурного вкуса. Хотя после речи лорда Кронтона планка, признаться, стала довольно гибкой.

Кто-то у дальней колонны нервно хохотнул.

— Начнем с малого, — сказала она и кивнула Равелю.

Тот выступил вперед с темной папкой в руках.

— Здесь копии поставок, проведенных через подставные склады в южном квартале, — произнесла Елеанна. — Официально по ним проходили шелк, воск и пряные масла. Фактически — разломная смола, ритуальный металл, кровь ночных тварей и иглы для проведения культовых обрядов. Подписи под закупками принадлежат людям лорда Кронтона.

Гардериус не дрогнул.

— Подделать бумаги несложно.

— Согласна. Поэтому я не ограничилась бумагами.

Она кивнула снова.

В зал ввели молодого мужчину, бледного до синевы, с дрожащими руками и лицом человека, который уже тысячу раз пожалел, что вообще родился грамотным. Он остановился между рядами и едва не упал, когда понял, сколько глаз смотрят на него.

— Назови себя, — сказала Елеанна.

— Идрис Мел, — выдавил он. — Старший писарь... дома Кронтона.

— Ты вел тайные реестры?

Он сглотнул.

— Да.

— По чьему приказу?

Идрис с ужасом поднял глаза на Гардериуса.

Тот смотрел на него спокойно. Слишком спокойно. Именно такого взгляда обычно хватает, чтобы люди вспоминали всех умерших родственников сразу.

— По приказу лорда Кронтона, — прошептал писарь. —

— Для чего шли эти поставки? — спросила Елеанна.

— Для... нижней комнаты под городским домом. Для ритуалов.

Шум прошел по залу уже не шепотом, а настоящей волной.

Гардериус наконец подал голос:

— Напуганный слуга — дешевый инструмент. Особенно когда его держит за горло красивый дом.

Елеанна даже не посмотрела на него.

— Ты присутствовал при нападении на мой караван? — спросила она.

— Нет. Но... после него в дом привезли два цилиндра с печатями Имвер. И один список. Лорд сказал, что осталось подготовить последнюю стадию.

Канцлер выпрямился в кресле.

— Какую последнюю стадию?

Идрис побелел еще сильнее.

— Открытие... под Советом.

Вот теперь тишина стала тяжелой.

Елеанна медленно повернулась к Гардериусу.

— Возможно, лорд Кронтон объяснит нам это лучше своего писаря.

Он стоял все так же прямо, но в его лице наконец проступило что-то иное. Не страх. Нет. Раздражение. Холодная злость человека, которому не нравится, что его вынудили менять план на глазах у публики.

— Вы вытащили сюда испуганного мальчишку и называете это доказательствами? — сказал он. — Очень театрально.

— Хорошо, — спокойно согласилась Елеанна. — Тогда продолжим.

В зал ввели женщину в сером плаще. Немолодую, с осунувшимся лицом, вуалью на волосах и руками, покрытыми ожогами от магической соли. Экономка из внутреннего дома Кронтона. Та самая, которая следила за нижним коридором и два года молчала, потому что боялась за сына.

— Назови себя, — сказала Елеанна.

— Мирель. Я... вела внутренние комнаты.

— Ты видела, что готовил лорд Кронтон?

Женщина закрыла глаза на мгновение.

— Да. Под залом старых архивов он вырезал круг. Велел приносить кровь. Сначала звериную, потом... не только звериную. Он говорил, что старые дома прогнили и что городом должен править тот, у кого хватит воли разбудить истинную силу Хантумары. Говорил, что матрона Имвер станет последним ключом.

Зал загудел уже в открытую.

Гардериус поднял руку.

— Хватит.

Голос его не был громким, но в нем звенело уже не прежнее изящество, а сталь.

— Я понимаю, — сказал он, — что всем приятно видеть, как гордая женщина наконец решила испачкать руки. Но это становится утомительным. Вы привели сюда слуг, купленных страхом. Подсунули бумаги. Пугаете Совет страшилками о культах. Все только потому, что не можете признать: вы теряете власть, Елеанна.

Она посмотрела на него с интересом.

— Ты все еще думаешь, что дело во власти?

— Разумеется. Все всегда дело во власти.

— Нет, Гардериус. Иногда дело в том, что ты слишком рано поверил в собственную исключительность.

С этими словами она кивнула Равелю в третий раз.

Тот вынес вперед длинный цилиндр из темного металла и положил его на стол Совета. На боковой стороне отчетливо виднелась печать дома Имвер, сбитая не до конца.

— Один из похищенных документов, — сказала Елеанна. — Найден не на дороге и не у случайных посредников. А в нижней камере городского дома лорда Кронтона. Внутри — схема подземных стоков и старых звездных каналов под этим дворцом. Именно тех, которые можно использовать для подводки силы к главному залу Совета.

Канцлер побледнел.

— Это правда?

— Можете проверить сами, — ответила она. — Если, конечно, лорд Кронтон еще не успел разрушить то, что не планировал показывать публике.

Гардериус молчал.

И в этом молчании уже слышалось поражение. Не полное. Не окончательное. Но первое настоящее.

Елеанна видела, как меняются лица в зале. Как отодвигаются от Кронтона те, кто еще час назад рассчитывал переждать бурю рядом с ним. Как один из младших советников нервно вытирает ладони о манжеты. Как женщина из дома Лерайн отворачивается, не желая встречаться с Гардериусом взглядом. В такие минуты власть ломается почти бесшумно. Не криком. Не кровью. Простым движением чужих тел на полшага в сторону.

— Ты хотел, чтобы Совет увидел мою слабость, — тихо сказала Елеанна, глядя прямо на него. — Но принес им свою.

Гардериус улыбнулся.

И от этой улыбки у нее внутри неприятно потянуло холодом.

— Нет, — произнес он. — Я просто хотел, чтобы вы все собрались в одном месте.

Он поднял правую руку.

Сначала ничего не произошло. Потом пол под ногами дрогнул так слабо, что многие решили бы, будто им показалось. Центральная чаша с жидким звездным светом вздрогнула, струи в ней почернели, а белые церемониальные цветы вдоль стен разом закрылись, как живые. Из-под мраморных плит пошел глухой низкий звук, похожий на удар огромного сердца где-то глубоко под землей.

— Поздно, — сказал Гардериус.

Трещина змеей побежала по полу от его места к центру зала. За ней сразу вторая, третья. Свет кристаллов над головой вспыхнул багровым. Из чаши поднялся черный пар. Двое писцов у двери закричали. У дальней колонны кто-то рухнул на колени.

— Стража! — рявкнул канцлер.

Но стража уже бросилась не к Гардериусу, а врассыпную: из скрытых ниш и боковых проходов пошли люди в серых плащах. Культовые слуги. Те, кого он привел сюда заранее под видом дворцовой прислуги. Один из них воткнул ритуальный штырь между плитами пола, и по трещинам побежал темный свет.

Каэлен оказался в движении раньше, чем кто-либо успел закончить вдох. Он пересек расстояние до первого нападавшего мгновенно, вырвал у него штырь и всадил тому в горло. Второго ударил о колонну с такой силой, что мрамор треснул. В зале начался хаос. Крики, звон металла, падающие кресла, черный пар, запах крови и раскаленной смолы.

Елеанна не двинулась с места только потому, что именно этого от нее ждали.

Гардериус уже шел к центру зала, и под его ногами черные трещины раскрывались шире, будто узнавали хозяина. На лице его больше не было светской вежливости. Только голая, почти болезненная жадность человека, который наконец решил перестать притворяться приличным.

— Ты слишком долго сидела на месте, которого не заслуживаешь, — сказал он. — И теперь умрешь, открыв его мне.

— Как неоригинально, — ответила Елеанна, хотя воздух уже вибрировал от силы, поднимающейся из-под плит. — Все мужчины в какой-то момент начинают говорить о моем месте так, будто им его кто-то обещал.

Он не стал отвечать.

Черный свет рванулся вверх.

Из трещин поднялись длинные тени, густые, как смола, и метнулись к рядам кресел. Один из советников закричал, когда тень обвила ему лодыжку и

Елеанна сделала шаг вперед и сорвала с шеи багряный камень на цепочке.

Это был не просто камень.

Внутри него с самого утра жила капля очищенного звездного света из старых хранилищ Имвер, смешанная с ее собственной кровью и солью разрушения. Гардериус думал, что она явится на суд в красивых драгоценностях. Елеанна же пришла с ключом, который должен был сломать его круг.

— Равель! — крикнула она.

Старик, раненый в плечо, но еще державшийся на ногах, понял сразу. Он швырнул ей из-за опрокинутого стола серебряную печать дома Имвер. Елеанна поймала ее одной рукой, разбила камень о край мраморной чаши и ударила печатью в уже почерневший поток звездного света.

Раздался звук, будто стекло треснуло не снаружи, а изнутри мира.

Черные струи дернулись. Пошли багряными прожилками. Тени на полу забились, зашипели и на миг ослабли.

Гардериус резко повернулся к ней.

— Дрянь.

— Поздно вспомнил.

Он ударил первым. Не клинком. Сырым выбросом силы, от которого воздух между ними скрутило спиралью. Елеанну отбросило назад. Спина ударилась о край стола, боль вспыхнула под лопатками, а во рту появился вкус железа. Но она устояла. Почти.

Гардериус был уже рядом.

Он схватил ее за запястье так крепко, что она услышала собственный короткий вдох. Его пальцы оказались ледяными, как у мертвеца, а глаза горели темным золотом безумия.

— Ты все равно откроешь мне путь, — прошипел он. — Твоя кровь старше моей. Твой род носил это право раньше, чем научился прятаться за красоту и манеры.

Он дернул ее к себе. Лезвие, тонкое и ритуальное, мелькнуло у нее перед глазами.

Каэлен увидел это из другой части зала.

Елеанна заметила только, как меняется его лицо. Спокойствие исчезло. Осталось что-то древнее, хищное, страшное. Он буквально прорубил себе дорогу через двух культистов, выдрал меч из рук павшего стражника и двинулся к Гардериусу с такой скоростью, что люди рядом инстинктивно шарахались в стороны.

— Не смей, — выдохнула Елеанна, глядя на него поверх плеча Кронтона.

Она сказала это не Гардериусу.

Каэлен услышал.

И все-таки замедлился ровно настолько, чтобы не сорвать ей игру.

Это стоило ему крови: один из теневых жгутов полоснул его по бедру, второй ударил в плечо. Он даже не обернулся.

Гардериус усмехнулся, уловив этот обмен.

— Вот в чем твоя слабость, — сказал он ей прямо в лицо. — Не в доме. Не в Совете. В нем.

— Ошибаешься, — прошептала Елеанна.

И ударила его свободной рукой печатью прямо в рану, которую он сам успел разрезать на ее запястье.

Кровь коснулась металла.

Печать вспыхнула багряным.

Знак дома Имвер, напитанный звездным светом, врезался в незаконно поднятую силу и сработал, как клин в гнилой кости. Черные линии на полу пошли рваными трещинами. То, что Гардериус поднимал снизу как послушную мощь, вдруг дернулось в обратную сторону. Тени, тянувшиеся к Елеанне, разом рванулись к нему самому.

На его лице впервые появился настоящий страх.

— Нет.

— Да, — тихо сказала она.

В этот миг Каэлен был уже рядом.

Он ударил Гардериуса в бок так, что тот выронил нож и потерял хватку. Елеанна вырвалась. Каэлен схватил Кронтона за горло и развернул к центру зала, прямо к рваному кругу, который теперь жрал собственного хозяина. Черные жгуты обвили ноги Гардериуса, полезли по коленям, выше, к талии, к груди.

Он забился, хрипя, пытаясь вырваться.

— Убей его! — прорычал кто-то из дальнего ряда.

— Нет, — сказала Елеанна уже громче. — Пусть смотрят.

Совет смотрел.

Все. До единого.

Гардериус, человек, который столько лет говорил красиво, теперь не мог собрать ни одной достойной фразы. Он рвался из рук Каэлена, срывал ногти о его запястья, пытался вызвать новую волну силы, но круг уже не слушался. Он ел его. Медленно. Жадно. Как голодная тварь, которую слишком долго держали на цепи.

— Елеанна, — выдохнул он, и в голосе впервые прозвучала не уверенность, а голый ужас. — Останови это.

Она подошла ближе.

Щека у нее была в крови, рукав платья разрезан, волосы выбились из высокой прически. Но лицо оставалось спокойным. Именно это и добивало его сильнее всего.

— Ты всю жизнь хотел занять мое место, Гардериус, — сказала она так отчетливо, чтобы слышал весь зал. — И вот наконец стоишь там, куда так стремился. В центре. Перед всеми. Только смотреть на тебя теперь неприятно.

Он дернулся сильнее.

Тень уже добралась до его груди. Под тканью камзола пошли черные жилы, расползаясь, как ожог.

— Помоги мне, — прохрипел он.

Елеанна смотрела на него без жалости.

— Нет.

И отступила на шаг.

Гардериус закричал.

Это был плохой крик. Некрасивый. Не героический. Не достойный большого врага. Так кричат люди, которые до последнего думали, что мир обязан подчиняться их воле, а потом вдруг понимают, что их тело ничем не лучше чужого.

Каэлен держал его, пока круг не сомкнулся окончательно.

Когда тьма дошла до горла, он просто сломал Гардериусу шею одним резким движением, чтобы прекратить это быстрее. Хруст прозвучал особенно отчетливо в зале, где уже никто не говорил. Тело Кронтона обмякло. Черные тени еще дернулись несколько раз и начали осыпаться сухим пеплом.

Стало тихо.

Очень тихо.

Пахло гарью, кровью, солью и раздавленными белыми цветами, которые полегли вдоль стен еще в начале ритуала. Над чашей в центре снова шел нормальный свет, слабый, дрожащий, но уже не черный. Где-то плакал раненый писарь. Стража добивала последних культистов у боковых дверей.

Елеанна стояла посреди этого разгрома и чувствовала, как кровь стекает по ладони из разрезанного запястья.

Каэлен отпустил мертвое тело и сразу повернулся к ней.

— Ты ранена.

— Вижу.

Он подошел и взял ее руку. Его пальцы сомкнулись на ее запястье слишком крепко, но сейчас ей было все равно. В глазах у него еще жило то бешенство, которое он едва удержал по ее приказу. Если бы она не остановила его тогда, он бы разорвал Гардериуса раньше, чем круг успел бы пожрать самого хозяина. Возможно, это было бы легче. Но не правильнее.

Канцлер наконец встал.

— Леди Имвер, — сказал он хрипло. — Совет… признает, что дом Кронтона действовал против города. Его имущество и архивы будут опечатаны до разбирательства. Сторонники,

Вот и все.

Не благодарность. Не извинения. Не справедливость.

Власть.

Елеанна кивнула.

— Разумеется.

Она сказала это спокойно, как будто именно этого и ожидала, хотя весь ее левый бок уже ныл от удара, а под ногами еще лежал пепел человека, который вчера считал ее почти побежденной.

Совет начал оживать. Люди шевелились, переговаривались, отходили подальше от трупа, делали вид, что с самого начала все поняли правильно. Так бывает всегда. Победа мгновенно находит себе свидетелей задним числом.

Каэлен наклонился к ней.

— Пойдем отсюда.

— Еще нет.

Она высвободила руку и, не обращая внимания на кровь, поднялась по двум ступеням к центральному месту, откуда обычно говорили председатели старых сессий. Зал притих снова.

— Слушайте внимательно, — сказала Елеанна. — Дом Кронтона пал не потому, что его хозяин был слишком смел. А потому, что оказался слишком жаден до того, что ему не принадлежало. Все, кто работал с его людьми, прятал его грузы, брал его деньги и надеялся отсидеться в стороне, будут найдены. Все архивы вскроют сегодня же. Все дома, которые считают, что ритуальная грязь и наемные убийцы — удобный способ решать споры, могут воспринимать это как официальное предупреждение.

Она перевела взгляд по рядам.

Никто не отвел глаз первым. Но многие замерли так неподвижно, что этого уже было достаточно.

— Эльдория не станет кормить древние ямы ради чьих-то амбиций. Не при мне.

Это было сказано.

Зал склонил головы. Не все. Не одинаково. Но достаточно.

Когда она спустилась, Каэлен уже ждал у ступеней.

— Теперь можно? — тихо спросил он.

— Теперь можно.

Он повел ее из зала не через главный выход, где уже толпились советники, жаждущие первыми прошептать что-нибудь полезное на ухо новой временной хранительнице безопасности, а через боковую галерею. Здесь было тише. Только мокрый свет за высокими окнами, запах дождя и редкие пятна крови на белом камне.

Елеанна прошла несколько шагов, потом остановилась.

Силы вдруг ушли резко, без предупреждения. Боль в боку, разрез на руке, напряжение последних дней, весь этот зал с его ядом, криками и пеплом разом догнали тело, которое до сих пор держалось только из упрямства.

Каэлен подхватил ее раньше, чем она успела бы назвать это слабостью.

— Я не падаю, — сказала Елеанна, упираясь ладонью ему в грудь.

— Конечно. Ты просто решила эффектно прилечь в коридоре после переворота.

— У тебя отвратительное чувство момента.

— А у тебя — крови. Слишком много снаружи.

Он усадил ее на широкий мраморный подоконник у окна и достал из внутреннего кармана темную повязку с солью и травами. Видимо, взял заранее. Умный.

Елеанна наблюдала, как он перевязывает ей руку. Его лицо снова стало сосредоточенным и жестким, но уже без того звериного бешенства. Только под скулами все еще ходили желваки.

— Ты хотел ослушаться, — сказала она.

— Да.

— Но не ослушался.

— Да.

— Это было трудно?

Каэлен поднял на нее глаза.

— Я смотрел, как он держит тебя за горло и режет тебе руку посреди зала, полного людей, которые боялись шевельнуться. Да, Елеанна. Это было трудно.

Она выдержала его взгляд.

— Но ты все равно подчинился.

— Потому что ты была права.

Он затянул повязку и на мгновение задержал пальцы на ее запястье.

— И потому что ты приказала.

В галерее стало очень тихо. Снаружи по стеклу снова скользнули первые капли дождя. В саду под окнами как раз начали раскрываться стеклянные фиолетовые цветы, медленно, один за другим, словно город после крови и грязи все-таки помнил, как выглядит красота.

Елеанна смотрела на него и вдруг отчетливо поняла: сегодня она победила Гардериуса не одна. Она сделала главное. Вытащила его на свет, сломала его лицо перед Советом, оставила от его власти пепел. Но если бы не Каэлен, Гардериус успел бы дотянуться до нее иначе. Значительно смертельнее. Эта мысль была неприятной и правдивой одновременно.

— Ты спас мне жизнь второй раз, — сказала она.

— Я уже сбился со счета.

— Не ври. Уверена, что ты ведешь счет всему.

— Только тому, что собираюсь вернуть. Спасение не входит в эту категорию.

— И что же ты собираешься вернуть мне сейчас?

На этот раз он не улыбнулся.

Он подошел ближе, встал между ее коленями, так что от него сразу стало тесно и слишком тепло, и медленно провел костяшками пальцев по ее щеке, стирая тонкую дорожку засохшей крови. Жест получился почти нежным, но в его взгляде жила та же опасная темнота, которая всегда появлялась, когда между ними оставалось слишком мало воздуха.

— Тишину, — тихо ответил Каэлен. — И возможность хотя бы один вечер не убивать никого ради тебя.

Елеанна хотела сказать что-нибудь умное. Холодное. Со вкусом. Что-нибудь в духе себя прежней, той, которая никогда не позволяла моменту затянуться больше необходимого. Но вместо этого она просто притянула его за ворот камзола к себе.

Поцелуй вышел не красивым и не осторожным.

В нем было слишком много всего сразу: дождь, кровь, усталость, почти сорванная ярость, победа, от которой еще звенело в костях, и то упрямое притяжение, которое слишком долго ходило между ними кругами под видом приказов, насмешек и общих врагов. Каэлен ответил так, будто и сам уже давно перестал делать вид, что все это его не касается. Одна его ладонь легла ей на затылок, другая — на талию, удерживая осторожнее, чем следовало бы после такого поцелуя.

Когда они отстранились, Елеанна еще несколько секунд чувствовала его дыхание на своих губах.

— Вот теперь, — сказала она, — можно идти домой.

Каэлен смотрел на нее молча, и от этого молчания по коже шел знакомый, опасный жар.

— Домой, — повторил он. — Но только ты не будешь работать сегодня с архивами.

— Это еще почему?

— Потому что ты истекаешь кровью, а я не хочу начинать наше первое мирное утро с того, что тащу тебя к лекарям против твоей воли.

Елеанна фыркнула.

— Мирное утро? После такого дня?

— Я сказал утро, а не жизнь.

Он поднял ее на руки прежде, чем она успела возмутиться всерьез.

— Каэлен.

— Молчи.

— Это приказ?

— Нет. Это здравый смысл. Или у матрон Эльдории с ним так же плохо, как у их советников?

Елеанна закатила глаза, но

За окнами шел дождь. Внизу по садовым дорожкам уже бежали слуги, спешно закрывая чаши с редкими цветами от непогоды. Где-то далеко за дворцовыми стенами Эльдория гудела, как всегда после большой крови и большого скандала. Сегодня в городе умрут репутации, рухнут союзы, проснутся старые страхи и появятся новые очереди у дверей дома Имвер. Мир не станет легче.

Но Гардериус Кронтон уже никогда больше не улыбнется ей через стол Совета так, будто ее падение — вопрос времени.

А это было хорошее начало.

Спасибо, что дочитали рассказа до конца! Я буду рада вашим комментариям, лайкам и библиотекам