Лора Импульс

(де) Фиктивный алхимик для лаборантки

Пролог

Лора Импульс

Знаете, есть женщины-огонь, есть женщины-весна, а есть я — женщина-«подай картошку с грядки и молчи». Меня зовут Ира Чернова, двадцать восемь лет, и, если честно, выгляжу я неплохо. Черноволосая, стройная, симпатичная — мужчины иногда и правда обращают внимание. Но чаще всего недолго. Потому что вместе со мной в подарок идёт полный комплект: требовательная мама и вечно голодный до денег брат.

Живу я не слишком далеко от «столиц», в небольшом городе в тридцати километрах от Питера. Чудесное место, на самом деле… если вам, конечно, нравится чувствовать себя «на краю географии». Учусь в аспирантуре в Петергофе, подрабатываю лаборанткой при агрокомбинате. И каждый день разрываюсь между тем, чтобы кормить семью, помогать маме на огороде и как-то умудряться не умереть от усталости.

Мама у меня человек своеобразный. Внуков она хочет — прямо сейчас, срочно. Но при этом на свидания меня не отпускает:

какие свидания, у нас грядки полоть некому!

А если вдруг ухажёр и появляется, то беднягу сразу встречает кастинг: невесть откуда взявшийся экзамен по маминому огородоведению. Сначала копай, потом тяни сорняки, а уж если справишься — может быть, получишь право дойти со мной до первого поцелуя. В итоге кандидаты выбывают ещё на этапе тяпки.

С личной жизнью всё так и складывается. Я хочу любви. Хочу, чтобы кто-то сказал: «Ты не одна». Но на практике все потенциальные романтики быстро сливаются, потому что не каждый мужчина готов ухаживать одновременно и за мной, и за маминой капустой.

А братец — отдельная опера. Двадцать четыре года, на работу не спешит, зато жениться собрался. Мама счастлива и ставит его в пример: «Вот, Ира, смотри, настоящий мужчина». Настоящий — это да. Особенно когда он берёт мою машину без спроса и возвращает её в состоянии «металлолом». Сам, конечно, цел и невредим и невесту развлёк. А я теперь трачу полдня на дорогу и коплю деньги, чтобы оплатить ущерб второй стороне аварии.

И вот так каждый день. Вроде я живая, вроде всё при мне, но ощущение, что моя жизнь принадлежит всем вокруг, только не мне.

И знаете, бывает странное чувство — будто где-то там, за пределами огорода, маршруток и копеечных зарплат, ждёт совсем другой мир. Мир, где можно не только собирать морковь и платить за чужие ошибки. Мир, где… можно было бы быть самой собой.

Я, конечно, смеюсь над этой мыслью — слишком уж сказочно звучит. Но что-то в воздухе подсказывает: скоро привычная жизнь треснет, и я не просто окажусь в другом месте. Скорее всего, там всё будет гораздо сложнее, страшнее… и гораздо интереснее.

1. Телек

Я уже почти перестала надеяться на какие-то радости личной жизни, когда ко мне подкатывает парень. Стройный, загорелый с блондинистыми кудряшками, с каким-то уверенным блеском в глазах. Представился Телегон Светин, если коротко — Телек. Грек он де наполовину. Я, конечно, так и представила, что где-то там, в древних мифах, этот парень, наверное, уводил кобылиц богов и сражался с чудовищами. А сейчас… просто мило улыбается мне на платформе электрички.

Сначала он строил из себя ухажёра. Цветочки, комплименты, пытался казаться романтичным. Я даже почти поверила, что это мой шанс — честно, хочется иногда почувствовать себя человеком, а не мобильной нянькой с привязанной к себе грядкой. Но я быстро поняла, что что-то не так.

Всё стало ясно после похода в ресторан в Питере. Я уже думала, что романтика победила: свет мягкий, музыка тихая, Телек держит меню так, будто мы собираемся заказать не десерт, а жизнь друг другу. А потом он выдыхает и говорит:

— Слушай, Ира… ты, правда, девчонка приятная, мне нравишься, но я вышел на тебя не ради свиданий. Конкуренты твоего завода хотят образец твоего нового удобрения. Они готовы выплатить щедрый аванс. А ещё — обещают помочь с твоей машиной.

Я, конечно, улыбнулась. Сначала как всегда с иронией: «О, прекрасно, очередной древнегреческий герой, но вместо мифов — коммерческий заговор». Потом посмотрела на кошелёк и поняла, что эта улыбка была слишком легка: деньги действительно нужны. Машина, жизнь, учёба… всё. Похоже, романтика на сегодня отменяется, зато начинается какое-то шпионское приключение.

— И что, — спрашиваю, — мне теперь подписывать контракт с судьбой и с новым парнем одновременно?

Он пожимает плечами:

— Что-то вроде того. И желательно успеть до того, как твоя жизнь окончательно разложится на грядке.

Я сжала зубы и мысленно сказала себе: «Ладно, Ира. Будь умницей. Или безумицей. Но выбора почти нет».

Ночь перед планом прошла в сомнениях, мыслях и бесконечных «а вдруг». Но утром я, наконец, кивнула себе: «Что ж, Ира, надо зарабатывать. Машина, квартира, жизнь… хоть что-то своё».

Телегон был готов. Он протянул мне небольшой блестящий контейнер, похожий на ланч-бокс, и объяснил: если я добавлю туда образец удобрения, произойдёт реакция, а детекторы на выходе ничего не засекут. «Боссы разберутся потом», — добавил он с ухмылкой, будто это самая простая вещь на свете.

Я взяла контейнер в руки, проверила, что всё на месте, и, дрожа от напряжения, положила туда образец. Всё выглядело слишком легко. Я ждала подвоха. Он, конечно, был — но я ещё не знала, какой именно.

Когда я зашла в проходную комнату, похожую на лифт, с двумя дверьми и детекторами, лампочки загорелись… не зелёным и не красным. Они начали мигать как гирлянда на новогодней ёлке. Сначала я подумала, что это какая-то техническая неполадка, глюк. Минуту стояла и пыталась понять, что делать. Паника нарастала: «Если кто-то сейчас увидит — конец».

Но Служба безопасности почему-то никак не реагировала. Ни звуков, ни оповещений, ни охранников. Всё было странно тихо.

Вторая дверь медленно отворилась. Я ожидала привычный коридор к выходу из рабочих зон комбината, но вместо этого увидела каменный подвал. Влажный, прохладный, с запахом сырости и чего-то древнего. Стены были обтесаны грубым камнем, а свет проникал через маленькие щели где-то вверху.

Я замерла. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышат даже в соседнем городе. Ноги будто не слушались, разум отчаянно пытался найти рациональное объяснение.

«Ладно, Ира…», — сказала я себе шепотом. «Если это сон — проснусь. Если это проверка… ну, значит, я провалила её по полной. А если это… что-то другое? Тогда держись крепче, потому что обычной жизни в ближайшие

И с этими мыслями я сделала шаг в новый, совсем незнакомый мир.

2. Монстр

Я обошла помещение, пытаясь понять, куда попала. Оказался какой-то тоннель — выход из каменоломен, по крайней мере так казалось по запаху сырости и грубым каменным стенам. Сердце всё ещё колотилось, но любопытство постепенно брало верх.

Когда вернулась к месту, откуда появилась, там уже ничего не было. Просто вертикальный пустой ход, словно портал сам по себе растворился.

Выбравшись наружу, я оказалась в скалистой местности, явно не похожей на привычные ленинградские просторы: камни, острые утёсы, странные трещины и редкая растительность — как будто я шагнула в другой мир.

И тут я наткнулась на него. Высокий, в алом плаще с капюшоном, из-под которого выбивались всклоченные пряди, сначала мне показалось, что с проседью, но оказалось, просто цвет такой странный — темно-серый, как воронёная сталь. Взгляд его был тяжёлым, почти металлическим, а напряжённая челюсть и скривленные губы делали его раздражённым и грозным одновременно.

— Ты ещё кто? Служанка моего якобы троюродного братца? — рявкнул он. — Или какой ещё пакости здесь притаилась, чтобы испортить мне жизнь?

Я, конечно, знала, что неплохо держусь в жизни, но тут внутренне зашкалила ирония: «Ждала скандала. И тут этот мужик материализовался. Отвратительный характер, тяжёлый взгляд… и терпение, что закончилось до моих попыток объясниться».

— Я… я не служанка, — пробормотала я, стараясь не дрожать. Но честно, мысль о том, что именно так меня сейчас приняли, казалась довольно забавной.

Да, прямо с первых секунд я решила для себя: этот тип — настоящий характерный монстр. И, если честно, в обычной жизни держалась бы от него подальше. Может, сразу бы в полицию побежала. Но тут явно надо было как-то самой отбиваться.

Я едва успела оправиться от первых эмоций, как почувствовала лёгкую дрожь в воздухе. Мужчина передо мной сжал кулаки, его взгляд потемнел, а плечи дернулись — словно внутри него зазвучала какая-то невидимая тревожная вибрация.

Он посмотрел на меня сквозь косые пряди воронёных волос, торчащих из-под капюшона, и коротко сказал:

— Убирайся отсюда. Кто бы ты ни была. А то худо будет.

Я вздохнула, внутренне подскочив:

— Что, это всё? Вы просто выгоняете меня, не дав и слово сказать? — не смогла сдержать возмущение. — Ещё и угрожаете.

Он нахмурился, сжав пальцы ещё сильнее:

— Шатаешься по моей земле, а про меня и не слышала? — сказал он тихо, но с таким напряжением, что от этого в груди защемило. — Я Каэр тал Вэл.

И всё: никакой милой улыбки, никаких объяснений. Просто имя, и взгляд, который говорил: «Если решишь остаться, приготовься».

Похоже, этот мужчина — настоящее чудовище, которым детей в страшилках пугают. И держаться от него лучше на безопасном расстоянии. Но, как оказалось, безопасного расстояния в этот момент просто не существовало.

Я едва успела оправиться от возмущения, как почувствовала лёгкую дрожь в воздухе. Каэр сжал кулаки, взгляд потемнел, а плечи дернулись — будто внутри него зазвучала невидимая тревожная вибрация.

— Слушай, — сказал он коротко, не отводя глаз, — держись от меня подальше. Пока… пока буря не накрыла.

Я хотела спросить, что это значит, но сразу заметила странное свечение под капюшоном: кожа на руках и шее словно пропиталась тонким пламенем, едва заметным, но явно живым. Он напрягся, воздух вокруг будто нагрелся.

— Отлично, — подумала я, пытаясь не паниковать, — мой первый день в новом мире, и я уже чуть не сгорела вместе с каким-то агрессивным иллюзионистом.

Он вдохнул, и сияние постепенно угасло. Каэр снова был в своём старомодном алом плаще, с прядями цвета воронёной стали, но уже без спецэффектов. Лицо его приняло более спокойное, но не менее раздражённое выражение, и он пояснил:

— Пока буря не накрыла, я ещё могу себя контролировать.

Мы оба замерли, рассматривая друг друга и пространство вокруг нас. Воздух был плотным, будто сам подстраивался под наше напряжение. Я ловила каждый звук, каждый шорох, а он просто стоял неподвижный, как статуя.

— Так… это что вообще было? — пробормотала я, скрестив руки.

Каэр не отвечал сразу, лишь свёл брови, его взгляд оставался тяжёлым и нервным. Наконец он шагнул ближе и сказал со всё той же резкостью:

— Так, хватит стоять и дурачиться! Скажи, кто ты и как оказалась здесь!

Я глубоко вдохнула, пытаясь собраться.

— Я… Ирина Чернова, — начала я. — И нет, я не отсюда. Просто… случайно попала в этот тоннель.

Он наклонил голову, прислушиваясь к словам, и медленно произнёс с местным акцентом:

— Ир'на Черна́…

Я моргнула, не скрывая удивления: даже моё имя звучало чуждо, словно его перевернули и перекроили.

— Случайно или нет — разъясняй полностью! И быстро, — снова потребовал он, взглядом пронизывая меня насквозь.

Я почувствовала, как сердце колотится, но понимала: спешка тут не поможет. Нужно было держать лицо и не показывать, что я до сих пор в панике.

— Итак, хватит тянуть кота за хвост, — его голос стал ещё более острым. — Скажи мне прямо: кто твой покровитель? И не пытайся юлить, что ты сама по себе. Одна ты бы тут не выжила.

Я замерла. Чуть не рассмеялась — уж слишком нелепо звучало это «покровитель».

— Вы что, серьёзно? — выдала я, моргая. — Я случайно сюда попала, уж тем более не заводила… кого вы там себе придумали!

Он нахмурился, тяжёлый взгляд сверлил меня насквозь.

— Слушай, Ир'на Черна́… — медленно повторил он моё имя, словно проверяя, запомню ли я его, — не пытайся играть со мной. Я не шучу.

— Я вас, — ответила я, — вообще не знаю и, честно говоря, мне плевать, кто вы!

Каэр фыркнул и, наконец, слегка развернувшись, указал рукой на скалистую тропу, уходящую за поворотом вниз:

— Ладно, раз так, убирайся с пока ещё моих земель. Город там — вот туда и иди! И следи, чтобы больше не лезла в места, куда не просят.

Я прищурилась, ощущая смесь раздражения и лёгкого страха. Его взгляд говорил: он прав, но сердце отказывалось верить, что кто-то может быть настолько… предвзятым.

— Отлично, — выдала я через зубы, — тогда я пошла. Но предупреждаю — с такими методами людей не завоюешь.

Он только ухмыльнулся, не оборачиваясь, а я, скрепя зубы, пошла в сторону города, ещё раз оглядываясь на высокую фигуру в алом плаще.

3. Следующий

Я застегнула плащ на все пуговицы, подняла воротник и, набросив сумку с контейнером на плечо, пустилась в путь. С каждым шагом по скалистому склону мне становилось всё яснее: это место

Я шла в сторону города, указанного Каэром, пытаясь собраться с мыслями. Сердце всё ещё колотилось, а в голове путались вопросы: как я вообще оказалась здесь, кто этот странный мужчина, и почему он был уверен, что у меня есть некий «покровитель»?

— Ну да, конечно, — пробормотала я сама себе, — покровитель, ага… Наверное, я сошла с ума.

Но вместе с этим ощущением нелепости росло и тихое чувство тревоги. Он был… не просто странным или сердитым. Что-то в нём было опасным, и эта опасность ощущалась даже сквозь дистанцию, через которую я пыталась держаться.

Я окинула взглядом окрестности: скалистые утёсы тянулись в обе стороны, а вдали угадывались очертания города. Даже несмотря на усталость и смятение, я понимала — этот город станет моим первым ориентиром в новом мире.

Каждый шаг к нему заставлял сердце биться быстрее. А с каждым дыханием я всё отчётливее ощущала: я здесь не случайно.

Город, к которому я шла, постепенно открывался перед глазами. Он был совсем не таким, как Питер или Тосно. Узкие мощёные улицы, повсюду латунные фонари с мерцающим янтарным светом, трубы и дымоходы, торчащие из крыш, как маленькие стражи неба. По улицам медленно шествовали конные экипажи и странные механические повозки, где вместо лошадей что-то похожее на миниатюрные паровые двигатели приводило колёса в движение, было тут много и более-менее адекватных ретро-автомобилей, похожих на наши вековой давности.

Фасады домов напоминали викторианскую Англию: высокие окна с резными наличниками, кованые перила на балконах, и везде — мельчайшие детали, будто мастера драгоценно любовались каждой.

Я шла по мостовой, стараясь не споткнуться о камни и раздумывая, куда пойти. Люди здесь встречались странные: один прохожий тихо разговаривал с какой-то механической птицей, другая — поправляла очки с бронзовой оправой, на которых блестели крошечные линзы. Казалось, будто они давно привыкли к чудесам, а я — пришелец, который только начал открывать глаза.

С каждым шагом чувство нереальности росло. В воздухе пахло смазкой, тёплым металлом и лёгким ароматом старых книг. В голове крутилась одна мысль: если я хочу хоть как-то выжить здесь, придётся быстро научиться понимать, что в это мире обычное, отличать реальное от иллюзорного.

Площадь встретила меня звоном колоколов и шумом людской толпы. Здесь всё кипело жизнью: торговцы предлагали диковинные фрукты и изделия из металла, мальчишки сновали между прилавками, а на возвышении возле здания с высоким шпилем и гербом проводилась какая-то торжественная речь.

Я решила, что это и есть местное подобие ратуши или муниципалитета. Если где и можно выяснить хоть что-то о «прописке», так это здесь.

Внутри оказалось просторно и холодно, как в музее. На стенах висели доски с объявлениями, но вместо привычных бумажек — металлические таблички, где буквы были выгравированы так чётко, что свет отражался в бороздках. За длинной стойкой сидела женщина с идеально уложенными волосами и в строгом тёмном платье. Она посмотрела на меня поверх очков с круглыми линзами и тут же нахмурилась.

— Ваш покровитель? — спросила она, даже не поздоровавшись.

— Простите, что? — я моргнула, чувствуя себя школьницей на экзамене.

— Кто отвечает за вашу регистрацию? Муж, господин или дом? — голос её был сухим, будто она повторяла одни и те же слова сотню раз в день.

— У меня… нет мужа, — осторожно начала я. — И покровителя тоже. Я… сама по себе.

Женщина приподняла бровь и что-то быстро записала в журнал.

— В таком случае предупреждаю, — её тон стал ледяным. — Чужаки без покровителей законом не защищены. Если вас ограбят, изобьют или похитят — полиция пальцем не пошевелит. Более того, любое происшествие в округе будет автоматически списано на вас.

Я сглотнула, чувствуя, как холодок прокатывается по позвоночнику.

— Простите… как это вообще?.. — попыталась возразить я, но её взгляд дал понять, что в этом мире «как» и «почему» никого не волнует.

— Если хотите остаться — найдите себе господина, место в свите или заключите брачный союз. Иначе вы станете лёгкой добычей для всякого рода отребья. Рабство, конечно, формально вне закона… — она сделала паузу, — но вы же понимаете, что законы слабы там, где нет силы.

Она вернула мне мой «запрос» — чистый, как слеза, лист бумаги. На нём не было ни печати, ни записи.

— Следующий!

Я отошла в сторону, сердце бешено колотилось. До меня только сейчас дошло, что значит её сухая фраза: «чужаки здесь не задерживаются». Не потому что им здесь не нравится, а потому что они долго не живут.

4. Сплетни и проблемы

Я присела на краешек деревянной скамьи под высоким витражом — больше для того, чтобы собраться с мыслями, чем отдохнуть. Но стоило мне вдохнуть — и тут же услышала разговор за соседней колонной. Двое мужчин в тёмных сюртуках, один с длиной густой бородой и часами на цепочке, другой с портфелем на коленях, явно ждали своей очереди к чиновникам. Голоса у них были громкие, полные охотничьего азарта — такого, что у нас обычно бывает на автобусной остановке, когда старушки обсуждают соседей.

— …говорю тебе, сегодня на Совете опять будет цирк, — возбуждённо сообщил бородач. — Этот тал Вэл снова принесёт свои генераторы и горелки. Будет доказывать, что держит под контролем стихию.

— Ага, — хмыкнул второй, — держит он её… видел я, как пол гильдейского зала потом песком посыпали. Камень оплавился, будто сам чёрт языком лизнул.

— Ну так, может, и лизнул, — мрачно отозвался первый. — Всё же он наполовину меркурий. Демонская кровь, проклятье рода — не отмоешь. Его предки за сделки с нижними мирами расплатились, а он теперь таскает это клеймо.

У меня по спине пробежал холодок. «Меркурий? Демонская кровь? Проклятье?» — я почувствовала себя как школьница, случайно заглянувшая в методичку по квантовой механике.

Тем временем мужчины явно вошли во вкус.

— И подмастерья у него… — второй покачал головой. — Ты слышал, сколько уже сбежало? Чуть ли не два десятка за последние годы.

— Сбежало? Да половина не сбежали, а сгорели, — добавил первый, понизив голос. — Один, говорят, задохнулся от испарений. Другой обварился паром. Третий — вообще утонул в чане с живой ртутью.

Я едва не поперхнулась воздухом.

— Несчастные случаи? — уточнил второй.

— Ха! — бородач скривился. — Они все рядом с ним случаются. Думаешь, это просто совпадение? Да нет. Это его проклятая сущность тянет смерть за собой.

Я уставилась в пол, стараясь не выдать,

Мужчины ещё долго судачили о «демонской надменности» Каэра, о том, что он ведёт себя так, будто городу принадлежит, и о том, что любой, кто приблизится к нему, рискует жизнью. Я вжалась в лавку, делая вид, что любуюсь витражом, а на самом деле всё глубже проваливалась в тревожные мысли.

«Ну прекрасно, — мрачно подумала я. — Из всех людей в этом мире именно он был моим первым знакомым. Грубый, злой, с тяжёлым взглядом… а теперь ещё и с таким резюме. И это — мой единственный ориентир, чёрт бы его побрал».

Когда мужчины, наконец, угомонились, я поднялась и вышла на улицу. Город был одновременно странным и красивым: тяжёлые здания из тёмного и светлого камня, ажурные кованые фонари, трубы, выплёвывающие пар, самоходки и экипажи, упряжённые лощёными конями с медными уздечками. Воздух пах углём и раскалённым железом.

На площади было шумно. Торговцы кричали, предлагая товар: ткани, стеклянные флаконы с подозрительными жидкостями, какие-то механические игрушки, скрежещущие шестерёнками. Я чувствовала себя туристкой, случайно забредшей не то в викторианский Лондон, не то на фестиваль стимпанка, но всё ж не слишком вычурного.

Я как раз пыталась рассмотреть витрину с книжками — да-да, книжки, шрифт какой-то похожий на кириллицу, но с завитушками, — как ощутила резкий рывок. Сумка слетела с плеча.

— Эй! — вскрикнула я, оборачиваясь.

Какой-то долговязый тип в кожаной жилетке уже бежал, прижимая мою сумку к груди. Я бросилась за ним — хотя прекрасно понимала, что шансов догнать ноль.

— Хватайте его! Вор! — закричала я, надеясь на помощь толпы.

И помощь пришла… но не такая, на какую я рассчитывала. Два стража порядка, в блестящих жилетах с эмблемой города на груди, переглянулись и лениво перегородили мне дорогу.

— Мисс, — сказал один, явно забавляясь, — у вас, похоже, неприятность.

— У меня? У него! Он только что сумку стащил! — я чуть не задыхалась от возмущения.

Второй ухмыльнулся:

— А кто поручится, что вы не соучастница? Вы ведь не из наших, да?

— Какая, к чёрту, соучастница?! — я чуть не сорвалась на крик. — Это моя сумка, там мои вещи!

Первый полицейский пожал плечами.

— Закон тут простой. Если ты не горожанка, у тебя должен быть покровитель. Хозяин, работодатель... Тогда за тебя кто-то поручится. А так… — он сделал вид, что сметает невидимую пылинку с мундира. — У нас руки связаны.

— Связаны?! — я едва не рассмеялась в лицо. — Вы даже не пошевелились!

Второй ухмыльнулся ещё шире:

— Тогда совет: ищи себе господина или мужа. Иначе скоро окажешься без всего. Не только без сумки.

Они развернулись и ушли, дав понять, что их работа здесь окончена, и оставив меня с бешено колотящимся сердцем и пустыми руками.

Я стояла на площади, глотая обиду и бессильную ярость. Мир, в который я угодила, моментально показал мне своё лицо: чужая здесь — значит, никто.

И в голове невольно всплыл тяжёлый, прожигающий взгляд Каэра тал Вэла. «Покровитель, говорите?..» — мрачно подумала я.

5. Вакансия

Я ещё долго бродила по городу, пытаясь сообразить, что делать дальше. Вернее, изображала прогулку, а на деле просто искала хоть какие-то зацепки: где ночевать, как добыть еду, и главное — как выжить в этом идиотском мире, где на тебе нет таблички «Чей ты».

Все слова стражников звенели в голове, как насмешка:

«Господин или муж»

Да пошли они! Я-то женщина современная, самостоятельная, сама справлюсь. Вот только без денег, документов и крыши над головой — справляться было, мягко говоря, проблематично.

И я, конечно, вспомнила про того самого мрачного типа в алом плаще. Каэр тал Вэл. Да, он выглядел так, словно у него в родне черти да упыри, и разговаривал так, что хотелось дать в лицо. Но — его имя знали. На площади, пока я слушала болтовню, сплетники в чайной упоминали его неоднократно: и про проклятие, и про то, что от него сбежало полдюжины учеников, а ещё двое погибло в «несчастных случаях». Народ шептался с суеверным ужасом, а я слушала и только закатывала глаза.

Техника безопасности — вот и всё. Если алхимик работает, как безрукий лаборант на первом курсе, неудивительно, что кто-то поджигает себя факелом или взрывает пол-лаборатории. Да если бы им в руки мои инструкции по безопасности выдать — жили бы сто лет и не кашляли.

Чем больше я думала, тем отчётливее понимала: а ведь я-то

идеальный кандидат

в его подмастерья. Я химию знаю, аппаратуру собирала, в пробирки тыкаться не боюсь. И, в отличие от тех местных, не стану совать пальцы куда попало.

Да и чего уж — он явно не оброс помощниками, а значит, мои услуги ему пригодятся. А мне нужен работодатель. Или «покровитель», как они тут любят говорить.

Мелькнула даже мысль: «А может, и вправду устроюсь лучше его самого?» — и я усмехнулась, сама себе показавшись нахалкой. Но другого выхода не было.

Оставалось только одно: найти Каэра тал Вэла.

Я остановила прохожего мальчишку лет двенадцати и спросила про его поместье. Тот округлил глаза, пробормотал что-то про «грозного господина», сделал какой-то пространный жест руками и махнул куда-то к окраине города, туда, где над крышами уже маячили скалы. Примерно в ту сторону, откуда я пришла с каменоломен.

— Ну, Ира, — сказала я сама себе, поправив волосы и шагнув в сторону холмов, — добро пожаловать на собеседование века.

Дорога вела вверх, по склону, заросшему диким кустарником и сухими травами. Чем ближе я подходила, тем отчётливее становилось: дом Каэра совсем не был похож на жилище человека, а скорее — на цитадель, забытый бастион. Над воротами темнел выщербленный герб: извивающийся зверь с крыльями и хвостом, похожим то ли на кнут, то ли на пламя. Каменные скульптуры химер сидели по обе стороны от входа, облупившиеся, но всё ещё жутковато живые — будто следили за каждым моим шагом.

Сад перед домом явно давно не видел заботы. Высохшие розы цепляли подол, дорожки заросли, а фонтан в центре двора стоял пустым и треснувшим. Впрочем, к этому месту «заброшенный» шло лучше всего: всё вокруг казалось будто созданным для того, чтобы отталкивать нежеланных гостей.

Я постучала. Дверь со скрипом приоткрылась,

— Ты, — произнёс он, хмурясь. — Я же сказал: убирайся с моих земель!

— Я думала над вашим предложением, — сказала я, собирая всю наглость в кулак. — И решила, что вы мне подходите.

Он нахмурился сильнее, губы изогнулись в усмешке, которая не предвещала ничего хорошего.

— Предложением? Ты вообще слышишь, что несёшь?

— Слышу. — Я выпрямилась, делая вид, что не замечаю, как он сверлит меня взглядом. — У вас, насколько я поняла, большие проблемы с помощниками. Один сбежал, другой сгорел, третий взорвался. Вам нужен кто-то. А мне нужен, как у вас тут заведено, покровитель.

Каэр медленно выпрямился, снял кожаные перчатки и уставился на меня так, будто пытался рассмотреть под увеличительным стеклом.

— Ты так и не объяснила, откуда ты. Видимо, не из соседних стран, откуда-то из-за моря… — протянул он задумчиво. — Слишком странно говоришь для местной девки.

— Я не девка, — парировала я, скрестив руки. — Я химик. Училась, работала. Реактивы, кислоты, установки, которые сами себя рвут на куски, если дать слабину. Я умею держать ситуацию под контролем.

В его прищуренных глазах промелькнул интерес, но скепсис никуда не делся.

— Химик, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Хм. Звучит красиво. Только знаешь, в этот дом приходили и такие, что клялись умением, а уходили… кто живым, кто не очень.

— Может, потому что каждый из них и правда не умел, — вскинула я подбородок. — А я умею.

Каэр чуть качнул головой, и уголок его губ едва заметно дёрнулся. То ли насмешка, то ли признание того, что мой тон его задел.

— Смело, — сказал он негромко. — Но ты зря тратишь время. Сейчас у меня проекты… слишком секретные, чтобы пускать к ним даже самого искусного помощника.

Он замолчал, меж нами воцарилась тишина, прерываемая только бульканьем котла где-то в доме. Я уже собиралась возразить, но Каэр вдруг поднял на меня взгляд — тяжёлый, испытующий.

— Однако, — протянул он, будто взвешивая слова, — чужачке вроде тебя без покровителя здесь недолго продержаться. Законы города на твоей стороне не будут. Ты сама это уже слышала, верно?

Я кивнула осторожно.

Каэр сделал паузу, будто нарочно растягивая момент, и добавил:

— Я не возьму тебя в помощницы или ученицы. Но могу предложить другой способ остаться под моей защитой.

~~~

Дорогие читатели! Эта книга одна из 11 участниц литмоба “ФИКТИВНАЯ ЖЕНА ДЛЯ ЧУДОВИЩА!”

Приглашаю вас ознакомиться и с романами других авторов.

~~~

Что делать девушке, которая, оказавшись в другом мире, вынуждена фиктивно выйти замуж? И не просто за мужчину, а за того, кого окружающие считают страшным, жестоким и опасным?

Попытается ли героиня разобраться и изменить свою судьбу или предпочтёт плыть по течению?

~~~

Вас ждёт путешествие, длиной в 11 уникальных историй о том, как искренние чувства, храбрость и настоящая любовь способны преодолеть любые препятствия и разрушить даже самые мощные чары!

ВНИМАНИЕ: НЕКОТОРЫЕ ИСТОРИИ ТОЛЬКО ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАРШЕ 18 ЛЕТ!

~~~

Литмоб "Фиктивная жена для чудовища" — https:// /shrt/jcyI

6. Простите, что?

Он приблизился на шаг, и от него повеяло жаром, будто от раскалённых камней.

— Покровительство мужа куда надёжнее, чем работодателя, — произнёс Каэр спокойно, словно речь шла о покупке новой книги, а не о… этом.

Я заморгала, не сразу поняв, всерьёз ли он это сказал, и уставилась на него.

— Простите, что?..

— Всё, что услышала, — он чуть склонил голову, наблюдая за моей реакцией, как за каким-нибудь химическим опытом.

— Вы издеваетесь? — у меня даже голос сорвался на визг. — Мы едва знакомы, а вы уже… такое! Или это у вас тут обычай — каждой заблудшей девушке предлагать замуж на первой встрече?

Каэр не шелохнулся. Его глаза сверкнули мрачно и устало одновременно.

— И не издеваюсь. Я констатирую факт: без мужа или покровителя в этом городе ты не протянешь. А я… могу решить твою проблему.

— Ну да, конечно, — я вскинула руки. — Выглядит логично: встретила человека в алом плаще, ругался, гнал прочь, а теперь предлагает руку и сердце. Классика жанра. Осталось только кольцо достать из кипящего котла! Вы, случайно, не извращенец?

На губах Каэра мелькнула тень усмешки, и это почему-то показалось мне куда опаснее гнева.

— Ну… вы, наверное, надо мной шутите, — я выдохнула, чувствуя, как щеки наливаются краской. — Это какая-то нелепость.

— Нелепость? — он чуть склонил голову, в глазах вспыхнула тёмная искорка. — А какие у тебя варианты, Ир'на Черна́?

Он сделал паузу, словно давая мне время самой перечислить.

— Слугой? Ты же явно не из тех, кто сможет сутками полы драить и сапоги чистить. Помощницей? — он скользнул взглядом по мне с головы до ног. — Но, как я сказал, сейчас мои работы слишком секретны. Мне нужен не ассистент, а гарант.

— Гарант… — я передразнила. — Да у вас просто язык не поворачивается сказать «жена».

— О, поворачивается, — уголки его губ чуть дрогнули. — Но звучит ведь куда убедительнее, правда?

Я прикусила губу, то ли от обиды, то ли от растерянности.

— Значит, других вариантов нет?

— Для тебя? — Каэр прищурился. — Боюсь, что нет.

— Спасибо за щедрое предложение, — я вспыхнула, выпрямившись, — но я ещё не настолько отчаялась, чтобы хватать первого встречного за… фартук!

Он тихо усмехнулся, будто именно такого ответа и ждал.

— Рад слышать, что у тебя есть чувство собственного достоинства. Здесь с этим у чужаков обычно туго.

— Вы и правда думаете, что я соглашусь? — я скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть суровой, хотя внутри всё клокотало.

— Думаю, что у тебя хватит ума рассмотреть выгоду, — его голос потемнел, стал холоднее. — Это не романтика, Ир'на Черна́. Я предлагаю сделку. Брак на бумаге. Ты получаешь защиту — и возможность остаться в городе живой. Я получаю подтверждение прав на эти земли, без жены с бумагами у меня возникли… определённые бюрократические трудности.

— Значит, я всего лишь галочка в каком-то реестре?

— Не льсти себе, — он усмехнулся, но без злобы. — Но и не принижaй. Галочка, от которой мы оба можем выиграть.

Я замолчала, чувствуя, как у меня внутри спорят здравый смысл и гордость.

— Ну уж нет! — я резко развернулась, едва не зацепив его плечом. — Думаете, если я тут чужая, то можно ткнуть пальцем и сказать: «Вот тебе муж, радуйся, что не рабство»? Спасибо, я лучше сама!

Он не стал меня останавливать. Только смотрел вслед — взгляд

Я вылетела с порога почти бегом. По двору, мимо герба над воротами и каменных химер, глядящих вслед с презрением. По дороге в город кипела. «Надо же! Секретные проекты, значит, слишком ценные, чтоб доверить, а вот в жёны — пожалуйста, приходи, бери печать!»

Но чем дальше шла, тем тише становился гнев. Слова незнакомцев на площади вертелись в голове: без покровителя я здесь никто, добыча для любого, у кого хватит наглости протянуть руку. И закон будет на их стороне.

Я сжала кулаки.

— Чёрт… — выдохнула в пустоту. — Ну и что мне теперь, правда, замуж за этого чудака в фартуке?

7. Артефакты из кармана

Я шла обратно в город, чувствуя себя одновременно растерянной и злой. Каэр, со своими намёками и загадками, явно считал меня чужой и лишней. Но и он, и я знали: без покровителя мне тут не выжить.

До ворот добралась уже к закату. Каменные стены окрасились в багрово-золотые тона, стража зевала и почти не обращала внимания на прохожих. Я — одна в плаще, без сумки и дико голодная.

Запахи привели меня в харчевню с выцветшей вывеской в виде курицы. Внутри шумело, парило, пахло хлебом и похлёбкой. Я сглотнула слюну, но тут же вспомнила: местных денег у меня нет.

Пришлось импровизировать.

— Может, пойдёт на обмен? — спросила я, высыпав на стойку содержимое карманов.

— А это что? — уставилась хозяйка на пластинку жвачки в яркой обёртке.

— Как конфета, но почти бесконечная. Её просто жуют.

Хозяйка осторожно попробовала — и глаза у неё полезли на лоб.

— Да сладость какая! И тянется! — Она обрадованно кивнула. — Дам похлёбку и хлеб.

Я облегчённо выдохнула. Еда оказалась горячей, пусть и простой, и в тот момент вкуснее её ничего на свете не было.

Но недолго я радовалась. Хозяйка ткнула пальцем в мою зажигалку:

— А это что за штука?

Я щёлкнула — пламя вспыхнуло. Зал ахнул. Кто-то ругнулся, кто-то привстал со скамьи.

— Огниво… без кремня? — пробормотал мужик за соседним столиком. — Или маленькая горелка?

Я торопливо захлопнула крышку. Несколько подвыпивших парней было уже слишком близко, явно подумывая, не стащить ли чудо себе. Но в этот момент раздался спокойный голос из угла:

— Я куплю её, — сказал оттуда безликий мужской голос.

Его обладатель поднялся, и оказалось, что ростом он много ниже большинства завсегдатаев харчевни. Однако, тёмный сюртук сидел безупречно, ботинки сияли, а в руках — кожаный кошель, из которого он неторопливо достал пару серебряных монет.

Я протянула зажигалку, стараясь не показывать дрожь в пальцах. Мужчина взвесил её на ладони, щёлкнул крышкой, зажёг пламя и довольно усмехнулся.

— Превосходно!

Монеты звонко упали на стол передо мной.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как впервые за всё время в этом мире во мне шевельнулась надежда.

Но тут мужчина наклонился ближе, так, чтобы слышала только я.

— А теперь встаньте. Вы арестованы за незаконную торговлю и уклонение от налогов.

Я застыла с открытым ртом.

— Простите, что?

Он щёлкнул пальцами, и у входа в харчевню появилось двое в одинаковых мундирах с жёлтыми нашивками. Стража.

— Вы ведь чужестранка, верно? — тихо продолжал он, как будто читая лекцию. — Здесь чужаки могут торговать только через покровителя или с разрешения муниципалитета. Вы этого не сделали. Следовательно…

— Следовательно, я преступница, — догадалась я и почувствовала, как внутри холодеет.

Мужчина слегка кивнул, всё тем же вежливым тоном:

— Рад, что вы понимаете. Идёмте.

Меня завели в здание с высоким куполом и тяжёлой дубовой дверью. На табличке над входом было выгравировано:

Полицейское Управление Грейвенхольда

Отличное название для места, где тебе собираются испортить жизнь.

Внутри пахло чернилами и горячим металлом — по стенам тянулись трубы, тихо шипели какие-то механизмы. За конторками сидели дюжие клерки в мундирах, монотонно заполняя журналы.

Меня усадили на стул напротив стола, за которым расположился тот самый мужчина в сюртуке. Он вытащил из папки толстую книгу, раскрыл её и обмакнул перо.

— Имя?

— Ирина Чернова, — честно ответила я и тут же пожалела.

— Черно… ва? — он повторил непривычно, потом записал, превратив мою фамилию в «Черна». — Гражданство?

— Э… Россия.

— Где это? — поднял он брови.

— Вы всё равно не знаете, — пожала я плечами. — Послушайте, я сюда не

пришла

Я сюда

попала

Это был… какой-то сбой. Магия или портал. Я шла через проходную на заводе, и…

— Ага, — перебил он с сухой усмешкой. — У нас каждый третий контрабандист так говорит. «Я провалился через волшебную дверь».

— Но это правда! — воскликнула я. — Я не из ваших краёв! Я не понимаю ваших законов, ваших монет… Я даже поужинать не могу, потому что…

— Потому что нарушаете правила, — холодно закончил он и щёлкнул страницей журнала. — А знаете, что у нас бывает с нарушителями без документов?

Я замерла.

— Работный дом, — с удовольствием пояснил он. — Там таких, как вы, ставят на каторжные работы: кочегарки, прачечные, канализационные насосы. Считайте, что «государство заботится», чтобы вы не умерли с голоду. Правда, по факту — там не все выживают.

Я сглотнула.

— Но… это же несправедливо! — вырвалось у меня.

— Закон не обязан быть справедливым, — пожал он плечами. — Закон обязан быть удобным.

Он закрыл книгу, переложил перо и посмотрел прямо мне в глаза — хищно и холодно, как будто решал, сколько я стою.

— Скажи-ка, гражданка Черна, — медленно протянул он, — есть ли у тебя покровитель? Или кто-то, кто поручится за тебя и выплатит штраф?

Я заморгала.

Он выдержал паузу и усмехнулся:

— В работный дом!

У меня внутри всё обрушилось разом — будто ледяное ведро вылили за шиворот. Работный дом? Это что-то между тюрьмой и концлагерем, я правильно понимаю? И главное — мне предлагают туда добровольно шагнуть, потому что у меня тут нет «хозяина»!

Внутри меня всё закипело. Какого чёрта?! Я же вообще сюда не собиралась попадать! Меня сюда… выкинуло!

— Подождите! — я вскочила. — Я могу… я найду кого-то. Дайте время!

— Времени у нас нет, — сухо бросил он. — Но если тебе действительно есть к кому обратиться, попробуй назвать имя. Если этот кто-то подтвердит… вопрос будет закрыт.

Я судорожно сглотнула. Единственное имя, что пришло на ум, было совершенно неподходящим. Но и другого у меня не было.

— Каэр тал Вэл, — сказала я.

И в комнате воцарилась такая тишина, будто я только что объявила себя невестой самого дьявола.

8. Неспокойная ночь

Я сглотнула. Всё внутри кричало: молчи, не связывайся, не втягивай его. Но альтернатива — работный дом —

— Каэр тал Вэл, — повторила я, сама удивившись, насколько уверенно это прозвучало.

Полицейский, державший меня за локоть, заметно ослабил хватку. Чиновник, до этого скучающе перебирающий бумаги, оторвал взгляд и наконец посмотрел прямо на меня. В его глазах мелькнуло то ли недоверие, то ли опасение.

— Повторите ещё разок, — потребовал он.

— Господин Каэр тал Вэл, — чётко произнесла я.

Теперь шепот прошёлся уже по всей канцелярии. Стражи и клерки переглянулись, в глазах некоторых — откровенный страх. Один даже пробормотал: «Опять этот проклятый»

Чиновник резко поднялся из-за стола.

— Вы утверждаете, что состоите под покровительством господина тал Вэла?

— Ну… — я скривилась, — вроде того.

Пауза получилась красноречивее любых моих слов.

— М-да… — протянул чиновник и кивнул стражнику. — Телеграмму. Немедленно.

И вскоре я уже наблюдала, как медный аппарат с трубками и шестерёнками оживает, передавая куда-то вдаль короткие сигналы.

Аппарат щёлкал и тарахтел, а чиновник всё это время косился на меня так, словно я вот-вот должна была либо взорваться, либо обернуться драконом.

— Значит, вы… близки с господином тал Вэлом? — переспросил он с наигранной вежливостью, будто проглатывал занозу.

— Можно так сказать, — осторожно ответила я. — Он точно в курсе, что я существую.

Стражники за моей спиной переглянулись. Один, самый молодой, шепнул другому:

— Думаешь, он её признает?

— В любом случае, ничего хорошего не жди, — буркнул тот.

Я сделала вид, что не слышала, но от этой реплики внутри стало холодно.

Через пару минут аппарат пискнул, выплёвывая полоску бумаги с витиеватыми знаками. Чиновник прочёл и тут же побледнел.

— Сам приедет. Но завтра в полдень.

Словно по команде, стража вытянулась по стойке «смирно». Ощутимо поменялось и отношение ко мне: никто больше не дёргал, не грубил, но и отпускать явно не собирались. Теперь я стала чем-то вроде опасной находки, которую лучше держать под замком, пока не явится хозяин.

В камеру меня отправить на всякий случай не рискнули, и я оказалась в какой-то маленькой кладовке с железной дверью и тусклым фонариком, привинченным к стене.

Полки с пыльными коробками, старые тетради и ржавые ведра создавали ощущение, будто меня подсадили прямо в чулан для потерянных вещей. Дверь заперли, а за ней слышался тихий смех и шаги стражи, уходящей обсуждать дела, куда более важные, чем моя судьба.

— Придётся ночевать здесь, — сказал кто-то из стражников, подбрасывая в угол свернутую солому для «удобства».

Я села на узкую скамью, обхватив колени руками. Теснота, запах пыли и сырости, гул шагов за стеной — и мысли о Каэре, который должен явиться за мной.

Я прислонилась к холодной стене и мысленно повторяла его имя, как мантру, пытаясь удержать надежду:

«Если он придёт… если он придёт…»

Но ночь тянулась бесконечно, и каждая тень на стене казалась живой, готовой шагнуть прямо на меня.

Я пыталась заснуть, но с первой минуты дрожь в теле и холодный воздух не давали расслабиться. Мыслями я была уже в завтрашнем дне, представляя, что буду говорить Каэру, репетировала, повторяла его имя… как вдруг темнота вокруг стала сгущаться, и стены кладовки исчезли.

Передо мной вырос он — не просто человек, а демоническая сущность: кожа блестела, как обсидиан, глаза светились огнём, а из плеч торчали крылья, покрытые тёмным дымом. Вокруг него клубились чёрные сполохи, и каждый взмах его руки заставлял землю трещать и рушиться.

— Ты назвала моё имя… — прогремел голос, глубокий, с вибрацией, будто сама земля дрожала под ним. — А теперь готова ответить за свои слова?

Я отшатнулась, но ноги не слушались. Всё внутри кричало:

Беги! Скрывайся!

— Я… я не хотела… — выдавила я, но слова рассыпались в воздухе, как пепел.

Он наклонился, глаза полыхнули, и я почувствовала, что воздух вокруг превращается в огонь, но этот огонь не обжигает — он проникает внутрь, заставляя каждую клетку дрожать от ужаса.

— Ты зовёшь меня сама… значит, игра началась, — произнёс он, и чёрные крылья распахнулись, заслонив всё вокруг.

И я проснулась с криком, сердце колотилось так, что казалось, слышат даже в соседней комнате. Солома под руками была холодной и сырой, а темнота кладовки — настоящей.

Я сжала в руках края одеяла, точнее жиденького шерстяного пледа, и подумала:

Если он такой во сне… что же он наяву?

Дорогие читатели, а пока приглашаю вас познакомиться и с другой историей из нашего Литмоба о фиктивно-чудовищных браках!

Александра Няпушка и Каролина Бром

"Замуж за зверя. Попала!"

https:// /shrt/_5D0

9. Не опаздывает, а задерживается

Я проснулась в холодном поту, будто, и правда, стояла рядом с чудовищем из сна. Сердце не унималось, стучало слишком громко для утренней тишины. Сквозь щель в двери пробивался серый свет — значит, ночь закончилась.

В кладовке пахло сыростью и железом, руки ныли от неудобной скамьи, но я всё ещё ощущала на себе его горящий взгляд. Сколько бы я себе ни твердила, что это был просто сон, внутри разрастался липкий страх:

а вдруг нет?

Я встала, обняв себя за плечи. Полиция уверяла, что он придёт за мной к полудню. Я пыталась успокоиться мыслью, что до этого ещё несколько часов, но время ползло мучительно медленно.

Мне выдали банку какого-то склизкого паштета, а после «завтрака» препроводили в комнату ожидания. Стрелка на настенных часах потихоньку доползла до двенадцати. Потом перевалила за час, а его всё не было. Полицейские начали поглядывать на меня с явным раздражением, один даже усмехнулся:

— Ну что, барышня, похоже, ваш «покровитель» передумал?

Я сглотнула. Чем дольше тянулось это ожидание, тем сильнее становилось ощущение, что я осталась одна.

Часы пробили два, а Каэра всё не было.

Я уже готова была съесть собственные ногти от нервов — и от голода тоже. В голове крутились самые жуткие сценарии: меня отправят в какой-нибудь работный дом, и до конца жизни буду чистить выгребные ямы или разгребать уголь.

Когда я уже почти смирилась, в коридоре раздались шаги. Тяжёлые, размеренные, с каким-то издевательским достоинством. Он пришёл. Поздно. Неприлично поздно, хотя сам же назначил время.

И первое, что я услышала:

— Я не уверен, что эта женщина имеет ко мне хоть какое-то отношение.

Мир у меня перед глазами поплыл. Вот и всё. Всё. Сейчас он развернётся и уйдёт.

Полицейские переглянулись — в их взглядах было торжество. Одним обвиняемым меньше, одним бесплатным работником для каторжных дел больше.

— Господин тал Вэл, — начал сержант, стараясь сохранить вид приличия, — в телеграмме утверждалось, что вы согласны поручиться за эту… особу. Если это не

— Я написал, — перебил его Каэр холодно, — что приду посмотреть. А это не одно и то же.

Только тут он бросил на меня взгляд. Взгляд долгий, тяжёлый, почти с вызовом. Будто проверял — запаникую я или нет.

И я вдруг поняла: он тянул время специально. Он

хотел

, чтобы я подумала, что меня бросили.

Я стояла, открыв рот, и впервые за долгое время не знала, что сказать. Сердце грохотало так, что казалось, его слышат даже полицейские.

Он смотрел на меня так, будто ждал — рухну я или выстою.

И тут что-то щёлкнуло в голове. Если он хочет игры — я сыграю.

— Каэр! — выдохнула я, шагнув вперёд, как обиженная, но всё ещё влюблённая невеста из дешёвого романа. — Скажи им правду. Мы… мы ведь поссорились, но это не значит, что ты можешь отрекаться от меня!

В участке повисла тишина. Полицейский сержант моргнул, словно перед ним разыграли драму прямо с подмостков. Второй, помоложе, смущённо кашлянул.

Каэр медленно поднял бровь. Его губы дрогнули — не в улыбке даже, в какой-то опасной насмешке.

— Хм.

Невеста

, значит…

— Ты прекрасно знаешь, что это правда! — выпалила я, сама не веря, что несу. — И я не позволю тебе бросить меня тут на позор.

Сержант покашлял и, заметно сбавив тон, уточнил:

— Господин тал Вэл, выходит, девушка всё-таки ваша?

Каэр выдержал паузу, слишком длинную, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Потом всё же кивнул, медленно, словно милостиво:

— Допустим. Да, она моя.

От этих слов у меня по спине побежали мурашки.

Полицейские, облегчённо переглянувшись, явно решили, что семейные сцены — это не их компетенция. Сержант сухо буркнул что-то о бумагах и штрафе, но голос его уже заметно смягчился.

— Раз так, господин тал Вэл, мы передаём её под вашу ответственность. — Он покосился на меня с жалостью, будто видел очередную несчастную жертву женихов с дурным нравом. — Постарайтесь, чтобы подобных недоразумений больше не возникало.

Меня буквально вытолкнули к нему, как мешок с картошкой. Каэр не протянул руку, не сказал ни слова. Просто развернулся и пошёл к выходу, и мне пришлось семенить за ним.

Уже на улице, под серым небом Грейвенхольда, он вдруг резко остановился. Я едва не врезалась ему в спину.

—

Невеста

, — повторил он с таким выражением, будто пробует на вкус незнакомое блюдо. — Надо признать, Черна́, ты обладаешь редким актёрским талантом.

— Да уж, спасибо, — огрызнулась я, поправляя выбившуюся прядь. — Если бы я ждала, пока вы соизволите «спасти», меня бы уже в работный дом упаковали.

Он прищурился.

— А если бы я сказал «нет» и на этот раз? Что бы ты тогда придумала? Что мы давно женаты? Что у нас уже трое детей?

— Может, — фыркнула я. — По крайней мере, я стараюсь выкручиваться, в отличие от некоторых.

Каэр тихо усмехнулся, но глаза его оставались холодными.

— Интересно, надолго ли тебя хватит.

Я сделала вид, что не услышала. Но внутри всё сжималось: он позволил мне остаться только потому, что сам захотел посмотреть, как я буду выкручиваться дальше.

10. Жареная курочка

Мы вышли из полицейского участка и зашагали по мостовой.

— А где ваш экипаж? — не выдержала я. — Мне казалось, человеку вашего положения…

Каэр даже не повернул головы:

— Я не люблю лошадей. И они отвечают мне взаимностью.

— Взаимностью? — переспросила я, чуть споткнувшись.

— Каждая, на которую я пытался сесть, вставала на дыбы или билась в ярости. Пара едва не разнесла конюшню.

Я сглотнула. Враги конского рода — это, видимо, отдельный пункт в его биографии.

— Ладно, допустим. Но ведь у вас же есть машины? Самоходки или как оно тут называется?

Он скользнул на меня взглядом из-под бровей и усмехнулся уголком губ.

— Есть. Но мне... не стоит их водить.

— Не стоит? Это как — права отобрали? — ляпнула я, а он только чуть заметно дёрнул плечом.

Каэр сделал вид, что не слышал, выдержал паузу, а затем, будто ставя точку, резко сменил тему:

— Кстати. О нашей помолвке. Ты понимаешь, что теперь тебе придётся играть эту роль не только в участке?

Я застыла посреди улицы, а он продолжал идти, словно обсуждает погоду.

— Простите,

что

вы сейчас сказали? — зашипела я. — Помолвка? Какая ещё помолвка, кроме той, что я сама придумала, чтобы меня не упрятали в работный дом?

— Та самая, — невозмутимо отозвался Каэр. — Ты сама её озвучила, значит, видимо, согласилась на моё предложение. Будь любезна, теперь отыгрывай уж до конца, не зря же я за тебя поручился.

— Отыгрывай?! Это что, театр абсурда? Я просто к вам на работу устроиться хотела… ну и случайно наврала, чтобы меня не продали на ближайшем углу. А вы… вы теперь это используете?

Он повернул голову, и в серых глазах блеснуло что-то похожее на насмешку.

— Удивительно. Обычно женщины, в особенности заблудшие иностранки, счастливы связать своё имя с дворянином.

— Ага, счастливы, к вам прямо очередь стоит, — фыркнула я. — Впрочем, если верить сплетням, даже все ваши подмастерья бегут без оглядки. И водителя у вас, видимо, тоже нет именно из-за скверного характера.

Каэр ухмыльнулся, но не опроверг.

— И всё же — теперь тебе лучше держаться этой версии. В противном случае у тебя в Грейвенхольде шансов нет.

Я возмущённо всплеснула руками.

— То есть вы хотите сказать, что я обязана ходить и изображать невесту человека вроде вас? Если вы вообще человек!

— А какие у тебя есть варианты, Ир'на Черна́? — мягко, почти лениво спросил он.

— Великолепно, — пробормотала я сквозь зубы. — Жених мечты: угрюмый, колючий и с чувством юмора, похороненным где-то в подвале.

Каэр не ответил. Шёл рядом, задумчиво, с тенью в глазах. Я уже приготовила новую колкость, как он вдруг поднял голову к небу.

— Боюсь, мы не доберёмся до поместья, — сказал он негромко.

Я автоматически посмотрела вверх. Ещё минуту назад было чистое небо, а теперь над крышами клубились тяжёлые облака, темнея буквально на глазах. Ветер поднялся так резко, что едва не сорвал с меня шарф.

— Да ладно! — я остановилась. — Оно же только что светило…

Гром разорвал воздух, будто рядом рванул трансформатор. За ним сразу вторая вспышка, третья. Казалось, вся улица содрогнулась, и даже мостовая под ногами отдавала дрожью.

Каэр нахмурился, не глядя на меня.

— У нас осталось несколько минут.

Мы как раз вышли за последние каменные постройки, когда небо над холмами почернело окончательно. Гром гремел так, будто небесный кузнец стучал молотом прямо по моей голове. Ветер бил в лицо,

— Сюда, — коротко бросил Каэр и буквально потащил меня к одинокому сараю, притулившемуся у дороги.

Дверь жалобно заскрипела, когда он распахнул её. Внутри пахло сеном и куриным помётом — прямо под ногами всполошённо заметались куры, хлопая крыльями. Каэр, не обращая внимания, втолкнул меня внутрь и захлопнул дверь за собой.

— Романтика, — не удержалась я, морщась. — Сначала фиктивный брак, теперь курятник. Осталось только медовый месяц на свиноферме провести.

Он резко обернулся. И в этот миг от вспышки молнии в щель двери его глаза блеснули нереально ярко, не человеческим светом. Казалось, в зрачках отражается сама буря.

— Ты понятия не имеешь, — сказал он низко, почти глухо. И на миг, всего лишь на миг, его черты словно исказились — словно сквозь привычное лицо проступила другая, страшная сущность.

Куры загоготали ещё громче, будто и они почуяли чуждое.

Я едва успела отшатнуться, когда внезапно одна из кур подпрыгнула от яркой вспышки — и… птичка с визгом взмыла в воздух и, зацепившись крыльями за токи воздуха, вспыхнула молнией, как будто от неё исходила энергия. За ней последовала ещё пара.

— Ч-что вы сделали?! — завопила я, перепуганно отступая к стене.

Каэр сделал шаг, но, похоже, контролировал силу. Его взгляд оставался ледяным и пронзительным, а воздух вокруг, казалось, дрожал от напряжения.

— Я сказал:

ты понятия не имеешь

, — повторил он, но теперь медленно, угрожающе, словно наслаждаясь тем, как я осознаю, что могу оказаться в опасности.

Я побледнела, не решаясь двинуться ни вперёд, ни назад. Даже буря за стенами сарая казалась тише, чем дыхание этого человека, — или того, что скрывалось за его обликом.

Дождь лил, как из ведра, но огонь, подпитываемый сухой соломой, всё равно полз по полу. Сарай наполнился густым, едким дымом. Я закашлялась, закрыла лицо руками, но глаза слезились и едва различали окружающее.

— Это вы? Вы это делаете? — пыталась крикнуть я, но голос почти потерялся в шипении огня и треске горящей древесины.

Каэр стоял неподвижно, холодный и страшный, будто статуя из другого мира. Дым закручивался вокруг него, и тени на стенах казались живыми, шевелящимися, подмигивающими мне.

Я пыталась шагнуть назад, но ноги подкашивались. Густота воздуха давила на грудь, и вдруг свет вокруг исчез полностью: только треск, дым и тёмные очертания Каэра, как будто он сам стал источником мрака.

Головокружение охватило меня, сердце стучало бешено, и мир поплыл. Последнее, что я услышала, прежде чем сознание покинуло меня, — низкое, глухое эхо его голоса, смешанное с треском огня.

Дорогие читатели, приглашаю вас познакомиться с ещё одной историей из Литмоба “Фиктивная жена для чудовища”:

Королева разбитых надежд

от

Кристины Миляевой

ТОЛЬКО ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАРШЕ 18 ЛЕТ

https:// /shrt/rYKa

11. Что это было?

Я очнулась на влажной траве под кряжистым деревом. Веки налились тяжестью, голова будто раскалывалась, а во рту стоял вкус гари.

Несколько минут я тупо таращилась в серое небо, не понимая, где нахожусь. Потом села и заметила: мы были на краю какого-то поля. Вдалеке, на горизонте, поднимался столб дыма. Там, где недавно стоял сарай. Теперь от него остались лишь обугленные обломки, торчавшие из земли, как зубы мертвеца.

— Вы наконец пришли в себя, — раздался рядом ровный голос.

Я обернулась. Каэр сидел неподалёку, прислонившись к стволу того же дерева. Ни тени злости, ни мрака в его облике — только спокойствие и подчеркнутая вежливость, даже непривычная мягкость.

— Слава богам, — пробормотал он, почти учтиво. — Вы слишком долго не подавали признаков жизни.

— Что это было? — выдохнула я, всё ещё глядя на дым.

Каэр выдержал паузу, потом медленно поднялся на ноги и, глядя куда-то в сторону, произнёс:

— Погода здесь коварная. Бывает, что стихии сходятся слишком резко. Гроза, буря, молнии… вы видели сами.

Он говорил так, будто ни в чём не виноват, будто всё случившееся — всего лишь каприз небес.

Я скрестила руки на груди. Но он уже шагнул ближе, глядя прямо мне в глаза, и тихо добавил:

— Сейчас важнее другое. Нам предстоит решить, собираемся ли мы действительно сотрудничать. Пожалуй, я и так на вас слишком многое вывалил… Так что штраф я вам прощу в любом случае, даже если мы сейчас разойдёмся.

— Что значит «сотрудничать»? — нахмурилась я. — Возьмёте меня в подмастерья?

Каэр посмотрел на меня так пристально, но беззлобно. Потом покачал головой.

— Нет. Но, — он сделал паузу, — я по-прежнему могу предложить вам брак. Да, вы и сами назвались моей невестой.

— Я запаниковала.

— Смотрите на это проще, — весело ответил он. — Не как на семью. А как на работу. Вам всё равно нужен покровитель. Мне нужна жена. На бумаге!

— И… что, мне придётся отыгрывать эту роль? — осторожно спросила я. — Вести себя как настоящая жена?

Каэр приподнял бровь, губы тронула тень улыбки.

— Лишь настолько, насколько это требуется для посторонних глаз. Бумаги, обеды у совета, редкие выходы в свет, — добавил он успокаивающим тоном. — Уверен, вы справитесь.

Я скрестила руки на груди и нахмурилась:

— Уж будьте любезны тогда, объясните, что у вас там за бюрократические сложности, связанные с тем, что вы холостяк.

— Из-за этого мой титул оказался под угрозой, а без него я могу и земель лишиться.

— Подождите… А как вообще наличие жены связано с вашим титулом?

Каэр на мгновение замолчал, будто выбирая слова. Его взгляд скользнул в сторону, и только потом он нехотя ответил:

— Это… условность. Совет не любит, когда землевладельцы долго живут одни. Начинают шептаться, что человек уклоняется от обязанностей… от продолжения рода.

Он произнёс это с таким выражением, словно каждое слово давалось ему с трудом.

— То есть им важно, чтобы у вас была жена, — уточнила я, чувствуя, как щеки предательски разогреваются. — А уж нравится она вам или нет, да и сам брак… это никого не волнует?

— Именно, — кивнул он холодно. — Они должны видеть, что Каэр тал Вэл не прячется от обязанностей.

Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза.

— Великолепно, — пробормотала я. — Средневековые замашки в викторианской обёртке. Им главное, чтобы картинка сходилась.

Каэр чуть прищурился, но не возразил.

— А… — я запнулась, чувствуя, как внутри начинает холодеть, — от жены ведь обычно ожидают не только картинок. Мне не придётся… э-э… доказывать совету, что я ещё и наследника произвела?

Он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде не было ни намёка на улыбку.

— Даже к титулу никто бы не придирался, если бы не бюрократ-доброжелатель. А совет любит подобные слухи. Но проверок в спальне

Я не знала, радоваться ли его ответу или наоборот нервничать ещё сильнее. С одной стороны, детей от незнакомого человека от меня, похоже, никто не собирался требовать. С другой — тон, каким он это сказал, ничуть не успокаивал.

Я всё ещё стояла, обдумывая его слова, когда Каэр вдруг мягко сказал:

— Хватит думать о советах и бумагах. Пойдём.

— Куда? — спросила я, хотя догадывалась.

— Выпьем чаю, обсудим условия. — Он повернулся и пошёл к дороге, ведущей к поместью, не давая мне времени сопротивляться.

Я последовала за ним, всё ещё ошарашенная. Его спокойствие, будто весь пожар, дым и буря были лишь сценой для проверки моих нервов, заставляло меня одновременно бояться и удивляться.

— Чай, — повторил он, — и разговор о том, как будем действовать дальше.

12. Деловое чаепитие

Мы вошли в поместье. Внутри пахло древесным дымом, пылью и какой-то терпкой травой. Каэр жестом пригласил меня пройти в небольшую гостиную с высоким камином и резным столом. Слуги не появлялись, и я почти уверена, что их тут просто не было. Всё он делал сам.

— Садитесь, Ир'на, — сказал он с непривычной мягкостью. На столе уже стоял чайник, и Каэр налил мне чашку, словно мы обсуждали что-то самое обыденное.

Я ждала подвоха, но он говорил сухо и деловито:

— Если отбросить все громкие слова, предложение простое. Мне нужна жена для бумаг. Но фактически обязанности будут ближе к экономке.

Я нахмурилась.

— Экономке?

— Да. — Он сделал глоток, будто речь шла о рядовом контракте. — Вести хозяйственные записи, контролировать закупки, организовывать ремонт, если понадобится. Ухаживать за домом я сам не намерен, а слуг держать мне... затруднительно.

— Потому что они от вас сбегают, — пробормотала я, вспомнив сплетни.

Он скосил на меня взгляд, но не возразил.

— Скажем так, справляются не все. Поэтому мне нужен человек с холодной головой. Вы умеете считать, умеете работать с оборудованием. Значит, и с хозяйством справитесь.

— А лаборатория? — рискнула спросить я.

Каэр откинулся на спинку кресла.

— Лаборатория — отдельный разговор. В неё вы попадёте только если я решу, что это безопасно.

Он говорил всё это так обыденно, что я чувствовала себя на собеседовании, а не на обсуждении фиктивного брака.

— Значит, экономка с приставкой «жена», — я поставила чашку на блюдце и скрестила руки. — А какие у этой должности условия?

Каэр прищурился, будто проверяя, шучу ли я.

— Условия? Хорошо. Жильё — здесь, в поместье. Комнат хватает, выбирайте любую на втором этаже.

— А первый и третий? — уточнила я.

— Третий практически пустует, а на первом хозяйственные помещения и мой кабинет. — Он отпил чай и добавил невозмутимо: — И в подвалы вам ходить не стоит.

— Подвалы? — переспросила я.

— Кроме лаборатории… там хранятся… материалы для моих экспериментов, — он слегка усмехнулся, явно не желая вдаваться в подробности. — Поверьте, туда лучше не соваться.

Я скривилась, но кивнула.

— Дальше. Оплата?

— Деньгами — раз в неделю. На карманные расходы вам хватит… — он назвал сумму, и по моему скудному местному опыту, она мне показалась достаточной. — Плюс питание и одежда за счёт дома.

— А свобода передвижения? Я же не в клетке жить буду?

Каэр постучал пальцами по столу.

— В городе появляться можно. Но вы должны помнить, что хоть покровитель у вас теперь есть, всё равно стоит вести себя поосторожнее. А я не намерен каждый раз вытаскивать вас из беды.

Я сжала губы, но он продолжал всё тем же деловым тоном:

— Внешне — вы моя жена. Внутренне — экономка. Мы оба делаем вид, что всё именно так, как ожидает общество. Взамен вы получаете безопасность, крышу над головой и доход.

Я молчала, глядя в его спокойные глаза. Он говорил это так, будто заключал договор аренды, а не предлагал мне роль жены.

Я поймала себя на мысли, что впервые он перестал казаться мне хамом. Нет, это был не галантный кавалер и уж точно не романтик. Передо мной сидел делец, с которым можно торговаться, договариваться и даже, пожалуй, работать.

Он сделал паузу и добавил:

— И ещё. Постарайтесь не заводить… любовников.

Я едва не поперхнулась чаем.

— Простите, что?!

— Это вызовет лишние вопросы, — пояснил он тем же сухим тоном, будто речь шла не о моей личной жизни, а о бухгалтерской отчётности. — Фиктивный брак должен выглядеть прочным. В противном случае его ценность для меня будет ничтожной.

— Да уж, — я покачала головой. — Замуж меня заманили, а жить приказывают как в монастыре.

Каэр слегка усмехнулся краем губ:

— Я бы не сказал, что это монастырь. Скорее… сговор двух прагматиков.

— Сговор, значит, — протянула я, поставив чашку на блюдце. — Ну, если это сделка, то давайте и с моей стороны уточним детали.

Каэр поднял бровь, но промолчал, давая мне продолжить.

— Экономка экономкой, жена женой, — я махнула рукой, — но у меня всё же есть кое-какие профессиональные навыки. Я химик. В лаборатории разбираюсь лучше, чем в ведении хозяйства.

Он хмыкнул, и в его взгляде мелькнула тень усмешки:

— То есть вместо уюта в доме вы предложите мне пожары в подвале?

— Ну, простите, — я вспыхнула, — но, может, не все ваши несчастные случаи вызваны проклятием. Иногда достаточно просто не нарушать технику безопасности!

В его глазах промелькнул опасный блеск — такой же, как тогда, в сарае, перед тем как мир вокруг заволокло дымом и я потеряла сознание. Я невольно поёжилась, вспомнив грозу и чёрные обугленные балки, торчащие на горизонте.

— Значит, вы хотите доступ в мою лабораторию? — голос Каэра стал тише, но от этого только холоднее.

— По крайней мере — посмотреть, чем вы занимаетесь, — честно призналась я. — Сидеть без дела — не мой вариант.

Он на миг задумался, а потом постучал пальцами по столу.

— Это мы обсудим, когда я начну вам доверять, — произнёс он наконец. — А до того времени — никаких подвалов.

Я прищурилась.

— А если я докажу, что полезна?

— Что ж, попробуйте!

Evianna Miller

СДЕЛКА С ДРАКОНОМ

https:// /shrt/M3YY

13. Свет и тьма

Резкий стук в дверь разорвал тишину. Я вздрогнула, едва не опрокинув чашку.

Каэр поднял глаза от стола, его лицо в одно мгновение стало каменным. Он вслушался, и в эту секунду я заметила, как его пальцы легли на край кресла так, будто он готов

— Спрячьтесь, — тихо сказал он.

— Что? — я не поверила своим ушам.

— Быстро. Пока мы с вами не до конца решили, как именно вы будете себя показывать, лучше, чтобы вас здесь не видели, — голос его был низким, но в нём слышалось напряжение.

Стук повторился, громче и настойчивее.

— Но куда?.. — прошептала я.

Каэр скользнул взглядом по комнате и едва заметно кивнул в сторону ширмы у стены.

— Туда. И молчите.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, но тут в дверь ударили так, что по комнате прокатилась дрожь.

Каэр поднялся, накинул на плечи плащ, и, уже двигаясь к двери, бросил через плечо:

— И помните, Ир'на, иногда невидимость надёжнее любых договоров.

Стук снова повторился — громкий, настойчивый, будто гость собирался вломиться, если ему не откроют.

Дверь в гостиную Каэр закрыл не полностью, потому я видела, как он откинул засов на входной и распахнул створку. Я, затаив дыхание, прижалась к щели на сгибе ширмы и смогла углядеть лишь, как в прихожую хлынул свет: на пороге стоял мужчина в бело-голубой одежде, слишком нарочито чистой для пыльной дороги. Лица было не разобрать — оно скрывалось в полумраке под широкополой шляпой.

— Каэр тал Вэл, — прозвучал холодный, уверенный голос. — Пришёл напомнить, что Совет по-прежнему сомневается в твоём праве на владения. Учитывая и твои сомнительные эксперименты…

Каэр замер в дверях, не двигаясь в сторону, словно перегородил вход.

— Совет может сомневаться сколько угодно, — ответил он сухо. — Пока бумаги на подтверждение титула не подписаны, ты здесь никто.

Гость чуть наклонил голову.

— Смело говоришь для того, кто стоит на шаткой земле.

И тут меня накрыло каким-то странным чувством: в этом голосе было что-то едва уловимо знакомое. Не интонация даже — скорее ритм слов, паузы, отточенность фраз, будто я уже слышала это когда-то… но где и при каких обстоятельствах, я вспомнить не могла.

— Это всё,

кузен

? — Каэр даже не попытался скрыть раздражение. — Тогда убирайся с

моей

земли. Вернёшься, когда у тебя будут документы, а не пустые слова.

В прихожей повисла тишина, тянувшаяся слишком долго. Наконец дверь со скрипом захлопнулась, и звук опускаемого засовa отрезал нас от нежданного гостя.

Каэр ещё какое-то время стоял неподвижно. Лишь затем он медленно выдохнул и повернулся вглубь дома.

— Можете выходить, — произнёс он ровно.

Когда шаги за дверью стихли, Каэр какое-то время стоял неподвижно, глядя в темноту коридора. Его плечи оставались напряжёнными, и только когда щёлкнул замок, он медленно выдохнул.

— Не скажете, кто это был? — не выдержала я.

— Никто, кто достоин разговоров, — ответил Каэр глухо.

Я обернулась к Каэру, когда шаги за дверью стихли, и нерешительно спросила:

— Послушайте… это был не он? Тот самый кузен, троюродный брат, про которого вы подумали, что я его служанка?

Каэр замер на мгновение, словно само слово «кузен» неприятно резануло его. Его губы скривились в усмешке, но глаза оставались холодными.

— Он, — коротко ответил он, и в голосе прозвучала сухая усталость. — Но не тратьте дыхания, Ир'на. Недостоин он даже упоминания.

— Как это — «недостоин»? — я не удержалась. — Ведь он ваша семья.

Каэр тихо усмехнулся. Усмешка была глухой и неприятной.

— Кровные узы здесь ничего не значат. Особенно, если в них больше чернил, чем крови.

Меня передёрнуло.

— Он опасен?

Каэр прищурился, и в тени его лицо стало похоже на вырезанную из камня маску.

— Опасен — слишком мягко сказано. Он привык добиваться своего любым способом. И если он улыбается тебе — значит, уже прикидывает, как удобнее воткнуть нож в спину.

Я сглотнула. Холодок прокатился по коже, хотя в комнате было тепло.

— Но если он пытается лишить вас земли, — пробормотала я, — значит, у него есть на то основания? Или доказательства?

Каэр резко стукнул по столу, и звук ударил в тишине, как выстрел.

— Не ваше дело!

Я вздрогнула от резкости тона. Внутри шевельнулась обида, но вместе с ней и какое-то странное сомнение: а вдруг всё это действительно связано с тем, что я видела? С грозой, с огнём в его глазах, с дымом и тем страшным мгновением в сарае.

— Я… я просто пытаюсь понять, — тихо возразила я. — Если он и вправду ваш противник, то не окажусь ли я случайно между вами, без права голоса?

Каэр поднял на меня взгляд. В глазах промелькнул тот же блеск, что я видела той ночью, и у меня похолодело внутри. Но он быстро опустил ресницы и почти спокойно сказал:

— Лучше не касайтесь этой темы, Ир'на. Есть вещи, которые нельзя обсуждать. Даже думать о них небезопасно.

Тон его был таким, что спорить расхотелось. Но в груди всё равно заворочалось неприятное чувство — будто меня втянули в игру, где правила известны только Каэру и его таинственному родственнику. И в этой игре я — пешка, которой в любой момент могут пожертвовать.

Каэр выдохнул, поправил сюртук, словно ставя точку. Его голос стал деловым, сухим, будто никакого напряжения и не было:

— У нас впереди есть другие вопросы. Куда более практичные.

14. Новый дом

— Нам стоит вернуться к делу, — напомнил Каэр. — Дом теперь также ваше место обитания, так что вы должны знать его устройство.

Он взял лампу и повёл меня по мрачным коридорам. Каэр шёл чуть впереди, и я почти спотыкалась, стараясь поспеть за ним. Дом оказался куда больше, чем я ожидала: комнаты мелькали одна за другой, и в каждой было слишком темно, словно лампы давно не зажигались.

— Здесь кухня, — он распахнул тяжёлую дверь: помещение оказалось огромным, с каменной плитой, множеством медной утвари и пустыми полками, пахнущими прелыми травами. — Сад за ней, хотя сейчас он больше похож на джунгли. Когда-нибудь вы, возможно, займётесь тем, чтобы вернуть его к жизни.

Мы прошли дальше.

— Основные комнаты слуг — внизу, рядом с хозяйственными постройками. Пока они пустуют. Но если вы пожелаете, я могу нанять прислугу, — он чуть задержал на мне взгляд. — Естественно, вам придётся ими заведовать.

Он говорил ровным голосом, без оттенка шутки или сомнения. Как будто делал пометки в счёте.

Мы поднялись на второй этаж, и Каэр протянул мне массивную связку ключей.

— Выбирайте любую свободную комнату, какую сочтёте удобной.

Мы медленно шагали по коридору второго этажа, открывая двери одну за другой. Каждая комната имела свой характер: где-то половицы скрипели так, что казалось, будто под ними скрываются мышиные норы, где-то стены были облуплены, но высокие окна пропускали мягкий свет, а в воздухе пахло пылью и старой древесиной.

— Эта слишком

Я кивнула, стараясь не замечать его прямоты. В каждой комнате что-то цепляло взгляд: то трещина в стене, то старинный канделябр, то необычная ниша, где, по моему мнению, можно было бы поставить лабораторный стол.

Наконец мы подошли к комнате у конца коридора. Просторная, с высокими потолками и большими окнами, из которых открывался вид на заросший сад. На полу лежали ковры, давно выцветшие и пыльные, но свет падал так, что комната казалась уютной.

— Вот эта мне нравится, — сказала я, осторожно переступая порог. — Простор, свет… и окна смотрят на сад.

Каэр промолчал, внимательно оглядывая комнату. Потом слегка кивнул:

— Хорошо. Она ваша.

Я сжала ключи в руке и впервые ощутила лёгкое чувство контроля — пусть только над выбором комнаты, но всё же свой уголок в этом странном доме.

Каэр ещё не уходил. Он подошёл к двери, что была напротив в коридоре.

— Ванная комната здесь, — сказал он, открывая массивную деревянную дверь. Внутри было довольно просторно: старая медная купель, несколько полочек для полотенец и кувшинов с водой. — Если соберётесь принимать ванну, позовите меня.

Я приподняла бровь:

— Простите, но мы же фиктивный брак планируем. Ванну я с вами принимать не планировала.

Каэр пожал плечами:

— Ну, если вас холодная вода устраивает...

Я скривилась:

— Нет, но я уж сама как-нибудь с водой разберусь, не маленькая.

Я вздохнула, слегка раздражённая, но внутренняя радость от ощущения независимости всё же сквозила.

Каэр кивнул ещё раз и спокойно пошёл вниз, оставив меня наедине с комнатой и ключами в руках. Наконец, я почувствовала, что здесь хоть на мгновение сама распоряжаюсь своим временем.

Я оставила ванную и медленно обошла комнату. Половицы поскрипывали под каждым шагом, окна были большими, но стекла слегка мутные, словно покрытые пылью и временем. На стенах висели остатки обоев, местами облупившихся, а в углах стояли старые, давно забытые шкафы.

Я прижала ладонь к деревянной поверхности, ощущая холод и шероховатость, и невольно улыбнулась: всё это было моё — пусть временно, пусть странное и старомодное, но

моё

На подоконнике я заметила остатки пыльного коврика, который, возможно, когда-то использовался как сиденье. Подумала, что его можно поправить, а на столике в углу разместить несколько книг и свои тетради. Лампа, которую оставил Каэр, была тусклой, но достаточно для того, чтобы вечером писать заметки или заниматься наблюдениями за его поведением.

Я открыла окно и вдохнула запах сырости и трав. Сад выглядел диким, но при этом живым: заросли мха, обломанные статуи, корни деревьев, словно тянулись к дому, создавая ощущение, что это место дышит и наблюдает за мной.

Рая Барская

“Фиктивная жена советника короля”

https:// /shrt/MKmS

15. Кипятильник

День клонился к вечеру и я, действительно подумывала перед сном принять ванну. Сначала осторожно повернула кран — вода текла, но холодная. Я обошла ванную по периметру, осматривая трубы и прислушиваясь к звукам дома.

Выяснилось, что водопровод тут есть, но котла, который мог бы нагреть воду, нет. Спустилась на кухню, осмотрела медные плиты и полки. Котла нигде не было — ни тут, ни в соседних помещениях. Старые кастрюли и кувшины казались больше декоративными, чем функциональными.

— Ладно, — пробормотала я себе под нос, — придётся искать чайник или хотя бы кастрюлю без дыр.

В своих поисках я столкнулась с Каэром. Он стоял, скрестив руки, и наблюдал за мной своим привычно холодным взглядом.

— Как вы сделали чай? — вырвалось у меня, не удержавшись. — Я пыталась нагреть воду, а котла нет ни здесь, ни наверху.

Каэр слегка приподнял бровь, не улыбаясь, и его голос был ровным, деловым:

— Чай? Я использую старый метод — небольшая горелка в лаборатории. Быстро и безопасно.

Я чуть скривилась:

— Горелка? В вашей лаборатории? Да вы шутите! А ванну вы тоже ей прогреваете?

— О, таки решились спросить! Идите набирайте холодную, я чуть позже подойду помогу.

Через несколько минут Каэр вернулся. На нём не было привычного сюртука: вместо этого — простые тёмные штаны, галоши и длинный халат, который слегка развевался при каждом шаге. И рубахи, кажется, на нём не было.

— Эмм… — начала я, слегка смущённая, — вы… вы не полезете ко мне в ванну, случайно?

Он поднял взгляд, будто удивляясь самой мысли:

— Нет, — сухо ответил он, пододвинув табурет. — Я просто помогу с температурой воды.

Каэр присел рядом с ванной и скинул халат с левой руки. Я невольно задержала взгляд на его фигуре: без одежды он выглядел, пожалуй, куда интереснее, чем в строгом сюртуке. Я почувствовала, как слегка краснею, осознавая, что рассматриваю хозяина дома, на которого строила исключительно деловые планы.

Он осторожно опустил руку в воду, и та на мгновение зашипела, будто касалась горячей каменной плиты, и быстро нагрелась до комфортной температуры, словно касание Каэра само по себе обладало теплом.

— Вот, попробуйте, — сказал он спокойно, как будто это было обычное дело.

Я замерла, глядя на него с открытым ртом:

— Вы… просто рукой? Вода… горячая!

Он слегка кивнул, не объясняя, как это возможно:

— Можете окунаться. Вода тёплая, и больше ничего не нужно, — Каэр сердечно улыбнулся и поспешил оставить меня наедине с ванной.

Я осторожно погрузилась в воду, ощущая тепло, которое окутывало меня, и не могла не думать о том, что этот человек и его магия делают обычные вещи совершенно необычными.

Я осталась в воде, чувствуя, как тепло постепенно расслабляет каждую мышцу. Вокруг — тихий, слегка прохладный воздух комнаты, только капли воды тихо стучали по бортику.

Я подумала о Каэре. Весь день он казался мне странно холодным, резким и, временами, раздражающим. А сейчас… он сидел рядом, спокойно нагревая воду своей рукой, и это было одновременно удивительно и странно, но и как-то… мило.

Да, мило — хотя у меня и оставалось ощущение, что это всего лишь часть его расчетливой, деловой натуры. Всё равно, пусть и редко, он может быть заботливым.

Интересно, какая из этих ипостасей настоящая. Он таинственный хозяин поместья, расчетливый и деловой; маг, способный превращать холодную воду в тёплую; и, иногда, почти человек, способный проявлять заботу и внимание.

Вспомнился сгоревший сарай — гроза, огонь, запах дыма и его магическая вспышка, которая меня тогда напугала. Тогда он был страшен и непредсказуем, а сейчас — удивительно мягок. Разные стороны одного человека, и я пыталась понять, где границы.

С каждым мгновением я понимала, что разгадать его полностью невозможно. Его лицо и движения, каждое слово — словно маска, за которой скрыта неизвестная глубина. И эта глубина манила, пугала и одновременно завораживала.

16. Опасения

Прошла неделя с того дня, как Каэр неожиданно серьёзным тоном назначил свадьбу на месяц вперёд. Мы заключили сделку: он дал мне крышу над головой и относительное прикрытие, я согласилась на роль «невесты» в обмен на безопасность.

Теперь я сидела в библиотеке на третьем этаже его дома — среди тяжёлых дубовых шкафов и пыльных фолиантов — и пыталась разобраться в местных законах. Книги попадались разномастные: уставы городского совета, старые своды правил, сборники предписаний, написанные таким тяжёлым языком, что казалось, будто автор намеренно хотел запутать читателя.

Всё чаще натыкалась на понятия «покровительства», «свиты», «домашних соглашений». Выяснялось, что формально жена здесь была не только спутницей мужа, но и его «юридическим отражением». На неё распространялись все его права и обязанности, но только в той мере, в какой он сам считал нужным.

Получалось, что для чужестранки вроде меня фиктивный брак был едва ли не единственным способом выжить. Если у тебя нет имени, рода или хотя бы титулованного покровителя — считай, ты никто.

Я делала пометки на полях, выводила карандашом:

«чужаки — вне закона; супруга — исключение; дети — наследники».

Последняя строчка заставила меня задержать взгляд. Слишком прямое напоминание о том, во что может превратиться эта сделка, если Каэр вдруг изменит правила игры.

Я отложила книгу и задумалась. В старом особняке стояла тишина, где-то наверху скрипнули половицы — может, сквозняк, а может, сам хозяин дома. Мне же оставалось только готовиться: изучать чужие порядки и пытаться найти в них лазейки, прежде чем наступит день, когда я официально стану «леди тал Вэл».

Но чем дольше я читала эти законы, тем сильнее холодок пробегал по спине. Слово «супруга» встречалось слишком часто, и за ним скрывалось куда больше, чем просто статус. Оно открывало доступ к собственности, влияло на право наследования, на возможность вести дела от имени мужа.

Я начинала понимать: здесь жена — это не только приложение к мужчине, но и инструмент. И выходит, Каэр выбрал меня не потому, что я какая-то особенная, а потому, что я удачно подошла в его схему.

Я невольно вспомнила, как он ловко уходил от ответов, как менял тему разговора, как смотрел своими странными глазами — то холодно, то с искрой, от которой хотелось отвести взгляд. Всё это было слишком выверено, будто он просчитал меня заранее.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Что, если я действительно стала частью какой-то игры? Игры, где фигуры расставлены давно, а я — лишь пешка, которой придали видимость выбора.

Мы договорились о браке. Но знала ли я,

на что именно подписалась

Я отложила тяжелый том с сухими формулировками и снова вернулась мыслями к Каэру. Законы были ясны: ему и правда нужна жена, чтобы никто не сомневался в его праве владеть землями. Но вот

почему именно он

оказался в таком положении — оставалось загадкой.

Я пыталась найти хоть намёк на его «проклятие» в справочниках, что хранились в библиотеке. Перелистывала страницы старых хроник, записей о знатных домах, но ни в одной книге имя Каэра не значилось. Будто его вообще не существовало до последних лет.

Но сплетни я всё же слышала в городе. Говорили, что у него странная кровь, что в его доме творятся несчастья, что слуги бегут один за другим. В пересказах это звучало как некая мистическая кара, но на бумаге — тишина.

Слишком

подозрительная тишина.

Я невольно вспомнила тот пожар в сарае, как он в одно мгновение переменился — чужой, страшный, и темнота накрыла меня, как волна. Тогда мне было не до размышлений, но сейчас я понимала: это и было проявление той силы, о которой здесь шепчутся.

И всё же я ничего не знала наверняка. Проклятие ли это, дар ли, или просто результат экспериментов, в которые никто не должен заглядывать.

Я решила, что пока не стоит соваться к Каэру с прямыми расспросами. Но глаза и уши у меня есть — и этого уже достаточно.

Каждое утро он уходил в свои подвалы, надолго, иногда на целый день. Я слышала из-под пола то глухие удары, то журчание, будто течёт вода в трубах, то резкий звон стекла. Иногда поднимался запах гари, и тогда в доме становилось трудно дышать, а сам Каэр возвращался на поверхность мрачный и молчаливый.

Иногда же, наоборот, он выходил во двор и устраивал странные испытания. В один из вечеров я наблюдала из окна, как он выстроил ряд стеклянных сосудов, наполненных чем-то переливающимся, и зажёг их одним взмахом руки. Жидкости светились и вспыхивали так, будто в них плескалось не пламя, а сама молния.

Однажды ночью я проснулась от странного звука — будто по дому прокатился металлический звон, как если бы лопнула огромная пружина. Я выскользнула из своей комнаты и увидела, как Каэр возвращается из подвала. Лицо его было уставшим, волосы прилипли ко лбу, на руках обгоревшие перчатки. Он заметил меня и хмуро бросил:

— Идите спать.

И я послушалась, хотя сердце рвалось от вопросов.

Чем больше я видела, тем сильнее убеждалась: дело не только в науке. В его опытах было что-то иное, не принадлежащее этому миру.

17. До конца своих дней

Месяц пролетел незаметно. Мы втянулись в странный ритм совместной жизни: я обживалась в доме, разбирала книги и документы, изучала обычаи, он — исчезал надолго в своей лаборатории или уходил в город, возвращаясь молчаливым и усталым. И вот незаметно настал день, когда всё должно было измениться.

Муниципалитет Грейвенхольда встретил нас холодом и официальностью. Высокие стены из серого камня, тяжёлые двери, коридоры, пахнущие сыростью и чернилами. На верхнем этаже, в узком зале, где под потолком висели флаги с гербом города, нас уже ждали двое чиновников в строгих чёрных мундирах.

Я поймала себя на том, что нервничаю. До последнего момента казалось, что фиктивная свадьба останется просто разговором за чаем, странной сделкой между двумя людьми. Но вот мы стояли рядом, и Каэр, сдержанный, собранный, слегка отстранённый, держал в руках документы.

— Готовы? — тихо спросил он, наклонившись ко мне.

Я кивнула, чувствуя, как сердце

Чиновники поднялись со своих мест почти синхронно. Один из них — седой мужчина с тонкими очками на переносице — взял со стола пухлую папку, раскрыл её и заговорил тяжёлым голосом, отточенным десятками таких процедур:

— Согласно законам Грейвенхольда и округа Хайстоун, брак заключается по взаимному согласию сторон, удостоверяется в городском реестре и предполагает совместное ведение быта и распоряжение доходами.

Я насторожилась: «совместное ведение быта» звучало слишком буквально.

Чиновник продолжил:

— Господин Каэр тал Вэл, согласны ли вы признать Ир'ну Черну своей законной супругой и разделять с ней дом и имущество до конца своих дней?

В груди неприятно кольнуло. Я знала, что развод здесь всё же возможен — в редчайших случаях, с долгой волокитой, через суд, и почти всегда с общественным осуждением. Но от этой фразы — «до конца своих дней» — всё равно веяло бесповоротностью, будто ставят печать сразу на всю жизнь.

Каэр ответил без тени сомнения:

— Да.

— Госпожа Ир'на Черна, — теперь голос был обращён ко мне. — Согласны ли вы признать господина тал Вэла своим законным супругом и разделять с ним дом и имущество до конца своих дней?

Пальцы у меня свело от напряжения. Я украдкой взглянула на Каэра. Он стоял, как высеченный из камня, и только глаза выдавали, что он ждёт.

— …д-да, — выдавила я наконец.

Чиновник удовлетворённо кивнул, придвинул перо и документ.

Я взяла его в пальцы и машинально задержала дыхание. Бумага казалась слишком плотной, как будто сама тянула вниз, напоминая: это не просто формальность, это печать судьбы.

«Это же контракт», — мелькнуло у меня в голове. Контракт, как любой другой: подпись, условия, обязательства. Но в отличие от привычных мне бумаг в нём не было мелкого шрифта — всё сказано прямо, и всё равно страшно.

Я поставила подпись и отдала перо обратно. Почерк вышел чуть дрожащим, и я внутренне сжалась — заметят?

Каэр склонился, мельком взглянул на строки. Его глаза задержались на изломах моих букв дольше, чем следовало бы. Но ни слова, ни усмешки, ни замечания. Только лёгкий кивок, будто подтверждение: всё верно, всё на месте.

— Брак заключён, — объявил чиновник сухо, словно речь шла о передаче земли или склада, — поздравляю.

Мы вышли из холодного, пахнущего чернилами зала на залитую серым светом улицу. Камни под ногами ещё хранили ночную сырость, и каждый шаг отдавался лёгким скользким эхом.

Каэр придержал дверь и шагнул рядом, будто и в самом деле — теперь — мой спутник. Его рука скользнула в карман сюртука, голос прозвучал небрежно, но вкрадчиво:

— Я, признаться, опасался, что сюда явится Фтодопсис.

Я сбилась с шага, и каблук цокнул громче, чем нужно. А в голове мелькнула мысль: «Что за дурацкое имя, Фтодопсис… совсем непохоже на местные».

— Тот самый… ваш кузен?

— Он. — Каэр не стал скрывать недовольного изгиба губ. — Любит появляться в самый неподходящий момент, когда запах крови или бумаги обещает ему выгоду.

Я невольно обернулась на мрачное здание муниципалитета — и впервые поймала на себе взгляд прохожих. Люди на площади будто знали всё: кто мы, откуда, зачем. «Жена тал Вэла», — зазвенело во мне, и это определение прозвучало куда громче гудка самоходки, что с громыхая проехала мимо нас и вдруг остановилась.

18. Шпионка?

Водителя я не разглядела, но с пассажирского места спрыгнул мужчина с дружелюбными, но хитрыми глазами и светлыми кудрями. Сердце дрогнуло, а мысли сами прошептали: «Телек… зараза». Он, похоже, тоже узнал меня.

— Приветствую, — сказал он, слегка обиженно. — И что это за наглость — не пригласить меня на свадьбу? Даже не сказал!

Каэр не моргнув, огрызнулся:

— Ты всё равно узнал, не так ли?

Телек приподнял бровь и ухмыльнулся:

— И даже теперь супруге не представишь! Мадам, я Телегон Фтодопсис, местный промышленник. Ну, знаете всего понемногу: добыча руд, производство двигателей, грузоперевозки...

«Уже и не Телек Светин, на побегушках у воротил. Подрос! Видать, и не было никаких боссов, сам эту блажь с контейнером мне и подкинул», — подумала я. Он же, похоже, совсем не удивлён, лишь слегка улыбнулся и сделал вид, что всё в порядке.

Каэр тем временем нахмурился:

— Вот только титулом похвастаться не может!

— Могу подвезти вас до поместья, — с улыбкой предложил Телегон, проигнорировав укол. — Для приличия, конечно.

— Благодарю, мы настроены прогуляться! — сказал Каэр и прибавил шагу так, что мне вновь пришлось бежать за ним.

— Я тоже не прочь, — ответил Телек и, сделав знак водителю, чтобы тот продолжал движение, поспешил за нами.

Я чувствовала, как сердце колотится: шаг за шагом мы отдалялись от муниципалитета, а Телегон, словно тень, держался совсем рядом, готовый вмешаться в любой момент. Каэр же спокойно смотрел вперёд, будто никакого постороннего не замечал, но я нутром чуяла: любой неверный шаг с моей стороны, и мы окажемся в центре новой интриги.

Мы шагали почти час, пока наконец не повернули к поместью. Преследователь держался неподалеку, но когда мы подошли к воротам, он остановился, улыбнулся и кивнул:

— Хорошо, я оставлю вас. Наслаждайтесь прогулкой.

Он подозвал жестом водителя и запрыгнул в самоходку, та с тихим скрипом тронулась и скрылась за поворотом.

Я выдохнула и обернулась к Каэру:

— Наглец этот Телегон… почему мы не поехали на ма… самоходке? Это было бы быстрее и безопаснее.

— Ты же помнишь, я не могу водить.

— Я могу. Это бы избавило нас от столь длительных вынужденных прогулок со столь неприятными типами.

Каэр на мгновение замер, а потом произнёс с тенью упрёка:

— Ты так смотрела на него, будто вы знакомы.

Я невольно покраснела и отвернулась, стараясь не выдать, что правда узнала Телека.

— Я знала очень похожего человека в своём мире. Тоже грек, хоть и блондин.

— Тоже кто?

— Грек… народ такой… — я замялась, не зная, как объяснить. — Как вообще вышло, что это тип твой кузен?

— У него бы и спросила, раз вы знакомы, — холодно усмехнулся Каэр. — Я ведь ещё при нашей первой встрече подумал, что ты работаешь на него. Шпионишь. — Он шагнул ближе, и от его взгляда мне стало не по себе. — И сейчас всё больше возвращаюсь к этой мысли.

Я ощутила, как по спине пробежал холодок. В груди поднимался протест, но в голове всё равно звенела его фраза:

шпионка

— Шпионка? — я вскинула голову, чувствуя, как обида и злость кипят в груди. — Да я вообще сюда случайно попала! Не просилась ни к тебе, ни к твоему кузену.

Каэр сузил глаза, в голосе звякнул металл:

— Случайно, говоришь? И каждый

— Совпадений? — я едва не рассмеялась, хотя смех вышел горьким. — Да если бы я, и правда, работала на него, думаешь, выбрала бы такую идиотскую легенду?

Его взгляд скользнул по мне сверху вниз, оценивающе, недоверчиво. Секунду казалось, что он сейчас снова прогонит меня прочь, как в первый раз у шахты.

Его взгляд задержался на мне ещё мгновение, тяжёлый, почти прожигающий. Я уже открыла рот, чтобы выдать ещё что-нибудь едкое, но Каэр резко оборвал:

— Довольно.

Он отстранился, шагнул к массивной двери и толкнул её так, что петли жалобно скрипнули.

— Делай, что хочешь, — бросил он через плечо. — Но мой дом построен на доверии. А если у меня его нет — тебе лучше держаться подальше.

И, не дожидаясь ответа, скрылся в глубине коридора, направляясь к своей лаборатории. Дверь за ним закрылась с сухим гулким стуком, будто он поставил точку.

Я осталась посреди холла одна — с горьким осадком на языке и жгучей мыслью:

он меня боится? Или ненавидит? Может, и то, и другое.

Я постояла ещё немного в тишине холла, прислушиваясь к отдалённым звукам шагов, что растворялись где-то в глубине поместья. Потом поднялась наверх — в свою комнату.

Дверь тихо скрипнула, впуская меня внутрь. Здесь было уютнее, чем в холодных коридорах: мягкий свет лампы, чистая постель, запах сухих трав от белья. Я села на край кровати, сбросила ботинки и, не раздеваясь до конца, завалилась на подушки.

Сон накрыл неожиданно быстро. И в этом зыбком, тревожном полусне я снова оказалась там — в закопчённом сарае, полном дыма. Кур, мечущихся в панике. Вспышка света, жар. Тот самый миг, когда его взгляд стал не человеческим, а хищным, огненным, чужим.

Я зажмурилась и резко повернулась на бок, стараясь отогнать воспоминание. Но чем сильнее гнала, тем отчётливее перед глазами вставал Каэр — в своём красном плаще, в дыму, в огне. И голос внутри шептал:

он может быть милым, может казаться спокойным, но настоящая его суть — вот она. Демон. Опасность.

Ведь это мне следует его бояться!

Я вздохнула и натянула одеяло до подбородка, надеясь, что сон утащит меня подальше от этих мыслей. Но тревога так и осталась комком под сердцем.

19. Паровой монстр

На кухне пахло свежим хлебом и чем-то горьковатым — должно быть, травяным настоем. Каэр уже сидел за столом, ровно и прямо, будто не отдыхал вовсе. На нём был безупречно застёгнутый сюртук, и только лёгкая тень под глазами напоминала о бессонной ночи.

— Доброе утро, — осторожно сказала я, входя.

— Утро, — отозвался он коротко, даже не взглянув. Его внимание было приковано к бумагам, разложенным рядом с тарелкой. Он перечёркивал строчки быстрыми, чётки движениями.

Я налила себе чашку, стараясь вести себя непринуждённо, но тишина давила.

Наконец он поднял глаза. Холодные, сухие — совсем не те, что были вечером.

— Раз уж вы официально здесь хозяйка, — ответил он, снова перейдя на «вы», — начните, пожалуйста, выполнять свои обязанности. Дом пустует слишком долго. Слуги будут нужны. Счета тоже.

— Счета? — я чуть не поперхнулась.

— Дом должен функционировать, — спокойно пояснил он. — Выберите прислугу. Наладьте закупки. Это — ваша часть договора.

Я попыталась улыбнуться, хотя сердце неприятно сжалось: оттого, что он говорил так холодно, словно обо мне тут вовсе не было речи, и оттого, что эти слова звучали как приговор к чему-то очень прозаичному.

Я опустила чашку на блюдце чуть громче, чем следовало.

— Забавно, — вырвалось у меня. — Вы так уверенно распоряжаетесь моим временем… а сами-то чем займётесь? Снова закроетесь в своей лаборатории, будто меня здесь и нет?

Каэр поднял голову от бумаг. В его глазах промелькнула тень раздражения, и мне показалось, что воздух между нами стал плотнее.

— Именно, — произнёс он сухо, обрывая любое продолжение.

— И что вы там делаете? — не удержалась я, голос прозвучал резче, чем я хотела. — Сколько можно возиться с пробирками и записями?

На несколько секунд повисла тишина. Он положил перо, откинулся в кресле и посмотрел прямо в меня — так холодно и бесстрастно, что у меня по спине пробежали мурашки.

— Если вы надеялись, что наш союз даёт вам право вмешиваться в мои дела, — сказал он почти шёпотом, но от этого слова звучали опаснее, — вы ошибаетесь. В подвалах вам нечего делать. И лучше не пытайтесь спорить.

Я сглотнула и стиснула пальцы на подлокотниках, чтобы он не заметил, как они дрожат.

Каэр медленно поднялся, шагнул к дверям — и на полпути будто вспомнил что-то.

— Кстати, — бросил он через плечо, — вы сами грозились, что умеете водить самоходки. Прекрасно. В гараже стоит одна, не показывал вам, но, думаю, и сами найдёте. — Он достал связку ключей, отделил нужный и положил на стол передо мной. — Развлечёте себя делом. Дом и двор в вашем распоряжении.

Он вышел, оставив меня одну в звенящей тишине с холодным металлом ключа на ладони.

Я долго вертела ключ в руках, пытаясь решить — сунуться ли вообще в гараж. Но любопытство оказалось сильнее здравого смысла.

Скрипнув тяжёлой дверью, я вошла внутрь и замерла.

Я ожидала увидеть что-то старомодное: лакированный кузов, блестящие латунные фары, громоздкий руль и рычаги, как в музеях моего мира. Весьма похожие самоходки попадались и здесь мне на улицах города. Даже мини-паровоз с котлом, которых тоже видела парочку, я была готова принять…

Но то, что стояло передо мной, было совсем иного сорта.

Громоздкое, массивное, с толстыми броневыми панелями, оно больше походило на танк, чем на автомобиль. Высокие колёса с рифлёными шинами, огромная кабина с маленькими узкими иллюминаторами, через которые можно было разглядеть только темноту салона. На крыше торчали какие-то металлические рычаги и громоздкие детали, непонятные механизмы с трубами и вентилями.

Я подошла ближе, присела, заглянула внутрь кабины. Салон был тесным, утопленным в массивные рычаги и панели с огромным количеством шестерёнок и крутилок. По бокам тянулись толстые трубы с паром, маленькие манометры показывали давление. Электрические цепи тут тоже были. Всё казалось тяжёлым и одновременно живым — будто машина была не просто механизмом, а самим инструментом силы, готовым к действию по малейшему прикосновению.

Я отступила назад, сердце учащённо колотилось. Это была не техника, какой я привыкла управлять. И чем больше я её рассматривала, тем сильнее ощущала, что эта громада вот-вот «оживёт» — и решит, готова ли пустить меня за руль.

Сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу, но

— Ну вот, — пробормотала я сама себе, — кажется, я понимаю, почему Каэр не хотел сам это водить.

Тяжесть машины и её почти осязаемая энергия внушали одновременно страх и трепет. Я знала: этот танк живой в своём роде, и если я осмелюсь завести его, нужно быть готовой к любому повороту событий. Я тщательно осмотрела салон, тронула несколько рычагов и поняла, что без помощи я никуда: вся эта паровая махина — не игрушка. Даже самые базовые движения могли повлечь непредсказуемые последствия.

— Ладно, — пробормотала я себе под нос, — хватит героизма на сегодня. Нужно найти механика. Или хотя бы кого-то, кто объяснит, как это работает, прежде чем я превращу эту машину в кучу металлолома.

20. Первый друг в новом мире

Я решила идти пешком. Лучше лишний час дороги, чем взрыв котла и газетный заголовок: «Новоиспечённая жена тал Вэла погибла в экспериментальном самоходе».

Но стоило выйти на шоссе, как за спиной раздался знакомый рык. Я обернулась — и сердце ухнуло. К обочине плавно подкатила лазурная самоходка.

— Ира! — знакомый голос ударил как плеть. Телек. Его хитрая физиономия высунулась из кабины, с водительского места. — Прыгай, подвезу!

— Ах ты ж, гад! — вырвалось у меня. — Это ж ты меня сюда закинул?! Твой дурацкий контейнер! Думаешь, я не поняла?!

Он не смутился. Наоборот, губы расползлись в ухмылке.

— Милая, не кипятись. Я только предложил удобный способ помочь тебе… немного не угадал с пропорциями…

— Немного?! — я аж руками всплеснула. — Да я из-за тебя мать с братом, дом, жизнь нормальную потеряла!

— Жизнь нормальную? — Телек протянул так, будто пробовал слово на вкус. — Ты правда считаешь, что твои поездки электричками и грядки на даче — это жизнь? Тут у тебя куда больше возможностей.

— Возможностей?! — я шагнула к самоходке, но не для того, чтобы садиться, а чтобы высказать всё, что думала. — Ты хоть понимаешь, что меня тут спокойно могут убить, и никто даже пальцем не пошевелит?!

— А кто сказал, что я дам тебя убить? — Его улыбка стала чуть мягче, но глаза остались такими же скользкими. — Я ведь, по сути, твой первый друг в этом мире. Жаль, что не сразу тебя нашёл.

— Друг?! — у меня едва не сорвалось ругательство. — Ты — враг похуже всех.

— Ну, — он чуть развёл руками, — враг, друг… разве это не зависит от того, как мы договоримся?

— Я с тобой не договариваюсь! — рявкнула я.

Телек вздохнул, как будто я капризный ребёнок.

— Тебе будто и узнать, что произошло, не интересно.

— Ладно, стой! — выкрикнула я, когда самоходка уже покатилась дальше. — Но только чтобы объяснился!

Телек тут же нажал на тормоз, машина встала. Он распахнул дверцу со стороны пассажира, и я сжала кулаки, прежде чем сесть внутрь.

— Так-то лучше, — усмехнулся он, пока я захлопывала дверь. — Ира, Ира… всегда вспыльчивая, но любопытная.

— Заткнись и начинай объяснять, — отрезала я. — С контейнером. С этим миром. С тем, как ты оказался кузеном Каэра. Всё.

Он на секунду замолчал, держа руль одной рукой, другой барабаня пальцами по ободу.

— Контейнер… ну да, моя разработка. Эксперимент, скажем так. Ты была… удобным вариантом.

— Удобным? — у меня перед глазами будто вспыхнул тот самый огонь сарая. — Ты меня использовал как лабораторную крысу!

— Не драматизируй, — он бросил на меня взгляд с тем самым ленивым прищуром. — Ты выжила, освоилась, даже замуж вышла — и не за кого-нибудь, а за тал Вэла. Считай, я тебе жизнь устроил.

— Да чтоб ты… — слова застряли у меня в горле, и я выдохнула сквозь зубы. — А кузеном Каэру ты каким образом стал?

Улыбка Телека стала ещё хитрее.

— Родственные связи в этом мире… очень гибкое понятие. Тут главное — бумаги. А бумаги у меня есть.

— И всё же… зачем? — я вцепилась в дверную ручку так, что побелели пальцы. — Чего тебе от него надо?

— Ты вряд ли поверишь, что моя цель исключительно благотворительность, и будешь в этом права — о финансовой выгоде я не мог не задуматься, — ответил Телек, понизив голос. — Но уверяю тебя, главная причина наших споров — иная. Каэр — само зло во плоти, он опасен для общества! Он ведь даже не человек…

— А ты-то сам кто? То был пронырливый приятель Игоря, а то промышленник, воротила, что глазом не моргнув, в другие миры прыгает. Может, и ты какой-нибудь демон, джин или хотя бы колдун.

— Вот моя мать, действительно, была очень могущественной колдуньей. А я обычный человек, который хочет тебе помочь.

— И как же ты помогать будешь, ходячий фанфик на Гомера?

Он фыркнул, будто я задела его за живое, но глаза при этом блеснули весёлым огоньком.

— Ходячий фанфик, значит… ну, спасибо за комплимент, — он развёл руками. — Я могу тебе предложить простое: держись от тал Вэла подальше. Чем раньше — тем лучше.

— Да ну? — я прищурилась. — Ага, а ты, значит, тут спаситель, белый и пушистый. На голубом самоходе.

— Лучше уж я, чем он, — отрезал Телек неожиданно резко. — Ты не видела, что он натворил до того, как встретил тебя. А я видел. И знаешь, он не остановится. Ему нужна только власть и контроль. Люди для него — расходный материал.

Я вспомнила грозу, сарай, дым, тот момент, когда Каэр смотрел на меня с огнём в глазах. Холодок прошёл по спине.

— Может, ты и прав, — сказала я, но тут же добавила: — Только вот странно, что все твои слова подозрительно совпадают с твоими же интересами.

— Я честен с тобой хотя бы в этом, — ухмыльнулся он. — Я хочу земли тал Вэла. Но в отличие от него, я не сожгу пол-деревни, потому что у меня голова разболелась.

— Ага, зато на одну девушку из мира выкинуть, это пожалуйста, — я скривилась. — Великодушие так и прёт.

— Повторяю тебе, это был случайный побочный эффект, ошибка в эксперименте. Который, кстати, я надеюсь продолжить, потому попрошу вернуть мне контейнер!

— Контейнер?! — я едва не подпрыгнула на сиденье. — Да его у меня украли в первый же день! Вместе с сумкой!

Улыбка Телека мигом сползла.

— Украли? — он прищурился. — Кто?

— Откуда мне знать? — взорвалась я. — Вышла из трактира — и всё, ни сумки, ни денег, ни документов, ни твоей чёртовой коробки!

Он задумался,

— Ладно, разберёмся, — бросил он почти небрежно и тут же вернулся к старой теме: — А вот твой Каэр — куда большая угроза, чем любой вор.

Я закатила глаза.

— Ты опять за своё.

— Потому что это правда, — Телек подался ко мне ближе. — Ты хоть знаешь, сколько жертв было на его совести ещё до того, как он этот дом в Грейвенхольде обосновал?

Я насторожилась, но попыталась скрыть это насмешкой:

— А ты, значит, знаешь?

— Конечно, знаю, — он чуть улыбнулся краешком губ. — Если захочешь — расскажу. Но предупреждаю: истории не для слабонервных.

Я уставилась на дорогу перед собой, делая вид, что думаю. На самом деле сердце заколотилось чаще. Да, мне хотелось услышать больше. Очень хотелось. Но было страшно поддаваться, ведь каждое его слово могло оказаться ловушкой.

21. Байки Телека

— Давай, выкладывай, — я скрестила руки на груди, стараясь выглядеть холодно. — Раз уж ты так любишь кошмарить доверчивых девушек.

Телек не обиделся. Наоборот, его глаза загорелись — будто он только и ждал приглашения.

— Как пожелаешь, — Телек снова понизил голос, будто кто-то мог подслушать. — Каэр вообще непонятно откуда появился. Местные помнят: поместье принадлежало другому, дальнему родственнику. Солидный господин, уважаемый. И вдруг — исчез. Ни тела, ни похорон, только слухи. А бумаги уже переписаны на этого выскочку.

Я вскинула бровь:

— То есть ты намекаешь, что он его убрал?

— Я ничего не намекаю, — ухмыльнулся Телек, — я говорю, что обстоятельства были чертовски странные. И потом он сам, не моргнув, объявил, что он — из демонического рода. Мол, кровь такая. Считаешь, это нормально?

— А при чём тут «проклятие»? — спросила я, пытаясь увязать услышанное с местными слухами.

Телек махнул рукой:

— Проклятие — это удобное слово для простолюдинов. У него нет никакого проклятия. Есть природа. Его кровь — не человеческая. Люди гибнут рядом с ним не потому, что судьба так велела, а потому что он опасен по сути. Но объясни это городским бабкам — они сочинят легенды.

Я молчала, чувствуя, как неприятно стягивает виски. Слова Телека звучали убедительно, но слишком уж гладко. Слишком удобно для него — выставить Каэра чудовищем, чтобы самому забрать земли.

— Забавно, — я прищурилась, — ты так печёшься о безопасности людей, будто святой покровитель. Но почему-то больше всех добиваешься его поместья.

Телек усмехнулся, барабаня пальцами по рулю.

— А ты бы предпочла, чтобы земли достались чудовищу? Я, по крайней мере, человек. И знаю, как превратить эти камни и болота в прибыль, в рабочие места, в нормальную жизнь для тех, кто тут мается.

— Ага, — я фыркнула, — и случайно оказаться дворянином-землевладельцем. Чистая альтруистическая жертва.

Он наклонился ко мне чуть ближе, хитро щурясь:

— Я умею совмещать приятное с полезным. Но вспомни, Ира, я не сжёг ни одного сарая. И людей вокруг меня не рвёт в клочья от одного присутствия. Подумай, с кем безопаснее держаться.

Я отвернулась к окну. В груди всё смешалось — злость, сомнение, страх и странное ощущение, что оба они играют в свои игры, а я — всего лишь разменная монетка.

Наконец не выдержала:

— А тебе-то какое дело до меня? С чего вдруг такая забота?

Телек вскинул брови и ухмыльнулся своим фирменным образом — так, что одновременно хотелось дать ему по лицу и всё же выслушать ответ.

— Всё просто. Ты теперь связана с ним. А значит, знаешь больше, чем тебе положено. И, если хочешь выжить, лучше держаться ближе ко мне. Я умею заботиться о союзниках.

Он чуть склонил голову, как будто делал комплимент, но в его глазах мелькнул расчётливый холод.

Я прищурилась, готовая услышать очередную тираду про «опасного демона», но Телек вдруг улыбнулся мягче, почти по-человечески:

— Но, Ира, не думай, что я только про дела. Когда я сказал, что ты мне нравишься — это была не игра. Ты симпатичная, умная девчонка. В тебе есть огонь, которого в здешних барышнях вот именно с огнём и не сыщешь.

Он чуть наклонился ко мне ближе, понизив голос:

— Так что, если ты решишь, что устала таскать на себе этот его мрачный замок и его проклятое имя… помни, у тебя всегда есть альтернатива.

Я почувствовала, как у меня пересохло в горле. И всё же усмехнулась — чтобы скрыть, что внутри у меня пробежала дрожь:

— Альтернатива в лице тебя? Великолепно. Между демоном и прохвостом, ага. Спасибо за выбор.

Телек расхохотался, нисколько не обидевшись. Глаза его блеснули так, словно я только что подкинула ему удачный повод.

— Видишь? С тобой можно шутить. Ты колешься, ругаешься — и при этом смеёшься. А с Каэром? Всё время ходишь, будто на цыпочках. Он смотрит — и у тебя дыхание перехватывает, правда ведь? А ещё он может вспылить так, что от дома останутся угли.

Он сделал паузу, слегка сбавив скорость, словно хотел подчеркнуть каждое слово:

— Вот скажи честно, Ира. Что надёжнее: прохвост, который хотя бы предсказуем, или демон, который сам себя удержать не может?

— Не льсти себе, Телек, — отрезала я. — Я не собираюсь выбирать «наименьшее зло». Ни ты, ни Каэр не вправе меня загонять в этот дурацкий тупик.

Он скривил губы, будто я его уколола, но глаза оставались насмешливыми:

— Всё равно выберешь. Мир устроен так, что приходится.

— А может, я вообще выберу дорогу обратно, — вскинула я голову. — Домой. Без вас обоих.

На этот раз он замолчал чуть дольше. Пальцы вновь забарабанили по рулю, но ухмылка осталась.

— Домой… — протянул он. — Ну что ж, если ты, действительно, решишь вернуться к маминым грядкам и братцу-нахлебнику — помогу. Только помни: Каэр тебе этого точно не даст. У него на тебя свои планы.

Я хотела отмахнуться, сказать, что всё это бред, но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко внутри что-то дрогнуло: Телек мог и врать, но слишком уж ловко он подцепил то, о чём я сама думала по ночам. Каэр был временами мил, заботлив, иногда даже весел… но за всем этим чувствовалось напряжение, будто в любой момент он готов сорваться.

Я сжала губы, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:

— Его планы я знаю, формально жена, на деле экономка. Это, конечно, не работа мечты, но он хотя бы говорит мне правду.

— Правда? — Телек чуть повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то неожиданно серьёзное. — Или ровно столько правды, сколько тебе удобно слышать?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Правда… ровно

Я вспомнила, как Каэр легко отмахивался от моих расспросов о прошлом. Как менял тему, когда речь заходила о его «проклятии». Как показывал свои опыты, даже уличные только мельком, никогда не объясняя сути. Иногда он был внимателен, даже мил — приносил книги, рассказывал о местных обычаях, улыбался и смеялся в полголоса. Но стоило мне задеть что-то важное, взгляд его темнел, и на миг в нём проступало то самое «само зло», о котором говорил Телек.

Я стиснула пальцы так, что ногти впились в ладонь.

— Ты специально всё это говоришь, — бросила я, не оборачиваясь. — Хочешь вбить клин.

— Может быть, — не стал отрицать Телек. — Но задумайся: если он такой честный, как ты думаешь, почему даже фамилия у него чужая?

Я резко повернулась.

— Что значит — чужая?

Он лишь усмехнулся, словно сказал больше, чем собирался.

Телек вдруг вздохнул и, будто сбросив напускную язвительность, посмотрел прямо на меня.

— Ладно, Ира. Не буду давить. У нас ещё будет время обсудить всё спокойно. — Он криво улыбнулся. — Я ведь не враг тебе. Каэр — да; но ты… ты мне нравишься. И как человек, и просто как симпатичная девчонка. Так что, если захочешь поговорить без его холодных стен и подозрительных взглядов, ищи меня в «Мастерских Фтодопсиса». Адрес спросишь у любого на площади, дорогу покажут.

Я нахмурилась, сжимая ремешок сумки.

— Дружбу предлагаешь? После того, как выкинул меня в другой мир?

— Я предлагаю шанс, — поправил он мягко. — Иногда союз с тем, кого считаешь врагом, приносит больше пользы, чем брак с человеком, который скрывает половину себя.

Самоходка замедлила ход и плавно остановилась у перекрёстка. Я с трудом спрыгнула с подножки, ощущая под ногами неровную мостовую. Машина слегка покачнулась.

— Спасибо… — пробормотала я, едва сдерживая раздражение. — За… дружбу.

Он кивнул и снова тронулся, оставив меня на шумной улице Грейвенхольда. Я глубоко вдохнула свежий воздух и пошла по направлению к центру города. Дела сами себя не сделают.

22. Свидетельства

Я шагала по мостовой, стараясь не оглядываться в сторону, куда укатила самоходка Телека. Шум улицы быстро заглушил эхо разговора, но внутри оставался неприятный осадок.

Ну и наплёл же гад… союз, дружба, симпатия. Тоже мне, спаситель.

В центре города я остановилась у здания с кованой вывеской «Бюро найма». Внутри пахло чернилами и старой бумагой. За конторкой сидела женщина с круглым лицом и строгим взглядом.

— Хозяйство веду в поместье тал Вэла, — прямо сказала я, решив пока не объявлять себя супругой. — Мне нужны люди: повар, горничная, садовник.

Женщина прищурилась.

— У тал Вэла, говорите? — И вдруг её голос понизился. — Девушка, вы уверены, что оно вам надо?

— Что именно? — я скрестила руки.

Она переглянулась с клерком в углу, тот только плечами пожал. И понеслось:

— Говорят, он сжёг своих прежних слуг. Прямо в подвалах.

— Да ладно тебе, — вмешался клерк. — Никто не видел. Но все знают: у него кровь нечистая, демоническая. Ночами в лаборатории такие крики… будто души терзает.

Администраторша закусила губу и понизила голос:

— Да он и неженат до сих пор почему? Ни одна женщина с ним ночи не выдержит, он её жизнь до рассвета вытянет, будто вампир какой.

— Брось, — фыркнул клерк, но тоже тише, чем прежде. — Это всё россказни. Хотя… уж сколько он в Грейвенхольде, а рядом никого. Не просто так.

— Вот-вот, а ты говоришь, россказни… — женщина усмехнулась криво. — А про университетский флигель ты тоже скажешь «байки»? Лет пять прошло, а всё отстроить не могут. Студенты шептались, что тал Вэл там экспериментировал.

Перед глазами вспыхнула картина того сарая: дым, тьма, гул грозы, Каэр, потерявший человеческий облик… и мои лёгкие, отказывающиеся дышать. Я тогда едва не задохнулась, пока не провалилась в беспамятство.

А потом — его ладонь в воде, жар, расползающийся по ванне. Тепло, от которого у меня по спине побежали мурашки. Добро ли это было, забота? Или проявление того самого — силы, которая может не только греть, но и жечь дотла?

Я застыла с невозмутимым лицом, но внутри всё переворачивалось.

Возможно, и Телек не сильно-то преувеличивал.

— Так что насчёт прислуги? — спросила я, делая вид, что равнодушна.

Женщина закусила губу.

— Мало кто решится туда идти. Но если плата щедрая… я передам ваше объявление. Только учтите: люди будут пугливы, долго не задержатся.

Я кивнула, оставила записку с условиями и вышла обратно на улицу. Воздух показался гуще, чем прежде. Слова «демоническая кровь», «души», «подвалы» будто повисли в голове вязким облаком.

Я вынырнула из бюро найма без особой надежды на быстрый успех, но с твёрдым намерением найти сегодня хоть механика. Самоходка Каэра стояла в гараже, как укор, и чем дольше я тянула, тем меньше верилось, что сама разберусь с её гудящими трубами и рычагами.

Шла по главной улице, всматриваясь в вывески: «Слесарная мастерская», «Кузница», «Часовые машины». Всё не то. И тут взгляд зацепился за другую табличку — указатель, строгий, бронзовый, гласящий, что до Университета Грейвенхольда мне нужно пройти всего лишь два квартала.

Меня кольнуло любопытство. Механик мог подождать. А университет… это был шанс увидеть место, где Каэр оставил свой след, и, возможно, услышать о нём ещё кое-что.

Бодрым шагом дойдя до университетских ворот, я шагнула внутрь, украдкой надеясь, что никто не окликнет, и мне не придётся объясняться.

За воротами раскинулся обширный двор с величественными корпусами, но взгляд мой тут же приковало одно здание. Или то, что от него осталось.

Флигель выглядел так, словно его не просто разрушили — будто на него обрушился огонь из самых недр земли. Камень почернел и будто оплавился, как воск, кое-где всё ещё торчали словно вытекшие остатки железных балок.

Я замерла. Не нужно было ни чьих подсказок — сразу стало ясно:

вот оно

Тот самый «несчастный случай», о котором шептались в бюро. Здесь, похоже, и закончилась университетская карьера Каэра.

Удивительно, что флигель до сих пор не разобрали, а оставили стоять — то ли как памятник катастрофе, то ли просто потому, что это было не так уж легко сделать.

Я не удержалась и окликнула студента, что проходил мимо в мантии цвета выцветшей индиго.

— Простите, — я кивнула в сторону выгоревшего корпуса. — Что там случилось?

Парень скривился, будто ему предложили жевать ржавое железо.

— Ах, это... Несчастный случай. Гроза. Молнией крышу сорвало, — ответил он, явно повторяя привычную формулу.

Я перевела взгляд на почерневшие камни и приподняла бровь.

— Сорвало крышу? — переспросила я. — А стены тогда почему… — я

На миг студент замялся, его глаза метнулись в сторону, словно он проверял, не слышит ли нас кто-то ещё.

— Говорю же, молния. В грозу всякое бывает, — повторил он с нажимом. — А вы почему спрашиваете?

Я бы ещё поверила, если бы эти камни выглядели, как после удара — с трещинами, обломками, хаосом. Но передо мной зияло нутро флигеля, и оно словно вытекло изнутри. Пятый этаж плавно перетёк в четвёртый, а затем в третий, пока всё не слежалось в бесформенную груду. И это точно не походило на «сорванную крышу».

Парень поспешил откланяться, а я осталась стоять, не в силах отвести глаз от обугленных стен.

Каэр. Конечно, это был он.

— Девушка! — раздался хриплый оклик.

Я обернулась — ко мне семенил седой сторож с густыми бровями и связкой ключей на поясе. Его глаза недобро блеснули.

— Здесь посторонним нечего делать, — сказал он, подойдя ближе. — Убирайтесь, пока неприятностей не нажили.

— Я просто спросила, что случилось, — оправдалась я, чувствуя, как щеки заливает жар. — Вон тот студент сказал, что крыша сорвалась, но... ведь это не похоже на…

— Вам же сказали, что молния, — буркнул сторож, но вдруг прищурился и резко рявкнул:

— А ну-ка, документы предъяви!

Я застыла.

— Зачем это? Я просто гуляла…

— Документы! — настаивал он. — У нас тут не проходной двор!

Я попыталась состроить наивное лицо, пожаловала плечами:

— Но ведь ворота открыты, доступ-то публичный… Да зачем вам мои бумаги? Я же ничего не сделала…

— Ещё и спорит, — в голосе зазвенело раздражение. — Сейчас полицию позову — они быстро проверят, кто ты такая.

Я сжала зубы. Ну вот, дошутилась. Медлить уже не имело смысла.

— Ир'на Черна, — выдохнула я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Жена тал Вэла.

Сторож поморщился, будто я вслух произнесла проклятие.

— Так бы сразу и сказала, — пробурчал он и зло сплюнул в сторону. — Эх, знал бы, не стал бы связываться… Ладно, в бездну полицию, топай лучше домой. И чтобы я тебя тут больше не видел!

Я кивнула, быстро отступая назад. И только когда оказалась за углом, позволила себе выдохнуть:

Ну вот, тал Вэл, спасибо… с тобой меня уже узнают и выгоняют ещё до того, как успеваю по-настоящему вляпаться.

23. Чужих мужчин не звать!

Я шла по каменной мостовой, стараясь дышать ровно. Слова сторожа никак не выходили из головы.

Жена тал Вэла.

Это определение уже не просто скрипело на зубах — оно вдруг стало обузой. Слишком легко его узнавали, слишком быстро за этим именем появлялся страх и неприязнь. И теперь мне предстояло жить так? С чужой фамилией, которая вместо двери открывала разве что путь к подозрительным взглядам.

Безопаснее, конечно,

— признала я сама себе. Полицию сторож звать не стал, и то благо. Но безопаснее — не значит приятнее. Особенно если каждый встречный будет смотреть так, будто я добровольно связала свою жизнь с монстром, что плавит стены и жжёт сараи.

Я сжала ладонь в кулак и заставила себя сосредоточиться на главной цели. Механик. Нужно разобраться с этим чудовищным паровым самоходом, иначе в поместье я буду пленницей, отрезанной от всего города.

— Мисс! — окликнул меня какой-то делец, у которого я, видно, слишком долго изучала список услуг. — Что за мастера ищете?

— По самоходкам… не самым типичным.

— Так это вам вниз по улице, потом налево. Там мастерские Фтодопсиса. Они в любых механизмах толк знают, лучше не найдёшь.

Я вздрогнула. Фамилия ударила по нервам, как звон пустого колокола. Я едва не осыпала торговца проклятьями, но язык не повернулся.

Мастерские Телека. Да уж, «лучше не найдёшь» — сомневаюсь. Туда, конечно, шагнешь — и окажешься в его сети, будто муха на паутине. Он ведь улыбнётся своей хитрой улыбочкой, распахнёт двери — и будет ждать, пока я сама признаюсь, зачем пришла.

Нет. Хватит с меня его любезностей. Уж на сегодня точно, и так передоз Телека.

Я покачала головой и пошла в противоположную сторону. Город был шумным, уличные голоса перебивали друг друга, запахи дыма и пряной выпечки мешались в воздухе, а я ловила на себе новые взгляды. Люди привыкли всё знать, и фамилия тал Вэл в их воображении наверняка уже приросла ко мне намертво.

Найду кого-нибудь другого. Пусть даже не самого лучшего механика — главное, не из его своры.

И я двинулась дальше, в поисках вывески попроще, какой-нибудь лавки без громкой фамилии на фасаде, где мастера чинят чайники, а не строят интриги.

шла по узким улочкам, всматриваясь в вывески и двери, и наконец наткнулась на неприметную мастерскую с выцветшей деревянной табличкой:

«Механика и паровые устройства — Мартин Грант»

Внутри пахло маслом, железом и горячим паром. Мужчина средних лет, с грязными руками и внимательным взглядом, поднял на меня глаза.

— Так, значит, нужно разобраться с агрегатом? — спросил он, вытирая ладонь о замасленное полотенце. — Покажете, что у вас за зверь?

Я вздохнула: не было ничего, кроме смутного представления о странной громоздкой машине в поместье, которую я сама не понимала и не умела управлять.

— Там… он вроде как должен двигаться, — сказала я. — Но я не уверена, работает ли он, и уж тем более как им управлять.

Мартин склонился и внимательно слушал.

— А, ясно. Ничего страшного, — сказал он. — Могу подъехать к вам в поместье, глянуть на него своими глазами. Придётся подождать пару часов — у меня ещё несколько дел.

Я облегчённо выдохнула. Наконец кто-то, кто не пытается меня запугать, не ставит под сомнение мою квалификацию и не строит интриг.

— Отлично, я подожду, — кивнула я. — Спасибо.

Внутри щёлкнуло чувство: хоть ненадолго я могла отвлечься от мыслей о Каэре и всех этих бюрократических и магических странностях.

Через пару часов под начинающимся дождём мы подъехали к поместью. Каэра не было видно — он, видимо, торчал у себя в лаборатории, и мы с Мартином проследовали прямо в гараж.

— Честно говоря, такого я ещё никогда не видел, — пробормотал он, глядя на громоздкую самоходку. — Но… кажется, нашёл, как её завести и аккуратно выпарковать.

Я выдохнула с облегчением. Машина стояла там, словно огромный металлический зверь, с трубами, клапанами и странными рычагами, и казалось невероятным, что кто-то может управлять этим без навыка. Механик уверенно настраивал устройство, а я наблюдала, ловя каждый его жест.

— Ну что, — сказал он, надевая кепку, — если всё пройдёт гладко, через пару минут она будет готова к

Механик завершил подготовку и шагнул в сторону, давая мне возможность попробовать. Я села за рычаги, слегка дрожа. Сердце колотилось — на этот раз ответственность лежала только на мне.

— Попробуйте аккуратно, — посоветовал Мартин. — Главное — плавно управлять паровой тягой и не давать излишнего давления.

Я вдохнула, нащупала рычаги, и, к моему удивлению, агрегат завёлся! Гул парового двигателя, дрожь металла под руками, и самоходка слегка двинулась вперед. Я едва сдерживала улыбку — получилось!

В этот момент в гараж ворвался Каэр. Лицо его было как камень, а глаза блестели от злости.

— Что тут творится? — прохрипел он. — Что этот человек здесь делает?

— Он показывает мне, как управлять самоходкой, — объяснила я, стараясь не смущаться. — Вы же сами сказали, что могу вести её…

Каэр сжал кулаки:

— Потому что вы сказали, что умеете, — его голос был ледяным. — Чужих мужчин звать вас в дом не просил!

— А как же прислуга? — удивилась я. — Или мне на все посты искать только женщин?

— Это другое, — прошипел он, — да и прислугу вашу я тоже сперва буду должен одобрить, а этого вы без спроса привели!

Механик отступил, чуть ошарашенный. Неужели Каэр ревновал? Как ещё можно было расценивать подобный выпад?

— Я буду ждать снаружи, — охая, пробормотал механик.

— Не ждите, — отозвался Каэр, — убирайтесь к своему хозяину, да поскорее!

Я вздохнула, чувствуя не только раздражение, но и облегчение и радость одновременно. Как же права я была, что заранее рассчиталась с механиком — Мартин получил свои деньги ещё перед уроком и теперь мог спокойно откланяться, не дожидаясь окончания спектакля.

— Спасибо за помощь, Мартин, — стараясь сохранять спокойствие, сказала я, — простите за это недоразумение.

Мартин кивнул, слегка улыбнувшись, поправил кепку и вышел из гаража, оставив меня наедине с шумящей самоходкой и еще более громким Каэром.

24. Окончание спектакля

Я глубоко вздохнула, пытаясь привести мысли в порядок, и осторожно спросила:

— Зачем вы это устроили? Я понимаю, что механик чужой, но такой накал эмоций…

Каэр сжал кулаки, взгляд стал холодным, как лёд:

— Устроил что? Вы без спроса притащили в дом человека, который наверняка шпионит на Телегона. Вот и не говорите после, что не его сообщница!

— Но я же

специально

не пошла в мастерские Фтодопсиса! — возразила я, голос дрогнул, хотя я изо всех сил старалась держаться спокойно. — Мне ведь прямо их советовали, а я потратила два часа, чтобы найти кого-то постороннего, лишь бы доказать вам, что я не его шпионка!

Каэр нахмурился, челюсть напряглась. Голос у него был холодный, как лезвие:

— Складная история. Но я вам не верю. Не зря вы даже в университете обо мне разнюхивали.

— А что мне остаётся? — сорвалось у меня. — Я ваша жена, Каэр! Я живу с вами под одной крышей и почти ничего о вас не знаю! Ни черта!

Я резко шагнула к нему, и он чуть дёрнулся, словно от удара.

— Вот, например, эта ваша «демоническая кровь»… почему в городе нет больше никого такого, как вы?

— Мой род не отсюда, — бросил он отрывисто.

— Правда? — я прищурилась. — И кто ваши родители?

Он отвёл взгляд.

— Они давно умерли. Вам незачем знать больше.

Я рассмеялась — горько, зло.

— Вот видите! Всего два вопроса, и в обоих случаях вы уходите от ответа! А я? Я должна, чёрт возьми, знать, с каким человеком согласилась жить!

— У нас контракт, — процедил он, словно каждое слово было приговором. — Ваше любопытство лишнее. Оно… подозрительно.

— Подозрительно?! — я сжала кулаки. — А если я спрошу, сколько вам лет? Это тоже будет «подозрительно»?

— Возможно.

— Серьёзно? Каэр, да вы… псих!

— Нет, — его глаза вспыхнули мраком, от которого по спине побежали мурашки. — Я осторожен с теми, кому не доверяю.

— Да какой ущерб может причинить вам

такой

вопрос?! — крикнула я. — Возраст, Каэр! Просто возраст!

Он молчал. Смотрел так, будто взвешивал что-то внутри, как будто считал риск в цифрах и формулах.

— Ну? — мой голос дрогнул. — Даже это мне не скажете?

Он стиснул зубы.

— Тридцать пять.

И в тот же миг его лицо изменилось, будто тень легла на черты, стирая привычную холодность, заменяя её чем-то ещё более страшным.

Я нервно выдохнула, пытаясь разрядить обстановку:

— Вот видите, как всё просто. Я пусть думала, вы постарше… но мир таки не рухнул от этого откровения…

Договорить я не успела.

Снаружи, словно в насмешку, ударил оглушительный разряд грома. Он прогремел так близко, что стекла в доме задрожали. Я вздрогнула, но Каэр не шелохнулся — лишь его глаза потемнели до густой бездны.

— Убирайтесь отсюда! — неожиданно рявкнул он.

Я замерла.

— ЧТО? — слова вырвались сами, с отчаянной неверием. — Куда?

— Я сказал — убирайтесь, — его голос сорвался на хрип, будто он давился собственным гневом. — Куда угодно. Хоть на постоялый двор, хоть к Фтодопсису. Мне всё равно.

Я уставилась на него, и у меня перехватило дыхание. В груди что-то оборвалось, словно невидимая рука вырвала сердце и сжала его в кулаке.

— Издеваетесь? — мой голос сорвался на визг. — Это такой способ решать проблемы — просто вышвырнуть меня?!

— Пойди немедленно прочь, — процедил он, и глаза вспыхнули чёрным пламенем, — или убью!

Слова ударили сильнее молнии. Меня будто окатило ледяной водой. Я стиснула зубы до боли, но слова вырвались сами, горячие, резкие, как хлёсткая пощёчина:

— Да пошёл ты со своим «контрактом»! Хоть раз попробовал бы поверить, что я не враг!

Каэр стоял неподвижно, словно ожившая статуя, аллегория ярости, только пальцы мелко подрагивали, выдавая напряжение, которому не было выхода. В этот миг он был больше чудовищем, чем человеком.

Гром ударил так близко, что стены дрогнули. И мне показалось — это не гроза. Это мир откликался на ту тьму, что рвалась наружу из него, готовая смести всё вокруг.

25. Рыцарь на голубом самоходе

Я больше не стала слушать. Пусть сам захлёбывается своей яростью.

Самоход всё ещё гудел в гараже, тяжело дыша паром, словно готовый зверь. Я рванула дверь, забралась внутрь и, не думая о том, что до конца так и не поняла систему управления, с силой дёрнула рычаг.

Машина вздрогнула, колёса рванулись вперёд, и, обдав меня облаком горячего пара, самоход медленно выкатился на подъездную дорожку.

Позади, в воротах, остался Каэр. Чёрная фигура в полутьме, неподвижная и холодная, как сама гроза над головой. Он даже не крикнул — лишь смотрел, и от этого взгляда по спине побежали мурашки.

Я стиснула руки на рычагах, стараясь не оборачиваться. Если он и вправду хотел

Дорога петляла вниз к городу. В груди жгло от обиды и страха, а вместе с тем — поднималось странное чувство свободы.

Самоход тяжело ревел, пар вырывался наружу шипящими облаками, а я судорожно пыталась удержать железную махину на дороге. Ни руля, ни педалей — вместо этого проклятые рычаги, которые слушались только через раз и норовили двигаться сами по себе.

Я уже видела впереди городские огни, когда чудовище подо мной дёрнулось вбок. Один рычаг заело, второй рванул вперёд, и вся махина, скрипя, свернула к обочине.

— Нет-нет-нет! — закричала я, дёргая изо всех сил.

Паровая туша не слушалась. С хриплым скрежетом самоход врезался в прибрежную скалу. Удар швырнул меня вбок, мир вспыхнул искрами. Машина жалобно взвыла, заглохнув, и из боковой решётки повалил дым.

Я сидела, прижавшись к холодному металлу, и слышала, как бешено колотится сердце. В горле пересохло. Плечо ныло, ладони саднили от ожогов, но хуже всего было осознание: я едва не погибла — и всё в одиночку, без свидетелей, без помощи.

Только шёпот ветра и потрескивание остывающего железа сопровождали моё тяжёлое дыхание.

Я вывалилась из кабины, ноги дрожали, будто были чужими. Ночной воздух пах гарью и мокрой травой, дым из побитого самохода тянулся в темноту, растворяясь в ветре.

— Прекрасно, — выдохнула я, упершись руками в колени. — Просто прекрасно.

И тут нахлынуло воспоминание. Игорь — брат, всегда самоуверенный и громкий. «Да чего тут сложного, Иришка, я справлюсь!» — бахвалился он, забирая ключи от моей машины. Не попросил, нет — просто взял, чтобы «прокатить невесту». Я тогда чуть не поседела от злости, а вскоре и вовсе заплакала: он разбил её так, что восстановлению машина уже не подлежала. Стояла я тогда у станции техобслуживания, глядя на искорёженный металл и понимая, что это конец.

Теперь всё выглядело до боли похоже. Вот и мой «новый транспорт» — тоже в дыму, тоже бесполезная груда металла. Только теперь рядом не было Игоря с виновато-хитрой улыбкой и невестой, что прятала глаза. Сама накосячила, вот так же, не научившись как следует управлять.

Я отошла подальше, прислушалась — треск стихал, пар уходил, но доверия эта махина больше не вызывала.

— Ну уж нет, — пробормотала я. — Второй раз на это чудовище я не полезу.

Я стояла на обочине, растрёпанная, с волосами, прилипшими к щекам, и думала: хватит ли тех денег, что оставил мне Каэр, и на ночлег, и на механика, когда придётся объяснять, почему его железный монстр дымит на обочине. Сердце неприятно потряхивало.

И тут из темноты донёсся рык мотора. Лазурная самоходка подкатила к обочине и замерла рядом. Окно плавно опустилось, и знакомая ухмылка осветилась огнями приборов.

— Ты что, специально? — я прищурилась, чувствуя, как злость перевешивает усталость. — Следишь за мной?

Телек склонил голову набок, его улыбка стала ещё шире.

— Следить за такой девушкой — одно удовольствие. Но, признаюсь, случайность тоже играет на моей стороне. Уж больно часто ты сама оказываешься там, где я еду.

Я фыркнула и обняла себя за плечи, пряча дрожь от холода.

— Совпадение? Серьёзно? Ты бы хоть фантазию проявил.

— Ладно. Я слышал, что ты решила раскочегарить этого антикварного монстра. А тут ещё и гроза… В сочетании с твоим «муженьком» всё это весьма гремучая смесь. Вот я и решил проверить, не понадобится ли тебе помощь.

Я тяжело вздохнула, чувствуя одновременно раздражение и усталость:

— Проверить или шансом воспользоваться, — пробормотала я, опираясь на самоходку, будто каждый мускул требовал отдыха.

— Так помощь-то нужна? — его взгляд блеснул, но в голосе слышалась лёгкая ирония.

— А ты, вообще, можешь это починить? — устало ответила я, не пряча раздражения и усталости.

— Сам — нет, — он качнул головой, словно взвешивая каждое слово. — Эта машине лет сто, и ей нужен настоящий механик. Но меня больше заботило не это. Я смотрю на тебя — и понимаю, что тёплый плед и кружка вина тебе явно не помешают. У меня всё это имеется, передохнёшь, с мыслями соберёшься.

Я вздохнула и устало кивнула:

— Ладно… поехали, — сказала я, отпуская сопротивление. — Действительно, лучше согреться и прийти в себя.

Телек улыбнулся, заметив моё смирение, и махнул рукой:

— Отлично, запрыгивай!

Я осторожно забралась в кабину самоходки, стараясь не думать о происшедшем и о том, как странно складывается моя новая жизнь. Мы тронулись, и холодный дождь остался позади, а впереди маячила надежда на несколько часов покоя и тепла.

26. Зазеркалье

Я переступила порог дома Телегона, и первым делом в нос ударило тепло камина. В гостиной царила уютная, чуть старомодная атмосфера: мягкие кресла с пледами, приглушённый свет ламп и аромат пряного чая.

— Марта! — внезапно позвал Телек и на пороге появилась приветливая женщина за пятьдесят, с мягким, заботливым взглядом, — позаботься о девушке. Она попала в аварию и очень устала. Пусть приведёт себя в порядок и перекусит. Я ненадолго в кабинет — через час буду, тогда и поужинаем.

— Не волнуйся, милочка, — улыбнулась Марта, — и не стесняйся спросить, если что-то нужно. Я во всём помогу.

— Мне бы, наверное, умыться, — неуверенно вздохнула я, — чаю, может, попить.

— Конечно, конечно, всё сделаем. А комнату вам подготовить?

Я замялась. Ночевать у Телека я вообще-то не собиралась, но и возвращаться в поместье уж точно сейчас не стала бы. Не сразу после угроз Каэра.

— Подготовь, а Ира потом решит, оставаться ли, — быстро нашёлся хозяин, — всё, я к себе!

Я кивнула и уже почти с благодарностью позволила себе расслабиться. Телек на этот раз ушёл без лишних слов, оставив меня на попечение заботливой экономки.

Марта взяла меня под руку и мягко повела к небольшой, но аккуратной комнате на втором этаже. На кресле лежал тёплый плед, на столике стояла кружка с травяным чаем.

— Сначала умывайся, потом чай, — улыбнулась она. — А ужин приготовим, когда силы восстановишь.

Я позволила себе немного расслабиться, снимая плащ и протирая лицо холодной водой. Пламя в камине отражалось в зеркале, и я впервые за весь день почувствовала, что могу дышать спокойно.

— Телегон… — начала я, но тут же передумала. Он уже исчез в кабинете, и говорить о нём вслух было странно. Вместо этого я просто присела в кресло, держа в руках кружку с горячим чаем, и наблюдала за Мартой, которая тихо суетилась, перестилая простыни.

— Не стесняйся, милочка, — снова проговорила она, — если тебе надо выговориться или что-то спросить. Если хочешь, поболтаем, пока чаёк пьёшь.

Я кивнула, ощущая,

— А давно вы тут работаете? — полюбопытствовала я, не найдя лучшей темы.

— Месяц всего, но господин Фтодопсис мне за это время, право слово, почти родным стал, — улыбнулась Марта.

— Правда? — удивилась я, делая глоток чая. — За такой короткий срок.

— Меня сюда сын привёл, Леон-то давно в мастерских, — мягко усмехнулась Марта, — так что о их хозяине я уж наслышана.

Я задумалась. Наслушаться можно многого, тем более от таких пронырливых, как некоторые. Так что расспрашивать Марту о Телеке было почти бесполезно, потому, чтобы поддержать разговор, я спросила её о семье.

— Кроме сына, у меня и дочь есть, Лаура. Хорошая девочка, студентка. Вы мне её напомнили, — улыбнулась женщина.

Марта мне, пожалуй, сама чем-то мою маму напомнила. Вот только не ту, которая вместе со своим огородом, придирками и требованиями осталась где-то в далёкой Ленобласти, а ту её версию, что жила у меня в голове, ту, какой я её мечтала видеть, но никогда не встречала в реальности — милую, заботливую, гордящуюся своими детьми. Пусть мир этот немного безумен, но хоть Лауре и Леону, похоже, в нём повезло.

Я кивнула, улыбка невольно скользнула по лицу — столько доброты в словах Марты, а в воздухе стоял аромат свежеприготовленной еды. И когда она успела?

— Ну что, — произнесла Марта, — пойдемте в столовую. Ужин ведь почти готов, пока вы устоитесь, я как раз всё принесу.

Я кивнула и вместе с Мартой спустилась в столовую. Стол пока пустовал, никаких приборов, тарелок или даже салфеток — видно, других слуг здесь не было.

— Подождите минутку, — сказала Марта и быстро выбежала, чтобы принести всё необходимое для ужина.

Пока она отсутствовала, дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Телегон. В руках он держал бутылку красного вина и два бокала.

— Думаю, это поможет снять усталость, — сказал он, слегка наклонив голову, и, улыбаясь, наполнил мой бокал.

Я, не спеша, позволила себе первый глоток. Тепло разлилось по груди, и, впервые за день, мне показалось, что можно ненадолго забыть о грозе, авариях и всей той суматохе, что устроил Каэр.

Марта вернулась с приборами, а вскоре порадовала нас и двумя порциями печёной телятины.

— Спасибо, Марта, — улыбнулся ей Телегон. — Других дел на сегодня у меня для тебя нет, уберу я как-нибудь и сам. Так что можешь идти, или остаться с нами перекусить, если пожелаешь.

— Я уж не буду вас беспокоить, — отозвалась она.

— Тогда жду вас послезавтра.

— Такая милая женщина! Она одна у тебя всем заправляет?

— Да, приходит два-три раза в неделю. Больше и не надо, у меня ж тут не поместье. И не бескрайний плотоядный огород…

— Да, с огородом точно не сравнится… — протянула я, чуть скривившись от воспоминаний о родной земле, её запахах и вечной суете.

— Что, выигрывает Марта у Нины Васильевны? — усмехнулся он, и в его взгляде промелькнуло что-то, что заставило меня вздрогнуть. Телепатия? Чуть ли не угадывал он мои мысли, словно знал, что я держу внутри.

— Я же тебя с мамой не знакомила! — выпалила я, почувствовав лёгкую раздражённость и одновременно смущение.

— Судя по всему, к счастью, — сказал он с лёгкой ухмылкой, и это ещё сильнее взбудоражило меня.

— Вообще, Телек… — я замялась, пытаясь подобрать слова, — ты слишком много обо мне знаешь. А я о тебе ничего. Ну… кроме того, что сначала в Питере наплёл, а потом ещё тут добавил, когда в город в первый раз подвозил.

Я устало опустила взгляд, ощущая смешение раздражения и любопытства. Его глаза, полные хитрости и лёгкой иронии, неотступно следили за мной, и внутри что-то ёкнуло — странное, тревожно-притягательное чувство, которое я не хотела признавать.

27. Ничего кроме правды

— Ир, — Телек слегка покачал бокал, глядя на меня пристально, — а что ты хотела бы знать?

Я замялась, но вино сделало своё дело, и слова вырвались сами:

— Всё. — Голос сорвался, но я не остановилась. — Кто ты такой на самом деле? Что за эксперимент ты проводил? И почему именно я стала частью этого твоего… плана?

Он на миг замер, словно решая, стоит ли отвечать. Потом выдохнул и сел ближе, поставив бокал на стол.

— Ладно. — Его голос стал тише, серьёзнее. — Как, думаю, ты уже догадалась, я не из этого мира… и не из твоего тоже.

Я усмехнулась, но вышло как-то нервно:

— Ну да, конечно. Из античных легенд, где герои сражаются с богами, а колдуньи превращают людей в свиней. — Я сделала глоток вина и встретилась с ним взглядом. — Ты кем себя считаешь — героем или колдуном?

Телегон улыбнулся, но взгляд у него оставался слишком внимательным, словно он пытался заглянуть мне под кожу.

— Ты смеёшься, но мифы всегда рождались не на пустом месте. Те истории — отражение иных миров. Иногда совсем непохожих.

— Настолько непохожих, что там колдуны вместо инженеров? — попыталась я пошутить, но вино лишь усилило дрожь в голосе.

— В тех мирах, что я видел, — задумчиво ответил он, — магия и техника — одно и то же. Просто в вашем мире эту силу облекли в формулы и схемы, а в других — в ритуалы и символы. Но суть одна: управлять энергией, изменять материю, подчинять себе законы природы.

Я замерла, пытаясь уложить в голове его слова.

— И твой неудавшийся эксперимент был про… изменение законов природы?

— Неудавшийся? — он усмехнулся, но в улыбке не было веселья. — Ир, он как раз удался. Перемещение — побочный эффект. Случайный, да, но не помешавший основной цели. Я проверял, можно ли заставить технологии и практики из разных миров взаимодействовать.

Меня передёрнуло.

— То есть ты просто… мешал волшебство с дустом?

Телегон тихо рассмеялся, и в этом смехе не было ничего лёгкого.

— Думаешь, все сельхоз-комбинаты производят именно удобрения?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Но я… я же была лаборантом… я видела…

— Младшим лаборантом, которому всю картину знать не положено, — мягко, но бескомпромиссно прервал он.

Я сжала пальцы на бокале так, что костяшки побелели.

— Телек… что за образец ты заставил меня украсть? Что это было?

Он замолчал на несколько секунд, словно решая, стоит ли говорить. Потом, не мигая, посмотрел прямо мне в глаза:

— Нейротоксин.

У меня будто лёгкие перестали работать.

— Что?! — вырвалось сипло. — Господи… — я прижала ладонь к губам, чувствуя, как в животе холодеет. — И я это… я это своими руками притащила…

Телегон наклонился ко мне,

— Эй, не паникуй. «Нейротоксин» — это страшное слово, но в вашем мире само это вещество считалось пустышкой. Сложно выделить, дорого синтезировать, а толку — ноль. Разве что у лабораторных крыс в первые часы после инъекции ускорялась обучаемость.

Я шумно выдохнула, но внутри всё равно щемило.

— То есть ты хотел его с чем-то… соединить?

— Переписать, — поправил он, чуть улыбнувшись, но устало. — Я собирался его «перепрограммировать». Только не рассчитал, что мой алгоритм проявит собственную волю. А томаизловый контейнер, который я использовал, оказался чересчур мощным — не просто удержал реакцию, но ещё и подпитал её энергией.

— И портал? — я невольно понизила голос.

— Был побочным эффектом, — признался он, глядя прямо мне в глаза. — Реакция сорвала канал связи и втянула всё, что оказалось рядом — в том числе двери вашей проходной. Мы называем подобное дикими порталами.

Я сжала пальцы на бокале так, что костяшки побелели.

— Но сам эксперимент… зачем всё это?

Он чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то почти торжественное:

— Ира, на каком мы сейчас языке разговариваем?

— Что? — я моргнула, не сразу уловив смысл.

— Не на русском же, верно?

Я замерла, ощущая, как по спине пробежал холодок.

— Как… как это вообще возможно?

Телегон чуть усмехнулся, но без веселья:

— Твой мозг перестроился, научился мгновенно переводить местную речь на твой родной язык. Мгновенно, Ира. А у меня на это ушло восемь месяцев зубрёжки.

— Восемь месяцев? — я моргнула, пытаясь представить Телегона за учебниками. — А я… я просто шагнула в этот портал и сразу заговорила?

— Именно. — Телек откинулся на спинку кресла, но взгляд его оставался серьёзным.

Я сжала пальцы на кружке с вином, ощущая, как дрожь всё-таки пробивается наружу.

— Ты понимаешь, что всё это звучит так, будто ты просто использовал меня?

Телегон вздохнул, на этот раз уже совсем без ухмылки, и на миг показался старше.

— Знаю. И именно поэтому мне так важно сказать тебе правду. Ира, я не собирался тащить тебя в другой мир. Честно. Я хотел… — он на миг запнулся, будто ему неловко было это признавать, — просто подкинуть понравившейся девчонке деньжат. Я б мог и к любому другому на вашем комбинате прибиться. Но я случайно пересёкся с Игорем, узнал о тебе. Подумал негоже такой девушке пропадать, развлекая этого раздолбая и вашу наглую мамашу.

— Прямо добрый самаритянин, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё бурлит: злость, страх, усталость, и где-то глубоко — эта дурацкая, опасная благодарность.

— Не смейся. — Он наклонился ближе, его голос прозвучал глухо, но резко, как удар. — Ты мне правда понравилась, Ира. С самого начала. Я хотел, чтобы у тебя всё получилось, чтобы ты выкарабкалась из всего этого дерьма. А когда тебя затянуло… — он стиснул кулаки так, — я рвал землю, пока не понял, что выход ты уже нашла сама. Но какой ценой!

— Не то слово, — горько усмехнулась я, чувствуя, что щеки предательски горячие.

Он выдержал паузу, посмотрел мне прямо в глаза, словно пытался пробиться сквозь мой гнев и сомнения.

— Ира, я сознаю, что всё это на моей совести. И, клянусь, сделаю всё, чтобы тебя вытащить.

28. Верните мою собственность

Я отвела взгляд, сделала большой глоток вина — оно обожгло горло, но стало как будто легче дышать.

— Честно? — голос дрогнул, и я сама удивилась, сколько в нём усталости. — Я бы хотела тебе верить, Телек. Очень. Просто… слишком много всего навалилось за эти дни.

Он не перебивал. Только молча смотрел на меня, и этот его внимательный взгляд почему-то не раздражал, а успокаивал.

— У меня такое чувство, будто я бегу по льду, который вот-вот треснет, — продолжила я уже тише. — И мне нужно хоть за что-то ухватиться, пока не провалюсь.

Телегон чуть наклонил голову, и уголки его губ дрогнули — не в усмешке, а в какой-то доброй, понимающей улыбке.

— Я дам тебе то, за что можно ухватиться, — сказал он серьёзно. — Спросишь о чём угодно — отвечу. Всё, что знаю, расскажу.

Я медленно выдохнула. Вино, тепло камина, его ровный голос — всё это убаюкивало, словно наконец можно было хоть на минуту перестать держать себя в ежовых рукавицах.

— Тогда… начнём с Каэра. — Слова сами сорвались с губ. — Я должна понять, что происходит. С ним. Со мной. С нашим… идиотским контрактом.

Телегон молча кивнул, потянулся к бутылке и плеснул мне ещё вина. Но прежде чем он успел хоть что-то сказать, из-за двери кабинета раздался неприятный, металлический скрежет, будто кто-то проводил ножом по железу.

Я вздрогнула и обернулась на звук.

— Что это? — спросила я.

— Телеграф, — коротко ответил он.

Я хихикнула, уже чувствуя, что вино крепче, чем казалось минуту назад:

— Ещё один твой античный родственник?

Телегон прищурился, но уголок губ всё же дрогнул, выдавая улыбку.

— Ага, более назойливый, чем все прочие, — сказал он бодро, но тут же его голос стал серьёзнее. — Прости, Ира, но мне стоит взглянуть. Тут текстом отправляют обычно новости, что не могут ждать.

Он встал, а я осталась сидеть с бокалом, глядя на тёмную дверь кабинета, из-за которой продолжал доноситься рваный металлический скрежет. Тепло вина больше не грело, а будто холодило изнутри.

Он вернулся довольно скоро — и вид у него был такой, что бокал в моей руке сам собой замер.

— Что-то случилось? — спросила я, чувствуя, как остатки хмельного тепла испаряются из крови.

Телегон протянул мне узкую бумажную ленту.

— Кажется, твой муж только что перевёл наши с ним милые подколки в разряд дипломатических войн.

Я развернула телеграмму и обомлела:

«ВЫ ПРИСВОИЛИ МОЮ СОБСТВЕННОСТЬ. ВЕРНИТЕ НЕМЕДЛЕННО! И ЖЕНУ ТОЖЕ.»

Где-то внутри щёлкнуло — то ли смех, то ли злость.

— Прекрасно, — выдохнула я. — Теперь я официально перешла в категорию вещей. Может, мне табличку на шею повесить?

Телегон нахмурился, но в глазах мелькнула тень усмешки.

— Хочешь — я пришлю ему в ответ накладную на починку самоходки?

— А можно — счёт за моральный ущерб? — я поставила бокал на стол, ощущая, как по щекам стекает жар. — Честно, Телек, я не знаю, смеяться мне или рыдать. Он ведь… — я сглотнула и впервые произнесла это вслух: — он выгнал меня. Сказал — «убирайся», а потом… пригрозил убить, если не уйду.

Телегон тихо выругался, сжал ленту телеграммы так, что та чуть не порвалась.

— Вот значит как… — в его голосе звучала опасная сталь. — Тогда мы точно не будем спешить ничего отдавать.

Я опустила

— Ты знаешь… — голос сам предал меня, срываясь на хрип, — ведь всё началось с какого-то идиотского вопроса про возраст. Просто… я спросила, сколько ему лет. И он сорвался. Будто я нажала какую-то красную кнопку.

Слова путались, горло сжало, и я неожиданно для себя почувствовала, что слёзы уже текут по щекам.

— Я ведь, правда, старалась, — выдохнула я почти шёпотом. — Хотела… наладить с ним хоть какой-то контакт. Но всё, что я получаю — это подозрения, крики и… и вот это. Ну, что такого-то? Телек, вот тебе самому сколько лет?

Телегон усмехнулся и, театрально приложив руку к груди, произнёс:

— Четыре тысячи семьсот тридцать два.

Я прыснула от смеха, едва не расплескав вино.

— Вот! — ткнула я в него пальцем. — Видишь? Вот так надо было отвечать! Ведь мог бы тоже отшутиться.

Он чуть наклонил голову, всё ещё улыбаясь:

— А он таки ответил или сразу рассвирепел?

— Сказал, тридцать пять, — я поморщилась, — а сразу после заистерил так, будто я его под пыткой какую-то страшную тайну выдать заставила.

Телек перестал улыбаться, но взгляд у него стал мягче. Он опустился рядом, слегка коснувшись моей руки.

— Ты не обязана терпеть такое, Ира.

Я замерла с бокалом в руках, а потом выдохнула и упрямо посмотрела на него:

— Ты когда-то грозился, рассказать мне больше про Каэра…

Он усмехнулся краешком губ, но взгляд его остался серьёзным.

— Обещал. И расскажу. Но лучше завтра, — он чуть откинулся на спинку кресла, глядя на меня поверх бокала. — А то вдруг ты решишь, что я специально пользуюсь моментом, чтобы очернить соперника.

Я моргнула и, ощущая лёгкую неустойчивость, усмехнулась:

— Думаешь, он соперник? — голос мой слегка дрожал, а щеки предательски горели. — Я по сути его экономка.

Он чуть наклонился вперёд, словно проверяя, выдержу ли я взгляд, и мягко улыбнулся:

— Может быть. Но даже экономка может быть опасной… для соперника.

Я отозвалась тихим смехом, чувствуя, как внутри всё смешалось: усталость, вино, лёгкая тревога и… странная, тёплая близость. Сердце застучало быстрее, а голос дрожал:

— Телек…

Он ничего не сказал, только медленно наклонился, и наши губы встретились. Это был лёгкий, почти исследующий поцелуй, но от него сразу же пробежала дрожь по всему телу.

Я отстранилась на мгновение, удивлённо взглянув на него:

— Ты…

— Завтра, — тихо ответил он с лёгкой улыбкой, — всё остальное завтра.

29. Утренний кофе

Утро пахло кофе, которого я прежде в этом мире не замечала, и чем-то сладким — может, джемом, а может, слишком мирной, тихой жизнью. Я спустилась вниз, чувствуя, как щеки всё ещё предательски горят при воспоминании о вчерашнем вечере.

Телегон в лёгком халатике, в котором он ещё больше походил на античного героя, сидел за столом, опершись локтем на край и просматривая местную газету. Он поднял глаза, коротко улыбнулся — и снова вернулся к чтению.

— Доброе утро, — сказал он ровно, без намёка на то, что между нами что-то изменилось.

— Доброе, — я села напротив, стараясь выглядеть спокойной. Но пальцы дрожали, когда я подносила чашку к губам.

Тишина тянулась слишком долго. Только тихий скрежет посуды, да редкие щелчки по его пластине. Мне хотелось спросить — всё ли это было всерьёз, или я просто с вина навоображала, что наш поцелуй что-то значил.

— Спалось хорошо? — наконец спросил он, будто бы между делом.

— Да, — ответила я чуть резче, чем хотела, и поставила чашку на блюдце так, что оно звякнуло.

Телегон чуть приподнял бровь, но промолчал. Словно нарочно держал дистанцию — то ли чтобы не пугать, то ли чтобы проверить, что я сама скажу.

Я отвела взгляд к окну, к светлому, безоблачному небу. Внутри было странное чувство: будто вчерашний вечер, да предшествующий день случился не со мной, а с кем-то другим.

Телек, наконец, отложил газету налил себе ещё кофе и чуть улыбнулся:

— Выглядишь много лучше, чем вчера.

Чувство, будто между нами что-то изменилось, всё ещё не отпускало, но он вёл себя так, словно этого не замечал. Было то ли обидно, то ли неловко.

— На дороге-то, — попыталась усмехнуться я, — спасибо, что помог. И отогрел. Не представляю, как бы я туда вчера возвращалась.

— Ты можешь и дольше здесь задержаться.

Я медленно отставила чашку и подняла глаза на Телегона:

— Скажи честно… насколько, по-твоему, он опасен?

— Ты о Каэре? — уточнил он, хотя и так было ясно, кого я имею в виду.

Я кивнула.

— Вчера он... — я запнулась, вновь прокручивая ссору. — Он не просто накричал. Он сказал, чтобы я убиралась, или… убьёт. Думаешь, это была просто истерика?

Телек не ответил сразу. Он взял кружку, сделал глоток, потом медленно поставил её на стол и посмотрел на меня пристально.

— Ты хочешь услышать правду или успокоительные сказки?

— Правду, — выдохнула я, хотя в животе неприятно холодело.

— Каэр не из тех, кто бросается словами. Если он сказал «убью» — значит, в тот момент действительно мог это сделать. — Он чуть помедлил, добавив тише: — И это не истерика. Такова его природа. Очень опасная, если её разбудили не вовремя. Ты даже не представляешь насколько.

— Спасибо, я уж насмотрелась на жаренных кур и горящие здания.

— Это не всё… Гроза ведь нередко начинается, когда у него припадок гнева. Это не совпадение, так проявляется его истинная демоническая сущность.

— Которую может активировать даже невинный вопрос про возраст…

— Не такой невинный. Ему точно не тридцать пять… и не сорок, и, скорее всего, не сто сорок… Видимо, ты пробудила в нём лишние подозрения о своей осведомлённости.

— Да, уж. Он и так считает меня твоей шпионкой. Но про возраст, ты это серьёзно?

— Не обращала внимания на его портрет в холле поместья? Этой картине явно больше века.

Я вздрогнула.

— Подожди… хочешь сказать, что он и правда может быть он… сто лет назад?

Телек чуть усмехнулся, но без веселья:

— Ты сама видела — на картине он почти не отличается от того, каким выглядит сейчас. Думаешь, это совпадение?

Я уставилась в чашку, чувствуя, как кожа на затылке покрывается мурашками.

— Господи… Я вчера всерьёз пыталась с ним спорить. С человеком… нет, не с человеком — с существом, которое может быть старше моего прадеда.

— И это только делает его опаснее, — тихо сказал Телек. — Он привык, что мир вокруг меняется, а он остаётся. Что он сильнее, старше, умнее. Люди для него, как муравьи.

Я закрыла лицо ладонями и

— Вот чёрт… — прошептала я. — Я просто хотела узнать, сколько ему лет.

— Иногда именно с таких вопросов и начинаются войны, — ответил Телегон.

Сердце стучало где-то в горле, а в животе холод и злость перемешались в одно.

— И что, мне теперь всё бросить и вернуться к нему с поклоном?

— Я не знаю, что посоветовать, — он покачал головой. — Ты должна решить сама. Но имей в виду, общение с ним чрезвычайно опасно.

Я опустила руки, глубоко вздохнув.

— Может, ты и прав… но я всё равно хочу сама во всём разобраться. — Голос мой звучал глухо, будто через ватное облако. — У нас с ним контракт, и если я его нарушу, это же тоже может обернуться проблемами.

Телегон нахмурился, но кивнул:

— Твоя осторожность разумна. Только не думай, что контракт защитит тебя от его гнева, — проговорил он. — Но если вдруг станет по-настоящему опасно, обещай, что дашь знать.

— И что тогда? — я подняла на него взгляд.

— Тогда я приду. Что бы ни случилось. — Он говорил без тени шутки, и это заставило меня невольно поёжиться, хотя внутри стало чуть теплее.

Я кивнула, обхватив кружку обеими руками, словно это могло удержать остатки храбрости.

— Ладно. Обещаю.

Телегон чуть помедлил, потом медленно сунул руку в карман жилета и достал из него что-то маленькое, блестящее. На его ладони лежали изящные наручные часики на тонком кожаном ремешке, с циферблатом, мерцающим мягким золотым светом.

— Да, я боялся, что ты всё-таки вернёшься в поместье, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни привычной иронии, ни шутливости. — Поэтому приготовил для тебя это.

Он осторожно перевернул часики в пальцах и указал на крошечный выступ сбоку.

— Вот тут, на ремешке, неприметная кнопка. Случайно её не нажмёшь. Дважды — это значит, что ты собираешься в город и хочешь поговорить. Три раза — и я приеду сам. Через полчаса буду у тебя, где бы ты ни была.

Я взяла часики, ощутила их неожиданную тяжесть и странную прохладу металла, словно они уже принадлежали не совсем этому миру.

— Не знала, что у вас тут уже спутниковая связь, — усмехнулась я, но вышло как-то нервно.

— Никаких спутников, магия! — Телек улыбнулся чуть загадочно. — Если серьёзно, эта малышка просто взламывает ближайшие телеграфные аппараты. Достаточно, чтобы хотя бы один был в радиусе пятидесяти метров. По сообщению я пойму, какой именно.

Я провела пальцем по кнопке, и по спине пробежал лёгкий холодок.

— То есть пользоваться можно не только дома, но и в городе?

— Именно, рядом с любым учреждением. — Он чуть склонил голову, и в его взгляде промелькнуло что-то тревожное. — Так что, если что-то пойдёт не так, ты не останешься одна…

И тут где-то в глубине дома раздался резкий треск — характерный, словно разряд электричества. Телек резко поднял голову, нахмурился.

— Телеграф, как же не вовремя! — бросил он и спешно ушёл в кабинет.

Я осталась одна, глядя на часы у себя на ладони, и не успела решить, надеть их или спрятать, как в дверь внезапно забарабанили. Стук был громкий, настойчивый, а спустя пару секунд раздался звонок, потом снова стук, уже сильнее.

У меня похолодели ладони. Кто бы это мог быть в такую рань?

30. После грозы

Стук в дверь повторился — уже резче, требовательнее. Я вздрогнула, едва не выронив часики, и в тот же миг из кабинета вышел Телегон. Он успел лишь бросить быстрый взгляд в мою сторону, прежде чем подошёл к двери и распахнул её.

На пороге стоял Каэр.

Мокрый от ночного дождя, волосы прилипли к вискам, плащ был в грязных брызгах. Лицо — мрачное, но не перекошенное гневом, как вчера. Он не кричал, но его голос всё равно резанул, как удар плетью:

— Долго же я должен был ждать, пока вы соизволите открыть!

— Что вы здесь делаете? — холодно осведомился Телек, но в сторону отошёл.

Каэр шагнул в дом, взгляд сразу нашёл меня.

— Так вот где вы прячетесь, — произнёс он, и в его голосе слышался опасный металл. — Хорошо устроились!

— Каэр, я… — начала я, но он перебил.

— Даже не пытайтесь оправдываться. Сначала вы без спроса приводите в дом чужих мужчин, потом убегаете, а теперь я вынужден разыскивать вас по всему городу. А нахожу вот у этого! Вы понимаете, в какое положение ставите меня?

Он говорил ровно, без истерики, но в каждом слове слышалось, как он сдерживается, чтобы не сорваться.

— Может, дадите ей хотя бы объясниться, прежде чем сыпать обвинениями? — лениво заметил Телек, облокотившись на дверной косяк.

— Мои разборки со своей женой тебя не касаются, — отрезал Каэр, но голос его по-прежнему был спокоен.

Я почувствовала, как в груди сжимается что-то тяжёлое. Ещё вчера он кричал, грозился, а теперь просто стоял и смотрел так, что хотелось одновременно оправдаться и ударить его чем-нибудь тяжёлым.

Я выпрямилась, сама удивляясь, откуда во мне взялся этот голос:

— Знаете что, Каэр, может, я действительно поставила вас в неудобное положение. Но, если честно, после того, что произошло вчера, я не обязана возвращаться, как провинившаяся служанка. Да и, если уж на то пошло, Телегон — единственный человек в этом городе, с кем я хоть как-то знакома, кроме вас. И, между прочим, это вы сами вчера отправили меня к нему!

Он замер, словно мои слова ударили его сильнее, чем я рассчитывала. В тёмных глазах мелькнула искра — не ярость, а что-то более глубокое, почти непостижимое.

— Я, возможно, лишнего наговорил. Но и вы не маленькая, должны понимать, что так сбегать было небезопасно. — произнёс он глухо. — В моём доме вам ничего не угрожало бы.

— Кроме вас, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Каэр прищурился, но не шагнул ближе. Лишь пальцы на мгновение сжались в кулак.

— Значит, так. — Он говорил ровно, но голос был чуть ниже обычного, как натянутая струна. — Вы думаете, я враг?

Я сглотнула и покачала головой.

— Я думаю, что вы меня не слушаете. А мне нужно время, чтобы решить, несколько уместно рядом с вами находиться.

Тишина стала густой и вязкой, будто сама комната затаила дыхание. Телек молчал, но я ощущала его взгляд — внимательный, спокойный, готовый вмешаться.

Каэр выдохнул, почти устало.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — У вас есть это время. Но не испытывайте его, пожалуйста, слишком долго. Возвращайтесь, хотя бы поговорить... Фтодопсис, счёт мне пришли!

Он развернулся, и полы его плаща взметнулись, будто крылья ночной птицы.

Только тогда я поняла, что дрожу.

— Неплохо, — сказал Телек, и в его голосе была тёплая гордость. — Ты справилась.

— Да уж… — я опустилась на стул, пряча лицо в ладонях. — Кажется, я только что сказала «нет» человеку, который может вызвать грозу силой мысли.

— И осталась жива, — заметил он мягко.

Я кивнула, но сердце билось странно неровно. Вместо облегчения внутри клубилось что-то другое: чувство вины, что я его оттолкнула…

— Всё нормально? — спросил Телек, и я вздрогнула, будто он поймал меня на чём-то непозволительном.

— Да, просто устала, — вздохнула я, чувствуя, что больше не могу оставаться здесь под внимательным взглядом Телегона. — Не против, я… пойду полежу?

— Конечно, — он кивнул, слишком понимающим тоном. — Отдыхай.

Я почти сбежала наверх, в комнату, которую Марта накануне заботливо подготовила. Сбросила обувь, опустилась на край постели и уставилась в окно. Небо уже было чистым, прозрачным, словно и не было ночной грозы. Солнечный свет мягко ложился на улицу, где ещё блестели лужи.

Мысли крутились, словно в запертой карусели.

Каэр. Его ледяной взгляд. Его сжатые кулаки. Его угроза.

Но за всей этой яростью я всё равно чувствовала что-то живое, человеческое, болезненно знакомое — как будто злость его была не только на меня, а и на самого себя.

Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

Телегон вчера был мил, заботлив, внимателен до мелочей. Дал приют, вино, обещания помочь. Но я всё равно не могла избавиться от ощущения, что он играет со мной, что каждое его слово, даже этот поцелуй — всё это заранее продуманный ход.

— Чёрт, — пробормотала я, проведя ладонью по лицу, — я вообще не понимаю, кому тут можно верить.

От этой мысли стало только тяжелее. Но вместе с тяжестью приходило странное упрямое желание разобраться самой — не в чужих версиях, а в том, какой на самом деле этот мир… и Каэр.

Я легла на подушки, сцепив руки за головой, и позволила себе просто лежать, глядя на полоску неба за окном. Оно было чистое, будто давало надежду, что всё можно начать заново.

31. Дома?

Самоходку доставили к дому Телегона ближе к вечеру — сверкающую, вычищенную, будто и не было вчерашнего столкновения со скалой. Механик торопливо объяснил, что отныне всё исправно, пожелал мне удачи и откланялся.

Я провела ладонью по холодному борту машины, и сердце сжалось. Теперь уже не было отговорок, чтобы задержаться здесь.

— Собираешься ехать? — спросил Телегон, появившись на крыльце с кружкой кофе.

— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо за всё… за вчера, за приют… за то, что не дал мне пропасть.

Он кивнул, изучая меня взглядом чуть дольше, чем стоило бы.

— Ты всегда можешь вернуться, Ира. Помни об этом.

Я не стала отвечать — просто забралась в кабину, ощутила знакомый запах масла и металла, и осторожно вывела машину на дорогу.

Солнечный свет обжигал глаза, дорога блестела остатками луж, и колёса тихо шуршали по мокрому гравию. Сердце колотилось всё быстрее, чем ближе я подъезжала к поместью.

Каэр, похоже, заметил шум самоходки ещё до того, как я успела припарковаться: ворота открылись, будто сами собой, и я въехала во двор. Гараж, правда был закрыт.

Он стоял на крыльце, руки сложены на груди, лицо непроницаемое.

Я заглушила мотор, вышла и, чувствуя, как неприятно тянет под ложечкой, первой нарушила тишину:

— Я вернулась.

Он не двинулся с места, только взгляд его стал острее, как лезвие ножа.

— Я вижу, — тихо сказал он. — Не ожидал.

Я сглотнула, заставляя себя не отводить глаз.

— У меня здесь дом. И контракт. И… — я запнулась, но всё же выдавила: — и муж.

Его брови чуть дрогнули, будто от удара.

— Муж, — повторил он, медленно спускаясь по ступеням. — А вчера, значит, решила, что лучше провести ночь у врага?

— Друзьям своим ты меня так и не представил.

— Друзьям? Какие у меня-то могут быть друзья! — горько усмехнулся он.

— Каэр, — я сделала шаг навстречу, — я не собиралась там оставаться, но ты выгнал меня из дома. Я была мокрая, промёрзшая, и самоходка едва не развалилась по дороге. Что мне было делать?

Он остановился совсем близко, так что я почувствовала запах дождя и металла, который всегда будто витал вокруг него.

— Я не на тебя злился… — сделав паузу проговорил он, вновь перейдя на «ты». — Просто в некоторых обстоятельствах рядом со мной находиться не стоит.

— Я поняла, — тихо ответила я, и только сейчас заметила, что в груди стало легче — словно какой-то тугой узел развязался сам собой, — извини, что машину разбила. Я не к таким привыкла, переоценила себя.

Он развернулся и пошёл к крыльцу, бросив через плечо:

— Пойдём. Поужинаем что ли.

В столовой горел светильник, и ровный жёлтый свет ложился на скатерть, на сервированные тарелочки и миску с горячими бобами. Кухарку нанять я ещё не успела, видимо, это изысканное блюдо готовил он сам. Я невольно усмехнулась, почувствовав, как с плеч сваливается усталость, и тихо заняла своё место.

Он сел напротив, какое-то время молча ковыряя вилкой в тарелке. Потом, словно нехотя, произнёс:

— Вообще, ты даже вполне сносно водишь самоходку, таки у меня весьма древний экземпляр. Не думал, что на ней ты из гаража выбраться сможешь.

Я вскинула взгляд, удивлённая.

— Спасибо, — выдохнула я.

Он пожал плечами, будто пытаясь скрыть, что это была похвала.

— И что ты вернёшься так скоро, тоже не думал…

— У меня же здесь дом, — ответила я, чувствуя, как голос звучит тише, чем хотелось бы.

Он кивнул, на миг задержав на мне взгляд, потом добавил без привычной резкости:

— Не люблю, когда уезжают, не договорив. Если что-то не так — скажи. Я хотя бы пойму, что происходит.

Я посмотрела на него — всё ещё напряжённого, но в глазах промелькнуло что-то… человеческое.

— Вчера было страшно, — призналась я. — И я не знала, куда деваться.

Он чуть отвёл взгляд, будто ему не по себе.

— Больше так не будет, — тихо сказал он. — Я постараюсь.

И в этой столовой меж нами впервые за последние сутки было тихо и спокойно — без криков, без обвинений, только тёплый свет и запах еды.

Он провёл ладонью по лицу, задержав её на виске, словно стирая остаток напряжения.

— Ир'на, я же не совсем человек, не совсем обычный, — сказал он наконец. Голос звучал хрипловато, но без злости. — Я меркурий. Некоторые называют мою природу демонической…

Слова будто остались висеть в воздухе, тягучие и обжигающие, как запах грозы перед ливнем.

— Например? — выдохнула я.

Он чуть скривился.

— Продолжительная гроза. Шум, запах озона… это один из сильнейших таких факторов.

Я моргнула в сомнении.

— Я… я-то боялась, что это ты её вызываешь.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль, но ироничная тень усмешки всё же тронула уголки губ.

— Нет. Это буря вызывает меня.

Мурашки побежали по спине от этих слов.

— Поэтому ты сказал, что убьешь меня? — спросила я, чувствуя, как ладони становятся влажными.

Он кивнул, движение резкое, но честное.

— Да, я не угрожал, я предупреждал об опасности. Мне проще выгнать всех, чем рисковать, что кто-то попадёт под руку. Особенно, если и кроме погоды сыграло что-то ещё и я понимаю, что скоро оно меня накроет.

Я сглотнула, пытаясь осознать услышанное.

— Ты… правда стараешься это сдерживать?

На его лице мелькнула тень усталой усмешки.

— Каждый день. Всю жизнь. Но это как пытаться удержать бурю в горсти. Потому, если я говорю уходить, не выясняй почему, не продолжай наш спор, просто уходи, но... — он запнулся.

— Но не на десять миль? — предположила я.

— Да, побудь где-то в другом крыле или в беседке, а мне просто дай время...

Я кивнула. Внутри всё ещё клубилось смешанное чувство — страх, злость и странное, тёплое понимание.

— Договорились, — сказала я, и на удивление самой себе голос прозвучал твёрдо.

Мы замолчали, и в этой тишине что-то изменилось. Тяжесть, висевшая над столом растворилась, словно дым. Каэр сел напротив, чуть откинулся на спинку стула. Казалось, он наконец позволил себе просто… выдохнуть.

Я взяла вилку, но есть всё равно не хотелось. Вместо этого я украдкой наблюдала за ним — за тем, как напряжение медленно уходит из его плеч, как взгляд перестаёт быть хищным и становится… почти человеческим.

Некоторое время мы ели молча. Стук столовых приборов звучал странно умиротворяюще. И в этой тишине я вдруг поймала себя на том, что впервые за все дни, проведённые в этом доме, не чувствую, что нахожусь на пороховой бочке.

Где-то за окнами мир постепенно погружался в сумерки, тёплый свет ламп создавал уютный островок посреди темноты, и даже тот факт, что напротив сидел человек — нет, существо, которое вчера пугало меня до дрожи, — перестал казаться таким уж страшным.

32. Музейный экспонат

После ужина Каэр проводил меня до комнаты — на удивление спокойно, без привычной резкости.

— Отдыхай, — только и сказал он, задержав взгляд чуть дольше, чем обычно.

И я уловила в этом не распоряжение, а скорее заботу.

Оставшись одна, я долго не могла уснуть.

Тишина дома звенела, и казалось, что я слышу даже, как ветер цепляется за ставни.

Мысли крутились вокруг его признания:

«если сорвусь — уходи»

Это было не похоже на угрозу — скорее на предупреждение. Или даже признание собственной слабости.

Как будто он хотел не напугать, а защитить.

И впервые я почувствовала, что Каэр… одинок.

Настолько, что даже свой гнев переживает один, запираясь от всего мира.

Я вспомнила, как он стоял в холле, сдержанный, почти спокойный — и как вдруг в нём проступила уязвимость, от которой у меня сжалось сердце.

«Не совсем человек». «Живой огонь внутри».

А я ведь действительно боялась, что он и есть причина грозы… и, что странно, эта мысль сейчас меня не пугала.

Заснула я только под утро, убаюканная шумом далёких ночных насекомых и едва заметным запахом дождя, который всё ещё висел в воздухе.

Утро было ясным и прозрачным — легкий ночной дождь смыл всю пыль и тяжесть вчерашнего дня.

Я спустилась в столовую, а оттуда приятный аромат привёл меня на кухню. Первым делом я заметила корзину с продуктами — должно быть, ранним утром заезжал поставщик из деревни. Свежие булки, пахнущие маслом, и кувшин ещё тёплого молока стояли на столе, будто приглашая сесть.

Каэр стоял у окна, в простом жилете, и смотрел во двор.

— Доброе утро, — тихо сказала я.

Он обернулся, коротко кивнул и, указав на стол, произнёс:

— В столовую пойдём? Или тут позавтракаем?

— Можно и тут, — улыбнулась я.

Я села, взяла булку — тесто ещё тянулось, обжигая пальцы паром.

Кусочек показался особенно вкусным после вчерашних бурь.

Каэр тоже сел, налил себе молока, молча протянул мне кружку.

Я кивнула в благодарность, сделала глоток — молоко было чуть сладкое, и почему-то это простое ощущение согревало куда сильнее, чем камин.

Мы ели почти молча. Но молчание было уже не тяжёлым, не колючим — просто тихим, утренним. Я украдкой взглянула на Каэра — его лицо не казалось таким мрачным, как обычно. Похоже, ночь действительно смыла вчерашний гнев.

Он отставил кружку, замер, словно прислушиваясь к чему-то далёкому, и медленно сказал:

— Кажется, телеграмма пришла.

Сердце у меня неприятно кольнуло — за последнее время телеграммы редко приносили хорошие новости, и я вдруг почувствовала, как ладони становятся влажными.

— Надо же, я ничего не слышала, — осторожно произнесла я. — Как ты понял?

Каэр бросил на меня короткий, чуть рассеянный взгляд:

— Я чувствую электричество. — В его голосе не было ни тени шутки.

Он поднялся и вышел в холл быстрым шагом, не обернувшись.

Я медлила, глядя на ещё тёплые булки, а потом последовала за ним — уж очень хотелось знать, что там.

Я выглянула в холл, но шаги Каэра уже стихли — он уже ушёл в кабинет или в лабораторию, и я осталась одна.

Мои глаза сами собой остановились на том самом портрете, о котором говорил Телегон.

Я подошла ближе, задержав дыхание.

Да, это был он — чуть моложе, но не настолько, чтобы портрет выглядел древней реликвией.

И всё же что-то в одежде — высокий ворот, вышивка золотой нитью, странный фасон сюртука — явно намекало на иную эпоху.

Я прикусила губу: что это, просто художественный вымысел, или он действительно мог позировать сто лет назад?

Мысль показалась абсурдной, но я не смогла оторваться.

Тень, падавшая на полотно, казалась почти живой, будто портретный Каэр наблюдает за мной в ответ.

И только когда почувствовала, как спина покрывается лёгкими мурашками, я поняла — я уже не одна.

Обернувшись, увидела, что Каэр стоит в дверях, опершись плечом о косяк.

В руках — лента телеграммы, но взгляд был устремлён на

Ни раздражения, ни привычной резкости.

Только тихое любопытство — и что-то ещё, от чего у меня дрогнули колени.

— Ты его уже видела, — наконец сказал он негромко, сунув телеграмму в карман. — Но сегодня смотришь иначе.

Я чуть передвинула взгляд с его лица обратно на портрет.

Сердце стучало гулко, но я всё же решилась:

— Эта картина, она выглядит очень старомодно… как в музее.

Каэр приподнял бровь, и на губах мелькнула едва заметная тень улыбки.

Он не сразу ответил — будто обдумывал, как именно сформулировать.

Потом сделал шаг ближе, и его голос прозвучал тихо, почти насмешливо:

— А ты правда думаешь, что на ней изображён я?

Мне пришлось усилием заставить себя не отступить.

Я только пожала плечами, чувствуя, что щеки предательски краснеют:

— А кто?..

Он не стал сразу отвечать — лишь чуть склонил голову, разглядывая меня, как будто мой вопрос был интереснее самой картины.

— Эрмий Риа, один из моих предшественников, — спокойно ответил Каэр, даже не взглянув на картину. — Самоходку, кстати, он изобрёл и этот прототип построил.

— Давно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, но в груди всё равно кольнуло — слишком уж хотелось знать, к чему всё это идёт.

— Лет сто назад, — после короткой паузы ответил он. — Хотя нет, чуть раньше. Сто двадцать, кажется.

— Ого, — выдохнула я, осознавая, что недавно разбила музейный экспонат. — Это ей столько лет!

— Столько, — кивнул он, и в голосе его послышалась едва уловимая нотка усталости, как будто этот век для него был не просто датой в истории, а чем-то очень личным, — современные, полагаю, проще водить.

— Но этот человек, вы с ним так похожи! Хоть и родство у вас не самое близкое.

— Мы все похожи, это особенность меркуриев. А его портрет я в холле повесил именно поэтому. Сам я не люблю позировать, а его многие за меня принимают.

Повисло неловкое молчание.

— Хочешь, я тебе других покажу?

33. Собрание древностей

Он провёл меня по холлу к лестнице на третий этаж. Коридор, ведущий к галерее, оказался совсем другим: тёмным, длинным, вдоль пустующих мансардных комнат, с низкими потолками и скрипучими досками под ногами. Я уже не раз поднималась сюда, когда ходила в библиотеку, но этот путь внимательнее разглядывала впервые.

— Здесь тихо, — пробормотала я, чуть дрожа от слабого скрипа половиц. — Как будто все прошлые обитатели просто растворились в воздухе.

— И растворились, — спокойно подтвердил Каэр, шагая рядом. — Или ушли, оставив лишь тень воспоминаний.

Когда мы вошли в галерею, воздух тут же стал другим: прохладный, чуть пыльный, но с тонким ароматом старого масла и лака. Стены увешаны портретами, около дюжины меркуриев, предшественников Каэра. Сейчас они словно наблюдали за каждым нашим движением. Свет от небольших окон мягко падал на лица, и в этом странном сумраке картины оживали. Что-то в этих лицах манило и одновременно тревожило — словно за ними пряталось больше, чем просто живопись.

Мы шли вдоль стен галереи. Я медленно рассматривала портреты — все лица были удивительно похожи: высокие, с резкими чертами, острыми скулами и внимательным взглядом. Но в то же время каждый был непохож на другого: кто-то с мягкой улыбкой, кто-то суровый, кто-то задумчивый. Все выглядели моложе сорока, и это заставляло меня ощущать странное сочетание узнавания и чуждости.

Я остановилась перед одним из портретов и тихо спросила:

— А все эти люди… они меркурии? Есть ли другие?

Каэр подошёл ближе, спокойно глядя на меня.

— Были и до них, — ответил он. — А эти — те, кто жил в этом поместье.

Я кивнула, чувствуя, как сама для себя складываю картину: все похожи, но никто не один и тот же. Как будто это были родственные души, а не просто одинаковые лица. Странное чувство потянуло грудь, будто я видела нечто большее, чем просто старые портреты.

— Ты знаешь, чем они занимались? — осторожно спросила я, снова проходя взглядом вдоль картин.

— Тут каждый имеет свою историю. Я не вспомню всех подробностей, но в общих чертах смогу тебе рассказать о каждом. Кто тебя интересует? — Каэр замер, как будто предлагая выбрать, кого разглядеть внимательнее.

Я указала на одного портрета: мужчина в длинной зелёной мантии, с очками на переносице и тонким инструментом в руках, словно проводил эксперименты с какими-то сложными механизмами.

— Он алхимик, инженер по совместительству. Обожал эксперименты и тихую работу с книгами. — Каэр коротко кивнул.

Затем мой взгляд упал на другого: строгий, с внимательным взглядом, держащий в руках свиток и компас.

— А этот профессор-изобретатель. Придумывал механизмы, снаряды, устройства для измерений… Очень любил уединение.

Я начала замечать общие черты: помимо схожей внешности, все они были изобретателями или исследователями, многие имели напряженные отношения с университетом, жили отшельнической жизнью, почти все — холостяки. Некоторые носили одну фамилию, но род менялся часто, и я поняла, что этим, видимо, и воспользовался Телегон, когда пытался выдать себя за родственника.

— И никто из них не дожил до старости? — спросила я с лёгкой тревогой.

— Почему же? Вот этот прожил лет восемьдесят… — Каэр указал на портрет алхимика с мягкой улыбкой. — А он, — показал на соседний, — совсем немногим меньше. Портреты люди заказывают не на смертном одре, а когда им самим нравится, как они выглядят.

Я провела рукой по воздуху перед картинами, словно могла бы дотронуться до их прошлого. Всё это сочетание ума, уединения, силы и… чего-то недосягаемого внутри, словно я видела не просто их лица, а отблески их судеб.

— Неудивительно, что тебя так возмущает этот Фтодопсис, — осторожно сказала я, всё ещё рассматривая картины. — Я-то думала, он, правда, какой-то дальний родственник, но он совершенно не вписывается.

Каэр усмехнулся, но взгляд оставался серьёзным.

— Он… да, абсолютный чужак, — тихо проговорил он. — Пробует выдать себя за наследника меркуриев через бумаги, взятки, связи. Он пытается играть чужую игру слишком грубо, но, к сожалению, пока это сходит ему с рук.

Всё это объясняло, почему Телегон был таким хитрым и осторожным — и почему Каэр на него так реагирует.

— Жаль, ты мне раньше это не объяснил, — сказала я, стараясь не показывать, как сильно меня это тревожит. — Я бы тогда уж не стала тебя в неудобное положение ставить, оставшись у него…

Каэр покачал головой, не поднимая глаз от портрета перед собой:

— Было бы глупо это так сразу на незнакомого человека вываливать.

Я снова взглянула на портреты. Лица меркуриев словно шептали о прошлом, о тайнах и ошибках, которые хранил этот дом. И в этот

— Незнакомого? Я, вроде, твоя жена, — усмехнулась я, стараясь саму себя чуть успокоить, — ну, или экономка… сложно сказать, в какую роль я хуже вписалась.

— Всё в порядке. Похоже, ты справляешься, — улыбнулся он, позволяя себе лёгкую теплоту в голосе. — Телеграмма была из агентства найма: в полдень к нам придёт кандидат в садовники. Попробуем, может, вместе с ним поговорить?

Я кивнула, чувствуя неожиданное облегчение. Мир этот, странный и пугающий, всё ещё оставался полон неизвестного, как и сам Каэр, но рядом с ним пусть и осторожно, казалось возможным хоть немного дышать свободнее.

34. Дело семейное

Без четверти двенадцать раздался громкий стук в дверь. Мы с Каэром спустились в холл почти одновременно, ожидая садовника, но перед дверью стояла румяная, слегка полноватая тётка неопределённого возраста. Её глаза сверкали живым интересом, а волосы были туго собраны в узел.

— А, Вестия, ты что тут забыла? — с раздражением, но без злобы бросил Каэр. — Я за всё давно рассчитался.

— В деревне говорят, вы женились, а ещё, что кухарку взамен меня ищете... — проговорила женщина, словно знала все местные сплетни.

— Взамен. Ты тут года два не работаешь!

— Три, между прочим! — быстро парировала она.

— Так что ты пришла, поглядеть на новую прислугу? — спросил Каэр, поднимая бровь.

— Нет. Я хочу своё место обратно!

— Тебе же со мной никаких дел иметь не хотелось?

— С вами-то да. Но уж леди-то вряд ли будет такой несносной, как вы!

Я стояла в стороне, прислонившись к стене, и не могла удержаться от тихого хихиканья про себя. Каэр выглядел привычно серьёзным, но Вестия умудрялась вызывать у него лёгкое раздражение и одновременно — странное уважение. Этот маленький спектакль казался почти комедийным.

Я наблюдала, слегка улыбаясь про себя — Каэр всегда умел удивительно прямо выражать свои мысли, даже если слова звучали едва ли не по-домашнему резковато.

— Ну, пусть леди тогда и решает. Побеседуйте без меня немного, — сказал он, слегка отстранившись.

Я моргнула, удивлённо глядя на него:

— Я? А как же садовник?

— Переговорю с ним сам в кабинете, а ты подойдёшь позже, — бросил он.

— Ладно, ну а по поводу кухарки?.. — замялась я, — Мы же с тобой эту должность толком не обговаривали. Надо, может, какие-то тесты провести?

— Вестия отличный повар, её стряпня почти божественна и меня полностью устраивает. Что не скажешь о её характере, — съязвил Каэр тем же спокойным деловым тоном.

— Могу вам тем же ответить, — отозвалась Вестия с хмурой улыбкой, чуть прищурив глаза.

— Вот, видишь, Ир'на! — произнёс он, с лёгкой ухмылкой, — В общем, если вы с ней как-то сойдётесь, и все дела с ней вести будешь только ты, то я готов её нанять. Эта зараза меня пусть бесит, но я ей доверяю — точно не отравит.

Я тихо усмехнулась, представляя, как эти двое прежде выясняли отношения на кухне, но всё же в плане работы Вестия, похоже, Каэра устраивала. Да и мне показалось, он даже обрадовался её появлению. Значит, надо было проверить, смогу ли я с ней совладать.

Мы чуть поговорили об условиях, и через полчаса я уже наблюдала за Вестией, когда та быстро и уверенно раскладывала свои поварские принадлежности на кухонном столе. Она казалась немного нагловатой, с лёгкой дерзостью в манерах, но было заметно, что в дела, не касающиеся кухни, она лезть не собирается. Даже в её взгляде сквозило «я сама знаю, что делаю».

— Да, пожалуй, вместе мы работать сможем, — осторожно сказала я, проверяя, как она отреагирует.

— Ага, мне главное — готовить, а моя стряпня, думаю, вам понравится, — спокойно ответила Вестия, словно прочитав мои мысли. — Если хотите какие-то конкретные блюда на обед, то предупреждайте заранее, тогда заказывать продукты буду я. Если нет, сготовлю с того, что есть, как вот сейчас.

Мы договорились, что если она справится (в чём мы обе были заранее уверены), то будет приходить через день, и я пообещала составить для неё контракт. Она кивнула, довольная, и вернулась к приготовлению, а я тихо вышла, оставив её на кухне, и направилась в кабинет к Каэру. Садовник должен был уже давно прийти, и мне хотелось убедиться, что всё идёт по плану.

Я постучала, толкнула дверь и замерла на пороге. В кабинете сидел молодой человек, и мое сердце на мгновение дернулось: он был почти как две капли воды похож на Игоря — моего брата, черноволосый с той же лёгкой улыбкой и хитрыми глазами. Но тут же я заметила, что в его взгляде нет ни малейшего удивления, только спокойная теплота.

— Вас, случайно, не Леон зовут? — пробормотала я, пытаясь уловить малейшую связь хоть с той историей, что рассказывала экономка Телека, где её семья казалась удивительно точной, но «здоровой» копией моей собственной.

— Нет.

— И не Игорь? — уточнила я на всякий случай, почти шепотом.

— Я Ригги, мадам, — с лёгкой улыбкой сказал он, словно предугадывая мои сомнения.

— Ир'на Черна, супруга господина тал Вэла, — машинально представилась я, чувствуя, как голос дрожит. И тут же осознала, что это приветствие больше для себя самой — чтобы как-то абстрагироваться от чужого, но одновременно странно родного лица.

— Если вас интересует не только сад, мадам, я могу и механикой заняться. Машины чиню с детства. И управлять самоходкой тоже умею, если нужно.

Что-то защемило внутри, словно из прошлого отозвался знакомый голос, и прежде чем я успела подумать, вырвалось:

— Не можете, — сказала я резко, почти по-детски упрямо, будто спорила не с незнакомцем, а с Игорем.

Ригги удивлённо приподнял бровь, но улыбка с лица не исчезла:

— Простите?

— Ничего, — я поспешно отмахнулась, чувствуя, как горячо заливает щёки. — Это… семейное. — И тут же спохватилась, что Каэр сидит рядом.

— Ир'на права, она имела в виду, что агрегат у нас довольно древний, могут быть сложности. Так что по этой части нам дополнительные услуги не требуются, — пояснил он. — Лучше про свою супругу моей расскажите.

Ригги заметно оживился, как будто именно этого вопроса и ждал:

— Мы недавно поженились, — сказал он, и голос его потеплел. — Жена у меня девица хозяйственная, аккуратная. Если потребуется, может горничной у вас работать, уборкой заниматься, бельё стирать. А ещё у неё руки золотые — причёски делает, платья подшивает. Если мадам нужна личная прислуга, то лучше кандидатки вам не найти.

Я почувствовала, как в груди неприятно кольнуло. Наташа, невеста моего брата, тоже

— Личная прислуга мне не нужна, — сказала я чуть резче, чем хотела. — Вавилоны на голове мне не нужны, так что с причёской я и сама справлюсь. — Сделала паузу, смягчила голос: — А вот про горничную можно будет подумать… но сперва я хотела бы познакомиться с вашей женой сама.

— Разумеется, мадам. Я скажу ей, чтобы зашла, когда вам будет удобно.

— Да, давайте завтра.

35. Двойники

Каэр перевёл взгляд на меня, слегка приподняв бровь, но ничего не сказал — словно соглашаясь, что решение за мной. Парень попрощался с нами и ушёл и, наконец, мы остались вдво ём.

— Что-то не так? — спросил Каэр, чуть усмехнувшись. — Зря не в свою сферу залез?

Я прошлась по кабинету, собираясь с мыслями, и наконец выдохнула:

— Он… он мне кажется странным. Но это не просто так… Он просто ужасно похож на моего брата!

— Фтодопсис тебе тоже кого-то из твоего мира напоминал!

— И оказался таким же прохиндеем, как в моём мире, — ответила я, чуть не обозвав Телека

тем же самым прохиндеем

— А с братом что не так?

— Он раздолбай! Ну, в смысле человек отчаянно ненадёжный. Мне сложно будет воспринимать парня с его лицом серьёзно и не ставить под сомнение каждое его слово. А ещё эта его жена… — я замялась, подбирая слова. — Какая-то эта история чересчур удобная. Сразу готовая горничная, личная прислуга…

Каэр выслушал молча, не перебивая. Только подбородок чуть напрягся, а пальцы постукивали по краю стола.

— Кажется, ты начала перенимать от меня привычку везде видеть шпионов, — наконец проговорил он всё ещё с задорной ноткой, но уже серьёзнее. — Не знаю, как в этом вашем мире, но тут наниматься на службу парами вполне распространённая практика, особенно, если пара и на жильё при этом рассчитывает. Нахваливал он просто её.

— Похоже на то, — согласилась я, сжав руки. — Но мне это всё кажется чересчур гладким.

Каэр кивнул, словно что-то для себя решив.

— Ладно. Присмотримся к жене завтра. Ну, и подождём, может, и другие кандидаты будут. При наличии у меня супруги, оказывается, слуги уже не пытаются сбежать заранее. Вон даже Вестия вернулась.

— И вовремя вернулась, — заметила я, чувствуя, как запах из кухни пробивается даже сюда. — Кажется, обед готов.

Мы прошли в столовую, и Вестия уже накрыла на стол — так, будто никогда отсюда не уходила. На массивных деревянных блюдах дымились пироги, суп был налит в глубокие миски, а свежие булочки источали такой аромат, что у меня мгновенно заурчало в животе.

— Ну что, — с самым невинным видом произнесла Вестия, вытирая руки о фартук. — Готова услышать вердикт.

Я попробовала суп первой и едва не зажмурилась от удовольствия — тёплый, густой, наваристый, с ароматом трав и специй, которых у нас на кухне даже не было.

— Божественно, — выдохнула я, а Каэр, попробовав следом, только довольно кивнул и протянул Вестии свою миску, требуя добавки.

Пироги оказались не хуже — с тонким, хрустящим тестом и сочной начинкой. А сладкие булочки таяли во рту так быстро, что я не заметила, как съела две подряд.

— Ну, — Вестия гордо уперла руки в бока, — значит, договорились. С меня обед, с вас — контракт.

— С тебя, скорее, целый банкет оказался, — сказала я с улыбкой, и на душе стало теплее: похоже, одна часть этого большого, странного дома встала на своё место. И я сама наконец начинала чувствовать этот уют.

Вечером, когда запахи обеда уже успели выветриться, я устроилась в комнатке, что выбрала себе под кабинет с чернильницей и чистыми листами. Контракт для Вестии выходил на удивление простым — видимо, все важные пункты они с Каэром проговаривали ещё когда-то давно.

Составив бумагу, я аккуратно сложила её на край стола и на миг задумалась.

Вестия, шумная и дерзкая, внезапно показалась мне не врагом, а союзником. С ней в доме стало уютнее, и даже Каэр во время ужина выглядел чуть спокойнее.

Но стоило вспомнить про Ригги и его таинственную супругу, внутри снова неприятно сжалось. Сначала Марта, теперь он… а вдруг где-то в этом мире есть и моя копия, улучшенная, более здоровая. Я встала и подошла к окну: за стеклом темнело, где-то далеко на западе догорал закат. Завтра мы встретимся с его женой, и я пойму — надумала ли я себе всё это или нет.

Каэр вошёл тихо, будто не хотел меня спугнуть.

— Закончила контракт? — спросил он.

— Да, — кивнула я. — Вестия рвалась ещё не готовый подписывать, но я уж отложила, через день придёт и сразу подпишет.

Он задержался рядом, взглянул на бумаги. И вдруг мне показалось, что он чувствует моё беспокойство — так, как утром чувствовал электричество.

— Тебя, мне кажется, что-то тревожит, — сказал он неожиданно участливо и мягко. — О тебе самой, не доме, слугах или механизмах.

Я повернулась к нему, и в горле встал ком.

— Да, — призналась я тихо. — Всё это… оно слишком похоже на мою жизнь до того, как я сюда попала. Сначала была женщина, очень похожая на мою мать, не внешне, но чем-то неуловимым; потом этот Ригги, который даже выглядит как Игорь — словно кто-то берёт куски моей памяти и выкладывает их здесь, в этом мире. И они выглядят… лучше. Более здоровыми, правильными.

Каэр нахмурился, но не перебил.

— Иногда мне кажется, что если так будет продолжаться, я перестану быть собой, — выдохнула я, сжав руки. — Что этот мир меня перепишет, как исправленный черновик.

Он присел на край стола, чуть ближе, чем обычно, и сказал очень спокойно:

— Если кто-то и переписывает тебя, то точно не этот мир. Ты меняешь его сильнее, чем он тебя. Этот дом, меня… Я сам вдруг начал вспоминать, что такое быть человеком.

Эти слова прозвучали почти неожиданно — как признание в доверии, и вдруг я увидела в нём не только работодателя и мужа «по контракту», а человека, на которого могу опереться.

— Каэр… — я колебалась секунду, потом решилась: — А ты вообще веришь, что я из другого мира? Или до сих пор думаешь, что я лгунья или просто странная иностранка, которая заблудилась?

Он задумался, глядя на меня пристально.

— Верю в возможность, — сказал наконец. — Перемещение между мирами крайне маловероятно, но не невозможно. Да, я долго сомневался. Хотел убедиться, что ты не сумасшедшая и не шпионка. — Он слегка усмехнулся. — А теперь… сомнений почти не осталось.

Что-то внутри дрогнуло.

— Значит, веришь?

— Верю, — подтвердил он

Слова ударили неожиданным теплом. Фиктивная семья с ним вдруг показалась куда нормальнее моей настоящей — или, может быть, просто более честной.

— Ты ведь понимаешь, я не просто подозрительная истеричка? — спросила я почти шёпотом.

— Понимаю, кому как не мне в этом разбираться, — он кивнул, чуть усмехнувшись. — Но даже если бы была — я всё равно бы тебя выслушал.

— Спасибо, — выдохнула я, впервые за день почувствовав, что тревога отступает.

Я рассмеялась — легко, неожиданно даже для себя, и напряжение в комнате словно растворилось.

36. В одной лодке

Ночь выдалась тихая, почти чересчур. Я уже собиралась лечь, но вдруг вспомнила, что самоходка стоит второй день под открытым небом — после дождя и пыли на ней уже можно было бы цветы сажать. Вздохнув, накинула плащ и вышла во двор.

Воздух был прохладный, пахло мокрой землёй и металлом. Под фонарём самоходка блестела каплями воды, как покрытая ртутью. Я попыталась открыть створки гаража — бесполезно, замок заклинило. Пришлось обойти с другой стороны, найти боковую дверь.

Дверь открылась туго, и я замерла на пороге.

Внутри было тихо, даже слишком — и пахло старой гарью. Гараж выглядел так, будто по нему прошёл пожар: обугленные балки, почерневшие стены, на полу — какие-то расплавленные железяки, в которых едва угадывались очертания прежних механизмов. Но всё уже остыло, ни дыма, ни жара — лишь мёртвая тишина и тяжёлый запах сажи.

Я провела пальцами по стене — на них осталась чёрная копоть.

Так вот что он имел в виду, когда сказал, что мне не стоило быть рядом… Почему орал, чтобы я убиралась… Пожар, гроза, его гнев — всё это сошлось в один узор.

Сердце неприятно кольнуло. Я вышла обратно во двор, посмотрела на самоходку: починенная механиками Телека, та стояла целёхонькая, но и после аварии выглядела она куда лучше, чем стены. Похоже, поэтому Каэр её не водит.

Вернувшись в комнату, я долго лежала без сна. Вспоминала, что наговорил Телек про Каэра: про его «демоническую природу», про опасность, и ведь даже «тревожную кнопку» мне выдал — часики, что я не стала примерять, но всё ж не рискнула и выбросить, засунула подальше вглубь ящика в своей тумбочке.

Однако после всех этих баек и даже после того, что я увидела в гараже, монстром он Каэр не казался. Скорее человеком, в котором горит неуправляемый огонь — и от этого, возможно, он себя чувствует более одиноким, изгоем даже в собственном мире.

Утро засияло тихой прохладной. Дом будто ещё спал — только скрип половиц под ногами напоминал, что я не одна. На кухне остались вчерашние булки, слегка обветрившиеся, но тёплый чай их спасал.

Каэр уже сидел за столом, задумчиво помешивая ложкой.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь звучать бодрее, чем себя чувствовала.

Он кивнул, указал на чайник:

— Наливай, пока не остыл.

Мы пили молча, каждый в своих мыслях. Я то и дело ловила себя на том, что думаю о гараже — о чёрных обугленных стенах, о том, что там больше ничего нет. Хотелось спросить, что именно тогда произошло, но слова застревали в горле.

Я уже почти решилась заговорить, когда в дверь настойчиво постучали. Звук прозвучал так резко, что я чуть не пролила чай.

Каэр поставил кружку, вслушался.

— Похоже, пришла горничная, — сказал он, поднимаясь.

Сердце неприятно кольнуло. Я быстро допила чай и последовала за ним в холл.

За дверью стояла невысокая светловолосая девушка в простом, но чистом платье. На лице — вежливая, чуть робкая улыбка, в руках — небольшой узелок.

— Доброе утро, — сказала она, поклонившись. — Меня зовут Энид, Ригги прислал меня лично с вами познакомиться.

Каэр посмотрел на меня, явно предоставляя слово.

Я выдохнула, пытаясь собраться, и улыбнулась в ответ:

— Проходи. Расскажешь, что умеешь и чего ждёшь от этой работы.

Мы прошли в кабинет. Энид говорила спокойно, без спешки, отвечала на мои вопросы вежливо и чётко. Но внутри меня всё равно ёкнуло: голос и манера держаться немного напоминали Наташу. Не внешне — нет, этого было совсем не видно — но что-то в том, как она спокойно отвечала и как уверенно, но мило держалась, отзывалось странной знакомостью. Или же я просто себе это надумала.

Я понимала, что сразу решать нельзя.

— Я сравню вас с другими кандидатами и дам ответ через неделю, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе не было ни колебаний, ни тревоги.

Энид кивнула, тихо поблагодарила и ушла.

Когда дверь закрылась за ней, внутри меня осталось странное напряжение и одновременно лёгкая надежда. Мне нужно было собрать мысли, перевести взгляд с этой почти знакомой манеры на реальные дела и понять, кто из людей здесь действительно подходит. Я направилась в кабинет к Каэру, ощущая, как мысли о выборах и сравнениях не дают расслабиться ни на минуту.

— Разве у нас есть другие кандидаты? — удивился Каэр, когда я рассказала ему о своём решении.

— Пока нет, — ответила я, стараясь держать голос ровным. — Я бы наняла сразу и этих, похоже, они хорошая пара. Но… сходство с Игорем и Наташей меня нервирует. Может, найдётся кто-то ещё. Ну, или к этим я привыкну.

Он кивнул, словно принимая к сведению, и тихо добавил:

— Было бы неплохо. Ригги и по технической части помочь может, а ремонтник мне бы сейчас тоже пригодился.

Я замялась, ощущая, как внутри сжимается комок тревоги.

— Ты про гараж? — спросила я осторожно, стараясь не выдать всего волнения.

Каэр чуть нахмурился, а затем медленно опустился на кресло. Он внимательно посмотрел на меня, словно читал мои мысли.

— Да, — тихо сказал он, — это моих рук дело. Давно таких разрушений не случалось… с тех пор, как с университетом разошёлся.

Меня передёрнуло — не от страха, а от того, что в его голосе не было ни капли оправдания. Только усталость и странная откровенность.

— Каэр… — я сглотнула. — Я могу тебе как-то помочь… ну, это контролировать?

Он медленно покачал головой, но в его взгляде мелькнуло тепло.

— Ты уже помогаешь. Тогда, после университета, я решил, что проще всего будет уйти от людей. И с тобой я поначалу сделал то же самое — закрылся. Думал, что так будет безопаснее для всех. А в итоге сам себя загнал в угол. И подвёл к ситуации, когда прочие факторы лишь усиливают мою зависимость от бури.

Я опустила взгляд, чувствуя, как стыдно вспоминать тот день.

— Я думала,

— Не вопросы, — он чуть усмехнулся. — Меня сломало то,

что

пришлось на них ответить… есть вещи, что пробуждают огонь быстрее, чем грозы и магнитные бури.

— Я не понимаю… — призналась я тихо.

— Возможно, именно понимать пока и не нужно, — он говорил мягко, но в его голосе слышалась драма. — Но обещаю тебе одно: между нами больше не будет лжи и недомолвок. Этот путь ведёт не туда.

Я вздохнула и слабо улыбнулась, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает.

— Да, уж. Вдвоём в лодке проще двигаться, если гребёте в одну сторону.

— Вот именно. — В его глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность. — И сейчас, когда ты вернулась, мы начали действовать сообща, всё будто стало проще. Мне кажется, если бы такая гроза случилась сегодня, я бы сумел удержать огонь. Ну или, в худшем случае, спалил бы какую-нибудь коробку или зажарил пару кур, а не расплавил полздания.

Я невольно рассмеялась — коротко, но искренне.

— Всё проще, когда рядом есть друзья.

Он чуть склонил голову, словно обдумывая мои слова.

— А ты готова назвать меня своим другом?

Я на секунду задумалась, а потом кивнула.

— Почему нет.

Каэр улыбнулся — без тени холодности, как человек, который вдруг перестал ждать удара. Возможно, сейчас мы действительно сидим по одну сторону стола, не только потому, что того требует контракт.

37. Досадное свидетельство

Жизнь в поместье постепенно входила в норму. Других кандидатов в садовники и горничные так и не нашлось, и через неделю Ригги с Энид таки получили работу.

К моему облегчению, оба оказались толковыми: Ригги был тем редким человеком, который не разделял деревенских страхов относительно Каэра и без лишних слов брал не только работу садовника, но принимался чинить всё, что могло чиниться — за дополнительную плату, конечно. Энид тоже быстро вошла в ритм дома: тихая, исполнительная, она убирала, как будто знала каждый уголок этого поместья лучше меня.

Я всё ещё ловила себя на том, что сравниваю их с Игорем и Наташей — порой до дрожи в пальцах неприятно, но теперь старалась не зацикливаться. Жизнь шла. Вестия готовила так, что с нетерпением ждала я теперь не только ужина, но и завтрака. И дом стал похож на дом.

Гараж, правда, оставался напоминанием о том вечере. После того как Ригги разобрал всё, что мог спасти, от пристройки осталось только обугленное основание и груда искорёженного металла. Я решила, что пора съездить в город и договориться о строителях и материалах — надо уже избавиться от этого досадного свидетельства.

Каэр не возражал. Наоборот, лишь напомнил:

— Возьми самоходку, но возвращайся до темноты. Погода вроде ясная, но ты же знаешь — тут всё меняется быстро.

Я только кивнула, мысленно составляя список, что нужно купить, и стараясь не думать о том, что город — это, возможно, и Телек.

Дорога заняла чуть меньше получаса — мой «музейный танк» бежал как новенький, и ехать было даже приятно, я с наслаждением чувствовала, что еду по делу, а не бегу от чего-то.

Управляющий в конторе поставщиков записал заказ на доски и инструменты и пообещал доставку в течение недели. Я уже собиралась разворачиваться, когда кто-то негромко постучал костяшками пальцев по металлический борт самоходки.

Телегон. Он стоял рядом, чуть склонив голову, как будто просто случайно оказался на этой улице. Но сердце неприятно ёкнуло — не верю я в такие совпадения. Вспомнился тот вечер у него в доме, разговор и его поцелуй. Не раз размышляя об этом позже, на холодную трезвую голову, я всё больше убеждалась в том, что он это подстроил.

— Ну здравствуй, — сказал он почти дружелюбно, но в его улыбке что-то насторожило. — А я уж думал, ты к нам не скоро заглянешь.

— Я по делу, — ответила я, стараясь держать голос ровным. — Заказала материалы для ремонта гаража.

Телегон слегка кивнул, но не отходил.

— Рад слышать. Хотя, честно, я надеялся, что ты всё-таки приедешь поговорить. После того вечера… — он сделал короткую паузу, — у меня сложилось впечатление, что ты уже начала сомневаться в своём Каэре.

— Это было… лишним, — сказала я холоднее, чем собиралась. — И поцелуй тоже. Я сама вела себя как дура, но у меня-то хоть причина была… А ты…

Он чуть усмехнулся, но глаза оставались серьёзными:

— Иногда, чтобы достучаться до человека, приходится перейти границу. Твой муж опасен,

Ир'на

, — нарочно на местный лад выговорил он. — Ты сама видела. Сколько ещё должно сгореть, прежде чем ты поверишь, что он не контролирует себя?

По спине пробежал холодок, но я заставила себя не отводить взгляд.

— Я сама разберусь, кто для меня опасен, — бросила я, слова резанули глубже и больнее, чем хотелось. — Например, лжец и мошенник, который прикидывается спасителем, чтобы воспользоваться ситуацией.

Телегон театрально вскинул руки, но в глазах мелькнуло раздражение:

— Это я-то воспользовался? Я сам тебя спать отправил, чтобы ты так не подумала!

— Вот именно! — сорвалось с меня. — Откуда мне знать, это был порыв совести или очередной ход в твоей игре? Ты умеешь быть обаятельным, но я не знаю, маска ли это или твоё настоящее лицо. И потому я тебе не верю!

— А Каэру, значит, веришь? — губы его скривились в злой усмешке.

— Да! — выдохнула я. — Он может быть опасен, может сорваться, но он мне не врёт!

— С чего ты решила?

— Потому что у меня не было ни единого повода в этом усомниться.

— Уверяю, — тихо, но ядовито произнёс он, — про свой возраст он тебе наврал.

— Даже если так — это было до бури. А после мы договорились быть честными друг с другом, и он держит слово. С тех пор не было ни лжи, ни сожжённых сараев!

Телегон прищурился, чуть склонил голову набок:

— Может, и про наш поцелуй ты ему честно рассказала? Или мне это сделать?

— Ты придурок! Не смей, слышишь… Я и часики тебе с радостью бы вернула, но не взяла.

— Да, не парься, я пошутил. И с часиками тоже.

Я завела двигатель и, не оглядываясь, вырулила на улицу. Город остался позади, но слова Телегона не выходили из головы, словно колючки застряли где-то под кожей. Не только шутливые угрозы, но и то смутное напоминание о том, что и Каэр, хоть и изменился, но о его прошлом я по-прежнему ничего не знаю.

Я ехала по ровной, чуть влажной дороге, и гул самоходки постепенно вытеснял голос Телегона, но не его слова. Сначала я злилась — на него,

Рассказать Каэру? — или лучше промолчать? Если расскажу, Каэр наверняка снова нахмурится, станет ещё более подозрительным. А если промолчу… значит ли это, что я даю Телегону шанс снова вернуться?

Я машинально дёргала за рычаги, чувствуя, как сердце глухо стучит где-то под рёбрами. Мне казалось, что где-то там, за горизонтом, висит гроза — не настоящая, электрическая, а какая-то внутренняя. И если я ошибусь, если выберу не того, кому верить — эта гроза прорвётся и сметёт всё, что мы успели построить.

Я вспомнила, как Каэр говорил про честность, про то, что между нами не должно быть лжи. И тут же перед глазами всплыло лицо Телегона, его чуть насмешливый взгляд:

«Может, и про наш поцелуй ты ему честно рассказала?»

38. Ниточка

К тому времени, как показались ворота поместья, я успела почти успокоиться. Почти — потому что, едва я свернула с дороги, сердце снова ухнуло вниз. У ворот, скрестив руки на груди, стоял Каэр.

Я сбавила скорость, и самоходка с лёгким вздохом остановилась. Он даже не двинулся навстречу, просто ждал, глядя так, будто видел меня насквозь.

— Всё в порядке? — его голос был ровный, но в нём слышалось то напряжение, которое я успела научиться различать.

Я вылезла из кабины, чувствуя, что щеки горят, хотя на улице уже прохладно.

— Да. Просто… устала.

Каэр нахмурился.

— Не просто. — Это прозвучало не как обвинение, а как констатация факта.

Я замерла, сжимая перчатки в руках. Он сделал шаг ближе, и между нами вдруг стало тесно, хотя двор был пуст.

— Ир'на, — сказал он мягче, — если что-то случилось, скажи. Мне нужно знать.

Я сглотнула, чувствуя, как слова Телегона снова всплывают в памяти, как занозы. Сказать? Замолчать?

— По дороге я встретила Фтодопсиса, — выдохнула я наконец. — Точнее, это он меня подкараулил. Снова клеился, снова пытался убедить, что ты опасен.

Каэр чуть наклонил голову, и в глазах его промелькнуло что-то настороженное.

—

«Клеился»

? — уточнил он почти без интонации. — Имеешь в виду, приставал?

Я почувствовала, как сердце предательски дрогнуло.

— Есть кое-что, что я не рассказывала, — выдавила я, чувствуя, как ком в горле мешает говорить. — Мы… тогда, ну, после грозы, мы с ним поцеловались.

Взгляд Каэра потемнел, но он не сказал ни слова. Лишь опёрся на перила и долго молчал, будто сдерживая что-то внутри.

— Ничего серьёзного не было, но и это было, конечно, глупо… — поспешила я добавить. — Я тогда была… растерянная, мокрая, голодная, выгнанная из дома. Он подобрал меня на дороге. И мне показалось, что он единственный, кто готов помочь. Я сама потом злилась на себя, поверь.

— Я верю, — наконец произнёс Каэр, но голос был глухим, будто он проглатывал лишние слова. — Но верю с трудом.

Сердце сжалось.

— Я не знала, как сказать тебе… Боялась, что ты рассердишься.

— И что-нибудь спалю? Или кого-нибудь? — горько усмехнулся он, но в усмешке было больше боли, чем иронии.

— Нет! — я шагнула ближе, почти машинально коснувшись его руки, как будто этим могла удержать его от ухода — или от вспышки гнева. — Дело не в этом. Я… — я сглотнула, чувствуя, как горло сводит судорогой. — Помнишь, я говорила, что он похож на знакомого из моего мира? Так вот — не показалось. Это действительно он. Я солгала тебе тогда… потому что ты и без того видел во мне его шпионку.

Каэр поднял взгляд. На лице его мелькнула боль — настоящая, жгучая, от которой у меня кольнуло сердце, — но тут же она сменилась холодной сосредоточенностью.

— Значит, ты ему доверилась, потому что он был твоим прошлым, — тихо сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как приговор.

— Не именно прошлым, но единственной ниточкой, — выдавила я, заставляя себя не отводить взгляд. — Но больше я ему не верю. И хотела, чтобы ты узнал это от меня, а не от кого-то ещё.

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту за окном, а я стояла, не смея пошевелиться, слушая, как стучит сердце. Наконец он коротко кивнул, словно поставил точку:

— Спасибо, что сказала. Это… неприятно, но отчасти я и сам виноват… Вот же идиот, сам тебя тогда и отправил к врагу… — выпалил он и вдруг осёкся: — погоди, ты говорила,

он

тебя подобрал.

— Сразу, как только я вылезла из самоходки.

Каэр тихо выругался.

— Значит, он не случайно оказался там. Поджидал.

Мысль резанула по нервам, Телек тогда объяснил это беспокойством… и почему я не подумала, что это не эмоция, а холодный расчёт.

— Похоже, что так, — прошептала я. — И… есть ещё кое-что.

Он повернулся ко мне, взгляд настороженный, но без осуждения.

— Говори.

— Он дал мне часы. — Слова застряли в горле, но я заставила себя продолжить: — Женские, на ремешке. Сказал, что, если я нажму на потайную кнопку, они пошлют ему телеграмму — и он приедет, где бы я ни была. Я… не стала их носить, просто сунула в тумбочку. Думала, что верну ему при случае.

Каэр молчал дольше, чем я ожидала, а когда заговорил, голос был сухим, но ровным:

— Принеси их мне.

— Ты думаешь, они опасны?

— Я думаю, что это открытая дверь в наш дом. Если они действительно могут вызвать его сюда — это ключ, который ты всё это время держала под подушкой.

Меня передёрнуло.

— Я не нажимала кнопку!

— Верю. — Он чуть смягчился, но взгляд остался серьёзным. — Но теперь нужно понять, не могут ли они сами сигнал подать без твоего участия.

Мы зашли в дом, и я принесла часы, чувствуя себя так, будто держу в руках улику. Каэр молча взял их, пристально посмотрел на циферблат, будто пытаясь увидеть то, что скрыто от обычного взгляда, и коротко кивнул.

— Я заберу их в лабораторию, — сказал он. — Лучше проверить всё самому.

— Ты… осторожнее там, ладно? — вырвалось у меня.

Он только усмехнулся уголком рта:

— С такими игрушками я справлюсь.

Время тянулось мучительно долго. Я металась по комнате, то садилась, то вставала, пытаясь придумать, что буду делать, если он вернётся с новостью, что кнопка уже послала сигнал.

Когда Каэр вернулся, лицо его было сосредоточенным, почти усталым. Он молча положил часы на стол.

— Всё в порядке? — спросила я, не выдержав.

— Работают, как и обещал твой… знакомый. — Он помедлил, подбирая слова. — Вызовут только если ты сама нажмёшь кнопку. Скрытых каналов нет.

Я выдохнула, будто из груди вынули камень.

— Так

— Верни ему. — Каэр посмотрел на меня серьёзно. — Скажи, что не нуждаешься. Но не говори, что я их проверял. Пусть думает, что между вами до сих пор есть хоть какая-то ниточка. Это может нам пригодиться.

Я кивнула, осторожно взяла часы. Теперь они казались мне не просто безделушкой, а куском тонкого льда, по которому придётся пройти — и не провалиться.

39. Секретный проект

С самого утра Каэра не было видно. К завтраку он не вышел, и весь день из его лаборатории доносился лишь ровный гул оборудования и редкие глухие удары, будто там что-то падало или срабатывало.

Я ходила по дому как на иголках, каждые полчаса прислушиваясь — не откроется ли дверь в коридоре. После разговора о Телегоне мне всё казалось, что он обиделся, что теперь, когда я решилась рассказать всё, он замкнётся, уйдёт в работу и снова возведёт между нами ту невидимую стену, которая стояла в самом начале.

Вестия, принеся обед, только пожала плечами:

— С ним бывает, — сказала она спокойно. — Когда думает над чем-то, может и сутки в лаборатории просидеть, забыв, что есть дом и люди.

Это совсем не успокоило. Я чувствовала, как в груди медленно сжимается комок вины, а каждый час тянется как день. В доме было пусто: Ригги и Энид взяли выходной и отправились в город, а я бродила из комнаты в комнату, пыталась читать, наводила порядок в гостиной, но всё это только сильнее напоминало, что Каэра по-прежнему нет.

Когда он наконец появился ближе к вечеру, я чуть не вздрогнула от стука двери. Каэр выглядел усталым, но глаза его горели — так он всегда выглядел после долгих часов в лаборатории, будто там у него не только работа, но и своя личная буря.

— Ты, наверное, давно хочешь спросить, чем я там занят, — сказал он, присаживаясь за стол.

Я застыла, не зная, что сказать — извиниться? Притвориться, что всё в порядке? Но он говорил спокойно, и в этом спокойствии было что-то неожиданно тёплое. Не холод отчуждения, а как будто приглашение.

— Хочу, — призналась я, чувствуя, что голос дрожит.

Он кивнул, словно ожидал этого ответа, и чуть заметно улыбнулся.

— Мой проект — предсказание и управление стихией, — начал он, и в голосе его появился тот тихий азарт, что я слышала, когда он рассказывал о своих редких победах над стихией. — Я пытаюсь научиться вызывать грозы искусственно, а главное — собирать энергию разрядов, не разрушая всё вокруг.

Я моргнула, стараясь успеть за его словами. Он продолжал, увлекая и меня своим воодушевлением:

— Этим я занимался ещё в университете, а сейчас продолжаю дома по гранту. В сущности, это попытка не просто предсказывать катаклизм, а делать из них ресурс.

Он чуть наклонился ко мне, и мне показалось, что это момент — какой-то особенный, важный:

— Честно говоря, ты, правда, могла бы помочь. На одном из этапов много химии, процессов взаимодействия веществ.

— Но ты говорил, что это секретно.

— Тогда я тебе не доверял. Сам проект хоть и конфиденциальный, но ассистентов мне на него брать не возбраняется… просто никто не хочет.

— Ты, действительно, кого-то сжёг? — спросила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Каэр тяжело вздохнул, сел на край стола.

— Несчастных случаев было три. Одного я, признаюсь, действительно, сам подпалил — несильно, только одежду попортил, но парня это напугало, он нажаловался. Пошли сплетни, преувеличения, а такие истории разгораются быстро… А двое других, которым больше досталось… — он помолчал, словно подбирая слова, — сами пострадали.

— Сами? — нахмурилась я.

— Да. Когда ты хоть на секунду берёшь под контроль заряд, чувствуешь себя всемогущим. И если в голове есть хоть тень амбиции — захочется удержать эту силу дольше, чем положено. Они не выдержали.

Я почувствовала, как в груди неприятно кольнуло, но Каэр продолжил, неожиданно спокойно:

— А потом я остался один. И знаешь, это оказалось полезно. Без ассистентов я перестал гнаться за скоростью и стал заниматься тем, что меня по-настоящему интересует — фазами контроля. Я хочу научиться удерживать силу до конца, а не рвать всё вокруг. И, конечно, прежде всего свою силу.

Он на секунду замолчал, сжал ладони, будто боялся, что те сами по себе искрят.

— А если честно, — тихо добавил он, — моя истинная цель и вовсе избавиться от этой способности. Жить без вечного страха, что сорвёт.

— Но… — я нахмурилась, пытаясь подобрать слова. — Как ты можешь избавиться от этого, если это часть твоей природы?

Каэр усмехнулся, но без насмешки:

— Самый первый меркурий был человеком. Обычным. Он изменился, по своей воле начал это... безумие. А то, что имеет начало, можно и закончить.

Эти слова неожиданно сжали мне горло. Каэр вдруг перестал быть грозовым великаном из страшных рассказов Телека — я увидела в нём человека, который просто устал бояться самого себя.

— Ты… правда думаешь, что я могу помочь? — тихо спросила я.

Он кивнул:

— Можешь. Даже если не получится — ты будешь рядом. Как оказалось, мне давно не хватало партнёра, которому я мог бы доверять.

Я присела на край кресла, прислушиваясь к себе. Было тревожно, но ещё сильнее — странно светло. Не от того, что проект безопасный — наоборот, опасности тут хоть отбавляй, — а от того, что Каэр этим со мной делился. После всего, что я ему рассказала о Телегоне, он не отгородился, а, наоборот, посвятил меня в свою самую уязвимую тайну.

40. Узоры на полу

На следующее утро Каэр пригласил меня в лабораторию.

Помещение оказалось просторным и светлым, с небольшими сетчатыми окнами под самым потолком. Чисто, почти стерильно: столы с чертежами и инструментами стояли строго по местам, вдоль стены аккуратно тянулись стойки с колбами и проводами, в центре — гигантский блестящий агрегат, похожий на гибрид двигателя и часов, с подсоединёнными к нему массивными шарами и метровыми батареями.

— Вот это генератор, — сказал Каэр, проводя ладонью по гладкому корпусу. — С его помощью моделируется гроза в миниатюре.

Я обошла его кругом. Металл был холодным, блестящим.

— Выглядит впечатляюще, но не опаснее прочих.

— До тех пор, пока не включён, — отозвался он. — А это… — он кивнул в сторону — …сдерживающая камера.

За перегородкой виднелась пустая комната со странными спиралями на полу и металлических стенах.

— Ты туда… заходишь?

— Когда чувствую, что огонь внутри рвётся наружу. — Его голос оставался ровным, но я заметила, как он сжал пальцы в кулак. — Это полумера. Можно загнать себя внутрь,

Я представила его там, одного, среди холодного металла, и у меня пересохло во рту. Клетка казалась чем-то из кошмара — не местом безопасности, а ловушкой.

— То есть ты хочешь… не выпускать её вовсе?

Он кивнул.

— Да. Хочу научиться сдерживать всё, что во мне, а не полагаться на камеру, как на клетку.

Слова прозвучали просто, но я почувствовала, как внутри что-то отзывается — то ли страх, то ли уважение.

Затем он развернулся к столу и протянул мне тонкую папку.

— А вот с этим ты могла бы помочь. Здесь процессы взаимодействия веществ при инициации разряда. Я сам подобным не занимался очень давно, потому у меня всё на уровне теории, а ты, кажется, могла бы разложить это по полочкам.

Я развернула первые листы, глядя на таблицы и формулы, и почувствовала знакомое азартное возбуждение. Работа по моей части — наконец-то.

— Могу попробовать, — сказала я, — но мне понадобится время, чтобы во всём этом разобраться.

— Сколько нужно, столько и изучай, — кивнул Каэр и направился к генератору, проверяя что-то на панели.

В этот момент в лаборатории раздался резкий треск. Лента телеграфа у стены дёрнулась и начала выплёвывать узкую полоску бумаги.

Я обернулась, ощущая, как сердце неприятно сжалось.

— Телеграмма, — сказала я, хотя это и без слов было ясно.

Каэр быстро подошёл к аппарату, сорвал ленту, пробежал глазами строчки. Его лицо оставалось спокойным, но по тому, как напряглись плечи, я поняла — там что-то важное. Я подняла взгляд на Каэра. Он стоял с телеграммой в руках, чуть нахмурившись, будто решая, рад он этому или нет.

— Ежегодный спонсорский бал в университете, — сказал он наконец. — Сначала собирался отказаться в отместку за то, что они меня уже несколько лет не приглашали, но… — он задумался, затем посмотрел на меня внимательнее. — Ты не против поехать?

Я растерялась.

— Даже не знаю… Ты же не любишь светских мероприятий.

— Не люблю, — признался он. — Но раз уж в этом году у меня есть супруга, отказаться без уважительной причины будет выглядеть странно. Да и университету полезно напомнить, что я ещё в игре и по гранту работаю, пусть и из дома.

Я хмыкнула, но внутри всё равно немного сжалось: университет, толпа людей, любопытные взгляды — и среди них, возможно, те, кто был рад, что Каэр когда-то ушёл.

— Эй, — он мягко коснулся моей руки, будто угадывая мысли. — Это просто бал. Болтовня, напитки, танцы…

— Угу, — пробормотала я. — Но, похоже, к этому мне тоже придётся готовиться. Я и танцевать-то не умею, наверняка, предполагается не просто покрутиться на месте.

Каэр чуть усмехнулся, уголки губ дернулись в едва заметной улыбке.

— Там, к счастью, никто не ждёт виртуозных па. Главное — выглядеть прилично и не наступить партнёру на ноги. В сложные схемы мы не полезем, а для вальса достаточно шаг знать.

— Легко тебе говорить, — вздохнула я. — Ты-то наверняка умеешь.

— Когда-то умел, — признался он, поднимая бровь. — Но если хочешь, можем потренироваться.

— Прямо здесь? — я недоверчиво огляделась на лабораторию, уставленную приборами.

— Не здесь, — усмехнулся он. — В гостиной. И, да, заранее предупреждаю — я не лучший преподаватель.

— Ну, хуже меня всё равно никто не будет, — буркнула я, но внутри неожиданно стало легче.

— Отлично, — кивнул он. — Сегодня вечером устроим маленькую репетицию бала.

Вечером Каэр отодвинул кресла, освобождая место посреди гостиной.

— Ладно, — сказал он, обернувшись ко мне. — Музыка не нужна, главное — шаги.

Он встал напротив, продемонстрировал медленный, почти торжественный шаг, приговаривая:

— Раз… два… три. Раз… два… три.

Я попыталась повторить — и сразу сбилась.

— Ты левой, я правой? — запуталась я.

— Я — назад, ты — вперёд, — терпеливо объяснил он. — Вот так. Смотри.

Он подошёл ближе, взял меня за руку и осторожно поставил на место.

— Теперь вместе. Раз… два… три.

Я чувствовала, как всё внутри напряглось — слишком близко, слишком тихо в комнате, слышно, как мы дышим. Первый шаг удался, второй я чуть не перепутала, но Каэр удержал меня, не дав сбиться.

— Получается, — спокойно сказал он. — Дальше проще.

Через несколько повторов шаги начали складываться в ритм. «Раз… два… три» стало почти мелодией, и я поймала себя на том, что перестала думать, какая нога следующая.

— Вот так, — тихо произнёс он, и уголки его губ тронула едва заметная улыбка.

Я неожиданно рассмеялась — не от веселья, а от облегчения.

— Я всё-таки научусь, да?

— Ты уже учишься, — ответил он. — А завтра съездишь за платьем, и мы попробуем снова.

Он отпустил мою руку, и я вдруг поняла, что не хочу, чтобы этот момент заканчивался.

41. Бурцелька и кофе

Наутро я отправилась в город — не за стройматериалами и не по делам поместья, а за платьем. Сердце слегка колотилось: бал предстоял не простой, и мысль о том, что придётся стоять среди чужих взглядов, вызывала странное смешение волнения и тревоги.

Мастерская швеи встретила меня тёплым светом и запахом лаванды, который висел в воздухе. Всё вокруг казалось аккуратным, продуманным, словно сама атмосфера призывала к спокойствию. Я перелистывала альбомы с фасонами и с облегчением заметила, что, как и здешняя повседневная мода, так и торжественные наряды ближе к началу двадцатого века: строгие линии, струящиеся юбки, аккуратные рукава, декоративная отделка, но ничего чрезмерного, всё сдержанно и элегантно.

— Цвет? — спросила швея, заметив моё увлечённое разглядывание тканей.

Я невольно вспомнила алую накидку, в которой впервые увидела Каэра, и оттенки его одежды — глубокий красный, почти бархатный. Внутри что-то дрогнуло: красный здесь не казался вызывающим, он был торжественным, насыщенным, словно символом силы и уверенности.

— Алый, — сказала я, и слова прозвучали решительно, хотя сердце колотилось.

Швея улыбнулась, достала несколько образцов. Я проводила пальцами по ткани, ощущая её мягкость и плотность, и в голове сразу возник образ: расширяющаяся к низу юбка, отрезной аккуратный лиф на пуговичках с чёрной кружевной отделкой и силуэтом подчёркивающим талию. Казалось, что само платье обещает уверенность и силу, и эта мысль слегка согрела внутри.

Когда все мерки сняты и заказ оформлен, я почувствовала, как напряжение медленно отпускает. Кажется, я сделала шаг в сторону нового мира — и, может быть, даже в сторону новой себя.

Я только вышла из маленькой мастерской швеи, держа в руках открытку с эскизом платья, когда заметила его у витрины через дорогу. На удивление сердце не ёкнуло — после того вечера с Каэром и откровенного разговора о Телегоне, тревога по поводу прошлого

— Телек, — сказала я вслух, когда подошла ближе. — Ты же опять специально меня подкараулил? Я знала, что так и будет, поэтому взяла с собой часы, хочу вернуть.

Он усмехнулся, легко подняв бровь.

— Догадывалась? Ну ладно, признаю, немного следил. Но не для ловушки, а чтобы увидеть тебя.

— И что теперь? — спросила я, слегка улыбнувшись, удивляясь, что внутренняя тревога почти исчезла.

— Я хотел показать тебе кое-что, — начал он, слегка покачивая головой. — Кофе, который я поставляю в ближайшее кафе. Никто здесь толком ещё не знает, что это такое, а я хочу продемонстрировать посетителям, что товар пользуется спросом.

Я хмыкнула, едва сдерживая улыбку.

— Ты предлагаешь мне пойти с тобой?

— Очень на то рассчитываю, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Просто выпьем по чашечке, посидим четверть часа, не больше. И я от тебя отстану.

Я вздохнула и согласилась. Честно говоря, меня манил сам кофе — запах, который казался здесь почти магическим, обещание вкуса, который я уже почти забыла.

Кафе оказалось просторным: высокие потолки, широкие окна с витражами, через которые разноцветными красками заглядывал день. Воздух был наполнен ароматами свежесваренного кофе, сладкой глазури и только что испечённых плюшек. В дальнем углу несколько музыкантов настраивали инструменты: рожки и флейты тихо постанывали, струны гитары (или чего-то похожего) вибрировали, набирая темп, а рядом стоял миниатюрный орган с резными трубками, из которого доносились первые аккорды мелодии. Всё это создавало ощущение живого, почти театрального пространства, где можно было на время забыть о заботах.

Телегон проводил меня к столику у окна, и я устроилась поудобнее, вдыхая насыщенный аромат. Сердце слегка забилось сильнее: каждый глоток казался обещанием чего-то нового, интересного. В этот момент тревоги позади отступили, а город за окном показался чуть ярче, чуть теплее.

Я нерешительно положила на стол часы, но тут же пожалела: надо было их просто выкинуть.

— Ну что, вернёшь мой «шпионский» гаджет? — улыбнулся Телегон, но глаза его не шутливо искрились, а внимательно изучали меня, словно пытаясь прочитать мысли.

— Да, — кивнула я, — они… неуместны.

Он взял часы, осторожно, почти бережно. Но вместо того чтобы разглядывать их, перевёл разговор на что-то более острое:

— А ты… перестала бояться? — выжидающе спросил он, словно собирался услышать неправильный ответ.

Я замерла, взгляд зацепился за кружку с кофе, за лёгкий дымок пара, но глаза подняла на него.

— Думаю, да… — медленно ответила я, чувствуя, как внутри что-то расслабляется, — доверие творит чудеса.

Музыканты закончили настраивать свои инструменты, и мелодия заструилась чуть громче.

— Хочешь сказать, мне не понять? — усмехнулся Телегон, но голос его был неожиданно мягким.

— Нравится тебе или нет, — сказала я, — но Каэр мой муж. И я хочу быть с ним честна.

— Муж по контракту. А про прошлое-то его спрашивала? — осторожно добавил он.

Повисла неловкая пауза, и в ней чётко прозвучали тихие строки куплета, что повторял певец.

Бессмертным мнит себя юнец,

Но светлым дням грядёт конец.

И я был отроком любим,

Те дни растаяли, как дым.

Я невольно замерла — интонации казались странно знакомыми.

— Какая тебе разница? — выдавила я.

— Ты говоришь, что он тебе не врёт.

Певец переключился на припев, голос его зазвучал громче, и я вдруг осознала, как сильно этот тембр напоминает Каэра. Холодок пробежал по спине, тревога смешалась с удивлением.

В моих жилах огонь — первобытный пожар!

В моих жилах огонь — даже смерть не страшна!

Я живу и горю — негасимый пожар.

Я живу и горю — и пылает душа…

— Телек, это что такое? — выдохнула я.

— Кофе! — оживился он. — И бурцелька, маленькая корзиночка с брусникой, — и вдруг погрузился в увлекательное, детальное объяснение технологии прожарки зёрен, выпечки, нюансов вкуса, полностью заглушив музыку.

Когда, наконец, он перевёл дыхание, я смогла уловить несколько строк.

Из недр земли огонь лихой

Я поглотил своей душой.

Я больше стал, чем человек,

Мой нескончаем будет век!

— Нет, эта песня! — воскликнула я.

Он стих, делая долгий последний глоток кофе, словно готовил меня к финалу.

Я живу и горю — негасимый пожар.

Я живу и горю — Но истлела душа…

А как только начался заключительный проигрыш, Телегон, как ни в чём не бывало, заметил:

— Ах, песня… Они совершенно неправы, что репетируют прямо в зале. Надо распеться, так хоть что-то исполните нормально! — бросил он с лёгкой улыбкой. — Ладно, Ир. Жаль, что ты мне не веришь, но это твоё право. Допивай кофе. Если хочешь, можешь ещё заказать за счёт заведения, а я, наверное, пойду. Меня другие дела ждут.

Он сунул часы в карман, встал, и, уходя, наказал музыкантам «исполнить что-то на совесть». И они, уже слаженно и громко, заиграли ту же песню.

Я дослушала её до конца, и в груди словно застыл комок. Каждое слово отзывалось странным эхом, будто перекликаясь с историей Каэра, его таинственным прошлым, огнём, уязвимостью, одиночеством. Музыка стихла, но строки продолжали звучать у меня в голове, раз за разом прокручиваясь, заставляя сердце биться быстрее.

Я осторожно взяла сумку и вышла из кафе. На улицах города было тихо, но тревога не отпускала: слова песни словно пытались подсказать что-то важное, незримое, что мне предстояло осознать.

Сев в самоходку, я медленно тронулась домой, прокручивая в памяти каждый куплет. Дом казался спокойным, но внутри меня бурлило чувство, что впереди новые откровения и испытания, а прошлое Каэра всё ещё оставалось частью этой сложной, незримой реальности, в которую я постепенно втягивалась.

42. В моих жилах огонь

Вечером, когда дом погрузился в мягкий полумрак, я снова поймала себя на том, что хожу по кабинету туда-сюда, перебираю бумаги, переставляю стулья в гостинной только ради того, чтобы занять руки.

— Ты чем-то обеспокоена, — заметил Каэр, едва вошёл. Он остановился в дверях, чуть прищурившись, и я почувствовала, что он видит насквозь.

— Я… — выдохнула и заставила себя улыбнуться. — Всё нормально. Я заказала платье.

— Платье? — он подошёл ближе, его взгляд стал мягче. — Хорошо. Уверен, тебе пойдёт.

— А ещё… я встретила Телегона. — Слова прозвучали неожиданно громко в тишине комнаты.

Брови Каэра чуть дрогнули, в голосе скользнула тень тревоги:

— И?

— Отдала ему часы, — поспешила я пояснить, — и он уговорил меня выпить с ним кофе.

Он нахмурился:

— Что выпить? Опять что-то не слишком уместное?

— Ничего такого. Это просто тонизирующий напиток из моего мира, ну, вроде чая, но вкус совсем другой. Более горький, жареный… — я села на край кресла, будто оправдываясь.

Каэр молчал, а я опустила взгляд на огонь

— А вот теперь я понимаю, — вдруг сказал Каэр, и в его голосе что-то насторожило.

Я вскинула голову.

— Каэр?..

— Ответ — «да», — он чуть скривил губы в нелепой усмешке. — Впрочем, «нет» тоже подходит.

— Теперь

вообще ничего не понимаю! — воскликнула я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Он вздохнул и шагнул, медленно, будто собираясь с мыслями:

— Это старая песня. Очень старая. И то, что ты её услышала — не случайность, я уверен. Фтодопсис прекрасно знал, что она сыграет.

— Ты хочешь сказать, она про тебя? — слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать.

— Ты ведь именно это не решалась спросить?

Я неловко кивнула.

Каэр задержал на мне взгляд, и в нём на миг мелькнула тень боли.

— В её основе история Аэла, самого первого меркурия. Один из моих предшественников был слишком откровенен с менестрелем, и теперь эта история кочует из века в век.

— Но ты сначала сказал и «да»! — я не могла остановить нарастающую дрожь в голосе.

— Пойдём наверх, — тихо сказал он, обернувшись к лестнице. — Если собираемся говорить об этом, лучше без лишних ушей. А сюда могут и слуги ненароком заглянуть.

Электрический свет мы включать не стали. Каэр взял высокий бронзовый подсвечник, и одно движение его ладони воспламенило свечи золотым светом — напоминание о том, кто он есть. Мы молча поднялись наверх, шаги гулко отдавались в тишине. Галерея встретила нас длинным рядом портретов, и даже в полумраке я чувствовала их пристальные взгляды.

— Вы ведь не сыновья друг другу, — вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык.

— Ни один, — тихо ответил он, не оборачиваясь.

— Но как… как тогда передаётся ваш дар? — я сжала ладони, будто пытаясь удержать реальность на месте. — В вашей семье дети случайно рождаются с ним? Или он проявляется позже уже у взрослых?

— Нет никаких детей, никаких других членов семьи. — Его голос стал глухим. — Меркурий может быть только один, всегда один.

Я замерла на месте.

— Ты меня пугаешь… — прошептала я. — То есть Аэл действительно стал бессмертным? — дыхание сбилось, и слова вышли почти шёпотом. — И ты… ты — это он?

Каэр резко обернулся, пламя свечей дрогнуло от его движения.

— Нет… да… — он сжал кулаки, явно борясь сам с собой. — Не совсем… Проклятье! — в голосе прозвучала боль, не злость. — Погоди, Ир'на, не задавай пока столько вопросов. Я… я не знаю, какой из ответов будет правдой, а ты видела, что бывает, когда я лгу.

— Как когда я спросила, сколько тебе лет? — шёпотом озвучила догадку я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Именно. — Он отвернулся, будто боялся, что я увижу что-то лишнее в его глазах.

Мы дошли до библиотеки. Каэр молча поставил подсвечник на стол, усадил меня в кресло в дальнем углу, сам же не сел, а принялся расхаживать по комнате, то и дело бросая на меня быстрые взгляды. Пламя свечей ритмично колыхалось, как будто вторило его шагам, и в этой полутьме он казался почти нереальным — не человеком, а тенью того самого Аэла из песни.

— Аэл был мечтателем, — медленно произнёс Каэр, и голос его странно дрогнул. — Наивным идиотом. Но, — он горько усмехнулся, — весьма неглупым идиотом, к сожалению... Песня не врёт: его напугало, как быстро зачахли его родители… Я не помню всех деталей… наверное, это была болезнь, какая-то древняя зараза, сгинувшая во тьме веков. Но, что могу сказать точно, сам Аэл был тогда совсем юн. Он не хотел повторить судьбу родителей, и потому, развеяв их пепел, он поклялся обмануть смерть. Не смириться. Не стать очередной горсткой праха.

Он резко поднял голову, глядя на меня с каким-то почти безумным блеском:

— Есть в вашем мире легенды про вещество, дающее вечную жизнь?

— У нас это называют философским камнем, — ответила я, чувствуя, что голос звучит слабее, чем хотелось бы. — Многие алхимики в прошлом стремились его получить. Но потом наука доказала, что это невозможно.

— Ошибается ваша наука! — Каэр почти рассмеялся, но в этом смехе было столько горечи, что мне стало не по себе. — Аэл потратил годы, провёл тысячи опытов, в которых гибли люди и рушились города. Но он добился успеха. Он вырвал у самой смерти её секрет, познав, как заключить в себе чистый источник неиссякаемой энергии. Он прожил больше сотни лет, совсем не постарев. Он понял, что огонь в его крови не просто даёт жизнь, но может быть использован и по-другому… Чтобы подогреть ванну… или сжечь врага заживо.

— И что же он делал чаще?

Каэр усмехнулся, но в этой усмешке слышался холод, а не шутка.

— Думаю, всё же первое. Хоть вторым, — он опустил взгляд, — точно не брезговал.

— Но он… всё же умер?

— Его убили. — Каэр сказал это тихо, почти шёпотом, и от этого стало ещё страшнее. — Попытались убить. Сбросили на него валун, раскроив череп, переломав каждую кость. Любой другой умер бы мгновенно. А Аэл… — Каэр прикрыл глаза, словно прочувствовал это, — мёртвый Аэл загорелся… Не только сам валун, оплавились и ближайшие скалы, а средь них возник новый человек, на вид примерно того же возраста, помнящий всю жизнь предшественника… но уже не он. Это он взял себе имя Меркурий… И если Аэл не всегда считался со средствами, то его последователь был, действительно, жесток. Меркурий научился управлять огнём и грозой по собственному желанию, но через годы он понял, что с каждым ударом стихии он контролирует свои действия всё хуже и хуже. И наконец, в этом пожаре он сгорел сам… И тоже воскрес, переменившись. То был Трид, он пытался разобраться, чем же теперь он… чем

мы,

отличаемся от людей. Он придумал легенду про демоническую расу меркуриев, но относительно нашей природы пришёл к выводу, что некоторые факторы усиливают наши способности, но ослабляют контроль. А ещё, что в отличие от зажигания свечей и подогрева воды, мощные разряды молний приближают тот самый день самовозгорания… Он прожил век, почти не растеряв сил, и проверил эту теорию на себе, растратив свой ресурс за пару месяцев. Следующие несколько, пользуясь его исследованиями прожили довольно тихую почти нормальную жизнь, каждая последующая была не по-человечески длинна, но всё ж чуть короче

Я ощущала, как кожа покрывается мурашками.

— Сколько же их было… до тебя? — едва слышно спросила я.

— Десятки. Может, сотня. — Он пожал плечами, как человек, привыкший к этой мысли, но в его голосе было что-то ломкое. — Я мог бы поискать точнее по старым бумагам, но сам уже не помню. И про возраст я тебе ответить не мог, я понятия не имею, сколько прошло лет.

— Но ты помнишь их жизни?

— Нет. — Каэр резко покачал головой. — Только своего предшественника. И не так, будто это был я сам, а скорее будто я десять лет играл его роль в театре, прожил его жизнь на сцене. Парочку, что были до него, я знаю, будто читал о них книгу или рассматривал галерею фотопластин с эпизодами их жизни.

— Или смотрел кино.

— Кино?

— Это как фото, только движется и со звуком.

— Да, как кино. Так что, наверное, тебе я не сильно соврал про тридцать пять… именно помню я где-то около сорока лет. Остальные жизни я знаю лишь по обрывкам снов и дневникам моих предшественников, правда, их чувства, боль, их эмоции — они сохраняются, переходят к следующей личности… видимо, это и есть душа. Впрочем, из песни выходит, что души у меня нет, а это что-то другое.

— А если это всё же душа? — тихо спросила я. — Получается, ты её носишь в себе, но каждый раз, когда рождается новый «ты», всё, что было раньше, умирает…

— Не просто умирает. — Каэр сел на край стола, сцепив пальцы, и я заметила, как побелели костяшки. — Оно гниёт. Чужие сожаления, ошибки, боль… — он замолчал, подбирая слова, — они не исчезают, они прожигают тебя изнутри, пока не остаётся ничего, кроме огня.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, и я почувствовала, что это молчание страшнее любых его слов.

— Что будет, когда срок существования личности начнёт исчисляться не годами, а месяцами? — продолжил он, наконец. — Или днями. А если дойдёт до минут? Представь: ты что-то начал, моргнул — и всё, ты уже другой, а тот, кто был до тебя, умер. Но умер не полностью — его вина, его страхи остаются с тобой, накапливаются.

У меня похолодели ладони.

— Но пока ты всё ещё ты, — я, поднялась и взяла его за руку.

— Пока да. — Он усмехнулся, но эта усмешка была как осколок стекла. — Но каждый раз, когда я вижу грозу, я думаю: вдруг это последняя. Сейчас я спалю очередной сарай и вновь запущу этот цикл. Цикл, из которого некоторые уже пытались выйти… но ведь для нас нет окончательной смерти... Аэл был уверен, что он обманул её, однако он сам оказался обманут. Он открыл не вечную жизнь, а вечную агонию! И я к ней уже близок.

— Сколько у тебя времени? — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает холодный ком.

— У этой личности… — он замолчал, будто взвешивая каждое слово, — пара лет. В лучшем случае. А всего… пока этот процесс перерождения не станет постоянным, не знаю. Может, тридцать, может, сорок лет. Но вряд ли больше… Но ты-то не переживай, новый я буду помнить о наших договорённостях.

У меня в груди что-то хрустнуло. На миг стало трудно дышать, будто воздух сгорел, не долетев до лёгких.

— Нет! — голос сорвался на шёпот, но в нём звучала почти ярость. — Нет, в бездну кого-то нового, в бездну другие личности! Мы отделим от стихии тебя, именно тебя! Не какую-то абстрактную «следующую версию», а того, кто стоит здесь сейчас! Мы успеем. Мы должны успеть.

Каэр медленно поднял на меня глаза. Взгляд его был таким тяжёлым, что мне на секунду показалось — сейчас он оттолкнёт меня или уйдёт. Но нет: где-то в глубине этого взгляда мелькнул слабый, осторожный, почти неловкий отблеск благодарности.

— Ты серьёзно? — тихо спросил он.

— Серьёзнее не бывает, — выдохнула я, чувствуя, как от сердца отрывается кусок, но не свожу с него взгляда. — Ты не должен исчезнуть!

Он тихо усмехнулся, но улыбка была такой хрупкой, будто могла рассыпаться от малейшего слова.

— Тогда, может быть… у нас и правда есть шанс.

Он тихо обнял меня, и в этот миг казалось, что весь мир замер. Время растянулось, ночь обволокла нас, а мы просто стояли, молча, чувствуя дыхание друг друга. Каждое мгновение тянулось бесконечно долго, и в этом молчании сквозило то, чего словами не выразишь — доверие, страх, надежда.

Наконец, он отпустил меня. Ни слова, ни взгляда — и всё же я почувствовала, что в этом уходе было больше, чем простая привычка. Он проводил меня до комнаты, ступая тихо, почти невесомо, будто боясь разбудить что-то важное в доме. И только закрыв дверь, я осталась одна.

В темноте комнаты мысли будто раскочегарились, перемешались с воспоминаниями о песне, портретах, грозе и огне. Я села на край кровати и поняла, что ни одна гроза, ни один огонь, ни одна буря никогда не казались мне такими страшными, как возможность… увидеть вместо него кого-то чужого.

43. Пока у нас есть утро и чай

Утро выдалось на редкость тихим. Солнце только-только поднялось, расцветив туман золотом. Когда я спустилась в столовую, Каэр уже был там — и, к моему удивлению, выглядел не как человек, который полночи напролёт раздумывал о судьбе собственной души.

Он сидел за столом, что-то чертил в блокноте и насвистывал мелодию, которую я вчера пыталась выгнать из головы. Улыбка то и дело трогала уголки его губ, и на лице не было ни тени вчерашней мрачности.

— Доброе утро, Ир'на, — сказал он с неожиданной лёгкостью, поднимая голову. — Сегодня завтрак подадут сюда, я попросил. Решил, что нам с тобой положен маленький праздник.

— Праздник? — осторожно уточнила я, усаживаясь напротив.

— Да. Во-первых, потому что ты теперь мой официальный научный ассистент, — он подмигнул, — а во-вторых, потому что вчера был… тяжёлый вечер. К чему уносить тягости в новый день.

Я моргнула, пытаясь привыкнуть к его неожиданно лёгкому тону. Вчерашняя ночь до сих пор стояла у меня перед глазами — тёмная галерея, пламя свечи в его руке, тяжёлый разговор о смерти и перерождении.

— Ты сегодня странный, — не удержалась я.

— Не странный, — мягко возразил он, — а практичный. Если всё время думать о том, сколько осталось, можно и с ума сойти. А пока у нас есть утро, чай и булочки с брусникой, я предлагаю их не упускать.

Я улыбнулась, тень тревоги промелькнула на душе, но как и Каэр, я постаралась её отогнать. На подоконник вспорхнула синичка,

— Вот, твои неофициальные ассистенты пожаловали, — сказала я.

— Можем прогуляться, — отозвался он. — И с ними познакомиться.

Синица снова чирикнула, словно соглашаясь.

— Каэр, — возразила я, — всё же нам надо работать... заняться исследованиями.

— Надо. Но… я уже столько веков этим занимаюсь. Я устал от тайн, от этих вечных исканий. Мне хочется просто пожить, раз уж появилась та, от кого можно не прятаться.

— И которая хочет тебя исцелить. Надеюсь, ты не думаешь, что я пошутила?

— Нет, но я не хочу зацикливаться на этом… — он вздохнул, и взгляд его чуть потух. — Я верю, что ты сделаешь всё, что в твоих силах. Но если вдруг не получится, я хочу, чтобы у меня было что-то нормальное, человеческое, чтобы вспомнить, за что зацепиться. Так что, ты со мной?

Мы вышли в сад. Земля под ногами была ещё по-утреннему влажной, туманный воздух пах мокрой травой и чем-то свежим, пронзительно чистым. Синичка снова вспорхнула на ближайшую ветку, будто специально подождала, пока мы выйдем, и теперь проверяла, идём ли за ней.

Каэр шёл рядом, шагал неторопливо, руки держал в карманах. И от этой обычности, от отсутствия его привычной напряжённости внутри у меня будто что-то щёлкнуло.

Мы молчали, иногда он показывал какой-то куст или дерево, говорил, что через пару недель там распустятся цветы. Его голос звучал мягче, чем обычно, спокойнее, и я вдруг подумала, что эта прогулка — честнее всех моих прошлых «свиданий». Сколько же раз я сидела напротив «подходящих» людей, пытаясь понравиться, выбирая слова, улыбаясь так, чтобы не слишком, но и не слишком мало? И вот теперь я иду по саду с человеком, который прожил десятки жизней, и чувствую себя настоящей — без масок, без этого вечного давления быть удобной.

Мы сделали круг, вернулись к дому. Синичка чирикнула напоследок и улетела в сторону деревьев.

— Хорошая прогулка, — сказал Каэр, открывая передо мной дверь.

— Очень, — ответила я и поняла, что улыбаюсь не из вежливости или чтобы быть милой, а по-настоящему.

Мы вошли в дом, в прихожей пахло сухими травами — Вестия, видимо, развесила новый пучок в углу. Каэр молча помог мне снять плащ, аккуратно стряхнул с него капли и повесил сушиться. Всё это было так буднично, но оттого тепло, что я снова почувствовала это странное, почти непривычное для себя чувство — уют.

— Ты пойдёшь в лабораторию? — спросила я.

— Да, — кивнул он. — Но сначала посмотрю кое-какие записи в библиотеке. Если хочешь — заходи потом.

Я только кивнула. Не хотелось отпускать это ощущение простоты и тихой радости, что было со мной в саду.

Когда он ушёл, я осталась одна в гостиной, села в кресло и, подперев щёку рукой, смотрела, как в камине горят поленья. В голове снова всплыла мысль — о честности. С Каэром было странно, иногда трудно, иногда даже страшно, но теперь рядом с ним я чувствовала, что мне не нужно притворяться.

После я долго бродила по дому, словно примеряя на себя это новое ощущение лёгкости. Вестия колдовала на кухне, и я заглянула к ней — та, как всегда, радостно отчиталась, что обед будет готов вовремя. Ригги с Энид тоже справлялись на славу: в саду стало заметно чище, а из окон гаража больше не торчали обугленные балки — Ригги обещал скоро поставить новые ворота.

За обедом было тихо, почти уютно. Каэр шутил редко, но сегодня как будто был в необычайно хорошем расположении духа. Я старалась не думать о том, сколько ещё продлится эта идиллия. Вдруг всё это хрупкое равновесие снова разрушится, если буря придёт слишком рано или если мы не успеем сделать всё, что задумали?

44. Алый металл

Вечером мы спустились вниз. Каменная лестница, ведущая в лабораторию, была прохладной, но я уже привыкла к этому полумраку и запаху озона, который словно пропитал здесь всё. На столах лежали аккуратно разложенные схемы, графики и заметки.

Я остановилась перед длинной стойкой, на которой стоял аккуратный ряд пробирок. Их содержимое переливалось — алое, но с ярким металлическим блеском, какой бывает у ртути.

— Что это? — спросила я тихо, не отводя взгляда.

Каэр подошёл ближе, плечи чуть напряжены, и спокойно, почти без эмоций, ответил:

— Моя кровь. Теперь можно и не прятать.

Я невольно отшатнулась, сердце сжалось. Столько лет он скрывал это, а теперь я вижу перед собой доказательство его силы и… тяжести, которую он несет.

— Но… это… — слова застряли у меня в горле. Алое сверкало под светом, и казалось, что внутри каждой пробирки заключена энергия, которую я едва могу осознать.

— Она особая, — продолжил Каэр, словно читая мои мысли. — За многие годы я пришёл к выводу, что именно кровь вобрала в себя материальную часть «философского камня», именно она теперь отличает меня от обычных людей.

Я протянула руку, неуверенно, словно боясь нарушить какую-то невидимую границу. Кончики пальцев коснулись холодного стекла одной из пробирок, и на мгновение в воздухе пронеслось ощущение легкой вибрации — словно жидкость внутри откликнулась на моё присутствие.

— Чувствуешь? — тихо спросил Каэр. — Она реагирует на силу и внимание, на то, как ты к ней относишься.

Я вздрогнула, но удержала взгляд на алом блеске. Каждый проблеск цвета казался живым, пульсирующим, почти человеческим.

— То вещество, философский камень… ты пытался его как-то выделить? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Меня тревожила мысль, что Каэр занимался этим когда-то всерьёз.

— Пытался… не слишком успешно, — вздохнул он, глаза ненадолго потемнели. — Давно, не в этой жизни. — Он опустил взгляд на стол, словно вспоминая что-то, что хотелось забыть. — Я покажу тебе записи.

Я кивнула, с трудом сдерживая любопытство.

— А сам философский камень… что он такое? Ты понимаешь его природу?

— Нет… — его голос стал тихим, почти шёпотом. — Аэл должен был понимать. Я принёс дневники его, Меркурия и Трина.

Я почувствовала, как внутри меня щемит, словно эти слова открывали дверь в чужую, опасную историю.

— Дашь посмотреть? — спросила я осторожно.

— Это древний мёртвый язык, на нём никто не говорит, кроме меня, — покачал он головой, но в глазах мелькнула усталость и тревога. — Займись пока чем-то менее пыльным, а я попробую перевести, если найду что полезное.

Я смотрела на него, чувствуя одновременно уважение и лёгкое беспокойство. Каэр в этих стенах, с этими пробирками и почти истлевшими от времени дневниками — почти как хранитель тайн, которые людям не дано понимать. И в то же время я понимала: доверие, которое он проявляет, ценнее любых открытий.

Я устроилась

Каэр тем временем сидел рядом за массивным столом, заваленным древними манускриптами и дневниками. Он погружённо переводил строки, морщил лоб, иногда поглядывал на меня с тихой благодарностью: казалось, что даже в своих сложнейших делах ему важно, чтобы я была рядом.

— Ты аккуратна, — тихо сказал он, словно больше себе, чем мне, заметив, как я обращаюсь с пробиркой. — Слишком аккуратна. Иногда слишком аккуратная работа мешает почувствовать процесс.

— А я… не хочу всё испортить, — ответила я, улыбаясь неловко. — Всё-таки это твоя жизнь, твоя кровь.

Он лишь кивнул, не вмешиваясь, но взгляд его был мягким, доверчивым. В такие моменты мне казалось, что между нами нет титулов, ролей, прошлых обид — только чистое взаимодействие двух людей, которые, несмотря на опасности и тайны, умеют понимать друг друга.

Я пробовала небольшие эксперименты с веществом: наблюдала, как оно меняет оттенок при нагреве, реагирует на разные примеси. Каэр иногда подсказывал, мягко корректируя движение руки или угол наклона колбы, но никогда не брал контроль полностью. Чувство, что он доверяет мне настолько, что готов показывать свою силу в самой чистой форме, согревало душу.

И постепенно, почти незаметно, мы вошли в ритм: я — с пробирками и реакциями веществ, он — с текстами и рукописями. Иногда наши взгляды встречались, и в этих мгновениях ощущалась та редкая, почти невозможная гармония: как будто мы вместе поддерживаем баланс между прошлым, настоящим и тем, что еще предстоит открыть.

45. Почти нормально

Прошло чуть больше недели. Дни растворялись в работе: лаборатория, колбы, пробирки и манускрипты — понимание природы философского камня постепенно сдвинулось с мёртвой точки, хотя не слишком далеко. Каждое открытие вызывало трепет, каждое новое наблюдение — лёгкое волнение: ощущение, что мы ступаем по тонкой грани между наукой и чем-то магическим.

Однако вне лаборатории Каэр хотел «жить нормально». По утрам мы гуляли по саду, слушали пение птиц и наблюдали, как распускаются цветы. Он был удивительно весел и расслаблен, и мне порой казалось странным, что человек, переживший столько жизней и бурь, может так легко смеяться над мелочами.

Эти дни были странной смесью обычного и невероятного. С одной стороны — колбы, формулы и древние тексты, с другой — прогулки в утреннем свете, легкая прохлада вечера и уроки танцев, где шаги на паркетном полу казались куда важнее, чем заклинания или открытия.

Да, мы тренировались перед балом понемногу почти каждый день. Музыки не было — Каэр считал, что ритм важнее, чем мелодия — принёс метроном и сам иногда проговаривал: раз… два… три… Раз… два… три… Он показывал мне базовые фигуры вальса, ведя и направляя моё движение, а я цеплялась за каждое его слово, за каждое прикосновение.

— Не бойся, — шептал он, когда наши руки случайно сжались слишком крепко. — Просто следуй за мной. Я тебя держу.

Я ощущала тепло его ладони, ритм его сердца через плечо, дыхание рядом. Внутри что-то дернуло, смешав тревогу с странной радостью: я чувствовала, что хочу довериться ему полностью.

— Раз… два… три… — считал он снова, а я, хоть и спотыкалась, старалась повторять движения. Каждый шаг, каждый поворот под его внимательным взглядом казался важнее всего, что происходило в мире.

Он мягко обнимал меня за талию, помогал держать осанку. И чем дольше я находилась рядом, тем сильнее становилось ощущение притяжения, которое нельзя игнорировать. Словно все мысли о тревогах и опасностях отступали, оставляя лишь лёгкую, почти болезненную радость близости.

Его рука на моей талии была тёплой и уверенной, а пальцы слегка сжимали мою ладонь. Каждый поворот был аккуратным, каждое движение словно несло с собой невысказанные слова.

— Не думай о шагах, — шептал он рядом, — только о том, что мы здесь вместе.

Я почувствовала, как у меня внутри расплывается лёгкая дрожь. В каждом его прикосновении скользила осторожность и доверие, и мне стало удивительно спокойно. Казалось, что весь мир сузился до этого маленького паркетного квадрата, до его дыхания и тепла, до ощущения, что наши движения переплетаются не случайно, а словно мы предназначены быть рядом.

— Ты… прекрасно себя держишь, — сказал он тихо, — даже если сама не замечаешь.

И я поняла, что эти слова были не просто о танце. Они были обо мне. И о нас.

Внутри всё трепетало — смесь радости, волнения и странного, тёплого притяжения. Влечение к нему стало ощущением самой жизни, а уроки танца — мостиком к тому, что могло бы быть между нами, если доверие и чувства оставались честными и настоящими.

Он остановился, но не отпустил меня, а наоборот — нежно прижал к себе. В его глазах не было ничего, кроме тепла и желания быть со мной. Он наклонился, его губы мягко коснулись моих, сначала робко, как проверка, а затем поцелуй стал глубже, медленнее, переполненный эмоциями, которых не было нужды скрывать.

Я обвила руками его шею, а он держал меня крепко, словно боится отпустить. Мир вокруг исчез — осталась только эта комната, паркет, свечи и наше дыхание, смешавшееся в унисон.

Но как только поцелуй достиг пика, он отстранился, опустив взгляд, и тихо сказал:

— Извини…

И прежде чем я успела спросить что-то, он развернулся и ушёл. Я осталась одна в комнате, с ощущением тревоги и неожиданной пустоты. Сначала подумала, что он пошёл в лабораторию, но через мгновение услышала лёгкие шаги наверх.

Я нашла его на маленьком балконе в конце третьего этажа. Он стоял, опершись на перила, и смотрел вниз, на тёмные углы сада. Тело напряглось, когда я подошла ближе, сердце билось быстрее: всё, что произошло только что, висело в воздухе между нами, не сказанное и одновременно ощутимое.

— Каэр… — тихо позвала я, останавливаясь в шаге от него. — Всё в порядке?

Он не сразу ответил, только сильнее сжал перила, будто удерживая себя на месте. Когда наконец повернул ко мне голову, в его взгляде было не просто сожаление — там сквозила боль, как будто он снова переживал что-то старое, слишком личное.

— Я давно не был с женщиной, — сказал он медленно, словно каждое слово отрывалось от него с усилием. — Несколько жизней. Я боюсь…

— Каэр, ты явно для меня не просто «контрактный попечитель», уже давно. И даже не просто друг,

Он коротко усмехнулся, не радостно, скорбно.

— Дело не в этом… ты же знаешь, что сам я опасен. Неужели ты не боишься?

— Я боюсь за тебя, но не тебя самого! — возразила я горячо. — Пусть ты и не самый обычный мужчина, но теперь, когда я знаю твою историю, позволь мне самой решать, стоит ли тебя бояться.

Он на мгновение закрыл глаза, будто борясь с желанием оттолкнуть меня.

— Я упустил одну вещь, — наконец произнёс он, хрипло. — Даже удивительно… я сделал это ненамеренно. Просто не вспомнил, не подумал, что это важно.

— Так расскажи сейчас! — я шагнула почти вплотную, голос сорвался на отчаянный шёпот. — Что нам терять?

Каэр разжал руки, медленно обернулся ко мне. В его лице больше не было ни тени усмешки, только усталость и решимость.

— Ты права, — сказал он тихо. — Меж нами не должно быть недомолвок.

Он замолчал, будто задумался, и в тишине ночи слышалось только, как трепещут наши сердца перед грядущей бурей.

46. Последний скелет из шкафа

— Помнишь портрет, что висит в холле? — голос Каэра звучал глухо, и я почувствовала, что сейчас он поведёт разговор совсем не туда, куда я ожидала.

— Конечно, — кивнула я. — Эрмий, тот, что изобрёл самоходку.

Каэр усмехнулся, но без тени веселья.

— И генератор, и прообраз сдерживающей камеры, и много ещё чего. Согласно дневникам, эта личность прожила сорок семь лет. Тот, кто был до него, дожил больше семидесяти, а следующий после него — всего двадцать.

Он замолчал, и я почувствовала, как в груди холодеет.

— Логично было бы подумать, что и Эрмий, и Ян, что был после, сожгли себя, бесконтрольно применяя силы, — продолжил он, медленно, будто подбирая слова. — Но по тому, что я о них знаю… они были самыми мирными и увлечёнными людьми. Они жили наукой. Никаких сражений, никаких излишних бурь или сожженных университетских зданий.

— Они могли погибнуть из-за какого-то эксперимента, — предложила я, хотя сама слышала, что голос звучит неуверенно.

Каэр резко покачал головой.

— Нет. Оба самовозгорелись в грозу. В разных местах, но при одинаковых обстоятельствах. Естественный финал для меркурия, — он выдохнул, сжав кулаки. — Личности, что были между нами, видимо, не придавали этому значения. Или специально не вспоминали. Но мой предшественник, Томас… он начал копаться в старых записях. Не наших — университетских, муниципальных. Чем больше он читал, тем отчётливее видел, что Эрмий словно «появился» только к двадцати пяти годам. Все его достижения, все изобретения — только во второй половине жизни.

— Для большинства людей это нормально, — попыталась я возразить, но уже почти не верила в собственные слова.

— Для большинства, да, — его взгляд стал тяжёлым. — Но мы-то помним. Мы продолжаем. Мы строим следующее «я» из прошлого опыта. А тут — пустота. Чёрная дыра. Как будто кто-то стер половину жизни.

Я почувствовала, как сердце сжалось.

— Думаешь, он что-то скрывал?

— Томас пришёл к выводу, — голос Каэра стал резче, — что Эрмий прожил лишь двадцать два, двадцать три года, а себя «выжег» кто-то другой, кто был до него. А уже Эрмий сделал всё, чтобы вычеркнуть предшественника из истории. Ни дневников, ни записей, ни упоминаний. Только глухие намёки. И тогда всё вставало на свои места.

Он замолчал, и я вдруг поняла, что сжала руки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Каэр, это было так давно. Что бы там ни произошло, ты не можешь быть ответственен за чужие ошибки. Ты даже не знаешь, что он сделал.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было столько усталости, что мне стало больно.

— В том-то и проблема, что знаю, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Слишком хорошо.

Он отвернулся к тьме за балконом, и на мгновение мне показалось, что он снова стал тем огненным существом из песни — тем, кто горит изнутри, даже если пытается казаться спокойным.

Каэр стоял, опершись ладонями о холодные каменные перила, и долго молчал. Лишь когда я шагнула ближе, он заговорил — тихо, так что слова почти тонули в ночном воздухе:

— Мне иногда снятся кошмары… — его голос был глух, и от него по коже пробежал холодок. — Тени воспоминаний далёких предшественников, тех, чей след уже остыл в моём сознании. Чаще всего я вижу пылающую смерть. Чувствую её горячее дыхание, слышу треск, запах копоти…

Он сжал перила сильнее, костяшки побелели.

— Иногда ещё хуже — меня возвращает к тем, кто ушёл иначе. Я снова и снова проживаю их последние мгновения, их страхи, их отчаяние.

Он на мгновение прикрыл глаза.

— Но бывают и другие сны, — продолжил он уже едва слышно. — Обрывки чьих-то печалей, потерь. И среди прочих сожалений… я убиваю женщину, которую любил. Которая мне доверяла. И это происходит не в грозу, даже не во время ссоры. То был момент нежности и страсти. И она сгорела в нём вместе со мной.

Мир вокруг будто замер.

— Каэр… — я шагнула ещё ближе, но он не обернулся.

— Её я совсем не помню, я даже лицо её описать не смогу… но я чувствую, что чувствовал тогда. Эта боль сильнее всех моих собственных смертей, — сказал он глухо.

Я судорожно сглотнула, сделала шаг вперёд и осторожно коснулась его руки. Она была холодной, как сама ночь.

— Каэр, — выдохнула я. — Это был не ты. Это кто-то другой, кто-то… до тебя. Это его боль, его скорбь.

Он чуть дёрнул плечом, будто хотел высвободиться, но не сделал этого.

— Я не могу скорбеть по ней, я её не помню, — сказал он тихо и словно виновато. — Я не хочу скорбеть по тебе!

— Но ты же не знаешь точно, что тогда произошло, — выдохнула я, чувствуя, как внутри нарастает протест. — Может, были какие-то иные факторы, что привели к трагедии. Может, это был несчастный случай или… что-то, что ты не мог контролировать.

Каэр слабо безрадостно усмехнулся.

— У некоторых моих предшественников были жёны, — сказал он глухо. — И в дневниках — дюжина упоминаний об их существовании. Но все, Ир'на, абсолютно все пишут одно и то же: что супруга ушла

слишком

рано.

Он поднял взгляд, и в его глазах полыхнуло что-то тёмное, горькое.

— Ни одной вдовы, понимаешь? Ни одной! — голос его чуть дрогнул, но он не закричал, лишь сжал перила так, что побелели костяшки пальцев. — Сами наши отношения — уже проклятие. Мы приносим тем, кого любим, смерть.

Я сглотнула и подошла ближе, почти коснувшись его плеча.

— Последние меркурии до Эрмия

Каэр горько усмехнулся, но не отвернулся.

— Либо о том, что как-то приблизили этот уход, — ответил он глухо. — Мне не к чему было задумываться о таких вещах, пока нас с тобой связывал просто контракт. Но сейчас всё иначе.

Он замолчал, и я слышала, как он сдержанно, но глубоко дышит. Ночь вокруг будто стала гуще, темнее, и ветер с долины принёс запах сырости и хвои.

— Каэр… — позвала я тихо. — Ты правда думаешь, что я настолько хрупкая? Что я не смогу выдержать твой огонь?

Он медленно повернулся, и в тусклом свете луны, его лицо казалось резче, чем обычно, как у каменного изваяния.

— Я думаю, что не прощу себе, если тебя потеряю, — сказал он едва слышно. — Что буду носить это с собой все оставшиеся годы… или дни.

Сердце моё болезненно сжалось, но я шагнула вперёд и положила ладонь ему на грудь, ощущая неровный, тяжёлый стук сердца.

— Тогда не отпускай меня, — шепнула я. — Даже если боишься. Потому что я боюсь только одного — что ты сам меня оттолкнёшь. Попытаешься пройти этот путь в одиночестве.

Каэр закрыл глаза, будто боролся с чем-то внутри, а потом вдруг коротко выдохнул, сжал мои пальцы и прижал к себе.

— Я не оттолкну, — произнёс он хрипло. — Но ты должна знать, Ир'на: я всё равно опасен.

— Ты справишься. Мы справимся вместе!

47. Нежданные открытия

Утренние прогулки не прервались — мы по-прежнему спускались в сад, где роса блестела на траве, а воздух был удивительно прозрачным. Танцы тоже продолжались: шаги, счёт «раз-два-три», лёгкие касания ладоней. Быт снова казался ровным, упорядоченным — но где-то глубоко, под этой хрупкой оболочкой, дрожало невидимое напряжение. Будто поместье и всё вокруг затаило дыхание перед грозой.

Я всё больше погружалась в лабораторные опыты. Сама злилась на себя: ну что толку, что я когда-то изучала почвы и удобрения? Здесь мне нужен был опыт биохимика, а не агронома. И всё же я упрямо сидела над пробирками, меняла условия, отслеживала, как меняется цвет и вязкость крови Каэра. Иногда мне даже казалось, что она словно живая — будто наблюдает за мной из-под стекла.

Я пыталась отделить из неё хоть что-то — крошечную частицу того самого вещества, философского камня, но всё безрезультатно. И вдруг мысль, почти случайная, пронзила меня: может быть, секрет — не только в самой крови, но и в том, чем её «подпитать». Какой-то особый проводник, энергоёмкая, может быть, даже волшебная материя.

И тут я вспомнила о контейнере — том самом, что потеряла в день, когда впервые оказалась здесь. Стало горько: магический металл из иного мира — возможно, это был ключ к разгадке, а я так и не сохранила его.

Я уже успела рассказать Каэру о том, что попала в этот мир именно из-за эксперимента Телегона. Его лицо тогда было спокойно, почти холодно бесстрастно — как у человека, который привык, что причины и следствия не всегда совпадают. А сейчас, когда я предложила попробовать осторожно выманить у врага хотя бы информацию, он лишь покачал головой, и в этом покачивании ощущалась тревога, глубже, чем простой отказ.

— Нельзя, чтобы Фтодопсис узнал такие подробности, — сказал он тихо. — Он сразу придумает, как использовать это против нас.

В груди защемило: желание действовать и одновременно страх, что одно неверное движение разрушит всё.

— А если попробовать играть его методами? — выдохнула я. — Посулим ему прибыль с какого-нибудь воображаемого проекта? Попробуем завести ниточку, проверить реакцию…

Каэр усмехнулся, но вышло как-то неестественно.

— Мне кажется, он привязался ко мне не только из-за титула. Как дворянин я не слишком-то богат, деревня доходов почти не приносит, и, если бы не университетские гранты, денег бы едва хватало на содержание самого поместья. Это не его масштабы.

— Может, попробовать тогда самим поискать? У меня же этот контейнер украли, вдруг он его ещё не вернул.

Его губы сжались. Он молчал дольше обычного, словно что-то просчитывая.

— Через несколько месяцев заявить в полицию о пропаже сумки? — произнёс он сухо. — Они ничего не сделают. А Фтодопсис сразу догадается, что нас что-то интересует. И тогда он начнёт действовать быстрее.

Я вдохнула глубоко, осознавая всю тяжесть слов. Каждое решение — это игра с огнём, и этот огонь может выжечь нас дотла.

— Но… мы можем пойти в старую киноварную шахту. Ту, куда выбросил тебя портал, — сказал он, и в его голосе прозвучала настороженная надежда. — Она давно пуста, полностью выработана, но я чувствую, что это по-прежнему энергетически сильное место. Быть может, меня тянет туда не только из-за иссякших ртутных жил.

Мы решили отложить путешествие на завтра — так будет больше времени, чтобы подготовиться. Пока же обсуждали, что взять с собой: фонари, перчатки, запасные контейнеры для проб, кое-какие измерительные приборы. Я раскладывала всё по сумке, обдумывая порядок действий, а сердце почему-то колотилось сильнее обычного.

Открыв блокнот, чтобы записать пару идей по эксперименту, я заметила как что-то выпало. Подняла и развернула — открытка от швеи с эскизом платья, датой, когда его надо было забрать.

— Вот же… — выдохнула я, глаза расширились. — Я совсем забыла. Уже на два дня опаздываю.

Каэр взглянул на меня с удивлением и слегка ухмыльнулся, но не сказал ни слова. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам: всегда старалась держать все дела под контролем, а тут опоздание на собственное платье.

— Значит, после лаборатории — сразу к швее, — сказала я, пряча открытку обратно в блокнот, словно можно было этим замести следы опоздания. — Нужно быть собраннее.

— Не переживай, думаю, у неё достаточно места, чтобы придержать платье. И достаточно клиенток, которые иногда забывают о датах, — улыбнулся Каэр. — Но развеяться тебе точно не помешает. Едь сейчас, я сам всё соберу.

У швеи всё прошло гладко: платье оказалось даже красивее, чем я представляла, ткань мягкая, элегантная, а фасон точно подходил к тому алому оттенку, который я хотела. Я расплатилась, улыбнулась швее и вышла в переулок, где солнечные лучи мягко играли на старых каменных плитах.

Самоходка стояла за углом на ближайшей большой улице, и я поспешила к ней. Но взгляд случайно зацепился за знакомую фигуру: Ригги шёл под ручку с какой-то милой тёмноволосой девушкой, они смеялись и разговаривали непринуждённо.

Сначала я задумалась, потом поняла: Ригги отпросился

Бросив чехол с платьем в самоходку, я резко развернулась и решила проследить за Ригги, чтобы понять, что именно происходит. Шаги стали быстрее, дыхание учащённым — чувство несправедливости и любопытства смешалось в странный клубок эмоций.

Ригги с девушкой прошли несколько кварталов и, к моему удивлению, зашли в кафе — то самое, где Телегон когда-то угощал меня кофе. Место недешёвое, явно не по средствам садовнику.

Я задержалась на улице, выждала несколько минут, собирая с собой последние капли решимости, и осторожно вошла внутрь. Я прошла к стойке и села в тёмном углу, стараясь остаться незаметной, и попросила пару бурцелек на вынос.

Взгляд сам тянулся к Ригги и его спутнице, мне хотелось понять, кто она на самом деле, прежде чем делать выводы.

Я наблюдала за ними из тени, сжимая коробочку бурцелек. Ригги казался расслабленным, а девушка рядом — словно сама солнечная улыбка. Но вдруг к ним подошла женщина, уверенная и энергичная, — я сразу узнала Марту, экономку Телегона.

Она широко улыбнулась, обняла обоих и расцеловала в щёки, как это делают в семьях. И тогда до меня дошло: Ригги не изменяет Энид. Всё было иначе — это действительно семейная встреча, тёплая и искренняя. Девушка, которую я приняла за его спутницу, очевидно, сестра, ведь даже во внешности есть сходство. А Марта? Вряд ли она их тётка, ведёт себя по-матерински заботливо… Всё сходится: у Марты двое детей чуть младше меня: студентка Лаура и Леон, что работает механиком… у Телегона.

Сердце ёкнуло. Я ведь подозревала это с первой нашей встречи. Нет никакого Ригги мастера на все руки, есть только Леон, человек, который работает на врага. Следит за нами, возможно, шлёт телеграммы или просто пересказывает всё своему боссу.

Я сжала коробочку, ощущая холодок по спине, и неловко выскользнула на улицу. Надо было скорее рассказать об этом Каэру.

48. Горечь десерта

Я вернулась домой позднее, чем планировала. С шикарным платьем в холщовом чехле. Однако коробка бурцелек занимала мои мысли куда больше.

Каэр встретил меня в холле, окинул взглядом с головы до ног, заметил моё беспокойство.

— Ты задержалась. Что-то случилось?

— Пирожные. Нам нужно съесть их, — сказала я неожиданно даже для самой себя, — так, чтобы никто не видел.

Он приподнял бровь, но не задал вопросов.

— Тайное пиршество? — с легкой иронией уточнил он. — Отмечаем покупку платья?

— Вроде того. — Я сжала бурцельки крепче. — Пойдём в лабораторию.

Он только кивнул.

Через несколько минут мы сидели за высоким рабочим столом, пили из лабораторных кружек чай, подогретый самим Кэром, а бурцелеки уже подманивали своим брусничным ароматом. Атмосфера казалась почти несерьёзной — если бы не то, как дрожали у меня руки, когда я открывала коробочку.

— Так что за тайна? — тихо спросил Каэр, не отрывая от меня взгляда.

Я наконец выдохнула:

— Эти пирожные из кафе Телегона.

— Он снова затащил тебя туда? Решил нас отравить?

— Нет. Я купила их сама и думаю, что они вполне безобидны. И, кстати, довольно вкусны… Я просто не хочу, чтобы кто-то из домашних знал, что я там была. Но если сомневаешься, можем их просто уничтожить любым другим способом.

Он напрягся, но кивнул.

— Понятно. Но как ты там оказалась?

— Я не ходила туда специально. Я уходила от швеи и на улице увидела Ригги… Он был с девушкой, зашёл в это кафе… и к ним пришла Марта, экономка Телегона. — Я говорила быстрее, чем хотела, стараясь успеть до того, как дрожь в голосе выдаст мои мысли. — Это женщина… она рассказывала мне о своих детях: Лауре и Леоне. Это они! Ригги и та девушка! Ригги — это Леон. Он шпионит за нами, Каэр! Всё это время.

Тишина в лаборатории стала вязкой, как ртуть, тягучей, давящей. Пламя в лампе над столом чуть дрогнуло, и мне показалось, что вместе с ним дрогнул воздух между нами. Каэр медленно, с какой-то нарочитой осторожностью, отставил чашку — так, будто боялся раздавить её пальцами. Его взгляд скользнул мимо меня, упёрся куда-то в тёмный угол лаборатории.

— Вот значит как, — произнёс он глухо, и в этом спокойствии было что-то страшное. В голосе звенела сталь, сухая и холодная. — Тогда нам действительно есть что обсудить.

— Что ты будешь делать? — спросила я, и голос у меня предательски сорвался.

— Для начала уволю их. Оба уйдут завтра же.

— Каэр… — я сжала руки на коленях. — Я не знаю, шпионка ли Энид. Он ведь даже её не взял на эту встречу.

— Шпионка или нет, — отрезал он, — даже случайно она может парню пособничать. А я не могу рисковать.

— Но что мы им скажем? — Я старалась удержать его взгляд, чтобы он не отстранился совсем. — Они работают хорошо, нам не в чем их упрекнуть. Сложно будет придумать убедительную причину.

Он усмехнулся коротко, резко, будто ударил ножом по стеклу.

— С моей-то репутацией? — он прикоснулся к коробочке от бурцелек, и та воспламенилась, а я почувствовала запах раскалённого железа, витавший вокруг него в такие минуты. — Твой муж психованный пироман, который в дурном настроении поджигает ассистентов и плавит университетские здания! Разве мне нужна веская причина, чтобы кого-то уволить? Любой мелочи хватит, чтобы выкинуть их за ворота!

Я почти физически ощутила, как по комнате пробежала волна его гнева.

— Всё же постарайся не срываться на Энид, — тихо попросила я. — Вдруг она ни при чём…

Он замер, потом резко выдохнул, словно выпуская лишнее пламя наружу, и на миг закрыл глаза.

— Хорошо. — Голос его стал ниже, хрипловат. — Но ты должна будешь мне немного подыграть.

49. Розовый куст

Следующим утром я нарочно позвала Ригги в сад — помочь мне постричь высокий розовый куст, который давно просился под секатор. Сказала, что хочу попробовать «особый способ» обрезки, хотя на самом деле толком не знала, что делаю. Он послушно принёс стремянку и встал рядом, держа её, пока я поднималась.

Сад ещё был утренний, свежий, с лёгкой росой на траве. Пахло розами и металлом от ножниц, которые я крепко сжимала в руках, стараясь скрыть дрожь. Я делала вид, что увлечена — прищипывала веточки, оценивающе наклоняла голову, тихо бормотала что-то себе под нос. Но на самом деле ждала.

И вот — шаги на гравии. Я услышала их раньше, чем увидела. Сердце вздрогнуло. Каэр вышел на улицу — в серой рубашке, с закатанными

Я знала, что актриса я не идеальная, но вложила в этот момент всё, что могла. Сделала вид, что тянусь к самой верхушке куста, и… слишком резко наклонилась. Стремянка качнулась. Мир перевернулся.

Я «поскользнулась» так правдоподобно, что самой стало страшно. Ригги среагировал мгновенно — подхватил меня на руки, как ребёнка. И в этом положении «застукал» нас Каэр.

Он замер, глаза его опасно сузились.

— Ригги, — его голос прозвучал тихо, но так, что мурашки побежали по спине, — что моя жена делает в твоих объятиях?

— Каэр, я просто упала! — поспешно выпалила я, чувствуя, как щеки пылают.

— Погоди, Ир'на, — он не отрывал взгляда от Ригги, — с тобой я потом поговорю!

— Но мадам правда оступилась, — пробормотал Ригги, всё ещё не отпуская меня. — Я лишь поймал...

— Если и так, — голос Каэра стал ледяным, — это снимает только вопросы к ней. Но ты-то её лапаешь! А ну, убери руки!

Его взгляд был таким, что даже я поёжилась, хотя знала — это спектакль. Ригги, точнее Леон, медленно, почти с виноватым видом опустил меня на землю. Я отступила на шаг, сердце колотилось как бешеное.

— Каэр, — взволнованно заговорила я, — ну, не было же ничего!

— Ты, может, испугалась и не поняла! — его голос рванул, как раскат грома. — А я-то всё видел!

— Мне что, надо было дать ей упасть? — дерзнул возразить Ригги.

— А ну, молчать! — рявкнул Каэр. В его глазах вспыхнули искры, воздух запах озоном. Небольшой электрический разряд ударил в стремянку, и она мгновенно загорелась.

— Убирайся прочь из моего дома! — его голос теперь был низким и страшным. — Сегодня же! Или я сожгу тебя так, что и пепла не останется!

Ригги побледнел и судорожно кивнул. Секунда — и он уже бежал прочь, будто огонь действительно лизнул ему пятки.

Я осталась стоять, сжимая ножницы, едва переводя дыхание. Каэр медленно повернулся ко мне — и теперь в его глазах не было ярости, только усталость и мрачная решимость.

— Пойдём, — тихо сказал он. — Теперь нам нужно поговорить.

Неловко было оставлять пылающую стремянку и куст, на котором уже вспыхивали отдельные листья. Сердце сжалось, я схватила стоявшее неподалёку ведро и с силой плеснула воду на куст. Пар взвился облаком, запахло жжёной зеленью, но огонь всё ещё шипел.

Остаться и окончательно потушить я не могла — спектакль нужно было довести до финала, иначе весь наш план потеряет смысл. Сжав зубы, я бросила взгляд на догорающую стремянку и побежала догонять Каэра.

Мы спустились в лабораторию. Тишина там звенела, как перед грозой. Каэр ходил взад-вперёд, то сжимая кулаки, то разжимая их, будто и сам ещё не до конца отошёл от роли.

— Надо подождать, — сказал он глухо, когда я закрыла за нами дверь.

Полчаса тянулись мучительно медленно. Мы изредка перебрасывались репликами, специально громкими, будто ссорились — для ушей любопытных слуг. Я старалась не думать о розах, о том, что пламя могло перекинуться на соседние кусты.

Наконец я позволила себе первый нормальный вдох, а Каэр тихо проговорил:

— Теперь твоя очередь.

Моя задача была пойти наверх, рассчитать Ригги-Леона и Энид — на этот раз уже без лишнего шума — и извиниться за «гнев господина», так, чтобы они поверили. Сердце колотилось так, будто я собиралась на допрос, а не на простую беседу.

Я поднялась наверх, по пути стараясь замедлить дыхание и сделать лицо максимально спокойным. В коридоре было пусто, но стоило мне открыть дверь в комнату для прислуги, как оба уже стояли, будто ждали приговора. Энид бледная, как простыня, Ригги — наоборот, напряжённый и злой, но опустивший глаза.

— Госпожа… — начала Энид робко, но я подняла руку, давая понять, что говорить буду я.

— Мне очень жаль, — сказала я тихо, но так, чтобы каждый звук был отчётлив. — Мой муж… был слишком резок. Он… порой не сдерживает силы, когда зол.

— Он был не зол, — буркнул Ригги, и впервые посмотрел мне в глаза. — Он был опасен!

От этих слов у меня по спине пробежал холодок. Я с трудом удержалась, чтобы не огрызнуться в ответ. Вместо этого вздохнула.

— Всё равно я должна извиниться. Но и вы должны понять: после сегодняшнего вы не можете оставаться здесь... Я дам вам любые рекомендации и, конечно же, и за этот месяц жалование выплачу. Но вам придётся уйти.

Энид тихо всхлипнула.

— Но мадам, куда же мы?.. Мы ведь ничего плохого не делали!

— Я знаю, — мне стало больно: она действительно была хорошей горничной, старательной, аккуратной. — Но так безопаснее. Для вас в том числе.

Ригги прищурился, будто хотел что-то сказать, но сдержался. Потом коротко кивнул.

— Понимаю. — Он взял Энид за руку. — Мы соберём вещи и уйдём до вечера.

Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Когда они скрылись за дверью, я осталась одна, прижимая ладони к лицу. В горле стоял ком. Мы сделали то, что должны были, но от этого не стало легче.

50. С ветерком

Вестия не работала в тот день, когда мы выставили Ригги и Энид, а следующий утром, едва переступив порог кухни, она загремела кастрюлями так, что, казалось, стены дрогнули.

— Вот так просто выгнать двух хороших работников! — её голос был острым, как нож для хлеба. — Они ведь с вас пылинки сдували, госпожа Ир'на!

Я замерла на пороге, прижимая к груди чашку с чаем.

— Вестия… — начала я, но та уже повернулась ко мне, уперев руки в бока.

— Нет, госпожа, скажите, чем они провинились? Что такого они сделали? Сломали что-то? Украли?

— Ничего. — Я опустила взгляд, потому что это было правдой. — Но иногда причина не в том, что человек сделал, а в том, что может сделать.

— Красивые слова! — фыркнула она, но чуть тише. — Или вы не про них. А про мужа? Орёт на слуг, жжёт кусты!

— Вестия. — Я подняла на неё глаза и постаралась говорить спокойно. — Мы не могли оставить их здесь. Поверь, так будет лучше для всех.

Она ещё постояла, покачиваясь с пятки на носок, потом шумно выдохнула и вернулась к кастрюлям.

— Хоть бы новую горничную нашли, — пробурчала она, но уже не так сердито. — Я чужую работу делать не буду.

— И не надо. Столовую и лишние комнаты мы пока закроем, а в наших я и сама приберу. За тобой, как договаривались, только кухня.

— Хоть на том спасибо! Сегодня какие будут заказы?

— Мы на весь день по делам. Загород.

Она кивнула, и я вышла из кухни, ощущая, как усталость наваливается на плечи. Только утро, а я уже валюсь с ног.

Мы закончили последние приготовления — приборы аккуратно уложены, фонари проверены. Я забрала у Вестии корзинку с ланчем, и мы почти хором наказали ей дождаться нашего возвращения и никому не открывать двери. Она ворчливо согласилась, но в глазах её мелькнула тревога — видно было, что ей не нравится оставаться одной.

Каэр сам загрузил приборы и, не раздумывая, забрался в кабину самоходки.

— Ты поведёшь? — я невольно удивилась, остановившись у подножки. — Ты же говорил, что не можешь.

— Не могу, потому что не хочу рисковать её взорвать, если вдруг гроза. — Он чуть усмехнулся. — С тобой рядом я спокойнее. И у меня есть второй водитель, — кивнул он на рычаги, — что сможет перехватить управление и заглушить машину, если меня потребуется высадить.

— А ездить-то ты не разучился за все эти годы? — я прищурилась.

— Сейчас и проверим, — ответил он с лёгкой, почти мальчишеской улыбкой.

Двигатель загудел, мы выехали из ворот и почти сразу свернули на старую, едва заметную грунтовую дорогу. Я помнила, как шла по ней в первый день от шахты: нога за ногу, по колено в пыли, с колотящимся сердцем и усталостью в каждой клетке тела. Тогда я бы не поверила, что тут вообще можно проехать на машине — а наш громоздкий самоходный «танк» теперь с лёгкостью разрезал неровности колеи.

Каэр управлялся с ним так, будто никогда не переставал водить. Иногда даже лихачил — вписывался в виражи, от которых у меня сердце ухало в пятки. Но настоящего страха не было. Наоборот, что-то в его уверенных движениях, в том, как он буквально сливался с машиной, заражало меня восторгом.

Он был другим — лёгким, живым, почти беззаботным. Казалось, с каждым поворотом колёс он стряхивает с себя десятилетия одиночества.

— Ты прямо сияешь, — не удержалась я.

— Потому что есть для кого, — он бросил на меня быстрый взгляд, в котором мелькнул огонь, совсем не лабораторный.

Чем дальше мы углублялись, тем тише становилось. Гравийная дорога постепенно перешла в узкую тропу. Самоходка шла всё медленнее, и гул её двигателя казался слишком громким в этой тишине. Воздух стал прохладнее, с металлическим запахом.

— Кажется, тут даже птицы бы замолчали.

— Они и правда молчат, — кивнул Каэр, не отрывая взгляда от дороги. — Здесь земля старая. Сильная. Она всегда вбирала себе всё, что здесь рождалось.

В его голосе было что-то такое, что заставило меня поёжиться.

Вскоре показался провал шахты — тёмный, словно чёрное пятно среди камней. Недалеко от входа самоходка заглохла, будто не желая ехать дальше.

— Неплохо, — пробормотал Каэр, поглаживая приборы. — Значит, тут всё ещё есть что-то, что реагирует на её энергию.

Я выбралась наружу, и холод ударил в лицо. Здесь было тихо, слишком тихо. Даже ветер не шевелил траву.

Каэр достал фонари, проверил крепления, и я заметила, что теперь он тоже напряжён. Его движения стали резкими, сосредоточенными, как перед операцией.

— Готова? — спросил он, пристёгивая прибор к себе.

— Готова, — ответила я, хотя сердце билось слишком быстро.

Мы медленно продвигались в глубь шахты, шаг за шагом, погружённые в полумрак и сырость. Стены отражали слабый свет фонарей, и каждый звук — падение капли, треск камня под ногой — казался слишком громким. Моё сердце стучало в такт нашим шагам, а дыхание Каэра, ровное и контролируемое, казалось странно успокаивающим.

И вдруг под его ногой раздался звонкий металлический звук.

— Странная штука… — пробормотал он, присев, чтобы рассмотреть находку. Его глаза сверкали любопытством. — Она не из твоего мира?

Я наклонилась, всматриваясь в маленькую поблескивающую фиолетовым скобку, тонкую и холодную на ощупь.

— О, боже! — вырвалось у меня, и я не удержалась, бросившись к нему на шею. — Да! Это одна из защёлок с того самого контейнера! Иномирный металл Телека!

Сердце замерло от осознания: мы нашли что-то, что в самом деле могло помочь.

Каэр нахмурился на упоминание врага, напряжение пробежало по его плечам, но уже через секунду его взгляд смягчился, и он обнял меня в ответ. Его тепло, крепкое и реальное, заставило меня почувствовать, что несмотря на все страхи и тайны, мы здесь вместе — против всех угроз и загадок этого мира.

51. Лабораторные крысы

Мы вернулись из шахты усталые, с облепленной пылью одеждой и головами, гудящими от запаха камня и старой сырости. Но в сумке у меня лежало главное — заклёпка. Кусочек странного фиолетоватого металла, который я держала на ладони так осторожно, словно он мог ожить.

Мы тут же поблагодарили и отпустили домой Вестию и, несмотря на поздний час, помчались в лабораторию. Я зажгла лампы, разложила колбы и пробирки по местам и осторожно развернула находку.

Каэр стоял рядом, наблюдая за мной, но не вмешивался.

— Как его используют в твоём мире? — наконец спросил он, тихо.

— Никак, я сама думала, что это обычный контейнер из какого-то сплава стали. — ответила я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Но Телегон сделал его в каком-то другом мире из совсем иного материала. Он называется томаизл… — я подняла заклёпку к свету, и в тусклой лампе она отразила тонкую сиреневую искру. — У него энергетический потенциал, который мы не можем себе даже представить.

Каэр нахмурился.

— Фтодопсис такими вещами не разбрасывается.

— Я знаю, он был очень недоволен, когда узнал, что сам контейнер у меня украли, — я поставила заклёпку в штатив, чтобы не дрожала в руках. — Но посмотри сам.

Я подошла к стойке, где стояли колбы с его кровью. Осторожно подвинула одну поближе к заклёпке — и жидкость внутри откликнулась почти сразу. Сначала едва заметно задрожала, а потом по стеклу прошёл звонкий резонанс, будто кто-то провёл ногтем по краю бокала.

— Слышишь? — я замерла, затаив дыхание.

Каэр шагнул ближе, глаза сузились.

— Она реагирует на него.

— Не только она реагирует. — Я подвинула вторую колбу, наблюдая, как и заклёпка засветилась неярким сиреневым светом. — Томаизл тоже отзывается.

Звон становился сильнее, тоньше, и казалось, что воздух вокруг нас вибрирует. У меня по спине побежали мурашки.

— Если металл способен «чувствовать» твою кровь, — я глубоко вдохнула, чтобы заглушить внезапный страх, — значит, теоретически, он может вытянуть и то, что в ней заключено.

— Давай попробуем на свежей! — тут же выпалил Каэр и уже попытался схватиться за нож.

— Постой. Хватит того, что ты уже его трогал…

Я зафиксировала штатив, установила несколько колб на разном расстоянии от заклёпки и достала блокнот. Нужно было замерить резонанс, температуру, силу реакции — всё, что я могла успеть, пока кровь не успокоится. Металл тихо «звенел», а серебристо-алое вещество внутри колб мерцало, как будто жило своей собственной жизнью.

Пока я записывала показания, Каэр ушёл к столу с дневниками. Я слышала, как он осторожно переворачивает страницы, шуршит бумагой.

— Странно… — сказал он наконец, нахмурившись.

— Что? — я оторвалась от блокнота.

— Я вчера смотрел эти записи, — он кивнул на раскрытый манускрипт, — и оставлял его вот так же. Всё лежит на местах. Но ощущение, что кто-то здесь всё же был.

— Ты говорил, ключ у тебя один, — успокоила его я, но самой стало тревожно.

Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло напряжение. Он прошёл вдоль стеллажей, проверяя склянки и коробки с ингредиентами. Потом подошёл к колбам с кровью.

— Каэр, не подходи! — я подняла руку, не отрываясь от штатива. — Мне нужно замерить резонанс, не сбивай.

Но он словно не слышал. Наклонился над колбами, разглядывая их в свете лампы.

— Их столько же, сколько и было, — произнёс он медленно. — Но уровень… ниже. В двух или трёх.

Я нахмурилась.

— Ты уверен?

— Это моя кровь, я помню, — ответил он тихо. — Все они были на одном уровне.

Я подошла ближе, прищурилась. Действительно, в некоторых пробирках жидкость не доходила до метки на стекле.

— Может, испарение? — предположила я, хотя сама понимала, что колбы были плотно закупорены.

— Нет. — Голос Каэра был мрачным. — Кто-то забрал.

Мы замерли, прислушиваясь к тишине лаборатории. Где-то под каменным полом будто прошёл глухой отклик — или мне показалось?

— Ты хочешь сказать, что кто-то был здесь вчера ночью, прямо при нас? — спросила я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Либо вчера ночью, либо сегодня днём, пока мы были на шахте, — ответил Каэр.

— Я спрошу Вестию, если она ещё не успела уйти.

Я взглянула на заклёпку в штативе: она всё ещё тихо светилась, и теперь её сияние казалось настороженным, как взгляд зверя в темноте.

— Проследи за пробирками, но не трогай. — сказала я твёрдо.

Каэр кивнул и отступил, приняв у меня блокнот.

Я поднялась по лестнице и почти бегом пошла на кухню. Вестия как раз надевала плащ, собираясь уходить. Я перекинулась с ней пару слов, и она подтвердила, что Ригги заходил. Дверь за ней закрылась с лёгким стуком, и в тишине дома мне стало неуютно, словно кто-то невидимый следил за мной.

Когда я вернулась в лабораторию, Каэр сидел на краю стола, держа блокнот на коленях.

— Ну? — спросил он, не поднимая глаз.

— Вестия говорит, что Ригги приходил.

— И она его пустила! Вот теперь понимаешь, почему мне с этой женщиной было тяжко работать! Мы же ей прямо сказали никого не пускать!

— По ее словам, он искал инструмент в саду, но в дом не заходил.

Каэр прищурился.

— Или сказал, что не заходил.

— Ты думаешь, он врал?

— Необязательно, может, просто отвлекал эту дурёху, — мрачно ответил Каэр. — Он мог прийти и не один. Сообщник проник в дом, пока Вестия была на кухне или во дворе.

Я снова посмотрела на пробирки — они стояли так же, но теперь мне казалось, что алое содержимое словно мутнело, теряло блеск.

— Каэр, — сказала я тихо, — металл точно влияет на твою кровь. И не просто вызывает резонанс — он меняет её.

Он резко поднял голову, глаза сверкнули.

— Тогда пора. Нам надо поспешить ещё и от того, что Телегон знает, чем мы заняты.

— Нет! — я резко поставила блокнот на стол, и звук разнёсся по каменной комнате. — Сначала расчёты.

— Ир'на… — он сделал шаг ближе, словно готов был спорить.

— Каэр, — перебила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты хочешь рискнуть всем, а мы даже не знаем, каков будет итог. Я сначала пронаблюдаю, проверю на лабораторных животных. Если крысы выдержат, тогда подумаем о тебе.

Он нахмурился, сжав кулаки, но не спорил. Несколько секунд тишины, только звонкий «гул» томаизла в штативе, будто подчеркивал моё решение.

— Хорошо, — наконец сказал он, выдохнув. — Я просто не люблю ждать и бездействовать.

— И я, — призналась я, снова глядя на колбы. — Но если мы ошибёмся, может не остаться того, кого нужно спасать.

Каэр кивнул, и в его взгляде мелькнуло уважение, хотя губы всё ещё были сжаты.

— Ладно, химик, — произнёс он мягче. — Делай свои расчёты.

Я усмехнулась краем губ и снова взялась за блокнот, ощущая, как холодок страха постепенно превращается в сосредоточенную решимость. Сегодня ночью у меня будет много работы — схемы реакций, таблицы, расчёт предельных нагрузок… И завтра я поеду на рынок за подопытными крысами.

Но где-то глубоко внутри гудело ощущение: время утекает быстрее, чем я успеваю писать.

52. Тепло камина

Прошла неделя. Лаборатория за это время превратилась в настоящий улей — на столах лежали новые схемы, аккуратно выведенные формулы, рядом стояли клетки с несколькими белыми крысами. Я сумела выделить чистый томаизл из сплава, и это было моим личным маленьким триумфом.

Когда я впервые увидела, как тонкая игла кристалла томаизла «вплетается» в структуру крови Каэра, связывая философский камень, я едва не закричала от восторга. Теперь вещество оставалось в крови, а под воздействием электрического тока становилось летучим — это давало надежду, что его можно будет когда-нибудь извлечь.

Но радость быстро сменилась холодным осознанием: этого прогресса недостаточно. Даже для эксперимента на крысах.

— Если мы введём слишком много крови крысам, — говорила я Каэру, делая очередную запись, — они просто погибнут. Слишком мало — не сможем оценить результат. Нам нужно найти точный порог, а это значит — недели экспериментов. А потом ещё и электричество, тут тоже важен баланс.

Каэр хмурился, глядя на клетки.

— Я всё ещё готов попробовать на себе. Меня убить куда сложнее, чем крысу.

— Бессмертный ты или нет, но мы играем с

твоей

кровью, так что я всё ещё против, — ответила я твёрдо. — Сначала животные, безопасная доза. Потом метод извлечения… Могу тебя порадовать только тем, что с первым этапом уже маячит какой-то ответ, быть может, завтра…

— Не завтра. Ты забыла про бал? Через день нас ждут в Университете. Нам надо бы подготовиться.

— Бал, точно! Может, не пойдём? Так не вовремя это сейчас… У нас эксперимент полным ходом, Телегон явно что-то замыслил.

— Вот именно поэтому

— Да, ты прав. Но как мы оставим лабораторию, вдруг кто ещё проберётся?

— Проберётся, будет немного поджарен, — ухмыльнулся Каэр. — Не беспокойся, я постараюсь более качественную охрану организовать.

Следующим утром впервые за эту неделю мы не спускались в лабораторию. Мы просто пили чай с горячими деревенскими булочками, смеялись над какими-то глупыми шутками и слушали птиц во дворе. Их щебет казался почти непривычным после постоянного гудения приборов и скрипа пробирок.

Днём мы выехали на самоходке и просто катались по окрестностям, не спеша, без цели. Я впервые за всё это время увидела скалы со стороны, узкие полевые дороги, маленькие ручьи и мостики. Мир за пределами поместья оказался не только рабочим и тревожным — в нём были запахи травы, холодный ветер на щеках, и цветы, цеплявшиеся за обочины дорог.

Каэр был почти молчалив, но его молчание не тяготило. Наоборот, казалось, что он тоже позволяет себе отдохнуть, выдохнуть. Всё снова было «почти нормальным». И этот мужчина рядом — не жуткий грозовой монстр, не проклятый бессмертием алхимик, а просто человек — казался таким родным, будто я знала его всю жизнь.

После ужина я наконец открыла чехол, что привезла от швеи. Платье сидело идеально. Я посмотрела в зеркало и не узнала себя — женщина в отражении была не учёный в халате, не пленница маминого огорода и не потеряшка в ином мире, а кто-то свободный, живой.

— Ты опасна, — сказал Каэр, появившись в дверях.

— В смысле? — я рассмеялась.

— В таком виде я не смогу смотреть на других гостей, — серьёзно ответил он. — Пойду переоденусь, чтобы не выглядеть слишком скучно рядом с такой шикарной дамой.

Когда он вернулся в тёмном костюме, почти официальном, я на миг забыла дышать. Это был совсем другой Каэр — не тот, что ругается на слуг или сжигает сараи.

— Ну что, мадам, — протянул он руку, — попробуем ещё раз?

Мы зажгли в гостиной свечи и снова танцевали. В этот раз шаги получались ровнее, а смех звучал тише, но глубже. Я поймала себя на мысли, что не помню, когда в последний раз чувствовала себя настолько легко и спокойно.

В тот вечер мы не говорили о томаизле, о крови или о тех, кто мог проникнуть в дом. Мир сжался до этой комнаты, до мягких огоньков света и до ритма шагов. Каэр держал меня чуть ближе, чем обычно, его пальцы задерживались на моей талии дольше, чем требовал танец.

Каэр не отпустил мою руку, но и шаг назад не сделал. В его взгляде была та же настороженность, что и тогда, после первого поцелуя, но теперь не было ни растерянности, ни намерения убежать. Только тишина и ожидание.

— Я всё ещё боюсь, Ир'на, — тихо сказал он, и в этих словах не было ни тени отступления, только признание.

— А я нет, — ответила я, прежде чем успела подумать, и сама потянулась к нему, — даже не думай, меня ты не потеряешь!

Он замер, но не отстранился, и я коснулась его губ, сначала осторожно, а потом глубже, увереннее. Этот поцелуй не был проверкой или случайностью — я целовала его, потому что хотела этого, и потому что знала: если мы опять отступим, между нами навсегда останется эта пауза.

Каэр ответил почти сразу, его руки сомкнулись у меня на спине, притянули ближе, и в этот раз не было сдержанности. Поцелуй был долгим, жадным, полным накопленного напряжения и того странного облегчения, которое приходит, когда перестаёшь сопротивляться неизбежному.

Мир вокруг исчез: гостиная, свечи, даже музыка — всё словно растворилось в этом мгновении. Он поцеловал меня так, будто хотел стереть память о всех иных жизнях, о том, что в этой бежал от чувств. Я ощущала, как замирает внутри страх, как вместо него приходит тихая уверенность: на этот раз он останется.

Когда мы наконец отстранились, я не сразу открыла глаза — не хотела разрывать эту тишину.

— Только не убегай, — прошептала я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Он улыбнулся — устало, но по-настоящему.

— Сегодня — нет, — сказал он, и голос его был неожиданно мягким.

Мы переместились к камину. Каэр опустился на ковёр первым, а я устроилась рядом, чувствуя, как приятно греет огонь. Он подал руку, и я позволила ему притянуть меня ближе. Моя голова оказалась на его плече, его пальцы лениво переплетались с моими. Тепло от камина смешивалось с теплом его тела, и мне казалось, что мы находимся где-то вне времени, в маленьком круге света и покоя. Каждое потрескивание поленьев звучало как часть нашей тишины, не нарушая её, а заполняя.

— Ир'на, — сказал он наконец, тихо, но так серьёзно, что у меня внутри всё сжалось. Его голос звучал почти глухо, словно каждое слово было вырвано из самых глубин. — Ты — единственная причина, по которой я до сих пор пытаюсь остаться в этом мире.

Я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть то откровение, что только что прорвалось наружу.

— Я и прежде искал способ вырваться из этого круга, — продолжил он, сжав мои пальцы так, что они заныли, — но мне было всё равно, сумею ли я просто избавлиться от способностей или же вместе с ними погибнет и моя душа окончательно. Я столько раз был готов исчезнуть… А с тобой я понял, что хочу жить. Не вечно — но столько, чтобы хватило нам на двоих…

В горле у меня защипало. Мне казалось, что его слова гулко отзываются в груди, будто в этой комнате стало тесно от того, сколько чувств в них заключено.

— Каэр… — я подняла руку и коснулась его лица. Он чуть склонился ко мне, глаза его потемнели, и я вдруг почувствовала, что у меня тоже есть что сказать. — Я всем сердцем желаю только того же! Я всё отдам, чтобы тебе не пришлось дальше нести это бремя в одиночестве. Если потребуется, я и душой с тобой поделюсь.

Он смотрел на меня так, будто эти слова разрушили последнюю преграду между нами. Его пальцы мягко коснулись моей щеки, словно проверяя, не рассыплюсь ли я в прах, если он будет слишком резок.

— Ир'на… — прошептал он, и в этом шёпоте было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.

Он целовал меня так, будто пытался сказать то, на что не хватало слов, и я отвечала, вплетая пальцы в его волосы, не желая отпускать. В этот момент

Он осторожно коснулся ткани на моём вороте, переместился к пуговичкам, пальцы двигались бережно, будто он не одежду касался — а меня, моего дыхания, моей души. От его близости по коже пробежал ток — живой, тихий, неопасный, но по-настоящему электрический.

— Можно? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что одно неловкое слово разрушит хрупкий миг между нами.

Я кивнула.

Каэр будто сдерживал бурю, что жила в нём. В каждом его движении чувствовалось напряжение силы, зажатой в рамки. Он мог спалить всё вокруг, не только платье — но не делал этого, а терпеливо расстёгивал одна за одной бесконечные пуговички. Вместо огня была теплая, дрожащая забота, словно он боялся обжечь даже воздух между нами. Хотя я уже сама горела от желания.

Когда он прижал меня к себе, в его прикосновениях не было поспешности — лишь то мучительное восхищение, с которым касаются чего-то бесконечно дорогого и хрупкого. И в тот миг мне показалось, что даже пламя в камине стало дышать в такт нашему сердцу.

И всё произошло как-то естественно, словно это было неизбежно — дыхание, близость, та самая точка, где кончаются слова. Всё остальное растворилось — стены, пламя, время. Осталась только эта волна тепла, мягкая, глубокая, всепоглощающая.

Он был бережен, внимателен до невозможности, будто каждый миг проверял, не слишком ли горячо, не слишком ли близко. Его сила больше не пугала — наоборот, казалась чем-то родным, защитным. В его руках я чувствовала себя живой — по-настоящему живой.

Когда буря наконец стихла, он остался рядом, не отпуская, просто держа в объятьях. И я не чувствовала тревоги. Только покой и негу. Каэр наконец немного отстранился, чтобы взглянуть мне в глаза, и в его взоре светилось то, что я никогда не видела прежде — тёплое, почти растерянное счастье.

— Ты точно не жалеешь? — спросил он тихо.

— Ни на секунду, — прошептала я, и улыбка сама коснулась губ.

Он выдохнул с облегчением и снова прижал меня к себе. Мы ещё долго сидели у камина, обнявшись. Я слушала, как потрескивают дрова, а он водил пальцами по моей руке, как будто запоминал каждую её линию. В этот момент всё, что было между нами — недоверие, страх, осторожность, прошлые жизни — перестало казаться преградой.

53. Рассадник сплетен

Утро перед балом было странно тихим. Я долго стояла перед зеркалом, вновь разглядывая красное платье и вспоминая вчерашний вечер. И всё же в груди тревожно стучало — не от платья, а от мысли, куда мы идём.

Для меня это был первый официальный приём в Грейвенхольде, а для Каэра… возвращение. Пять лет прошло с тех пор, как он расплавил целый флигель во время эксперимента, а затем демонстративно ушёл работать на собственных условиях. До сих пор шептались о том, что его исследования опасны, а ассистенты бегут или сгорают. И вот теперь он появится на балу — впервые за всё это время.

— Они будут смотреть, — тихо сказала я. — Сперва на тебя, потом и на меня.

Каэр подошёл ближе и легко коснулся плеча, будто желая успокоить:

— Пусть смотрят. Сегодня ты — моё лучшее достижение.

Я рассмеялась, но за этим смехом пряталось напряжение. Бал был не просто праздником: это была сцена, на которой любой твой шаг отражался на репутации. Спонсоры должн видеть, что университетские проекты в надёжных руках, и потому каждый учёный выходил туда как на экзамен.

Мы выехали чуть раньше заката, когда фонари только начали разжигаться вдоль улиц. Само здание университета, величественное и древнее, подсвеченное огнями, выглядело почти как дворец. У ворот уже собирались самоходки и экипажи, а в воздухе витал запах дорогих духов и свежих цветов.

Я крепче сжала руку Каэра.

— Готов?

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло то, что я раньше видела только в лаборатории — упрямое спокойствие перед лицом хаоса.

— Теперь — да.

Миновав два ряда тяжёлых входных дверей, украшенных кованными спиралями с изящными завитками, мы вошли в освещённый зал. Мраморный пол сиял, словно его отполировали к самому вечеру, и в воздухе висел звон голосов и смеха, приглушённый музыкой струнного квартета. По стенам тянулись гирлянды зелени и цветов, пахло свечами и терпким виноградом.

Я сразу ощутила, как на нас обернулись десятки глаз. Сперва — просто любопытство, но затем в шёпоте начала звучать другая нота: узнавание.

— Это он… — донеслось откуда-то сбоку.

— Смотрите, и супругу привёл.

— Не сжёг пока, как ассистентов.

Каэр держался так, будто не замечает. Его спина прямая, лицо — спокойное, без тени улыбки. Он выглядел не столько гостем, сколько человеком, которого пригласили лишь потому, что нельзя было не пригласить.

К нам подошёл высокий джентельмен в строгом тёмном сюртуке с поднятым воротником и серебряной тростью, которую он держал скорее как атрибут, чем как опору. Его светлые, тронутые уже сединой волосы, убранные назад, блестели в свете люстр, и вся фигура словно дышала старомодной важностью.

— Господин тал Вэл, — произнёс он, чётко выделяя каждое слово. Голос звучал сдержанно, но холодные глаза скользнули по Каэру с оттенком недовольства, которое тот, казалось, даже не заметил. — Давно мы не имели чести видеть вас в университетских стенах.

Каэр чуть склонил голову.

— Декан Вене. Рад вас видеть так же, как вы меня.

На мгновение уголок губ декана дёрнулся, но улыбкой это назвать было трудно.

— Ваши методы я по-прежнему считаю… слишком вольными, — сказал он сухо. — Однако не могу отрицать — в них есть потенциал. И я пришёл не только познакомиться с вашей супругой, но и поздравить: у вашего проекта появился новый спонсор.

Я чуть удивлённо приподняла брови. Каэр же не выдал ни малейшей эмоции, только ответил спокойно:

— Рад слышать. Кстати, Ир'на не только моя жена, но и лучший из ассистентов.

Декан повернулся ко мне, его взгляд смягчился лишь формально.

— Сударыня, я очарован!

Я вежливо улыбнулась. Вене кивнул, сделал ещё один формальный поклон и двинулся дальше, растворяясь в толпе.

— Он тебе явно не рад, — шепнула я, — как и ты.

— Ему никто не рад, — хмыкнул Каэр. — Но уметь видеть выгоду — его старая добродетель.

Музыка смолкла, когда на возвышение вышел ректор университета — полный мужчина с пышными седыми усами, в богатом фраке с золотыми пуговицами. Его голос звучал уверенно и торжественно, отражаясь от высоких сводов зала.

— Дамы и господа,

В зале зашуршали платья, зазвенели бокалы. Я почувствовала, как Каэр напрягся рядом — словно знал, что прозвучит дальше.

— В этом году, — продолжал ректор, — мы особенно благодарны тем, кто поддерживает исследования в области удержания энергии стихий. Направление непростое, спорное, но именно такие дерзкие идеи двигают нас вперёд. Рад сообщить, что один из инвесторов удвоил муниципальное финансирование этого проекта.

По залу прошёл ропот. Несколько голов повернулись в нашу сторону. Кто-то шептал, кто-то откровенно разглядывал Каэра, а декан сдержанно улыбался в глубине зала, будто всё это было частью его собственных заслуг.

— После торжественной части, — добавил ректор, — все желающие обсудить условия дальнейшего сотрудничества смогут присоединиться к отдельному собранию. А пока, господа, прошу наслаждаться вечером.

Зазвучала музыка, люди снова оживились, но ощущение перемен не рассеялось. Теперь уже не просто любопытство, а настоящий интерес был прикован к нам.

Я наклонилась к Каэру и шепнула:

— Похоже, сегодня ты — звезда вечера.

— Звезда, которую захотят погасить или купить, — сухо ответил он. — Посмотрим, что ещё там за условия.

Музыка переливалась лёгкими вальсовыми аккордами, официанты скользили между группами гостей с подносами, но я чувствовала, что внимание многих по-прежнему сосредоточено на нас.

54. Без клятв и подписи кровью

Не прошло и десяти минут, как снова появился Вене. На этот раз он был предельно учтив, почти улыбчив.

— Господин тал Вэл, — сказал он ровно, — позволите? Для серьёзных разговоров здесь слишком шумно. У нас приготовлены отдельные комнаты для подобных встреч.

Каэр кивнул.

— Разумеется.

Мы проследовали за деканом сквозь боковую дверь, по устланному коврами коридору, освещённому настенными лампами. Шум зала постепенно стихал за спиной. Вене остановился у массивной дубовой двери, распахнул её и жестом пригласил нас внутрь.

Комната оказалась обставлена богато, но строго: тёмная мебель, тяжёлые шторы, круглый стол с тремя креслами. И за этим столом уже сидел человек, которого я узнала сразу, хоть сердце и неприятно сжалось. Телегон Фтодопсис.

— Нет, — с ходу отрезал Каэр ещё на пороге. — От этого субъекта мне никакой помощи не надо!

Я успела заметить, как в уголках губ Телегона дрогнула лёгкая улыбка — довольная, почти лениво-хищная. Он даже не встал, только откинулся на спинку кресла и переплёл пальцы. Его костюм — светлый, с голубыми и золотистыми акцентами — сиял в полумраке, словно нарочно контрастировал с хмуростью Каэра.

Зато декан Вене почти обезумел.

— Что за бред сумасшедшего! — почти выкрикнул он, размахивая руками. — Вы понимаете, какую возможность вы отвергаете? Ваша работа держится на волоске, и только благодаря щедрости господина Фтодопсиса муниципальное финансирование было удвоено!

— Я сказал — нет, — повторил Каэр, его голос был холоден и твёрд.

— Ир'на! — Декан резко обернулся ко мне, лицо его вспыхнуло красным, и в глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Уговорите его! Вы же разумная женщина, тоже учёный. Объясните своему мужу, что нельзя вот так, сгоряча, перечёркивать будущее! Вы понимаете, какие последствия?..

Я ощутила, как у меня пересохло во рту. Каэр стоял рядом, напряжённый, словно каменная стена. Телегон же наблюдал за этой сценой с тем самым выражением, от которого хотелось укрыться — смесь насмешки и холодного интереса. Он даже не сделал попытки вмешаться: просто сидел, сложив руки, и, казалось, наслаждался тем, как Вене захлёбывается в собственной ярости.

Я положила ладонь на руку Каэра и почувствовала, как под кожей бьётся напряжённый пульс.

— Мы должны обсудить это наедине, — сказала я твёрдо, глядя на декана.

Вене замер, едва не сорвавшись на новый крик, но, встретившись со мной взглядом, всё же кивнул и резко махнул рукой к боковой двери.

— Хорошо. Но не задерживайтесь, — процедил он, будто каждое слово давалось с болью.

Я увела Каэра в узкий коридор, за портьеру. Там пахло пылью и свечным воском, и только приглушённые голоса из-за стены напоминали о том, что нас ждут.

— Ир'на, даже не думай… — начал он, но я перебила.

— Каэр, у нас слишком мало томаизла. Я почти весь растратила на эксперименты. — Я старалась говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул. — А если его можно выпросить у Телегона под видом «нужд гранта» — почему не попробовать?

Он нахмурился ещё сильнее, и на миг мне показалось, что он просто развернётся и уйдёт, хлопнув дверью. Но потом он выдохнул, словно выпуская из груди всю злость сразу.

— Мне ненавистна сама мысль зависеть от этого подлеца... ещё и перед ним отчитываться.

— Да наплевать на него и его отчёты, — сбивчиво проговорила я. — Мне важно лишь чтобы ты выжил!

Он посмотрел на меня долго, и в его взгляде боролись упрямство и отчаянная надежда. Наконец Каэр нехотя кивнул.

— Хорошо.

Мы вернулись в комнату. Декан Вене вскинул голову так резко, что волосы выбились из идеально уложенной причёски. Телегон всё так же сидел в кресле, блаженно улыбаясь — словно заранее знал, чем всё закончится.

— Мы согласны, — сказал Каэр сухо. — Но руки я ему не подам.

Лёгкая тень пробежала по лицу Телегона, улыбка стала тоньше, опаснее. Он чуть наклонил голову, будто принимая вызов.

— Обойдусь без рукопожатий, клятв и подписей кровью, — ехидно проговорил он. — Мне главное лишь ваше участие в перспективном проекте.

— Вот и прекрасно! — перебил его декан Вене, явно спеша закрыть неловкий момент. — Университет ценит сотрудничество, особенно когда оно сулит столь выдающиеся результаты.

Я кивнула, стараясь скрыть, как холодеет у меня внутри. Телегон, не сводя с нас глаз, чуть качнулся вперёд, положил ладонь на стол — жест непринуждённый, но в нём сквозила демонстрация власти.

— Значит, ждём первых отчётов, — сказал он, и его голос был мягок, но оставлял за собой привкус металлического холода. — Уверен, прогресс у вас впереди немалый.

Каэр молча повернулся к двери. Его шаги звучали сухо и отрывисто, как удары молотка. Я задержалась на миг, чтобы сделать книксен, — скорее из вежливости, чем из искреннего почтения, — и поспешила за ним.

Коридор встретил нас тишиной. Тяжёлые ковры глушили шаги, но я слышала, как он дышит — тяжело, глухо, будто сдерживает ярость.

— Едва держусь, чтобы не спалить этого гада, — бросил он тихо, когда мы вышли в общий зал, — вполне намерено и осознанно.

Я взяла его за руку, и он чуть ослабил шаг.

— Каэр, мы всё преодолеем, мы справимся. Даже с ним.

Он посмотрел на меня — взгляд острый, как лезвие, и в

55. Пренебречь, вальсируем

Мы вернулись в зал, где уже кружились пары. Музыка лилась лёгкой, беззаботной рекой, но я знала: под её ритмом пульсирует совсем другая мелодия — та, что сплела нас в узел с Телегоном.

Каэр остановился на миг, словно решая, уйти ли отсюда немедленно или остаться ради приличия. Потом его ладонь легла мне на талию — уверенно, но мягко, и он наклонился ближе:

— Давай просто потанцуем. Хотя бы один танец без интриг и яда… И пусть они все катятся в пропасть!

Я кивнула, чувствуя, как напряжение в груди немного ослабевает. Мы влились в круг пар, и мир вокруг будто размылся: шуршание платьев, лёгкий блеск люстр, запах вина и духов — всё это стало фоном. Был только он, его шаги, его тепло.

Каэр вёл меня уверенно, даже слишком — словно хотел упрятать и себя, и меня в эту игру движений, где не было места для злости и боли. Я ловила его взгляд, и каждый раз в глубине глаз мелькало что-то упрямое и живое: желание выстоять, несмотря ни на что.

Музыка ускорилась, закружила нас сильнее. Я едва удерживалась, но он держал крепко, и в этом ритме мы словно освобождались, сжигали все эти подковёрные интриги и университетские заговоры. Хоть на несколько минут это было правдой: мы — пара, мы танцуем, и ничего больше не имеет значения.

Когда мелодия стихла, он прижал меня чуть ближе, чем того требовал этикет.

— Вот ради этого, — прошептал он, — ещё стоит оставаться.

Я улыбнулась, хотя сердце всё ещё дрожало. И впервые за этот вечер мне показалось, что мы смогли перехитрить и Телегона, и страх, и саму судьбу — хотя бы на один танец.

Когда мы отошли от танцующих, к нам подошёл тот самый мужчина с пышными седыми усами, что открывал торжественное собрание. Его взгляд был изучающим и цепким, как будто он сразу хотел наклеить марку на каждого из нас.

— Господин тал Вэл, — произнёс он, улыбнувшись с деланым дружелюбием, — не ожидал встретить вас на этом вечере.

Каэр слегка склонил голову, сдержанно отвечая:

— Ректор Сальмар, — сказал он ровно. — Университет по-прежнему приветствует тех, кто оставил после себя… заметный след.

Сальмар перевёл взгляд на меня, его глаза блестели вниманием и лёгкой насмешкой:

— А вы, должно быть, госпожа Ир'на? Позвольте сказать: Каэр умеет удивлять. Его выбор… весьма впечатляет.

Я слегка покраснела, а Каэр сжал мою руку, не спеша отвечать.

— Благодарю вас, — сказала я ровно, стараясь скрыть неловкость.

— Ваше присутствие освежает этот вечер сильнее любой музыки, — продолжил Сальмар и покровительствующим тоном добавил: — Но, увы, дамы не должны выслушивать всё, о чём беседуют учёные мужи. Позвольте мне похитить у вас господина тал Вэла хотя бы на несколько минут.

— Ир'на не только супруга, но и моя ассистентка, — возразил Каэр.

— Завидую вам вдвойне, но всё же поговорить я собирался именно с вами.

— Ступай, я не заскучаю, — поспешила обнадёжить мужа я, хотя сама оставаться одна тут не горела желанием.

Каэр бросил на меня короткий взгляд, без слов согласившись, и Сальмар аккуратно увёл его в сторону, к тем дверям, где были переговорные.

Я осталась среди музыки и огней, чувствуя, как на мгновение зал стал слишком большим и чужим.

К сожалению, одиночество моё длилось недолго. Уверенной походной, поблескивая золотыми нитями на своём пижонском светлом костюме, ко мне приблизился неизменно улыбающийся Телегон.

— Мадам тал Вэл, — сказал он нарочито, склонив голову. — Позвольте пригласить вас на танец!

Я отшатнулась, забыв даже о вежливости.

— Ну, уж нет!

Телегон не спешил отступать. Его глаза сверкнули хитро:

— Тогда, быть может, я угощу вас бурцельками? — его взгляд скользнул ко мне с лёгкой насмешкой. — Лесные ягоды весьма благотворно влияют на зрение.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Телегон знал, что я вычислила шпиона.

— Впрочем, некоторые даже лицо того, с кем вместе вырос, умудряются не признать, — бросил он вскользь, будто сам себе.

— Что? Хочешь сказать, что это Игорь? — ужаснулась я.

Он слегка покачал головой, но улыбка на губах не исчезла:

— Хочу с вами потанцевать! А все разговоры потом.

Мне было не по себе, но я вынужденно согласилась, намёк на моего брата пугал. Сердце колотилось, ладони потели, а взгляд старался не теряться в его наглых глазах, пожирающих меня, как хищник несчастную пичужку.

— Ответь на мой вопрос! — сказала я, с трудом сдерживая дрожь в голосе, когда мы вышли на паркет.

— Нет. — Его рука уверенно поддерживала меня, ведя в ритме танца, и в этом простом жесте ощущалась непреклонная власть.

— Я же согласилась! — почти закричала я, едва не споткнувшись.

— Это и был ответ. — Он сказал это спокойно, но каждое слово было как удар током. — Леон — это не Игорь.

— А что с моим братом? — сердце сжалось, и я почувствовала, как внутри поднимается тревога.

— Ничего, — сказал он легко, почти смеясь. — Он дома. Наверное, женился… или разбил очередную чужую машину.

— Но почему они так похожи? — голос вырвался сам собой, с оттенком злости и испуга.

— Я могу объяснить, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и взгляд его стал мягче, но всё равно холодным. — Но не в танце…

Сердце колотилось, а в груди росло странное ощущение тревоги и беспомощности. Музыка продолжала звучать, и каждый шаг, каждое его движение казалось одновременно мягким и угрожающим, заставляя меня зависнуть между желанием вырваться из его объятий и, невзирая на этикет, просто сбежать и любопытством узнать правду.

56. Иномирные бредни

Танец наконец закончился, и музыка смягчилась, оставляя после себя лёгкое эхо в зале. Мы сделали шаг назад, отдышавшись, но напряжение лишь нарастало.

— Так что… прогуляемся? — его голос звучал тихо, почти шёпотом, но в нём сквозила игривая опасность, которая заставляла сердце колотиться быстрее.

— Я не оставлю Каэра тут одного! — выпалила я, ощущая, как злость и тревога взрываются внутри, сжимая грудь.

Он усмехнулся, медленно приближаясь, и в каждом его движении читалась уверенность:

— Мы недалеко. На балкон. Позвольте, мадам, вашу ручку.

— Ещё чего! — резко отозвалась я, отстраняясь, но сердце стучало как сумасшедшее. — Пойдём просто поговорим!

Он коснулся моего плеча лёгким, почти невесомым движением ладони — и этот жест был одновременно приглашением и угрозой.

Балкон встретил нас холодным воздухом, обжигая лёгкие. Город под нами блестел, словно рассыпанное золото, а я сверкала очами от гнева:

— Ты, гений, плейбой и филантроп, объясняйся!

Его взгляд скользнул по

— Семья Леона, кроме Энид, конечно — ненастоящие люди. Искусственно созданные гомункулы, — произнёс он наконец, холодно и спокойно, словно делал научный отчёт. — Ты бы назвала их биороботами.

— Что за бред ты несёшь! — вырвалось у меня, дрожь в голосе было не скрыть.

— Это не бред, — продолжил он, не сбавляя темпа, — а остатки технологий моего родного мира. Гомункулы ведут себя как люди, потому что сами верят, что они настоящие. Марта и Лаура выполняют простые функции, я лишь задал им базу характера и историю. А Леон… Для более сложных дел нужна настоящая личность. Я заплатил твоему брату, чтобы частично скопировать его не только информационно, но и внешне. Так удобнее.

— Ты правда думаешь, что я поверю в этот киберпанковый сюрр?! — в голосе звенела злость и страх.

— А ты можешь быть уверена, что это не так? — его улыбка стала холодной, пронзительной. — Что я просто нашёл похожего человека, чтобы ты видела напоминание о доме, который променяла на этого маньяка-поджигателя?

Он упрекал меня в отсутствии тоски по дому, но ведь недавно убеждал, что я должна быть благодарна ему за освобождение от «огородного рабства. Сейчас он явно пытался меня сломать, настроить против Каэра.

— Что толку говорить о доме, если ты не можешь меня туда вернуть! — я попыталась подыграть ему, но дрожь сквозила в каждом слове.

— Могу. — Он сделал шаг ближе, холодный свет фонарей отражался в глазах. — Но мне нужен неиссякаемый источник энергии. Тот, что когда-то поглотил твой муж…

— Его нельзя извлечь! — я почти закричала, в груди всё сжалось.

— А зачем извлекать? — он усмехнулся, будто это было самое логичное в мире. — Из самого Каэра получится отличная вечная батарейка. Надо только запустить реакцию! С твоей помощью…

— Телек, ты больной! — голос мой сорвался. — Это же живой человек!

— Ира… — медленным, ледяным тоном проговорил он. — Оглянись. Нельзя жить тысячи лет и оставаться человеком. Он давно уже нечто иное. Нечто, душой не обладающее.

— Если и так, мне всё равно! Я люблю его! — это признание вырвалось само, переполняя грудь.

— Вот дура! — с ехидной усмешкой сказал он. — Ладно, так тоже сойдёт. Но придётся и с тобой по-плохому, а жаль. Леон!

Я не заметила его, когда выходила, но сейчас из плотной тени меж мной и выходом с балкона выросла фигура шпиона. Он резко подскочил ко мне и схватил за запястье.

— Грузи по возможности тихо, без лишней грубости и вези домой. Наш бесценный пылающий друг сам к нам прибежит.

Я попыталась закричать, но Леон резко зажал мне рот. Сердце колотилось бешено, адреналин волною нёсся по венам. Его хватка была сильной, словно стальной обруч, и я на мгновение почувствовала холодок ужаса.

Но тут внутри меня проснулась старая, давняя привычка. Гомункул он или нет, но раз этот человек похож на моего брата, то шанс у меня есть. Сколько раз я боролась с Игорем в детстве! И хоть он с годами перерос меня по росту и силе, в наших поединках всегда оставалась вечная ничья.

Я резко ударила Леона локтем в живот. Он хмыкнул, но ослабил хватку. Я вывернулась, попыталась ногой сбить его. Он ухватил меня за плечо, пытаясь удержать, но я изворачивалась, используя каждое мгновение, чтобы вернуться в бой.

— Не думай, что я дамся просто так! — выкрикнула я, бешено, и ударила ладонью по его груди, отталкивая к стене.

Он попытался схватить снова, но мои ноги и руки действовали слаженно, точно по памяти старых детских тренировок. Только теперь уже бой был не до первых слёз и жалоб маме. Каждый удар, каждый рывок отдавался во мне огнём, заставляя кровь бурлить.

Телегон стоял в дверях и смотрел — не вмешиваясь, с таким же хищным интересом, с каким зритель смотрит на бой двух зверей в клетке. Его светлый костюм с золотисто-голубой вышивкой казался холодным и чужим на фоне происходящего хаоса; на губах играла улыбка, от которой мороз шёл по коже.

Платье порвалось — рукав висел клочком, обнажая плечо. Сердце колотилось, адреналин взрывался в венах. Я ударилась затылком о бок Леона, и внезапно пульсирующая боль заставила вспомнить о массивной заколке в волосах. Выдернув её, сжав кулак, я метнулась вперёд и со всей силы двинула ему в нос. Он застонал, кровь хлынула, глаза его округлились.

Не теряя ни секунды, я добила его коленом в пах и бросилась к двери. Но Телегон уже преградил путь. Его взгляд был всё так же ледяным, а улыбка — опасно спокойной. Я пихнула его в живот, заколкой ударила в лицо, рассекла бровь. Искра боли растеклась его по наглой физиономии, но он только прижал ладонь к ране, прищурился и, словно отрезав эмоцию, вновь включил свою улыбочку.

Я выскользнула на галерею и — с облегчением и паникой одновременно — рванула вниз, будто спасение было в звуках и людях. Он рванул следом, почти догнал, но я успела выскользнуть в шумный зал. Толпа расступилась, глаза гостей широко раскрылись, среди них в компании ректора я увидела Каэра. Его лицо побелело, и он, раскинув руки, бросился ко мне. Я вцепилась в его жилет, всхлипывая:

— Это всё он, — тараторила я, прячась в его объятиях, — Телегон… он хотел похитить меня!

Каэр накинул на меня свой сюртук и прижал к себе, наклонившись и сведя плечи вокруг, будто хотел защитить всё моё тело сразу.

Телегон вышел в зал, придерживая платок у разбитой брови. Его взгляд скользнул по гостям, спокойный и холодный, как будто он наблюдал спектакль, в котором он — режиссёр:

— Мадам тал Вэл неверно истолковала мои действия, — произнёс он мягко, ровно.

— Что тут можно неверно истолковать? — возмутился кто-то. — У неё вот и платье порвано!

— После танца ей стало плохо, я попытался помочь. Но очнувшись, она подумала, что я её домогаюсь и стукнула меня по голове…

— Милая, не бойся, — шептал Каэр, пытаясь меня успокоить, — я рядом, я расплавлю этого гада, и он ничего тебе больше не сделает.

— Он этого и ждёт, — заплакала я, — он хочет загнать тебя в вечный цикл.

— Я оттолкнул её и, каюсь, действительно, весьма грубо попытался не дать ей меня колотить, — продолжал оправдываться Телегон. — Но это было недоразумение, за которое мне весьма стыдно. И я, конечно, прошу прощения и у мадам тал Вэл и у её супруга.

Его речь была гладка и цинична.

57. Все на выход!

Каэр отстранился от меня всего на шаг — настолько, что я почувствовала жар его взгляда. Голос его обжигал, не слишком громкий, но безжалостный:

— Я не собираюсь принимать никаких извинений! Если ты, скотина, хоть раз к ней прикоснёшься, если продолжишь свои преследования — я спалю тебя на месте. Понял?

Голос из зала — кто-то, знакомый с теми старыми драмами — пробормотал: «Флигель». Шёпот поднялся волной. Декан Вене, видимо, почувствовав опасность эскалации, шагнул вперёд, лицо его побледнело:

— Господа, — проговорил он, пытаясь усмирить тон, — этот вечер… не время и не место для расправ и старых счётов. Мы просим воздержаться от пустых угроз.

Раздался лёгкий смешок — изысканный, презрительный. Телегон посмотрел на декана так, будто рассматривал редкое, забавное насекомое, и произнёс спокойно, будто повторял чужую поговорку:

— Пустых ли? Или господин тал Вэл имеет ввиду, что сожжёт меня так же, как нашего общего дядюшку Томаса Эйха?

Слова ударили в зал, как раскат грома. Шёпот прокатился по толпе, кто-то вскинул брови, кто-то побледнел. Это звучало не просто как колкость — это был вызов, объявление войны.

— Тебе он дядюшка лишь на бумаге! — рявкнул Каэр так, что воздух дрогнул.

И будто сама природа откликнулась: за окнами, ещё минуту назад ясными, вдруг вспыхнула молния и тут же раскатился гулкий гром. Я дёрнулась, сердце ушло в пятки. Каэр дрожал, в нём копилась буря — живая, смертельная. Я прижалась к нему, уже боясь не за себя, а за него.

— Так же, как и тебе! — оскалился Телегон, и его глаза сверкнули безумным азартом.

— Да как ты смеешь, самозванец! — прорычал Каэр. — В тебе нет нашей крови!

Гром повторился, стены задрожали, хрустальные люстры зазвенели. Зал заволновался, пары расступались, не желая оказаться в эпицентре шторма.

Телегон поднял руку, словно дирижируя этой неукротимой симфонией, и с ядовитой мягкостью бросил:

— А будто более близкое родство и ваш общий дар спасли Томаса от того, чтобы погибнуть в твоём огне?

Но ничто уже не останавливало накал. Каэр тяжело дышал, не отводя взгляда от Телегона; его челюсть дергалась, весь он дрожал от сдерживаемой ярости. Я коснулась вцепилась в его руку, сжала пальцы, чтобы удержать. Подняла на него глаза и вдруг за ним наверху увидела движение — Леон, прихрамывая, катил какую-то установку по галерее. Гроза была рукотворной.

— Каэр, он делает это специально, — прошептала я. — Он провоцирует тебя. Прошу, держись!

Но Телегон не останавливался. Он шагнул ближе, каждое слово было как отточенный клинок:

— Признайся, тал Вэл, меня ты ненавидишь только за то, что я слишком много о тебе знаю? Ты не тот, за кого себя выдаёшь, твои документы о рождении подделка, необходимая, чтобы ваша родственная связь с Томасом Эйхом могла прослеживаться официально.

Он говорил так, будто знал, что у Каэра нет выхода: солгать — значит вызвать бурю, промолчать — значит признать. Я похолодела, когда осознала: это я сама того не ведая выдала Телегону ключ. Я рассказала ему о той ссоре, когда Каэр не смог солгать про возраст, посчитала это идиотской причудой. Тогда я ещё ничего не знала о меркуриях, а этому великому комбинатору удалось сложить пазл.

Я в отчаянии прикусила губу, крепче вцепилась в Каэра, бормоча, чтобы тот держался.

— Что молчишь, кузен? — голос Телегона набирал силу, как гул оркестра перед кульминацией. — Ну же, ответь! Ты убил Томаса Эйха?

— Я пока никого не убивал в этой жизни, — прошипел Каэр, и от этих слов мороз пошёл по коже. В его голосе слышалось сомнение, будто он сам не верил себе, тени грехов предшественников не давали покоя. — Томас погиб в грозу, как многие из нашей семьи. Тому есть свидетели.

— Ну да, ну да, — захохотал Телегон, громко, безумно. — И только один меркурий, умеющий метать молнии, случайно оказался рядом и «видел», как это произошло! Ах, Каэр, ты ужасный лжец! Не то что твоя жена. Она куда изобретательнее! Если ты не в курсе, следующую ночь после вашей свадьбы она предпочла остаться у меня, а не с тобой. А теперь вот играет из себя невинную овечку.

Толпа ахнула. Слова Телегона были как яд, разлитый по воздуху. У меня перед глазами всё плыло, дыхание перехватило, и я вцепилась в руку мужа, почти моля его не отвечать.

Но он сорвался. Его крик был не голосом, а раскатом грома, взрывом самой бури:

— Пошли прочь! ВСЕ НА ВЫХОД!

Раздался треск, электрические лампы замигали в разнобой. Массивная люстра, гулко застонав, пошатнулась. Люди закричали, бросились врассыпную. Придавить никого не успело, но осколки стекла разлетелись во все стороны, поранив многих. В этот миг стало ясно — зал уже превращается в поле битвы.

Толпа взорвалась криками. Женщины хватали юбки, мужчины толкались плечами, пытаясь пробиться к дверям. Но едва первые убегающие дёрнули массивные створки, как раздался глухой удар — и они не поддались. Кто-то в ужасе закричал:

— Двери заперты! Снаружи!

По залу прокатилась волна паники. Люди бросились к коридорам, толкая друг друга, застревая в дверях. Гул голосов, плач, металлический звон опрокинутой посуды слились в невыносимый шум.

Ректор, заметался, и вдруг, побледнев, закричал:

— Я… я не умру здесь! — и, не заботясь о достоинстве, рванул на галерею к одному из балконов. Там он неловко перекинул ногу через перила и, под вопли внизу, спрыгнул в темноту сада.

Декан Вене, наоборот, собрался — голос его был хриплым, но уверенным:

— Панике не поддаваться! Всех — по коридорам, к служебным ходам! Быстро!

Он размахивал руками, руководя толпой, прокладывая путь к боковым дверям, за которыми скрывались служебные коридоры университета. Несколько молодых сотрудников, внимая ему, попытались организовать цепочку, уводя раненых партиями.

Гул в голове усиливался, каждая молния казалась отражением ярости Каэра. Он стоял неподвижно, но его волосы уже слегка шевелились от наэлектризованного воздуха. В глазах — шторм, настоящий, неукротимый.

58. Изящные кованые завитушки

Мы так и стояли вдвоём посреди зала, а Телегон чуть поодаль, спиной к запертому выходу. Убедившись, что в этом хаосе другие его не услышат, он сделал несколько шагов вперёд, усмехнувшись, склонил голову набок, и негромко, но с наслаждением произнёс:

— Ну вот, кузен, настоящий праздник! Люди в панике топчут друг друга, буря в твоих руках… Только одно твоё движение

Я вцепилась в его руку, почти умоляя:

— Каэр, не смей!

Но в этот миг сверху раздался металлический скрежет — Леон раскрыл установку, и в воздухе щёлкнула первая электрическая дуга.

— Ир'на, прости… я не могу больше, — голос Каэра был низким и хриплым, будто в нём уже звучал раскат грозы. Он разжал руки, отпустив меня, и шагнул вперёд. — Прошу… уходи с остальными.

Я застыла, словно прикованная к месту. Воздух дрожал от напряжения.

Телегон стоял так же непринуждённо расслабленно, и когда Каэр направился к нему, тот лишь ухмыльнулся и лениво стал отступать к запертому выходу. Его шаги были размеренными, почти ленивыми, но в каждом слышался вызов.

— Вот так, кузен, — его голос сочился сладкой ядом, — именно этого я и ждал! Тебя. Настоящего.

Каэр стиснул кулаки, и я услышала тихий треск — воздух вокруг его пальцев вспыхивал мелкими искрами. С каждым шагом он становился выше, темнее, опаснее, будто сама буря собиралась вокруг него.

Те, кто ещё не успели покинуть зал, метались в панике у стен, кто-то кричал, кто-то рыдал, но всё это было лишь фоном к тому, что происходило между ними двумя.

— Каэр! — закричала я, сорвав голос. — Не смей! Это ловушка! Он хочет, чтобы ты сорвался!

Телегон чуть склонил голову, не сводя с меня взгляда:

— Удивительно… даже твоя милая супруга понимает тебя лучше, чем ты сам. Но ты не сможешь остановиться, верно? Ты слишком долго ждал, чтобы разорвать эту маску приличия.

Его улыбка расширилась, глаза блеснули. Он стал отступать медленнее, подпуская Каэра всё ближе, и прошептал так тихо, что слышали только мы:

— Давай, сожги меня, подпиши себе приговор.

Я вышла из оцепенения, догнала Каэра и вцепилась в его руку обеими ладонями, чувствуя, как его кожа горит под пальцами, будто под ней ходил огонь. Он не отводил взгляда от Телегона, дыхание стало рваным, плечи дрожали от напряжения. Вокруг него гудел воздух, я чувствовала, как трещит электричество.

— Каэр, — я прошептала отчаянно, — повернись! Посмотри на меня!

Но он сделал ещё один шаг вперёд, и маленькая молния сорвалась с его ладони, прожигая в паркете чёрное пятно.

Каэр продвигался, и искры хлестали в воздухе, жгли кожу. Толпа редела, вытекая в коридоры, но несколько раненых всё ещё стенали в панике, сбившись в дальний угол. Мы оказались у внутренних дверей, ведущих в небольшой тамбур перед запертым выходом.

— Каэр! — я вцепилась в его руку, чувствуя, как жар прожигает пальцы. — Прошу тебя, не поддавайся! Смотри на меня, только на меня!

Он наконец обернулся — его взгляд встретил мой. В тёмных глазах бушевала буря, готовая вырваться наружу, но в них всё ещё теплилось что-то человеческое. Он будто колебался, задыхался, словно боролся сам с собой.

— Ир'на… — выдохнул он, и на миг напряжение словно спало, пламя погасло.

Но именно этот миг Телегон ждал. С улыбкой хищника он рванулся вперёд, и прежде чем я успела вскрикнуть, его ладонь ударила мне в плечо. Я полетела в сторону, ударилась о стену и повалилась на пол.

— Нет! — вскрикнула я, протягивая руку, но воздух лишь вспыхнул искрами от Каэра.

И тут — сдавленный скрип за спиной. Как тень кошмара, вновь незаметно подкрался Леон. Прежде чем я успела подняться, он ухватился за створки внутренних дверей и с глухим лязгом захлопнул их.

Щёлкнули засовы.

Я осталась по эту сторону, а за внутренними дверями — в тесном тамбуре между ними и запертой наружной дверью — оказались только двое: Каэр и Телегон.

— Нет! — мой крик сорвал горло. Я бросилась к дверям, забила по ним кулаками. — Откройте!

Внутри воздух уже гудел. Гул становился громче, словно в этом закутке рождалась сама буря.

Леон грубо схватил меня, рывком вскинул на плечо, как мешок, и понёс прочь к центру зала. Его шаги были медленными, размеренными, словно он наслаждался каждой моей попыткой вырваться. Я колотила его кулаками, била ногами, но всё тщетно. Слёзы обжигали глаза, но не от боли — от ужаса. Я не могла отвести взгляд от массивных дверей, где остался Каэр.

Двери… тяжёлые, с изящными накладками — металлическими спиралями, переплетающимися в сложный узор. И тут, среди рваного дыхания и шума толпы, меня пронзила догадка. Те же линии, что на полу и стенах сдерживающей камеры. Та же вязь то ли символов, то ли знаков. Не декор — печать. Капсула. Клетка, чтобы удержать грозового Каэра внутри.

— Нет… — прошептала я, и голос мой дрогнул, словно у ребёнка. — Это… это ловушка для него…

Зачем же? Зачем тогда Телегон сам туда вошёл?

Мир на мгновение сжался до этих дверей, до тесного пространства за ними, что теперь пульсировало вспышками изнутри.

Глухой удар. Потом ещё. Гул, будто сама земля под ногами дрожала. По швам дверей побежали тонкие белые трещины света, как молнии, пытающиеся вырваться наружу. Толпа завизжала и бросилась назад, но бежать было некуда.

— Пусти меня! — закричала я, забившись в руках Леона. — Пусти! Там мой муж!

— Там только смерть, — холодно бросил он, даже не оборачиваясь.

В этот миг изнутри раздался вой — не человеческий, не звериный, а гулкая смесь грома и рёва, будто сама буря обрела голос.

Телегон засмеялся. Смех прорвался сквозь треск, сквозь удар молнии, и даже отсюда я услышала его — громкий, торжествующий.

— Давай же, кузен! Покажи, какой ты настоящий!

И тут по дверям ударило так, что даже галерея вздрогнула, а из-под завитков вырвался сноп искр. Люди закричали и повалились на пол, прикрывая головы. Леон лишь крепче сжал меня, удерживая.

— Нет! — я закричала в отчаянии, срывая голос. — Каэр!

И в ответ — новая вспышка. Свет прорезал щели, ослепительный, белый. Запах озона ударил в нос.

За дверями началась схватка. Я слышала, как грохотало железо, как трещало дерево от ударов, как будто пространство там внутри превращалось в бурю, запертую в этой каморке.

Слепящий свет с новой силой ударил так ярко, что я зажмурилась и закричала — будто сама вспыхнула изнутри. Воздух наполнился запахом раскалённого металла, палёной ткани и плоти, и в висках гулко звенело, словно молния прошла сквозь меня.

А потом — всё стихло.

Я осторожно открыла глаза. По резным дверям ещё бежали красные сполохи, будто кровь текла в узорах, а затем они расползлись и погасли. Треснувшие линии света схлынули, оставив за собой лишь тусклый жар. В тамбуре виднелось только пламя.

Огонь.

Только он.

Я смотрела, не веря себе. Силуэтов не было видно. Ни Каэра.

— Каэр?.. — мой голос сорвался в шёпот, дрогнул, оборвался. — Ты там?..

Ответа не было. Лишь тихое потрескивание горящей древесины и тяжёлый гул — то ли грохот обваливающегося потолка, то ли отголоски ещё живой бури, заточённой внутри.

Слёзы сами покатились по щекам. Сердце сжалось в холодный камень. Я пыталась убедить себя: нет, он жив, он не мог… Но чем дольше я смотрела на этот ад, тем сильнее сомнения разъедали изнутри.

Телегон? Пусть сгорит в пепел! Но Каэр… мой Каэр…

— Пусти меня! — я снова забилась в руках Леона, захлёбываясь рыданиями. — Пусти! Мне нужно к нему!

Я закричала так, что голос сорвался, но гул в ушах заглушал мои собственные слова. Пламя в тамбуре жило своей жизнью, вспыхивало, сжималось, ползло по стенам, и я всё пыталась углядеть среди этого огненного ада знакомый силуэт. Хоть тень. Хоть знак.

Но всё, что я видела — это огонь.

59. Безвыходное положение

Наконец пламя схлынуло, оставив после себя лишь закопчённые потрескавшиеся стекла и стрекочущую, вязкую тишину в тамбуре. Леон ослабил хватку — может, сам растерялся, — и я, не дожидаясь, пока он опомнится, рванулась к дверям.

Даже созданные специально для того, чтобы удержать стихию, они казались дышащими жаром. Металл был не раскалённым добела, но всё же слишком горячим, чтобы взять голыми руками. Я обернула ладони в подол своего изорванного платья и потащила задвижку. Она поддалась с мучительным скрежетом, и в лицо ударило тяжёлым запахом копоти и горелой плоти.

Я едва не рухнула на колени, но всё же шагнула внутрь.

Тамбур был черен, будто в нём разлили ночь. По стенам текли тонкие дорожки золы. Воздух вибрировал от остаточного жара, каждое дыхание жгло лёгкие. И среди этого хаоса я увидела две недвижимые фигуры.

Первая — хуже, чем барбекю, словно из чёрного угля с редкими прожилками красных участков разверзшейся плоти. Сердце дрогнуло, но лишь на мгновение, я поняла, это был Телегон. Его изысканный костюм истлел, что-то блестящее, возможно, часы, вплавилось тело, теперь лишь по форме напоминавшее человеческое. Даже лицо — некогда самодовольное, усмехающееся — теперь было лишь растекшейся чёрной маской.

А рядом…

Я зажала рот, чтобы не закричать.

Каэр.

Он лежал на боку, полусогнувшись, и его дыхание было слышно — рваное, надрывное, однако живое! Одежда превратилась в обгоревшие клочья, кожа местами темнела от ожогов, но его глаза — пусть полуприкрытые, тусклые — были открыты.

Собственный огонь его прежде не трогал, но на этот раз и он пострадал. Означало ли это, что он переродился? И теперь это уже кто-то другой?

— Ир'на… — прошептал он еле слышно, будто вырывая каждый звук из огня.

Я бросилась к нему, упала рядом, обняла так крепко, словно только этим могла удержать в этом мире.

— Каэр! Ты жив, любимый, это ты! — всхлипывала я, прижимаясь к его лицу. — Я думала, я потеряла тебя…

Он попытался улыбнуться, но вышло лишь болезненное движение губ. Его руки дрогнули, как будто он хотел обнять меня в ответ, но сил хватило только на то, чтобы чуть прижать мои пальцы.

— Пока я… — одними губами произнёс он. — Не хотел тебя отпускать…

Я закрыла глаза и уткнулась лбом в его плечо, даже не думая о том, что вокруг всё ещё пахло смертью. Плевать. Он жив — и этого хватало, чтобы моё сердце билось снова.

Я крепче прижалась к нему, боясь снова отпустить хоть на миг. Взгляд снова упал на тело Телегона.

— Зачем он это сделал? — вырвалось у меня. Голос дрожал, то ли от страха, то ли от отчаяния.

Каэр с усилием поднял голову. Его глаза были полны усталости и горечи.

— Наверное, хотел… поменяться. Как-то перехватить моё проклятие. — На губах мелькнула тень усмешки. — При нём был томаизловый контейнер. Но… видимо, он просто не успел и погиб сам.

Я почувствовала, как у меня внутри холодеет. Контейнер. Его слова отозвались эхом в голове.

Я медленно обернулась к телу Телегона. Его рука была вывернута, обугленные пальцы застыли в странном, почти судорожном жесте. И — да, под ними блеснул металл. Сердце забилось сильнее, надежда резанула острее, чем страх.

— Каэр, я должна… — сказала я и, не дожидаясь ответа, оттолкнулась и склонилась к останкам.

Меня выворачивало от мысли, что я прикасаюсь к этому чудовищу даже после смерти, но я поддела пальцы, освободила находку. Несмотря на пожар, маленький контейнер был едва тёплым.

Я отдёрнула почерневшую руку, и контейнер скользнул в мою ладонь. В ту же секунду гул прошёл по каменным сводам — здание задрожало, и где-то глубоко внутри затрещали балки, словно готовясь разлететься в щепу.

— Ир'на… — прохрипел Каэр, хватая воздух. — Уходи. Без меня. После сегодняшней бури мне всё равно недолго осталось…

Я резко обернулась к нему, сердце обдало болью.

— Даже не думай! — я и почти закричала. — Ты нужен мне! Я не оставлю тебя здесь, понял?!

Я повернулась, пытаясь пристроить контейнер в карман сюртука, и в этот миг краем глаза заметила — словно обугленная рука Телегона дёрнулась. Всего на миг. Холод пробежал по коже, но я отогнала эту мысль, стиснула зубы. Мёртвые не шевелятся. Это просто… просто игра тени.

Я подползла к Каэру, поддержала его, заставляя его подняться хоть на колени. Но треск стал громче, воздух завибрировал. И вдруг с грохотом сверху рухнула балка, ударила в каменный пол, взметнув искры.

Пыль повисла в воздухе тяжёлым облаком, оседая на волосы и плечи. Я зажмурилась, инстинктивно прикрывая Каэра собой, пока в очередной раз грохот не стих. Когда глаза привыкли к темноте, стало ясно: балка не просто перегородила дверь в зал — за ней уже осыпалась кладка.

Мы были заперты.

Здание продолжало оседать, словно гигант, рухнувший на колени. Своды дрожали, но сам тамбур держался — двери и странные узоры на них сопротивлялись разрушению.

Тамбур был нашей клеткой и нашей единственной защитой. Мы остались вдвоём — с этим проклятым контейнером и с телом Телегона, что всё ещё лежало у стены.

— Всё… — выдохнул Каэр, запрокинув голову к холодной стене. — Мы выберемся отсюда только тогда, когда снаружи разберут завалы.

— Но… сколько это займёт? — голос предательски сорвался.

— Дни… или часы. Кто знает.

Я обняла его крепче, словно силой могла удержать здесь, в жизни. И вдруг поняла — если нас найдут… кого они увидят? Меня, живую. Его, полумёртвого. И рядом — обугленное тело Телегона.

— Каэр… — прошептала я, чувствуя, как холод сжимает грудь. — Они подумают, что это ты. Что ты его…

— Нет! — я резко покачала головой, прижимаясь к его щеке, к его горячей, обожжённой коже. — Это он сам загнал тебя сюда, сам всё устроил! Ты защищался!

— Ир'на… — он прикрыл глаза. — Люди не слушают оправданий. Они верят тому, чьи песни слаще… из нас двоих — это всё ещё он.

Я замолчала. Каменные стены казались ближе, чем прежде. Тамбур был не просто клеткой. Он уже стал нашей могилой — если не от огня или камня, то от чужих приговоров.

60. Согласно акту № 285140253

Часы тянулись, как вечность. Тамбур дышал тяжело — спертым воздухом, запахом гари и крови. Каэр лежал, закрыв глаза, и лишь слабое движение груди убеждало меня, что он ещё жив. Я сидела рядом, держала его ладонь обеими руками, и боялась отпустить хоть на миг. Вдруг — дрожь, глухие удары, камни начали движение.

— Слышишь? — прошептала я, резко вскинув голову. — Они здесь! Они нас нашли!

Каэр чуть улыбнулся, но не открыл глаз. Вскоре в потолке замерцали огоньки, и в лицо ударил поток свежего воздуха. Камни убрали, и в проём ворвались крики, шум, голоса. Десятки глаз смотрели на нас — и прежде всего на обугленное тело у стены.

Меня вытянули первой. Я сопротивлялась, кричала, тянулась к Каэру, но сильные руки выволокли меня в ночь под свет факелов. Через несколько минут вытащили и его — он шатался, держась за меня, ибо сам едва мог стоять.

Люди уже перешёптывались, показывали пальцами. Кто-то шептал:

«Это он его сжёг…»

Другие качали головами. И прежде чем я успела опомниться, к нам подошли офицеры городской стражи.

— Господин тал Вэл, — произнёс один, высокий и сухой, — вы задержаны по подозрению в убийстве Телегона Фтодопсиса.

— Что?! — я вскрикнула и вцепилась в руку Каэра. — Вы не имеете права! Это Телегон сам устроил ловушку, сам спровоцировал, и двери его помощник закрыл! Каэр только защищался!

— Госпожа, — холодно ответил офицер, — на месте обнаружено тело, свидетельствующее о сожжении. Очевидцы подтверждают, что именно тал Вэл угрожал погибшему незадолго до происшествия.

Я сорвалась:

— Очевидцы, свидетели?! Да там их было больше сотни! Все видели, как Телегон пытался похитить меня, как он манипулировал… как он сознательно старался вызвать стихию.

Каэра уже брали под руки. Он не сопротивлялся, только бросил на меня усталый взгляд, в котором смешались горечь и покорность.

— Ир'на… не трать силы, — прошептал он. — Они уже всё решили.

— Нет! — я закричала так, что все обернулись. — Я не дам вам забрать его! Он ни в чём не виноват!

Офицеры были холодны, как камень. Они делали свою работу. А я, вырвавшись, бросилась к Каэру и прижалась к нему, чувствуя, как его руки дрожат. В груди жгло от ужаса: мы только выбрались из огненного ада — и теперь его уводят прочь в пустоту ночи.

Я дошла сними до участка, но меня не пустили дальше коридора. Я пыталась объяснить, умоляла, требовала — но холодные лица стражи оставались одинаково каменными. «Следствие ведётся», «вам сообщат», «покиньте помещение» — одни и те же слова, как каменные плиты, которыми меня отталкивали от двери к Каэру.

Я не помню, как оказалась на улице. Сначала шла наугад, потом разум подсказал: домой. Хоть немного привести себя в порядок, переодеться, собраться с мыслями.

Дом встретил тишиной, и эта тишина вдруг стала невыносимой. Я машинально сняла порванное платье, отстирала закопчённые ладони. Вода в умывальнике была ледяной, и каждая капля будто жалом впивалась в кожу. Горячую воду всегда грел Каэр — и осознание этого ударило сильнее, чем холод.

Я снова накинула пахнущий пылью и гарью

его

сюртук, обхватила себя руками, прижалась лбом к стене. Хоть бы капля тепла от него, хоть бы его дыхание рядом… Вместо этого — пустота.

Я попыталась поесть, но еда казалась безвкусным куском глины, застревающим в горле. Попробовала лечь — но как только закрывала глаза, перед ними вставал Каэр, уводимый чужими руками. Снова и снова. Его взгляд — усталый, смирившийся. А у меня внутри всё горело криком:

«Не смиряйся! Я найду способ!»

Я ворочалась в постели, металась по комнате, выходила на балкон, хватала ночной воздух, но облегчения не было. Я поняла, что не имею права сидеть тут сложа руки. Почти до рассвета изучала я всё, что нашла в библиотеки по законодательству и праву. И наутро в полицию пришла хоть не выспавшейся, но подготовленной.

— Согласно общему праву на защиту, — говорила я, — а также положениям, которые гарантируют родственникам право присутствовать при первичном допросе до назначения официального защитника, я имею право представлять интересы арестованного в оперативном порядке. Кроме того, — добавляла я, ускоряя дыхание, — задержание сопровождается уведомлением родных, а это уведомление я требую сейчас. Если вы препятствуете — я оставлю жалобу на бездействие и обращения в вышестоящую инстанцию за превышение.

Конечно, за ночь я не успела хоть сколько-нибудь хорошо разобраться в местном судебном делопроизводстве, зато формулировок и названий актов вызубрила достаточно, чтобы не плавать в теме.

«Главное излагать свою позицию уверено, а что за чушь ты несёшь — уже не так и важно», — поговаривал мой научник в аспирантуре. Вот и я сейчас, следуя его заветам, пыталась сломать дежурного обилием лишней правдоподобной информации.

В глазах парня мелькнула растерянность: он не знал, какие строки из сочинённого мной регламента настоящие, а какие — выдумка, а мой тон, похоже, своё дело делал.

— Так же я опасаюсь, что управление могло не выполнить или выполнить в ненадлежайшем объёме свои обязанности по поддержанию здоровья задержанного, — продолжала я. — Моему супругу вчера явно требовалась медицинская помощь. Как же я могу быть уверена, что её действительно оказали, если вы меня к нему не пускаете?

— Господин тал Вэл в порядке, его осмотрел врач, — сообщил дежурный, возрадовавшись, наконец, что ему есть что мне ответить.

— И почему же я не вижу его заключения? Почему вы мне передаёте это на словах? Не оттого ли, что никакого осмотра не было? Согласно акту № 285140253 вы обязаны предоставить мне данную информацию, иначе я буду жаловаться не только на ваших делопроизводителей и следователей, но и на руководство участка в межведомственную комиссию.

После ещё одной моей псевдоюридической тирады парень сдался. Разбираться со всеми теми актами, которыми я ему угрожала и составлять справки явно было себе дороже, чем просто пустить меня к мужу.

— Только я должен

Я едва удержала от этого, но рисковать, уже почти добившись своего, не стала.

— Ладно, но только не вы. Есть у вас сотрудники женщины? — проговорила я, стараясь не растерять свой образ неудобной скандалистки.

К несчастью, дама была всего одна, и ту эти мужланы услали себе за булочками. Знай я это заранее, согласилась бы перетерпеть на себе чьи-то иные руки, вряд ли бы они их стали распускать после моих-то угроз.

Полицейская вернулась почти через час, заставила снять плащ и оставить у неё сумочку, уныло пошарила по моему платью и наконец меня пропустили из приёмной в каменный коридор. А оттуда провели в небольшую, мрачную комнату с высоким зарешёченным окном.

61. Подвижки в деле

Я боялась увидеть Каэра израненным, изломанным или, что хуже, другим... Когда я зашла в камеру, сердце у меня дрогнуло: он был жив, и выглядел он одновременно и лучше, и хуже, чем вечером. Ожоги исчезли, одежду ему дали новую, не арестантскую, просто какую-то поношенную рабочую. Сам он лежал на узкой койке и уныло смотрел в потолок. Но лишь только заметил меня, вмиг встрепенулся, и глаза его вновь загорелись мягким огнём.

— Ир'на… — его голос был хриплый, но уверенный. — Ты пришла.

Я кинулась к нему, и никто не остановил. Дверь закрылась, оставив нас вдвоём. Я коснулась его лица, едва сдерживая слёзы.

— Господи, я думала, ты… — я не смогла договорить.

Он осторожно обнял меня.

— Не так-то просто меня сжечь, — попытался он усмехнуться, но улыбка вышла мрачной. — Вот только теперь всё это будет иметь последствия.

Меня пробрала дрожь.

— И к чему это может привести?

Он кивнул.

— Обвинение в убийстве Фтодопсиса. Возможно, в умышленном. А если их «доброжелатели» подсуетятся — ещё и в порче муниципального имущества и в том, что я угроза для города.

Вчера я уж начиталась законов и понимала, что кроме смертной казни тут вряд ли светит что-то иное. Я уткнулась ему в плечо и зарыдала.

— Ты же помнишь,

что

я такое? — тихо сказал он. — Меня нельзя убить окончательно, я вернусь.

— Только это будешь уже не ты! — всхлипывая, возразила я.

— Я постараюсь запомнить тебя, сохранить не только образ, но мои чувства к тебе, — он погладил меня по спине и легонько поцеловал макушку. — Многие меркурии продолжали работу предшественников, может, получится и жизнь так продолжить.

Он замолчал, словно задумался, а после заговорил бодрее:

— В каком-то плане Телегон мне в этом помог. В университете я был уверен, что умираю. Чувствовал, что растратил весь свой запас огня. Хоть я и выжил, но с этим я не ошибся, а это значит, что следующая моя вспышка, даже менее серьёзная, вроде той, когда я сарай спалил, будет для меня последней…

— Ты так легко об этом говоришь.

— Прости, наверное, тяжело это слушать. Но я хочу немного обнадёжить тебя. Если я уйду подготовленным, то смогу как можно больше забрать от этой личности. Правда, надо сделать это до окончания процесса.

— Почему?

— Смерть в огне болезненна, но не травмирует следующую личность. На мою беду, казнить они так уже давно перестали, — он вновь нехорошо усмехнулся. — А вот иные способы всегда оставляют следы. Аэлу размозжили череп, переломали кости, оттого Меркурий был слаб телесно, страдал мигренями и, судя по дневникам, был не самым приятным человеком… А, например, отделение головы приносит следующему проблемы с шеей и с памятью…

— Каэр, прошу тебя, прекрати! Я не собираюсь дальше обсуждать твою смерть! Мы вызволим тебя! И не только отсюда, из лап стихии тоже! Ты же знаешь, я не остановлю исследование!

— Спасибо, упрямая моя, — чуть улыбнулся он. — Только будь осторожна, в университете наверняка найдутся люди, которые захотят прибрать нашу работу.

Вдруг в дверь громко постучали и, не дожидаясь ответа, к нам вошёл человек в тяжёлом мундире полицейского, явно более старшего чина чем те, с которыми я имела дело в приёмной.

— Час! — воскликнула я, возмущённо. — Ещё не прошло и двадцати минут! Ваши коллеги обещали час — нам оставили время!

Полицейский медленно поднял глаза; в них не было ни жестокости, ни злорадства — только усталое официальное спокойствие, которое в таких делах обычно означает плохие новости.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он ровно. — В деле произошли изменения.

Мы оба замолкли. Каэр чуть повернул голову — в его взгляде промелькнула усталость, как у человека, что знает: слухи о переменах редко несут облегчение.

— Какие? — спросила я ровно, с тоном, в котором стучало недоверие.

— Говорите при супруге, — добавил Каэр, — она в любом случае, мой представитель и должна знать, что бы там ни было…

Полицейский вынул из внутреннего кармана листок бумаги и расправил его, как будто это была неприятная, но необходимая формальность.

— Господин Телегон Фтодопсис… — начал он, и голос его почему-то сжался в горле при этом имени, — жив.

— Вы ошиблись, — выдавила я, ещё не осознав, но уже паникуя. — Он… он был в тамбуре! Я видела его… сидела рядом… — слова путались.

Полицейский покачал головой.

— Он не подавал признаков жизни, потому многие решили, что он мёртв. Однако один из его людей убедил медиков в обратном. И он оказался прав, господин Фтодопсис получил тяжелейшие ожоги и ранения, но выжил.

Каэр произнёс моё имя беззвучно. Я почувствовала, как глухо стучит сердце.

— Значит, дело… — пробормотала я.

— Дело перестаёт быть муниципальным, — продолжил полицейский, — теперь всё зависит от претензий самого господина Фтодопсиса — и прокуратура, и Совет будут двигаться в соответствии с его иском. А уже остальные обвинения вторичны.

В ушах у меня звенело. «Претензии», «иск», «перестаёт быть муниципальным» — слова, которые переводили наше спасение в новый язык угроз. В убийстве Каэра обвинить уже не могли, но присутствие в деле самого Телегона явно не сулило нам ничего хорошего.

— Только сперва я подам заявление на этого мерзавца! — выпалила я, прежде чем успела придумать более вежливую формулировку. Тот самый гнев, что горел во мне весь день, вырвался наружу и уже не собирался гаснуть.

Каэр хрипло усмехнулся и сжал мою руку; в его взгляде был и страх, и жалость, и — почему-то — лёгкая гордость.

— Спасибо, — прошептал он. — Только будь аккуратна… не рискуй сама.

Я целовала его на прощание. Слова «скоро вернусь» звучали гордо, но внутри всё дрожало от неизвестности. Мне обещали следующее свидание через неделю — или раньше, если будут подвижки в деле. Этого было мало.

Бумаги, показания, формулировки — всё это

Когда документы были приняты, и мне вручили талон с пометкой о процессе, я вышла на улицу уже не той хаотической скандалисткой, что ворвалась в участок несколько часов назад, а кем-то, кто нащупал план действий.

Дома по-прежнему было слишком пусто, слишком тихо. Но я знала — спокойствие обманчиво. Вспомнив слова Каэра, я не стала терять времени: лаборатория — наши записи, пробирки с серебристо-алой кровью, томаизл, их надо было как минимум надёжно спрятать, чтобы лишнее любопытство не привело к катастрофе.

Я приняла решения быстро и без сомнений, как делают люди, у которых горит дом. Я перенесла часть материалов в безопасное место, где их сложно обнаружить случайно, но для меня было бы легко вывезти в случае необходимости. Убрала дневники и чертежи, сожгла некоторые свои записи, часть архивов Каэра перепрятала. На всякий случай я подготовила два комплекта «фальшивых» записей — стерильных и бесполезных, которые могли бы удовлетворить поверхностный интерес и запутать тех, кто будет копаться по указанию инвестора.

Я знала одно: нельзя было ждать милостей от судьбы. Нельзя было просто сидеть и надеяться, что правосудие, вежливо потрепав бумагами, встанет на нашу сторону. Мой план раньше был про аккуратный эксперимент и расчёты; теперь это была война — и я собиралась вести её по своим правилам.

62. Приходи — поговорим

Лаборатория снова стала моим домом. Дни и ночи — тусклый свет лампы, ряд пробирок с алым мерцанием Каэровой крови и дрожащие тельца в крысиных клетках.

Я сидела за стойкой так долго, что сгибы локтей затекали; стол под пальцами был липок от растворителя, а в носу всё еще стоял запах металла и озона — тот самый, который появлялся, когда томаизл отзывался на кровь. На полу под столом — две клетки с измученными подопытными, которые уже не смотрели на меня любопытно, а жалобно щёлкали зубами и прятались в углы.

Эксперимент за экспериментом. Я инъецировала микродозы, варьировала скорость введения, настраивала силу разрядов, отслеживала изменение вязкости и цвета — и каждый раз сердце сжималось при виде тех же результатов: либо реакция была слишком вялая и ничего не происходило, либо летучее вещество вырывалось слишком резко и крыса умирала от шока. Когда связанный томаизл становился «газом», он ускользал — и вместе с ним ускользали наши надежды.

Вечером я стояла над одной из клеток и считала пульс крошечного существа через тонкую кожу. Его сердце дрожало в ровном ритме, и я мысленно называла частоты, чтобы не дать себе сорваться. Каждый щелчок прибора отзывался внутри меня, как удар молота: мы близки — но не настолько.

Усталость пробирала до костей. Усталость сидела в плечах и в голосе, делала руки неповоротливыми и провоцировала на ошибки — те мелкие неточности, которые в лаборатории смертельны. Тогда мне всё же приходилось останавливаться и давать себе отдых.

Через день, как и прежде, приходила Вестия. Она уже не суетилась у плиты — мне и банки бобов было бы достаточно — так что кухарка больше помогала по хозяйству и просто составляла мне хоть какую-то компанию. Она не говорила прямо о Каэре; её поддержка была тихой, в жестах: чашка тёплого чая на столе, плед на моих плечах, взгляд, который говорил больше, чем слова. Иногда она просто садилась в углу и молча вышивала, и в её молчании было столько же участия, сколько в самых длинных речи.

Я вела счёт дням. Каждый миг, когда часы отбивали неумолимо медленную дробь, я записывала — карандашом на краю блокнота — цифры, шаги до очередной встречи. Следующее свидание обещали через неделю, и эта неделя растягивалась как резина: я боялась спать, чтобы не проспать знак, и боялась бодрствовать, потому что тогда мысли крутились быстрей, чем надежда.

Иногда, вечерами я брала одну из пробирок с его кровью и шептала обещания, заверяла его в том, что помогу, спасу его, не остановлюсь ни за что. И заклинание это звучало громче любой лампы и любого прибора, и оно держало меня, когда руки дрожали от усталости, а крысы молчали в своих клетках, ожидая следующего укола.

Я сама не заметила, что заснула прямо в лаборатории. Утро вошло холодным ровным светом — через пыльные сетчатые окна у самого потолка под истошный механический скрежет телеграфного аппарата, выплёвывающего ленту.

«ПРИХОДИ ПОГОВОРИМ ТЕЛЕК» — гласило послание.

Свет стал резче, а воздух — тяжелее. Всё сразу всплыло перед глазами: его спокойный голос, его хитрая улыбка, та пугающая уверенность, что он умеет ставить сцены… и его недвижимое, почти обуглившееся тело. Я почувствовала, как внутри всё напряглось и сжалось — страх, который скребёт по горлу… Но в каком-то уголке сознания жила мысль проще и глупее всяких страхов: а вдруг можно договориться?

«Музейный танк» ревел и стонал по дороге в город, будто чувствовал моё настроение.

Телегон не указал адрес. Просто пригласил без подписи, без объяснений, даже без намёка, где он теперь. Если бы он действительно был в больнице, сообщение пришло бы официально, через регистратуру или секретаря. Значит, скорее всего он дома. Под присмотром врачей — но дома. У него ведь хватит связей, чтобы позволить себе лечение без свидетелей.

Я нервно прикусила губу, ловя ритм машины — он помогал не думать.

Каждый метр дороги к жилищу Телегона будто становился метром к чему-то большему — к разговору, от которого зависело всё: и судьба Каэра, и моё собственное спокойствие.

«Если он догадывается, что контейнер у меня… — мысль ударила холодом. — Тогда это не приглашение. Это вызов».

Но я всё равно ехала.

Потому что иначе — он сам нашёл бы меня.

А я хотя бы хотела быть готовой.

Но страх подступал, как туман.

В голове всё снова и снова прокручивалась сцена в тамбуре — огонь, крик, вспышка света. Его инфернальный смех перед тем, как всё исчезло. И теперь я еду к нему. К тому, кто, быть может, чудом выбрался из пламени. Или не чудом вовсе.

63. Красная шапочка

Дверь

— Господин Фтодопсис ждёт вас, мадам, — произнесла она, не делая ни шага в сторону, пока я сама не прошла мимо.

Я вдруг поймала себя на странной мысли:

а вдруг Телегон говорил правду?

Что если Марта действительно не человек? Что если эта идеально ровная интонация, стеклянный взгляд, безупречные движения — не результат воспитания, а программирования… или что там с гомункулами делают?

Я тут же отогнала эту бредовую мысль, раздражённо мотнув головой. Нечего поддаваться его ядам.

Марта провела меня по знакомому коридору, и я, против воли, вспомнила тот вечер — разговоры, вино, этот идиотский поцелуй, от которого я едва не растаяла, и беспросветную ложь, тонны лжи. Каждый шаг отдавался тревогой — слишком уж тихо было в доме.

Когда Марта распахнула дверь в гостиную, я замерла.

Я ожидала, готовилась, увидеть нечто... совсем иное — человека, лежащего в постели, страдающего, с ног до головы обмотанного бинтами… с беспробудно дежурящими рядом медсёстрами. А тут…

Телегон сидел в кресле у камина, в мягком халате с лазурными завитками, с чашкой кофе в руке — живой, спокойный, ухоженный. На коже — лишь лёгкая красноватая тень, едва напоминавшая о тех ожогах. Только волосы и брови не успели отрасти, отчего его лицо выглядело чуть детским, даже более милым, чем обычно... если бы не одно «но».

На голове красовалась нелепая, вязаная

красная шапочка

Я едва не рассмеялась — слишком дико выглядело это сочетание: чудом переживший пожар — и в дурацкой шапке, словно карикатура на самого себя.

Но он улыбался.

Улыбался спокойно, уверенно — именно я была здесь бесправным просителем, овечкой в волчьем логове.

— Рад, что вы всё-таки пришли, мадам тал Вэл, — произнёс он мягко, с едва заметной насмешкой в голосе.

— А у меня был выбор? Вдруг, если бы я отказалась, ты бы опять попытался меня похитить. Или придумал бы иную проказу лишь ради того, чтобы снова выставить себя судьёй и жертвой сразу.

Он вежливо вздохнул, как человек, которого обидели пустяковым упрёком:

— Ну, прости, я должен был тебе и всем доказать, что твой муж опасен.

— Мне ты доказал лишь обратное. Я видела, что он успел на миг сдержать бурю. Он бы сумел и вовсе прекратить её, если бы ты меня не выпихнул. Так что

это ты

тут общественно опасный психопат. Подумать только даже сам едва не сгорел, лишь бы только выставить себя героем и борцом за правду!

— Незначительный сопутствующий ущерб, — усмехнулся Телегон, — просто царапина.

— И это тоже в тебе пугает. Я же была там, видела твоё тело, почти обуглившееся, как в фильме ужасов… я была уверена, что ты мёртв. Но ты не только ожил, ты сидишь сейчас такой красивый, и из отличий только эта дурацкая шапочка. Может, вы с Леоном сумели как-то провернуть подмену, и тот труп был кем-то иным. А башку ты побрил, чтоб хоть в чём-то соответствовать.

— Нет, это был я. Доктора видели меня и после пожара, и в промежутке, можешь у них спросить. Да, и ожоги ещё не все зажили, — он задрал рукав: предплечье действительно было покрыто рыхловатыми розовыми отметинами, только не походили эти шрамы на недельные, скорее на полученные полгода-год назад. — На мне просто заживает, как на собаке. Вырос в средиземноморском климате… знаете ли, море, солнце, хорошая еда, витаминки.

— Амброзией заблаговременно намазался, только на кудряшки не хватило?

— Вроде того.

— Либо ты такой же бессмертный, как и он. Тогда я вообще не понимаю, почему ты к Каэру привязался. Служи своей вечной батарейкой сам!

— К счастью или к сожалению, я не такой.

— А меркантильный белопальтовый гад! Что тебе сейчас-то от меня надо? Хочешь поторговаться, чтобы я своё заявление отозвала?

— Пфф, вот насмешила! Что мне твоё заявление? Тебя избил Леон, он сам подтвердит, что переусердствовал, защищая меня. А я лишь неправильно понял женщину, с которой у меня была когда-то интрижка… Вероятно, заставят меня перед тобой публично извиниться и какую-нибудь сумму за ущерб выплатить. И то, и другое мне сделать несложно. И репутацию мою это сильно не запятнает.

— Зачем ты тогда вообще меня позвал?

— Мне нужна твоя помощь, чтобы понять природу Каэра.

— Да, как ты смеешь?!

— Послушай, давай начистоту, ты ведь прекрасно знаешь, что у меня есть копии дневников первых меркуриев. Рано или поздно я разберусь, что к чему, и сам. Но тогда уж я не буду сильно задумываться о судьбе твоего муженька. Но, если ты мне поможешь понять, какие из этих записей настоящее, а какие подделка для отвода глаз, я сделаю так, что он не будет страдать. Найду способ погасить его сознание прежде, чем тело войдёт в бесконечный цикл перерождений.

Слова упали, как лед. Я ощутила, как под ногами у меня отступает земля.

«Погасить сознание» — он сказал это так спокойно, будто предлагал мне кофе с бурцельками. В моём воображении вмиг возникли все кошмары немого фильма: «погасить» — значит смерть, значит стереть то, что делает человека человеком.

Я услышала, как сердце стучит у меня в ушах. Глаза его не дрогнули. Он считал, что сделал милосердное предложение.

— Ты… — слова застряли у меня в горле. — Ты называешь это по-человечески?! Это убийство! Это моральная уродливость! Ты хочешь — убить его «по-добру»?

Он пожал плечами, как будто не слышит всего этого ужаса, — или слышит, но считает это прагматикой:

— Называй как хочешь. Я называю это избавлением. Он — угроза для многих, и для тебя, и для самого себя. Я предлагаю облегчение.

В горле у меня застрял смех — нечеловеческий, горький. Я шагнула к нему и вцепилась пальцами в край стола, удерживая себя от того, чтобы не схватить его за ворот и не расцарапать это наглое лицо. Я не слышала себя, а слышала только внутренний голос, вопивший:

Как ты смеешь?

— Насколько же ты бессердечная скотина! — выкрикнула я. — Ты смеешь решать, кто достоин жить, а кто — нет. Ты хочешь сделать из него батарейку, а не человека! Почему ты решил, что можешь взять на себя такое право?!

Телегон наклонился, глаза его блеснули, и, смакуя уверенность, он проговорил:

— Ира, я просто предлагаю сделку: ты — мне знания; я — ему избавление.

— Сколько тебе говорить, я не буду

— Ошибаешься, уже прочёл. Я доработал токсин с твоего комбината. Теперь он стабилен, не швыряется дикими порталами, а просто подбирает доминантный лингвистический паттерн и перестраивает нейронные сети под него.

— Со мной ты считывал за основу весь Грейвенхольд, а сейчас… — голос осёкся.

— Правильно! Мы с твоим мужем были изолированы в тамбуре, я практически умирал… паттерн считать можно было только с него.

Я почувствовала, как под ногами исчезает паркет. Всё, что я знала о защите дневников, о недоступности языка — вдруг оказалось треснувшим стеклом.

— Ты специально это устроил, — прошипела я, — чтобы вещество впитало в себя то, что нужно тебе!

— Именно, — сказал он ровно. — Не думала же ты, что я бы согласился пойти на такой риск только ради того, чтобы, как ты выражаешься, своё белое пальто продемонстрировать. Нет! Теперь у меня есть доступ к тому, что вы считали самым надёжным из секретов.

— Телек, ты чудовище! Когда я ехала сюда во мне всё ещё жила капля надежды, что с тобой можно будет о чём-то договориться… но это… это война!

Он расхохотался, тихо, почти печально:

— Да я и не отрицаю… Но всё же, если,

мадам тал Вэл

, вы таки решитесь согласиться на мои условия мира или просто захотите сменить сторону, вы знаете, где меня найти, — проговорил он и чуть слышно добавил: — Ты мне не враг, Ира.

Я взглянула на него в упор, и в моих глазах больше не было ни робости, ни сомнений — только холодная решимость:

— Иди ты к чёрту!

Я вышла, не дожидаясь ответа. На крыльце самоходка словно дрожала в дождливом свете, а сердце моё колотилось — уже не только от гнева, но и от того, насколько близко подобрался к нам этот человек.

64. Последнее свидание

На следующий день я пришла в участок как на исповедь — с тяжёлым сердцем и с пустыми руками, в которых горела только одна мысль: я должна делать что-то, чтобы он жил.

Но Каэра там не оказалось.

Дежурные переглядывались, кто-то пожимал плечами, кто-то отводил взгляд, словно я спрашивала о покойнике.

«Переведён в безопасное место»,

— наконец процедил сержант у окна, не глядя в мою сторону. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Безопасное — для кого? Для них или для него?

Ответ нашёлся через час беготни по кабинетам, печатям, подписям и унизительным объяснениям.

Каэра перевели не в тюрьму, не в какое-нибудь досудебное отделение, а в старый университетский корпус — в лабораторию, где когда-то испытывали нестабильные источники энергии.

Теперь там, как сказали мне сухим голосом,

соорудили новую сдерживающую камеру

Из фрагментов разрушенного зала — из тех самых обгоревших дверей со спиральными завитками.

Я представила, как он там — один, под светом ламп, окружённый холодным камнем и этим запахом гари и копоти. Сердце стянуло так, что стало трудно дышать.

Когда мне наконец разрешили пройти к нему, я почти бежала по университетским коридорам. Чем ближе я подходила к лаборатории, тем ощутимее становился жар, будто сама энергия, всё ещё дрожала в воздухе.

Я вошла.

Он сидел средь этих завитушек в крошечной келье (наверное, раньше это был стенной шкаф) на узкой скамье, освещённый мягким, почти янтарным светом лампы.

Когда он поднял глаза, я забыла как дышать.

Я пересказала разговор с Телегоном — всё: от его шапочки до его угроз. Как он предлагал сотрудничество, как объяснял, что понял язык меркуриев, что вознамерился «погасить» его сознание.

Каэр слушал внимательно, но по мере рассказа его лицо темнело, словно над ним сгущались внутренние тучи.

— Поздно, Ир'на, — произнёс он тихо. — Фтодопсис выдвинул обвинения ещё до того, как ты к нему пошла.

Я вздрогнула.

— Что?..

— Официально — покушение на убийство общественно опасным способом. Все свидетели уже опрошены, — он провёл рукой по виску, словно хотел стереть усталость. — Процесс начнётся через неделю. Возможно, тебя вызовут на допрос повторно. Но… увидеться нам снова позволят лишь за сутки до суда.

— За сутки? — голос предательски дрогнул.

Он кивнул.

— Таковы правила.

Я смотрела на него, на его руки — всё ещё сильные, но усталые; на глаза, в которых таился жар и бесконечная печаль.

— Правила? Почему же тебя тогда ещё до суда запихнули в этот несгораемый чулан?!

— Ты и сама знаешь. Они уже всё решили. Осталось лишь официально объявить меня угрозой… и тогда меня можно будет устранить.

Эти слова накрыли меня, как стихия. Секунды растянулись. Я почувствовала, как во всём теле поднимается ледяной поток — не столько от страха, сколько от гнева: у нас оставался один шанс — не в зале суда, а в лаборатории.

— Ну, нет! Они вряд ли поверят моему свидетельству, что ты научился и сам останавливать бурю. Но если мы докажем, что проклятие обратимо; что мы можем навсегда избавить тебя от способностей; если мы превратим это из метафизики в лабораторный факт — тогда содержание обвинений потеряет смысл.

Я втянула воздух и почувствовала, как слова обжигают язык: нам нужно было ускорить эксперимент. Нам нужен был живой результат — не предположения и обещания, а вещество, стабильно связывающееся с философским камнем в контролируемых условиях и выводимое при этом из крови.

— Я безмерно благодарен тебе и горд, Ир'на, — воспряв духом, проговорил он с жаром и взял меня за руки. — Ты уже сделала невозможное. И если нам не удастся спасти мою жизнь, то знай, что душу ты мою уже воскресила!

— Каэр… — у меня перехватило горло. Он держал мои ладони, словно якорь, и смотрел в глаза так, что внутри всё переворачивалось: страх, усталость, отчаяние. — Не говори так. Не смей. Мы успеем. Мы докажем. Мы сделаем.

Он чуть улыбнулся — не своей обычной улыбкой, а какой-то новой, усталой, но ясной и мягкой, будто свет, что пробивается сквозь рваную ткань.

— Ты сама не понимаешь, как это — слышать от тебя «мы». Все жизни, что помню, я жил с этим клеймом, с этим камнем внутри, с мыслью, что я один. А теперь ты говоришь «мы» — и даже если всё это закончится, я не уйду из мира таким, каким вошёл.

Слова его стали шёпотом, почти дыханием. Он поднял мои руки к губам, прижался к ним горячими губами. И от этого прикосновения у меня зазвенело в висках — вся эта безумная,

— Каэр, — прошептала я, — не смей сдаваться. Не смей умирать, пока я рядом.

Он хотел что-то ответить, но я уже не слушала — просто потянулась к нему, и он встретил меня посередине.

Поцелуй вышел неосторожным, почти отчаянным — с привкусом железа и соли, как гроза. Каэр обнял меня, притянул ближе — так, будто хотел впитать в себя, раствориться в этом прикосновении. Его руки дрожали, и от этого дрожала я сама.

— Я вытащу тебя, слышишь? — выдохнула я, когда губы разошлись, но дыхание всё ещё путалось. — Из этой тюрьмы, из проклятия, из любого пекла.

Он улыбнулся — устало, нежно, как человек, вновь вспомнивший, что такое свет.

— Тогда мне уже есть за что жить, Ир'на, — прошептал он, коснувшись губами моей щеки. — И ради чего гореть.

65. Номер двадцать семь

Дни после свидания текли как сквозь мутное стекло.

Я снова заперлась в лаборатории. Сон превратился в ненужную роскошь: я засыпала, опершись лбом о стол, и просыпалась от того, что лампа начинала шипеть от перегрева.

Формулы, таблицы, колбы, крысиные клетки — всё слилось в одно длинное, бесконечное утро.

Я пробовала снова и снова: дозировки, последовательность введения, фильтрацию томаизла. Меняла пропорции, наращивала время между циклами. Иногда всё заканчивалось тишиной и неподвижным телом в клетке, и тогда я просто сидела и смотрела, как стрелка часов делает полный круг. И даже часы, наблюдая за мной, тикали осторожно, будто боялись спугнуть мой хрупкий покой.

А потом — что-то изменилось.

Крыса № 27, та самая, на которую я уже не возлагала надежд, дышала. Неровно, судорожно, но дышала. В венах у неё всё ещё оставалась капля очищенной крови Каэра, но сердце не останавливалось.

Я несколько раз проверяла показания — пульс, реакцию зрачков, температуру. Всё указывало на одно: она выжила.

И не просто выжила — её организм стабилизировался.

Я смотрела на неё, дрожащими пальцами сжимая карандаш, и вдруг рассмеялась — тихо, почти беззвучно. Смех перешёл в рыдание. В первый раз я почувствовала, что не зря боролась.

Я вернулась к опытам, но грохот за дверью настиг меня в самый неподходящий момент — колба едва не выскользнула из пальцев.

Сверху донёсся голос Вестии, возмущённый, дрожащий:

— Вы не имеете права вламываться в дом без приглашения хозяйки!

— Мы действуем на основании распоряжения, мадам, — холодно ответил мужской голос. — Отойдите, прошу вас.

Сердце у меня упало. Я вытерла ладони о передник и подбежала к двери лаборатории.

— Вестия! Всё в порядке! — крикнула я, хотя уже знала, что ничем хорошим это не закончится.

— Мадам тал Вэл! — донёсся знакомый бархатный голос. Декан Вене. — Прошу вас, выйдите или хотя бы откройте дверь. Нам нужно поговорить.

— Если это о Каэре, — я старалась держать голос ровным, — я всё уже сказала следователю.

— Речь идёт не о господине тал Вэле, а о вашем оборудовании, — вмешался кто-то другой. — Оно подлежит изъятию.

Я закрыла глаза.

— Оно нужно мне для работы! — бросила я. — И пока суд не вынес решения, никто не имеет права входить в лабораторию!

Несколько секунд — гулкое молчание, потом сухой голос Вене:

— Решения по поводу университетского оборудования принимает наш Совет. Хотите вы того или нет, но его придётся отдать.

— Вас предупредили, мадам, — добавил кто-то, видимо, полицейский. — Будете препятствовать, сломаем дверь, а вас арестуем за хищение университетской собственности.

— Минуту! — выкрикнула я, стараясь не выдать дрожь: мне сейчас никак нельзя было выбывать из игры.

Минуту… хотя бы минуту.

Я схватила чемоданчик, открыла нишу в стене за шкафом и торопливо начала прятать туда всё, что не должно было попасть им в руки: томаизл в защитной капсуле, шприцы, пробирки с кровью Каэра, даже блокнот с неоконченной серией формул.

Каждое движение отзывалось колотящимся сердцем, каждый щелчок металла казался слишком громким.

— Мадам, это приказ! — стук усилился.

— Сейчас! — выдавила я.

Закрыв нишу, я поспешно отодвинула на место шкаф и, сделав вид, что просто спускала засов, набрала воздуха, чтобы придать голосу уверенность.

— Проходите.

Декан Вене вошёл первым, за ним — двое полицейских и трое техников. Вестия стояла в дверях, красная от гнева, но её просто оттеснили в сторону.

— Это превышение полномочий, — процедила я, — тут же и другие проекты, вы должны были сначала меня в известность поставить.

— У меня на руках решение Совета и ордер, — сухо ответил Вене. — Имеем полное право изъять оборудование, относящееся к гранту.

Один из техников уже тянулся к установке на дальнем столе.

— Не трогайте! Это часть моего личного проекта! — я бросилась вперёд, заслоняя собой. — Эти опыты не имеют отношения к университету!

— Всё, что в этом помещении, приобретено или построено в рамках финансирования, — равнодушно произнёс полицейский, доставая бумагу с печатями. — Хотите — оспаривайте позже.

— Позже?! — голос сорвался. — Когда всё это окажется в чьём-то подвале или на помойке?!

Но их это не тронуло.

Техники уже отсоединяли шланги, снимали модули с генератора. Я следила, как они касаются машины, построенной Эрмием Риа больше ста лет назад, — реликвии, чьё гудение я слышала почти как дыхание самого дома.

— Прошу вас, — хрипло сказала я, — не трогайте генератор. Он нестабилен, при переносе может дать утечку!

— Мы знаем, что делаем, мадам, — сухо ответил один из техников.

В другой стороне комнаты кто-то вскрикнул — я обернулась.

Молодой парень резко выдернул укушенный крысой палец и в отместку резко тряхнул всю клетку.

— Осторожно! — закричала я, но было поздно.

Крыса № 27, единственная выжившая, судорожно дёрнулась и затихла.

Всё. То, ради чего я не спала несколько суток, исчезло в один миг — под неловким движением чужой руки.

Я опустилась на колени рядом с клеткой.

— Это был мой проект… — прошептала я. — Мой…

Вене молчал, отводя взгляд. Его лицо оставалось каменным, но я заметила, как он теребит перчатку — будто и сам понимал, что сейчас происходит что-то подлое, но не мог остановить.

— Простите, мадам, — сказал он тихо. — Это не от меня зависит.

— Ещё как зависит! — вспылила я. — От вас и от вашего проклятого инвестора! Этот погром — это же его идея!

Он не ответил.

Когда последний ящик захлопнулся и дверь за ними закрылась, я стояла посреди опустевшей лаборатории.

Воздух ещё хранил запах озона и крови — и тишину, которая звучала, как приговор.

Я опустила ладонь на стол, где недавно стояла клетка.

— Прости, № 27, — прошептала я. — Прости…

Они ушли, оставив за собой звенящую пустоту.

Лаборатория теперь походила на выброшенный панцирь — только стол и стул, голые

Я смотрела им вслед и не могла заставить себя двинуться.

Холодно. Пусто.

Но хуже всего было то, что именно эту крысу я хотела наблюдать дальше: понять, почему её организм выдержал полный цикл. А теперь — точка. Придётся всё начинать заново.

Пусть забирают остальное, подумала я, — пусть трясут пробирки и читают бессмысленные обрывки формул. Настоящие записи — те, что могли объяснить структуру вещества и схему связывания с философским камнем, я спрятала ещё в первую ночь после ареста Каэра. А то, что нельзя было спрятать, я сожгла.

Так что с изъятым им толку не будет.

Я поднялась наверх, и каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, будто в них залили свинец. Сердце стучало так, что казалось, его ритм может разорвать грудную клетку. На кухне пахло заваркой и горящими дровами — обычная, привычная мелочь, в этот момент казавшаяся почти утешением.

Вестия стояла у плиты — бледная, собранная, но с едва заметной тревогой в глазах. Когда она увидела меня, её строгий вид чуть смягчился, и молча она налила чай в кружку.

— Пейте, госпожа, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Горячий.

Я взяла кружку дрожащими руками, обожглась, но не отпустила — пусть эта жгучая боль хотя бы на мгновение заполнит пустоту, что оставила потеря крысы и разрушение лаборатории.

— Они забрали всё… — выдохнула я, ощущая, как в груди сжимается камень. — Даже крысу, которую сами же и прикончили.

— Да чтоб им руки отсохли, — пробормотала Вестия, опускаясь рядом. — Зачем мёртвую-то тащить?

— Они знали, как она мне нужна! — воскликнула я, и слёзы прорвались. — Это не просто крыса… это наш шанс. Наше спасение.

Вестия молча накрыла мою ладонь своей, крепко, как будто хотела передать всю силу поддержки одним прикосновением. Больше слов не требовалось.

— Вестия, — тихо сказала я, глотая рыдания, — сходи, пожалуйста, в деревню. Может, там найдётся хоть пара-тройка здоровых крыс… До суда всего двое суток, и я не могу терять полдня на поездку в Грейвенхольд… Да и, наверное, мне их там просто не продадут.

— Конечно, госпожа, — кивнула она, глаза её наполнились тихой решимостью. — Всё, что скажете.

— И… — я замялась, глядя на её заботливое лицо, — потом… ты можешь не уходить? Мне страшно оставаться здесь одной надолго.

— Я буду с вами столько, сколько нужно, — сказала Вестия, и в её голосе прозвучало обещание, тихое, но незыблемое.

Я подняла взгляд на окно. За стеклом сгущался вечер, воздух пахнул медью и грозой. И мне показалось, что где-то далеко, под этими тяжёлыми тучами, Каэр тоже смотрит в темноту, и ждёт. Ждёт, как я.

66. Блюдечко с голубой каёмочкой

Прошёл целый день, и я едва успевала переводить дыхание между подготовкой животных, записью результатов и выведением философского камня из крови. Три новые крысы лежали в отдельных клетках на столе, словно маленькие сосуды надежды.

Крыса № 28 не выжила — её тело было слишком слабо, и я знала: никаких ошибок больше быть не должно. Крыса № 30 пережила отделение философского камня из крови Каэра, но продержалась лишь несколько часов. Глаза её закрылись навсегда, и я ощущала, как внутри пустота разрастается, заполняя всё пространство сердца.

Осталась только № 29. Она после преобразования была почти беспомощной, крошечной, дрожащей тенью самой себя. Я наблюдала, как её дыхание постепенно выравнивается, как слабый пульс становится ровнее. Это была моя последняя надежда. Любая ошибка — и шанс на спасение Каэра исчезнет.

Крови Каэра у меня больше не было. Всё, что осталось, это верить в то, что № 29 справится, и что её маленькое тело выдержит необычный эксперимент. Я села рядом с клеткой, склонилась к ней и прошептала:

— Держись, малышка… ты — всё, что у нас осталось.

Каждый вдох казался мне напряжённой паузой между отчаянием и надеждой. Но крыса по-прежнему оставалась стабильной.

Тем временем приближался час, когда мне можно было снова увидеть мужа. В прошлый раз университете меня не досматривали, и я надеялась, что смогу взять у Каэра свежий образец крови и проверить действие вещества на нём. Генератора у меня теперь не было и для создания заряда я и дома пользовалась схемами своего «музейного танка», так что смогла бы провести небольшой эксперимент прямо в городе.

Сердце колотилось так, будто каждый удар — это счёт времени до приговора. Я бегом пронеслась по корпусу, но закуток в старой лаборатории оказался пуст.

— Вашего мужа здесь нет, — сухо сказала отвечавшая за этаж сотрудница, даже не глядя на меня. — Тал Вэла забрали представители власти.

— Но они сами мне говорили, что сделают это завтра перед заседанием.

— Ваш муж опасен, и они, видимо, решили заранее перестраховаться. Парень, что за ним приходил, даже усыпил его на всякий случай, чтобы проблем не возникло.

— Какой ещё парень? — насторожилась я.

— Полицейский! — она посмотрела на меня, как на идиотку. — Молоденький, лет двадцати пяти…

— И как же он выглядел?

— Черноволосый такой, чуть выше среднего роста — и вообще в вашу породу. — Она окинула меня взглядом. — Симпатичный, правда, вот нос сломан, портит его…

В этот момент в груди что-то сжалось ледяной хваткой. Я поняла с ужасом, кто это был. Леон, тот, кто выполняет грязную работу для Телегона, чтоб тот сам свой белый костюмчик не марал.

— Что он с ним сделал? Куда повёл? — голос дрожал, но я с трудом удерживала себя от паники.

Сотрудница безразлично пожала плечами: — Понятия не имею, в полицию, наверное.

Я почувствовала, как в висках забилась ярость и отчаяние одновременно. Каждый шаг по коридорам университета отдавался эхом тревоги: Каэр в руках Леона, в бессознательном состоянии, а я не знала ни его точного местоположения, ни того, как его охраняют.

— Надо действовать быстро, — пробормотала я себе под нос, крепче вцепившись в сумку с пробирками.

Я подошла к кабинету декана, сердце стучало так, что казалось, оно вот-вот выскочит наружу.

— Где он? — выкрикнула я, едва войдя, — Куда его дели?!

Декан Вене поднял глаза, смущённо покосился, но пытался сохранять спокойствие:

— Мадам тал Вэл, прошу успокоиться. Я действовал по указаниям…

— По чьим указаниям?! — выкрикнула я, сжимая кулаки. — По указаниям Телегона Фтодопсиса?! Вы, что, сговорились с этим… этим чудовищем?!

Декан поморщился, отчаянно жестикулируя:

— Нет! Я не… Это не совсем так, я…

— Не совсем так? — я шагнула к нему вперёд, глаза горели.

Он вздохнул и опустил глаза. Тишина висела в комнате, словно

— Таки он финансирует проект, потому по его просьбе и с согласия некоторых коллег… — наконец произнёс он, голос дрожал, но слова звучали твёрдо. — Я знаю, что генератор ваша личная собственность, однако, он нужен был для продолжения работ… университет бы его вернул после.

— Да, какой к чёрту генератор. Вы отдали Телегону самого Каэра! Выдали на блюдечке с голубой каёмочкой!

Мои руки затряслись, и я чуть не выронила сумку. Горечь, ярость и бессилие переплелись в одном клубке.

— Вы понимаете, что вы сделали?! — голос сорвался. — Вы не просто предали проект, вы поставили под угрозу его жизнь!

Декан напрягся и, вздыхая, покачал головой:

— Жизнь? — переспросил он, явно не понимая. — При чём здесь жизнь, мадам тал Вэл? Я думал, вы говорите о генераторе и оборудовании…

Я рассмеялась сквозь зубы, не от радости — от злости и ужаса.

— Вы действительно не понимаете?! — голос дрожал, и я шагнула ближе. — Или вы не в курсе, что полчаса назад помощник Телегона, представившись полицейским, похитил Каэра?

— Я… я не в курсе. Зачем это господину Фтодопсису?

— Ни для кого не секрет, что они меж собой враждуют. Телегон ведь и титул Каэра пытался оспорить, — начала я издалека, боясь, что сразу в историю про вечную батарейку декан не поверит.

— Признаться, я думал, что вы появились на сцене именно, чтобы этому помешать. Но, похоже, я ошибся,

вы

и были причиной их конфликта, — сухо с долей презрения усмехнулся Вене. — Однако, зная Фтодопсиса, я уверен, что даже ради мести былой возлюбленной, он не упустит выгоду. Вот увидите, завтра он либо заявит, что отказывается от обвинений, либо попытается их переформулировать… Он наверняка хочет досадить вам обоим, но терять тал Вэла… без него весь наш проект не имеет смысла.

— Вы думаете, Телегон не готов рискнуть проектом? Да, он себя чуть не убил!

— Фтодопсис, конечно, вашего мужа раззадорил. Но таки меркурианская гроза явно не его рук дело…

— Именно его! Те молнии, что били нам в купол, пока они ругались — их создавал Леон каким-то устройством, похожим на наш генератор. Я видела его на балконе, и не я одна, но полиция этот факт игнорирует, считает это невозможным.

— Хм… — протянул Вене и нахмурился, забыв о маске спокойствия, — мы нашли обломки какого-то неопознанного оборудования. Продолжайте!

— И меня Телегон из тамбура вытолкнул не чтобы спасти. А потому что видел, что моё присутствие помогает Каэру бороться со стихией… А Фтодопсису нужна была эта буря! Он и исцелился чудесным образом так быстро, потому что заранее подготовился.

— Думаете, там не его тело было?

— Этого я не знаю, может быть. Но вот, что он вознамерился сделать с Каэром, он сам мне рассказывал.

— Для того, чтобы вас лишний раз напугать… — попытался уклониться Вене, голос его стал тоньше.

— Нет же! Отомстить мне — это так, приятная мелочь. Телегон одержим идеей, что сам меркурий в определённом состоянии может принести ему несметные богатства. Он уже подсылал к нам шпиона, воровал пробирки с кровью Каэра... А теперь забрал его самого, чтобы не просто убить, чтобы подвергнуть его нескончаемой немыслимой пытке. Поэтому заклинаю вас, если вы догадываетесь, куда он мог его отвезти, если у вас есть хоть какие-то намёки, домыслы, скажите мне!

— Пойдёмте! — вдруг с жаром проговорил он, резко поднявшись с места, глаза его загорелись непоколебимой решимостью.

— Куда?

— За револьвером, — хватая шляпу, бросил он как само собой разумеющееся, — и мою самоходку из гаража выведем.

— Моя у ворот стоит ещё не остывшая.

— Тогда только оружие. Мне всё ещё кажется, что вы драматизируете. Но тем не менее ваша история становится всё более правдоподобной, — он бросил на меня короткий, почти раскаявшийся взгляд. — Поговорим по дороге!

67. Добрый коллега

Мы выскочили в коридор, и воздух со свистом ударил по лицу, словно после долгого блуждания средь пыли и тлена: прохладный, острый, пропитанный запахом машинного масла и дождя. Вене мчался так, что я едва поспевала за ним.

Но когда мы добежали до моего музейного экспоната, декан в недоумении замер.

— Вы уверены…? — проворчал Вене, глядя на меня так, будто видел в первый раз: женщина — за рычагами громоздкой машины. — Она не очень надёжна и, ей-богу, медленна. Томас при мне её заводил, даже ему водить это было тяжко.

— Я уже приноровилась, — сказала я твёрдо.

Вене покачал головой, но в его глазах блеснуло облегчение:

— Хорошо, но постарайтесь порезвее. Выбирайтесь из города в сторону вашего дома!

Я завела двигатель. Рычание «танка» заполнило пространство — сначала неуверенное, затем набирающее силу. Люди оборачивались вслед нам, кто-то ругнулся, кто-то лишь удивлённо махнул рукой. Я выжала рычаг, и машина тронулась с места, глухо и упорно, как зверь, разбегающийся по булыжной мостовой.

— А дальше?

— На заброшенные киноварные шахты. Я точно не знаю, но где-то недалеко от поместья должна быть развилка.

— Дорогу я знаю. Но почему туда? — удивилась я, уже набрав приличную скорость. — Это ведь земля Каэра.

Вене вцепился в поручень, бледный, но собранный. Его пальцы дрожали. А в глазах мелькнуло вновь то чувство вины и решимости, которое я уже видела раньше:

— Я знал, что Фтодопсис не имеет отношения к меркуриям… я не противодействовал этой его афере. Даже немного помог, рассказал ему о том, что за человеком был Томас Эйх. Друзьями нас назвать было сложно, но добрыми коллегами, вполне. Ваш супруг, к сожалению, не казался мне слишком уж достойным его наследником.

— И вы решили лишить его всего?

Он откашлялся, словно ему не хватало воздуха, и взглянул на меня с каким-то жалким, почти детским упрямством:

— Нет, Фтодопсис уверял, что затеял эту авантюру с титулом только ради территорий, точнее ради этой шахты. По его словам, это «энергетически ёмкое место», и без ртутных жил обладающее огромным потенциалом. Говорил, что пытался перекупить её, но получил отказ, и обещал, что если получит земли Томаса Эйха, то поместье и деревню тут же вернёт настоящему родственнику.

Я вздрогнула от гнева, и слова вырвались резче:

— И вы ему поверили?

— Ир'на, осторожнее! Вы же нас убьёте! — неистово заголосил декан, когда я с заносом влетела в поворот.

— Честно говоря, и правда, прибить вас хочется... Но почему вы вдруг усомнились в своём покровителе и поверили мне?

— Фтодопсиса я видел на второй день после пожара. Ещё в бинтах… но он был слишком бодр для человека, пережившего такое. И вместо того, чтобы спрашивать о людях, о последствиях он яростно требовал от меня отыскать на

— Вене, да что ж вы за человек такой! Чемпион закрытых глаз и удобного равнодушия.

Он вздрогнул, но не стал спорить. Весь его вид кричал о том, что совесть точит его не хуже, чем дорога трясёт самоходку.

— Простите. Я… я боялся вмешиваться в вашу жизнь, в вашу семью. Я думал, что вы разберётесь, что это — личное, и что от меня мало что зависит.

— Так он именно вас и припугнул?

— Он, будто рассуждал вслух, обдумывал, а не стоит ли ему попробовать поднять дело о смерти Томаса Эйха и вскользь проговорил, что найдёт способ угомонить упомянутого Каэром свидетеля тех событий. Мне показалось, что он знает, что ваш супруг говорил не о себе.

— О вас?

— Да. Я видел, как Томас самовозгорелся. Как пожирал его огонь. Я точно знаю, рядом не было никого, кто мог бы это сотворить… Я побежал тогда за помощью, а когда вернулся, уже и праха не осталось…

Мы вырвались из города. Ещё несколько минут — и вот громоздкая самоходка, несмотря на свой почтенный возраст и нелепую конструкцию, уже бодро бежит по грунтовке вверх в горы. Трава, местами проросшая на дороге, была примята, но колея ли это от колёс или просто какие-то звери протоптали тропу?

— Вене, молите кого хотите, — выдохнула я, чувствуя, как дрожит металл под руками, — но пусть ваше предположение про шахту окажется правдой! Пусть хоть раз всё сойдётся не против нас!

— Возможно, мы этого и не узнаем, — глухо пробормотал он, не отрывая взгляда от проносящихся мимо деревьев, — вы нас раньше убьёте…

Он говорил это с таким усталым отчаянием, будто сам надеялся именно на это.

Машину трясло, как в лихорадке. Старый корпус скрипел и вибрировал, будто сам стонал от напряжения, но не сдавался. Каждая яма отзывалась во мне — болью в груди, гулом в висках, тупым страхом в животе. Воздух за окнами был густой, дрожащий от пыли, как будто сам мир затаил дыхание.

Декан Вене, всё так же бледный, почти висел на поручне. Взгляд его метался по сторонам — виноватый, потерянный, обречённый. То ли он надеялся увидеть дорогу к искуплению, то ли просто искал способ выжить, если я потеряю управление.

— Ир'на… — начал он, но я перебила его, стиснув зубы:

— Молчите. Если вы сейчас скажете хоть слово, кроме «вот он», — я вас выкину отсюда прямо на повороте.

Он сжал губы. Впереди клубился туман — тёплый, тяжёлый, будто дышал чем-то живым. Я прибавила скорость.

— Ещё немного, — прошептала я, — ещё чуть-чуть…

И вдруг, за последним изгибом горного склона, когда солнце ударило в глаза, я увидела.

Там стояла самоходка. Начищенные до блеска лазурные бока нагло сверкали под солнцем. Её двигатель был ещё тёплым, воздух над ней дрожал. Вене был прав — мы именно там, где нужно.

Губы пересохли, сердце колотилось. В груди тесно, в голове один звон — и в этом звоне было всё: страх, облегчение, ужас, надежда.

Он был здесь.

Каэр где-то рядом.

68. Под напряжением

Едва запарковавшись, я схватила колбу с томаизловым реагентом и футляр со шприцами, не то от отчаяния, не то от предвестия. Внутри всё со звоном дрожало — стекло, металл, надежда и страх. Но ещё громче стучало моё сердце.

Вене уже вылез на землю, поправил шляпу и огляделся. Но ко входу в шахту идти медлил, словно не решаясь сделать шаг в тень неизвестности.

— Господин декан, не мучайтесь. Просто дайте мне револьвер, — сказала я коротко, не скрывая в голосе приказа.

Он вздрогнул, но послушно сунул руку в кобуру. Пальцы его дрожали.

— А вы стрелять умеете? — спросил он, как будто пытался выиграть время.

— Нет. — Я ответила открыто, холодно. — Но, клянусь, если он что-то сделал с Каэром, я этого мерзавца и без умения изрешечу.

Вене закашлялся, потом тихо хмыкнул:

— Давайте уж лучше я, а вы — за мной.

Мы шли всё дальше, вниз — и чем глубже становилось, тем тяжелее был воздух. По стенам змеились провода, которых здесь не было три недели назад, кое-где из них сыпались редкие искры, потрескивали изоляторы. Пахло железом, озоном и чем-то едва различимым, сладковато-гнилым запахом какой-то особой «больничной» скорби.

Я скинула плащ — от духоты и волнения кожа буквально горела. Ткань соскользнула с плеч, но легче от этого не стало. Пульс отдавался в висках, как молот. Я перебросила плащ через руку и перекинула чехол со шприцами на лямке через плечо, чтобы обе руки были свободны.

Вене шёл впереди, с револьвером в руке. Ни тени сомнения больше — только решимость. Шагал ровно, быстро, вглядываясь в темноту, будто мог взглядом прострелить всё пространство впереди. От его походки теперь веяло чем-то иным, почти героическим — человек, который слишком долго шёл на сделки с совестью, наконец решил действовать.

По коридорам тянулись кабели, похожие на жилы. Где-то искрило, где-то журчала вода. Из-за каждого поворота веяло теплом, всё сильнее, всё липче. Казалось, сама давно выработанная, мёртвая шахта дышала — и выдыхала из недр жар, от которого в груди поднималась тревога.

— Осторожнее, — коротко бросил Вене, пригибаясь под низко висящим проводом. — Тут явно недавно его проложили, может быть под напряжением.

Я машинально кивнула, хотя он этого не видел. Хотелось сказать хоть что-то, но язык прилип к нёбу. Страх и надежда мешались внутри, как ток и пламя — я почти чувствовала, как гулко звенит пустая порода вокруг нас, как под ногами что-то дышит.

Именно здесь — совсем рядом, за несколькими перекрёстками тоннеля — когда-то раскрылся портал. Сюда меня выкинуло из проходной комбината с этим чёртовым контейнером в руках… тем самым контейнером, томаизл из которого нынче был основным реагентом в связующем составе, что, переливаясь, булькал средь шприцов в колбе.

Воздух звенел — не просто от электричества, а будто от самого напряжения пространства. По полу стелился пар, и в нём плясали синеватые искры. Гул был низкий, утробный, и казалось, что из самой глубины кто-то шепчет, зовёт.

— Что это? — выдохнула я. — Неужели он уже начал…

— Мы не узнаем, пока не подберёмся ближе, — сказал декан, глухо, сдавленно.

Тоннель расширился — и перед нами открылось нечто вроде подземной площади: перекрёсток шахтных ходов, где стены разошлись, уступая место низкому своду, усеянному каплями влаги. Оттуда шёл тот самый мерцающий свет, что мы видели издали — не ровный, а живой,

Вене поднял револьвер и сделал несколько шагов вперёд. Свет дрожал на его лице, вытягивая тени под глазами.

Я следовала за ним, сжимая ремень чехла на плече, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Глаза постепенно привыкли к свету, и очертания стены проявились из белёсого тумана.

Я замерла.

Вся поверхность вокруг была покрыта тонкими металлическими пластинами с выгравированными спиралями — ровно такими же, как в тамбуре университетского зала, где нас с ним накрыло бурей. Но здесь их было больше, десятки. Они переливались мягким голубым сиянием, словно дышали. Воздух гудел, звенел от напряжения, и по телу бегали мурашки, будто каждая молекула дрожала от ожидания разряда.

А потом я увидела его.

У дальней стены — фигура.

Стоя, как на распятии, пристёгнутый к громоздкой конструкции ремнями, Каэр.

Кожа его поблёскивала потом, волосы слиплись, грудь судорожно вздымалась. К рукам, ногам и груди тянулись провода, концы которых были закреплены к четырём гигантским катушкам, сияющим бело-синим огнём. От каждого импульса по телу Каэра пробегала судорога — лёгкая, но видимая, будто он стоял в самом сердце грозы.

Я едва не вскрикнула, выронив плащ..

— Каэр… — имя сорвалось беспомощным шёпотом.

Он не шевелился, но веки дрогнули, и я поняла — он жив.

В тот же миг из-за катушек, из тени, выступила фигура.

69. Садовод — мечта тёщи

Телегон.

Волосы уже начали понемногу отрастать светлым ёжиком, и от той нелепой красной шапочки он избавился, правда, и дорогого пижонского костюма на нём не было. В галошах и в кожаном фартуке поверх простых светлых брюк и свободной рубашки с засучёнными рукавами, Телегон походил на зятя-садовода из мечтаний моей матушки. Однако весь этот комичный облик внушал мне отнюдь не веселье, он был словно издёвкой над понятиями страха и безопасности. На его лице играла тень восторга — почти мистического.

— А, мадам тал Вэл, — произнёс он негромко, будто мы встретились на прогулке, — вы как раз вовремя. Ваш муж совершает величайший переход в истории науки. Или, если хотите, приносит себя в жертву ради неё. Вы сможете пронаблюдать из первого ряда!

Вене поднял револьвер.

— Вы отключите установку. Сейчас же, — его голос был глухим и сдавленным.

Телегон лишь усмехнулся.

— Я бы рад, уважаемый декан, но процесс уже запущен. Попробуете прервать — господин тал Вэл с большой долей вероятности спалит не только себя, но и нас с вами, а, возможно, и пару окрестных деревень.

Стук сердца словно застрял где-то в горле.

Я сделала несколько решительных шагов к нему, но вдруг воздух будто вспыхнул — и меня с глухим треском отбросило назад. Разряд ударил в грудь, пронзил до кончиков пальцев, в висках взорвались искры. Боль — жгучая, липкая, но не смертельная.

К счастью, приземлилась я на пятую точку, пробирки и шприцы в футляре не пострадали.

—

Ира, ну как же так!

— с упрёком, почти с удовольствием протянул Телегон, покачав головой. — Сотрудник месяца, лучший инструктор по технике безопасности! Хоть бы галоши надела.

— Что… ты с ним сделал?.. — голос мой дрогнул, будто в горле застрял песок. — Опять провоцируешь грозу?

Он обернулся медленно, взгляд у него был отрешённый, как у фанатика, увидевшего в собственном безумии откровение.

— Напротив, — сказал он мягко. — Сейчас именно я держу его от возгорания. Без меня он бы уже пылал, как сверхновая звезда. И вам обоим советую отойти за те вот щиты, если не хотите разделить с ним славу мучеников.

Вене, побледнев, всё же отступил на шаг, но револьвер из руки не выпустил.

— Господин Фтодопсис, — сказал он сдержанно, но в голосе звенел ужас, — я был готов мириться с вашими авантюрами ради науки, ради университета… даже когда это противоречило правилам. Но то, что вы устроили сейчас… это же какой-то бесчеловечный бред! Чего вы вообще пытаетесь добиться?

— Тал Вэл не просто человек, — Телегон хмыкнул и склонил голову, будто прислушиваясь к гулу катушек, — он может перерождаться. И этот процесс высвобождает огромное количество энергии, если её аккумулировать, то можно получить источник столь мощный, что хватит, чтобы сравняться с богами, не только ходить меж мирами, а создавать их заново!

Я, затаив дыхание, поднялась на колени. Боль ещё отзывалась в плечах, но я медленно, почти ползком, двинулась вперёд, стараясь не попасть на глаза Телегону.

— Каэр… — прошептала я. — Слышишь меня?.. Очнись…

Он не ответил, но по его пальцам пробежала судорога, будто он где-то там, за гранью, услышал.

— Какой бульварщины вы начитались? — возмущённо воскликнул Вене. — Это не наука, а какие-то фантазии безумного учёного… А вы даже не учёный, просто смышлёный барыга, разбирающийся в технике.

Телегон усмехнулся, и в улыбке его было что-то чудовищно холодное.

— От вас слышать это, господин декан, — словно слушать муравья, рассуждающего о строительстве собора.

Он наклонился к одному из устройств и плавно, почти ласково, сдвинул массивный рычаг.

—

Фаза два!

Под потолком что-то щёлкнуло — и воздух разрезал протяжный, нарастающий гул.

Катушки вспыхнули ярче, металл под ногами задрожал.

Я вскрикнула — там, где стоял Каэр, начала сгущаться молния, не белая, а густо-синяя, как живой кристалл.

Его тело выгнулось, и из горла сорвался сдавленный стон.

—

Стой!

— закричала я, бросаясь вперёд, не чувствуя уже ни страха, ни жара, но меня вновь отбросило.

— Фтодопсис, вы же убьёте его! — вторил декан.

— Он

уже

горит, вырождается. Я лишь регулирую скорость. Важно было запустить процесс плавно, чтобы отойти от итераций смерти к постоянной реакции…

— Что вы несёте?

— Он пытается не просто убить его, а загнать в вечную агонию. Буквально, вечную! — со слезами на глазах пояснила я, поднимаясь.

— Господин Фтодопсис, — прокашлявшись проговорил декан. — Даже если вдруг ваша идея окажется жизнеспособна, вам

никто

не санкционирует подобное. Никогда! Поэтому прекратите немедленно, освободите тал Вэла, и мы постараемся сгладить углы этой истории.

— Будто мне нужно чьё-то одобрение! — проговорил Телек так уверено, что я вздогнула: декана он тоже не собирался выпускать живым из шахты.

— Вене, сзади! — вскричала я: наконец-то, я сумела первой заметить подкрадывающегося из тени Леона.

Декан резко развернулся, раздался выстрел, и парень тут же упал.

— Три!

— Телегон успел дёрнуть ещё один рычаг и нырнул во тьму за установкой.

Пространство меж нами заполнилось жаром, на полу загорелись огненные дорожки. Но Вене с револьвером аккуратно ступая меж ними вознамерился пробраться к тому ходу, где скрылся враг.

70. Белое безмолвие

Каэр стоял в огненном кольце — ослепительно ярком, живом, словно само пламя жрало

— Ир'на… где я… почему ты тут…

— Я… я достала реагент, — выдохнула я, слова путались, как и шаги. — Две крысы выжили из четырёх… одну убили, но она тоже могла бы… — жар резанул по коже, я отшатнулась, но снова шагнула вперёд.

Он поднял голову, глаза мутные, но осмысленные, и в этом взгляде было столько воли, что меня кольнуло где-то под рёбрами:

— Хорошо… шанс есть… отдашь новому… но сейчас… спрячься.

— Нет, — я качнула головой, чувствуя, как губы пересохли, а волосы прилипли к вискам.

— Ир'на! — крик его пронзил жар, будто раскалённый клинок. — Не дай мне тебя сжечь!

Я почти на ощупь вытащила шприц. Стекло сверкнуло в дрожащем свете — крошечный сосуд, в котором заключена была надежда.

— Ты сможешь, — воскликнула я, стараясь убедить не только его, но и саму себя. — Ты сдержишь… я знаю, ты сдержишь!

— Я сам едва держусь, — губы его дрогнули в неестественной усмешке: страшной, обречённой.

— Ничего, — я сделала шаг, потом ещё. Воздух дрожал, казалось, вот-вот рухнет стеной жара. — Я помогу. Мне ты вреда не причинишь, слышишь! — закричала я. — Я не боюсь твоего огня! Я в нём не сгорю!

Он закрыл глаза, будто молился. Пламя вокруг стало гуще, тяжелее, зашипело, отбрасывая искры. Маленькими, осторожными, но решительными шагами я приближалась — как будто каждое мгновение у меня отнимало что-то человеческое, но возвращало силу.

Жар нарастал, дышать становилось труднее, платье тлело, ткань сыпалась по краям, но я не чувствовала боли. Был только он — огонь и Каэр в центре, и мне казалось: если я остановлюсь, этот огонь съест его полностью.

— Держись, — прошептала я, уже почти теряя голос. — Я рядом. Ты не один.

Жар гудел вокруг, как живое существо — не воздух, а плотная огненная ткань, вибрирующая, шипящая, пульсирующая в такт биению сердца Каэра. Я едва удерживалась на ногах, колени подламывались, в ушах звенело, будто сам огонь ревел внутри головы.

Я добралась до него. Вплотную. Отсоединить от установки я его не могла, она тоже служила своего рода стабилизатором… Но могла уже прикоснуться.

Кожа его пылала, но не обугливалась. От него самого исходило странное, плотное сияние, в котором дрожали языки пламени, не касаясь и моего тела, будто он сам не позволял им дотянуться до меня.

— Ир'на… — едва слышно выдохнул он, — только не медли… уходи сразу…

— Тсс, — я приложила ладонь к его щеке, и сквозь жар почувствовала слабое биение — живой, настоящий пульс. — Потерпи, мой хороший… я спасу тебя, слышишь?

Рука дрожала.

Я знала каждую формулу, каждый шаг эксперимента, видела собственные заметки, перечёркнутые и переписанные по десять раз, но — ведь это было на крысах. Крошечные тела, жалкие, беспомощные. Не он.

Если ошиблась хоть на микродолю — реагент не свяжет камень...

— Ир'на, не смей сомневаться, — прохрипел Каэр, будто прочитал мои мысли.

— Я… — я сглотнула, не находя слов. — Я не уверена, а вдруг это не спасёт… вдруг убьёт тебя тебя.

Он усмехнулся через боль, — еле заметно, но в этой усмешке было столько усталости, столько покорного достоинства, что сердце сжалось.

— Спасти? — он улыбнулся мягко, так, будто говорил с ребёнком. — Любимая, ты уже спасла. Не нужно больше.

Он с трудом подвинул руку, заклёпка на держащем её ремне расплавилась, а кожа под ним на мгновение вспыхнула, но он всё же коснулся пальцами моего лица. Движение было невыносимо нежным, почти нереальным на фоне всей этой адской машины.

— Сделай это, — прошептал он. — Если убьёт — пусть. Главное, это остановит цикл. А обо мне… будет кому помнить.

Пламя вокруг качнулось, будто на мгновение послушалось его.

Я смотрела ему в глаза — и видела не страх, не боль, а смирение, глубину, в которой уже начинала гаснуть жизнь.

— Каэр… — выдохнула я.

Я не помнила, как решилась. Занесла руку и ввела реагент прямо в сердце, туда, где пульс ещё жил, хоть и бился неестественно, будто на изломе между мирами.

На долю секунды тишина сгустилась до звона. Потом — свет.

Он не вспыхнул, а разверзся, будто сам воздух вдруг обратился им. Ослепительно-белый, с примесью золота, он вырвался из Каэра, из каждой его жилы, из самой его сущности. Волна прошла по стенам, по полу, по металлу — и всё вокруг дрогнуло.

Ремни, державшие его, рассыпались в прах. Провода вспыхнули и лопнули, как струны. Катушки взорвались клубами расплавленной меди. Я упала на колени, прикрывая глаза, но свет проникал даже сквозь сомкнутые веки. Он прожигал не тело — душу.

Жар сменился могильным покоем. Воздух стал густым, звуки растворились. Ни треска, ни грохота — только глухая, нереальная тишина.

Когда я смогла вдохнуть, всё вокруг уже тонуло в мягком сиянии. Тени исчезли. Казалось, сам мир дрожит на грани исчезновения.

Прошла то ли секунда, то ли вечность. Свет угасал медленно, будто не хотел отпускать нас обратно в реальность.

Я очнулась, лежа на груди Каэра. Он был без сознания, но дышал — ровно, глубоко, как человек, которого наконец отпустила боль. Кожа его была холодной, но живой, без следа ожогов. И всё же… что-то изменилось.

Неуловимо, тонко, почти невидимо — в линиях лица, в расслабленности черт, в самом выражении. Я провела пальцами по его щеке. Он не шевельнулся.

— Ир'на… вы целы?.. — донёсся откуда-то, словно из-под воды, сдавленный, хриплый голос Вене.

Я с трудом повернула голову. Декан стоял, пошатываясь, у стены — лицо осыпано пылью, волосы в беспорядке, а по лбу струилась кровь. Видимо, взрывная волна швырнула его в сторону. Он поднялся и, морщась, попытался улыбнуться.

— Каэр… — голос его дрогнул, — он тоже выжил?

В этом вопросе звучало не просто изумление — страх, неверие, суеверное благоговение перед тем, что не должно было быть возможным.

— Это ведь было… так же, как тогда с Томасом, — прошептал он, — я думал, его поглотил огонь. Что от него ничего не останется.

Я не ответила сразу. Сердце колотилось в груди, дыхание сбилось. Я смотрела на Каэра — на его неподвижное, но живое лицо, и впервые за всё это время меня пронзила мысль:

а если он вернулся другим?

Если передо мной — уже не он, а кто-то новый, рожденный из света и пепла?

— Он дышит, — выговорила я наконец, и сама

— Значит, оклемается, — поспешил успокоить меня Вене, не замечая, как я побледнела. Он выдохнул, с видимым облегчением, и подошёл ближе. В его руках вдруг оказался мой плащ.

— Наденьте, — произнёс он неловко, отворачиваясь.

И только теперь я заметила: ткань на мне истлела полностью, оставив лишь грязные пепельные разводы. Смущение и растерянность смешались с усталостью — мир будто стал зыбким. Я накинула плащ на плечи, чувствуя, как дрожат руки.

Вене между тем проверил барабан револьвера и сказал уже ровнее, с деловым тоном, за которым угадывалась тревога:

— Оставайтесь тут. Я попробую разобрать завал… и поищу Фтодопсиса.

— А вдруг он нападёт? Вдруг у него тоже оружие? — засомневалась я.

— Я на тигров-людоедов когда-то охотился, с этим наглым светским львом как-нибудь совладаю.

Он шагнул к покорёженной установке. А я, сидя на полу, лишь крепче сжала едва тёплую ладонь Каэра, боясь отпустить.

71. Вы хоть прикройтесь

Он долго не приходил в себя.

Минуты, казалось, тянулись часами, время растягивалось в вязкое, звенящее ожидание.

Я сидела рядом, прислушиваясь — к каждому его вдоху, к каждому едва уловимому движению под пальцами.

Казалось, тепло возвращается в его тело — сначала лёгкое, робкое, будто кто-то изнутри осторожно раздувал потухший уголь.

И вдруг он судорожно вдохнул.

Плечи вздрогнули, пальцы дрогнули, глаза распахнулись — пустые, ослеплённые, как у человека, только что вынырнувшего из глубины.

— Каэр… — мой голос сорвался, — пожалуйста… скажи, что ты — это ты…

Он моргнул, медленно сел, будто каждое движение давалось ему усилием. Смотрел по сторонам — в полумрак, на обугленные катушки, на расплавленные стены — и не понимал, где находится.

Взгляд его скользнул по мне, остановился, и в нём мелькнуло что-то узнающее, но будто сквозь толщу сна.

— Я… я… — выдохнул он хрипло, — как-то странно себя чувствую…

— Ты переродился? — слова дрожали, будто я боялась их услышать.

Он нахмурился, прижал ладонь к виску, словно пытаясь нащупать там ответ.

— Не знаю, — тихо произнёс он. — Томас… будто стал дальше. Как кино. Воспоминания его предшественников тоже немного меркнут.

— А Каэр? — прошептала я.

Он посмотрел прямо на меня — усталый, словно сожжённый изнутри, но живой. И уголки его губ дрогнули, как будто в улыбке.

— Каэр… мне кажется, да. Это всё ещё я.

Я не выдержала — все те часы страха, боли, отчаянья, которые держала в себе, хлынули разом. Слёзы обожгли глаза, дыхание сбилось, и я уткнулась в его плечо, почти всхлипывая:

— Боже… Каэр… я думала, что потеряла тебя навсегда…

Он не сразу ответил — будто ещё не до конца понимал, что происходит. Потом осторожно обнял меня, всё так же неловко, как тогда, в первый вечер нашей близости, когда он боялся меня обжечь.

— Ты не потеряешь меня, — тихо произнёс он, будто клятву. — Ни теперь, ни потом.

Он посмотрел мне в глаза — внимательно, глубоко, словно проверяя, верю ли я ему.

— Я помню всё, Ир'на. И… — он замялся, будто подбирал слова, — то, что чувствую к тебе, не изменилось. Ни огонь, ни смерть не смогли этого выжечь.

Я немного успокоилась, но тень сомнений всё же не отпускала.

А вдруг это не он? А вдруг новая личность просто знает, что я хочу услышать, и подыгрывает — мягко, чтобы не ранить?

Но стоило ему потянуться ко мне — всё растворилось.

Он запустил руку под мой плащ, притянул ближе, и на его лице мелькнула та самая улыбка, которую я помнила до мельчайших черт.

— А вот платье я, похоже, на тебе сжёг, — прошептал он, почти касаясь губами моего уха. — Уверен, ты знаешь, я и тогда об этом помышлял. Но боялся тебя напугать и наш выход в свет испортить.

Я не сдержалась — смех вырвался сам, звонкий, с облегчением, с болью, с радостью, со всем, что накопилось.

И это был он. Мой Каэр — одновременно неловкий и наглый, упрямый, иногда чересчур серьёзный, но главное — живой. Настоящий.

Мы сидели на холодном каменном полу, обнявшись, словно пытаясь убедить себя, что всё это не сон. Я коснулась его щёк ладонями, провела по коже и в следующую секунду я уже не могла сдержаться. Наши губы встретились — робко, жадно, почти отчаянно.

Мы целовались, не думая, где находимся, — просто дышали друг другом, как люди, вернувшиеся из небытия.

Когда я наконец отстранилась, он всё ещё держал меня в объятиях.

И тут его взгляд скользнул вверх — и замер.

— Что?.. — выдохнул он, моргнув, будто, не веря своим глазам. — Вене? Что вы тут делаете?

Декан стоял чуть поодаль. Без ботинок, зато с револьвером, опущенным вниз, с лицом, в котором боролись растерянность, облегчение и… неловкость..

— Помогаю вашей жене вас спасать, — спокойно ответил он, устало вытирая лоб. — И, признаться, рассчитывал застать вас в несколько... ином положении.

Я не удержалась — хрипло рассмеялась сквозь слёзы.

— Однако... я рад, что вы живы, — продолжил он и, нервно откашлявшись, нехотя скинул с себя уже потрёпанный сюртук. — Тал Вэл, вы хоть как-нибудь прикройтесь... И, если в состоянии идти, то следуйте оба за мной, я должен вам кое-что показать.

Поддерживая друг за друга, мы поспешили за ним, пробираясь сквозь пыль, дым и запах плавленого металла. Коридор поворачивал направо, становясь всё уже, но не темнее. Странное свечение маячило где-то впереди.

— Осторожно, — бросил Вене через плечо. — Там… что-то... странное.

Мы вышли к ещё одному перекрёстку, и у меня перехватило дыхание. Перед нами зиял вертикальный проём, а из глубины поднималось ослепительное сияние, тянущее вверх, в потолок, как столб света, и воздух вокруг колебался, будто над раскалённым металлом.

— Что это? — прошептал Каэр, щурясь.

— Не знаю, — выдохнул Вене, всё ещё потрясённый. — Это появилось буквально на моих глазах. Я в темноте преследовал Фтодопсиса, почти настиг, но из вашего зала словно волна света прибежала, и здесь вспыхнуло это… Он не успел ни крикнуть, ни удержаться — его просто затянуло туда, вниз.

Я сделала шаг ближе. Из шахты поддувал тёплый ветер, пахнущий озоном и непогодой, словно дыхание иного мира. Свет был завораживающим, но в нём чувствовалось что-то чужое, опасное, зовущие — и оттого ужасно знакомое.

— Ир'на, не подходите, а то и вас унесёт. Мне стоило ботинок это проверить.

— Мне кажется, это портал, — робко проговорила я. — Это то самое место.

Каэр нахмурился, глядя в пульсирующую шахту, словно пытаясь уловить ритм её дыхания. Свет бил в глаза, но в нём, несмотря на всю яркость, чувствовалось что-то тревожное — чужое,

— Откуда тебя выкинуло? — спросил он негромко. — Думаешь, он ведёт в твой мир?

— Не знаю, — ответила я. — Он… другой. Тогда не было ни света, ни ветра… Только на моей стороне мигали лампочки… Я вышла сюда просто через раздвижные двери своего комбината, а потом они исчезли.

— Видимо, это не выход, а вход, — предположил Каэр.

Вене, стоявший чуть позади, осторожно шагнул ближе, нервно оглядываясь по сторонам:

— Честно говоря, не видя вот этого, я бы подумал, что вы переняли от Фтодопсиса его безумие...

В этот миг портал содрогнулся — свет мигнул, потемнел, и из шахты вырвался горячий поток воздуха, обжигая лица. Камни под ногами дрогнули, воздух наполнился гулом, похожим на последний вдох.

Раздался громкий хлопок, будто сорвалась молния, и всё исчезло.

Осталась лишь тьма и запахи озона и свежей рыбы.

72. Нам нужны спички!

Мы стояли втроём у края пыльной шахты, в тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием.

— Всё, — глухо произнёс Вене. — Исчез. И инвестор… и мои ботинки. — Он вздохнул, покачал головой и посмотрел на нас. — Надо придумать более правдоподобное объяснение происшедшему, чтобы вас, тал Вэл, завтра опять в смерти Фтодопсиса не обвинили, а меня не признали сумасшедшим.

— Но я надеюсь, насчёт остального вы врать не собираетесь? — насторожилась я.

— Клянусь, мадам, нет. Я и так виноват перед вами обоими.

Вновь наступила тишина, и вдруг — короткий, едва различимый стон.

Вене вздрогнул, резко обернулся на звук.

— Это тот парень… помощник Фтодопсиса, — проговорил он, побледнев. — Я ведь стрелял не в сердце, в плечо… но тогда подумал, что трагически промазал.

Он заткнул револьвер за пояс и сорвался с места.

— Я должен проверить, жив ли он. Если есть шанс — попробую спасти. Вы догоняйте!

Мы с Каэром не успели ничего ответить — Вене уже исчез за поворотом, растворился в темноте. Я долго ещё смотрела в едва различимую, но зияющую пустотой вертикальную шахту. Вряд ли Каэр видел, куда направлен мой взгляд, но это было и не нужно, он знал, о чём я думаю.

— Он мог быть и не в твой мир. Фтодопсис же сам называл такие порталы дикими, — проговорил он, мягко меня обняв.

Я опустила голову.

— На долю секунды мне показалось, что я уже готова шагнуть туда... вдруг он, и правда, вёл обратно? — проговорила я. — Но мгновением позже, Каэр, я так испугалась… от самой этой мысли… зачем мне туда, если там не будет тебя!

— Ир'на, если бы ты прыгнула, я бы просто последовал за тобой. Хоть в тот, хоть в другой мир... — тихо сказал Каэр. — И сейчас, я уверен, мы сможем вернуть тебя домой. Фтодопсис как-то меж мирами перемещался, значит, возможны и контролируемые порталы, нам нужно только…

Я положила голову ему на плечо, чувствуя, как ровно и спокойно бьётся его сердце — то самое сердце, за которое я мгновения назад готова была сражаться со смертью и временем.

— Не нужно. Мой дом теперь здесь, — повторила я, почти шёпотом.

Он обнял меня крепче, и мы какое-то время просто стояли, слушая, как подземелье постепенно выдыхает остатки жара и шорохи гаснущей энергии. Мир вокруг будто снова стал осязаемым, настоящим, земным.

Мы пошли медленно, шаг за шагом, обнявшись. Каменные стены, ещё недавно пульсировавшие светом, теперь казались мёртвыми. Но в их холоде я ощущала жизнь — потому что рядом со мной был он.

Когда мы выбрались в зал, нас встретил мягкий, но уже мирный свет — Вене зажег найденный здесь же фонарь и суетился над Леоном. Парень лежал на полу, перевязанный, бледный, но также недвижимый.

— Он жив? — устало спросила я.

— Пульс есть, — кивнул Вене. — Отвезу в больницу на самоходке Фтодопсиса. На вашем чудище я путешествие повторять не рискну.

Каэр хрипло усмехнулся, но сил на ответ не нашёл.

— Может, вернуться за вами? Принести одежду? — предложил Вене, уже приноравливаясь к тому, как он будет тащить раненого.

— Не нужно, — ответила я. — Мы немного отдохнём, а потом поедем в поместье. Нам нужно... просто прийти в себя.

— Что ж, — вздохнул Вене. — Тогда скажем, что той штольне, куда провалился Фтодопсис, что-то рвануло — это правдоподобно, и тело скорее всего никто искать не сподобится. В полицию я пойду с этим завтра утром, чтобы вас не успели хватиться. Там уж будем разбираться и с этим безобразием, и с вашим процессом… А пока пусть хотя бы ночь вас никто не тревожит.

— Спасибо, господин декан, — улыбнулась я.

— Если найдёте шляпу, прихватите, пожалуйста, — отозвался он, взваливая на себя бесчувственного Леона, и медленно зашагал прочь.

Когда мы наконец выбрались наружу, ветер обдал нас прохладой — чистой, живой, почти осязаемой. После душного жара подземелья она казалась благословением.

Солнце клонилось к закату, растекаясь по небу янтарными волнами. Всё вокруг сияло — даже пыль на наших ладонях, даже мокрые от пота волосы Каэра.

Я остановилась, щурясь от света, и вдруг заметила что-то странное.

— Подожди, — прошептала я, — наклонись.

Он удивлённо посмотрел на меня, но всё же склонил голову. Я провела пальцами по его вискам — и не ошиблась.

— Каэр… у тебя седина на висках.

Он будто не поверил, усмехнулся с лёгкой растерянностью:

— Да это просто мой цвет. Серо-стальной, ты же знаешь. На солнце блестит слишком ярко — вот тебе и показалось.

— Нет, — чувствуя, как сердце сжимается от странного волнения, возразила я и выдернула пару волосков. — Смотри сам… вот же! Белые. Совсем белые.

Он замолчал. Пальцы неуверенно коснулись волос, потом он взглянул на меня — медленно, будто издалека.

— Они теряют пигмент… — произнёс он почти шёпотом. — То есть получается… я старею… я теперь… человек.

Я стояла, глядя на него, и не могла вымолвить ни слова.

В его глазах, где раньше всегда отражался внутренний огонь — тот самый, что не отпускал его ни на миг, — теперь отражалось небо. Простое, вечернее, самое обычное.

Он пошарил по карманам деканского сюртука, что был ему безбожно мал, и, не найдя ничего подходящего, обратился ко мне:

— Ир'на, есть у тебя что-нибудь, что не жалко спалить?

Я вынула пыльный платок. Каэр взял его в руки, сосредоточился… и… ничего не произошло.

Он тихо рассмеялся, будто сам не верил в сказанное:

— Не получается! Представляешь? Нам всё удалось! Я просто нормальный человек, Ир'на… Да, я не смогу теперь сам погреть чайник… Но сколько всего я могу! Смогу дожить до утра. Смогу не бояться, что убью кого-то ненароком. Смогу состариться рядом с любимой женщиной. Завести детей.

— Это в наш

— А ты не хочешь? — тихо спросил он.

— Хочу, — прошептала я, коснувшись его губ. — Но сначала… нам нужен будет котёл. Раз теперь некому греть ванну просто руками.

— Ха, — усмехнулся он, — значит, придётся перестраивать поместье. И купить спички. Много спичек. Вестия меня убьёт, если я сунусь в её коробку.

— У меня есть что получше, — сказала я, доставая из кармана зажигалку.

Он принял её осторожно, будто реликвию, и усмехнулся:

— Из твоего мира? Карманная горелочка сразу с огнивом…

— Ага. В первый день, когда я сюда попала, меня арестовали за то, что пыталась её продать. А потом ты заплатил штраф — и её вернули.

— Не углядели ценности, остолопы, — сказал он с мягкой, почти нежной усмешкой, подбрасывая зажигалку в ладони. — Как и я, дурак… В первый день, когда ты пришла, пытался тебя прогнать. Кричал, пугал. А теперь жалею. Очень.

Я улыбнулась, прижимаясь к нему плечом.

— У тебя тогда были причины, — тихо ответила я. — А теперь это просто забавная история о недоразумении.

Я посмотрела на него — в его взгляде отражался закат, усталость и счастье.

— Правда, чувствую, завтра нас ждут новые истории. Чиновники, репортёры… на процессе нас точно жалеть не станут. Особенно тебя.

Каэр усмехнулся, покачав головой.

— Пусть. После всего, что мы пережили, их слова — как мошкара. Потерпим. Главное, что теперь у нас есть «после». — Он сжал мою руку. — Вене обещал нам ночь без полиции и газетчиков. Не будем тратить её на тревогу. Поехали домой!

Каэр нежно обнял меня за плечи. Я глубоко вдохнула. Воздух был прозрачным, и где-то далеко в долине звенели цикады.

— Домой, — повторила я.

Теперь я на самом деле понимала, что такое дом.

Что такое любовь.

И что такое счастье.

Эпилог

Процесс, обещавший быть скорым, растянулся почти на полтора месяца. Каэра, к счастью, больше никто не держал под стражей, но двор поместья оброс газетчиками, как старый дуб плющом. Они стояли сутками, ловя нас у ворот, как будто каждый день надеялись на сенсацию похлеще вчерашней.

Леон во всём сознался. Сказал, что Телегон оплачивал его долги и обучение сестры — а дальше шёл по инерции, уже не понимая, во что ввязался. Энид добилась, чтобы их брак признали недействительным, но навещала его в больнице, а потом и в тюрьме. Думаю, когда его выпустят, они снова сойдутся — её-то он не обманывал.

Я помогла Энид найти место при университете, да, честно говоря, и сам Леон перестал меня так раздражать. Кроме того, что он явно раскаивался, со сломанным носом он стал меньше похож на Игоря.

Тело Телегона, разумеется, не нашли. Никому не хотелось исследовать дно заброшенной аварийной шахты, особенно после того, как туда почти провалились два исследователя из городской службы. В отчёте это назвали «локальной нестабильностью» и потребовали от нас закрыть туда доступ.

Активы Фтодопсиса арестовали, чтобы возместить ущерб и выплатить компенсации пострадавшим. Университет получил не только деньги, но и многое из его техники, однако устройство для перемещения между мирами так и не нашли. Будто его и не существовало вовсе.

Большую часть обвинений с Каэра сняли. Университет всё же обязал его выплатить часть материального ущерба — и уволил. Ректор, сломавший ногу при неудачной попытке скрыться с балкона, затаил обиду.

Зато у Каэра появилось время, чтобы переоборудовать дом. Разработать энергоэффективный котёл и провести наверх горячую воду и отопление.

А на место мужа при университете наняли меня — Вене подсуетился.

Так что три дня в неделю я работаю на том самом гранте. Видел бы мой старый научник, чем я сейчас занимаюсь — потребовал бы срочно выдать сразу докторскую, ну, либо сдал бы меня психиатрам.

Сам декан стал часто бывать у нас в гостях. Про череду перерождений Каэра мы ему не рассказывали, но он уверовал в некую спиритуальную передачу сознания между меркуриями и в то, что в Каэре живёт частичка Томаса Эйха. Так и есть, хоть это и другой человек.

Вместе они запатентовали «карманную горелку». Первой в документах стоит имя Каэра. Но рекламой и сбытом этого полезного устройства занимается, конечно же, Вене. Не только потому у него талант, но потому что наша фамилия по-прежнему у некоторых людей вызывает суеверный ужас.

Впрочем, нанять новую прислугу это нам не помешало — тут Вестия постаралась. Так что хотя бы в деревне от нас теперь не шарахаются.

Сам Каэр по-прежнему путается, если спросить его про возраст, но здания уже не сжигает. По документам, в которые он давно не заглядывал, ему сорок. Как-то так он и выглядит, и помнит примерно столько же. Тени грехов и сожалений далёких предшественников перестали приходить даже в кошмарах. А три прошлые жизни он по-прежнему видит, как кино — помнит, но не чувствует.

К слову о кино — Каэр теперь мечтает воплотить эту технологию в нашем мире. Настоящие движущиеся картины и фото! Так что это наш новый совместный домашний проект. Хотя не единственный.

Иногда вечером мы вместе выходим на балкон. Ветер играет в старых соснах, солнце окрашивает долину в золотисто-розовый цвет, и Каэр осторожно обнимает меня за плечи. Я ощущаю тепло его руки и слышу спокойный ритм дыхания. Я вспоминаю, как когда-то мечтала просто вернуться домой.

Теперь я знаю: дом — это не место. Это тот, кто стоит рядом, когда миры рушатся и строятся заново.

Конец

Спасибо за чтение

Вернуться к книге