Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой

Глава I. Новое назначение

Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой

Начало

Ты держишь мою дрожащую руку,

Ты жаждешь губами к губам прикоснуться

И я отношусь к тебе не как к другу,

И я не могу от тебя отвернуться.

А мимо проходят друзья с пониманием,

Но где-то мелькает презрительный взор.

И я уже знаю, наверно, заранее,

Что встречи с тобою мой чёрный позор.

Но плакать не буду, не буду спасаться

От гибели, многие так говорят.

Да, я согласна с тобою остаться.

Не примет нас Рай, я уйду с тобой в Ад.

Случилась со мною как-то странная история. До того удивительная, что если и приходит мне на ум рассказать её кому-нибудь, то уже на второй минуте повествования я останавливаюсь, лукаво улыбаюсь и делаю вид, что розыгрыш не удался. Слушатель, или слушатели, как правило, грозят мне пальцами и сконфуженно признаются: «А мы уж думали, ты того».

Положа руку на сердце, я и сама через девять лет после упомянутого события не редко задумываюсь: а было ли? Потом, щёлкаю себя по лбу.

Не сметь забывать!

Не сметь!

Было.

Ещё как было! И нет у меня права утаивать от людей то, что всех касается. Да только правда саму меня страшит. А ведь я человек не слабый, подготовленный. Но всё ж боюсь, что не поймут меня, сочтут свихнувшейся на почве долговременного и непрерывного чтения. Не хочется провести остаток дней, глядя на мир через решётки психиатрической больницы.

Да будь, что будет!

Нет сил молчать. А пройдёт ещё годок-другой, и немаловажные факты моего почти фантастического приключения сотрутся из памяти, и сама я стану воспринимать всё, как плод собственной, к слову сказать, не бедной фантазии.

Так что, вот вам! Читайте, усмехайтесь, крутите пальцами у виска.

Мне всё равно!

Верьте, или не верьте. А мой рассказ – чистая правда, без прикрас и авторских ухищрений.

Тогда мне шёл двадцать девятый годок. Да, не юная и не красавица, как привыкли некоторые читатели. Если герои не сногсшибательной внешности, так и книга им не хороша. Я так себе, как говорят: «с пивком потянет».

И не подумайте, что я себе не нравлюсь.

Ничего подобного!

Утром перед зеркалом я утопаю в своих серых глазах с чёрным ободком вокруг радужной оболочки. Люблю каждую свою веснушку. И даже ту, огромную, с неровными краями, обосновавшуюся на самом кончике моего греческого носа с горбинкой. У меня густые русые волосы, тогда я заплетала их в толщенную косу — самую большую мою гордость. Росточка я не высокого, но для моей местности сойдёт. А вот где-нибудь в Питере…

Ах, лучше не думать.

Неприятно осознавать себя лилипутом. Комплексую я по этому поводу. Что ещё? Ах да! Вот об этом упоминать не хотелось бы. Но правда, так правда.

Я полновата.

Ну, есть грешок. Люблю вкусно покушать. От сладостей с ума схожу. Страсть как обожаю пирожные, рулетики с кремом и тортики, не важно какие. Всё съем, не задумываясь. Позже, уже в раскаянии, найду тысячи оправданий своему безудержному чревоугодию. Прощу себя. А как иначе?

Такая я нынче и примерно такою была тогда, девять лет назад.

Что-то меня уносит от темы. Не знаю, с чего начать. Столько лет помалкивала, нынче же распирает от желания поведать вам то, что наболело. Простите, коли что не так.

Волнуюсь.

Зовут меня Любовь, Люба, Любка, Любаша.

Как вам угодно, я без претензий, на всё откликаюсь. Меня и сейчас нелегко обидеть. А уж тогда… Стальные нервы — вещь в наше время ценная, но не всегда действенная. Случается, так припечёт. Ну, сами знаете. И на старуху бывает проруха.

Чем сильнее человек, тем больше испытаний валится на его плечи. И глядишь, а он уж и прогнулся, и спотыкается. Так оно и со мною произошло. Вроде умная, а оказалось — дура беспросветная. Вроде смелая, а сколько раз душа в пятки уходила, и не счесть. Короче, многое я о себе самой проведала. Но не только о себе, а и о тех, кого, как думала, знаю. Например, совсем по-новому раскрылся предо мною самый дорогой мне человечек — сыночек мой, Ванечка.

Сейчас он почти что жених. А тогда ему шёл восьмой год от рождения. Чернявенький, лупоглазенький, он имеет со мною сходство не больше, чем я с Мэрлин Монро. Однако, те, кто хорошо нас знают, до сих пор любят уверять, мол, Ванюша, если повнимательнее приглядеться, вылитая я.

Чуют стервецы — приятны мне такие речи.

Враньё неприкрыто-откровенное, а сердце замирает с радостным трепетом.

Верю!

И точка!

Отчего ж не верить хорошим-то людям?

Ванечка мой всем удался: и лицом, и сообразительностью, а подрастёт и фигурой будет статен.

А как иначе?

Он ведь вылитый отец.

Ой. Не туда занесло. Эта тема, я имею в виду, второго родителя моего сыночка, тогда была наглухо закрыта, и на то имелось целых две причины: первая, моё разбитое сердце, которое начинало ныть от одного упоминания имени Ваниного отца, вторая…

Позвольте обойти стороной её обсуждение. Это сугубо личное.

Надеюсь, вы поняли, не было у моего Ванечки папы. И тогда я думала, что и не будет никогда. Он-то к мужчинам тянулся, надеялся, но я к этому лживому племени доверие исчерпала. Молилась, чтоб сын вырос честным и добрым, не в пример окружающим. Всё для того делала. Вкладывала в него душу без остатка. Жила только вперёд, не оглядываясь на прошлое. Может, и к сладостям страсть возымела, потому что есть у них свойство раны притуплять. Да только против моей болячки не было и нет средства. Потому что изменить ничего нельзя. Смерть единственное, что невозможно исправить, на кого она наложила свою печать, тому нет возврата. Ванин отец теперь принадлежал только ей, а мне приходилось довольствоваться лишь покалеченной памятью и неизгладимой из этой самой памяти обидой.

***

Если воспоминания о прошлом были мучительными, то моё тогдашнее настоящее я могу без колебаний назвать компенсацией за пережитое. Всё складывалось самым наилучшим для нас с Ванечкой образом. Мы жили в премилом городке с моими родителями, Ваниными бабушкой и дедушкой.

Чудная природа, как мне казалось, самого райского уголка планеты, скрашивала недочёты архитектуры, наполняла своим цветасто-ароматным великолепием наш быт, превращала его в бесконечный праздник.

У меня была любимая работа, любящая и

Может, вам показалось, что, упоминая о благополучии, я имела в виду и материальные блага. Должна вас огорчить, мы не бедствовали, но и не шиковали.

И сразу хочу уведомить читателя, что не считаю богатство преступлением, но и счастьем его не назову. Оно хорошо только в комплексе с другими радостями. А само по себе скорее беда, чем счастье.

Я, как и сейчас, работала в библиотеке по специальности, полученной в институте. И не ухмыляйтесь, пожалуйста. Оставьте при себе вопрос: «А что, для этого надо в институте учиться?».

Да, надо.

А вы попробуйте, плохо ориентируясь не то что в квантовой физике, а в физике вообще, найти среди сотни тысяч книг ту, в которой подробно рассматриваются Диаграммы Фейнмана. Да сделайте это быстро, потому что читатель торопится. А за его спиной уже нетерпеливо пыхтит любитель географии, которому срочно понадобилось написать реферат. И не о чём-нибудь из школьной программы, ему подавай Флювиальную геоморфологию какой-нибудь Замбези. И если вы в школе благоволили к географии, то после вышеназванного читательского запроса и получасового лазания по стеллажам и картотекам, тысячу раз радостно перекреститесь, что не поступили на географический факультет.

Нашли книжку?

Тогда переходите в раздел другой науки — биологии и не надейтесь, что у вас спросят о пестиках и тычинках. Жёстко и непреклонно читатель потребует что-нибудь о теории диссипативных систем.

Ага?!

Догадайтесь сначала, что этого зверя надо искать в биологии, а не в астрономии, например.

Вот чему нас учат.

Мы, библиотекари, можем плохо ориентироваться на улицах города, в лесу, даже на равнинах. Но в мире знаний, заключенных в книжные обложки, мы никогда не заплутаем. И проведём вас туда, куда вы назовёте, а если вы сами не знаете, чего хотите, мы поможем вам определиться.

И не бойтесь, вы не поляки, мы не Иваны Сусанины. С нами не пропадёте, не сгинете, а насытитесь лучезарным светом из неиссякаемой Чаши знаний. Станете тем, кем хотите стать. Воплотите свою самую заветную мечту, если она у вас есть.

Теперь поняли, чему нас учат в институтах?

Итак, работа в библиотеке доставляла мне несказанную радость. Я пользовалась уважением читателей и была на хорошем счету у начальства. Не обижали, поощряли, как только можно: и грамотами, и премиями, и словом добрым. А я и рада была стараться. Люблю книги и детишек обожаю.

У нас в детском отделе всегда царили покой и порядок. Бывает, набьётся детворы, садить некуда, а тишина, будто тихий час в детском саду. Шёпотом переговариваются, на нас, библиотекарей, глядят, как на героев сказочных.

А что?

Бытует же в народе мнение, мол, все библиотекари волшебники. И не так уж, кстати сказать, оно ошибочно.

Есть у нас, хранителей книжных, свои тайны.

Хотите их знать?

Добро пожаловать в библиотекари!

Только имеется условие одно: посредственностям мы не открываемся. Так что сюда, в библиотеку, надо не только тело волочить, но не забыть к нему и душу приложить. Иначе, будете называться библиотекарем, а секрета нашего волшебства так и не постигнете.

***

Помнится, апрель хозяйничал на дворе. Чудное время! Птичьи перепевы – услада для слуха, ароматы цветения пьянят и доводят до исступления. В самый раз отринуть правила и пуститься в наибезрассуднейшие сумасбродства.

Вот нет предмета любви, а я всё равно влюблённая до безумия!

Хожу, нос вздёрнут (мой греческий с горбинкой). Веснушки на нём пылают, пуще прежнего, а та здоровенная чуть не на половину лица расползлась. Солнцу радуются, как всё вокруг.

Ра поворотил к нам свой священный лик. Ещё день-другой, и взорвётся окрестность сочной зеленью. Ох, сердце замирает от воспоминаний.

Я в те дни как раз всего Шекспира перечитывала. Юбилей у него намечался. Хотелось отметить не хухры-мухры. Чтоб вдарить зрителя в самое сердце и наповал, пусть никогда не изгладятся из памяти людской великие образы английского гения. Наприглашала детей из школы, роли раздала, репетиции назначила. Приятно мнить себя режиссером.

Шла прогонка многообещающего представления. Не помню, какая по счёту. Я горделиво расхаживала по залу, делала замечания и с удивлением отмечала, что молодёжь к ним относится без возражений, со всей серьёзностью.

Стало быть, уважают меня.

Увы, больше, чем я сама себя уважаю.

Был некий комплекс без названия, скрытая робость, незаметная для окружающих, но мешающая жить и двигаться дальше.

Кстати, я забыла сообщить вам, о своём жизненном кредо.

«Красота превыше всего!» - вот мой девиз.

В окружающем мире надо искать красоту, взращивать её, ширить и множить. Может, потому я так самокритично относилась к себе. Я повсюду видела благословенную красоту, только не в себе.

Итак, мы репетировали. Я умилённо вслушивалась в голоса школьников.

То, что надо!

Научились, чувствуют.

Постановка обещала стать гимном воспеваемой мною красоте. Ну, в разумных пределах, конечно.

Библиотека — это вам не Большой театр.

Но стремиться надо.

Дверь зала скрипуче открылась (и когда дядя Лёня смажет её?), вошла Наташка, тоже из детского отдела.

Я грозно вздёрнула бровь. Не люблю, когда прерывают. Ребята расслабятся, сюжет скомкается. Короче, труба полная, можно распускать труппу по домам.

Мой выразительный взгляд нисколько не впечатлил Наташу.

Значит, притащилась всё мне тут портить не по своей инициативе.

- Тебя Патриция Витальевна зовёт. – Тощие плечики моей коллеги пошли к низу.

Ага! Всё-таки понимает, что разрушила великое таинство единения человечества с искусством.

- Она что, не в курсе? У меня репетиция. – Стараясь говорить ровно, я превращалась в разрастающийся пучок негодования.

Патриция Витальевна – наш директор. Конечно, ей можно, что угодно. Но репетиция – это же святое.

- Говорит, дело не терпит отлагательств. - Наташа совсем скисла.

Молодёжь за моей спиной уже перешёптывалась и хихикала. Всё очарование недавнего момента кануло в Лету. Маска именитого режиссера сползла с моей физиономии.

- Ладно. – Снизошла я. – Перерыв.

Перед директорской дверью я сделала глубокий вдох. Есть у меня слабость (или вольность) выходить из себя и перечить кому бы то ни было, даже самому что ни на есть высокому начальству. Толкнула дверь рукой (представила, что ногой) и вошла.

Патриция Витальевна сидела за своим узковатым для

Что-то вид у моей, всегда цветущей директрисы, какой-то потрёпанно-усталый. А вечно розовые щёки непривычно бледны. Мне даже показалось, что Патриция Витальевна похудела.

Смущение моё быстро прошло. Никакие перемены во внешности директрисы и доводы не убедят меня в необходимости прерывать почти генеральную, как я только что решила, репетицию. Если Патриция Витальевна не выспалась, или не с той ноги встала (что с нею случается по несколько раз на месяц), или даже прихворнула, это не повод отрывать меня от важной работы.

- Мне там пришлось генеральную репетицию прервать. – Начала я, подозревая, что Патриция Витальевна запамятовала о таком серьёзном событии в сегодняшнем библиотечном расписании. Я небезосновательно рассчитывала увидеть раскаяние на её лице. Но директриса и не думала раскаиваться, напротив, черты её вдруг приобрели жёсткость.

- Забудь о Шекспире. Я отправляю тебя в длительную командировку.

- Что?! - Я не верила своим ушам. – Не имеете права!

- Очень даже имею. Есть обстоятельства, при которых это возможно. В Кодекс законов о труде загляни.

Меня как громом поразило, а вдобавок молнией шибануло в самое темечко. Я ненавижу командировки, знать их не хочу, всегда нахожу вескую причину (и сотню веских про запас), чтобы не ехать.

- И не говори мне, что у тебя ребёнок заболел, родители уехали в другую страну, сестра выходит замуж (у меня была и есть младшая сестра, она уже целую вечность проживала вне родительского дома), а ты умираешь от чесотки. Сейчас это не пройдёт. – Патриция Витальевна уставилась на меня изучающим взглядом и прикусила карандаш. Ненавижу прикушенные ручки и карандаши, от них слюной воняет, за версту слышно. По гороскопу я собака, нюх у меня отменный.

Я задумалась, через секунду меня осенило, но Патриция Витальевна первая успела открыть рот.

- Даже если у тебя самой свадьба назначена на ближайшую субботу - не прокатит. Завтра ты отправляешься в дорогу. И баста!

Я печально глянула в окно. Прелести весны пришёл конец. Вернее, я ослепла, утратила способность видеть красоту окружающего мира. А ещё несколько минут назад мне казалось, что ничего не в силах нарушить моё счастье.

Взявшись за грудь в области сердца, словно за соломинку, я рухнула в кресло, расположенное в метре позади себя. Патриция Витальевна равнодушно наблюдала мой искусный пируэт к креслу.

Вот стерва! Совсем нет жалости к больному человеку.

- И надолго? – Собственный убитый голос даже моё сердце заставил дрогнуть. А директриса только грустно улыбнулась, покосилась на часы, что-то прикинула и изрекла то, что обернулось для меня новым раскатом грома.

- Месяца на три…

Я замешкала с возражениями. Мне показалось, что прозвучавшая фраза либо шутка, либо ошибка, либо слух мой подвёл меня, и я ослышалась.

- На три дня?! – Завопила я, определив, наконец, что причина не в слухе, он у меня что надо. Это Патриция Витальевна начала заговариваться. Ей простительно. Предпенсионный возраст, дело такое...

- Месяца! Слушай внимательней! – Она выдернула из кресла своё грузное тело и ловко подскочила ко мне, нависла над головой, словно тёмная гора. И я поняла, что вот-вот начнётся извержение вулкана, если ещё не началось.

Тем временем, она продолжала. Я и не подозревала, что голос её может звучать с такой непреклонной жёсткостью:

- По обмену опытом отправляют надолго. Нужна умная, опытная, с творческой искоркой. Ты подходишь по всем этим параметрам.

- Все наши девушки подходят! – Я вцепилась в подлокотники кресла и позволила себе орать на директора. – У меня ребёнок!

- А то я не знаю! Возьмёшь его с собой, если хочешь.

- Ну, почему я?!

- Они просят, чтобы я прислала не простого библиотекаря…, нужна такая…, как ты.

- А чем я отличаюсь? – Я обмякла, понимая, чем отличаюсь. Догадываясь, что если это оно, то точно нужна именно я.

- Не знаю, как это назвать. Ты совершенно нормальная, но в то же время есть в тебе…

- Не говорите дальше. – Я, упреждая продолжение перечислений моих характеристик, подняла руку.

Сейчас польётся речь о сумасшествии или полу-сумасшествии. Нет в моей здравомыслящей стране объяснения этому феномену. Я легко и на своё усмотрение могу раздвигать рамки реальности. На любое событие я смотрю сразу с нескольких, иногда прямо-противоположных точек. При желании я точно и быстро разгадываю мысли окружающих и умею овладевать их чувствами, ощущать их радость и боль. Не скажу, что это приятно, но я привыкла. – Кто такие эти они?

- Библиотекари, которым нужна твоя помощь.

Странно. Я считала свои способности бесполезными игрушками. Пользовалась ими в своё удовольствие и никогда не подозревала, что они могут кому-то сослужить службу.

- Что скажешь? – Патриция Витальевна тихо проследовала к столу и заняла своё, директорское, место.

- Что ничего не понимаю, – смиренно протянула я. – Мне кажется, вы возлагаете на меня напрасные надежды.

- Нет, душечка, ничего я на тебя не возлагаю. Я просто прошу, помоги моей сестре.

Глаза мои и брови поползли вверх. Я знала, что где-то у Патриции Витальевны имеется сестра. Директриса пару раз в застольной беседе, - которые у нас, библиотекарей, не редкость – упоминала её. Но впутывание этой полумифической личности в мою командировку было более чем странным.

- Понимаю твоё замешательство. – Патриция Витальевна опёрлась локтями в столешницу, ладони её оказались на висках. – Пенелопа Витальевна тоже директор библиотеки. Она спросила меня, описала, какую именно библиотекаршу ищет. И я сразу вспомнила тебя. Ты то, что им нужно.

- Нужно для чего? – Моё недоумение возрастало.

- Трудно объяснить. На месте разберёшься. Командировочные документы и деньги уже готовы, возьмёшь в бухгалтерии. На вот личное дело, отдашь моей сестре. – Я приняла несколько исписанных ровным почерком страниц, верхнюю украшала моя, не из лучших, фотография. - С родителями твоими я поговорила. Они собирают ваши с Ванечкой вещи. Поезд отправляется в 18-00. Так что…

Часы на стене показывали 14-45.

- Насчёт Вани я ещё не решила.

- А я на всякий случай посоветовала…

- А куда мы едем? – До сих пор я была уверенна, что место назначения где-то рядом, в нескольких часах езды.

- Далеко. На границу с Финляндией. На самый край Ленинградской области. Вот билеты.

Я взяла из рук директрисы четыре оранжевых листа.

- Почему четыре? Нас же двое.

- В Москве пересядете на ленинградский поезд «Красная

- И как оно называется, это место назначения?

- Деревня Непорочное.

- Странное название. – Я всё ещё не могла прийти в себя после потрясения. – Что непорочное? Зачатье что ли?

- Говорю же, там разберёшься. - Нервно повторила Патриция Витальевна и уткнулась в бумаги, давая понять, что разговор окончен.

Я медленно вытянула себя из кресла, не спеша оборотилась к двери. Уже берясь за дверную ручку, в последний раз через плечо посмотрела на директрису. Наши взгляды встретились. И я дрогнула. Она будто бы прощалась со мною. Всё было в её глазах: и сожаление, и долгожданное мною раскаяние, и глубокая скорбь, и решимость.

Знала ли она тогда, чем обернётся для меня, Ванечки, да и для неё самой такое решение?

Вряд ли. Но что-то в её душе встрепенулось тяжким предчувствием. Может, именно потому она изменила своей привычке бурного прощания, не бросилась тискать меня.

- За Шекспира не переживай. – Патриция Витальевна безуспешно пыталась привести своё лицо в надлежащий вид. – Отыграем по высшему разряду.

- Ой ли? – Я захлопнула дверь, оказавшись в светлом библиотечном коридоре. На миг прислонившись к косяку, я поняла, что Шекспир давно вышел из головы. Все мои мысли принадлежали теперь только дороге. Как оно будет? Что оно будет? Одно счастье – с Ванечкой не придётся разлучаться.

Дальше всё двигалось как в тумане. Я рассеянно прощалась с коллегами, лица их вспоминаю, как полупрозрачные размазанные пятна. Мне что-то говорили, напутствовали, спрашивали, и я находилась с ответами, да только всё было на автомате.

Помню, рылась в своём рабочем столе. Что искала? Потом прошлась между полками, говорила с книгами, гладила корешки - родные, тёплые. Обещала скоро вернуться.

Дома наскоро ужинала, на два часа раньше обычного. Вполуха слушала маму, не сводя глаз с сильно расстроенного Ванятки. Малыш мой равнодушно глядел в тарелку, ел меньше обычного, на меня глаз не поднимал.

- Ты как приедешь, сразу позвони. – Мама подкинула в мою тарелку вторую котлету. Я и первую-то есть не собиралась. При всей моей любви накушаться, в дорогу я почти ничего не ем и не пью никакой жидкости. А зачем мне лишние проблемы? Желудок, он не всегда предсказуем. А в пути эта его непредсказуемость ох как может боком выйти.

По окончании ужина папа вручил мне какую-то бумажку с аккуратно выведенными цифрами.

- Это номер телефона моего старого приятеля Кольки, то есть, Николая Владимировича. Мы с ним в Политехе вместе учились. Если что… ну мало ли, звони ему. Не стесняйся. Я его предупрежу.

- Спасибо, папа. – Я тут же спрятала листок в боковой кармашек уже нагруженной в дорогу сумочки и отправилась в ванную освежиться.

Из комнаты, где жили мы с Ваней, я слышала увещевания отца на все случаи жизни вперемешку с мамиными рекомендациями о том, какие продукты следует съесть в первую очередь.

Перед выходом мы с Ваней просто сели на диван, словно куры на жёрдочку и ничего не делали. Мама давно выяснила, какая сейчас погода в Ленинградской области и что ожидается в тамошнем климате на ближайшие три месяца. В соответствии с полученными сведениями, она отобрала наши вещи и сложила в три потёртых чемодана. Я испуганно таращилась на поклажу. Как я всё это понесу? А мама вошла в комнату с ещё одной, четвёртой кладью – сумкой довольно внушительных размеров.

- Здесь продукты.

Я и не сомневалась. В воздухе запахло колбасой и жареной курицей. Ваня с интересом принюхался. Я страдальчески скривилась.

- Зачем так много?

- Много? – У мамы сделалось обиженное лицо. – Да вам двое суток, а то и больше, трястись по дорогам. У тебя ребёнок. Ох. И зачем я послушала твою Патрицию Витальевну? Лучше бы Ванятка дома остался.

- А причём тут Патриция Витальевна?

- Так она же позвонила и битый час убеждала меня, что ребёнок непременно должен быть с матерью.

- Может, она и вещи советовала? Какие брать, а какие не стоит? – Во мне закипала ярость. Патриция Витальевна, не стесняясь, лезла в мою жизнь.

- Нет. Только заметила, что климат там суровый.

- Странно, что она не пришла помогать собираться.

- Хотела.

- Что ж ты её отговорила? – Съязвила я, чувствуя, как руки сжимаются в кулаки. Жаль только бить некого.

- А что я, дура какая? – Мама сложила руки на груди, ожидая моих возражений.

- По-вашему выходит, я дура! Вы всё за нас с Ваней решили. Одна билеты купила, другая в дорогу снарядила. – Мой взгляд упёрся в непривычно пустой красный угол. – А где икона?

Я похолодела. Моя гордость, старинная русская икона пропала. И как это я сразу не заметила? Всё суматоха.

- Патриция Витальевна сказала, что она тебе понадобится. – Заикаясь, сообщила мама, опасаясь моего нового неровного выпада с моей стороны.

- Зачем? – Я никогда не молилась. Икону любила, гладила, но не молилась. Моя красавица-мадонна с младенцем была, вместе с прочими иконами, вырвана из рук контрабандистов. Её собирались продать за границу, рассчитывая на весьма приличный куш. Помню, ходила я между рядами славянских реликвий. Мне друг искусствовед разрешал выбрать одну в подарок на день рождения. Я равнодушно пробежала глазами по серебряной посуде. Зачем она мне? Да и в иконах я не нуждаюсь. Сама привыкла решать свои проблемы. Что Бога зря беспокоить? Уже собиралась уходить без подарка, но остановилась, почувствовав взгляд, упирающийся в спину. Обернулась и глазам не поверила: Мария с маленьким Иисусом на руках улыбнулась мне. Быстрыми шагами я пересекла складскую комнату и выхватила икону из собрания прочих предметов.

- Ну ты даёшь, Любка. – Удивлённо и слегка расстроено протянул мой друг. – У тебя губа не дура. Середина XVII века, византийская школа. Очень своеобразная техника. Я бы сказал, странная. Хотел бы насчёт этой иконы со специалистами пообщаться.

- Ты разрешил мне выбрать, что понравится. – Я не собиралась расставаться с приглянувшейся иконой. Тепло, излучаемое ею, удивительным образом проникало мне в самую душу.

- Ладно. Пусть тайна останется тайной. Бери. – Махнул рукой мой приятель.

С тех пор Мария и Иисус смотрят на мир (вернее смотрели) из импровизированного «красного угла», устроенного в горке за стеклом.

- Ты завернула её? – Спросила я маму. Специально для таких случаев у меня был припасён кусок холста.

- А

Глава II. Железная дорога

Уже через час мы садились в поезд. Ваня плакал, мама от него не отставала. Папа глядел на вагон из-под насупленных бровей, но его грозный вид не мог утаить от моих глаз плохо скрываемой растерянности.

Я в беспокойстве поминутно пересчитывала багаж, суетливо заглядывала под рукав, где прятались часы, и мысленно молила время бежать чуть быстрее. Не переношу тягостные минуты расставания.

А ещё меня всё больше одолевал страх неизвестности.

Чего ждут от меня там, в деревне со странным названием Непорочное?

И зачем мне в этом Непорочном икона?

И почему Ваня едет со мною?

Я практически ничего не решала. Другие сделали всё за меня. Я боролась с чувством досады и всепроникающим и разрастающимся ощущением себя игрушкой в чужих руках.

Ну, ничего. Они меня плохо знают. Вот приеду на место. Осмотрюсь. Тогда поглядим, кто кого.

Проводник, дюжий увалень в засаленной униформе, долго и бессмысленно глядел в наши билеты, потом на меня ниже шеи и, наконец, позволил нам подняться в своё маленькое передвижное царство.

Вагон оказался купейным. Наше купе располагалось в самой его середине. Две наши соседки, женщины в летах, средней упитанности и безудержной говорливости, бурно приветствовали нас на смеси русского и украинского языков.

Ванечку тут же усадили к окну, и, не обращая внимания на его скованность, принялись засыпать вопросами, тыкая пальцами за стекло на наших родных.

Я укладывала чемоданы и недовольно косилась на попутчиц. За каких-то пять минут они успели выведать о нас всё. Всё, что знал Ваня.

Да, партизана из него не получится. Меня удивило, что мой сын, который обычно не вольничает при посторонних, вдруг раздухарился. От его недавней скованности не осталось и следа. Реальные откровения сменились вымышленными, и украинкам пришлось выслушать пару страшных историй о школьном чердаке. Я боялась, что старушки посмеются над явным бредом, на ходу сочинённым ребёнком. Но они только ладошки складывали и возбуждённо повторяли: «Це ж трэба! Це ж трэба!».

Поезд тронулся. Мы интенсивно замахали руками. Мама и папа немного прошли по перрону, но быстро отстали. Я незаметно подтёрла слезу под глазом и присела в самый дальний угол купе.

Вот и началось наше неожиданное приключение. Мне хотелось на какое-то время остаться наедине, если не физически, то хотя бы мысленно. Да только соседки плевали на моё очевидное желание.

Допрос перекинулся с Вани на меня. Скоро выяснилось, что и я не гожусь для подполья. За ужином (вторым в этот день) я выболтала всю историю своей жизни. Как на духу и не приврала. Даже о Ванином отце было проронено несколько слов. А ведь клялась себе, не упоминать его ни при каких обстоятельствах. И на тебе, выплеснулась о сокровенном первым встречным. И Гестапо с их пытками не надо.

Аграфена Илинишна и Софья Сергеевна слушали мой рассказ, заталкивали в Ваню свои домашние заготовки и качали высокими причёсками, то ли удивляясь, то ли соглашаясь.

Время от времени Аграфена Илинишна окунала руку в сумку, выуживала оттуда старенькую замусоленную книжку со стёртым названием, быстро перелистывала её в поисках чего-то, а находя нужное, радостно восклицала и не на долго углублялась в чтение, чем меня и заинтересовывала, и одновременно вызывала досаду. Мне казалось, она ищет подтверждения моим словам, Что, конечно же, было чистым домыслом, так нетипичным для меня, склонной судить обо всём трезвее трезвого.

Спать мы легли в час ночи. Я заснула не сразу, долго ворочалась. Украинки и во сне не утихали - в тёмные стены мерцающего светом пробегающих за окном фонарей купе врезался зычный храп, который никак нельзя было сопоставить с двумя милыми женщинами в летах. Казалось, в узкое пространство тесной спаленки прокралось вздремнуть страшное чудовище о двух головах.

На следующий день мы общались с попутчицами, как с близкими родственницами. Слава Богу, теперь от меня требовалось слушать. Надо сказать, что напутствия соседушек, в которых я ни капли не нуждалась, меня не раздражали. Что странно.

Аграфена Илинишна гадала мне на картах. Я, относясь ко всему, как к увлекательной игре, спасающей от дорожной скуки, не возражала против карточных предсказаний, и с тихоньким жеманством похихикивала.

Не верила я в бредни с гаданием, спиритизмом и прочей чертовщиной. Сильно удивлялась, как это взрослые люди могут относиться серьёзно к таким вещам. Аграфена Илинишна от усердия аж язык высунула. Надо же. Счастливый брак обещает и не краснеет. Где они эти счастливые браки? Разве что в романах.

Когда Аграфена Илинишна наконец отстала от меня с картами и переключилась на чтение своей до дыр зачитанной книжки, её тут же заменила Софья Сергеевна. Мы погрузились в таинственный мир хиромантии, который для Софьи Сергеевны, как оказалось, не такой уж и таинственный.

- Ох. Як интересно. – Закудахтала старушка, заполучив мою ладонь. – Ты свои руки заповидай в інститут хиромантии. То-то там втишатся.

- А что, есть такой институт? – В тот миг у меня закралось подозрение, что мои новые подружки едут в Москву обследоваться на предмет психического здоровья.

Выудив из меня все подробности нашей с Ваней жизни, бабульки ни одним словом не обмолвились о целях своего путешествия. Всё что я знала о них, это их имена. И только. Вот их возьмут и в подполье, и в партизанский отряд.

- Конечно! – Взвизгнула Софья Сергеевна и уже тише добавила. – Правда, не официйный.

- Ясно. – Мне было ясно, что моим попутчицам срочно нужен врач.

В этот момент Аграфена Илинишна громко взвизгнула и, накрепко вцепившись в потрёпанную обложку своего чтива, приблизила его так близко к глазам, что ближе уже некуда.

Я сначала испугалась, потом попыталась прочесть название книги, но не нашла никаких признаков, указывающих на то, что оно когда-нибудь было. Ваня заинтересованно рассматривал читающую старушку и явно был не прочь ознакомиться с её книгой.

- Ты потрапиш до Пекла. – Увлечённо затараторила Софья Сергеевна, отвлекая мои мысли от Вани и Аграфены Илинишны.

Ванины глаза испуганно заморгали. Я сжала губы. Ну вот. Попёрло везение. Не успела отъехать от дома на каких-то пару километров и уже встретила комплект психов, свободно разгуливающих по поезду. Одна замуж выдала, другая в Ад определила. Надеюсь, они не опасны.

- Тебя будет мучить могутний демон. – Бабка закатывала глаза и воодушевлённо раскидывала руками по купе. – Дуже гарный.

Как

На моём лице вспыхнул неподдельный интерес. Но уже через минуту я прижала указательный палец к губам.

- Невероятно. – Моему дикому восторгу не было предела. – Больше ни словечка. Я не хочу знать. Будет неинтересно.

- Добре. Добре. - Софья Сергеевне заговорщицки мне подмигнула, завернула мою ладонь. – Чекай змин. Великих змин.

После обеда мы все единогласно решили вздремнуть. Храп старушенций не помешал Ванечке уснуть. Я же решила притворяться, на всякий случай, засунув руки поглубже под одеяло.

Не хватало ещё, чтобы мне их оттяпали для институтского музея. Мысли в моей голове кружились в бешенном хороводе, цеплялись друг за дружку и путались. Скорей бы Москва. Переживания по поводу странных соседок смешивались с тревогами насчёт предстоящего. Дом, семья, библиотека — всё стало расплываться. Я уезжала от прошлого и ничего не знала о будущем. Теперь для меня существовали только поезд, Ванечка и две полоумные старухи, хором исполняющие носовую рапсодию для полуночников. И что они за люди, эти наши попутчицы?

Мельком глянув вниз, я заметила книжонку Аграфены Илинишны, забытую хозяйкой на столике. Засунув поглубже совесть и прилагающиеся к ней атрибуты, я потянулась за манящим чтивом. Оказалось, что это вовсе не книга, а довоенный блокнот, исписанный корявым почерком.

Интерес мой мгновенно иссяк, оставалось только вялое любопытство, притупляемое неловкостью. Одно дело книга, другое - чужие, возможно сокровенные, записи. Я тут же захлопнула блокнот и положила на место.

Увы, непроизвольно я всё-таки прочла пару строк и теперь, стыдясь и журя себя за невоздержанность, углубилась в их обдумывание, всё больше убеждаясь, что они ни что иное, как бред сумасшедшего.

Ну, сами посудите, вот что я прочла:«…будь осторожен, как бы не повстречать тебе сынов Асторотовых. Ибо мало устоявших, а выживших и того меньше. Ловушка для разума сети их, слова их лживые смятение пробуждают, дух порабощают, волю сокрушают. Чёрное мнится белым, а белое становится тучи темнее. И не будет избавления застигнутому врасплох…»

Успокаивала только надпись внизу «Энциклопедия мифов», указывающая на то, что прочла я ни что иное, как цитату.

Но какую!

К чему она Аграфене Илинишне?

А что если весь блокнот исписан ей подобными? Слава Богу, что скоро мы навсегда расстанемся со странными бабками.

***

В Москву мы прибыли через сутки после отправления из моего родного городка. Вечерняя столица встретила нас туманом и слякотью. Один чемодан, что полегче, и частично опустошённую сумку с продуктами мне пришлось вручить Ване. Он настаивал, чтобы я ему дала два тяжёлых чемодана.

- Мама, ты забыла, я же твой рыцарь? Я должен тебе помогать. – Когда ему было пять лет, я затеяла игру в рыцаря и даму сердца, чтобы научить сына думать не только о себе, но и об окружающих.

Игра ему нравилась, да и мне тоже. Но сейчас, когда в моей голове непрерывно шумело от сменяющихся мыслей, она была более чем неуместна.

- Вот, потому что рыцарь и возьми вещи полегшее. А то надорвёшься, и тогда мне придётся волочить и чемоданы, и сумку, и тебя в придачу.

Мы попрощались с недавними спутницами, Ваня грустно, я — едва сдерживая радость.

Софья Сергеевна и Аграфена Илинишна горячо жали наши руки, бубнили что-то невнятное и идиотски улыбались. Слава Богу, им надо было бежать на электричку. Я облегчённо выдохнула, глядя вслед удаляющимся старушенциям.

Нам с Ваней предстояло переехать с Киевского вокзала на Ленинградский и сесть в Красную стрелу. На всё про всё оставалось три с половиной часа.

Не стану пересказывать, как пересекши здание вокзала, мы выбрались в пасмурный город. Как я крутила головой в поисках буквы «М», а найдя её, не испытала облегчения.

Московское метро напомнило мне гигантский лабиринт. Я долго таращилась на схему, стараясь и Ванятку не выпустить из виду. Так ничего и не поняв, я обратилась к проверенному способу, спросила у первого прохожего с более менее приветливой физиономией. Улыбчивая внешность выбранной девушки оказалась обманчивой, она мне нагрубила. Слава Богу за нею шёл молодой человек, он слышал мой вопрос и задержался, чтобы растолковать нам с Ваней, куда идти и на что садиться. Поблагодарив вежливого москвича, мы нырнули в переход, который выходил на нужный нам подземный перрон.

Москва мне не понравилась и осталась в моей памяти тёмными контурами зданий с размытыми пятнами светящихся сквозь туман окон, бегущими невесть куда людьми, лица которых казались каменными от нечеловеческого напряжения.

У Вани сложилось противоположное моему мнение о столице. Чёрные глазёнки моего сынишки пылали восхищением, жадно вбирая в себя окружающую нас обстановку. То-то будет что потом друзьям рассказывать. А ещё, если по собственной своей традиции добавит небылиц, то и вовсе роман получится.

Красная стрела показалась нам королевским экспрессом. Одетый с иголочки проводник, белый шарфик которого почему-то напомнил мне Шерлока Холмса, расплёскивался в любезных приветствиях. Даже подсадил нас с Ванечкой на первую ступеньку и помог затащить вещи в коридор. Наверное, если б от него не требовалось встречать остальных пассажиров, он непременно довёл нас до мест, указанных в билетах. Мы шаркали по ковру и дико озирались по сторонам. Никогда не видела, чтобы в коридоре купейного вагона между окнами красовались живые цветы в изящных горшочках. Ковры на полу ещё не успели утратить свою ворсовитость и яркость. На столиках в симпатичных блюдечках поблескивали слюдяными боками изысканные чашечки. В изголовьях полок-кроватей торчали ночные лампы. Среди всего этого великолепия я чувствовала себя неотёсанной деревенщиной, выскочившей из леса.

Ваня первый нашёл золотистый номер нашего купе. Заглянул внутрь и шарахнулся в мою сторону явно перепуганный.

- Ты чего, рыцарь? – Я кисло улыбнулась, понимая, что в таком чудесном вагоне можно испугаться только своего нелепого отражения в зеркале, никаким боком не отвечающего шикарности окружающей обстановки.

Пройдя в купе, я, однако, тоже вздрогнула, осознавая, что поторопилась с выводами. Но я не испугалась, а скорее смутилась. Нашими новыми соседями оказались здоровенный, звероподобной наружности, негр с квадратной головой и невероятно красивый китаец (и предположить не могла, что среди китайцев бывают вот такие совершенные образчики человеческой расы) с чёрными волосами до плеч и миндалевидными глазами, совсем не узкими, скорее напротив.

- Здравствуйте. – Я постаралась улыбнуться самым лучезарным образом, догадываясь, что Ванино необоснованное бегство уже могло оскорбить юношей.

- Здрастите. – Китаец растянул губы, глаза его блеснули искренними симпатиями. И я почувствовала, как мои

- Привет. – Хрипло и без акцента отозвался негр, показывая жёлтые клыки и тем самым живо напоминая мне, что каннибализм на Земле ещё не полностью изжит.

- Ванечка, что ты убежал? – Я, винясь, пожала плечами, - он у меня очень стеснительный. - Пришлось хватануть Ванятку за плечо и силой впихнуть в купе. Мой сынок старался не оборачиваться спиной к иностранцам и не сводил своих перепуганных чёрных глазищ с африканца.

Мы сели. Поезд тронулся. Невесть откуда взявшийся второй проводник принёс чай в, на удивление, большом фарфоровом чайнике. Стараясь уследить за челюстью, которая упорно норовила сползти вниз, я наблюдала, как темноватая жидкость наполняет чашки.

Вошёл ещё один, уже знакомый, проводник улыбнулся нам с Ваней, обдал китайца недобрым взглядом, полностью проигнорировал африканца.

На столе появились сахарница и четыре ложечки в блюдце. Моё подчёркнуто не удивлённое лицо мелькнуло в зеркале, когда закрылась дверца за удаляющимися проводниками.

Боже, ну и рожа!

Такого щенячьего восторга не бывает даже у щенков. Наверное, проводники сейчас катятся со смеху.

Надо сказать, что все три моих соседа принимали чудеса, происходящие вокруг нас, как должное. Ванечка в своём сознательном возрасте путешествовал впервые, откуда ему знать, что обшарпанные вагоны и полупьяные проводники явление куда более распространённое, чем то великолепие с щеголеватыми и предупредительными хозяевами вагона и умеренно дозированным лоском, в котором мы сейчас пребывали.

Иностранцы, определённые случаем в наши попутчики, вероятнее всего, были завсегдатаями в Красной стреле. Хотела бы я посмотреть на их лица, когда они попадут в какой-нибудь не скорый поезд местного значения.

Я выложила на стол печенье нескольких видов, Ванечка большой любитель этого удовольствия. Китаец разломил тульский пряник с глазурованными краями и верхушкой, негр водрузил в середину стола видавший виды пакетик с какими-то диковинными фруктами, похожими на груши.

- Мали. – Китаец протянул мне руку.

- Любовь. – Я приняла рукопожатие, но отчего-то густо покраснела. Изящные ручки Мали оказались на удивление тёплыми. Мне даже показалось, что во время касания в тело полилась какая-то новая энергия. Хоть бы не влюбиться.

Мали на миг оторопел, вероятно, соображая, что я имела ввиду. Но скоро понял, что в данном контексте означает слово «Любовь» и просиял.

- Какое цудесное имя. – Акцент ему очень шёл.

- Августин. – Пробасил чернокожий великан, и не думая подавать мне руку, что меня страшно обрадовало. Кто знает, какие микробы могут обитать на таком странном человеке.

- А цто это за юноса едет с нами? – Мали потянулся к Ванятке. Я боялась неадекватного поведения со стороны моего, всё ещё напуганного, сынишки. Но, похоже, Мали удалось растопить сердце недоверчивого мальчика.

- Иван. – Ваня вцепился в руку китайца и опасливо зыркнул на Августина. Но того ребёнок не интересовал.

Мы потягивали чай, заедая печеньем и пряником. Фруктами Августина угощался только Августин. К нашим с Мали лакомствам он даже не притронулся. Я не слишком переживала по этому поводу. Неприятная личность этот Августин и «груши» его имеют несъедобный, ядовитый вид.

Скоро в дверь постучали, пришёл улыбающийся проводник за опустошёнными чашечками и блюдцами, смахнул крошки со стола и предупредил, что утренний чай принесёт не позднее половины седьмого.

Хоть спать я хотела жутко, и Ваня едва удерживался в сидячем положении, ложиться мы не спешили. Мали и Августин расправляли свои постели, и я делала то же, отмечая про себя, что Августин хозяйничает на нижней полке.

Потом Мали предложил Августину выйти из купе, чтобы «девуска переоделась». Ваня неуверенно потянулся за мужчинами.

- А ты куда? – В любом другом случае я бы не возражала против такого взрослого поведения моего сына, но я видела, как трепещет он перед африканцем. Да и сама, признаться, страшилась доверять ребёнка обществу такого внешне несимпатичного и точно нехорошего человека. – Отвернёшься к стеночке и ладно. В туалет не хочешь?

- Нет. – Ваня уставился за окно.

Я раскрыла чемодан. Моя белая ночнушка лежала сверху, дальновидная мама всё предусмотрела. В прошлом поезде я спала в спортивном костюме. Там не до церемоний было. Здесь другое дело.

Переодевшись, я подозвала Ванечку:

- Ну что, рыцарь без страха и упрёка, раздевайся.

- А можно я буду спать на верхней полке?

У меня от сердца отлегло. Не очень хотелось высаживать восьмилетнего мальчишку, который не проснулся бы даже под грохот канонады, на верхнюю полку, где глубокие провалы в бескрайнее царство сновидений нежелательны. Но так он будет подальше от Августина.

- Обещаешь не свалиться?

- Обещаю! – Обрадовано воскликнул мой малыш. Я помогла ему раздеться и взобраться на полку и тут же юркнула под одеяло.

- Заходите.

В купе всунулась улыбающаяся голова Мали.

- Я сейчас к стеночке развернусь, так что можете спокойно укладываться. – Я тут же обернулась к Мали спиной, не забыв поинтересоваться, куда запропастился его друг Августин.

- О. Он мне не есть друг. – Обиженно затараторил Мали. И я представила себе, как ползут вверх его тонкие брови, увеличиваются миндалины умопомрачительных очей. – Мы тут, в поецде поснакомились. Я цтудент Культуры, а он Архицектурного. Я только знаю, цто он из Нигерии.

Неожиданно для себя, я обрадовалась. И что мне с того? Ну не имеет красавчик Мали ничего общего с горилообразным Августином. Мне-то какая разница?

- И кем ты будешь после института? – полюбопытствовала я, в прошлом тоже студентка Института Культуры.

- Режиссёром. – Не удивил меня Мали, - а может, заодно и актёром.

Дверь в купе дёрнулась и поползла в сторону. Вошёл Августин. Спина моя сжалась в гранитную массу. Я слышала, как африканец шумно и неуклюже прошёлся вдоль своей полки, заглянул в окно, что-то пробубнил на незнакомом языке.

Мали, умеющий передвигаться, не создавая посторонних звуков, вероятно, уже взобрался наверх. И хорошо, что он выбрал верхнюю полку, вряд ли та выдержала бы махину, подобную Августину.

Августин сел, и по звуку мне показалось, что полка под ним дала трещину. Негр не торопился с отходом ко сну, подобрал со стола последний свой фрукт и принялся за него.

Могу поклясться, из его гортани раздавались негромкие рыки. Что за существо этот Августин? После я уловила слухом, как африканец встал на ноги и шагнул через купе к нам с Ваней. Сначала он долго смотрел на моего сына, потом скрутился в три погибели и уставился на меня. Я чувствовала его горячее дыхание, волосы на моём затылке подрагивали, то ли от страха, то

Не знаю, как долго это длилось. Мне казалось, что целую вечность. Наконец, к вящей моей радости, Августин вернулся к себе, выключил лампу и лёг. Я перевернулась на другой бок, и взгляды наши встретились. Мне никогда не забыть его огромных белков, ловящих блеск мелькающих за окном фонарей и превращающих их свет в дьявольские отражения. Жуть.

Из всех людей, встреченных мною в течение жизни, Августин оказался первым, в ком я не смогла разглядеть ни открытой, ни потаённой красоты. Подумать только, ведь именно африканскую расу в плане красоты я всегда считала особенной. В их непривычной для меня внешности таилось нечто сокровенно-прекрасное, не сразу заметное. Их красота, как песня, которую, услышав впервые, не оценил и, казалось, забыл. Но проходит день-другой, и чарующие звуки вдруг всплывают в памяти, манят, завораживают, побуждают к поиску. И ты ищешь песню, находишь и больше никогда не расстаешься с нею. Ты околдован на веки. Вот что для меня африканская раса. Но только не Августин.

Я надеялась, Августину надоест смотреть на меня. Но нет же. Он даже не моргал. Мои глаза то закрывались, то глядели вверх. Испытывая одновременно страх и неловкость, я бороздила взором тёмное пространство купе, но неизменно возвращалась к исходной точке – ледяному блеску чёртовых белков. Порой наше купе погружалось в непроглядную мглу, и белки Августина, не имеющие что отражать, светились сами по себе. Мне чудилось, что мрак сожрал все предметы вокруг, не по зубам ему оказались только эти чудовищные белки, неотрывно глядящие на меня через пространство под столом, хищные, безжалостные, изучающие.

Я так и не заснула и точно знала, что и Ваня, притаившийся надо мною, тоже не спит. Я охраняла его. Он охранял меня. В нашем купе только Мали предавался безотчётному сну. Всю ночь я притворялась спящей, лишь изредка, рискнув приоткрыть глаза, натыкалась на всё те же варварские белки. Чего хочет от нас этот Августин?

Утренний чай пришёлся как нельзя кстати. Крепкий и горячий, он помог нам с Ваней хоть немного восполнить потерянные за ночь силы. Мы с моим сынишкой вяло сидели у стола и наблюдали за жизнерадостным, свежим на все сто Мали и Августином, по которому и не скажешь, что он глаз не сомкнул.

Глава III Неправильный лес

Красная стрела пронзила просыпающуюся северную столицу Руси, пасмурную, какую-то серую и сырую. Я старалась не глядеть в окно, на которое уже успели налипнуть меленькие капельки дождя. Ваня восторженно вбирал в себя все детали нашей новой реальности.

- В Ленинграде всегда так «солнечно»? – Не удержалась я от язвительного вопроса.

Ленинград мне понравился ещё меньше Москвы. Где же ты, моя пронизанная светилом Родина?

Мали вытаращил на меня удивлённые глаза, не понимая, где я солнце нашла. Ответил Августин, снова удивив меня чистотой своей русской речи:

- Твоё солнце рядом с тобой. Радуйся, что оно у тебя есть.

Я вздрогнула и тут же инстинктивно обхватила Ваню рукой.

Грубый с хрипотцой ответ прозвучал с нескрываемой угрозой, в нём отчётливо слышались уничижительные нотки. Внезапно вспыхнувший страх за сына не дал мне оскорбиться. Мали поджал губы. Ваня нежнейшим образом погладил мою руку.

Экспресс ощутимо сбавлял обороты. В купе заглянул заспанный проводник.

- Вы, кажется, командировочные?

- Да. – Я обрадовалась человеку, внезапно разрядившему уже искрящую атмосферу купе.

- Вот вам ваши билетики. – Он подхватил со стола чашки и скрылся.

- Пола собилаться. – Радостно сообщил Мали. И все мы засуетились. Я извлекла из-под полки три своих чемодана и тощую сумку. У Мали из поклажи был только рюкзак. У Августина — потрёпанный вещмешок и что-то тонкое и длинное, завёрнутое в холст. Не иначе как копьё.

Поезд напоследок дёрнулся и остановился. Я взялась за чемоданы, но китаец деликатно оттеснил меня:

- Позвольте помоць.

Какой мужчина!

Я отобрала у Ванятки его чемодан, оставив недовольному сынишке только лёгкую сумку с остатками продуктов. Августин и не думал проявлять джентльменские наклонности.

И не надо!

Как хорошо, что ещё немного, и мы расстанемся навсегда. Как жаль, что больше не увижу Мали.

Я подтолкнула Ванечку в коридор и царственно прошествовала следом.

Спрашиваете, с чего такая важность?

Я гордилась знакомством с Мали.

Забыли?

Он ошеломляюще хорош собой. Китаец сражал наповал всех встречных женщин. Собираясь выйти из своих купе, бедняжки тут же краснели и отскакивали назад, уступая дорогу красоте, той самой, которую я воспеваю.

«Красота превыше всего!» - помните? Мали продвигался вперёд, а пред очи ошарашенных тёток и девиц выплывала я.

Не скажу, что меня радовало их растерянное удивление.

Ну да: что за посредственная курица увязалась за ТАКИМ сногсшибательным мужчиной?

Следующий за нами Августин, добивал обалдело-впечатлённых дам. Они не скоро придут в себя от увиденного. Не подумайте, что в вагоне ехали только женщины. Были, конечно, и мужчины, но ничего не могу о них сказать. Когда идёшь с таким парнем, как Мали, остальные представители мужского пола попросту перестают существовать.

На перроне Мали спросил:

- Куда нести?

Я задумалась.

- Наверное, никуда. Нас должны встретить.

Наверняка Патриция Витальевна сообщила встречающему или встречающим номер нашего вагона.

- Тода до вокцзала донецу и там распроцчаемся…

- Не надо до вокзала. Я уже здесь. – Перед нами вырос тощий длинный мужик с круглой красной мордой и маленькими слезящимися глазками.

Как не пыталась я выглядеть вежливо, скрыть разочарование мне не удалось.

- Валера. – Здоровенная лапища с грязными ногтями вытянулась для приветствия.

Мали грохнул чемоданами об асфальт и вцепился в руку мужика. Тот брезгливо стряхнул китайца.

- Сгинь, желтизна, я к девушке обращаюсь.

Я остолбенела.

В этот момент мой встречающий кому-то подмигнул. Я проследила за его взглядом.

Что?

Из вагона как раз появилась угловатая фигура Августина с вещмешком и копьём за плечами. Я успела уловить ответный кивок негра.

- Да как вы смеете?! – Заорала я на весь перрон. Нашлись же силы. – Это же расизм чистой воды! Извинитесь немедленно!

Мали не казался обиженным.

Впрочем, по его лицу мало что можно было определить.

Прохожие замедляли шаг. В глазах женщин я читала одобрение моим действиям. Нельзя унижать человека лишь за то, что он принадлежит другой расе (к Августину это не относится).

Мужчины, которых я, наконец, заметила, похоже, соглашались с Валерой.

Ещё бы!

Красота Мали разила наповал. Рядом с ним все прочие индивидуумы мужского пола смотрелись, как ошибка небесного скульптора.

Мой встречающий, ничуть не смущаясь, приблизился к китайцу.

- Прости, брат, неувязочка вышла, мне чо-то на ум взбрела Золотая Орда. Вот и погорячился.

Мали кивнул головой и, не прощаясь, ушёл. Я с нескрываемым сожалением провожала его взглядом. Только бы не влюбиться. Народ вокруг нас зашевелился. Валера подхватил чемоданы, оставленные Мали.

- Стойте! – Я не забыла, как Валера подал знак Августину. – Покажите удостоверение.

- Какое удостоверение? – Уничижительно заржал Валера, бросая чемоданы и косясь на удаляющегося негра. – Что я водила библиобуса? На тебе паспорт и права. Сойдёт?

- Сойдёт. – Я впилась глазами в документы. «Валерий Коршунов. 1960 года рождения. Не женат. Прописан в деревне Непорочное».

- Ладно. – Я вернула бумажки хозяину и позволила увести нас с Ванечкой с перрона.

***

На привокзальной автостоянке красовалось несчётное количество разнообразного транспорта. Было на что полюбоваться, было от чего усмехнуться.

Ванюшина челюсть отъехала вниз, глазищи наполнились восторгом. Автолюбитель растёт. Малыш принялся пальцем свободной от поклажи руки указывать на машины, мимо которых мы проходили и перечислять:

- Жигули шестёрочка, Москвич, Нива…

Я крутила головой в поисках голубого автобусика. Именно такой библиобус обслуживал мою родную библиотеку.

- Волга! – На подрыве воскликнул мой Ванечка, а потом аж захлебнулся, - Фер-ра-ри!

- А это что за зверь? – Я проследила за пальцем сына. Обозрела, стараясь скрыть безразличие под маской восторга, синюю, без царапинки, машинку.

Фи. Я машину планирую приобрести. Как только разживусь деньгами, заведу железного коня. Но мне нужно что-то особенно-надёжное и удобное, похожее на изящный танк. Феррари мне показалась мыльницей. Однако, не хотелось расстраивать Ванятку, и я воскликнула:

- О, Боже! Что за чудо!

- Будешь хорошо учиться, - стандартно и затасканно (тысячу раз слышала эту объезженную фразу) протянул Валера. – И у тебя такая же появится.

- У него будет Роллс-Ройс! – Поспешила я возразить, помня, что Ваня в магазине игрушек уже два Роллс-Ройса у меня выклянчил.

- А вот и наша карета. – Ласково, переходя на шёпот, сообщил Валера.

Никакого библиобуса перед нами не возникло. Валера уже закидывал наши вещи в обычный, лягушачьего цвета, бобик.

- Это же бобик? – Я старалась интонацией голоса выразить всё своё презрение и к расисту Валере, и к его таракану на колёсах.

- Это для вас, бестолковых обывателей, бобик. А для нас, автомобильных меломанов, УАЗ-469. Он услужливо открыл дверцу. – Прошу.

Ваня тут же юркнул в салон автомобиля, я помешкала.

- Вы библиобус обещали?

- Это и есть библиобус. А ты чего ожидала? Тот выцветший сарай на колёсах, что обычно именуют библиобусом? – Валера всплеснул руками, мне показалось, что он хочет меня ударить. - У нас в Непорочном таких не держат. Они на наших дорогах не далеко уедут. – Добавил он более спокойно. А я уже представляла себе огромную лужу посреди села. Пришлось садиться в бобик.

- Так. Вы тут располагайтесь. А я отлучусь на минутку.

В окно мы видели, как наш водитель подошёл к ближайшему телефону-автомату, бросил монетку и набрал номер. Говорил он не долго. Буквально два слова сказал и повесил трубку на рычаг. Наверное, рапортовал по поводу встречи с нами.

Через минуту Валера занял своё водительское место, нажал на газ, и мы поехали. Моим и Ваниным занятием стало беглое изучение ленинградских достопримечательностей, проносящихся за окном. Ничего не скажешь. Красивый город. Только дома странные: они не отстоят отдельно, как я привыкла, а плотно жмутся друг к другу, словно боясь замёрзнуть под промозглым воздухом северной столицы. Улицы старого Санкт-Петербурга — это сплошная стена. И, наверное, в этом есть смысл. Например, защита от ветра.

Валера нарочно провёз нас по знаменитому Невскому проспекту. То-то мы рты пораскрывали.

Вот на что надо обращать внимание!

Не на погоду, а на творения человеческого гения. Все питерские красоты я много раз видела на фотографиях. Восхищалась ими заочно, а теперь имела возможность воочию полюбоваться ими. Казанский собор я узнала сразу.

- Смотри, Ванечка, какая церковь замечательная.

Ваня неохотно отвлёкся от Мерседеса, остановившегося рядом с нами на переходе.

- Да. – Бросил мой малыш и тут же переключился на прежний предмет.

- А что это за толпа перед собором? – Поинтересовалась я у Валеры.

Странно одетая молодёжь кучками стояла и сидела, занимая всё обозримое пространство перед чуждым всего земного, отстранённым от царящей повсюду суеты, храмом.

- А неформалы. – Небрежно бросил водитель. - Развелось их теперь.

Я с завистью вгляделась в разношёрстую массу людей. Загорелся зелёный, и мы двинулись дальше.

- Зимний! Зимний! – Вопила я. - А это там вдали?... Никак Петропавловака?! Ах! Стрелка Васильевского острова… Ну почему ваша библиотека не в Ленинграде?

- У нас в Непорочном есть вещи и поинтереснее. А красиво как! – Обиженно изрёк Валера. Я неоднозначно хмыкнула, но не стала сеять комментариями. У каждого свой взгляд на красоту. Собственный я считала самым правильным.

Ближе к окраинам картина заметно изменилась, пошли ничем не примечательные многоэтажки. Я успокоилась и теперь равнодушно взирала на скороспелые творения современных зодчих.

Ленинград резко закончился: вот тебе дом, а вот тебе лес. И потянулись бесконечные «сосны да берёзы», «берёзы да сосны», с преимуществом в сторону сосен. Промелькнуло за окном ещё несколько многоэтажных населённых пунктов, а потом пошла сплошная, ещё не отошедшая от зимы, растительность, наводящая на меня, привыкшую к лесам средней полосы, уныние. Деревья жались друг к другу так близко, что ни о каких прогулках на природе не могло быть и речи. Тихо, пусто, одиноко. Кое-где снежок белеет, а ко всему и туман начал сгущаться.

- Долго нам ещё?

Валера обернулся ко мне.

- Вы на дорогу смотрите. – Я испугалась. Сейчас влепимся в какой-нибудь самосвал. – В машине ребёнок.

- А чего на неё смотреть? Дорога, она и есть дорога. Прямая, как стрела и пустая. Сюда мало кто заезжает.

- Однако же заезжают. – Я перевела дух. Валера выпрямился и глядел куда надо.

- Да. Мы вот заехали. А ещё кто-нибудь вряд ли.

Машину затрясло. Я выглянула в окно. Асфальт кончился так же неожиданно, как несколькими часами ранее оборвался Ленинград.

- Эта колея ведёт только в один населённый пункт. – Продолжал Валерий.

- В Непорочное? – Предположила я, надеясь, что не придётся продираться через чащу

- В него, в родимое. – Согласился Валерий. – А ехать нам ещё есть. Это как оно время обернётся: может, час, а может, и трое суток.

- Вы знаете, – нервно перебила я, - мне такие шутки не по нраву. Я в курсе, что Ленинградская область не маленькая. Но я не дура и понимаю, что при любом раскладе, если без остановок, к вечеру мы будем на месте.

- Ага. – Подтвердил Валера. И ехали мы без заминок и длительных остановок, как он и опасался, аж трое суток.

Валера всё это время крутил баранку. Он не спал, перекусывал на ходу. Выходил из машины лишь по нужде и чтобы залить в бак бензина из канистры. Мне было показалось, что он специально, из вредности, ездит по окольным дорогам, но я не могла не заметить возрастающего его беспокойства. Как-то не выдержала и спросила:

- А вы не заблудились?

- Негде тут заблудиться. – Уведомил Валера, осторожно зевнув. - Ни тебе поворотов, ни перекрёстков.

Он был прав. Ничего подобного я не видела. Спала я мало, по сторонам смотрела зорко. За время пути я успела Ванечке все известные мне сказки пересказать. Мы спели всё, что помнили. На третий день сидели молча. Наша подавленность переросла в раздавленность. Я решительно ничего не понимала.

- Я как-то целый месяц кружил… - Брякнул Валера. Эта неожиданная новость не прибавила нам оптимизма.

- А бензин? А продовольствие? – Подумав, я немного расслабилась, водила наш врунишка. Заблудился и ищет оправданий. Был поворот. Наверное, ночью. Я, видать, либо проглядела, либо проспала.

- Чем дольше едем, тем меньше требуется бензина и продовольствия.

Я задумалась. А и правда, последние полторы сутки мы ничего не ели и есть не хотелось, по нужде не ходили и машину не заправляли, а она не глохла, не спали, а бодрости не убавилось.

Что за чертовщина?

И вдруг меня словно током ударило: Валера-то знакомый, а может и друг того страшного негра из поезда.

А что если?..

Ну и дура же я!

Нас с Ваней похитили и везут в дальние дали.

А зачем?..

Ответ пришёл незамедлительно.

Это ж и ежу понятно — с целью каннибализма. Сожрут. Как пить дать, сожрут. Надо срочно что-то предпринимать. Спасать себя, идиотку, и дитя невинное.

Под удивлённым Ваняткиным взглядом я нашарила под ногами пустую железную канистру от бензина, втянула её себе на колени. Напряглась. Приготовилась, как пантера перед прыжком. Глаза мои хищно вперились в Валерино темечко. Я настраивала себя морально на аморальный поступок.

Ох, не люблю делать людям больно, но в данном случае это необходимо.

Мои руки с канистрой взлетели вверх и… Бах!!!

- Ой! – Завопил Валера, не справляясь с управлением.

Ещё один Бах! Мы врезались в берёзы.

Первое, что я увидела, как только ко мне вернулось соображение, – это Валеру трясущего головой. Я тут же обернулась к Ванятке. Его глазёнки пылали, как два уголька. Напуган бедняжка, но цел и невредим.

- Бежим! – Я схватила Ваню за руку, надавила на ручку. Дверь подалась. Я выскочила из машины…

- Куда?! – Валера перекрыл нам дорогу. И когда он успел оставить своё место за рулём?

- Да куда угодно! – В истерике заорала я. – Лишь бы от вас подальше! Каннибал!

- Что?! – Он снова затряс головой, будто поправлял съехавшие от удара по черепной коробке мозги.

- Думаете, я не видела, как вы здоровались с тем Августином на перроне?.. Вы заранее договорились нас похитить…

- Ну ты и дура! – Валера запрокинул голову и заржал такими дикими раскатами, что у меня душа ушла в пятки. Я обогнула беснующегося водителя и потянула сынишку за собой в тайгу. Но Валера успел схватить Ванятку.

- Стой, ненормальная! Ты всех нас погубишь! – Он рванул моего сына так, что мне пришлось разжать руку, выпуская Ваничкину ладошку. – Иди, пацан, в машину. Я с твоей мамой переговорю, и мы поедем.

Ваня послушно вернулся на прежнее своё место. Валера захлопнул дверцу.

- Каждая минута из тех, что я трачу на объяснения с тобой, увеличивает опасность, что мы никогда не доберёмся до пункта назначения. Будем вечно блуждать по тайге.

- Да ну? – Я покосилась на сынишку, ошарашено приникшего к окну автомобиля. Не было никакой возможности освободить его.

- А негра того я и правда знаю. Как-то купил у него травы из Африки првезённые. Подагра замучила. Знаешь, помогло. С тех пор забыл, что она у меня была.

Я не верила ни единому слову.

- Вижу, что не смог убедить тебя.

- Отпустите Ваню.

- И куда вы пойдёте? Каннибализма боитесь? Люди вас съедят. А как насчёт медведей?

- Я и так понимала, что некуда нам с Ваней идти, пропадём мы в лесу. Так и так кому-нибудь на обед достанемся.

- А ты машину водить умеешь? – Испытующий взгляд Валерия впился мне в глаза.

- Если по свободной от прочего транспорта дороге — легко.

Мой ответ его не обрадовал.

- Выходит, если бы я вырубился, ты бы меня выкинула, а сама за руль села?

- Не выкинула, а связала. Что я зверь какой?

- Вот и я не зверь. Давай руки. – Он выдернул ремень из штанов.

- Штаны потеряете. – Съязвила я.

- Зато жив останусь.

Он нешуточно стянул мои руки жёстким ремнём.

- Больно. – Я не врала.

- А мне как больно. – Он потёр макушку, посмотрел на мои ноги.

- Не надо. – Взмолилась я, выдавливая слезу. Изувер. Ремень жестоко врезался в мою нежную белую кожу. Руки начинало ломить. А что будет через час? Валера вынул из бардачка скрученную с телефонным кабелем кроссировку.

- Не думал я, что так обернётся. Теперь всегда с верёвкой буду ездить.

- А трос? У всех нормальных водителей есть трос про запас. – Я хотела его задеть.

- Он мягкий. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя комфортно. – Валера ловко орудовал ножом, ваяя из проводов оковы для моих ног.

Скоро я сидела на заднем сидении, связанная по рукам и ногам. Ванятка помог Валере переложить весь хлам, что ездил и подпрыгивал позади, на переднее сидение. Вот вам и рыцарь!

Мы продолжили путь. Я мучительно представляла себе, как мы приедем в незнакомую деревню,

- Кого привезли? – Крикнет баба в пуховой косынке.

- Новую библиотекаршу. – Ответит с замиранием в голосе веснушчатый мальчишка. Дети нас обожают.

А уже через минуту Валера предоставит всеобщему вниманию их новую библиотекаршу. Ему придётся держать её за шиворот, так как связанные её ноги прогибаются, а онемевшими руками она уже не способна ни на что упираться. Вот стыдоба…

Но это случится только в том случае, если едем мы в деревню, а не на жертвенный костёр дикого африканца.

Глава III Непорочное

Сидючи в самом неудобном положении, мне удалось задремать и, что удивительно, даже сон увидеть. Мне приснился Мали в развевающемся плаще, восседающий на белом коне.

Прекрасный рыцарь загородил нам дорогу. Валера нажал на тормоза, вынул меч из багажника, и состоялась жестокая схватка. Всё было как наяву, я вскрикивала, когда мне казалось, что Валера вот-вот одолеет моего защитника.

Меня разбудило лёгкое прикосновение Ваниных пальчиков к рукам. Сыночек гладил мои раненые запястья, чем причинял ещё большую боль. От ремня уже разбегались по коже красно-синие пятна.

- Что случилось, Ванечка? – Я не сразу сообразила, где нахожусь.

Действительность не обрадовала: нет принца на белом коне, некому меня защитить. Впрочем,… всмотрелась в жгучие очи подрастающего сына.

Нет.

Увы, похоже, Ваня принял сторону моего обидчика.

- Дядя Валера говорит, что мы почти приехали.

Взгляд мой упёрся в лобовое стекло. Ничего кроме леса я там не увидела.

- Ещё минута и ворота покажутся. – Обрадовано сообщил Валера.

И. правда, вдали что-то зачернело.

Скоро я различила впереди добротные чугунные ворота, какие в парках городских ставят. Сбоку от ворот торчала табличка на шесте. Когда мы к ней приблизились, я прочла: «Деревня Непорочное».

Краска ударила мне в лицо. Как я выгляжу в глазах Валеры, не важно. Это уже пережито. А вот дальше меня ждёт позор из позоров.

Мы продолжали ехать, а деревня всё не появлялась. Наконец, я заметила, что лес поредел, появились прогалинки, а вот и первая изба темнеет за деревьями. Только куриных ног не хватает. Неужели в такой жить придётся? Метров через триста я заметила ещё один дом. А лес при этом не кончился.

- Вот она наша библиотека. – Потеплевшим голосом объявил Валера, притормаживая.

Впереди вырисовывалось белое одноэтажное здание с колонами, растянувшимися по обе стороны от входа, над которым высилась пристройка. Мезонин, кажется, такое сооружение называется.

Впечатление от библиотеки у меня сложилось, самое что ни на есть, приятное. Классический барский дом XVIII века в лучших традициях эпохи: ступени белокаменные, окна высокие арочного типа, колоны по всему фасаду. Так строили в Древней Греции. К входу ведёт широкая дорожка с чёрными пока клумбами по бокам. Не удивлюсь, если обнаружу позади библиотеки ухоженные пруд и сад.

Если бы не моё унизительное положение, я бы получила огромное удовольствие от увиденного. Но что теперь будет? Моя голова автоматически вжалась в плечи.

Высокая створа библиотечной двери отворилась. По ступенькам резво спускались… три…пять…семь женщин.

И как вы думаете, кто бежал впереди всех?

Патриция Витальевна собственной персоной!

Опередила!

Теперь понятно, почему Валера круги по лесу наворачивал. Остальных женщин, значительно моложе моей директрисы, преимущественно рослых и, как на подбор, красавиц, я не знала.

Валера вышел из машины. Я вжалась в сидение и немного пригнулась, втянула голову в плечи, насколько это возможно. Мои будущие коллеги уже вставали на цыпочки, надеясь разглядеть новеньких.

Патриция Витальевна бросилась Валере на шею. Это в её стиле – людей с ног сбивать. Валера принял объятия, как должное. Значит, привык.

- Ох, Валерушка, мы и не чаяли! Снова закружила пурга времени? – Глаза моей директрисы обеспокоено впивались в водителя.

- Было дело, Пенелопа Витальевна.

Что?! Пенелопа Витальевна?!

И как я сразу не догадалась?

Это же сестра моей Патриции Витальевны. Я всмотрелась внимательней в даму — сходство потрясающее. Отличия, если можно так это величать, наблюдались только в манере одеваться. Моя прежняя городская директриса предпочитает стиль деревенский: кофточки попроще, брюки или юбки не марких тонов из не мнущихся тканей. Нынешняя же начальница была облачена в длинное шерстяное платье бордового цвета с воротом под самую шею, увенчанным овальной брошкой с профилем высокосветской дивы. Плечи директриса прятала под коричневой шалью с бахромой. Такие раритеты теперь мало кто носит. Мне кажется, ткацкая промышленность выпускает их исключительно для библиотекарей. Только мы признаём этот пережиток былых времён, я сама владела двумя подобными шалями – синей и бежевой. А вот у Патриции Витальевны подобного аксессуара не наблюдалось.

Пенелопа Витальевна оглядывала Валеру, словно доктор на осмотре.

- Но ты цел, как я погляжу. - Вынесла вердикт начальница.

- Да не совсем. – Валерий интенсивно зачесал макушку. Я ещё сильнее пригнулась.

- Привёз? – Пенелопа Витальевна обернулась к машине и задрала голову, пытаясь увидеть нас с Ванечкой.

- Привёз. Такую, как вы хотели, боевую и решительную. – Он с ещё большим остервенением потёр ушибленное темя. – Только дура она несусветная. Чуть не загубила и меня, и себя, и сына своего.

Библиотекарши зашушукались.

- И мальчишка здесь? Что ж ты медлишь? Представь нам дорогих гостей.

Вот она, торжественная минута позора! Та-дам!!!

Валера распахнул дверь. Нож блеснул в его руке. В следующий момент он лихо разрезал путы на моих ногах, расстегнул ремень, освободил руки. Библиотекари, скрытые за дверцей автомобиля, не могли видеть его манипуляций.

Я предстала перед будущими коллегами не во всей красе, как хотелось бы: лицо усталое, волосы взъерошены, отёкшие ноги дрожат, руки ничего не чувствуют. Ваня и Валера придерживали меня на всякий случай, вдруг рухну.

Патриция… то есть, Пенелопа Витальевна, шагнула нам навстречу. Взгляд её выражал такое трогательное радушие и беспримерное участие, что я, как ни старалась, не смогла сдержать слёзы.

Пенелопа Витальевна протянула руку для приветствия. Я сделала то же. Из-под свитера выползли синие подтёки, свидетельства недавнего заточения. Я тут же отдёрнула руку. А Пенелопа Витальевна, понимая всё без слов, грозно глянула на Валеру, меня же приняла в свои мягкие и тёплые объятья.

- Ну, здравствуй, сердешная! Познакомь меня со своим добрым молодцем. – Отпуская моё тело, Пенелопа Витальевна взялась за моего сына.

- Как зовут тебя, богатырь? – Директриса пригнулась к Ванечке.

- Иван. – Не успев произнести имя, Ваня забарахтался в нетерпящем возражений директорском захвате. Я надеялась, мой сынок с честью снесёт странное приветствие. Тем

- Ох, и давно же я не имела дело с детишками. – Довольно прокряхтела директриса.

Освободившись от Пенелопы Витальевны, я попала в круг молодых библиотекарей.

- Галя.

- Маша.

- Оля.

- Юля.

- Нина.

- Алевтина.

Я переводила глаза с одной на другую, стараясь запомнить. Да где уж там! После длительной дороги и некомфортного сидения в машине в голове моей сквозило нещадно. Я рассеянно пожимала предложенные руки, приветливо улыбалась, боюсь вымученно и неискренне. Когда девушки принялись знакомиться с моим Ваняткой, я переключила внимание на Пенелопу Витальевну, за локоть отводящую Валеру в сторонку.

- Ты что наделал, изверг?

- Да она меня чуть не убила…

Я коварно осклабилась, потирая запястья. Валера казался очень растерянным. Поделом ему. Может, выговор влепят и прогрессивки лишат.

Нас с Ваней повлекли на ступеньки, а потом в обширный вестибюль библиотеки. По дороге я прочла «Непорочненская Кордонная библиотека». Странное название. Сказать кому, не поверят. Сама сейчас верю с трудом.

Вестибюль оказался достаточно светлым, чтобы несколько исправить моё подавленное состояние. Живые цветы в горшках первыми поглотили моё внимание. Их было так много, что и не перечесть. Они красовались и на подоконниках, и подвешенные над подоконниками, во всех углах и в проёмах между мебелью. Если бы мне вдруг захотелось влить в общую картину ещё один горшок, долго бы пришлось место разыскивать. Не надо говорить, что такое интерьерное решение оживляло обстановку до предела.

На стенах, до потолка обитых светло-коричневыми панелями, висело несчётное количество досок с надписями и фотографиями, подробно раскрывающими все достижения библиотеки за последние годы. Охотно бы ознакомилась, но моё внимание привлекла высокая узкая тумбочка с единственной фотографией в чёрной рамке. Красивое юное лицо светловолосой девушки улыбалось мне и всем, кто смотрел в сторону тумбочки. Кедровая веточка и свеча дополняли страшную картину.

- Это Наташа. – Рука, кажется, Гали легла на моё вздрогнувшее плечо.

- Что с нею сталось? – Я невольно посмотрела на Ванятку, окружённого всеобщей любовью и вниманием, задаренного конфетами и пряниками, купающегося в неге женского общества и явно наслаждающегося своим положением.

- Медведь задрал. – Неживым голосом ответила Галя.

Растерянный, до смерти перепуганный мой взгляд вновь впился в принимающего почести Ванятку.

Зачем он здесь?

- Тут что медведи прямо под библиотекой разгуливают? – Как я могла согласиться на эту афёру?

- Днём нет. – Галя передёрнула плечами и обернулась к Ване, оставив меня в одиночестве размышлять на тему хищников и их повадок, да таращиться на белокурые локоны погибшей красавицы.

- Наташенька, милая, не уберегла я тебя, загубила. То-то будут убиваться твои родители, когда получат тело бездыханное. – Я не заметила, как Пенелопа Витальевна вошла в вестибюль и приблизилась ко мне. Её пухлые пальцы слегка подрагивая, сжали чёрную рамку.

- А они, что ещё не знают? – Понимая неуместность всяких слов, всё-таки спросила я.

- Звонила я им. – Пенелопа Витальевна выпустила из рук фотографию. – Как нашли её, при первой возможности позвонила. Только они тогда ещё не до конца осознали, не поверили. А когда увидят её, - Директриса махнула в сторону портрета, - всё иначе будет. Она же, как живая, ни синячка, ни царапинки. Ох, что это я? Галя, отведи Любу и Ванечку в вашу теперь избу, объясни ей, что к чему. – Она строго посмотрела на меня. – Завтра к девяти будь на работе.

Я было открыла рот, чтобы про Ваню спросить, но она опередила меня:

- Ванюшку с собою возьмёшь.

***

Мы попрощались со всеми, и Галя, взяв Ваню за руку, пошла на выход. Я немного замешкалась, сопоставляя услышанное от Гали, о том, что Наташу убил медведь и только что высказанное Пенелопой Витальевной, о том, что на теле девушки не было «ни синячка, ни царапинки». Детектив какой-то получается.

- У меня там чемоданы в машине. – Вдруг вспомнила я.

- Валера их уже доставил. – Пенелопа Витальевна стояла у выхода, сложив руки на животе. Настоящая хозяйка барского имения. – Так что пойдёте налегке.

Выйдя из библиотеки и спустившись по ступенькам, мы сразу свернули от дороги и пошли вдоль колон по узкой тропинке. Обогнув дом, тропка устремилась в лес. Теперь я воочию убедилась, что мои предположения насчёт сада и пруда оказались верными.

Позади библиотеки синел холодными апрельскими водами водоём, а перед ним вырисовывались коричневые силуэты голых плодовых деревьев. Наверное, летом это место похоже на рай. Но пока что…

Мы топали по тропинке, я непрерывно озиралась, надеясь увидеть хоть какое-нибудь жилище. Но мой взгляд натыкался только на деревья, тянущиеся во все стороны бесконечной лысой стеной.

- А далеко нам идти? – Я видела, как заплетаются Ванины ноги. В животе моём урчало.

Сколько же мы не ели?

А Бог его знает.

Мои челюсти, наверное, жевать разучились.

- Ещё минут двадцать. – Галя на миг обернулась ко мне и тут же обратилась к тропе.

Ванятка послушно держался за её руку. Я, за неимением лучшего занятия, принялась на ходу рассматривать свою спутницу (со спины, конечно). Она была повыше меня сантиметров на десять, фигура стройная, осанка ровная, как у балерины. Чёрные прямые волосы зачёсаны назад и собраны в длинный конский хвост, сейчас он колыхался перед самым моим носом, как перевёрнутый маятник. На Гале были надеты светло-серый плащик, однотонная синяя юбка-плиссировка до колен и высокие изящные сапожки. Мне бы такой набор не пошёл. А она смотрелась, как лучшая ученица института благородных девиц, скромно и со вкусом.

Задумавшись, я не заметила, как мы подошли к избе. А ведь и десяти минут не прошло.

Ошиблась Галя, наверное, предполагала, что мы с дороги будем еле ноги переставлять.

Возле дома копошился Валера. Я вспомнила, что он наши чемоданы доставил. Пешком, конечно. Дорогой, пригодной для его бобика, тут и не пахло.

Спасибо сказать, что ли?

А обойдётся. Нечего было меня связывать.

Водитель стоял под окном с доской в руках, сосредоточенно что-то высматривал. Галя почему-то не замедлила хода, мне даже показалось, что она ускорилась и занервничала. А Валера тем временем взял молоток и приладил доску наискосок к окну. Стук эхом разнёсся по лесу.

- Что это он делает? – До меня постепенно доходило – домик-то не наш. Не тот, в котором нам жить определили.

- Окна заколачивает. – Со

- А. – Сказала я, а сама подумала: «Если бы после смерти одного из обитателей заколачивали дом, живым пришлось бы жить на улице».

Скоро мы приметили и нашу избушку. Мне почудилось в ней что-то игрушечно-сказочное. Там, где я живу, все постройки сооружаются из камня. Деревянный дом, созданный не в декоративных целях, я видела впервые. Ванечка всецело разделял мой восторг. От удивления его губки вытянулись в трубочку.

Гале наше замедление шагов и восторженные взгляды весьма польстили. Она первая ступила на ступеньки премиленького домика. Их было всего три, под Галиными ступнями они едва заметно прогнулись и как-то уютно по-домашнему, скрипнули. А потом я вдохнула воздух и …

Может, вы и не заметили, но все человеческие жилища имеют свой, никогда не повторяющийся запах. Обычно, он врезается в наши ноздри, как только мы переступаем порог и оказываемся в прихожей. Это, как правило, смесь хозяйского духа с привычками и хобби. Привычки тоже пахнут. Например, гастрономические. Один любит рыбу, другой клубнику, третий, прежде чем положить что-нибудь в рот, обязательно зажарит его до румяной корки. У кого-то в доме кот, у кого-то собака, а некоторые заводят змею. Все люди пользуются парфюмерией, некоторые курят, кого-то ежедневно, ежечасно раздражает моль или мухи. Наша жизнь сопровождается запахами, целыми букетами ароматов, привычных и не замечаемых. Наблюдательный человек смог бы по ним составить довольно точное мнение о нас. Откуда я это знаю? Книги. У бумаги есть свойство впитывать в себя окружающую среду. Достаточно понюхать книгу, возвращённую читателем, и она вам расскажет, где была и что видела. Но я редко пользуюсь этим знанием. Библиотекари уважают личную жизнь своих читателей. Кроме тех случаев, когда запах слишком силён, и мы ничего не можем поделать. Дышать-то надо.

Так вот, избушка наша пахла сосной, древесной смолой и мхом. Ничего человеческого. Возможно, внутри всё изменится, но сейчас я закрывала глаза от удовольствия, уже влюблённая в место своего временного проживания.

Может, всё не так плохо?

Вы, наверное, думаете — я странная?

Что удивительного в какой-то там избе, одной из сотен тысяч таких же?

Не скажите. Это для тех, кто привык, деревянный дом — обычное дело. Но у меня, выросшей в каменной крепости, есть преимущество. Я сторонний наблюдатель и вижу больше.

Невысокая деревянная постройка, сложенная из одинаковых брёвен-близнецов — это живое существо. Приглядитесь, прислушайтесь, - она дышит. Камень тоже не мёртвая субстанция. Но нет в нём теплоты дерев, он строг и высокомерен, он отстранён от всего. То ли дело дерево. Помнится, в школе кто-то из учителей рассказывал о русских мастерах, способных воздвигнуть хатку без единого гвоздя. Тот случай. Смекалка, мастерство и любовь двигали деревянными зодчими. И вот он результат — перед нами — живое творение, с которым хочется поговорить, поделиться мыслями.

Избушка казалась вросшей в почву, трудно было определить, где кончается земля, а где начинается дом. Потемневшие от времени брёвна, выложенные стройными рядами, снизу поросли мхом. Я даже заметила некоторое сходство с грибом-переростком, этаким мутантом радиоактивных лесов. А ещё пришёл на ум фильм знаменитого Александра Роу. Сейчас створки распахнутся, прижмутся к наружным ставенкам, и высунется из окошка небезызвестная нам Баба-Яга. Ваня как раз таращился на одно из двух, видимых нам небольших оконец.

Да, здорово жить в сказочном срубе. Да только, помнится мне, уколола первая неприятная мысль, в этих самых срубах нет ни ванной, ни туалета. Лишь сени, печь, да пару комнат, кажется, их горницами называют, – вот на что можно рассчитывать в лучшем случае.

Ничего, привыкну. Буду представлять, что попала в прошлый век. Ведь мечтала же в детстве попутешествовать во времени.

Я глянула на Ванечку, он с открытым ртом таращился на верхушку избы. Вряд ли моего сыночка сильно расстроит отсутствие водопровода. Ему по малости лет, ещё не положено воду из колодца таскать.

Я огляделась.

Колодца поблизости не наблюдалось.

А может, я ошибаюсь? И найдётся внутри хоть какая-нибудь уборная с умывальником в придачу. Я в последний раз глянула на наружность избы, задержала взор на коньке, установленном на крыше.

Вы не поверите, позади кто-то не поленился даже хвост приделать. Может, и о санузле побеспокоился? Под крышей красовалось, разбрасывая лучи в разные стороны, резное солнышко, а вокруг него жались незнакомые мне значки, ромбики, кружочки. Короче, ерунда всякая, то ли для красоты, то ли по причине глупых суеверий. Читала я про такое. Следует сказать, что символы присутствовали повсюду: и на одностворчатой двери, и на наличниках, и на ступеньках. Куда не бросишь взгляд — везде какая-нибудь загогулинка вырезана. Коньки, солнышки, уточки, петушки. В одном месте я даже свастику обнаружила. Ага, ту самую, всем знакомую по фашистским фуражкам и гимнастёркам.

- Вы в дом-то зайдёте? – Позвала Галя.

И я, пропуская Ванечку вперёд, шагнула на ступени. Доски приятно скрипнули и чуть прогнулись. Добротные. Пьянящий аромат сосны усилился. По телу разлилось умиротворение. Всё будет хорошо.

Но оказалось, ещё лучше, чем просто хорошо.

Галя толкнула массивную, грубо сбитую дверь.

- Добро пожаловать домой.

Ваня тут же нырнул в нутро жилища. Я немного задержалась. Боялась входить, не хотелось разочарований.

Ох, к маме бы сейчас, к папе, в родную квартиру на пятом этаже. Посидеть в лоджии, не спеша чаёк потянуть, о жизни порассуждать.

- Ой. – Вскрикнула я, вспоминая обещание, данное маме. – Мне же срочно позвонить надо.

Волна неловкости окрасила мои, ещё минуту назад, радужные ощущения в более мрачные тона.

Почему о самых дорогих и близких мы вспоминаем в последнюю минуту?

За три дня блуждания по лесу я ни разу не задумалась о том, что чувствуют мои родители, когда все лимиты времени, отпущенного на дорогу, давно исчерпаны.

Да они, наверное, с ума сходят от переживаний! Надо немедленно успокоить их.

- В избе есть телефон?

Я думаю, с моим вопросом всё нормально было. Я же не спросила про джакузи там, или бильярдную. Мне требовался всего лишь обычный телефон, который должен быть в любом доме, в любой квартире. Но Галя вытаращилась на меня так, будто бы я потребовала от неё организовать экскурсию на Луну.

- Нет. – Её щёки порозовели.

Ну да, стыдно. На дворе конец XX века, а в этих местах ещё XVIII не истёк. Сказочная нирвана, в которой я только что купалась, развеялась, как дым под напором урагана.

- Придётся мне сбегать в библиотеку. Или почта поближе будет? – Не могу передать,

- В Непорочном вообще нет телефонов. – Врезалось в мои уши. – И почты тоже нет.

Не знаю, как выдержали мои барабанные перепонки подобную, немыслимую, нереальную, просто фантастическую весть. Я припала к косяку. Рай, мелькнувший передо мной, стремительно превращался в ад.

- Не может быть. – Она прикалывается? Разыгрывает меня. Как жестоко.

Возникшее в памяти воспоминание о недавнем разговоре с директрисой, подтвердило мои подозрения о гнусной, необдуманной шутке.

– И откуда же тогда Пенелопа Витальевна звонила родителям Наташи и своей сестре? С орбитальной станции Мир?

- Отвезла… тело… в Питер на поезд. А там… со связью всё в порядке. – Гале нелегко было говорить о Наташе. Ясное дело, вместе работали, жили почти рядом. По местным меркам это можно считать соседством.

- Боже мой! Мои родители, наверное, уже похоронили меня. – Я чуть не рыдала. Как могла Патриция Витальевна заслать меня в такую глушь?

- Нет. Я сама слышала, как Пенелопа Витальевна наставляла Валеру, чтобы позвонил её сестре, как только вас увидит. – Галя расстроилась не меньше моего.

- А. – В мыслях возник образ Валеры, топчущегося у таксофона. Значит, мама с папой предупреждены. Но чувство сожаления не покинуло меня. Хотелось самой рассказать родителям о своих наблюдениях, услышать их голоса.

Галя, казалось, поняла мои чувства.

- А ты напиши им.

- Так почты же нет.

- Валера отвозит письма девочек в Ленинград. Он туда ездит по два-три раза на месяц а то и чаще.

- Девочек? А ты, стало быть, своим не пишешь?

Галя опустила глаза.

- Пойдём в дом. Вечереет уже. – Она первая шагнула в сени.

Я шла следом, размышляя, почему Галя так стушевалась, когда я задала ей нормальный, вытекающий из предыдущей её фразы, вопрос. Наверное, поссорилась с родственниками? Не иначе, как тут замешана третья сторона — прекрасный принц в маске Зорро. Видать, за плечами у моей соседушки осталась полная печалей сердечная драма. Она непременно расскажет мне обо всём, когда мы станем подругами. И маска спадёт с таинственного лица обладателя её сердечка.

Внутренность избушки превзошла все мои ожидания. Оставив за дверью век XVIII-ый, мы вступили в век XXI-ый.

Первые минуты моя челюсть балансировала на уровне шеи. Вы не поверите, я стояла посреди ярко-освещённой лампами дневного света, жарко-натопленной веранды и соображала, не сон ли это.

Вот что я увидела на веранде: не строгие обои на стене - неброские глобусики сменялись кисточками и мольбертами – несколько тёмных картин в узких рамах с видами Санкт-Петербурга, простенький диванчик, строгие стулья под двумя занавешенными тюлем окошками. И странная предосторожность. Я уже упоминала о наружных ставнях, так вот, внутри таковые тоже имелись. Я назвала предосторожность странной, но, не скрою, она меня порадовала.

За окнами уже темнело, лес из приветливого и радостного, превращался в зловещий. Казалось, деревья подались вперёд и сгущаются, как тучи, вокруг нашей избы. Мысль о медведях заставила меня выскочить из сапожек, миновать шкаф для одежды и обуви, на который указывала Галя и подступиться к окну.

- А можно, я ставенки прикрою?

- Конечно. – Галя улыбнулась понимающей улыбкой. – Только цветы передвинь.

Я так и сделала и лишь потом, удовлетворённо глядя, как Галя запирает дверь на толщенную щеколду, разделась и определила верхнюю одежду в шкаф. Ванино пальтишко валялось на стульях с высокими спинками, их в отапливаемой веранде маячило три штуки.

Управившись с одеждой, я вернулась к одному из окон, положила руки на батарею, мне хотелось убедиться, что это чудо мне не привиделось. Глаза мои перебежали под потолок на электрические лампы.

Из веранды вглубь дома вёл коридорчик, но в самой веранде, по обе стороны от входа, имелись ещё две дверцы.

- Это чулан. – Галя небрежно махнула вправо. – А это туалет и ванная в одном флаконе.

- И вода есть? – С издёвкой спросила я.

- Да. Горячая и холодная. – Галя непонимающе уставилась на меня.

- Значит, электричество есть? Паровое отопление есть? Водопровод! А связи нет? – Теперь я точно знала – меня разыгрывают. Я наступала на Галю.

- Нет у нас телефона. – Галя попятилась и чуть не перелетела через мои чемоданы, предусмотрительно оставленные Валерой прямо на проходе.

Я зацепилась ногой за ручку сумки и налетела на Галю. Она не дала мне упасть. Это несколько охладило мой пыл.

- Ты с кем будешь жить? Со мной, или с Ваней? – Галя подхватила два чемодана и вошла в средней длины коридор, который вёл прямиком на кухню, а по бокам разветвлялся на две комнаты, вероятно идентичных размеров.

Из кухни показалась Ваняткина заинтересованная голова. Бедняжка ждал, когда его накормят, а мы тратили время на выяснение отношений.

Я не знала, что ответить на Галин вопрос. Как поступить?

Ивану уже восемь лет, девятый пошёл. Неудобно, наверное, смущать его своим вечным присутствием, а, кроме того, умалять в глазах окружающих, но… я взглянула за, ещё незакрытое ставнями окно, которое видела через одну из комнат, на сгущающиеся сумерки. Если там гуляют полчища медведей и ещё чёрт знает чего…

- А ты во всех комнатах на ночь ставни закрываешь? – Вырвалось у меня непроизвольно.

- Понятно. – Галя продолжила движение в одну из комнат. – Поживёте вместе. Я так и думала. Просила поставить в этой спальне ещё одну кровать.

- Какая ты предусмотрительная. – Я шагнула за Галей. – На психолога училась?

- Ага. И работаю в библиотеке.

- А что такого? У меня дома в библиотеке кого хочешь можно встретить: и учителей, и инженеров…

- И мастеров машинного доения… - продолжила Галя. – Только не в той библиотеке, куда ты попала. Тут с этим строго. Никаких побочных профессий, только посвящённые.

Я растерянно стояла посреди комнаты. Что значит «посвящённые»?

- Мама, я кушать хочу. – Позвал Ваня с кухни.

- Ой. – Галя выбежала за дверь. Я на минутку присела на стул и устало огляделась.

Мне было неловко за своё поведение и оттого, что я сейчас не в состоянии контролировать ни его ни свои чувства.

Что я чувствовала?

То, что, как правило, никогда не посещает меня — подозрение.

С того самого момента,

Странное состояние. И я знала, как вывести себя из него — боль. Когда Валера связал мои руки и ноги, именно она заставила мир вокруг приобрести чёткие очертания.

Я осторожно ущипнула себя за раненое запястье.

Помогло.

Что ж, познакомлюсь с комнатой и пойду жить дальше. А если опять выпаду из осязаемого мира, я знаю, что делать.

Наша с Ваней комнатка вполне отвечала моим требованиям: два окошка, с цветами на подоконнике и занавесками из тюля. Под одним из окон стоял письменный стол, явно не заводского производства, скорее, творение местных мастеров. В нём удивительным образом сочетались изящество и надёжность. Уже знакомые мне символы были вырезаны на ножках и нижних досках, поддерживающих столешницу. В углу от стола на уровне среднего человеческого роста торчала инкрустированная полочка. Она пустовала. Видать, ждала мою икону.

Мысль о том, что в Непорочном очень серьёзно относятся к религии, слегка покоробила меня.

Моя дева Мария с Иисусом на руках для меня добрый друг, но не идол, а, скорее, произведение искусства. Я боюсь догм и догматиков. Надеюсь, нас с Ваней не станут вовлекать в «истинную» веру? Я верю в добро и совесть, другого мне не надо. Сердце всегда подскажет, как поступить.

В остальном комната являла собой удобное место для проживания двух непривередливых человек. Железные кровати, укрытые голубыми покрывалами с подушкой-уголком наверху располагались у стены напротив окон по обе стороны от входа. Глядя на них, я усмехнулась, они напомнили мне детство. Стандартная заводская модель — сплющенные пружины, удерживаемые металлическими рамами.

В последний раз я спала на подобной в пионерском лагере лет пятнадцать назад.

Платяной шкаф под углом к окнам, массивный без ножек, разделённый на три отдела, был явно не из этого века. Не удивлюсь, если обнаружится, что там обитает какое-нибудь безобидное привидение.

Шутка.

Привидения живут только в сказках.

Напротив шкафа, ворочая огромным маятником, постукивали напольные часы, заключенные в классический деревянный корпус. Странно, но именно они создавали в комнате ощущение гармонии и заставляли остальные предметы казаться соответствующими друг другу.

Правее часов, ближе к кровати, возвышалось зеркало человеческого роста. Несколько брошенных в него взглядов, убедили меня, держаться пока подальше от его гладкого отражения. Дорога не прибавила мне красоты, я увидела очень усталое незнакомое лицо с вытаращенными глазами.

Я бросила взгляд на не разобранные чемоданы и тяжело поднялась, игнорируя зеркало, прошлась по мягкому ворсу постеленного на полу ковра. Щёлкнула выключателем. Надо идти к Гале, разобраться, что к чему там, на кухне. Вернулась на минутку, закрыла ставни.

Войдя в ярко освещённую кухню, я обнаружила Ванечку усердно работающего ложкой и Галю, что-то моющую в умывальнике.

- Заходи. Присаживайся.

Но я остолбенело стояла на пороге. Никак не ожидала встретить такое великолепие в глуши.

Кухня была больше, чем мне показалось через коридор. Стены, выложенные белой кафельной плиткой, блистали в свете ламп дневного света. Плита электрическая, умывальник, пять кухонных столов внизу, два на стенах и здоровенный холодильник казалось только что прибыли из магазина бытовых товаров, новенькие, современные, сделанные по последнему слову техники.

Только самовар, торчащий в дальнем углу помещения, несколько портил впечатление прогрессирующей современности.

У большого обеденного стола, застеленного белой, ажурной скатертью, могло бы без проблем уместиться человек десять. Но стульев было приставлено всего пять. Напротив входа квадратные настенные часы, ажурные стрелки темнеют на фоне золотого узорчатого циферблата.

Снова зеркало на стене, чуть поменьше, чем в комнате, но, тем не менее, достаточной величины, чтобы я смогла вновь убедиться, что в данный момент никаким боком не соответствую своему же девизу «Красота превыше всего!». Взгляд мой испуганно метнулся от гладкой поверхности отражающего стекла вниз. Тут же я заметила, что паркет на полу немного потёрт, совсем чуть-чуть.

- Надень тапки. – Галя неверно поняла блуждание моих глаз и указала мне на пару комнатных, ютящихся в уголке возле двери.

Я влезла в шлёпки и пошлёпала к столу, на котором вокруг до блеска натёртого чугунка были расставлены тарелки с яствами: солёными грибами, салатом из осенне-летних заготовок и маринованными помидорами, тоже из закромов погреба. Я глотнула слюну, безумно хотелось есть.

Галя метнулась от умывальника к столу, по дороге прихватила из хлебницы плетёную корзиночку с нарезанным хлебом, приподняла крышку с чугунка. Вслед за крышкой повалил белый дымок. Мои ноздри непроизвольно потянули аромат гречневой каши.

С вожделением глядя, как Галя щедро накладывает гречку в мою тарелку, я вдруг вспомнила, что не мыла руки.

- Мне бы… - Я показала свои, давно утратившие естественный цвет, ладони.

- А помой здесь. Вон полотенце. – Галя взглядом указала на умывальник.

Я тут же бросилась к раковине.

- А Ваня руки не забыл помыть? – Я вспомнила, что у меня есть ребёнок.

- Пом-мыл, - прочавкал мой сорванец, вынимая ложку изо рта.

- Хорошо. – Я принялась за еду, стараясь делать это чинно. Однако, трудно вести себя культурно за столом, когда от голода кружиться голова, а глаза, словно оторванные от всего остального, вожделенно шарят по столу, в поисках, чтобы ещё слопать.

В отличие от Вани, я отдала честь каждому блюду. Ваня налегал на гречку и ничем более не интересовался. Грибы, салат и маринованные помидоры он не признавал в качестве достойной его внимания пищи.

Галя ела с аристократическим достоинством, словно на приёме. Сидела ровно, гречки положила себе самую малость, к хлебу, которого я сгребла уже половину, даже не притрагивалась. В завершение всего, ковырнула вилкой один грибок, и на этом её трапеза закончилась. Наше гастрономическое рвение не вызвало у неё никаких видимых эмоций, лишь несколько раз она деликатно глянула в мою сторону и тут же отвела глаза.

Зато я, не отрываясь, изучала свою будущую подружку. Её можно было бы назвать красавицей, но красота эта неброская, замечалась лишь при внимательном изучении черт. Лицо овальное, немножко вытянутое. Кожа смуглая, но не слишком. Нос прямой, правильный, глаза большие, карие, во взгляде читаются уверенность и спокойствие. Она уже отстранилась от тарелки и изучала свои ухоженные, но не накрашенные ноготки. Вдруг, неожиданно для себя, со стопроцентной убеждённостью я поняла, что Галя украинка. Каждая линия её прекрасного лица кричала об этом. А голос грудной, певучий, с едва уловимой хрипотцой немедленно подтвердил мои догадки. Он был как песня, льющаяся над

Галя, ты тоже приезжая?

- Мы здесь все приезжие. Я из Днепропетровска.

Я улыбнулась собственной проницательности.

- Из детдома. – Продолжила Галя, и мне, в который раз за сегодняшний день, стало неловко, щёки обдало тёплым покалыванием.

Я-то предвкушала интереснейшую историю про несчастную любовь и вытекающую из неё сору с родными. И на тебе! Галя сирота. Не с кем ей сориться. Наверное, ей было нестерпимо больно, когда я с шерлокохолмовской въедливостью спрашивала её о родственниках, которым она не пишет. Я поспешила перевести разговор в другое, не менее важное, русло.

- А скажи, как так получилось, - я, наконец, наелась и отодвинулась от стола, - что электричество есть, а связи нет?

- У нас своя электростанция. Она и свет и тепло даёт.

Я покосилась в сторону батарей. Здорово, что они здесь, но всё же жаль, что не удастся насладиться теплом от настоящей русской печки.

- А что это Ванечка так мало ест? – Галя расстроено поглядела на моего сына, словно пиявка, отвалившегося от стола и выжидательно уставившегося на меня. Галя подтолкнула к Ване тарелку с грибами. – Ешь грибочки. Очень вкусно.

- А чай можно? – Ванины глаза забегали по кухне в поисках чайника. – Я грибы не ем.

- Ой, конечно. – Спохватилась Галя и бросилась к самому дальнему столу за самоваром. Я достала чашки из сушилки.

– Не ешь грибы - отведай салатика. – В Гале явно томилась несостоявшаяся пока мамаша.

- Я люблю котлеты и колбасу. – Без задних мыслей сообщил Иван.

Галя с упрёком уставилась на меня.

- Что? – Я не поняла её взгляда.

- Ты кормишь его мясом?

- Я и сама иногда ем мясо. – Не знаю отчего, но мне стало вдруг стыдно, даже жаром обдало.

Галя растерялась, но скоро примирительно сказала:

- Закажем Валере, когда он в следующий раз в Питер поедет.

- Лучше попросим его привезти каких-нибудь сладостей. – Мне всё ещё было неловко. Если в Непорочном живут одни только вегетарианцы, то и мы потерпим. – Без мяса Ваня обойдётся, а вот без конфет…

- Что это я? – Галя открыла стол. – У меня же пирог есть. К вашему приезду испекла. Правда, за три дня очерствел немного. И конфеты найдутся. Я тоже сладости обожаю.

К сервировке стола добавились ваза с конфетами и печеньями и пирог, слегка присохший, но вполне аппетитного вида.

Ваня мой повеселел, а я озадаченно покосилась на Галю.

- Скажи, - осторожно начала я, - ты пирог испекла заранее, потому что боялась, что не найдёшь времени поближе к нашему приезду.

Честное слово, я не знала, как деликатнее подойти к теме. Галя, в отличие от меня, прекрасная хозяйка. Достаточно было переступить порог её дома, чтобы в этом убедиться. Но мой вопрос прозвучал, как сомнение, намёк на то, что пирог не соответствует моим ожиданиям. Однако, Галя разгадала мою уловку.

- Понимаешь, Люба, - она провела рукой по лицу, убирая волосы и собираясь с мыслями. – Судя по карте, Питер не так уж и далеко. Обычно, если Валера выезжал рано утром, то к вечеру уже возвращался, успев при этом справиться со всеми намеченными делами.

- Но мы ехали три дня. И это только в один конец!

Галя опустила глаза. Похоже, прямой вопрос её испугал.

- Это такое свойство нашего леса…

- А ближе Ленинграда нет городов или ещё каких-нибудь поселений? – Я нетерпеливо перебила Галю.

Сейчас у меня достаёт смелости признаться себе в тогдашнем страхе, но в тот вечер лимит несообразностей был исчерпан. Я устала удивляться, а подозрения мои с каждой минутой возрастали. Все вокруг лгут, всё вокруг ложь. Может, меня и Ваню наркотиками накачали?

- Ну, на карте, вроде, есть, а на самом деле…

- А вы карту где покупали? – Я догадывалась, что даже на самой точной и крупномасштабной карте дыры, подобной Непорочному, где нет почты, а дома находятся друг от друга на астрономическом расстоянии, может попросту не оказаться. Знают ли в Питере о существовании этого…гм…населённого пункта.

- Понятия не имею. Карта старая, но достоверная. – Галя не слышала моего сарказма и потому отвечала спокойно, как экскурсовод на экскурсии, заранее знающий все вопросы.

Я подтянула к себе чашечку от самовара и, рассеяно глядя на Ванечку, с упоением откусывающего от пирога, стала ворочать ложкой по дну чашки.

- Там нет сахара, - предупредила Галя. – Вот.

Перед моим носом возникла сахарница. Но я её проигнорировала.

- Врёт ваша достоверная карта. – Горячо выпалила я.

Галя растерянно пожала плечами.

- Раньше не врала, а в последнее время…шут его знает…

О, Господи. Мне вдруг захотелось поскорее допить чай и идти спать. Каждое новое слово моей собеседницы было лживее предыдущего. Напустила туману, овеяла себя и болото, в котором живёт, ореолом тайны.

И ради чего, спрашивается?

Напугать нас?

Или это способ привлечь внимание к себе и к своему дорогому Мухосранску?

Непорочное!!!

Лживое! — Вот достойное название для этой дыры. Неожиданно я ощутила острую потребность сказать Гале что-нибудь неприятное. Задеть её. Но сделать это невзначай.

- А эта ваша Наташа, ну которую медведь задрал… - я видела, как болезненно исказилось Галино лицо. Ей без сомнения стало не по себе. – Она давно в Непорочном обосновалась?

Галя переборола себя, задумалась.

- Несколько лет жила здесь. Приехала сразу после института.

- Откуда приехала?

- Она из Владивостока. Там у неё родители остались. – Галя подавила такой тяжёлый вздох. Если бы у меня не возникло нового подозрения, я бы немедленно прекратила допрос.

- Ты, кажется, говорила, что её тело поездом отправили? Почему не самолётом? – Владивосток. Это ж где-то на краю Вселенной. Если гроб выслали в тот же день, что позвонили мне. Получается, я успела узнать о командировке, собраться в дорогу, приехать с двумя пересадками, а мёртвая Наташа всё ещё тащится по рельсам на свои похороны. Бедные её родители.

- Наташа летать боялась.

- Что? – Продолжать сыпать вопросами не имело смысла, у меня уже мозги набекрень перевешивались.

Вы когда-нибудь слышали о покойниках, которые боятся летать самолетами? Которые вообще чего-то бояться?

Куда я попала?

В «Город лжецов»?

Я до сих пор не поверила в отсутствие связи. В конце концов, придумали же для таких случаев рацию. Но тут новая неприятная мысль замаячила на горизонте моего сознания.

- Библиотека лишилась библиотекаря.

- Да.

- Это что ж выходит, тело ещё не остыло, а Пенелопа Витальевна уже искала новую кандидатуру?

Какое кощунство! Сначала она позвонила Наташиным родителям, сообщила им ужасную новость, положила трубку и тут же взялась обзванивать знакомых, нет ли у них подходящей идиотки, готовой сорваться в глушь к медведям. Таковой не нашлось, и она обратилась сестре, чтобы позычить одну из её подчинённых на то время, пока не найдётся сумасшедшая.

Три месяца – вот достаточный срок, за это время кто-нибудь точно отыщется. Одно не понятно: Ванечка зачем им понадобился?

Галя наблюдала за мысленными процессами, явно отражающимися на моём лице. Это были и злоба, и непонимание, и страх.

- Без замены мы долго не продержимся. – Сказала она, когда мои черты приняли выражение затравленного зверя.

- А что, много читателей? – Я представила себе очередь в Эрмитаж, которую видела в одной из телепередач. Но здесь не Питер. Откуда взяться читателям в этом медвежьем углу?

- Завтра узнаешь. – Галя широко зевнула и встала от стола.

Я перевела взор на Ванечку, он уже спал, уложив голову на ручки, сжимая в пальчиках недоеденный пряник Мали. Откуда? Неужели в кармане носил ещё с самого поезда?

Я взяла чашки, подошла к умывальнику.

- Ребёнка укладывай, я тут справлюсь. – Галя оттеснила меня от мойки.

Я довольно грубо растормошила Ваню. Раздражение моё грозилось вылиться на самого родного во всей Вселенной человека. Надо сдержаться. Он, такой ещё маленький и наивный, теперь единственная моя опора в этом новом, через край наполненном ложью, мире, тот, кому я могу доверять, мой рыцарь, теперь не игрушечный.

- Идём сыночек. Я уложу тебя в постель.

Глава IV Сомнения

Ваня запрыгнул на кровать, ту, что слева от двери, пружины скрипнули и прогнулись под тяжестью ребёнка.

- Можно, я буду здесь спать?

- Конечно. – Я села за стол, упираясь локтями в столешницу, взялась за голову, раскалывающуюся от впечатлений, преимущественно неприятных и пугающих.

Ваня ждал.

Какое счастье, что мой ребёнок ничего не понимает в происходящем. Увы, тот единственный, кому я могла доверять, пребывал в счастливом неведении. И я постараюсь, чтобы эти три месяца прошли для него в тишине и спокойствии. Я доверяю ему, но во имя его безмятежного детства, не доверюсь. Усилием воли я заставила себя подняться и улыбнуться.

- Ну что, мой рыцарь, снимай доспехи. Пришло время склонить голову на подушку и восстановить силы, утраченные в бою.

Ваня позволил мне раздеть себя, и, лишь коснувшись подушки, уснул. Я достала из чемодана измятую ночную рубашку, но не надела её, решила вернуться на кухню помочь Гале. Перед выходом проверила – плотно ли закрыла ставенки на окнах.

Галя вытирала крошки со стола, заметив меня, подняла голову и одарила несчастливым взглядом. Я, как ни в чём не бывало, заняла место у умывальника. Вода лилась с весёлым напором, регулятор температуры работал безупречно.

- А где у вас котельная? - Мой голос звучал ровно. Мне не верилось, что в глуши возможна такая роскошь, как горячая вода. Однако же была. Я ею успешно пользовалась.

- Недалеко. Сразу за рекой Непороченкой. Ты Непороченку увидишь в окно библиотеки. Там подальше за деревьями и электростанция. Все коммуникации проходят под землёй. – Галя принимала от мня посуду, вытирала и раскладывала по шкафчикам.

- И много там народу трудится?

- Один дядька Селиван всем заправляет. Он и электрик, и водопроводчик, и кочегар, и диспетчер всего этого хозяйства.

- А спит когда?

Галя выпрямилась и улыбнулась.

- Думаешь, если мы в избах живём без телефона, у нас не может быть современной электростанции? Там всё автоматизировано, такого оборудования даже в Питере и в Москве не сыскать. В Финляндии закупали опытные образцы. У Селивана там родственник работает, тоже русский, из эмигрантов. Головастый мужик.

В дверь постучали.

Я ахнула, вспоминая медведей, разгуливающих по ночам.

Галя вытерла руки, повесила фартук на крючок и пошла открывать.

- Как наши постояльцы? – Послышался из коридора радостный голос Пенелопы Витальевны. – Я тут им настольную лампу принесла. Можно на стол ставить, а если надо и на гвоздик вешать. У Любы наверняка есть наш библиотекарский грешок, читать перед сном, пока голова сама не упадёт на подушку.

- Ванечка уже спит. – Предупредила Галя полушёпотом. – А Люба меня вопросами засыпает. – Кажется, мне послышалась обида в её голосе.

- И что же ты?

Я не решалась появиться перед директрисой, но, не видя её, всеми клетками своего тела ощутила, как она посерьёзнела, будто бы боится, как бы Галя не взболтнула лишнего.

- Стараюсь, как можно кратче и определённей вводить её в наш распорядок. Но не всё я в силах объяснить, а она понять.

- Ничего, постепенно разберётся.

- Вот и я так думаю.

Пенелопа Витальевна вошла в кухню. Тепло посмотрела на меня, застывшую у шкафчика с тряпкой в руках.

- Ну что, уже освоилась?

- Почти. – Соврала я.

Сами понимаете, не буду же я делиться своими потаёнными, возможно, глупыми, мыслями, которые, к слову сказать, не все в пользу моих новых коллег. Особенно будоражила разум история с таинственно погибшей девушкой. Темнят они. Зря на медведя напраслину возводят. Да если бы шастали косолапые ночью по деревне, рискнула бы Пенелопа Витальевна идти через лес в столь поздний час? Но я только что дала себе слово больше не лезть с расспросами. Всё равно наврут с три короба и не подавятся, а только меня ещё больше запутают.

- На вот тебе лампу. Повесишь у кровати, сможешь читать и Ванечке не мешать.

- Спасибо. – Я бережно приняла фарфоровый светильник с матерчатым абажуром и понесла в комнату. Пенелопа Витальевна проследовала за мной. Гвоздь для лампы нашёлся сразу. Видать, она там уже висела когда-то. Пока я втыкала вилку в розетку и выключала верхний свет (уставшего до изнеможения Ванечку он нисколько не тревожил), Пенелопа Витальевна уселась за стол, оглядела полуосвещённую комнату, задержала удивлённый взгляд на закрытых ставнях. Но ничего не стала спрашивать.

- Поставь пока лампу на стол.

Убедившись, что шнура хватает, я так и сделала. Затем села напротив директрисы. Она пошарила в кармане платья, извлекла клеёнчатый пакетик.

- Извини, что так поздно пришла. Мазь изготавливала, она должна быть самой что ни на есть свежей. Ещё минут двадцать и от

Я ничего не понимала, но вежливо помалкивала.

- Протяни мне руки.

Я вытянула руки, из-под рукавов выползли багровые пятна, почти полностью скрывающие запястья.

- Больно? – С искренним сочувствием спросила Пенелопа Витальевна.

- Я только что вспомнила, что они у меня вообще есть. – И как это так? Я смотрела на отёкшую свою кожу и диву давалась. От волнений и переживаний душевных, от сомнений и страхов, наполнявших моё сознание, боль физическая отступила. Мыслимо ли такое?

Пенелопа Витальевна с внимательным беспокойством изучала меня, её пальцы, смоченные в лекарстве, зависли в воздухе.

- Ты меня удивляешь. – Наконец выдавила она, осторожно касаясь моих ран. – Не стесняйся того, что естественно. Такие синяки не могут не болеть. А Валеру прости. Он всех нас сюда когда-то привёз. Все мы ему поначалу не доверяли, однако ж, только тебя осенило расшибить ему голову.

Вот это новость! Оказывается, Валера старожил в Непорочном, а остальные мои знакомые библиотекари, как и говорила Галя, приезжие. Я верила, что так оно и есть.

Помните, в начале повествования я упоминала о своей проницательности и умении чувствовать чужие мысли?

Так вот, в Непорочном всё перевернулось с ног на голову. Я решительно ничего не понимала. Мой, всегда спокойный нематериальный детектор лжи, зашкаливало. Будто немеханический механизм вышел из строя.

- А дядя Селиван тоже приезжий? – Вспомнила я чудо-электрика, водопроводчика и прочих дел мастера.

- А ты откуда знаешь про Селивана? – Мне послышалась досада в голосе директрисы.

- Я спросила у Гали про электрика. – Я заподозрила, что Гале не разрешили рассказывать мне о Селиване, потому пустилась врать. Мне не хотелось подводить соседку в первый же день – Я же не знала, что вы принесёте мне настольную лампу. Вот и интересовалась, у кого можно раздобыть сей предмет. Ванечка спит при свете, только если очень устал, а я привыкла перед сном почитать немного.

Пенелопа Витальевна услышав о моём пристрастии к чтению перед сном, расплылась в довольной улыбке. Директрисе явно польстил тот факт, что она смогла в первый же день разгадать мои предпочтения и снабдить меня именно тем, в чём я больше всего нуждалась. Однако, скоро я поняла, что Пенелопе Витальевне этого мало, она хотела всецело участвовать в моей жизни. Её глаза так и светились любопытным вниманием, а руки продолжали втирать целительное средство в мои раненые запястья. Мазь уже не впитывалась и начала расплёскиваться во все стороны.

- Скажи правду, ведь больно? – Не унималась директриса. - Наверное, приходится всю волю собирать в кулак, чтобы другие не заметили твоих мук?

Она так явственно ожидала утвердительного кивка, что я не удержалась и пошла на большее – пустила слезу и всхлипнула.

Пенелопа Витальевна засветилась от сострадательного счастья, метнулась к тумбочке, достала бинт, забинтовала мои руки. Затем она прижала мою голову к своей обширной груди, обняла меня и чмокнула в щёку.

- Вот увидишь, всё будет хорошо. Ты попала в самое лучшее место на планете. Вот ведь редкое счастье тебе выпало.

Я опустила глаза, надеясь, что Пенелопа Витальевна не успела заметить моей непроизвольной скептической ухмылки. Нет, не просекла, продолжает вдохновенно вещать.

- Ведь мы же ближайшая земная цитадель к дороге, что ведёт к Чистым Полям Вселенной. Слыхала про такую?

- Нет? – Я состроила удивлённую гримасу. Что за нелепица? Странная мадам эта директриса.

- Когда-то человечество не нуждалось в книгах…

- Как это? – Я не на шутку разнервничалась. Как это жить без книг? Невозможно.

- Ведь во Вселенной имеются ответы на все абсолютно вопросы. Сокрыты знания и о прошлом, и о будущем. Миллионы вариантов. Но люди разучились их получать. – Пенелопа Витальевна закатила глаза и стала похожа на пациентку психиатрической больницы. – Мы, именно мы, путь к Чистым Полям…

Неужели, она верит во всё это? Что ж. Её право.

Скоро она ушла. Я немного посидела, уравновешивая дыхание. Моя новая директриса до боли напоминала мне свою сестру. Что вселяло некоторую надежду на доброжелательные отношения между нами. По крайне мере, я знала, что эта добрая, но своенравная женщина, способная в течение одной минуты и обласкать, и обжечь каким-нибудь колким замечанием, никогда не бросит товарища в беде. Иногда она способна довести до исступления своими абсурдными требованиями к работе, но она ни за что не предаст вас и вытянет из любой неприятности. Но, может, я и ошибаюсь. Сестра сестре рознь. Лучше присмотреться повнимательней к Пенелопе Витальевне и не спешить пока с выводами.

Не задумываясь над своими действиями, я раскрыла клетчатый чемодан, развернула икону, всмотрелась в лицо Марии, улыбнулась Исусику.

Может, наконец, пришло время побеспокоить Бога?

Нет.

Я справлюсь.

Икона заняла предназначенное для неё место.

Я ложилась в постель, растирая слёзы по щекам. Они появились неожиданно, и я не в силах была остановить их поток.

Надеюсь, вы не смеётесь надо мною?

Если да, то хоть на миг поставьте себя на моё место, хоть на одну минуточку. Что может чувствовать человек, которого вместе с ненаглядным чадом выдернули из тёплых солнечных краёв из-под родительского крыла, да и воткнули посредине тайги, хоть и в комфортабельную, но всё же избу (я такие раньше только на фотографиях и по телевизору видела), где медведи, а может, что и похуже, на людей кидаются, где вроде и светло, да только небо вечно тучами задёрнуто, словно тюлевой занавеской, мятой и полвека не стираной. Солнце сюда заглядывает, как заключённый по решению суда, не чаще, чем указанно в протоколе. Поняли, каково мне было?

Мои горькие всхлипывания долетели до Ванечкиного слуха, и он проснулся. Не могу передать, какое испытала облегчение, ощутив его тёплое тельце, устраивающееся под моим одеялом.

Нет для женщины большего счастья, чем материнство. Сынишка мой рядом, живой и здоровый. Лишь коснувшись подушки, Ваня снова уснул. Я слушала его ровное дыхание и успокаивалась, силы и уверенность в дальнейшей нашей счастливой жизни возвращались ко мне. Мы вместе, мы молоды и дерзки, а значит, прорвёмся. Где наша не пропадала…

***

- Люба, - зашептали мне в самое ухо, - вставай. Уже утро.

- Где утро? Ночь ещё. – Я клипала глазами в кромешной тьме, соображая о месте своего нынешнего пребывания. День вчерашний возрождался в памяти по крупицам, воспоминания меня не обрадовали.

Я уныло смотрела на радостную Галю, открывающую ставни. Милая девушка, как я могла питать к ней недоверие? Вопреки ожиданиям, в

Впустив в комнату свет, Галя тоже сделала открытие. Моя соседка удивлённо уставилась на Ваню, прижимающегося к моей груди, на мои, всё ещё красные от слёз, глаза.

Она поняла.

- Вы привыкнете. Увидишь, какой прекрасный у нас коллектив, и не захочешь домой возвращаться.

- Я … м…вчера очень устала. – А что мне было ещё сказать в своё оправдание? Плачу по ночам, дитя неправильно воспитываю. - А который час?

- Шесть.

- Так нам же в девять на работу? – Громко и возмущённо зашептала я.

Мне показалась, что Галя из вредности характера так рано припёрлась меня будить. На сборы, дорогу, приготовление и поедание завтрака хватило бы двух, а то и полтора часов. Уж никак не трёх.

- Ты письмо собиралась родителям писать.

Я задумалась. Не помню, чтобы говорила об этом. Мы закончили разговор на том, что звонить нельзя, но зато есть возможность написать.

- На работе напишу. – Я с вожделением уставилась на подушку. Родители знают, что со мною всё в порядке. Валера ещё когда в Питер поедет. Вчера же только приехал. Не каждый же день туда будет мотаться. Так что, спешить некуда.

- На работе не сможешь.

Я поняла, что Галя не отвяжется, только сына мне разбудит. Что делать? Я осторожно сняла с себя Ваничкину руку и выползла из-под одеяла. Скользнула взглядом по не разобранным чемоданам.

Вместо того чтобы кропить подушку слезами, лучше бы шмотки в шкаф переложила. А теперь придётся целый день шастать в том, что носила всю дорогу. Наспех умывшись, я облачилась в не первой свежести юбку и свитер.

- Я буду завтраком заниматься, а ты иди в мою комнату. Я там на столе приготовила ручку и бумагу.

Мне любопытно было ознакомиться с Галиными апартаментами. Вчера как-то не удосужилась.

Оказалось, ничего себе помещеньице, не меньше нашего, тоже два окна. Набор мебели примерно тот же, только расположение иное. Меня больше всего озадачила аккуратно застеленная со взбитой, стоящей уголком, подушкой, кровать, устроенная под самым окном, за которым, помните, медведи гуляют.

Интересно, ставни на ночь закрываются?

Надо бы проверить.

Я скептически оглядела дверь. Если медведь ввалится в окно – пиши пропало – проломить эту тонкую дощечку ему не составит труда. Ставни вызывали у меня куда большее доверие.

Взгляд мой скользнул за окно, с этой стороны пейзаж, состоящий исключительно из стволов-близнецов, казался пасмурным.

С досадой вздохнула. Классный лес: кроны вверху, внизу одни палки, и всё это, если не полениться задрать голову, хвоя. Пятнистые берёзки остались южнее. Свежесть атмосферы омрачала скудость красок и природного разнообразия, к которому я привыкла.

Ну да Бог с ним! Не навсегда же здесь.

На паркетном полу красовался шерстяной коврик с карпатским орнаментом. Между окнами постукивали часы, похожие на штурвал. Сбоку над кроватью торчала лампа точь-в-точь как моя. Столик Галя поставила в углу у изголовья. Над ним была прибита рама с пожелтевшими фотографиями. Я вгляделась в снимки повнимательней. Понятно, антология детского дома: воспитанники, воспитатели, всё чинно и пристойно. Дети счастливо улыбаются, их наставники глядят в объектив сердобольными подуставшими глазами. Да, работёнка у них ещё та. А вот качели. Галя, уже почти взрослая, катает девчушку лет десяти. Та заливается хохотом. Моя соседка тоже старательно растягивает губы. Снова улыбки, улыбки, улыбки. Вот Галя на берегу реки ещё маленькая, но вполне узнаваемая. Ей тут, как моему Ванечке. Я узнала её по осанке: ровная, как доска, только что сошедшая с конвейера, да по волосам - больше ни у кого на фотографиях таких нет. А вот какой-то праздник. И ещё…и ещё. Все рады, да только от радости этой разит такой казёнщиной и канцелярщиной, что противно становится уже на первой минуте созерцания.

Искренне сочувствуя Гале, я отвернулась от фото-галереи. В другом углу через кровать стояла тумбочка, над нею под потолком красовалась икона в полотенце. Мадонна в украинской вышитой рубашке прижимала к груди младенца вопиюще славянской наружности. Я улыбнулась, дивясь фантазии иконописца-патриота, и вспомнила свою византийскую Мадонну.

Сколько же времени она в чемодане томилась?

Кроме перечисленного, в комнате имелись шкаф, зеркало и кресло. Почти как у нас с Ваней: скромно, но уютно. В отличие от фотографической показухи, без казёнщины.

Как и обещала Галя, я нашла на столе шариковую ручку и стопку бумаги формата развёрнутой тетради. Сейчас принято говорить А-4, а тогда я не знала, как оно называется.

Присев к столу, я подтянула к себе этот самый А-4, подняла ручку, а что писать – не знаю.

Я люблю в письмах вдаваться в подробности, перечислять не только основные события, но и самые мелкие детали и всё это, базируясь на пережитых чувствах.

Если вы помните, чувства мои были не так чтобы очень радужные.

По всем попутчикам, кроме Мали, плакали либо дурдом, либо тюрьма. Мои новые коллеги, с виду приятные, но я пока что могла судить только о Гале и о Пенелопе Витальевне. Однако, эти мои суждения кишели подозрениями, монологи, уже произнесённые библиотекарями, имели привкус неприкрытой лжи. Большинство пережитых моментов после того, как я оставила дом, вспоминать не хотелось. А страшная весть об убитой девушке, вообще отбивала охоту что-либо писать. Я долго сидела с ручкой в руках, думала и если бы взялась строчить от сердца, хватило бы одной фразы: «Мама, забери нас отсюда!».

Вошла Галя, с пониманием обозрела чистый лист, потом меня.

- Пиши о том, что понравилось. Ведь и такое было?

Я аж губу прикусила от удивления.

Неужели она, выросшая в детдоме, испытывала здесь подобные моим чувства?

По поведению не скажешь. Притерпелась? Освоилась? Научилась врать? Если директриса в этом преуспела, почему бы подчинённым не взять пример с начальника? Не хочу становиться такою, как они.

Галя взяла что-то из шкафа. Вышла на цыпочках, словно боясь спугнуть моё не существующее вдохновение. Плотно прикрыла дверь.

И тут меня понесло. Побежали строчки. Я посвящала родителей в интересные события, имевшие место в поездах, в то же время, избегая неприятных моментов. Дав себе слово не лгать, я выбирала только то, что меня либо радовало, что случалось редко, либо оставляло равнодушной. Расписала прекрасных наших соседок с Украины, как они полюбили Ванятку.

А что?

Было.

И женщины, если откинуть заскоки и отклонения, очень даже ничего, сердобольные, участливые.

Упоминая о Красной стреле, я с восхищением описывала комфортабельную обстановку вагона и проводников, обходительностью и

Рассказала, как мы ехали через лес. Само собой, ни слова о затраченном на это путешествие времени.

Чтобы письмо не получилось противоестественно радужным, пожаловалась на погоду. Я прекрасно знала, что мои родители теперь не пропустят ни одного прогноза погоды касательно Ленинградской области.

Дальше мне пришлось нарушить своё обещание и пуститься во враньё. Если мама с папой узнают, что в захолустье, в котором мы с Ваней пробудем аж три месяца, отсутствует телефонная связь, их ужасу не будет предела. Потому я посетовала на то, что в посёлке как раз к нашему приезду почта сгорела от короткого замыкания, а с нею и телефонная станция. Разумеется, люди не пострадали. Всё случилось ночью. Теперь ждут специалистов из Финляндии с новым оборудованием. Но у тех запарка, потому, неизвестно, когда связь восстановится.

Тут я снова застряла. Надо хоть что-нибудь написать о коллективе.

А чего я так боюсь?

Люди, как люди. Странные немного, одичали в глуши.

В нескольких предложениях я охарактеризовала Пенелопу Витальевну. В основном потрясалась её поразительным сходством с Патрицией Витальевной. Наверняка родители очень удивятся, узнав, что мои директрисы не просто сёстры, а почти идентичные друг другу близнецы. Удивительно, что похожесть не стёрлась с годами и наблюдается не только во внешности, но и в повадках, и в интонациях речи. Об остальных я упомянула, что они молоды и, не в пример мне, хороши собой. Словно не библиотека тут, а модельное агентство. В этом месте я представила, как возмутится мама. Она считала меня раскрасавицей и всегда обижалась, когда я, по её словам, принижала свои достоинства. Ну что есть, то есть. Пришлось остановиться на Галиной персоне. Я выложила факты: детдомовка с Украины, педантичная хозяйка, к Ване отнеслась, как к родному.

Письмо получилось на лист с двух сторон. Я его сложила, пошла за Галей.

- А где конверт можно купить?

Стоя в дверном проёме кухни, я с вожделением вдыхала аромат вчерашней гречки, разогретой на молоке.

Ох и люблю же я это блюдо!

- У Пенелопы Витальевны попросим. – Галя неловко оправила фартук, будто робела под моим взором. – Ванечку буди. Завтрак готов.

Ваня встал охотно. Я с радостью заметила, что щёчки его порозовели. Обычно он у меня бледненький. Смуглые тоже бывают бледными.

Я на всякий случай прижала ладонь к его лбу.

Может, температура?

Нет, всё в порядке.

Ваня привычным жестом оттолкнул мою заботливую руку, соскочил с кровати, подбежал к стулу, где вчера развесил свою одежду.

- А что мне одеть?

Я покосилась на не разобранные чемоданы, потом на часы — восемь ноль, ноль.

Уже восемь?!

- Оденься во вчерашнее, - мой тон не предполагал никаких возражений. – Только сначала сходи в ванную и умойся.

- Мне что перед тётей Галей в трусах расхаживать?

Мне почудилось, или голос моего сына приобрёл за ночь оттенки взрослости?

Даже не нашлась, что возразить.

Я тут же открыла первый попавшийся под руку чемодан и нашла его пижаму (можно было и вечером это сделать). Вручила Ване рубашку, густо усеянную синими полумесяцами. Он взял её, посмотрел на меня строго.

- А штаны?

- Рубашки хватит. – Я небрежно махнула рукой. – Попу же прикрывает.

Он деловито застегнул пижаму и вышел.

Что это с ним?

Какой-то он не такой. Будто годков пять добавил.

Галя осторожно заглянула в комнату, убедившись, что можно войти, переступила порог, озадаченно остановилась над чемоданами.

- Если хочешь, я вечером помогу тебе их разобрать.

- Да нет, я справлюсь. – Улыбнулась я не без натяжки.

Вот ещё!

Не хватало, чтобы она трусы мои складывала.

- Пойдём завтракать. Ваня к нам присоединится.

- Сейчас, только постели заправлю.

- Я свою и сам могу заправить. – Ваня влетел в спальню. Увидев Галю, несколько стушевался, прижал коленки друг к дружке. Да, пижамка оказалась не столь длинна, как я обещала. – Где моя зубная щётка?

Я виновато посмотрела на чемоданы.

- Понятно. – Он сел на свою кровать, принял выжидательную позу.

- Ты чего не одеваешься? – я совершенно не узнавала своего ребёнка.

- Мне что при вас тут оголяться?

Да что это с ним?! Будто подменили.

- Пойдём. – Галя повлекла меня на кухню.

Я выходила из спальни, дико озираясь на сына. Кажется, нашей игре в рыцаря и даму сердца пришёл конец.

А жаль.

Ела я машинально, всё думала о Ване.

- Дома у него были бабушка и дедушка, - заговорила Галя, заставив меня поперхнуться от неожиданности. – Все баловали его, опекали. Вот он и вёл себя как ребёнок. Здесь всё иначе. Ты — женщина, он — мужчина, глава вашего маленького семейства. Прими его таким.

Я досадливо поглядела на Галю. Да что она, детдомовка, знает о семье и семейных отношениях?

Сейчас мне стыдно вспоминать тогдашние свои умозаключения. Но было.

Легко ей говорить. У неё же никаких привязанностей в жизни. Она привыкла отвечать только за себя и ни за кого больше.

А что мне делать?

Мне необходимо за кем-то ухаживать, холить, лелеять, направлять. Я без этого не могу чувствовать себя полноценной личностью. Мне вспомнилось, как Ванечка ночью забрался в мою постель. Маленькое беззащитное тельце прижалось ко мне, и я ощутила нескончаемый поток счастья, вливающийся в моё существо. Хорошо быть нужной, необходимой, незаменимой.

Ну почему он решил повзрослеть именно сейчас?

Зашёл Ванечка. Пожелал приятного аппетита. Сел между нами. Принялся за еду. Не зная, о чём говорить, я поинтересовалась:

- А кто с Наташей жил в доме? – Эта мысль ещё вчера пришла мне в голову, когда я смотрела, как Валера заколачивает окна.

- Никто. Тут принято по одному в избу селиться. – Насторожилась Галя. Мне было ясно, что она не лжёт.

- А как же мы? – По выражению её удивлённого лица, я поняла, что она не ожидала такого глупого вопроса.

- У тебя же ребёнок. Тебе нужна помощь.

Ваня уронил вилку и обиженно уставился на Галю.

- Ага, - я тоже не обрадовалась её ответу, - значит, вы решили, что я не совладаю с восьмилетним малышом?

Ваня при моих словах оскорблёно засопел, но, слава Богу, промолчал.

- Ты не понимаешь… - Галина решимость куда-то испарилась. – Это должна была сказать Пенелопа Витальевна… ну да ладно. Наша библиотека работает круглосуточно. Когда тебе выпадет,... я с Ваней побуду.

Неосознанно следуя примеру сына,

Нет, я слыхала о круглосуточных библиотеках. Но это в больших городах. А тут деревня, если не хутор. Да что за читатели у них?

Уже на выходе из дома, Галя заметила:

- Ах да, чуть не забыла. Пенелопа Витальевна просила напомнить тебе, чтобы ты бинты сняла. – Её заинтересованный взгляд прошёлся по моим рукавам. - А что у тебя за беда?

Я опрометью метнулась в комнату. Жаловалась, что все врут, а сама в лихорадке соображала, чего бы такого насочинять про замотанные запястья.

Вены перерезаны?

Ещё хуже правды.

Когда белая змейка бинтов с левой руки приземлилась на стол, я оторопела в полном смысле этого слова, аж глазам больно стало, так выпучила их. Но как бы не таращилась, всё равно не увидела бы ни синяков, ни кровоподтёков. Моё запястье нежно розовело, а уши отчего-то краснели. Наверное, от выпускаемого пара.

Ай да Пенелопа Витальевна! Кудесница! Целительница!

Никогда не слышала, чтобы раны так быстро заживали. На второй руке та же картина.

Вот это да!

- Я когда из поезда выходила, на перрон упала, хотела ладонями смягчить удар. Не вышло, врезалась запястьями в бетон. – Сообщила я по дороге.

Ваня удивлённо поднял брови.

На его счёт я не переживала, он у меня парень умненький, может и не рад слышать из моих уст грубо-сочинённую небылицу, однако, не выдаст ни под каким предлогом.

Галино лицо сделалось невыразительным. Не хотела меня обидеть, а удовлетворённая ответом маска не получилась. Что ж, если сравнить, сколько они мне набрехали за каких-то пару часов, мы ещё не в расчёте. Мои запястья — моё личное дело.

Глава V. Первый рабочий день

На работу мы пришли без пятнадцати девять.

Галя отправилась доложить, что новенькая прибыла.

Мы с Ваней остались в уже знакомом вестибюле Непорочненской Кордонной библиотеки. Мои глаза пробегали по давно ставшим историческими фотографиям, на которых блистали молодые библиотекарши, находящиеся преимущественно на своих рабочих местах или в фонде. Нашлось несколько изображений коллектива у фасада библиотеки. В отличие от Галиных детдомовских снимков, всё путём, никакой фальши. Библиотекари народ искренний.

Я задержалась на Наташе, прижимающей книгу к груди, ну вылитая мадонна с энциклопедией вместо младенца.

А что?

Так и есть.

Книги – наши дети.

А вот и Галя в обнимку с Пенелопой Витальевной. Директриса светится от счастья, а Галя, похоже, вот-вот задохнётся.

Да, знаю я эти, выжимающие все соки, директорские объятья.

Несколько фотографий были посвящены застольям. Тоже немаловажная страничка библиотекарского быта.

Стоп!

А где мероприятия?

В моей библиотеке фотки, подобные тем, что я видела, как правило, складывались в альбом, а на всеобщее обозрение вывешивались только те, что увековечивали наиболее удавшиеся концерты, фестивали, постановки, встречи со знаменитостями, конкурсы и прочее в том же духе. Здесь же не было ни одной фотографии, хотя бы отдалённо намекающей на творческий подход к работе с читателями. Более того, читателей я тоже не обнаружила.

Я дико оглянулась по сторонам.

Библиотека открыта, а очереди за книгами не наблюдается. Кажется, Галя говорила, что заведение работает круглосуточно.

С какой стати?

Кого оно обслуживает?

Медведей что ли?

Может, в этом странном Непорочном принято ночью за книгами приходить? Днём все заняты.

Мой взгляд невольно перескочил к траурной тумбочке.

Что же случилось с тобою, Наташа?

Сегодня мы проходили мимо её осиротелого дома, мне показалось, что за ночь он осунулся, покосился.

Горестная картина.

Ваня, не в пример мне, быстро пробежался по вестибюлю и переключился на окно.

Там на дорожке перед библиотекой возился Валера со своим бобиком.

Тоже мне зрелище.

- Люба, Пенелопа Витальевна ждёт тебя. Я про конверт ей сказала. – Галя ласково посмотрела на Венечку. – Пойдём со мною, я тебе мой отдел покажу. У меня музыкальные сказки есть. Хочешь послушать?

Ваня радостно закивал головой.

Галя пригласила нас войти в квадратный коридор, следующий за холлом. Я заметила две двери по бокам и одну прямо, в обе стороны от неё уходили два крыла, продолжающие коридор. На двери блестела табличка «Директор». Галя и Ваня свернули направо, я постучалась.

- Заходи.

Толкнув дверь, я застыла на входе.

Кабинет новой директрисы буквально сразил меня наповал своим потрясающим сходством с кабинетом моей старой директрисы. Идентичная мебель занимала те же места с точностью до миллиметра. Сборище близнецов.

«Организованный хаос» - назвала бы я обстановку.

Вроде всё чинно — узковатый стол с ответвлением, стулья и стеклянные шкафчики вдоль стен. В шкафах ряды книг и всевозможных предметов: чашечки, вазочки, поделки, одеревеневшие грибы, сорванные с деревьев, ветки замысловатых форм, шишки, фарфоровые статуэтки, необычные брелки и прочая дребедень. На шкафах серели потёртыми боками старинные кувшины, а ещё выше в полинявших рамках висели выцветшие от времени фотографии библиотеки, сделанные в разных ракурсах.

- Садись.

Я безошибочно определила, что Пенелопа Витальевна пребывает в прекрасном расположении духа. Но, помня её сестру, я так же понимала, что это временно-нестабильное состояние может измениться в любую минуту, приняв прямо-противоположную направленность.

Я поискала, куда бы приземлиться. На большинстве стульев высились жёлтые газетные подшивки, практически из-под всех сидений между ножками торчали какие-то коробки. Но мне всё-таки удалось обнаружить один свободный стул. Его-то я и подтянула к узкому директорскому столу.

- У меня тут перестановка. – Обезоруживающе улыбнулась Пенелопа Витальевна.

Я всепрощающе улыбнулась в ответ. Дома, у Патриции Витальевны, тоже перестановочка происходит. Если я не ошибаюсь, в этом году она отпраздновала своё пятилетие. А если ошибаюсь, то и больше.

- Значит так. – Пенелопа Витальевна посерьёзнела. – На конверт. Подпишешь, запечатаешь и сразу отдашь. Я намеренна Валеру сегодня в Питер отправить.

Конвертик без марки плюхнулся в середину стола.

- А вот тебе должностная инструкция. – В мою сторону, движимый пухлыми директорскими пальцами, поехал листок с печатным текстом. – Потом изучишь и распишешься, получишь копию. А я тебе всё на словах объясню. Работаем с девяти до семнадцати. Обед полчаса. Домой не ходим. Едим в специально отведённом для этих целей помещении. Оно при входе направо. Ты сядешь в детском отделе. Это наверху. Мезонин видела?

- Да.

- Теперь твоё государство и Ванечкино. У нас ещё есть взрослый отдел, отдел искусств, научный отдел и отдел комплектования. Сейчас прогуляемся, всё увидишь.

Я недоумевала. А где читальный зал, методический и библиографический отделы? Без них, можно сказать, нет библиотеки.

Между тем, Пенелопа Витальевна не

- У нас коллектив спаянный, девочки все умницы-разумницы. Полюбишь их, уезжать не захочешь.

Да уж, не захочу. Но вслух я сказала:

- Придётся уехать. Ване в школу надо. Он и так сейчас пропускает.

- Насчёт этого не беспокойся. После 17-00 к вам будут девочки захаживать, Ваню учить, чтобы не отстал от ровесников. Так что, с 18-00 до 21-00 будешь принимать учителей. Три урока в день, думаю, не утомят мальчика? Выходной в воскресенье. Вот расписание.

Ко мне перекочевала ещё одна бумажка. Я прочла: «Понедельник: 18-00 русский язык (Юлия Гуськова), 19-00 чтение (Алевтина Синявская), 20-00 математика (Галина Шоколадько). Один или даже два предмета из вышеназванных встречались в расписании каждый день, кроме них на неделю приходилось два урока физкультуры, причём проводить их должна была не кто-нибудь, а сама Пенелопа Витальевна.

Я украдкой глянула на свою крупногабаритную директрису.

Ежу понятно, что она решила таким образом сбросить килограммов этак пять. Фамилия моей начальницы невольно заставила меня усмехнуться.

Барабанова.

Придумают же люди.

Её сестра в данном вопросе оказалась более удачлива. Она Весёлкина. Природоведение два раза в неделю должна была проводить некая Ольга Вартанен. Пению моего сына придётся учить Нине Тимофеевой, рисованию – Марии Русаковой. На мою долю выпала история раз в неделю, субботним вечером.

Я снова вскинула глаза на Пенелопу Витальевну. Откуда она знает, что именно в истории я разбираюсь лучше, чем в собственной жизни. Спросите меня, я любую дату назову вам без запиночки. А что касается античности – тут я так ориентируюсь, будто жила в те времена.

- Копия расписания будет висеть на доске объявлений. – Сообщила Пенелопа Витальевна. – Это Ване отдай. Вечером будет учиться, а до обеда в библиотеке делать домашние задания. Предупреди сына, что нагрузка его ждёт не шуточная.

- Но это до конца мая. – Вспомнила я, мысленно смахивая растерянность. Тут снова предпринималась попытка руководить нашими с Ваней судьбами, и я не знала, как ей противостоять. – Там в июне у всех детей каникулы.

- У всех, - подтвердила директриса, - но не у Вани. Я не хочу, чтобы у вас дома сказали, что в Ленинградской области дают слабое образование.

- Никто не скажет. – Молящим голосом воскликнула я, однако осадок безнадёжности уже покрывал моё сознание.

Я знала этот тон. Если Патриция Витальевна его использовала, возражения не принимались, браться её переубеждать – гиблое дело.

- Конечно, не скажет. – Пенелопа Витальевна даже не заметила моего разочарования. – Мы всё для этого сделаем. Так. Что ещё?

- А как же ночь. Медведи. Нехорошо девочкам в поздний час по тайге шастать. – Я представления не имела, где живут остальные библиотекарши.

- Ты про белые ночи слыхала?

- Конечно.

- Теперь будешь любоваться ими.

В этот миг я поняла, почему вчера пасмурность никак не уступала тьме.

- А медведи у нас смирные. Бояться их нечего. – Добавила Пенелопа Витальевна.

- Но Наташа… - Не удержалась я от нового возражения.

- Это тебе Галя про дикого зверя наплела? – Пенелопа Витальевна укоризненно покачала головой. – Ты когда-нибудь видела человека, побывавшего в медвежьих когтях?

Я отрицательно покачала головой.

- Оно и хорошо. Лучше такое не видеть. Наташу мы нашли утром у библиотеки. Лежала, как живая, кожа без изъяна — ни синячка. Сердечко у неё было слабое и нервишки не к чёрту. Переживала много. Я искала случай перевести Наташу в другую библиотеку. Сначала прямо ей заявила, но она наотрез отказалась. Но я же видела, что с нею неладное творится. Потому решила ехать в Питер заявлять о свободной вакансии. Только в столицу мы отправились вместе. Вот как вышло. Не успела я её уволить. Отослала тело и тут же позвонила сестре о беде своей рассказать. Она-то мне тебя и предложила, да так расписала, что я теперь возлагаю на тебя большие надежды.

Я смущённо поморщилась. Не люблю, когда от меня ждут чего-то. Ведь не оправдаю же. Да и звучало всё как-то неправдоподобно. Чего такого гениального можно свершить тут за три месяца, на которые меня командировали. И по каким таким причинам Наташа переживала, что довела себя до приступа со смертельным исходом?

Пенелопа Витальевна встала из-за стола.

- Давай, подписывай конверт и пойдём, пройдёмся по библиотеке. Отправителя не пиши. Валера свои данные поставит. У него с почтой договор.

Я, представляя себе, как удивятся мои родители, когда получат письмо от незнакомого мужика, быстренько настрочила адрес получателя и тоже поднялась. Тяжелее чем обычно. Не понравился мне наш разговор. Водружая стул на прежнее место, я попутно соображала, что меня больше задело, Ванечкино летнее обучение или беспочвенные ожидания от меня чего-то выдающегося.

***

- С чего начать? – Пенелопа Витальевна вертела головой то в одну, то в другую сторону коридора, потом уверенно шагнула к ближайшей двери, той, что сейчас находилась слева.

- Тут у нас, как я говорила, столовая. – Директриса уверенно толкнула светло-коричневую дверь.

Щёлкнул выключатель, над нашими головами замигали лампы дневного света. Окон в столовой не было. Я с интересом оглядела уютную комнатку с электроплиткой на две конфорки и обеденным столом, занимающим почти половину пространства в помещении. У кафельной стены жались три кухонных столика и шкаф, за которым белел умывальник. В самом дальнем углу тихо урчал холодильник. Стерильность, царящая повсюду, натолкнула меня на мысль, что главной управительницей данного государства является моя Галя.

- Тут у нас в основном девочки из комплектования хозяйничают. – Опровергала моё предположение Пенелопа Витальевна. Галя, насколько мне известно, библиотекарь отдела искусств.

- Миленько. – Протянула я радостно. Вид хорошо организованной кухни-столовой почему-то поднял моё настроение.

- Тогда пошли дальше. – Пенелопа Витальевна предоставила мне выключать свет, а сама уже открыла противоположную дверь. – Тут у нас не самое интересное место – кладовая.

Снова мне пришлось моргать и пристраиваться к освещению ртутных светильников. Кладовая, как и столовая, находилась в середине здания, потому не могла похвастаться окнами. Когда мерцание прекратилось, я обозрела широкую внутренность обитой такими же, как в вестибюле и в коридоре панелями, комнаты с полным отсутствием мебели. Повсюду высились неорганизованные, хаотично разбросанные кучки бумажных коробок из гофрированного картона. Позади, ближе к стене, соседствующей с вестибюлем, я заметила дверцу.

- А там что? – Мой палец завис в интересующем меня направлении.

Пенелопа Витальевна вдруг насупилась. Похоже, у неё наступил, не зависящий от внешних обстоятельств, перепад настроения.

- Тоже

Директриса тряхнула звонкой связкой ключей. Настороженно посмотрела на меня.

- Доступ туда только у меня имеется. Там подотчётные бланки хранятся.

- Ясно.

- Давай Галю твою навестим. – Я послушно поплелась за Пенелопой Витальевной, свернувшей направо в длинный коридор.

Следующая на приличном расстоянии от директорского кабинета дверь оказалась входом в отдел искусств.

Начиналась непосредственно библиотека. Я обнаружила, что сгораю от нетерпения ознакомиться с книгами и обстановкой залов. А ещё мне хотелось поскорее увидеть Ванечку.

Пенелопа Витальевна, чувствуя моё нарастающее напряжение, нарочно задержалась у двери, впилась глазами в моё лицо.

- Теперь я вижу, что ты настоящий библиотекарь. Наверное, температура поднялась? А? – Рука с толстыми коротенькими пальчиками плюхнулась на мой лоб. -Переживаешь?

- С чего бы это? – Моим ногам захотелось что-нибудь сплясать, ожидание становилось невыносимым.

- А с того, дорогая, – она буквально запела, – что там… – Её палец воткнулся в дверь, - ты встретишь такие книги…

Минутная пауза заставила меня задрожать всем телом.

- …их неоспоримая уникальность шокирует тебя. Так что готовься. Такого больше нигде не встретишь.

Ноги мои уже подгибались от нетерпения.

Мы вошли. Яркий свет, льющийся в окна, поначалу ослепил меня. Но скоро я различила моего Ванечку и Галю, сидящих с двух сторон единственного в отделе большого канцелярского стола. Галя, прямая, как доска, облачённая в халат, скроенный наподобие мантии, держала в руках какой-то странный, угрожающих форм предмет (я бы сказала, гибрид меду ножом и кухонной лопаткой) и целенаправленно тыкала им в бок книги. Ваня зачарованно, слегка приоткрыв ротик, глядел на это нелепое и глупое действо. Я ожидала, что Пенелопа Витальевна немедленно потребует от Гали объяснений, или, по крайней мере, заставит её прекратить издеваться над книгой. Но не тут то было. Директриса и ухом не повела.

- Вот он наш отдел искусств. – Благословенным голосом пропела Пенелопа Витальевна. – Гордость библиотеки. Как и его сотрудница.

Галя в это время с таким размахом резанула по книге, что у меня сердце зашлось в бешенном ритме. Одна из обещанных «неоспоримо уникальных» книг гибла на моих глазах от руки библиотекаря.

- Смотри, что мы тут имеем. – Пенелопа Витальевна приглашала меня ознакомиться с достопримечательностями отдела искусств.

Я оторвала напряжённый взор от Гали. Да, здесь было на что посмотреть. Почти половину помещения занимали очень аккуратные, вырезанные из дерева книжные стеллажи. На каждом темнели инкрустации, по которым можно было с лёгкостью определить, какие именно книги обитают на данных полках. Скрипичный знак определял музыку, кисти на палитре - живопись, две маски, комичная и трагичная, – театр и драматургию.

- Как здорово! – Не удержалась я от восклицания.

Пенелопа Витальевна довольно причмокнула.

- То ли ещё будет. Ты Галя, сейчас с чем работаешь?

- Скульптура. Античность заканчиваю. – Моя соседка снова врезала по книге, страницы отозвались громким шелестом.

Мне стало не по себе.

– Думала, завтра возьмусь за ранее средневековье, но девочки ещё пять книг по Древней Греции подкинули. Так что…

- Да, этот год богат на урожай. Мельчают люди, не то пишут, не то читают. Гибнут настоящие сокровища. Пропадают бесследно.

Я, совершенно не понимая, о чём идёт речь, сделала озабоченное лицо и согласно закивала. Глаза мои рыскали по полкам, странная штука, ни один корешок, ни одно название мне не показались знакомыми.

- Что, Любушка, - Пенелопа Витальевна заметила моё замешательство, - ищешь своих приятельниц из домашней библиотеки?

Я снова закивала головой.

- Не трать время. Их тут нет. Я же сказала, что у нас собрание уникальных изданий. Таких даже в Питерской Публичке не сыскать.

Я не поверила ни единому её слову, однако и не обиделась. Все библиотекари любят хвастаться своими сокровищами. Дело понятное.

Дальнейшее изучение отдела искусств, всколыхнуло во мне такое примитивное чувство, как зависть. Нет, не по поводу шкафов, набитых пластинками. Такого добра и в моей библиотеке навалом. А что тут делают магнитофонные бобины вообще не понятно, мы их списали ещё в прошлом десятилетии. Но вот один из углов зала, в котором гордо красовались тумбочки с аппаратурой для просмотра и прослушивания аудиовизуальных носителей, сразил меня наповал. Но ещё больше потряс экран, белеющий на противоположной тумбочкам стене.

Это ж надо!

Два на три! Настоящий кинозал!

С очевидной закономерностью мой взгляд перекочевал на окна, щедро заливаемые золотыми нитями солнечных лучей. Вверху рам имелись белые трубки, если потянуть за колечко, тёмная материя отсечёт солнце и погрузит отдел в кромешную тьму. В моей родной библиотеке такое оборудование тоже имелось. А где же телевизор? Такового не обнаружилось. Оно и понятно. Наверное, в этой глуши даже вышка ростом с Останкинскую башню не поймает ни одной мало-мальски приличной телеволны.

- А радио у вас есть? – Я была уверенна в положительном ответе. Ну, должно же у них быть хотя бы это.

- Нет. – Без тени смущения ответила Пенелопа Витальевна. – Здесь такое место, что никакие радиоволны не поступают. Даже если антенну до космоса дотянуть.

Опять враньё. И зачем я спросила? Лучше молча созерцать и делать выводы, опираясь лишь на собственные наблюдения. Конечно магнитофоны, кинопроекторы и проигрыватели — предметы потрясающе интересные и бросающиеся в глаза в самую первую очередь. Но было здесь ещё кое-что, чего я не могла не заметить: цветы самые разнообразные, огромные и малюсенькие, оживляли пространство отдела искусств, делали его не просто пригодным для жизни, но и желанным райским уголком. Сочная, цветущая палитра детей природы, их ненавязчивый аромат благотворно настраивали на доброе расположение духа.

Жаль, что, уезжая, я не смогу взять ростки от каждого, уж слишком их тут много. Постараюсь выклянчить, хотя бы те, что больше всего приглянулись. Со светло-коричневых панельных стен с масштабных постеров нам улыбались счастливые звёзды кино и эстрады.

Я задержала взгляд на Харатьяне. Даже если вы самый синий из всех ныне живущих синих чулок, вы всё равно вздрогнете, увидев этого потрясающего мужчину. Уж слишком он хорош собой, но не это главное. Ведь, в чём больше всего нуждается женщина? Кто она такая? Нам необходимы любовь и защита, и в то же время наше главное предназначение — материнство. Мы с рождения матери. А в Харатьяне удивительным образом сплелись и мальчишка, и мужчина. Два самых необходимых компонента в лице одного человека.

- Это для придания интерьеру

Ага! Её идея, её выбор. Кто тут у нас ещё висит? Утёсов, Шаляпин, Зыкина, Орлова, Шульженко, Вертинский… В основном камерный вариант. Харатьян как-то выбивался из общей картины. Вот и пристрастия нарисовались. Как бы Галя не пыжилась, теперь я знаю, она обыкновенная баба, как все мы.

Обдав Галю снисходительной улыбкой, я переключила всё внимание на Пенелопу Витальевну, которая (я этого поначалу и не заметила) увлечённо вещала о роли искусства в развитии общественной мысли.

Придав лицу идейно-направленное выражение, я не знаю, сколько времени провела в состоянии ступора.

Ещё в детстве родители любили таскать нас с сестрой на всевозможные собрания с бессмысленными и долгими речами. Вот там-то я и научилась выпрыгивать из реальности. И это был наилучший вариант. В наихудшем меня разбирал смех, я потешалась над всем, что попадалось на глаза. Моя младшая сестрёнка страдала тем же недостатком. А если учесть, что в битком набитых залах заседаний царила противоестественная, какая-то патологически-извращённая тишина (некоторые дышали шёпотом), наши с трудом сдерживаемые прысканья, вызывали всеобщее беззвучное раздражение. Впрочем, уже тогда я допускала мысль, что большинство людей, как и я позже, научились переносить своё сознание в другие измерения и потому не реагировали на явное нарушение общепринятых порядков. Возможно, и лектор рефлекторно читал свою заранее заготовленную речь, пребывая в то же самое время где-нибудь в райских кущах, а может быть в сущем аду.

Я пришла в себя оттого, что Ванечка интенсивно дёргал меня за руку.

- Мама, смотри, что мне тётя Галя подарила.

Я рассеянно уставилась на плакат с каким-то блестящим ретро автомобилем.

- Здорово. Спасибо, Галя. – Тут я заметила отсутствие Пенелопы Витальевны.

- Ну, вы идёте? - Раздалось из коридора.

- Куда? – Не поняла я.

- Осматривать библиотеку. – Хихикнула Галя.

- А! Ну конечно. – С избытком энтузиазма воскликнула я. – Твой отдел меня так зачаровал…

- Что ты на какое-то время забыла, где находишься и куда пойдёшь потом… - Продолжила Галя мою браваду.

- Ну да. – Я впилась в неё подозрительным взглядом. Мне показалось, её голос изобилует оттенками иронии.

Она что, ржёт надо мною?

Но Галино лицо излучало такую невинную бесхитростность, что я оставила свои предположения, воткнула в Ванины руки расписание уроков и вышла следом за директором.

Чуть дальше по коридору, с противоположной стороны от отдела искусств, распахнулась ещё одна дверь.

- Тут у нас красный уголок. – Пенелопа Витальевна шагнула внутрь.

Я всунула лицо в дверной проём, Ваня юркнул под моей рукой и тут же направился к окнам. Эта комната выходила окнами на центральную дорожку к зданию. Вероятно, мой сын надеялся разглядеть отсюда Валеру, копошащегося возле своего автомобиля.

Красный уголок не потряс моего воображения. Он явил собой стандартно обставленную залу, имеющуюся на каждом, мало-мальски уважающем себя предприятии.

Всё, как везде: трибуна, столы, стулья. Однако, вру — нет Ленина, ни художественного, ни скульптурного варианта, так же отсутствует флаг. Ещё меня озадачило, что нигде на стенах не висит хотя бы один красный вымпел с жёлтой бахромой и надписью типа «Победитель социалистического соревнования», или «Мы придём к победе коммунистического труда», или «Самая образцовая библиотека деревни… Вы ничего не перепутали с названием?», или «Недостаток в читателях компенсируем читающими медведями».

Не знаю почему, но красные уголки однозначно вызывают у меня пассивную ненависть. Не люблю тратить время на заседания, которые, как правило, являют собою бесполезное переливание «из пустого в порожнее». Однако отсутствие атрибутов эпохи меня одновременно и порадовало, и насторожило. С одной стороны оно говорило о независимости Пенелопы Витальевны от влияния окружающей среды (в такой глуши это не сложно), с другой — наталкивало на мысль, что отказ от общепринятых установок есть не что иное, как приверженность к чему-то ещё.

Может они секта?

Я слышала, что в тайге много их прячется. И не все благотворны, есть и очень опасные для человечества. Надо держать ухо востро.

- Что там дядя Валера, вылез из-под машины? – Спросила Пенелопа Витальевна у Ванечки.

- Да, - сынок мой обернул к нам своё прекрасное личико. – Он зашёл в библиотеку.

- Беги ему навстречу, отдай письмо, что на моём столе лежит. И скажи, мол Пенелопа Витальевна желает ему счастливого пути.

Ванечка с энтузиазмом вылетел из красного уголка.

- Что? Продолжим осмотр?

- Ага. – Мне не терпелось покинуть претенциозное помещение.

- Дальше у нас туалет и ванная. – Мы уже стояли в коридоре, Пенелопа Витальевна указывала в сторону окна, зияющего в конце хода. Там действительно была ещё одна дверь, на той же стороне, что и красный уголок.

Не понимая, зачем в библиотеке ванная, я последовала за призывающей директрисой.

Мы завершили осмотр левого крыла и вернулись к директорской двери, сразу за которой открывался ход в узкий коридорчик, ведущий к лестнице на второй этаж, но прежде отмеченный дверцей в коморку, предназначенную для хранения инвентаря уборщицы.

- Сюда мы заглянем попозже. Тут, как видишь, начинается твоё царство. Ну и Марьи Дмитриевны, нашей технички, она к пяти приходит. Познакомитесь. Она тебе понравится.

Двигаясь дальше вдоль панельной стены, мы добрели до взрослого отдела, которым заведовала уже известная мне Алевтина – спортивно сложенная девица, остроносая, с веснушками, значительно скромнее моих. Коротко стриженные русые волосы топорщились во все стороны, что придавало Алевтининому лицу забавность и некое необъяснимое очарование. Халат-мантия делал её похожей на сумасшедшего учённого.

Девушка, завидев нас, положила на стол такой же, как мы видели у Гали, инструмент и поднялась нам навстречу, обнаруживая гуливеровский, в сравнении с моим, рост. Она явно предпочла библиотеку спортивной карьере.

- Доброе утро. – Раскатисто пропела Пенелопа Витальевна.

- Здравствуйте. – Алевтина легонько кивнула, я сделала то же. Но тут в зал влетел раскрасневшийся Ванечка и хозяйка взрослого отдела, напрочь забыв о нас, бросилась к ребёнку.

- Привет, Ванюша. – Алевтина просияла, расплываясь в улыбке. Меня поразили удивительно-ровные жемчужные зубки девушки. Мне вдруг захотелось познакомиться с её стоматологом. Хотя, скорее всего, в его роли выступала сама матушка-природа. В кармане у Алевтины обнаружилась шоколадная конфета, явно прибережённая для такого случая. – Как тебе у нас? Нравится?

Шумно разворачивая обёртку, Ваня возбуждённо сообщил:

- Спасибо. Меня дядя Валера прокатил аж до первого дома. А это знаете, как далеко!

Пенелопа Витальевна и Алевтина подобострастно качали головами. Я поджала губу. У них тут явная нехватка детского общества. Как бы они не сотвори

Уж не знаю, откуда, но в руках у Пенелопы Витальевны оказались два пряника, которые тут же перекочевали в Ванины ладошки.

- Эм… Я бы не хотела, чтобы он ел много сладкого. – Не понимаю, зачем я это сказала. Мой Ваня ежедневно буквально объедался сладостями, поглощал их в огромном количестве. Это мало меня беспокоило и никак не вредило моему сыну. Но почему-то именно сейчас я сильно озаботилась здоровьем ребёнка.

- Конечно. Конечно. – Добродушно улыбнулась Пенелопа Витальевна, предлагая Ване шоколадку.

Я махнула рукой и огляделась. Неожиданно меня посетило ощущение, что чего-то не хватает, но глаза разбегались, и я не могла отдать себе отчёт, чего именно. Тот же стол в единственном экземпляре. Полок значительно больше, чем в отделе искусств, цветов наоборот поменьше и те куцые. На стенах бездна надписей, типа «Ученье свет, а неученье тьма», «Книга – самый надёжный проводник в страну знаний» и прочее. Тут я нисколько не удивилась. Достаточно было вспомнить мою домашнюю библиотеку. Патриция Витальевна не редко сокрушалась, что стен мало и свободного места вовсе не осталось, а у неё ещё столько интересных цитат в столе прохлаждается.

- Алевтина, а как тебе «В хорошей книге больше истин, чем хотел вложить в нее автор»?

- Прекрасно. – Вмиг скисшим голосом сообщила Алевтина. Но тут же с энтузиазмом добавила, – жаль, места больше нет.

- Эбнер-Эшенбах сказала. Какая оригинальная мысль. Да? – Директриса впились в меня требовательным взглядом.

- Конечно. – Я не кривила душёй. Точно подмеченный факт. Писательница знала, о чём говорит. Мои глаза сосредоточенно блуждали по стенам. Там действительно всё было забито до такой степени, что уже не имело значения, какие именно аксиомы сообщались нам в табличках, они неизбежно терялись в хаосе себе подобных. Когда драгоценных камней слишком много, они автоматически утрачивают свою ценность.

- Для хорошего слова место всегда найдётся. – Следуя моему примеру, Пенелопа Витальевна включилась в изучение стен.

- А может, в коридоре повесим? Или в комплектовании? – Алевтина ещё надеялась, спасти свой отдел от обрушения. Несметное количество цитат, красиво вписанных в пространство массивных деревянных табличек, покрытых лаком, наверняка являлось для одетых в панели стен чудовищной нагрузкой. По крайней мере, так казалось со стороны.

- Для коридора у меня есть парочка словес. – Отмахнулась Пенелопа Витальевна. – А в комплектовании не должно быть ничего лишнего. То, что здесь звучит настоящим сокровищем, в другом месте поблекнет и, возможно, даже изменит смысл. Да ты как не рада?

- Рада. Рада. – Под пристальным взглядом директрисы Алевтина опустила зелёные с крапинками карего глаза.

Я, имеющая огромный опыт общения с близняшкой моей новой директрисы, придала лицу оттенок иноческой святости. Это на какое-то время обезоруживало мою прежнюю начальницу. В данном случае тоже сыграло роль – меня не стали ни о чём спрашивать.

- А вон, гляньте, под самым потолком целый кусок не занят. Как раз то, что нам нужно. – Пенелопа Витальевна ринулась в названном направлении.

- Ты не печалься, - прошептала я, - цитата замечательная. Прелесть. И главное, женщина сказала.

- А кто увидит эту прелесть? Кому она здесь нужна? – Грустно посетовала Алевтина. А я посмотрела на часы.

Ого! Уже десять. А я не встретила ни одного читателя.

- Ванечка, ты кушать ещё не хочешь?

Мой сын во время нашего разговора обходил взрослый отдел по кругу и как раз вернулся.

- Нет. – Он повертел перед моим носом всё ещё запакованной плиткой шоколада. -Мама, а здесь нет ящичков в которых ты любишь рыться.

Тут я поняла, чего не хватает, – каталожных ящиков.

В научном отделе, что дальше по коридору, мы встретили Олю с уже знакомым инструментом-мутантом в руках. Меня поразил небесно-голубой взгляд, направленный на нас сквозь стёкла очков. Никогда не видела таких глаз, всё в них – и глубина, и проницательность, и безграничная мудрость.

Я даже оробела.

Себя-то я считаю умной, но, к сожалению, совершенно не способна убедить в этом окружающих. Уж по моему виду и не скажешь, что я вообще думать умею. Меня из-за неистребимой рассеянности, безвылазно обитающей на лице, ещё в школе вызывали к доске раза в два чаще прочих учеников. Оля же гляделась, как само внимание, этакая курносая мисс сосредоточенность. Ей очень шла причёска с забранными кверху волосами, скрученными в диковинную загогулину. При виде нас сложенные бантиком губы разомкнулись, и выпалили приветствие:

- Здравствуйте. – Оля выскочила из-за стола, из-под распахнутого халата выглянули чёрная юбка строгого покроя и фиолетовая льняная блузка, а-ля закат XIX-го века, явное подражание директорскому стилю – ворот под горло, скромные оборочки на груди и едва различимые рюши на рукавах. Её рост – на два пальца выше меня, я восприняла с удовлетворением. Буду тут не единственной лилипуткой.

Оля склонилась над Ванечкой, коснулась его чёрных, как смоль волос. Он принял её благосклонность как нечто само собой разумеющееся. Мне очень не понравилась самодовольная улыбочка моего сына.

Ой, разбалуют они его.

- Как тебе наша библиотека? – Глубокомысленный взор, пронзая стёкла очков, устремился на меня.

- Нравится. – Ответила я смущённо и без особого энтузиазма.

- А иначе и быть не может! – Пенелопа Витальевна бурно отреагировала на моё скромное признание, и вновь полилась речь о её грандиозных планах, касающихся внешнего и внутреннего убранства библиотеки.

Помня, что слушать вовсе не обязательно, я, как и в отделе искусств, придала лицу соответствующее выражение.

Наверное, некоторым моё поведение покажется бестактным, я не виню вас за это. Просто вам ещё не приходилось сталкиваться с личностью, хоть на половину схожую с моей начальницей. В противном случае, вы бы меня поняли.

Дома я не раз оказывалась втянутой в конфликт лишь потому, что слишком серьёзно относилась к идеям Патриции Витальевны. Стоило мне сделать какое-нибудь замечание по самому незначительному поводу, и директриса воспринимала его, как личное оскорбление. Я на какое-то время становилась персоной нон грата, для которой появление в директорском кабинете было чревато, если не последствиями, которые нельзя отнести в разряд приятных, то уж точно нескончаемыми придирками и упрёками. Примирение, которое тоже являлось закономерной неизбежностью походило на ритуал, при котором Патриция Витальевна самозабвенно тискала прощаемого, чмокала в щёку и обзывала «блудным сыном», вернувшимся в лоно родительского дома. Всё изменилось, когда я научилась не слышать. Не всегда это получалось, но даже так, жизнь

Пользуясь приобретённым дома опытом, я, покачивала головой в знак полного согласия с тем, чего не слышу, и осматривала научный отдел, который отличался от взрослого разве что наличием дополнительного стола, на котором торчали глобус, весы и микроскоп.

Покинув научный отдел, мы пересекли коридор и оказались в отделе комплектования. Огромный, как заводской цех, он был высотою в целых три этажа. Что, само собой, являлось обманом зрения, так как мезонин, который я видела над входом, на эту часть здания не распространялся.

От созерцания внутренности зала у меня дух захватило, закружилась голова.

Полки шли вдоль всех стен и простирались под самый потолок. Каких только книг тут не было! Не стану перечислять, скажу лишь, что знаменитая Публичка отдыхает. И заметьте, я сделала этот вывод, глядя издалека на переплёты. Столь значительны были мои впечатления.

Повсюду высились гигантские стремянки. Я поёжилась. Падение с такой лестницы обещает массу переломов и обязательную госпитализацию.

Стоп.

Стремянки тоже обман зрения. Отдел комплектования не может быть выше остальных залов.

- Это у нас отдел комплектования. – Пенелопа Витальевна, удовлетворённая моим потрясением, повлекла нас с Ваней в середину залы, где вокруг невероятных размеров стола сидела знакомая мне троица: Юля, Маша и Нина.

Девушки радушно улыбались нам. Моя улыбка походила на оскал зомби.

Дело в том, что кучка книг, лежащих перед комплектовальщицами одним своим видом обратила всю мою волю в нестерпимую жажду прикосновения. Руки непроизвольно потянулись к фолианту, с обложкой обшитой дорогой материей с кованными уголками и золотым тиснением на лобной части. Кириллическое название я прочла без затруднений, но понять его значение мне оказалось не под силу. Чуть левее лежала книжечка, с золотым креплением на обложке, запертая на малюсенький замочек, микроскопический ключик находился в замке.

- Какая малютка! – Воскликнул Ваня.

- Да. – Вторила ему Пенелопа Витальевна. – А если пройдёшь вон туда, - она указала в угол у нас за спиной, найдёшь книжки, которые мы все вместе не сможем поднять. Такие они тяжёлые.

Ваня ускакал в предложенном направлении. Я проводила его взглядом, но тут же попыталась сосредоточиться на библиотекарях. Не вежливо бросаться на книги, когда ещё с людьми не поздоровался, не узнал, как у них дела.

- Здравствуйте. – Мои глаза перебегали с Маши на Нину, с Нины на Юлю.

- Привет! – Ответили девушки хором.

- Извините, что не сразу поздоровалась…тут так интересно. Глаза разбежались.

- О, не переживай, - Пенелопа Витальевна взяла меня за талию и скорчила всепрощающую улыбку. – Здесь со всеми нечто похожее случается. Оно и понятно. Такое разнообразие рукописных и печатных изданий, как у нас, не найдёшь ни в одной библиотеке мира. Тут, что называется, сливки.

Мои глаза беспокойно забегали.

Опять врёт?

Нет.

Говорит правду, но масштаб невероятности этой правды не укладывался у меня в голове. Что ж за библиотека приняла меня в свои священные палаты? Какими должны быть люди, удостоенные чести работать в ней? Уж не меньше, не больше, как ангелы.

Я посмотрела на девушек, ожидающих, когда мои разум и чувства придут к относительному равновесию. Наверное, я походила на человека, который только что проснулся и вдруг обнаружил себя в незнакомом месте.

Ближе всех ко мне сидела Юля, сбоку от неё, я увидела, не замеченную ранее тележку на колёсиках, на дне лежали книги обычные по виду, но я знала, их содержание потрясёт меня своей незаурядностью.

Сама Юля не показалась мне человеком, выходящим за рамки обыденности. Круглое улыбчивое лицо с тонкой, почти прозрачной бледной кожей, обрамляли тёмные с рыжим отливом волосы. Небольшие, но выразительные глаза, казалось, насмехаются, носик точёный, узкие полоски губ будто бы вырезаны из мягких пород дерева, похоже, улыбка не покидает их даже во сне. Она уже вставала и я определила, что рост её не меньше метра семидесяти. Ещё одна каланча. И какая красивая!

Но я уже свыклась с мыслью, что на протяжении всех трёх месяцев своей вынужденной командировки буду находиться в обществе королев красоты.

Да и что в этом удивительно?

Красивые люди не такое уж редкое явление.

Я люблю красивых людей, ведь моё кредо «Красота превыше всего!». Что плохого в том, что теперь она будет окружать меня со всех сторон? Только то, что я не соответствую общей картине, совершенство окружающих сделает очевидной мою посредственность. Ну и Бог с ним. Надо радоваться за других.

- Пенелопа Витальевна, можно я организую для Ванечки экскурсию по отделу. – Юля вынула из ящичка стола две огромные конфеты, я тут же сделала вид, что не замечаю их. Надо будет потом обсудить со всеми тему воспитания моего ребёнка. Они же такими темпами жизнь мне сломают. Превратят моего рыцаря, моего доброго молодца в чудо-юдо несусветное - требовательное, капризное, а в добавок ещё и с избыточным весом.

- Конечно, Юленька. – Добродушно ответила Пенелопа Витальевна. – Только сладости припрячь. Он сегодня уже недельную норму употребил. Не будем баловать парня.

Юля, ничуть не расстроенная, вернула конфеты в стол и с самым, что ни на есть, счастливым видом ринулась к Ванечке.

Замуж им всем тут пора.

Женская сущность заключается в материнстве. И здесь, в Непорочном, это ощущалось с особой ясностью. Неужели Ванечка единственное дитя в этом богом забытом месте? Зачем же тогда детский отдел?

Когда моего восхищённого сына взяли за руку и повели вдоль стеллажей, я вернула своё внимание к гигантскому столу, где продолжали сидеть две девушки. Они как будто бы ждали, когда на них посмотрят. Нина тут же вскочила со стула и горячо пожала мою руку и представилась.

- Нина. Вчера вряд ли у тебя была возможность запомнить всех нас. – Она так радушно смотрела в мои глаза, что я мысленно поблагодарила её за поддержку.

Действительно в той недавней суете, когда мы якобы знакомились, мне сложно было сосредоточить своё внимание на снующих вокруг девушках, а уж тем более усвоить кого, как зовут. Однако же, к своему удивлению, я помнила, - конечно, сомневалась, правильно ли всё расслышала. Но Нина в очередной раз рассеяла мои сомнения. Надо больше доверять себе.

- Я помню, что ты Нина. – Я подмигнула ей. Она одарила меня обаятельнейшей из улыбок. Милая девушка, зеленоглазая с кукольно-идеальным лицом. Светло-рыжие, сильно вьющиеся волосы, почему-то вызвали у меня ассоциацию с Жанной д'Арк. Может, сыграла роль непоколебимая решимость во взгляде, какая-то неуместная в данном контексте отчаянная смелость. Ростом она

- Правильно. – Ещё больше засияла Нина.

- А ты Маша. – Ободрённая, я обернулась к девушке, оставшейся за столом, и вздрогнула.

Красота превыше всего!

Но есть ли предел красоте?

Весь Машин облик заявлял, что нет. И как я вчера не заметила?

Кажется, чуть выше я размышляла о том, что красивые люди явление достаточно распространённое?

Забудьте.

По сравнению с Машей все её замечательные, милые, сногсшибательные подруги меркнут, как звёзды в утреннем тумане. На мгновение я запамятовала, кто я, женщина или мужчина. Это не имело значения. С такими, как Маша, все привычные рамки вдруг расползаются, растворяются, исчезают, перестают существовать.

Что такое природная красота?

Это когда во внешности человека присутствует всеобъемлющая гармония с окружающим миром.

Но Машину красоту я не назвала бы природной, она выпадала из общей гармонии окружающего мира, она стояла над этой гармонией, и служила свидетельством существования чего-то высшего, надприродного.

Но возможно ли такое на Земле?

Теперь я знаю, что да.

Только найду ли я достойную палитру, чтобы описать такое? Конечно, нет. Но я попробую, чтобы вы имели хоть какое-нибудь представление о Машиной внешности. Давайте представим.

Вы когда-нибудь видели золотистые сверкающие на солнце необъятные просторы пшеничных полей?

Если нет, я вам искренне сочувствую.

Великолепное, незабываемое зрелище, вызывающее чувство безграничного восторга. Вы охвачены священным трепетом, ваш разум порывается слагать бессмертные гимны во славу Богам, даровавшим вам жизнь. Вы отчётливо и ясно понимаете, что стали созерцателем истинного совершенства.

И вдруг…

Что это там синее на жёлтом?

Маленькое, едва различимое, оно вмешалось в танец гармонии, и разрушило сказку.

Вы сломя голову, бежите, к замеченному вами дефекту, давите по дороге то, чем миг назад любовались, самозабвенно затаив дыхание.

А как иначе? Надо устранить изъян.

Вы достигли цели.

И что же перед вами?

Всего лишь сорняк. Хрупкий василёк одиноким сапфиром сияет на величественном золоте созревшей пшеницы. Ещё миг вы смотрите на него. И вдруг, всё вокруг перестаёт существовать для вас, растворяется в маленьком нежном создании, балансирующем на тоненьком стебельке. Он не вписывается в свой мир, он не вписывается в ваш мир, где царствует пшеница. Но он есть, и вам повезло познать его красоту. Он не из этого измерения, но он материален, он существует.

Вот так и Маша. Я не сразу увидела её красоту, потому что она не вписывалась в рамки моего суждения об этом понятии. Но когда осознала,… где-то в самой глубине моего мироощущения меня кольнула зависть.

Мне никогда не стать такой.

Моя многократно воспетая красота наполняла каждую чёрточку Машиного лица и все до единого изгибы стройного стана. Я не зря сравнила её с васильком, Маша излучала беспримерную кротость и редчайшее в наше время качество – терпение. Такие глаза, как у Маши, не бывают равнодушными. Большие, немного выпуклые, они кажутся чуть-чуть удивлёнными. Две карие бусины озаряли пространство убогого теперь зала, хотелось глядеться в них бесконечно. Матово-белая кожа с нежно-розовым отливом на щеках оттеняла этот странный, очаровывающий эффект глаз. Изогнутые в дугу с изломом брови и средней пышности ресницы подчёркивали лилейность кожи и противоестественную белизну волос, прямыми прядями струящихся по груди и плечам. Изящный носик и небольшие чувственные губы дополняли и без того завораживающую картину.

Маша сидела, но было очевидно, что она достаточно выше меня.

Моя огорошенная физиономия, кажется, её не порадовала.

Я постаралась привести лицо в нормальный вид.

А что собственно такого я увидела?

Ну, красивая девушка. Так я не мужик, чтобы так беспардонно таращиться на неё.

Стоп!

Если меня словно молнией пронзило, то как Машина внешность действует на мужчин?

- Проблемы? – Где-то сбоку прогремел голос Пенелопы Витальевны. Я и забыла, что она существует.

- Да. – Маша протянула директрисе какую-то брошюру. Глаза её теперь озадаченно смотрели на начальницу, но смущение, вызванное моим диким восторгом, ещё сквозило в облике девушки.

- Хм… - Озабоченно хмыкнула Пенелопа Витальевна

- Я точно помню, что она переиздавалась, а тут нет никаких признаков нового выхода. – Рассеяно проговорила Маша. Её восхитительно-певучий голос буквально пригвоздил меня к полу.

- Сейчас посмотрим. – Пенелопа Витальевна принялась крутить книгу, потом перелистала, нашла слипшиеся страницы, подобрала со стола инструмент-мутант и ловко резанула листы. Удовлетворённо причмокнула и показала Маше какую-то пометку. – Переиздаваться-то переиздавалась, но её уже больше трёх лет в руках никто не держал.

Маша приняла от директрисы брошюру и со словами: «Дай Бог, чтобы тебя заметили» положила в одну из корзин на колёсах.

Ничего из происходящего я не поняла, потому просто стояла и глупо улыбалась, мечтая сделать Маше предложение.

Ой.

Что это со мною?

Я же женщина.

- Вот и Юля с Иваном вернулись. – Пропела Пенелопа Витальевна. – Что ж пойдём знакомиться с вашей резиденцией.

- Ага. – Выдавила я, в последний раз огладывая огроменный отдел и замечая скромненькую дверцу со стороны складов.

Получается, что за коморкой Пенелопы Витальевны есть ещё одно помещеньице. Я решила не спрашивать о его предназначении, не хотелось услышать что-нибудь вроде: «Это секретная комната, тебя не касается, что в ней».

- Мам, там такие книжечки есть, меньше моей ладошки. Представляешь? – Ваня безуспешно искал моего внимания.

- Ага. – Снова буркнула я и позволила сыну себя увести.

Мы опять шли по коридору. Ваня что-то щебетал, путаясь у меня под ногами. Он естественно, не заметил в Машиной внешности ничего такого. Для него я самая красивая и точка. А я в свою очередь пренебрегла наружностью Нины и Юли. В другой ситуации они бы меня потрясли, но сейчас не впечатлили ни на грамм. И виновата в этом Маша. Помните, как в песне поётся: «Потому что нельзя быть на свете красивой такой»?

И если я не увидела в высокой зеленоглазой Нине сногсшибательной красавицы, то скажите на милость, насколько я проигрываю в вышеупомянутом сравнении?

Не берусь предполагать. Если Богом так дано, чего обижаться. Каждому - своё.

И не думайте, что Бог кого-нибудь обделил. Так не бывает. Просто не надо заглядывать, давясь завистью, что есть у других, а пошебуршить в своей котомке, поискать и присмотреться к тому, что нашли. Поверьте, вы не останетесь в обиде.

Так мы ознакомились со всеми отделами, кроме моего.

Была половина двенадцатого, когда я, Ванечка и Пенелопа Витальевна поднимались в мой, детский отдел.

Честно признаться, ноги не несли на рабочее место. Я обдумывала то, что увидела и приходила к

От замешательства и разочарования у меня начинала болеть голова, мне уже казалось, что в черепной коробке завёлся рой пчёл, который не только гудит, но и жалит. - Так тебе, дура! Не соображаешь? Мы тебя научим думать.

Мы стояли на площадке второго этажа, на пороге моего отдела и я рискнула спросить Пенелопу Витальевну.

- Мне показалось, или Маша на самом деле обладает не земной внешностью?

Пенелопа Витальевна хмыкнула:

- Что собиралась ей руку и сердце предложить?

Я покраснела.

- Не стыдись. – Она добродушно потрепала моё плечо. – Все через это прошли. Даже я.

Я не поверила. Наверное, моя чрезвычайно проницательная директриса хочет ободрить меня. Но откуда тогда она знает про руку и сердце? Надеюсь, она мысли мои не прочла.

- Мы все здесь по зову сердца, чтобы защитить книги, те, что заслужили бессмертия. А у Маши есть две причины прятаться вдали от цивилизации. Надеюсь, ты поняла суть второй причины.

Я согласно кивнула и представила себе полчища воздыхателей, волочащихся за Машей по городской улице.

- Так что постарайся не акцентировать своё внимание на Маше. Её это больно ранит.

- Хорошо.

Пенелопа Витальевна толкнула дверь и …

Глава VI Детский библиотекарь

Детский отдел я полюбила с первого взгляда.

Если б не глушь…

В таком чудесном месте можно работать круглосуточно. Жить в нём счастливой жизнью, в которой каждый миг – это праздник.

Со всех четырёх стен на нас смотрели высокие, увенчанные арками окна. Надо отдать должное уборщице Марье Дмитриевне, глядя в натёртые до полной прозрачности стёкла, я усомнилась, что они вообще существуют. О наличии стёкол можно было догадаться лишь по отсутствию сквозняка и тёплому воздуху внутри помещения. Тут я вспомнила некоего, тоже ещё незнакомого мне, дядю Селивана, с лёгкой руки которого во всём Непорочном (не берусь судить о его размерах) всегда есть свет, вода и тепло.

За окнами радовали глаз пронизанные солнцем пейзажи просыпающегося после зимы леса. Я снова убедилась, что позади библиотеки примостился аккуратненький садик, а за ним синеватое небольшое озеро и в отдалении, обещанная Галей, река Непороченка. Где-то дальше пристроилась и невидимая электростанция. Сверху сад и озеро смотрелись ещё симпатичнее, чем если рассматривать их с одной плоскости.

Первое, на что я обратила внимание в детском отделе, были два средних размеров канцелярских стола, выстроенных в ряд — наши с Ванечкой рабочие места.

Что ж, вполне прилично.

Пол под столами устилал мягкий зелёный ковёр. Под всеми видимыми окнами вольготно располагались удобные претенциозные кресла, между креслами и окнами занимали пространство невысокие тумбочки со стеклянными, опять же натёртыми до блеска, дверцами.

На тумбочках манили красочными мягкими обложками аккуратно разложенные гармошкой детские брошюрки. Их я заметила несчётное количество. То-то будет Ване развлечение.

Подняв глаза вверх, я непроизвольно ахнула. Под потолком, по всей длине помещения тянулась, не имеющая начала и конца, сказочная фреска. Я взглянула на Ваню. Он стоял поражённый невероятным сюжетом, изложенным неким художником с фантазией почище моей. Его Красная Шапочка не шла к бабушке пеше, а ехала верхом на волке. Кощей Бессмертный, непонятно, каким макаром, оказался в посажённых отцах Василисы Прекрасной. Баба-Яга рьяно выплясывала на свадьбе вместе с Незнайкой в широкополой шляпе под весёлый аккомпанемент явно хвативших лишку Бременских музыкантов, в то время, как трудолюбивый Самоделкин прилаживал к видавшей виды ступе новенький, блестящий моторчик. В самом дальнем углу фрески, разбросав во все стороны зубасто смеющиеся головы, резвился Змей Горыныч, на спине ящера покатывались от хохота… Буратино с компанией. Карабас-Барабас, привязанный за длиннющую чёрную бороду к хвосту рептилии, болтался далеко внизу. Я могла лишь посочувствовать кукольнику, который казался жалким, но никак не злым. Встав на цыпочки, мне удалось разглядеть Доктора Айболита, перевязывающего щупальцу какому-то инопланетянину ярко-лилового цвета. Ассистировала звериному эскулапу русалочка, наполовину скрытая в аквариуме на колёсиках. Под окном чудо-поликлиники принц, который, согласно задуманному Андерсеном сюжета, должен был полюбить другую, пел Русалочке серенады. Как я мечтала в детстве о таком повороте в развитии фабулы андерсеновской сказки.

Да…

Нет предела человеческой фантазии.

На описание бреда, расписанного вдоль стен, мне бы и дня не хватило. Однако Ванечка был в восторге, потому я сделала вывод, что художник не кретин, как могло бы показаться, а гений. Чтобы угодить современным детям, одного таланта недостаточно.

Островок с ковром и столами был лишь малой частью огромного помещения. Остальное пространство занимали стеллажи, немного неуклюжие, но достаточно высокие, чтобы я завертела головой в поисках стремянки. Сейчас я видела только рёбра стеллажей, за которыми, несомненно, прятались мои подопечные — книги.

Я взволнованно прошагала по мягкому ворсу напольного ковра и углубилась в проход между полками.

Ну что могу сказать?

Не столь впечатляюще, как в отделе комплектования, но это пока. Чтобы изучить фонд нужно время. Прочитанные названия близ расположенных книг ни о чём мне не говорили. Я, пройдя вдоль ряда, так и не найдя ничего, хотя бы отдалённо знакомого, вернулась к столам.

- Вот ваше рабочее место. – Пенелопа Витальевна явно наслаждалась впечатлением, которое гигантскими брызгами расплёскивалось с наших лиц.

Да, ничего подобного я не ожидала здесь встретить. Непорочненской Кордонной библиотеке есть чем гордиться, что не отдел, то новое приятное потрясение.

Я присела на краешек стула, заглянула вдоль стены. В царстве стеллажей у окон всё так же располагались поочерёдно тумбочки и кресла. Наверное, чтобы особо стеснительные читатели могли укрыться от любопытных глаз библиотекаря за полками.

О, выражения лиц и их смена во время углублённого чтения, это особая тема. Один из немногих шансов увидеть человека с оголённой, незащищённой душой.

- Нравится? – Расплылась в улыбке Пенелопа Витальевна.

- Д-а-а-а-а. – С подвздохом выдал Ваня, загипнотизированный окружающим великолепием.

- Тут не может не нравиться, - более сдержанно и со знанием дела ответила я.

- Что ж. Устраивайтесь поудобнее. Будем инструктироваться по поводу распорядка, обязанностей и прочих вопросов, которые у вас появятся в процессе ознакомления.

Ваня деловито сел за свой стол, приготовился слушать. Пенелопа Витальевна извлекла из-за стеллажей стул, устроила его так, чтобы находиться на одинаковом расстоянии от меня и моего сына.

- Ну, пока я не начала, интересуйтесь. – Директриса требовательно впилась в меня своими мутно-серыми глазами, после чего, затихшие было пчёлы в моей голове, снова начали

От количества недопонимания и избыточности вопросов в мыслях аж зашкаливало. И главный звучал так: «Это что, сон?», второй, не лучше первого: «А скоро я проснусь?». Ускользающее ощущение реальности наталкивало на новые несусветности: «Вы случайно не доктор, а я не в психушке? Когда это случилось со мной?».

И зачем она спросила, есть у меня вопросы?

О! У меня никогда не было столько вопросов, как сейчас!

Есть ли у неё ответы?

Начинать дознание я решила скромно, чтобы не показаться полной дурой.

- А сколько читателей читает в моём отделе и по библиотеке в целом? – Я безуспешно елозила глазами во всех направлениях, надеясь наткнуться на читательскую картотеку. Ей не нужно много места, потому я надеялась, что она отыщется где-нибудь на отдалённой полке, убранная со стола во время влажной уборки. Отсутствие каталога меня тоже не слишком волновало. В некоторых библиотеках для каталогов отводятся специальные помещения. Здесь, скорее всего, тот же вариант.

Пенелопа Витальевна задумалась, и я поняла – цифры нешуточные

- Ну, с учётом добавившегося Ивана… (я затаила дыхание)… один. – Она впилась в меня и с физически ощутимым коварством ждала реакции.

Реакция не замедлила явиться: я подпрыгнула вместе со стулом, беспомощно посмотрела в окно. Захотелось выпрыгнуть. Точно, я сплю. Или, чего хуже, это больница. А может, меня разыгрывают?

- Вы шутите? – Безнадёжность собственного голоса заставила меня сжаться.

- Нет. Слушай меня. – Кажется, она понимала моё состояние больше, чем я сама.

- Сначала скажите, где каталог. – О том, почему нет картотеки, я уже знала. Нет читателей — нет картотеки.

- Он тебе не нужен. Мы не ведём учёт книг.

Это было более чем странно.

- Но как?

- Слушай меня. – Требовательно повторила она. – Я скажу то, что нужно знать по-первости. Остальное сама поймёшь, или спросишь. Мы не обслуживаем читателей и не учитываем книги. Наша главная задача — освобождать слипшиеся страницы. Загляни в стол, увидишь книжный разъём.

Я выдвинула верхний ящик и обнаружила уже знакомый инструмент-мутант, а под ним средних размеров книжку.

- Что там? – Пенелопа Витальевна вытянула голову. – Книга? Давай её сюда.

К слову сказать, мой Ванечка всё это время вёл себя особенно тихо. Мне казалось, что он даже дышит наполовину.

Надо быть осторожнее. А-то, неравён час, напугаю ребёнка. Чтобы тут ни происходило, моя главная задача — благополучие самого дорогого человечка во Вселенной.

- Всё очень просто. – Продолжила Пенелопа Витальевна таким беспечным голосом, будто мы вели непринуждённую беседу о мужьях и детях – Подходишь к полке, берёшь парочку книг, кладёшь их на стол и начинаешь.

Директриса взяла разъём и принялась ловко тыкать его острой стороной в бок несчастной книжечки, только что извлечённой мною из шуфляда. Сначала отошла обложка, следующее движение – и освобождена титульная страница. Так листок за листком и половина книги радостно зашелестела бумажными членами.

- На, попробуй.

Я взяла книгу, прочла название: «Быть, или не быть», автор некий Ерохин.

- А почему страницы слипшиеся?

- Это оттого, что их не читают. – Сказав полнейшую глупость, Пенелопа Витальевна нахохлилась.

Я хмыкнула.

- А кто их читать-то будет! Разве что мы, библиотекари. – Суетливый рой пчёл уже нагло впивался в мой мозг.

Я в театре абсурда играю главную роль. А если убедить себя, что всё здесь не всамделишнее, не настоящее, может легче станет? Отыграю и пойду себе домой. Беда в том, что со мною на сцене мой малыш. Для него всё взаправду происходит.

- Их не читают во всём мире, а липнут они только у нас. – Продолжала добивать меня Пенелопа Витальевна.

Я криво улыбнулась и убедительно покачала головой. Ясное дело, если книги не читают где-то, скажем, в Москве, страницы их склеиваются именно здесь, в деревне Невинно Лгущее или Непорочно Сочиняющее.

Пенелопа Витальевна, кажется, переходила из состояния миролюбивого добродушия в туго сдерживаемое свирепство. Она попыхивала, и, вероятнее всего, умудрялась сохранить самообладание только потому, что не впервые занималась неблагодарным делом убеждения кого бы то ни было в своей незыблемой правоте.

- Некоторых экземпляров один на всю планету осталось. Лежит где-нибудь в забытом шкафу на опечатанном складе и ждёт, когда его заметят. А склад тот в огне не горит, в воде не тонет, он уж сто лет как никому не нужен, а всё существует. И только мы знаем причину — книга. И будет стоять тот склад, пока кто-нибудь не найдёт книгу и не даст ей новую жизнь. Для того мы и разнимаем страницы забытых, но очень нужных книг, самых важных на Земле. То, что не нужно — пусть пропадает, а те, копии которых находятся в этой библиотеке, должны существовать.

- А не проще ли вручить эти копии издателям и забыть про склад? – Я втягивалась в игру, и это успокоило Пенелопу Витальевну.

- Увы. Это невозможно. – Вздохнула директриса.

- Ясно. – Я покосилась на Ванечку, он заворожено внимал каждому слову.

- И часто слипаются у них страницы? – До меня чётко дошёл абсурдный смысл всего услышанного бреда.

Честно говоря, я всерьёз подозревала, что входя в здание, не заметила под крупной надписью «Непорочненская Кордонная библиотека», табличку поменьше «Психиатрическая клиника для буйно-помешанных библиотекарей». Что ж, буду выходить, обязательно присмотрюсь.

- Мы должны разнимать страницы раз в год. – Невозмутимо вещала Пенелопа Витальевна.

Я со всей серьёзностью смотрела ей в глаза. Больница это или театр, будет легче принимать всё, как есть. Потом у меня найдётся время на обдумывание ситуации.

– Этого достаточно. Если книгу отыщут и переиздадут, ты через год возьмёшь её в руки и обнаружишь, что все странички свободны. Это настоящий праздник для библиотекарей. Такую книгу надо нести в отдел комплектования. Видела там шкафы вдоль стен?

- Да.

- Это место для таких счастливцев.

- И часто случаются эти…м-м-м…праздники? – Играть, так играть. Я прекрасная актриса.

- Ну, - она на мгновение задумалась, – по несколько раз на год. В прошлом году отпустили в мир семь изданий. Но, к сожалению, история повторяется, и некоторые изданные книги через какое-то время снова возвращаются на наши полки.

- Но если книгу переиздали, значит, она уже не одна. Не могут же все экземпляры в одночасье сгинуть? – Я прекрасно играла по правилам Пенелопы Витальевны. Она удивлялась моему легковерию. А я косилась на Ванечку. Он был как бы индикатором. Если

- Ты меня не слушаешь. Важно не количество экземпляров, пусть их будут тысячи. Главное, чтобы в течение года хоть один из них кто-нибудь прочёл. Очень часто люди выбирают для чтения не то, что им нужно. В мире живёт много бесполезных, но читаемых книг. За их судьбу мы не отвечаем. Они подчинены правилам стихийного рынка. Наша задача — сохранить то, что действительно важно, что способно перевернуть жизнь, в лучшую сторону, конечно. Сечёшь?

- Да. – Я усердно закивала. – Но как вы знаете, что важно, а что нет?

- Хороший вопрос. Есть Международная Ассоциация книжных комплектований. Это в её компетенции. Мы исполнители, русский сектор и, кстати, единственный в стране. Нам шлют нужные экземпляры и список книг, которые можно отпустить. Девочки вынимают их из шкафа, кладут в коробки и отправляют в Ассоциацию. Ну что, дошло, наконец?

Мне впору бы обидеться. Наговорила три короба несусветностей и ещё хочет, чтобы я это переварила в одночасье. Но разве можно обижаться на больного человека?

Пенелопа Витальевна уже оборачивалась к моему сыну.

- А ты, Ванечка, когда захочешь, можешь помогать маме. У тебя в столе тоже есть разъёмчик.

Мой ребёнок безоговорочно поверил в дикие россказни свихнувшейся директрисы. С лицом, полным решимости спасать книги он рванул на себя ящик стола и восторженно предъявил нам своего мутанта, чуть поменьше всех ранее видимых мною.

- Этот инструмент предназначен для брошюрок. Их тут не мало.

Я бросила взгляд в сторону стеллажей. Не так уж много работы на год.

- Ах, да! – Пенелопа Витальевна внимательно следила за мной. – Пойдём к полкам. Я тебе кое-что покажу.

Я несколько занервничала. Оказаться в ограниченном тусклом пространстве один на один с ярко выраженным психом, это, знаете ли, не то, о чём я мечтала. Но делать нечего.

Я уверенно вошла в привычный мир, где властвует только непрерывно текущая энергия книг. Надо сказать, меня обдало таким родным, неповторимым дыханием мудрости, таинственности и вечности, что я готова была поверить во все небылицы, рассказанные Пенелопой Витальевной.

Знакомый запах приятно щекотнул ноздри.

Вот он, мой мир!

Я всегда преклонялась перед ним, мечтала о нём. И смогла воплотить детскую мечту в жизнь.

Я — библиотекарь.

Не самая умная, не самая способная, не самая красивая.

Но разве здесь это имеет значение?

Какая бы ни была, я часть этого священного сказочного королевства, я несу в себе его мощь, его величие. Я знаю его тайны. Сквозь меня течёт его вечность.

Чувство невесомости вселилось в каждую клеточку моего тела. Я засияла. Пенелопа Витальевна благоговейно любовалась моим преображением. Она тоже светилась. И мне подумалось, а может, Пенелопа Витальевна не совсем сумасшедшая. А если и сумасшедшая, то что с того? Она, как и я, преданно и беззаветно любит книги, служит им, защищает их.

- А знаешь, - её голос, словно впитываемый переплётами, звучал глухо, - моя сестра не ошиблась в выборе. Ты именно то, что нам нужно.

Я невнятно пробормотала, что книги — моя слабость. Мне не хотелось подпевать на её волне.

- Смотри. На каждом стеллаже написан месяц. – Директриса указала вверх.

Я прочла «апрель». Тут же пересчитала стеллажи. Ровно двенадцать.

- Один стеллаж в месяц? – Вырвалось уничижительное. – А что делать в остальное время?

- Один стеллаж и тумбочка. – Пенелопа Витальевна плеснула рукой в сторону окна. – Там тоже есть надписи. А насчёт работы, не беспокойся. Скучать не придётся.

Мне сразу на ум пришли еженедельные вылазки домашних библиотекарей на прилагаемую к библиотеке территорию. Уж мы не скучали. Я научилась косить траву, пилить отсохшие ветки и орудовать секатором.

Как у каждой уважающей себя библиотеки, у нас был дворник. Но разве может он, с восьмью классами образования, быть компетентнее Патриции Витальевны? Нет, конечно.

Дяде Лёне доверяли только метлу и грабли. Остальное, – прерогатива людей с высшим образованием. Примечательно то, что желание «прибрать территорию» у Патриции Витальевны вспыхивало спонтанно, не зависимо от погоды, загрязнённости среды и настроений других библиотекарей.

Мы, не предупреждённые заранее, выходили «поразмяться» в одежде, не приспособленной к лазанью по деревьям и шнырянью по кустам. В конце концов, я принесла из дому спортивный костюм и кроссовки и научила себя не принимать близко к сердцу факт внезапно расстроившихся планов.

- Сейчас мы разберёмся, на чём Наташа остановилась. – Пенелопа Витальевна обошла стеллаж по кругу.

Я непроизвольно вздрогнула. «Расстроившиеся планы», из-за которых я так часто нервничала дома, для Наташи расстроились навсегда. Она работала, думала о том, чем займётся завтра, даже книгу в стол отложила, чтобы с утра приступить к её реабилитации. Но утро не наступило…

Теперь я приноравливаюсь довершить начатое несчастной девушкой, погибшей в лапах медведя или от сердечного приступа. Я ещё не пришла к выводу, от чего именно.

Наверное, вы удивляетесь моей непоследовательности по поводу суждения о Наташиной смерти?

Пенелопа Витальевна ясно дала понять, что медведи тут не при чём. Но я пока решила не отметать медвежью причастность к гибели коллеги. В конце-то концов, другой вразумительной причины мне никто не предоставил. Остановка слабого сердца тоже произошла не сама по себе, что-то ей предшествовало. Не медведи ли?

- Так? – Директриса тыкала пальцем в невидимую с моего местоположения область. – Иди сюда.

Я не замедлила явиться пред её очи. Тут же и Ваня материализовался. Его лицо, в отличие от моего, не источало никаких сомнений, только глубокую заинтересованность.

- Смотри. Наташа, когда переходила на новую полку, прислоняла книги к противоположной стороне. Вот, те, что справа, ещё не сделанные, а слева - …

Она провела по страницам крайней книги левой горки, те радостно зашелестели.

- Видишь?

Я отчаянно закивала головой.

- И, вот ещё что. – Пенелопа Витальевна прошла вдоль стеллажей и оказалась с другой их торцевой стороны в свете окон. – Тут на полу коробка.

Я поравнялась с начальницей и правда увидела обычную картонную коробку средних размеров, сестру тех, что обитали в кладовой.

- Ты её не передвигай. И каждое утро заглядывай в неё. – Что директриса и сделала. На дне коробки лежал фолиант в толщенной обложке. – Ну вот, что я и говорила. Мы тебя, красавица, уже однажды снимали с полок. А ты снова у нас. Возьми.

Пенелопа Витальевна воткнула книгу в мои руки.

- Это добавление к твоей апрельской работе. Если вдруг обнаружишь на полке не склеившуюся книгу, положишь в коробку. И ещё. Бывает, к сожалению, не редко, когда разнимаешь одну, две страницы, а дальше никак. Тогда начинай читать. Дойдёшь до склеенного места снова бери разъём. И так, пока не прочтёшь до конца. Такое случается с книгами, не читанными более десяти лет. В последнее время нам много приходится читать. Так, кажется, всё сказала? А нет! Запомни — книги, ни под каким предлогом, не должны покидать территорию библиотеки. Сама понимаешь, они не обычные, как и всё здесь. Каждая из них матрица, главная в тираже. Её гибель — это смерть для остальных. Сгорит тогда склад, и щепок не останется.

Пенелопа Витальевна направилась к двери, уже на выходе развернулась.

- Скоро обед. Не опаздывайте.

***

Я кое-как доковыляла до ближайшего окна и плюхнулась в кресло, вцепилась пальцами в голову.

Что со мною было?

Лучше бы меня не вводили в курс дела.

А может?..

Я вспомнила, как с подружками по институту, дабы приобрести опыт на будущее, накурились какой-то травы (не помню названия). Теперь, говоря с молодёжью о вреде наркотиков, я не выгляжу голословной. Их разрушительную силу я испытала на собственной шкуре. А кого ещё краном с колокольни снимали? Травка вывернула меня наизнанку и во всей красе выплеснулась в свет божий моя романтическая сущность, жажда приключений и незыблемая вера в святую православную церковь. Правда, батюшки почему-то меня не поняли, вызвали милицию. Спасибо отцу Василию, он меня спас, убедив своих монахов простить рабу божью Любовь и забрать заявление из участка. А ментам сказал, якобы я юродивая, сбежавшая из церковной подведомственной клиники для душевнобольных. Мол, сразу не разобрались. С тех пор я не притрагивалась к наркотикам, а перед поруганной мною церковью выполняла повинность. До конца института я служила храму. Когда уезжала из города, плакала, просила отца Василия оставить меня при церкви. Он тогда ласково и требовательно убедил меня, что я необходима в миру, там моё место. С тех пор я изредка строчила письма своему духовному наставнику и получала от него ответы. Благодаря ему, мои родители так и не узнали о том постыдном происшествии. Теперь узнают, когда прочтут эту книгу.

Может, написать отцу Василию, спросить?

Нет. Стар он теперь, немощен, зачем нагружать его своими проблемами?

Ваня сел у моих ног, посмотрел на меня снизу вверх. Как же нужен мне этот родной взгляд. Только лучше бы мой сынок находился дома с бабушкой и дедушкой. Я постаралась как можно увереннее улыбнуться. По его взгляду поняла — не получилось.

- А мне здесь нравится. – Ваня встал. – Ты, мам, ничего не бойся. Я же твой рыцарь. И я с тобой.

- А почему ты решил, что я боюсь? – Неужели это можно прочесть по моей физиономии.

- Потому что ты можешь обмануть кого угодно, только не меня. Ты думаешь, что все вокруг врунишки.

Я усмехнулась.

- Тут всё чужое. Это я с непривычки такая. А ещё усталость. Но ты прав, мне нечего бояться. Ведь со мною мой рыцарь без страха и упрёка. – Я ловко выбралась из кресла. На душе повеселело. Да, Ванечке всего восемь лет. Но это не имеет значения. Он моя опора. С ним я сильнее, ради него я сильнее.

Мой взор перенёсся за окно, в сад, пробежался по глади озера. Нет, я не сплю. И наркотики тут не причём. Я в своём уме. И я разберусь, где правда, а где ложь.

- Ваня, - я решила в последний раз проверить свои утверждения, - ущипни меня пожалуйста, да побольнее.

- Ты не спишь, мама. – Он безжалостно впился пальчиками в мою ногу под коленом.

- Ай! Ты что?!

- Сама просила. – Он о чём-то задумался, потом серьёзно напомнил. – Пенелопа Витальевна говорила, что нельзя рассиживаться без дела.

- Ой, я тебя умоляю. – Опять эта его благочестивая правильность. И в кого он такой? – Этот отдел уже столько времени простаивает. Ещё один час ничего не решит.

Я огляделась по сторонам. Внимательней всмотрелась в книги: типичные обложки, размеры, шрифты.

Почему Пенелопа Витальевна назвала их матрицами?

В памяти всплыло: «Каждая из них матрица, главная в тираже. Её гибель – это смерть для остальных. Сгорит тогда склад, и щепок не останется».

А если этих остальных сотни тысяч?

У нас матрицы только самых важных книг, а где матрицы остальных? И кто отвечает за матрицы вредных и опасных книг?

В моей домашней библиотеке были и такие, я их припрятывала от читателей, но тоже берегла. Такова судьба библиотекаря — мы живём вне политики и вне религии. Я христианка, но только за порогом библиотеки. В храме книг я лишь жрец и никто больше.

Кому я служу?

А что есть книга? Литература? Литера – буква, ту – ты, Ра – Солнце – Бог. Буква – ты Солнце. Я служу букве, которая есть Свет, есть Бог. Потому мне смешны политики, их удел – вечная слепота. Мой долг, я в этом уверенна, помочь читателям проникнуться Светом, несомым книгами. Я никогда ничего не навязываю. Лишь легонечко подталкиваю тех, кто готов, к книгам, которые считаю важными.

Меня прошибло судорогой.

Вот оно!

Важные книги!

Мы их вычисляем не путём логических умозаключений, мы их чувствуем.

Вот подумайте, чем важен Корней Чуковский? Пишет сказки, и только. Не скажите. Слог прост, лёгок. Слово к Слову. Буква к Букве. А Маршак? Да его переводы Шекспира, возможно, потрясли бы самого Шекспира.

Важность книги не только в сюжете, есть нечто большее.

Что?

Я и сама не до конца понимаю. Я библиотекарь, я доверяю своим чувствам…

В детский отдел неожиданно вернулась Пенелопа Витальевна.

Я приготовилась к упрёкам и наставлениям типа: «Что ты расселась в рабочее-то время?» или «Я же тебе говорила – простой смерти подобен» и прочему в этом роде. Но она, хоть и не разделяла моих чувств, поняла их (по крайней мере, мне так показалось) и промолчала. В руках директрисы мы с Ванечкой заметили два матерчатых свёртка. Я сразу догадалась, что это халаты. Цвет хаки в этом заведении я заметила только на плечах библиотекарей. Сейчас мы станем как все. Ненавижу форму.

- Вот. Марья Дмитриевна только что закончила шить. Ну-ка посмотрим,

Мы с Ваней примерили мантии. Подошло. Удивительно, но меня вдруг посетило чувство комфорта, как будто бы я сижу в мягоньком гнёздышке, надёжном и уютном. Ваня осматривал себя и растягивал губы в довольную улыбку. Странно, но ему тоже понравилась.

- Это вы так точно описали нас? – Я хотела, чтобы моя реплика воспринялась как комплимент.

- Нет. Она уже три дня не приходила убирать. Шила. Марья Дмитриевна никогда не ошибается. Ей не нужны никакие описания.

Ваня принял всё как должное. Моё лицо не выразило никакого удивления. Не скажу, каких усилий мне стоило это деланное равнодушие. Три дня нас мотало по тайге, три дня уборщица шила халаты, которые я бы соорудила за один вечер и ещё бы нашла время книжку почитать. Угадала с размером? Это вам не фрак и не бальное платье. Халат есть халат: чуть шире — чуть уже, чуть короче — чуть длиннее — значения не имеет. Одно ясно — тунеядка у них уборщица.

- Уже двенадцать. – Пенелопа Витальевна улыбнулась так сердешно и снисходительно, как будто бы приглашала нас на торжественную дегустацию блюд в самый изысканный ресторан. Что-что, а поесть библиотекари любят.

Мы с Ваней охотно покинули отдел.

***

- А кто готовит? – Спросила я по дороге. В моей родной библиотеке мы это делали по очереди.

- Я уже говорила - девочки из комплектования. У них есть график дежурства. Вас, отделовских, мы не привлекаем.

- Ну да, нас некому подменить. – С тонким намёком на несуществующих читателей съязвила я. Но Пенелопа Витальевна не обратила никакого внимания на мой тон и ответила на удивление серьёзно.

- Это точно. Я подумываю, прислать тебе кого-нибудь в помощницы.

- Я успею. – Мне стало обидно.

- Ой ли?

Я поняла, что директриса дразнит меня. Надеется таким образом улучшить производительность. Зря старается. Я не ребёнок.

- Нужна будут помощь — сообщу.

- Ладно.

- А где Наташина мантия? – Я вдруг испугалась, что хитрая уборщица могла не париться с нитками и иголками, а попросту подсунуть мне халат покойницы.

Пенелопа Витальевна остановилась, как вкопанная, я налетела на неё, Ванечка врезался в меня. Директриса сильно переменилась в лице.

- Сожгли. Наташа в ней умерла. Тело, как ты уже слышала, было без повреждений. Одежда тоже. А вот халат… изодран в клочья. – Слова давались ей с трудом. Она и Наташу жалела и меня не хотела пугать.

Мы уже находились на первом этаже, наши ноздри щекотали соблазнительные ароматы кухни.

Но меня отчего-то затошнило.

Мой взгляд нашёл Ванечку, с интересом глядящего в коридор, предвкушающего вкусный обед. Он мне напомнил маленького волшебника — чернявенький, с таинственным блеском в тёмных глазах, матовой кожей, ровными чертами лица, стройный в распахнутой мантии, оставалось вложить палочку в руки.

Мне показалось, или он стал другим? Подрос что ли?

Мы вошли в кухню.

От приятного благоухания картошки, тушенной с луком и морковью, на душе как-то полегчало. Переступая порог, я скользнула взглядом по уставленному соленьями столу. Огурцы, помидоры, грибы, уже заправленные сметаной. и головка капусты, порезанная ровными дольками, несколько обеспокоили меня, я судорожно сглотнула и покосилась на Ванечку. Ничего из предложенного он не ест.

Чтобы не показаться невежливой, я спешно поздоровалась, хотела сделать знак Ване, но он уже сказал «здрасти». В его голосе я прочла полный конфуз.

Ещё бы!

Все молодые библиотекари были в сборе, кто сидел за столом, кто колдовал над плитой. При нашем появлении девушки прекратили беседу, их взгляды устремились к нам, по вполне искренним улыбкам могло показаться, будто они нас ждали если не всю жизнь, то уж точно последние пару лет.

Первой зашевелилась Галя. Положив вилки и ложки на стол, она поспешила ко мне.

- Ну, как ты, уже освоилась?

- Да, - ответила я, отводя глаза в сторону.

- А Ванечка?

Но Ваня был занят. К этому времени он уже отвечал на вопросы, задаваемые наперебой Машей и Алевтиной.

- Похоже, Ванечка от счастья голову потерял. – Ответила я вместо сына.

Обстановка разрядилась, чувство неловкости покинуло меня.

- Что у нас на первое? – Плотоядно потирая ладошки, поинтересовалась Пенелопа Витальевна из-за моей спины.

- Украинский борщ! – С торжественным причмоком объявила Галя.

По моему телу разлилось приятное тепло. Ох люблю же я борщок со сметанкой. К сожалению, Ванечка это замечательное блюдо не слишком жалует.

Пенелопа Витальевна деловито проследовала к столу. Маша тут же подсунула ей тарелку со свекольного цвета жидкостью. Нам с Ванечкой указали на стулья, ближе к стене, соседствующей с вестибюлем. Было заметно, что каждая девушка имеет своё законное место и свои обязанности. Рассаживались без суеты, Маша и Нина тут же подавали тарелки, Юля орудовала половником. Меня посетило неприятное чувство, что мой стул некогда принадлежал Наташе. Иногда кидаемые в мою сторону затравленные взгляды библиотекарей подтверждали опасения.

- Ваня, тебе чего больше наливать, юшки или густого? – Поинтересовалась Юля.

Ваня стушевался.

- Жидкости и так, не очень много. – Тут же ответила я. – Можно я сама наберу?

- Конечно. – Юля отошла от кастрюли. Я влила в тарелку пол черпака красной жижицы. Сунула её Ване под нос. – Хлеба не забудь.

Себе я набрала полтора половника средней густоты. Отвлёкшаяся от собственной тарелки Пенелопа Витальевна щедро снабдила наши с Ваней блюда настоящей домашней сметаной. Я толк в сметане знаю, мне не подсунешь чёрт-те что.

Так вот, в банке посреди стола белела домашняя сметана самого безупречного качества.

Когда я отошла от плиты, Юля подхватила видавшую виды, но тщательно начищенную кастрюлю, с торчащим из дышащего паром жерла половником, и водрузила на подставку в центре стола. Я поняла этот жест, когда Пенелопа Витальевна тут же схватилась за ручку поварёшки и подлила добавки в свою уже опустошённую тарелку.

Ели мы молча. Я и Ваня ещё робели перед новым обществом. Пенелопа Витальевна так воодушевлённо прихлёбывала, что вряд ли вообще понимала, где находится.

И я борщ люблю, но не до такой же степени!

Кучка хлебных ломтиков возле директрисы таяла на глазах.

Маша, подобно моему Ване, набрала в блюдо только юшки, ела её без хлеба, ложкой черпала осторожно, будто боялась подцепить что-нибудь несъедобное.

Галя наслаждалась каждым глотком. Когда в её рот опрокидывалась очередная ложка, она на миг застывала, переваливая на языке вкусные кусочки, и только потом принималась жевать, после чего самозабвенно глотала.

Движения трапезничающей Нины

Обычно за столом я не наблюдаю за людьми, но сейчас мне было очень интересно подглядывать за девушками. Ведь по тому, как ест человек, можно узнать многое из его характера. Например, прислушавшись к негромкому журчанию, будто бы в столовой спрятался и мурлычет довольный кот, я угадала знакомую классическую мелодию, что-то из Чайковского, если не ошибаюсь. Обвела коллег глазами и поняла, кто поёт — Алевтина. Вряд ли она сама отдавала себе отчёт в том, что издаёт какие-то звуки. Остальные не обращали внимания — привыкли. Так Алевтина выражала своё трепетное отношение к поедаемой пище и позволяла мне значительно расширить свои рамки суждений о себе.

Оля, напротив, не казалась увлечённой процессом поглощения борща. Её зоркие глаза внимательно следили за окружающими. Уже два раза она подтолкнула новую горку хлеба к тарелке Пенелопы Витальевны. Пододвинула стакан со сложенными уголком салфетками Алевтине, которая, увлечённая безотчётным мычанием, капала борщом вокруг блюда. Мне Оля хотела долить борща, видимо, моё усердное борщепоедание не осталось ею незамеченным. Я отклонила предложение.

Юля не ела, а скорее, откушивала. Так принимают пищу кошки — не спеша, изящно. Из её ложки, наполненной лишь наполовину, ничего не выплёскивалось, не капало.

На второе была картошка. К её подаче мои коллеги заметно оживились. Я, с удовольствием, отметила, что девушки ведут себя непринуждённо и общаются, как старые друзья. Меня тоже постепенно затягивало в этот тёплый круг. Галя с неподдельной заинтересованностью спрашивала меня о порядках в моей домашней библиотеке. Я не без удовольствия рассказывала о наших многочисленных мероприятиях с театральными вкладками.

Девочки дивились. Пенелопа Витальевна довольно ухмылялась.

Как же! Ведь главный кудесник всех описываемых мною событий её сестра-близняшка – есть чем гордиться. Но иногда и на её лице мелькало изумление. Благо раздухарившийся Ваня подтверждал мой рассказ живописными кивками головы и оживлёнными репликами. Если в моих словах и сомневались, ребёнку все верили безоговорочно. Осмелев, я тоже рискнула задавать вопросы.

- А всё это великолепие из Питера привозится? – Я обвела стол глазами. Давно подмывало спросить, откуда в Непорочном такая качественная сметана и идеально заготовленные соленья.

- Нет, конечно! – Пенелопа Витальевна обиженно всплеснула руками и тут же подтолкнула в рот гриб, вывалившийся на губу.

- Мы же в деревне живём. – Назидательно ответила Юля, одаряя меня невзыскательной улыбкой. – У нас есть хозяйство: и поле, и скотный двор, и луг. Заправляют хозяйством дед Захар, Марья Дмитриевна, уборщица наша, и Валера, водитель и их сын. Мы тоже в поле не редкие гости. Приходим на помощь, когда она требуется. Скоро будем картошку садить, морковку, свеклу.

Моё лицо вытянулось. А я-то думала, что в этом году избегу огородной повинности. Дома мы всю весну пашем, как волы. Папа понабирал огородов где только можно: и от горсовета, и от соседского совхоза, и с работы. Нам в библиотеке тоже давали землю, но я открестилась от неё. Папе сказала, что молодым сотрудникам не положено.

- И когда же вы успеваете? – Мой голос мне самой не понравился, какой-то наиграно-озабоченный получился.

- В воскресенье и после работы. – Весело ответила Галя, ей явно не терпелось броситься на плантации некоего деда Захара. Я невольно покосилась на Галины ухоженные ногти.

Обед закончился. Я вызвалась мыть посуду. Ну, чтобы девушки не сделали выводы из разговора, будто бы я какая-нибудь лентяйка. Но мне объяснили, что все кухонные обязанности – удел комплектовальщиц.

Что ж: «Баба с возу – коням легче».

Глава VII Кто такие эти книги?

Мы с Ваней поднялись на второй этаж. Я села за стол, взяла разъём. Ваня принялся увлечённо изучать расписание уроков. Меня удивил его интерес — он неплохо учился, но, как большинство мальчишек его возраста, без особого рвения.

- Так. В левую руку книгу, в правую — железку. – Я приняла названную позицию.

Ваня отвлёкся от расписания, заинтересованно уставился на меня.

Боязно было тыкать в торец бедняжки-книги куском острого металла. Каким-то смешным и абсурдным казалось мне моё положение.

– Я правильно делаю?

- Вроде — да. – Ваня откинул расписание, сбегал к тумбочке с надписью «апрель» за кучкой тоненьких книг в ярких обложках, плюхнул их на стол, взял верхнюю, тыкнул инструментом и ловко разъял верхние страницы.

Во даёт?!

Я неотрывно следила за опередившем меня сыном. Пора и мне приступать к действиям.

- А…была не была! – Крепко зажмурившись, я с размаху пырнула «Быть или не быть».

В следующее мгновение и книга и разъём выпали из моих рук.

Мученический стон резанул слух, проник в самое сердце.

Я сорвалась с места и ринулась к двери, но, добежав до неё, остановилась. Меня удивило, что Ваня тоже спешит на выход.

Мы стояли рядышком и во все глаза таращились друг на друга. Оба перепуганные. Я искала на теле сына повреждения. Что-то же вынудило его издать тот неожиданный, такой глубокий и протяжный стон, заставивший моё сердце сжаться, а ноги бежать за помощью. Ваня, как ни странно, изучал меня с не меньшим тщанием.

С чего бы это?

- Ты почему стонал?! – Он цел, но мои инстинкты не собирались соглашаться с очевидным. Что-то не так.

- Это ты стонала! – Нервно выкрикнул Ваня.

- Не я! – Что за бред?

- Ты! Ты поранилась, вот и стонала. – Его пальчик указал на мои руки.

Что?! Кровь?

Все мои пальцы были испачканы алой кровью. Её пятна присыхали и на ладонях. Но боли я не чувствовала. И как это я собственный стон не своим голосом услышала будто бы со стороны?

- Тут должна быть аптечка. – Попросила я Ваню сдавленно. Мне страшно было смотреть себе на руки, стыдно идти за помощью.

Ваня бросился шарить по тумбочкам. Я кое-как доковыляла до стола. И чего Пенелопа Витальевна ждёт от такой неуклюжей неумёхи, как я? В первый же рабочий день травма на производстве.

Сев за стол, поглощённая своим горем, я не сразу заметила распластанную на нём книгу. Мой взор нашёл её только тогда, когда сквознячком, вызванным метанием Ваниной мантии, шевельнуло недавно высвобожденные страницы. Из-под развёрнутой обложки текла алая струйка.

Меня передёрнуло от досады.

Ну ладно – поранилась, но я и книгу испачкала. Кровь не оттереть будет с бумаги. Да, дело приняло серьёзный оборот и не

Пришёл Ваня с аптечкой, протянул мне вату и перекись. С перекошенным лицом стал наблюдать, как я смываю с кожи красные пятна. Через пять минут руки были чистыми. Я ошарашено таращилась на Ваню, а он на меня.

Дело в том, что руки оказались чистыми не только от крови, но и от ран.

- Ты не поранилась. – Протянул Ваня испуганно.

- А кто тогда поранился? – Я лихорадочно перекидывала лекарства в аптечке в поисках валерианки, а лучше чего-нибудь с надписью типа «от галлюцинаций и бреда», но ничего подобного не обнаружилось.

- Она. – Дрожащий пальчик моего сына указал на книгу, которая вдруг трепыхнулась и жалобно застонала.

- О Боже! – Я вскочила и вцепилась пальцами в голову, мне хотелась выдрать все волосы разом.

Я ранила, а может, и убила живое существо!

Но книга не может быть живым существом!

Это чушь, страшный сон. Мои глаза вновь перенеслись к аптечке. Что я искала? А если употребить всё разом, это поможет мне проснуться?

Книгу как-то странно вывернуло, забило мелкой дрожью, как в предсмертном спазме.

- Что я наделала! – Наконец нашлись силы принять всё, как есть.

Кровь, безусловно, лилась из книги. Багровый ручеёк уже стекал по столешнице, скоро он окрасит и пол.

- Прости меня! Прости! Сейчас… - Это было похоже на сумасшествие, но библиотекари — я имею ввиду не случайных в храме литературы людей — меня поймут.

Это мы, приходя утром на работу, обнаруживаем, что некоторые наши подопечные книги находятся не там, где мы их оставили. Мы не пугаемся, это нормально. У книг есть обыкновение шастать по ночам.

Сидючи за столом и подсчитывая статистику за вчерашний день, мы слышим, как шелестят страницами наши друзья. Их бумажная суета похожа на шёпот. Мы, библиотекари, делаем вид, что ничего не происходит, и тогда книги действительно начинают шептаться. И чем меньше мы реагируем, тем смелее они себя ведут. Обязательно какая-нибудь неуклюжая книженция сковырнётся с полки. И это в порядке вещей, но чтобы кровь…

- Зови Пенелопу Витальевну! – Завопила я что есть мочи.

Ваня убежал. Я подступилась к столу, осторожно взялась за окровавленную обложку. Лишь бы она не умерла. Стараясь оценить степень повреждения, я гладящими движениями ласково переворачивала измятые и испачканные страницы. Нашла надорванную. Из тоненьких венок, торчащих из покалеченного места капали тёмные капли, объединяясь в ручей и растекаясь во все стороны. Я чувствовала себя убийцей, мне хотелось приговора и наказания.

Что я наделала?

Что натворила?

Мои руки вновь окрасились в багровый цвет.

В отдел влетела взволнованная Пенелопа Витальевна, следом за нею вбежал бледный, как мел, Ванечка.

- Ох, Любушка! И откуда у тебя руки растут?! – Запричитала директриса. В её взгляде я прочла столько сочувствия, какая-то его доля была отнесена и ко мне.

- А, может, оно и к лучшему? – Продолжала Пенелопа Витальевна, осторожно отбирая у меня «Быть или не быть». - Не будешь думать, что спишь, или в психушку попала.

Слова про психушку я пропустила мимо ушей, готовая теперь верить во что угодно - хоть в снежного человека, хоть в инопланетян.

- Открой нижний ящик стола, – скомандовала директриса, - там аптечка.

- Так вот же аптечка, на столе. – Как за спасательный круг я вцепилась в кожаный чемоданчик с красным крестом.

- Да нет же. – Пенелопа Витальевна нетерпеливо оттолкнула мою руку. – Аптечка для книг.

Я её поняла и тут же извлекла на свет Божий кулёчек, в котором нашла пластырь и салфетки с одной стороны белые, с другой – синие.

- Так. Бери салфетки и аккуратно оттирай кровь синей стороной. – Пенелопа Витальевна уложила книгу на стол, разгладила пораненную страницу.

«Быть или не быть» снова застонала.

С дрогнувшим сердцем я развернула салфетку.

- Ну, ну, всё будет хорошо. – Успокаивала директриса. – Помнишь, как мы называем детей, ремонтирующих книги?

Я криво улыбнулась, сейчас мне ничего не приходило на ум. Мысленно я стояла на эшафоте, приговорённая сама собою.

- Книжные доктора, - нашёлся Ванечка, его восковые щёчки покрылись лёгким румянцем.

- Правильно, милый.

Я, едва касаясь, провела салфеткой по разорванной странице. Книга задёргалась и протяжно пискнула. Она хотела вырваться, но Пенелопа Витальевна крепко придерживала её за края обложки и страниц.

Жгучие слёзы заливали мои щёки, картинка расплывалась перед глазами. Ваня не выдержал, отошёл к окну. Пенелопа Витальевна смотрела жёстко, не давая эмоциям взять над собою верх.

Кровь отходила на удивление легко. Скоро её не стало.

- Быстро клей разорванные листы пластырем. – Пенелопа Витальевна, казалось, была довольна моей работой.

Я рванула пластырь, приладила его к больному месту, хорошо получилось, ровно. Нашла в столе ножницы, срезала остатки клейкой ленты.

- Умница. – Устало похвалила Пенелопа Витальевна. – Теперь ототри кровь, чтобы и следа её не осталось. Смотри, она уже и до ковра добралась. Мятые страницы проложи салфетками.

Я тут же принялась очищать книгу и прокладывать её покалеченные листочки целебными бумажками. Когда дело было сделано, закрыла обложку.

- Клади её в стол, в отдельный ящик. Когда пластырь сам собой отвалиться, продолжишь разнимать страницы. Поняла?

Я стояла, тупо уставившись в «Быть или не быть».

- Поняла? – Требовательно гаркнула директриса.

- Да. – С силой, унимая дрожь в руках, я потянула за шуфлядку, уложила книгу на деревянное дно.

- Возьмёшь с полки другую книгу, к этой вернёшься, когда она выздоровеет. – Пенелопа Витальевна перевела дух.

Всё обошлось, но меня трясло, как в агонии, даже ноги норовили выкинуть какой-нибудь нелепый крендель.

Не в состоянии больше стоять, я села за стол, уставилась на директрису. Мне хотелось наказания. Я его заслужила.

- Что смотришь? Бери разъём и начинай.

Я покрутилась в поисках инструмента. Оказалось, в какой-то момент, никем не замеченный, он улетел под стол. Пока я ползала под столешницей, начальница сходила за книгой.

- На вот. – Похоже, она не собиралась накладывать на меня взыскание.

Неужели, ТАКОЕ может сойти с рук?

Скрепя сердце, самым, что ни на есть осторожным образом, я коснулась разъёмом торца книги. И… О чудо! Страницы сами разошлись, будто до них и не дотрагивались. Оказывается, давить не надо, лишь невзначай задеть самым кончиком.

- Теперь поняла?

- Да. – Всё внутри меня горело.

- Не бойся. – Собираясь уходить, она метнула взор на моего сына. – Ваня же

***

Мы остались одни. Я отошла к окну, где приходил в себя Ванятка. Обняла его. Он не сопротивлялся. Обоим стало легче.

Но сюрпризы на этот день не окончились. Вернувшись на рабочее место, я с омерзением обнаружила на своём столе мокрый моток водорослей.

- О, Господи! Только что стол вытирала! И кому пришло в голову пошутить так невовремя? – Перед моим мысленным взором пронеслись лица моих коллег. Как-то не верилось, что кто-то из них на такое способен. Вроде все ответственные и доброжелательные.

- Что это? – Ваня недоумённо выглядывал из-за моей спины.

- А я почём знаю? – Мой голос прозвучал обиженным визгом.

Горя негодованием, я подхватила водоросли и побежала вниз, Ваня устремился за мной. Мы ворвались в директорский кабинет без стука.

Кто, как не Пенелопа Витальевна сотворила с нами такое! Никто, кроме неё, в детский отдел не входил.

Абсурд, но другого объяснения нет.

- Я понимаю, Пенелопа Витальевна, вы хотели нас отвлечь, развеселить. Но поверьте, это не смешно! – Я рывком швырнула на директорский стол зелёный, склизкий моток.

Брызги рассыпались во все стороны, Пенелопа Витальевна едва успела отпрянуть, чтобы не оказаться заляпанной неприятной субстанцией.

- Беги, вымой руки! - Пенелопа Витальевна кинулась к одной из коробок, обитающих под стульями, сдёрнула крышку, достала медицинские перчатки и клеёнчатый пакетик. Двумя, защищёнными резиновой оболочкой пальцами подобрала водоросль, опустила в пакетик и тут же заклеила его верхушку. – Ты что, не слышала меня?! Немедленно в ванную!

Лицо Пенелопы Витальевны было до крайности взволнованным. Мне показалось, что факт появления на моём столе элемента для гербария из пруда, её не удивил, а, скорее, расстроил.

Я припустила в ванную, уже по дороге осознавая, что ладони мои непривычно зудят и будто бы раздуваются. Под водной струёй ощущения коренным образом изменились — я не чувствовала прохладу влаги, мне казалось, что моя рука окунулась самую жаркую область костра. Кожа горела, её поверхность, везде, где она соприкасалась с водорослями, стала багровой. Мои глаза встретились с Ваниными.

Ну зачем я его сюда притащила, в эту мистическую глушь, где не знаешь, откуда ждать беды?

- Мне не больно, – пролепетала немеющими губами. Он не поверил.

- Так можно и без рук остаться.

Мы обернулись. В ванную комнату входила Пенелопа Витальевна со склянкой в руках.

- Это не ваша шутка… - констатировала я, краснея.

- Разумеется, нет. За кого ты меня принимаешь? – Пенелопа Витальевна открыла шкафчик на стене. – Так. Сейчас. Возьми это мыло. Разотри руки, подержи минуты три и смой. Станет легче. Когда руки высохнут, помажем мазью. Давно у нас никто водорослями не обжигался. Я и забыла, как оно опасно.

- Что со мной? И как эта ядовитая гадость оказалась у меня на столе? – Сейчас даже без заверений Пенелопы Витальевны, я бы поняла, что она к «шутке» непричастна. Она могла пошутить, но причинить боль…никогда.

- Сейчас всё объясню. Дай только разобраться с твоими руками. Ну-ка, вытяни их. Посмотрим. Что за напасть? Сроду… эта ноша не валилась на новеньких. У всех было время привыкнуть, осмотреться. Что же изменилось?

Я не понимала, о чём она говорит. Что за ноша свалилась на меня? Мне хотелось домой, в избу, лечь на кровать, подумать, прижать к груди раненные ладони, поскулить по-собачьи. Что угодно, лишь бы не стоять здесь, перед чужим человеком, говорящим несусветности, от которых лицо моего ребёнка приобретает неживую прозрачность.

- Подсохли. – Пенелопа Витальевна принялась втирать мазь в пораненные места, мне это было неприятно, особенно болезненно воспринимались прикасания к перепонкам между пальцами.

- Пятнадцать минут – и всё пройдёт. – Директриса поставила склянку с лекарством на подоконник, задержалась у окна.

- Значит, ты думала, это шутка?

- Да.

- Мне надо было тебя предупредить. Но кто ж знал, что оно так сразу случится? Никогда, слышишь, никогда не бери в руки эту гадость. Обнаружила — надевай перчатки, доставай специальный пакет. Всё это есть в отделе. Упакованные водоросли можешь бросать в мусор с остальными бумагами. Марья Дмитриевна знает, что с этим делать.

- Но откуда оно взялось? – Я недоумевала.

- Ты знаешь, прежняя директриса, упокой её душу, мне не объяснила. – Кажется, Пенелопа Витальевна начинала злиться. – Догадайся, почему?..

Я и не думала догадываться. Если директрисе и следовало на кого-то сердиться, то только на себя, однако же искры её гневного взора летели в мою сторону.

- …она сама не знала! Каждый день эта странная штука появляется на столе у той, которой стоит остаться на ночь в библиотеке.

- Я что, сегодня дежурю? – Мне снова показалось, что Пенелопа Витальевна разыгрывает меня. Но лишь на миг, уж слишком злобно блистали её зрачки. Не найдя ничего более разумного, я уставилась на свои руки, кожа уже приобретала свой естественный окрас.

- Считай, что так. – Директриса неожиданно обмякла.

- А Ваня? – Я знала, Галя уже говорила мне, что в таких случаях присматривать за моим сыном её обязанность.

- Он побудет с Галей. Сегодня у него первых три урока.

- Я не оставлю маму в этом… - Не найдя определения странной библиотеке, мой малыш прижался ко мне. Я обхватила его за голову.

- Я не разобрала чемоданы. Мы не мылись с дороги…

- Вещи разберёшь завтра. Ваня помоется дома, а ты здесь. – Отрезала директриса. – В шкафчике достаточно полотенец и кухонных, и банных, больших и маленьких. Бери - сколько хочешь. Мыло, шампунь – всё предусмотрено. Переодеться не во что? Что ж. Потерпишь. А на случай следующего дежурства позже запасёшься всем необходимым. Девочки так делают. Кстати, Ваня, - она переключила внимание на моего сына, - иногда твоё учебное расписание будет изменяться. Дежурный, с момента получения предупреждения, не вправе покидать библиотеку.

Её слова не вызвали у меня никакого энтузиазма. С этого момента я заперта в библиотеке, никогда ещё воспеваемый мною храм литературы не становился для меня тюрьмой.

- Какие у меня обязанности на ночь? – Перебирая Ваничкины волосы, я смиренно смотрела на Пенелопу Витальевну. Странные и страшные события, стремительно сменявшие друг друга, подкосили мою, казалось, несгибаемую волю. Факт заточения был решённым, на подозрения не осталось сил.

- Что хочешь, то и делай. Поужинаешь и можешь читать или работать. Хочешь, иди в отдел искусств – слушай музыку, кино

Странное, я вам скажу, дежурство, но я уже была не в состоянии удивляться. Я твёрдо решила, что ночью завалюсь спать на одном из диванов вестибюля.

- Пойдём, я дам тебе снотворного. – Пенелопа Витальевна поманила нас с Ваней в коридор. Сейчас она выглядела ещё бледнее Вани, Что мне очень не понравилось. Директриса единственная из нас троих до конца понимала ситуацию, и если ей происходящее пришлось не по нутру — значит, есть в нём что-то очень и очень нехорошее.

Я вдруг вспомнила прощающийся со мною взгляд её сестры, Патриции Витальевны.

Неужели, крест на меня наложили?

Да только всё идёт быстрее, чем ожидали. Сердце моё скукожилось, я посмотрела на Ванечку. Ничего у них не выйдет. Зубы об меня сломают. Вот высплюсь за дежурство и покажу им, где раки зимуют.

Мы вошли в кабинет, Пенелопа Витальевна протянула мне пузырёк со снотворным.

- Я прекрасно сплю и без таблеток. – Увы, сейчас я припомнила, как глаз не смыкала в поезде.

- На всякий случай. – Пенелопа Витальевна готова была убрать лекарства в стол.

- А ладно, давайте.

Директриса отмеряла мне три таблетки.

- Этого достаточно.

Я поднесла ладонь с лекарствами к лицу.

- Наташе тоже давали?

- Нет. Она за пять лет надежурилась. Привыкла. Ей Валера сердечные привозил. Но с сердцем у неё неполадки с давнишними событиями связанны, и библиотеки оно никак не касается.

- А почему в аптечке валерианки нет?

- Будет. – Пенелопа Витальевна вернулась к столу, извлекла ленту с надписью «Валериана». – Вот. Иди работай. И ни о чём не переживай.

Уже в коридоре я судорожно выдрала из бумажной упаковки две таблетки валерианки. Обычно, двух хватало. Однако, вспомнив события уходящего дня, ковырнула третью.

Валерианка помогла. Нам с Ваней удалось немного поработать. Не скажу, что с задором, (от кошачьих таблеток у меня, как правило, заторможенность случается) но достаточно продуктивно. Я вернула на полку целую и невредимую книгу с освобождёнными страницами. Ваня отнёс в тумбочку целых две.

Ровно в пять за Ваней пришла Галя. Её вытянутое, тревожное лицо и бегающий взгляд красноречиво освидетельствовали перед нами тот факт, что нашей соседке по избе уже доподлинно известны все злоключения, случившиеся нынешним днём.

- Что, Иван, идём домой? – Галя натянуто улыбнулась. – Тебе, Люба, тоже надо спуститься. Там Марья Дмитриевна пришла. Познакомитесь.

Я вяло обрадовалась. Сейчас увижу уборщицу, портниху и огородницу-скотницу в одном лице. А ещё и мамашу шибанутого водилы.

Глава VIII Ночное дежурство

Марья Дмитриевна оказалась здоровенной бабой лет шестидесяти. Не меньше метра восьмидесяти ростом и широтой обхвата, о которой я не берусь судить. Украшением румяного, почти без морщин, лица служили живые серые глаза, уродующим элементом я бы назвала выдающийся вперёд никак не женский крупный волевой подбородок квадратной формы.

Да, такая кого хочешь за пояс заткнёт.

Нос Марьи Дмитриевны, напротив, был маленький, клювоподобный, с претензией на экзотичность. Седые волосы почти полностью скрывал красный платок, расписанный палеховыми цветами.

Лишь я дошла до середины вестибюля, уборщица, которая до этого беседовала с Пенелопой Витальевной, ринулась мне навстречу.

- Так вот она — наша новенькая! – Воскликнула баба, въедаясь в меня своими серо-ядовитыми глазками, минуту назад они мне казались приятными.

На мгновение я оглохла. Такого зычного голоса мне прежде не случалось слышать. Дальше пришлось пережить неприятные и даже больные тисканья. Марья Дмитриевна взялась за дело так рьяно, что только благодаря чуду мои кости остались в первозданном виде. Я самолично слышала, как они опасно трещали и чувствовала, что вот-вот сломаюсь пополам.

Отпустив меня, Марья Дмитриевна принялась за Ваню, пришедшего с Галей.

- А это у нас что за фрукт? – Ване, как и мне, досталось объятий по полной программе.

- Я Ваня. – Барахтаясь в непомерно огромных тисках, мой сын старался улыбаться.

- Дай пять, Иван. – Техничка выпустила мальчика и с размаху треснула его по предъявленной ладошке.

Не окажись у него за спиной Галя, он мог бы улететь обратно в коридор. Но, похоже, Марью Дмитриевну нисколько не обескуражила неустойчивость ребёнка. Она вновь обернула ко мне лицо с серыми глазами-свёрлами. Я как раз краем глаза наблюдала за Галей приглаживающей волосы моего сына и поправляющей его курточку. Подозрительные всматривания уборщицы не очень меня беспокоили.

- Люба, если я правильно расслышала? – Техничка вела себя так раскованно, что впору было её перепутать с директором.

- Ага.

- Понравилось у нас?

- Да.

В вестибюле как раз появились остальные мои коллеги, при виде Марьи Дмитриевны они останавливались и широко улыбались.

- У нас команда что надо. И ты в неё впишешься. – Дружеский хлопок по спине едва не сбил меня с ног. – Или уже вписалась?

- Конечно, вписалась. – Машин голос небесным звоном обдал всех нас.

Я посмотрела на девушку с благодарностью.

Марья Дмитриевна довольная и удовлетворённая снова переключилась на Ваню.

- Ну что, русский мужик Иван, за мать не переживай. Она у нас крепкая.

Я невольно сжалась, ожидая нового похлопывания по плечам, но его не последовало.

- Завтра получишь её в целости и сохранности. – Марья Дмитриевна подмигнула мне и Ване, но…, может, мне показалось, это длилось лишь миг… - взгляд великанши на какую-то долю мгновения задержался на Наташиной фотографии,… ресницы её дрогнули. Она провела аналогию между нами и испугалась.

- Ну что, мы пойдём? – Неожиданно ласковым голосом пролепетала Пенелопа Витальевна, и мне почудилось, что директриса испрашивает у уборщицы разрешения отправиться домой.

- Идите. Кто вас держит. – Небрежно махнула рукой Марья Дмитриевна. Её лицо снова переменилась, стало подвижным, глаза из въедливо-изучающих превратились в радушные. Я, видимо, успешно прошла проверку и допущена к работе в ночное время суток.

Мои коллеги гуськом потянулись к двери, на пороге они оборачивались, глядели на меня, отчего я начинала чувствовать себя Наташиной фотографией на тумбочке, будто уже умерла. Возможно, это ошибочное впечатление, избыточная мнительность на почве эмоционального износа.

Только Ваня помахал мне ручкой и сказал:

- До завтра.

Сердце моё наполнилось теплом. Я буду завтра, и послезавтра тоже буду, я буду всегда. Мне есть ради кого быть. И пусть подавится тот, кто в это не

- Что-то я проголодалась. – Пробасила Марья Дмитриевна, когда дверь захлопнулась за последней библиотекаршей. – Пойдём что ли, яишенку поджарим. Свеженькую. Курочки сегодня порадовали.

Услышав о яичнице, я словно оттаяла. В уютной кухоньке все мои страхи и неприятные ощущения стали потихоньку развеиваться.

Марья Дмитриевна не только яйца пожарила, но и картошку. Ужин получился на славу. В его процессе я проникалась к новой знакомой самыми искренними симпатиями. Добрая она женщина, независимая. Конечно, и своенравная не в меру. Короче, личность.

Марья Дмитриевна живо интересовалась нашей с Ваней прежней жизнью, расспрашивала о родителях, бабушках и дедушках. Неожиданно бурно реагировала на мои ответы и глядела на меня так проникновенно, с участием, что я, порой, даже слезу пускала, конечно же, счастливую.

Тему моего мужа мы обе деликатно обходили, что и понятно. О моей вдовьей доле знала Пенелопа Витальевна, скорее всего, она поставила в известность коллег, чтобы не приставали, не ранили душу.

В окончании ужина Марья Дмитриевна мягко положила руку мне на плечо.

- Ты не переживай насчёт сегодняшней ночи. Сама видишь, у нас тут не Рио-де-Жанейро, но и не дыра какая-нибудь. Жить можно. Люди хорошие. Сын у тебя.

Я не понимала, к чему она клонит, и прежнее волнение потихоньку начинало охватывать меня.

- В Бога-то веришь?

- Ну, есть немножко. А что?

- А то, что божьему человеку всё нипочём. Наташка-то наша сомневалась в Отце небесном. Ты, как я погляжу, тоже грешна в этом плане?

- У меня икона есть. – Воспоминания о погибшей девушке ложились на сердце неприятным осадком.

Особо меня смущало то, что все, кому не лень, сравнивают нас, проводят аналогии.

Ну, заменяю я Наташу – и что?

Ведь все, рано или поздно, умирают, и кто-то обязательно приходит на их смену. Таков закон жизни.

- Это хорошо. А молитвы знаешь? – Не унималась Марья Дмитриевна.

- Нет.

- Вот молодёжь пошла! – Марья Дмитриевна хлопнула кулаком по столу. – Как же ты к нам то приехала? На что рассчитываешь?! И в Бога не веришь! И молитвы не знаешь!

Я смотрела на Марью Дмитриевну широко раскрытыми глазами. Понесло бабу. Надо бы прекратить этот словесный понос.

- Я верю в Бога! – Вырвалось из моей глотки. – И, может быть, побольше вашего. Я молюсь ему,…как умею. Ваши молитвы тоже люди придумали! У меня свои молитвы! Тоже хорошие…

Марья Дмитриевна умолка и остолбенело уставилась на меня.

- А сюда я прибыла, ни на что не рассчитывая! – Продолжала я с долею горечи. – Ни меня, ни Ивана никто не спрашивал, хотим ли мы отправиться за тридевять земель в эту глушь.

- Стоп! Так ты что же, не предупреждена ни о чём? – Добрые глаза Марьи Дмитриевны полыхнули гневом. – В слепую, что ли, ехала?

- В обед сказали — вечером в поезд погрузили… - Моя тревога вдруг сменилась благодарностью.

Марья Дмитриевна смотрела на меня во все глаза и, кажется, мысленно кляла тех, кто заслал нас с Ваней в её родное Непорочное.

- И многому тебя посвятили до настоящего момента? Сколько информации ты получила о библиотеке?

- Достаточно, чтобы ложиться в психиатрическую клинику. – Смиренным голосом сообщила я, находя в облике Марьи Дмитриевны поддержку и проникаясь к ней глубочайшим уважением.

- Ай да Пенелопа Витальевна. Чего-чего, а такого я от неё не ожидала. – Она смерила меня долгим изучающим взглядом. – Вот что. Вы уже здесь, и обратной дороги нет. Надо пережить эти три месяца. Сделаем так: тебе снотворное дали?

- Да.

Будет лишним акцентировать ваше внимание на моём внутреннем состоянии. Сами понимаете, что я испытывала. Марья Дмитриевна в открытую предложила мне защиту, значит, мы с Ваней в опасности.

Но в какой?

Неужели, медведи?

Сейчас я улыбаюсь, вспоминая свои тогдашние глупые предположения. Но в тот момент мне было не до шуток. Я ощущала себя загнанной в угол, когда не знаешь, кто друг, а кто враг. Все казались доброжелательными, но у каждого мог быть припасён камень за пазухой. Кроме того, я допускала, что эта загадочная угроза, о которой Марья Дмитриевна не говорит в открытую, лишь туман, навеянный техничкой.

Зачем?

А разве не понятно?

Она всего лишь уборщица. Каким ещё образом ей добиться хоть какой-нибудь значимости в кругу образованных библиотекарей?

Овеять себя ореолом таинственности.

Жестоко?

А чего вы ждали от человека запутавшегося, напуганного, почти съехавшего с катушек?

Да, были у меня такие мысли. Сейчас могу сказать — заблуждалась. Марья Дмитриевна достойнейший из людей и её мудрости и знаниям позавидовали бы многие доктора наук.

- Выпьешь снотворное как только я уйду. Утром проснёшься, будто ночи и не было.

Ну, это уж слишком. Я вылетела из-за стола.

- Да что же вы все учите меня?! Всё решаете! Будто я кукла!

- Я дело говорю. – Моя реакция её несколько озадачила, она явно не ожидала вспышки.

- Вы сначала сами научитесь!

- Чему?! – Она тоже встала, и я почувствовала себя хоббитом.

- Да хотя бы шить! Три дня на два драных халата!

Марья Дмитриевна покраснела и надвинулась на меня. Сейчас она вовсе не казалась милой женщиной с добрющими глазами.

Ага!

Правда глаза колет!

Я выскочила из кухни в коридор, и, почувствовав себя вне опасности, крикнула:

- Если такая умная, почему уборщица?!

Марья Дмитриевна изменилась в лице, стекла на нет. Мне вдруг стало стыдно и жалко её. Ну, в самом деле, чего я взъелась? Она же беззлобно, хоть и глупо, пыталась мне помочь.

- Давайте я посуду помою. – Мне больше не хотелось препираться.

- Я сама. Я же уборщица. – Она отвернулась от меня к умывальнику, давая понять, что разговора не будет.

Я, уныло опустив голову, поплелась к себе наверх. Щёки мои жарко горели. А хвасталась, что нервы крепкие. Одного дня хватило, чтобы разрушить их крепость. Я обычная неадекватная истеричка. Как быстро это со мною случилось.

Весь вечер я тихо сидела в кресле, прислушиваясь к шуму пылесоса внизу. Мой отдел Марья Дмитриевна оставила напоследок. Когда она добралась до него, белая ночь превратилась в тёмную, даже чёрную.

- А вы далеко живёте? – Я заискивающе смотрела на протирающую пыль Марью Дмитриевну, мне нестерпимо хотелось помириться.

- Не близко, - ответила она сухо. Но, всё-таки, ответила.

- Может, вы уже пойдёте? Темно. – Подлизывалась я в открытую.

- Я, хоть и уборщица,

Я поглубже вжалась в кресло, мысленно ругая себя за глупость и гордыню.

Марья Дмитриевна закончила с уборкой. Всё вокруг, в прямом смысле слова, заблестело. В окнах, которые, к моему великому сожалению, не были снабжены ставнями, давно сияли звёзды. Розовощёкая луна обещала назавтра заморозки.

В тёмное время я стараюсь не смотреть за окна, не любою темноту. От её созерцания мне становится неуютно. Вот и сейчас от одной мысли, что Марья Дмитриевна уйдёт, я поёжилась.

Так понравившийся утром детский отдел, теперь казался необжитым. В дымке ламп дневного света абсурдные фрески свихнувшегося художника смотрелись зловеще. Стыдно признаться, но меня обуял нешуточный страх. Я боялась, что вот сейчас Марья Дмитриевна закроет за собой дверь, и… сама не знаю что накроет меня с головой. Возможно, это будет обычное одиночество. Но, спросите у по-настоящему одиноких людей, есть ли что-нибудь страшнее одиночества.

Марья Дмитриевна, собирая инвентарь по отделу, несколько раз красноречиво глянула в мою сторону странным, сочувственным что ли, взглядом. Оно и понятно – чем ближе подходила минута нашего расставания, тем жальче я выглядела. Гордость стекла с моего лица, осталась только глупость — тупое раскаяние не ко времени растявкавшегося щенка и вдруг чудесным образом осознавшего свою ошибку.

Тем временем, Марья Дмитриевна подошла к двери, взглянула на меня с сожалением, и тени обиды не осталось в её облике.

- Пойдём что ли, закроешь за мной.

- Мир? – Скульнула я.

- Мир, мир. – Примирительно ответила она.

В вестибюле Марья Дмитриевна замешкалась, невзначай скользнула взором по Наташиной фотографии. Сказать по правде, такое её поведение не прибавило мне смелости. И мысли о бешенных медведях снова накатили на рассудок. Вопрос о том, почему и директриса, и уборщица не боятся шастать по ночам, остался за кадром.

Может, медведи их бояться?

- Наташа тогда дежурила. – Утвердительно сообщила я, хотя на самом деле мне было известно лишь то, что мёртвую девушку нашли утром у библиотеки. Я хотела услышать подтверждение от технички.

- Дура она была! – Грозно выпалила Марья Дмитриевна. – И что-то скрывала от всех. Я Пенелопе Витальевне говорила, что надо расследовать это дело, звать подмогу. Она и слушать не хотела. Вот, тебя пригласила… Нашла спасительницу от горшка три вершка. И те с натяжкой. – Дальше последовал уничижительный взгляд, потом приведение морды лица в уважительное выражение. Только что уборщица в присутствии коллеги, неоднократно оскорблённого в течение беседы, осудила их общего директора. Вероятно, у неё имелось на то право. Или, так накипело, что мочи не было больше молчать. Особенно такому крайне импульсивному человеку, как Марья Дмитриевна. Серые глаза всмотрелись в меня. – Что сможет исправить одна девка? Пусть и такая разумница, как ты.

На этом месте тело моё стало наполняться благодарной теплотой и раздуваться от гордости.

- Ну, что, я, пожалуй, пойду. – Она по своему обыкновению хлопнула меня по плечу. В том месте, куда попала её лапища, я на следующий день внушительный синячище обнаружила. – Ты, золотко, на щеколду закройся и до тех пор, пока восток не порозовеет, не отворяй дверь. Поняла?

- Да. – Мне вдруг стало скучно. Целый день я вынуждена была выслушивать бредовые указания. Мало того, так они ещё взяли за моду повторять друг за дружкой этот явный абсурд. Будто я дебильная какая.

- Если кто-то из наших придёт, тоже не отворяй.

Глаза мои поползли к бровям. Так вот почему Наташа умерла – она, наверное, стучалась, звала, а её не впустили. Так она медведям-то и досталась.

- Наташа в ту ночь дежурила. – Запоздало ответила Марья Дмитриевна и вышла.

***

Я закрыла дверь на щеколду. Странная штука, надо сказать: медная, вся изрезана какими-то диковинными значками. Я, обнаружив их, задержалась у двери полюбоваться красивым и удивительно-манящим орнаментом. Мои пальцы непроизвольно воткнулись в потемневшие бороздки и пошли выводить символы по новой. Подушечки пальцев быстро нагрелись. По телу распространилось приятное ощущение. Я вовсе забыла о страхе. Скоро, оторвавшись от двери, я подошла к Наташиной фотографии.

- Не дура ты была…не дура.

Изображение на карточке кротко улыбалось мне, я улыбнулась в ответ и с лёгким сердцем направилась к себе в детский отдел. Но, не успела я сделать и двух шагов, как услышала тихое царапание с наружной стороны двери.

Думаете, я испугалась? Ничего подобного. Щас!

- Кто там?

- Это я. – Пробасил голос Марьи Дмитриевны с улицы. – Ключ от избы забыла. Хорошо, что вовремя вспомнила, а то бы пришлось тащиться сюда от самого дома.

- А чего так тихо стучали? Я могла и не услышать. – Поинтересовалась я нагловатым тоном.

- Так это…боялась тебя напугать. Открывай давай.

- Сожалею. – Отозвалась я без выражения, представляя себе Марью Дмитриевну, выжидающую с той стороны.

- Ты не сожалей, а впусти меня…

Приказной тон уборщицы мне не понравился.

- Не могу. Не положено. А что, ваши муж и сын не откроют вам?

- Их нет дома. Валера ещё из города не вернулся, а Захар на ночную охоту ушёл.

- На медведей, я полагаю?

- На лося. У него мясо полезное.

- Странно. А мне кто-то говорил, что все вы здесь вегетарианцы. – Я не знала этого наверняка, но небезосновательно подозревала, что все непорочненцы мясо не считают за еду. Впрочем, это и неважно сейчас. Марья Дмитриевна вернулась проверить, как я выполняю указания директора. Что ж…

- Галя сказала, что твой Ванечка котлетки любит…

Я взялась за щеколду. Забота посторонних о моём сыне всегда обезоруживала меня. Что если, Марья Дмитриевна и правда забыла ключи? Ну не спать же ей на улице.

- …я с мужем поговорю, он в следующий раз твоего сынишку на охоту возьмёт.

Мои руки сползли со щеколды. Никогда мой сын не будет участвовать в охоте. И что за дело из-за двух-трёх котлет убивать целого лося?

- Извините, Марья Дмитриевна, но я вам не открою.

Из-за двери послышался тяжёлый вздох, очень натуральный, мне даже стыдно стало. Ну, как понять, проверка это, или нет? Но ведь сама Марья Дмитриевна говорила мне, не открывать даже своим.

- Извините. – Я покинула вестибюль.

Поднявшись в мезонин, я устало огляделась по сторонам. Работать не хотелось, читать тоже…ничего не хотелось. Сдвинув два кресла, я устроилась в сооружённом гнёздышке. Сон быстро нашёл меня.

Глава IX «Быть, или не быть»

Разбудили меня птичьи перепевы и безоблачный рассвет. Надо же, выходит, наврала я родителям в письме. Жалует солнышко и эти места.

Расставив кресла по местам, я побежала умываться, но не устояла и приняла душ. Потом мокрая распаренная вытерлась и с сожалением надела, уже кричащую о необходимости стирки, одежду. Ничего, вечером разложу вещи по полкам старинного шкафа и вымоюсь как следует.

Позавтракав вчерашней картошкой, я пересекла вестибюль, отодвинула щеколду и вышла на порог библиотеки.

Что за чудесное утро встретило меня!

Воздух настолько свежий, что я едва устояла на ногах, прошиб мои лёгкие и они, будто освобождаясь от отложений какой-то гадости, затрещали и вздохнули как никогда полно. Я покачнулась, прохлада разлилась по моему телу, оно завибрировало в ритме птичьего хора, солнечные лучи увенчали мою голову пылающим нимбом, свет шёл ко мне, и свет шёл от меня. В тот момент я всем сердцем полюбила и приняла новое место моего местожительства со странным названием Непорочное.

Из-за деревьев мелькнула чья-то фигура, потом скрылась на миг, потом снова появилась между колонами и стенами здания.

Я узнала Пенелопу Витальевну.

По мере её приближения, я разглядела сначала нечёсанные волосы, потом ненакрашеные невыспавшиеся глаза. Директриса замедлила шаг. Всматриваясь в меня, она что-то обдумывала.

- Как ты? – Вопрос прозвучал неестественно жалобно.

- И вам – здрасьте! – Беспечно улыбнулась я. - Отлично! Выспалась! Снотворное вернуть?

- Не надо. – Она медленно приходила в себя. Вероятно, не оправдались её ожидания — я жива и здорова. А может, Пенелопа Витальевна боялась, что я за ночь спалю её любимую библиотеку?

- Завтракала?

- Ага.

- Молодец.

- А то! – Я была не просто счастлива, светлые чувства и ощущения пьянили меня. Наверное, со стороны это выглядело забавно.

Пенелопа Витальевна прислонилась к колоне. Я сбежала к ней по ступеням.

- Вам плохо?

- Нет. Нет. Всё нормально. Спала не очень. Мысли всякие лезли…

- И снотворное не помогло?

- Меня теперь и доза суицидника с ног не свалит. Привыкшая я.

Мы поднялись в библиотеку, я приготовила Пенелопе Витальевне кофе. Её замешательство приятнейшим образом ласкало моё самолюбие.

Что-то они все недоговаривают.

Ну, переночевала в библиотеке – подумаешь важность. Однако, Пенелопа Витальевна была встревожена не на шутку, и сейчас её надуманный страх легко читался и во взгляде, каком-то пришибленном, с примесью то ли стыда, то ли раскаяния, и в угловатых, словно она собиралась протискивать своё обширное тело в узкую щель, движениях.

Ну что она ожидала увидеть поутру?

Моё бездыханное тело?

Но Пенелопа Витальевна помалкивала.

Ох, не доверяют мне здесь.

- Марья Дмитриевна долго копошилась? – Успокоившимся голосом поинтересовалась директриса.

- Я на часы не смотрела. Поздно было. Ночь.

- А что ты хочешь? Три дня не убирала. – Пенелопа Витальевна тупо уставилась в кофейную гущу на дне чашки.

Я ничего от неё не хотела. Мои мысли всё больше занимало скорое появление сына. В открытую дверь кухни мы услышали, как кто-то вошёл в вестибюль. Я вприпрыжку поскакала к выходу. Но это был не Ваня.

- Привет! – Поздоровалась Нина.

- Здравствуйте! – Слегка склонилась Маша.

- Здравствуйте…здравствуйте. – Ответила Пенелопа Витальевна из-за моей спины.

- При… - Я не договорила. В проёме двери, за спинами девушек, мелькнул Ваня, поднимающийся по ступенькам.

- Ваня! – Кажется, я растолкала коллег, кстати, как и Пенелопа Витальевна, изрядно помятого вида.

У них что ночью шабаш был?

В следующий миг моё тело и душа наслаждались близостью с любимым чадом. Он принимал ласки безропотно, поглядывая по сторонам на библиотекарей с виновато-извинительным видом. Мол, мама, что с неё взять. А я от удовольствия аж слезу пустила.

- Как ты, Солнышко?

- Очень хорошо. – Он осторожно упёрся ладонями мне в плечи, прошептал: - ладно, мама. Не позорь меня.

Я отстранилась от сына, рассеянно поздоровалась с девушками. Все были в сборе. К своему удивлению, среди прочих обнаружила и Марью Дмитриевну.

А она-то зачем припёрлась?

- Как сон на свежем воздухе? – Я хитро улыбнулась. – Муж много дичи настрелял?

- Что? – Серые глаза Марьи Дмитриевны источали невинное непонимание. Вот актриса!

- Не притворяйтесь. Всё равно Оскара не дадут. Скажите честно, проверяли меня? – Театрально всплеснув руками и сделав жалобное лицо, я пролепетала: «Пусти меня, я ключи забыла…дома никого нет…».

Вчерашнее завершение нашей встречи наутро мне казалась забавным.

Однако, веселилась только я. Да ещё Ванятка кривенько улыбался, подыгрывая глупой мамочке. Остальные дико переглядывались друг с другом.

Вот точно, если не шабаш, то пьянка уж несомненно имела место. Достаточно вглядеться в лица, чтобы это понять. Я со своими веснушками сегодня выступала первой красавицей коллектива – умытая, выспавшаяся.

Гаденькая мыслишка о том, что все русские пьют беспробудно, замаячила в моём сознании. Вот и не верь после этого в слухи. А ведь я не верила. А теперь вижу – пьют. А как ещё объяснить эти тупые заспанные рожи вчерашних прелестниц?

Однако, что странно, перегаром не пахло.

- А ты молодец, не поддалась на провокацию. – Марья Дмитриевна рассеянно искала одобрения, но не у меня, а у Пенелопы Витальевны, которая всё ещё совой таращилась главным делом на меня.

Понятно. Не было указаний уборщице контролировать библиотекарей. Марья Дмитриевна посамоуправствовала, так сказать, превысила полномочия. Теперь раскаивается и не знает, к кому первому подлизаться.

- Но, когда вы сказали про Ванечку, что он котлетки любит, я чуть было не сдалась. – Мне захотелось поддержать Марью Дмитриевну.

- А он котлетки любит? – С Марьей Дмитриевной явно что-то не то происходило. Видать, водка палёной оказалась.

- Ладно, хватит девушку разыгрывать. – На лице Пенелопы Витальевны засияла добропорядочная улыбка. – Ты, Любушка, молодец, справилась с заданием – не открыла дверь. Так держать. Даже, если бы Марью Дмитриевну медведи загрызали – нельзя отворять. Правила есть правила. Щеколду не отодвигать ни при каких обстоятельствах.

Я с удовольствием принимала похвалы, но вот упоминания о косолапых могли бы и упустить.

***

Ровно в девять мы взялись за работу. Ванечка до обеда делал уроки. Правда, много отвлекался, или я его отвлекала. Мы не могли наговориться. Девочки оказались прекрасными учительницами.

Вчера был четверг. В расписании четверга стояли чтение, русский язык и пение. В первый раз я видела своего

И зачем это моему сыну?

Ну да ладно, не помешает для расширения кругозора.

На чтении Алевтина с Ваней разбирали русскую народную сказку «Иван Царевич и Серый Волк».

Не помню такого в программе.

Но сказка очень хорошая, потому, я только порадовалась. Ваня, хоть и парень взрослый, а сказки обожает и я, к своему стыду, тоже.

Урок пения оказался не менее, а, может, и более странным, чем два предыдущих. Нина разучивала с Ваней некую диковинную, или, я бы даже сказала, дикую песню.

Ване за час удалось усвоить только первую строчку. Я попросила его похвастаться музыкальными успехами, и он мне выдал такую сумасшедшую какофонию звуков, что первое мгновение я с выражением безотчётного ужаса таращилась за окно.

Думала, в лесу пожар начался, и звери бегством спасаются. Когда поняла, что источник воплей глотка моего дражайшего сына, чуть со стула не рухнула. И помыслить не могла, что человек способен одновременно и волком выть, и птицей щебетать, и медведем рычать. Прислушавшись, я уловила торжественную вибрацию, будто бы исполнялся гимн некоему языческому Богу. В какой-то момент мне даже захотелось бежать в чащу и кричать всем встреченным деревьям птицам и зверью: «Мы с тобою одной крови! Ты и я!» (помните, как в «Маугли»?).

Растроганная и обескураженная, я подскочила к окну, воззрилась на небо и была потрясена неслыханным видением: множество радуг гигантскими арками поднимались от горизонта насколько хватало глаз, солнце пылало причудливым, несвойственным ему сиянием – почти осязаемыми переливами меди, серебра и золота, перины облаков заполняли пространство между светилом и верхушками радуг. Каждое имело свою чёткую форму буквы неизвестного мне алфавита. Потерев глаза и убедившись, что ничего не изменилось, я поплелась на место. Ваня прекратил петь свою длиннющую первую строчку, и мы ещё долго сидели, ни о чём не говоря.

- Тётя Нина сказала, что у меня уникальный слух. – Сказал Ванечка через какое-то время.

- И голос тоже. – Прошептала я, ещё не окончательно пришедшая в себя.

В остальном день прошёл спокойно. Я освободила три книги, могла и больше, но боялась вчерашнего неудачного опыта.

Не помню, сколько раз я открывала тумбочку и с чувством не искупаемой вины осторожно перелистывала проложенные салфетками страницы «Быть, или не быть». Листочки разгладились, но пластырь держался крепко. Хорошо я саданула бедняжку, тяжело она, сердешная, заживает.

Всякий раз я одёргивала себя за такие мысли. Как бы я не любила книги, они не люди, они всего лишь бумага. Их в день по всему миру миллионы рвётся и сжигается. Что ж теперь? Но проходила минута-другая и я снова бралась за ручку стола, искреннее сожалея, что причинила боль книге.

Ваня во время этих моих покаянных визитов в нутро стола, отвлекался от своих дел и ждал. Когда я расстроено качала головой, он вздыхал и принимался за работу. Сынишка мой разлепил всего одну книгу и с увлечением прочёл её от корки до корки, чем меня сильно удивил.

Что я дома только не делала, лишь бы приучить его к чтению, а он всё стремился на улицу, или к телевизору.

***

Дежурить на ночь осталась Алевтина. Я с лёгким сердцем прибрала на рабочем столе и, взявши Ваню за руку, поспешила на выход из библиотеки. Галя уже ждала нас на ступеньках, весело переговариваясь с подружками.

Ваня, заметив девушек, выдернул ладошку из моей руки и приосанился. Понятно, теперь он ребёнок только наедине со мной, на людях он мужик.

Что ж. Это его воля, его право.

Дома я, наконец, разобрала чемоданы. Но, первым делом, постояла у иконы, от души помолилась. Пообещала, что обязательно выучу хотя бы одну молитву. Напоследок расцеловала Марию и её малыша, уверила, что когда Христос вернётся, я не позволю его снова распять. Этого больше не повторится.

Перекладывая одежду и другие вещи в шкаф, я дивилась маминому умению втискивать в ограниченное пространство огромное количество необходимых предметов. Она ничегошеньки не забыла, и лишнего я не нашла. Мне бы обзавестись таким талантом. Одежда оказалась подобранна с точным учётом нынешней погоды и с расчётом на близящееся потепление. Зубную пасту и зубные щётки, крем для рук и крем для лица (другой косметики не признаю), несколько серебряных украшений (из металлов ношу только серебро и медь), и прочую важную дребедень мама уложила в отдельные кулёчки.

На дне одного из чемоданов я нашла пакетик с письмами мужа и красную, аккуратно сложенную косынку, он носил её на шее. Я прижала лёгкую материю к губам и носу. Это странно, но косынка всё ещё хранила его запах. Она, как и моё сердце, оказалась не в состоянии отпустить своего хозяина, моего любимого. Боже мой, я готова всё ему простить, лишь бы вернулся.

- Мама, помнишь, ты обещала мне подарить папин платочек? – Ваня возник перед моим лицом, и я с трудом подавила вырывающиеся на свободу слёзы.

- Ну да, было дело, – призналась с неохотой.

Я растерянно взирала на сына. И как это он умудрился войти так неслышно? Ещё минуту назад он катал бревно вокруг избы, прилаживая его то под одно, то под другое окно так, чтобы удобно было заглядывать внутрь дома. Только что я грозила ему пальцем (по мельканию довольной сыновней головы за стеклом, я сделала вывод, что бревно шатается и, неравён час, рухнет вместе со своим любопытным пассажиром).

Косынка перекочевала к моей груди. Это непроизвольное движение, как явное и неприкрытое свидетельство недоверия, заметно смутило Ваню. Я же, глядя, как он сник, задумалась.

Разве потеря мужа только моя боль?

Он был Ваниным отцом. Значит, Ваня, равно как и я, имеет право на владение частичкой материальной памяти об отце.

- Возьми. – Я уверенным жестом оторвала косынку от сердца.

- Ты не бойся, мама, я сохраню её. – Он принял клочок материи, как драгоценность.

- Я и не боюсь. Просто никак не привыкну, что ты уже большой у меня. – Помогая Ване завязывать косынку, я поглядела на часы. Шесть пятнадцать. Что-то Пенелопа Витальевна на урок опаздывает.

- Тук-тук. Дома кто-то есть? – Поинтересовался директорский голос из коридорчика.

- Беги на урок.

Ваня поспешил к Пенелопе Витальевне. Хлопнула дверь. А через миг я увидела за окном директрису, втиснутую в шерстяной спортивный костюм. Моя начальница увлечённо размахивала

Перед сном мы, наконец, помылись, как положено.

Укладывалась в постель, я с чувством заново родившегося человека, всё мне теперь нравилось, всё устраивало. Беспокоила только оторванность от родных. Когда я ещё получу от них письмо. Правда, во время обеда Пенелопа Витальевна успокаивала меня, что Валера доехал до Питера к полудню и первым делом отправил моё письмо, о чём доложит, как только вернётся, что случится завтра, часам к одиннадцати, так как дел у него в Северной столице на полтора дня.

Я напомнила, что нас с Ваней он вёз в Непорочное аж три дня. Если умножить это время на два и добавить полтора, то Валере на всё про всё понадобится не меньше недели. На что Пенелопа Витальевна мне сообщила удивительную вещь: оказывается блуд берёт не всегда, а если и случается, то исключительно на обратном пути. Добираться же до Питера одно удовольствие – не успеешь устроиться на сидении, глядишь – пора выбираться. Ясное дело, очередной бред я пропустила мимо ушей, чтобы лишний раз не нарываться на неприятности.

***

Первая неделя пролетела незаметно. Я работала, Ваня учился и помогал мне. С девчонками мы подружились, я полюбили их. В Пенелопе Витальевне я нашла не только наставницу, но и взрослую подругу, по крайней мере, мне так показалось. Она лишь иногда заходила в мой отдел, чтобы поинтересоваться, как идут дела, смотрела, сколько склеенных книг осталось на полке, листала освобождённые и всегда оставалась довольна.

Как-то она призналась мне доверительным тоном, что во всём мире катастрофически мало людей, способных делать нашу работу, даже среди библиотекарей их единицы. Вроде, и разъём берут правильно, и книги любят, а тычут в торец, тычут и всё без толку. Оказывается, многих присланных библиотекарей Валера уже на третий день отвозил обратно в город.

Пенелопа Витальевна любила захаживать к нам в избу вечерами. Её визиты случались чуть ли не каждый день. Непринуждённые беседы с директрисой обнаружили большую общность интересов, а ещё, я поняла, что не встречала в жизни людей более преданных своему делу и коллективу.

«Быть, или не быть», наконец, зажила. Я так разволновалась, что принялась зацеловывать обложку до тех пор, пока Ваня не отобрал у меня несчастное издание. Пока сын листал выздоровевшую книгу и поцокивал языком, я пробежалась глазами по апрельской полке и убедилась, что до конца месяца справлюсь с работой, даже если придётся прочесть все оставшиеся книжки по причине их десятилетнего простоя. Именно к таковым относилась «Быть или не быть». И мне не терпелось за неё взяться. Вернувшись к сыну, я требовательно выставила ладонь перед его носом.

- Что? – Похоже, его тоже заинтересовало содержание книги.

- Если помнишь, я начала её обрабатывать. – Напомнила важно, подобрала со стола разъём.

- И чуть не погубила.

- Этого не повторится. Давай сюда.

Ваня неохотно передал мне книгу. С чувством радостного предвкушения я завалилась в самое отдалённое кресло в отделе. Важно заметить, что прежде я в него не садилась. С библиотекарской точки зрения место не очень — обзора никакого, происходящее в отделе остаётся за кадром, или, если вам угодно, за стеллажами.

Пристроилась я, читаю и ёрзаю время от времени. Вставать лень, а ещё слышу – Ваня притих, зашевелюсь – вспомнит о моём существовании, начнёт приставать. Но и сидеть нет мочи — кресло оказалось на редкость некомфортным, будто в его обивку толчённых котельцов напихали.

«Быть, или не быть», как выяснилось, являла собой ненавязчивое и очень уважительное обращение к молодёжи и подростком. Вещала она, казалось бы, об обыденном — о вреде алкоголя и курения. В советское время на эту тему столько трактатов наштамповали, что и за две жизни всего не перечесть. Тема приелась так, что каждое упоминание о ней, рождало непреодолимое желание затянуться сигареткой да так, чтобы дым ушами пошёл, а после опрокинуть не рюмочку, и не стаканчик, а ведро двенадцатилитровое самогона, чтобы в реанимации, куда, без всякого сомнения, попадёшь, только от твоего перегарного дыхания весь персонал развезло, а лежачие больные домой на своих двух рванули, ещё и вприпрыжку.

Перевернув последнюю страницу, я отложила на окно не нужный теперь разъём, задумалась.

Как же всё просто, как легко.

Честно вам признаюсь, после такой книги вы сигаретку изо рта вынете, поглядите на неё в последний раз и отправите заразу в ведро помойное вместе с пепельницей и теми консервными банками, что расставлены в подъезде по углам. На алкоголь вы больше не позаритесь. И не потому что болезней будете опасаться или необратимого разрушения печени и мозга. Не таков русский человек, чтобы бояться чего бы то ни было. Дело в другом. Автор, никому не известный Прокоп Ерохин, обратился к читателю с особым почтением, о последствиях, к которым приводят вредные привычки, не упоминая, потому как не преследовал цели запугивать и, тем самым, унижать. Он просто завёл разговор о любви вечного человека к своему смертному и тленному телу, излагая собственные мысли в лёгкой, непринуждённой форме. В процессе чтения я множество раз горячо клялась себе, что больше никогда не прижму к губам сигарету, и даже в самый большой праздник не буду пить ничего горячительного. Правда, тут же я вспоминала, что не курю и не пью, и неоднократно жалела об этом, так хотелось бросить. Вот бы эта книга была у меня дома. Какую бы неоценимую пользу она принесла моим читателям. В единственном месте, в самом конце труда наимельчайшим шрифтом значилась смоленская типография по изготовлению бухгалтерских бланков (понятно, почему бумага такая некачественная), 1956 год, тираж – 10 экземпляров.

Ощущение неотвратимой катастрофы настигло меня, я долго думала над тем, как порой несправедливо случается. Сколько бездарных книжонок успешно разгуливает по свету, а жемчуга, подобные «Быть, или не быть», способные спасать здоровье и даже жизни, никому не известны. А ведь автор наверняка пытался протолкнуть в мир своё творение. Ну, не для себя же он писал.

В какой-то момент я обнаружила, что по причине глубоких раздумий долго не меняла позу, в результате чего, место, на котором я собственно сидела, затекло и болело.

Что же такое с этим креслом?

Растирая ягодицу, я неуклюже встала и провела рукой по поверхности сидения – неровное, с бугром посередине. Попробовала разгладить. Где там? Бугор ещё выше

Надо же!

Случайно такую щель не найдёте – ниток срезано ровно настолько, чтобы просунуть беспокоящий меня предмет. Ткань предельно натянута и место бывшего шва прилегает плотно. Хороший тайник. Но только до тех пор, пока кто-нибудь не сядет в кресло и не получит вмятину на попе.

А собственно, что побудило меня приземлиться именно сюда?

«Быть, или не быть»!

С другой книгой я бы не жаждала интимного уединения.

Ваня услышал мою суету и выглянул из-за стеллажей.

- У тебя всё в порядке?

- Да, Солнышко. – Моя рука уже скользила по поролону в надежде нащупать, наконец, искомое.

Вот оно!

Я покраснела от напряжения, пытаясь вынуть книгу (как только мои пальцы наткнулись на преграду, я поняла, с чем имею дело).

Действия мои были, вопреки обыкновению, предельно аккуратными. Можно было расширить щель, или доставать книгу рывками – получилось бы быстрее. Но мною отчего-то овладел священный трепет.

А что, если это Наташа устроила в кресле тайник? Если моя находка поможет разгадать тайну её гибели?

Я осторожно выталкивала книгу на свет Божий. Сначала выползло имя автора на зелёном переплете. Ерёма Веснушкин. Не Еремей – Ерёма. А фамилия? Я разочарованно ухмыльнулась. Моя огромная веснушка на носу с чего-то зачесалась. Пришлось остановить процесс извлечения книги и заняться носом. Успокоив веснушку, я снова вцепилась в обложку бессмертного произведения Ерёмы Веснушкина. Чего же такого он настрочил, что Наташа, вопреки всем правилам, затолкала его творение в кресло за стеллажами?

«Что есть красота» гласило название. Мне даже обидно стало. Я ожидала чего-нибудь вроде «Тайны загробного мира» или «Внеземные цивилизации». А тут «Что есть красота».

Ради чего столько усилий и синяк на попе, спрашивается?

Вон, Маша из комплектования — красота из красот. До сих пор привыкнуть не могу. Поразмыслив, я решила – как бы там ни было, но зачем-то же книгу спрятали. Надо срочно предъявить её Пенелопе Витальевне. Пусть она разбирается, с какой целью распарывалось кресло на тайник.

Обрадованная таким решением, я перенеслась за свой стол. Ваня с интересом наблюдал за мной. Глазки его горели, правда, название так взбудоражившей меня книги обескураживало. Банально.

- Ты это с полки взяла? – Он явно не понимал, с чего это у меня физиономия так светится.

- Хм… - Не могу сказать почему, но я не сказала ему правды. – Да. Странное название, правда?

Он ничего не ответил, не найдя в названии и доли странного.

- Отнесу её Пенелопе Витальевне, покажу.

Ваня с ещё большим удивлением вытаращился на меня.

- Пойдёшь со мной?

- Я тебе в хвосты не записывался. Мне надо книгу докончить. – Поджав пухлые губки, он взялся за свой мини-разъём, аккуратно провёл вдоль края слепленных страниц. «Дети сивой козы» - прочла я и, немного озадаченная, поспешила на выход.

Пенелопы Витальевны в кабинете не оказалось.

Я проверила в туалете, заглянула а отдел искусств. Галя сказала мне, что Пенелопа Витальевна забегала, но только на минутку, спешила к девочкам в комплектование. Отворив двери отдела комплектования, я не нашла директрису, но увиденное заставило меня задержаться на пороге, а потом стремительно, ни с кем по дороге не здороваясь, пересечь залу.

Помните, во время посещения кладовой я заинтересовалась дверцей на противоположной входу стороне?

Пенелопа Витальевна тогда меня заверила, что это ещё одно складское помещение для каких-то там строго подотчётных бланков, что ключик от комнатки только у неё, а остальным там нечего искать. Я вскоре прикинула, что склады соседствуют с отделом комплектования. А потом в отделе комплектования тоже заметила дверь и поняла, что между основным складом и отделом комплектования расположены две комнатки – кладовка Пенелопы Витальевны и ещё одна, с неизвестными мне функциями.

Во всём вышеперечисленном нет ничего из ряда вон выходящего, но как же больно и обидно мне было обнаружить, что дверца из отдела комплектования ведёт не в какую-то потаённую комнату и даже не на склад для строгих бланков, а аккурат в основную кладовую. Я узнала её по расположению коробок, по панелям на стенах. Просто узнала и всё.

- Что с тобою? – Маша, выносящая из склада коробки, вывела меня из оцепенения. Я вздрогнула, рассеянно уставилась в её прекрасные карие глаза. – Ты здорова?

- Да. – Борясь с желанием сделать Маше подобострастный комплимент, я ткнула пальцем в ту дверь, что зияла с другой стороны складского помещения. – Э… если я через неё выйду, окажусь в главном коридоре?

- Ну да. – Маша передала коробки Нине, та тоже глядела на меня озабоченно.

- Люба, ты что-то хотела? – Кукольный носик Нины дёрнулся.

- Да. – Я лихорадочно припоминала, зачем ввалилась в отдел комплектования. – Я…я Пенелопу Витальевну ищу. Мне сказали, что она к вам пошла.

- Была, но уже ушла. – Из-за Нининого плеча вынырнула улыбчивая Юлина физиономия. – Она или у Оли, или к себе отправилась.

Я ринулась на выход.

Надо же! Как меня провели! И ради чего? Шутка, или привычка лгать? Что из того, услышанного мною в течение долгих доверительных бесед с Пенелопой Витальевной истинно? Где граница между правдой и наглой ложью? Схема первого этажа библиотеки ярким пятном пылала перед моим мысленным взором. Никаких секретных комнат здесь не было, и быть не могло. Отдел комплектования соседствовал с кладовой и вестибюлем и ни с чем более.

Кровь бросилась мне в лицо. Не долго думая, я затолкала труд Ерёмы Веснушкина себе за пазуху и собралась подняться наверх. Но в этот момент меня нагнала Маша.

- Люба, давай вместе поищем Пенелопу Витальевну. – Каждая её черта говорила о беспокойстве, за меня, конечно же. Странно, но я впервые кроме красоты увидела на Машином лице ещё что-то крайне неприятное — фальшь. Боже, как же я раньше-то этого не замечала. Сколько же наигранности в Машиной белозубой улыбке. А взгляд? Да она ждёт наших восторгов, купается в восхищении окружающих. Какая же она страшная, однако. Все они тут врунихи, даже противно.

- А тебе зачем? – Мне удалось завуалировать прорывающуюся грубость.

- Знаешь, - внутри меня кипело, снаружи всё выглядело вполне благопристойно, - я передумала. У меня был вопрос, но я сама нашла решение…

- А. – Машины глаза потемнели, наверное, от «переживаний» из-за коллеги, то есть, меня. Мне же хотелась врезать ей по носу. Устояла.

Не помню, как взлетела по ступенькам, пронеслась мимо Вани к креслу. Мне плевать было на обшивку, мне плевать было на всё. Я рывком разодрала шов седельной полушки так широко, что туда можно было просунуть две книги альбомного формата. В образовавшуюся дыру тут же была воткнута «Что есть красота». Когда Ваня приблизился ко мне, я сидела в кресле, упираясь локтями в колени и пальцами нещадно уничтожая порядок причёски (утром я причёсывалась с особым усердием, настроение было прекрасное).

- Мама, что-то случилось? – Я видела, он боится услышать ответ, его чёрные очи тлеющими углями обожгли моё сердце.

Неужели мой вид так красноречиво кричит о внутренних переживаниях? Надо взять себя в руки. Ну, обманули. Не в первый же раз. Проблема в том, что в лице обманщика выступил тот, кому доверяешь, на кого привык ровняться. И как я позволила себе забыть, сколько неприкрытой лжи было вылито на нас с Ваней в дни прибытия?

- Ничего, Солнышко. – Голова всё больше гудела.

Ещё недавно казавшиеся приятными коллеги, теперь представлялись ужасными монстрами. Не знаю почему, но грешок одного в моём сознании мгновенно переносился и на остальных, будто они были единым целым.

Я смотрела на сына, и понимание смысла его присутствия здесь, в тайге, кислотой въедалось в мой мозг. Он заложник в руках Пенелопы Витальевны и её окружения. Переживая за него, я буду вести себя смирно и благопристойно. Но зачем им это нужно? Все ли девочки заодно с Пенелопой Витальевной, или есть несведущие. За что они убили Наташу? И какую роль во всём этом играет книга Ерёмы Веснушкина?

Наверное, вы сейчас улыбаетесь — сколько домыслов я в одночасье приняла за истину. Однако мне было не до шуток. Помните, в самом начале повествования, я упоминала об особом чутье. Я всегда ему доверяла. И сейчас оно предупреждало меня о самом страшном зле из всех, с какими я когда-либо сталкивалась. Я знала, что оно, это неслыханное зло, притаилось рядом со мною. Осязала его каждой клеточкой своей души. А так как в Непорочном, как оказалось, живут только горстка библиотекарей, семья Марьи Дмитриевны и некий таинственный дядя Селиван, любая, даже самая микроскопическая ложь, вызывала подозрения. То ощущение беды, что заставило меня встрепенуться ещё в поезде, ни на минуту не покинуло меня, оно разгоралось внутри моего существа, готовое вспыхнуть в любую минуту.

- Мама, - Ванечка всё ещё обеспокоено рассматривал меня, - но ты такая… - Он погладил мои волосы и я, как кошка, прижималась к его пробегающей ладони. На какую-то долю секунды мне показалось, что Ваня сможет защитить нас обоих. Но что сделает ребёнок против целой своры хитрых коварных женщин?

- Я устала. И очень соскучилась по бабушке и дедушке.

- Я тоже. – Его чернявая голова упала мне на плечо. – Но мы же здесь не навсегда. Мне нравится в Непорочном.

- Мне тоже. – Я должна была держать себя в руках. Мой сын так трогательно меня утешал.

- Почему тогда грустишь?

- Вспомнила наш дом. – Я всхлипнула, словно не он мой сын, а я его дочь. – Не говори никому, пожалуйста, что я такая размазня. Сейчас я ещё минутку посижу и стану прежней. И знаешь что, дай-ка мне аптечку.

Через миг он принёс мне кожаный чемоданчик с лекарствами. Я привычным жестом опрокинула в рот три таблетка валерианы. Ваня повернулся к одному из боковых окон за стеллажами. Я смотрела на его спину, его хрупкие детские плечики. Единственные плечи в этом диком лесу, на которые я могу опереться. Но он ещё так мал. Это я нужна ему в качестве опоры. «Мы здесь не навсегда», - сказал он мне. Сказал, или спросил? Наташа, наверное, тоже думала, что поселилась в Непорочном на время.

Я посмотрела на часы.

Половина четвёртого.

Есть ещё полтора часа, чтобы привести свои мысли в порядок всё обдумать и разработать план действий.

Я встала, осмотрела кресло. Тайника не видно. Чтобы найти книгу надо сесть, что вряд ли кому-нибудь взбредёт в голову. Это кресло самое дальнее, я целыми днями нахожусь в отделе и только сегодня, движимая непроизвольным порывом, сделав случайный выбор, плюхнулась в него и только потому, что хотела вдали от Ваниных глаз почитать обиженную мной «Быть, или не быть». С любой другой книгой я бы не пряталась так далеко.

- Пойду поработаю. – Бросила я Ване. Он тут же присоединился ко мне.

Мы вышли из-за стеллажей на открытое пространство и …

О, Боже!

По моему столу растекалась вонючая жижа в середине которой зеленел сгусток водорослей. Ваня сразу сник. Я бодро похлопала его по плечу.

- Не хочешь ночевать в одиночестве? – Поинтересовалась полушутливо, надеялась, что он начнёт хорохориться и не будет таким печальным.

- Я за тебя переживаю.

- О, это ты зря. Здесь ночью тишь и благодать. Я в прошлый раз отлично выспалась.

- А я не выспался. Всю ночь о тебе думал.

- Ты это брось. – Не скрою, мне было приятно его внимание. – Обещай, что на сей раз не будешь глупым малышом, который без мамочки сопли пускает в подушку, вместо того, чтобы спокойненько спать.

Он обиженно надул губки и пошёл к столу.

Я, понимая, что погорячилась, тоскливо смотрела, как мой сын садится за стол и берёт в руки разъём. Извиняться было бесполезно, так быстро он не простит. Но может оно и к лучшему, лучше пусть злится, чем переживает.

Чтобы убрать на своём рабочем столе, я снова обратилась к аптечке, надела резиновые перчатки, затолкала водоросли в кулёк, потом туда же сунула перчатки и, перед тем, как бросить в мусорник под столом, всё плотно запечатала. Столешницу протёрла ватой и бинтами, которые отправила в другой кулёк. Закончив с уборкой, взялась за работу.

Глава X Первая стычка

Где-то в половине пятого «прискакала» Пенелопа Витальевна — запыхавшаяся, словно поднималась не два лестничных пролёта, а никак не меньше десяти.

- Люба, у нас ЧП!

Я равнодушно подняла глаза, ожидая новую ложь. Она казалась обеспокоенной. Но была ли таковой на самом деле?

- Что, медведи напали на библиотеку? – Сарказм так и выплёскивался из меня.

Пенелопа Витальевна удивлённо вздёрнула бровь, взгляд её сделался потерянным. Хорошая актриса, ничего не скажешь.

- У нас нет дежурного на ночь!

- Это точно. – Я поднялась из-за стола. – Он будет только в том случае, если вы продолжите со мной экскурсию по библиотеке и покажете мне то, чего я не видела.

Решение действовать любыми способами пришло ко мне спонтанно.

- Почему ты не доложила мне сразу?! – Дряблые, мгновенно вспыхнувшие щёки директрисы гневно задрожали. Странно, раньше мне лицо её казалось гладеньким.

- А надо докладывать? – Я нагло улыбнулась. – Вы мне не говорили. Впрочем, я же вам сказала, что не буду дежурить ночью в здании, которого не знаю.

- Что ты хочешь видеть? – Она поняла, что попала в ловушку.

- Вторую кладовую. Ту, где подотчётные бланки хранятся. – Я ожидала вспышки яростных эмоций, но Пенелопа Витальевна испуганно отступилась, сжалась, мне даже почудилось — похудела. Как говорят — стекла с лица.

- Это невозможно. – Голос начальницы, видать, с расчётом на мою доброту, превратился в жалобное блеяние.

Я, и правда, добрая, но не настолько тупая, чтобы позволить манипулировать собою.

- Что ж. Тогда я сплю дома. – Я плюхнулась на место и вальяжно перекинула ногу на ногу, сложила руки на груди.

- Это убьёт тебя. – Пенелопа Витальевна говорила, как под наркозом, - не я выбираю дежурного…

- А кто?! - Трюк с ядовитыми водорослями впечатляет. Но, согласитесь, такая глупость.

- Библиотека!

- Ага. Собирают совет книг, долго спорят и выносят решение. Так вот кто убил Наташу. Наверное, прыгали ей на голову с верхних полок. А потом вытолкали бедняжку вон из здания…

Пенелопа Витальевна схватилась за сердце. Меня этот театральный жест не впечатлил.

- Ах да, я забыла. Книжки ещё её мантию погрызли. Не знала, что у книг есть зубы.

- Мы представления не имеем, кто или что убило Наташу… - Она судорожно хватала ртом воздух.

- Ага! Значит, её всё-таки убили! – Надо подать в суд на производителя валерианы. Таблетки не действовали. Ещё минута и я начну крушить отдел.

- Ты не по-ни-ма-ешь! – Дыхание давалось Пенелопе Витальевне с трудом.

- Я всё понимаю!

- Мама! – Ваня нёсся к нам с пузырьком валерианки в руках. – Ей на самом деле плохо.

Я замолкла. Мой сын — наивное дитя, он ещё не догадался, что его сюда заманили исключительно для того, чтобы заставить меня сделать что-то очень и очень нехорошее.

Пенелопа Витальевна проглотила две таблетки. Ваня воткнул ей в руку стакан с водой.

- Люба, ты не доверяешь мне…

Я ничего не ответила, боясь, что сердце моё дрогнет и тогда, я выболтаю все свои подозрения, тем самым, обезоружив себя. Так часто случалось. Но сейчас на карту поставлены, я в этом не сомневалась, наши с Ваней жизни.

Да, я могу ошибаться. Подумаешь, насочиняла Пенелопа Витальевна про кладовку номер два. Ну и что с того? Конечно, обидно. Все обижаются. И это нормально. Но только, если не брать в расчёт таинственную смерть Наташи. Не просто смерть — убийство.

- Пожалуйста, - Пенелопа Витальевна чуть не плакала, - не выходи из библиотеки, не оставляй Ванечку сиротой.

Я перевела взгляд на сына. Глупышка. Он поверил в очередной бред, сочинённый директрисой на ходу. Я вздёрнула нос, собираясь ответить решительным отказом. Вдруг Ваня бросился мне в ноги, прижался к моим коленям, запричитал:

- Мамочка, пожалуйста, сделай, как говорит Пенелопа Витальевна! Мамочка! – Его голос, пронзительный, молящий едва не выбил почву из-под моих ступней.

Я сдалась, присела возле Ванечки.

- Миленький, я для тебя что угодно… Встань. Я сделаю, что она говорит.

- Честно? – Полные слёз глазищи поглотили меня в свою глубину.

- Честное пионерское.

Мы оба выпрямились. Я обняла сына. Глянула в глаза Пенелопы Витальевны – холодные, расчётливые. Здесь мы в её власти. Мы пленники. Пусть радуется. Пока. Пока я не найду выход из положения. Похоже, Наташа перед смертью оставила мне подсказку – ключ к разгадке – книгу.

Пенелопа Витальевна ушла удовлетворённая. Через пару минут примчалась бледная Галя. Я искала её взгляд, но она избегала смотреть мне в глаза. Видать, узнала уже о моей стычке с Пенелопой Витальевной.

Не сомневаюсь, все знают. Злятся на меня. Ничего – пройдёт. Отныне я буду притворяться паинькой, глупой девочкой. Только так я пойму их расчёты. Надо играть по их правилам и лишь на самом финише я сделаю ставку и открою новую партию. Я приду первой. Для них мой Ваня заложник, для меня — стимул. Ради него я пойду на всё.

***

Скоро в библиотеке остались лишь я и только что пришедшая Марья Дмитриевна. Ей, конечно же, успели доложить о моём поступке, или, по их версии, — проступке.

Уборщица первым делом припёрлась в мой отдел, пылесос притащила. Я упала в одно из многочисленных кресел, подобрала ноги и принялась молча наблюдать, как Марья Дмитриевна трёт полки и подоконники, удаляя несуществующую пыль, пылесосит, натирает полы.

Всё это проделывалось с нарочитым тщанием и, я бы сказала, торжественностью. Марья Дмитриевна демонстрировала дикое рвение к работе (в прошлый раз она так не усердствовала) и полностью игнорировала моё присутствие. Что ж. Не очень-то и надо. По крайней мере, теперь я знаю, что она со всеми заодно. Главное, не подавать виду, что я тоже переживаю.

Вот скажите, зачем человеку совесть? Всегда ли она права? Я сидела, уверенная в справедливости своих недавних слов и требований и, в то же время, вела внутреннюю, ожесточённую борьбу с собственной совестью. И ничто не выматывало меня так жестоко, как этот мысленный диалог самой с собою.

Два часа Марья Дмитриевна начищала мой отдел. Не осталось ни одного угла, где бы она не отметилась, по крайней мере, раз пять. Вероятно, уборщица ожидала, что я буду её о чём-то спрашивать, оправдываться.

Ещё чего!

Я не спасую даже перед собственной совестью.

Когда не осталось что тереть, Марья Дмитриевна собрала инвентарь, подтащила к выходу пылесос. Я взирала на её удаляющуюся спину. Уборщица шла медленно, словно ждала выстрела в затылок. Не будет выстрела…

Понимая, что

- Чего молчишь?

Я знала, что она не уйдёт просто так, но всё равно удивилась вопросу.

- А что говорить?

- Ну…об успехах расскажи… нравиться тебе у нас? Привыкла? – Нервно-дрожащий голос технички заразительным образом действовал на меня.

- Не нравится. – Я постаралась успокоить волну эмоций, норовящую выплеснуться наружу. – Привыкать не собираюсь. Три месяца пройдёт, и мы уедем. С огромной радостью!

Марья Дмитриевна задумалась и спросила очень уравновешенно:

- А в течение этих трёх месяцев ты могла бы не доводить Пенелопу Витальевну до сердечного приступа?

О. Марья Дмитриевна толкнула разговор в нужное русло. Наверное, сейчас я должна испытать раскаяние.

- Это вы о чём? – Выдавив усмешку, спросила я.

- Ты не доложила, что дежуришь! – Марья Дмитриевна рассчитывала вывести меня из состояния равновесия, но сама же и попала в свою ловушку.

- А надо было? Мне никто не говорил? – Мой чистый, почти святой взгляд впился в её вытаращенные коровьи глаза. Я посмотрела на нос – прыснула – сейчас клюнет.

- Что ж это ты делаешь, девка?! – Уборщица шагнула ко мне, на ходу сжимая огромные кулачищи. – Дурой прикидываешься?! Сейчас я из тебя дурость-то эту повыбью!

Думаете, я испугалась?

Нет.

Битая. И не раз.

С моим темпераментом такое иногда случается. Правда, шестидесятилетние бабки в состоянии боевой готовности прежде не попадались. К угрозам Марьи Дмитриевны я отнеслась спокойно. Пугает. Хочет сбить меня с толку, вызвать замешательство. На самом деле не посмеет. Мы же на работе, при исполнении служебных обязанностей.

Я выбралась из кресла и тоже сжала кулаки, при этом скорчила наинаглейшую улыбочку — мол, что, старуха, на молодёжь прёшь? Сначала челюсть вынь а-то треснет ненароком. Где, в такой глуши новую-то достанешь? Про челюсть я, конечно, нафантазировала, но что не сделаешь ради поднятия духу.

То, что Марья Дмитриевна не играет, я поняла слишком поздно. Она намахнулась, и её кулак с жестокой неотвратимостью устремился в моё лицо. И не в кресло я рухнула, а перелетела через него, задевая спинку, раскинулась под окном вместе с сиденьем и отлетевшими подлокотниками.

Я не сразу поняла, куда она меня саданула. Болело всё сразу, даже пятки. Стало темно. И только звёзды, бегающие в глазах, освещали мои путающиеся мысли. Дыхание спёрло. Не ожидала от бабки, пусть и такой туши, этакого напора.

А может, она убила меня?

Темнота не рассеивалась. Но скоро стало ясно, в чём дело: кресло перевернулось и опрокинулось на меня. Потому темно и дышать трудно. Выбраться из-под образовавшегося завала мне не удавалось. От боли хотелось реветь.

Но дудки!

Не доставлю старухе такого удовольствия.

Тем временем она подняла кресло и с интересом художника, только что сделавшего набросок на холсте, изучала моё лицо, которое горело, точно кипятком облитое.

Ничего не говоря, техничка рванула меня за шиворот и опустила в кресло. Ещё раз всмотрелась в мою физиономию, потом открыла аптечку. Чем-то плеснула мне в обличие. Ох, и обожгло же. Но я закусила губу. Не дождётся. Мы, комсомольцы, свою слабость врагам не демонстрируем, как бы трудно не было.

- Бровь рассечена, синяк под глазом и нос задело. – Словно диктуя в диктофон, сообщила Марья Дмитриевна.

Я решила помалкивать.

Один удар и сразу три результата. Со второго было бы сотрясение, перелом нескольких рёбер и гематома. А эта уборщица случайно не переодетый медведь? Я вспомнила Наташу. Но подозрения тут же рассеялись. На теле не нашли ни пятнышка. А после этой бабы всё было бы наоборот — живого места не сыскать. Я уже представляла собой портрет коммуниста, замученного гестаповцами.

- Погорячилась я. – Вздохнула в сердцах Марья Дмитриевна. – Давно меня так не развозило.

- Да что вы… - Прочмакала я, изменяя своему первоначальному желанию молчать. Надо же. С челюстью тоже что-то не то. – Зато теперь я знаю, в кого ваш сын уродился. Его дедушка во время войны случайно в СС не служил?

- Что?! Да как ты смеешь?! – Её кулак мелькнул перед моим лицом и тут же исчез.

- А кто вам дал право бить, вязать, врать?

- А ты, пигалица, попала в такое, можно сказать, святое место и как себя ведёшь? Что возомнила о себе? Не уважаешь ни наши традиции, ни наши седины.

- Я сюда не просилась!

- Силой привезли?

- Почти… Я же вам говорила…

- И я тебе говорила, что дура ты, как и Наташка. И умрёшь, как она. Не долго протянешь. Сына пожалей. Я сейчас уйду, а ты не отпирай никому. Поняла? Идём. Закроешь за мной.

Пошатываясь, я пошла за уборщицей. Волосы, выбившиеся из косы, падали мне на лицо. Я шла и думала, что мама всё-таки забыла положить в чемодан одну важную вещь — тёмные очки на пол лица, чтобы прятать следы побоев. Ну да ладно! Не от кого мне прятаться – вокруг одни враги. А от Ванечки всё равно не скрыть, скажу, что с лестницы упала.

Марья Дмитриевна затолкала инвентарь в свою подлестничную кладовку и всё оборачивалась на меня, морщилась, явно недовольная результатом своего эмоционального всплеска, но и не думала извиняться.

Что при этом испытывала я?

Одним словом это не выразить. Я кипела, мне хотелось схватить Ваню и бежать. Я жаждала драки. Но с кем? Их много. И чего я добьюсь, если даже старуха оказалась сильнее меня?

Осознание гнетущего бессилия кандалами сковало мой дух. Оставалось только затаиться и ждать удобного случая.

Марья Дмитриевна, наконец, захлопнула дверцу своей конуры для инвентаря, и мы пошли дальше.

- Хочешь, поужинаем? – Вдруг спросила она примирительным тоном.

- Нет. Уже не хочу. – При открытии рта моя челюсть вела себя крайне подозрительно, будто что-то мешало движению. Смогу ли я жевать?

- Ладно. – Марья Дмитриевна добралась до выхода из библиотеки. – А ты, когда говорила, что мой муж пошёл на охоту…

- Не я говорила — вы. – На стыке челюстных костей хрустнуло.

- Ну да – я. Понимаешь, я пошутила тогда. Мы мяса не едим и на зверей не охотимся…

- Я догадалась. – И чего она пристала ко мне?

- Охотиться в этих местах запрещено. Мой муж что-то типа лесника. Хорошая должность. Какие тут охотники, глушь же несусветная…

Я нервно засопела разбитым носом. Надоело слушать её, непонятно к чему начатый монолог. Марья

- Через день после твоего приезда Захар нашёл убитую косулю. А вчера белку. – Она глядела не меня жалостливо. Неужто просила зверушек не убивать.

- Я тут не причём.

- Боже упаси! Я и не думала о таком. Просто дверь не открывай никому.

- Не буду. – Когда уже она уберётся, чтобы я пошла наверх и почитала книгу, спрятанную Наташей?

Я легонько, со всей деликатностью, подтолкнула техничку к улице и, захлопнув дверь, рванула засов.

- Способ убийства какой-то странный. – Продолжала Марья Дмитриевна приглушённо из-за двери. Она и не заметила моей бестактности. – Белке стрелой в глаз попали, а косулино сердце пронзили копьём. Ни стрелу, ни копьё мы не обнаружили. Захар места себе не находит.

Поднимаясь по ступенькам, я лихорадочно соображала. Копьё…копьё…копьё.

На кого, думаете, пало моё подозрение?

Правильно. На Августина.

Проклятый негр уже здесь. Я хорошо помнила, как они перемигивались с Валерой, сыном Марьи Дмитриевны. Ей не пришло в голову у него спросить о загубленных животных? Всё сходится. И копьё у Августина было, я вспомнила здоровенную штукенцию, завёрнутую в холст.

Что задумал Валера? И за кем пришёл сюда Августин? За несчастными зверюшками, или за мной и Ваней?

Приблизившись к заветному креслу, я услышала громкий стук внизу. Ясно было, что это Марья Дмитриевна снова вернулась и барабанит в дверь. Я села в кресло. Не буду спускаться. Пусть стучит.

- Люба, открой! – Орал знакомый голос с улицы. – Мне плохо. Очень плохо! Сердце сейчас из груди выскочит! Лекарство нужно! Посмотри в аптечке!

Я вскочила и, уже в четвёртый раз за день, открыла кожаный чемоданчик. Что там для сердца? Корвалол? Валидол? А, возьму всё. Марья Дмитриевна разберётся. Я мигом спустилась, подбежала к двери, взялась за щеколду. Но вдруг вспомнила, что Марья Дмитриевна уже однажды проверяла меня.

Во даёт!

Снова решила поиграть. И я хороша, чуть не поддалась на провокацию.

- Вы извините, Марья Дмитриевна, но мне открывать не велели. – Протянула я с сожалением. – Хотите сейчас через щёлку таблетку просуну?

Внизу как раз имелся подходящий зазор.

- Да на что она будет похожа твоя таблетка! Ладно. Полегчало. Пойду я. – Она топталась и переводила дух, я нервно ждала её ухода.

Значит, всё-таки проверка была. Как же я ненавижу эту старуху, разукрасившую моё лицо. Я так и не рискнула заглянуть в зеркало, потому могла судить о состоянии лица лишь по ощущениям. А они говорили о многом.

Стало тихо. Марья Дмитриевна ушла. Я перевела дух, решила обождать немного внизу, вдруг ещё чего-нибудь вспомнит. Я не ошиблась.

Неожиданно в дверь со стороны улицы что-то врезалось. Я подпрыгнула.

- Люба! Откро-о-о-й! – Её голос истошно разорвал тишину. – Там медведь!

- Марья Дмитриевна. – Холодно и внятно проговорила я. – Оставьте меня в покое. А то я сейчас подумаю, что это именно вы уговорили Наташу открыть вам дверь в ночь её дежурства. Что и убило её. – Я хорошо помнила намёк Пенелопы Витальевны о том, что отказ от дежурства равносилен смерти.

Но Марья Дмитриевна, казалось, и слышать меня не слышала. Дверь зашаталась. Уборщица завопила ещё громче.

- Он уже здесь! Открой! Ну, пожалуйста! Будь милосердней! Он убьёт меня! Наврала я тебе, девонька, - голос Марьи Дмитриевны стал захлёбываться в спешке и ощутимо дрожать, - Наташа не дежурила тогда… Что-то важное она забыла – то ли сказать, то ли сделать… Открой, сука, я же погибну здесь!

Я взялась за щеколду, обернулась к Наташиной фотографии. Мне показалось, она больше не улыбается, а смотрит на меня с тревогой.

Тут я вспомнила про окна. Ну что я за дура? Я подбежала к окну и тут же отпрянула от него. На меня навалилась непроглядная тьма, будто библиотека в нефти утонула.

По логике вещей должно быть что? Отражение света, бьющего из окон, падающее на колоны и землю, на ближайшие деревья. Ничего подобного я не увидела. Более того, меня посетило чувство, что окна отражаются внутрь себя от чёрного воздуха, плотной массой упирающегося в стекло. Это невозможно. Я щёлкнула выключателем, вестибюль погрузился во мрак. Теперь я смогу обозреть окрестности за счёт света, излучаемого окнами мезонина. Облом. Та же нефть и ничего более.

Марья Дмитриевна уже орала с употреблением матерных выражений. Большинство из них были адресованы моей персоне. Дверь ходила ходуном. Я слышала рыки приближающегося медведя. Мои руки снова нашли щеколду, но та оказалась раскалённой. Я отпрянула, ладони мои отчего-то начали светиться.

Судя по звукам, медведь за дверью уже рвал Марью Дмитриевну. Она отчаянно вопила, а я пятилась в центр вестибюля. Мой индикатор присутствия зла зашкаливало. Никогда мне не было так страшно.

В нескольких метрах от меня жестоко убивали человека. А я ничего не делала, чтобы спасти его, ничегошеньки не приходило в голову, я просто стояла на подгибающихся ногах и приходила к выводу, что поздно предпринимать какие бы то ни было действия. Марья Дмитриевна всё ещё издавала протяжные, противоестественные, уже клокочущие звуки. Медведь довольно рычал и чавкал, трещали кости. Шаталась дверь.

Сейчас зверь-убийца окончательно разделается со своею жертвой и унюхает меня, ощутит мой нечеловеческий страх. Что стоит ему выбить дверь? Он войдёт сюда и меня постигнет участь Марьи Дмитриевны.

Я вспомнила, где-то прочитанное или услышанное наблюдение, что медведи не трогают мёртвых. Надо только притвориться.

Но смогу ли я?

Нет.

Дрожь сотрясало моё тело по 10-бальной шкале Рихтера. Но инстинкт самосохранения бился внутри меня, соображал. Где-то в глубине моего рабочего стола валяются три таблетки снотворного. Если я успею убежать, выпить их. Тогда… Может, медведь и не поверит в мою смерть, но, по крайней мере, я не почувствую боль, не буду мучаться, как Марья Дмитриевна.

Я прислушалась. Теперь было слышно только медведя.

Что есть мочи, я понеслась наверх.

Где же таблетки?

Вот они! Валяются в самом верхнем ящике, небрежно брошенные мной, серые от пыли, они ездят между канцелярскими принадлежностями. Одна. Вторая. Третья. Я сложила их в ладонь, чуть потёрла и забросила в рот…

Глава XI Чрезвычайное положение в Непорочном

Нашли меня утром лежащей у стола. Я не успела дойти до кресла. Падая, задела рукой стол, рассекла кожу на запястье. Короче, дополнила программу телесных повреждений.

Первыми на работу явились Пенелопа Витальевна и Алевтина, живущие неподалёку друг от друга. Они и стучали, и кричали. А когда поняли, что

От шума, производимого причитающими коллегами, я немедля проснулась и открыла глаза. Не могу передать своё состояние. Ваня бы сказал: «вертолётит безбожно».

Пожалуй, точнее и не выразиться.

Я хотела поздороваться, но не смогла разжать челюсть. Физия моя так распухла, что я левым глазом видела щеку — гематома.

Пенелопа Витальевна и Алевтина, как только врубились, что я не труп, помогли мне сесть. Я хотела бы им рассказать о страшной гибели Марьи Дмитриевны, но челюсть…

Однако я успокоилась, вспомнив, что случилось несчастье на пороге библиотеки. Раз они здесь, значит, сами всё видели и, наверное, презирают меня.

А как они дверь открыли?

Скорее всего, взломали, или косолапый постарался.

Пенелопа Витальевна с ужасом осматривала меня и давала указания Алевтине. А я вспоминала свою вчерашнюю злобу на всех и краснела.

Не подумайте, чувство опасности никуда не делось. Но на тех ли я бочку качу?

Все мои подозрения сегодня казались беспочвенными. Обман насчёт кладовой ещё не аргумент, чтобы брать на себя право обвинять людей в убийстве. Правда, я твёрдо решила не выдавать тайну Наташи.

- Так. Руку пока перебинтуем, а после я сделаю мазь. – Говорила Пенелопа Витальевна, склоняясь над моим лицом. Её пальцы нежно скользили вдоль вспухшей щеки, почти не касаясь её. – В челюсти трещина. Это серьёзней. Хоть бы тебе сегодня не дежурить. Гематому уберём. Бровь придётся зашивать. И кто же тебя так?

Я слушала о своих повреждениях вполуха. Марья Дмитриевна умерла жестокой смертью. Как могу я забыть её крик? Мне никогда не изгладить своей вины. Слёзы выступили из моих глаз. Надеюсь, тело уже унесли, а порог вымыли. Нехорошо Ванечке видеть такое.

- Не плачь, Любочка, заживёт, будешь как новая. – Алевтина погладила моё спрятанное в бинт запястье, я тут же отдёрнула руку.

Неужели она думает, что я плачу из-за какой-то там трещины в челюсти? Да плевать мне на неё! Марья Дмитриевна умерла – вот моя печаль. Сейчас раны, причинённые её кулаком, я воспринимала как некую святыню, последнюю память об усопшей.

Дверь в отдел отворилась и на пороге стояла…

Кто бы вы думали?

Усопшая Марья Дмитриевна собственной персоной!

Глаза мои выползли из орбит, я рванулась из кресла.

Что это? Чудовищный розыгрыш? Или я сплю? Или тоже не пережила ночи?

Пенелопа Витальевна силой воткнула меня на прежнее место.

- Что ты, девочка, успокойся. – Директриса, придерживая меня, готовую сбежать, повернула лицо к уборщице. – Что-то случилось, Марья Дмитриевна?

- Как она? – Техничка робко топталась у двери и усиленно избегала смотреть на меня.

- Когда падала, повредила руку и лицо. Говорить не может, в челюсти трещина. Но могло быть и хуже. – Пенелопа Витальевна удивлённо всмотрелась в коллегу. – Да не переживайте вы так. Я сейчас сделаю мазь и, вечером Люба нам расскажет, что с ней стряслось. Впрочем, и так понятно. Я виновата. Это ж от снотворного.

- Она не упала. – Робко пробасила Марья Дмитриевна.

- Как не упала? Мы же на полу её нашли. – Пенелопа Витальевна удивлённо вгляделась в техничку, потом её взгляд впился в меня перепуганную, потеющую и дрожащую, что послужило ей поводом для новых заблуждений.

Гнев жарким фонтаном брызнул с лица директрисы. Она ждала объяснений от Марьи Дмитриевны. Я норовила выползти из-под директорской руки. Общение с покойниками, знаете ли, не мой профиль.

- Это я её так саданула. Не сдержалась. Простите.

- Саданула и оставила лежать бездыханной на полу? – Пенелопа Витальевна посмотрела на меня. Я отчаянно замотала головой. – А кто же тогда библиотеку закрыл?

- Мы расстались внизу. – Коротко ответила Марья Дмитриевны. – Библиотеку закрыла Люба.

- Значит, всё-таки снотворное?

Я утвердительно закивала.

- Бровь, челюсть, щека её работа? – Пенелопе Витальевне не терпелось узнать правду.

Я согласно кивнула.

- Понятно. А рука?

Я отрицательно мотнула головой, но тут же схватилась за стрельнувшую челюсть и опасливо покосилась на покойницу.

- Мама! – От двери ко мне бежал Ванечка. – Что с тобой?

- Мама упала с лестницы. – Пенелопа Витальевна грозно глянула на уборщицу. – Значит так. Любе постелем на диване в вестибюле. Я займусь её лечением. Вы, Марья Дмитриевна, будете мне ассистировать. Бровь надо зашить и челюсть до вечера должна работать. Думаю, Люба хочет что-то сказать нам?

Я снова согласно кивнула.

- Остальные по местам. – Скомандовала директриса. И только сейчас я заметила, что в детском отделе присутствуют все, до единой, библиотекарши. Оно и понятно, новостей у них в глуши не так много. А тут такое приключилось.

***

До обеда я лежала в вестибюле и неоднократно косилась на целёхонькую дверь, не понимая, как Пенелопе Витальевне удалось её открыть. Меня чем-то мазали и поили. Бровь зашили. В какой-то момент Пенелопа Витальевна передала стаканчик с мазью Марье Дмитриевне и собралась уходить. Я больше всего боялась уединения с мертвецом, потому замотала головой и заплакала. Директрисе пришлось вернуться и с негодующим видом отобрать у технички лекарство.

- Если б я вас не знала, Марья Дмитриевна, столько лет…

- Да я себя казню непрерывно. Ночью глаз не сомкнула. Натворила делов… Не хотела, чтобы этой желторотке с рук сошло. Она же вас чуть до сердечного приступа не довела. – Неуклюже оправдывалась Марья Дмитриевна.

- Да ладно. Конечно, она нехорошо поступила. Но не убивать же за это. Ладно, Марья Дмитриевна, идите домой, отдыхайте. Завтра выйдете на работу, как ни в чём не бывало.

- Нет! – Замахала руками Марья Дмитриевна. – Это я с нею сотворила такое и теперь буду рядом, пока раны не сойдут.

К обеду моё состояние чудесным образом изменилось: боль прошла, гематома исчезла, челюсть работала, как новенькая. Сидя среди коллег за обеденным столом, я смогла поесть немного супа. Ваня плотно прижимался ко мне плечом. Как бы не хотелось ему казаться взрослым, больше всего на свете он боялся потерять меня. Потому льнул ко мне и ничего не спрашивал. Либо знал, что навру, либо верил вранью других.

Марья Дмитриевна обедала с нами. Хоть она и пристроилась отдельно за кухонным столом, в кухоньке стало тесно и темно. А может, мне так казалось, я до сих пор с трудом верила

Сейчас все разойдутся по своим рабочим местам, и я наберусь смелости, чтобы спросить Марью Дмитриевну, как ей удалось выжить. Я же слышала её душераздирающие крики и предсмертные хрипы.

Обед закончился. Девочки продолжали сидеть. Ваня обхватил мою руку, его курчавая головка лежала у меня на плече.

- Так, товарищи библиотекари, на рабочие места. – Приказала Пенелопа Витальевна. – Мне надо переговорить с Любой.

Первой встала Галя и поманила Ваню. Сегодня он занимался в отделе искусства. Мой сын неохотно оторвался от меня.

- Иди, Солнышко. – Говорилось мне на удивление легко.

И как это удалось Пенелопе Витальевне за каких-то три часа срастить кости? Может, и Марью Дмитриевну она спасла? Точно. Так и было. Лучшего объяснения не найти. Мне сразу стало легче.

- А как же уборка? – Пропела Маша своим тихим мелодичным голосом.

- Марья Дмитриевна тут справится. – Директриса нетерпеливо обозрела подчинённых, и те зашевелились быстрее.

Библиотекари разошлись. В кухне остались я, Пенелопа Витальевна и Марья Дмитриевна.

- Ну что, рассказывай. – Пенелопа Витальевна ждала. Марья Дмитриевна нервными рывками тёрла скатерть на общем столе.

- Я вчера заглянула в отдел комплектования, а там как раз девочки из кладовой книги носили…

- Понятно. Ты решила, что поймала меня на вранье? – Пенелопа Витальевна буквально впилась в меня своими умными, внимательными глазами. Я снова верила ей.

- Да. Мне стало очень обидно. Вот я и взбесилась. Вас довела, а потом и Марью Дмитриевну. – Я подняла пристыженный взгляд на уборщицу. – Вы простите меня, Марья Дмитриевна. За фингал и челюсть я не держу на вас зла. Заслужила.

- Ты, Люба, попала в удивительное место. Многое здесь кажется странным. Не спеши всё услышанное, что не смогла постичь разумом, отсекать как ложь. Кладовая, о которой я говорила, есть. Считай её существование архитектурной ошибкой, или чудом, как тебе угодно. Я тебе как-нибудь её покажу.

- Почему не сейчас?

- Не время ещё. – Пенелопа Витальевна покачала головой. - Может, не вошла ты пока в нужное доверие.

Я усмехнулась. Что ж. Тогда и мне не время демонстрировать Наташин тайник. Это справедливо.

- Ну, про стычку вашу мне всё понятно. – Директриса обвела нас укоризненным взором. – Дальше что было? Ты же хвасталась, что прекрасно спишь без снотворного. Переволновалась?

- Ну, в общем, и да и нет. Я хотела, чтобы медведь, который загрыз…ой…напал на Марью Дмитриевну, посчитал меня мёртвой. Они, вроде как на покойников не кидаются. Но я так дрожала, что не представляла себе, как смогу его обмануть, когда он дверь сломает…

- Дверь сломает? – Пенелопа Витальевна схватилась за голову.

- Ну да. Она уже с петель слетала. Я сама видела. – Мне непонятна была реакция директрисы. А Марья Дмитриевна и вовсе скисла, лицо её теперь изобиловало оттенками зелёного. Оно и ясно — такое потрясение пережить.

- Дверь сломать невозможно. Проникнуть в библиотеку тоже… Только если ты впустишь…

- Я и не впустила. И к чему это привело?

- К чему? Ну-ка выкладывай всё по порядку. – Пенелопа Витальевна вскочила с места, нашла в холодильнике какую-то коричневую жидкость, плеснула по чашкам. – Кажется, успокоительное нам не помешает.

Я тут же схватила сосуд и опрокинула его содержимое в рот. Горькая жижа холодным потоком полилась по пищеводу. Марья Дмитриевна пила мелкими глоточками, Пенелопа Витальевна пока только принюхивалась к лекарству.

- Марья Дмитриевна ушла, но скоро вернулась. Я была уверена – для проверки. Получалось у неё очень реалистично. Она просила сердечные таблетки, говорила, что до дому не дойдёт…

Пенелопа Витальевна вопросительно оглянулась на Марью Дмитриевну.

- Было?

Та отрицательно мотнула головой.

- Как же не было? Зачем вы обманываете? – От чувства обиды у меня в горле дыхание спёрло.

- Не было, Люба. – Заговорила Марья Дмитриевна ласково. – И в прошлое твоё дежурство я не возвращалась…

- Но я же слышала…говорила с вами…

- Не со мной.

- Вас вчера ещё медведь порвал… - Я смотрела на пышущую, не смотря на бледность, здоровьем Марью Дмитриевну, и до меня доходил абсурдный смысл собственных слов. Да Пенелопа Витальевна в плане залечивания ран кудесница. Но на исправление моих гематомы и челюсти ей понадобилось полдня. Вряд ли медвежьи художества устраняются так же быстро.

- Почему я тогда живая? – Марья Дмитриевна выпила зелье и стукнула чашкой о стол.

- Не знаю. Вы кричали: «Медведь! Медведь!..», а потом он зарычал, дверь ходуном заходила. Ваш крик… я хотела открыть… щеколда обожгла мне руки, но я…только уже поздно было… – Голос мой дрожал, ночные страхи вновь возвращались.

- Это была не я. – Марья Дмитриевна испуганно взирала на директрису.

- Не вы? – Могла ли я поверить в услышанное?

- Не она. – Пенелопа Витальевна подсела ко мне поближе, положила руку на моё подрагивающее плечо.

- Но кто? – Вы и представить себе не можете, какие чувства заполнили меня в тот момент. Неужели, снова враньё? Но уж лучше ложь, чем помешательство. А если не ложь и не помешательство?

- Мы не знаем. – Пенелопа Витальевна встала. – Одно я могу сказать точно. Была предпринята попытка проникновения в библиотеку. Ты, Люба, новенькая. Тебя они сочли слабым звеном и ошиблись.

- Но что ему стоит сломать дверь? – Я чувствовала, как от страха моя душа в пятки уходит. – Дверь-то шуточная.

- Дверь да, - согласилась директриса, - но засов – нет. Я же уже сказала тебе, что пока он закрыт войти в библиотеку невозможно. На этом засове древние славянские руны начертаны. Его открыть можно только из библиотеки. Он охраняет все стены и все, кроме моего, окна. Моё окно, как запасной вариант. Открыть его могу только я и с любой стороны. Тоже руны.

- А если с вами что-нибудь случится? – Я и обе мои собеседницы понимали, что такой вариант, если учесть недавние события, вполне реален.

- Ну, тогда Великого Издателя пригласите. Выход только такой. - Пенелопа Витальевна натянуто улыбнулась. – Да только я умирать не собираюсь.

Фантастическая новость о том, что какие-то руны делают библиотеку неприступной крепостью, меня немного успокоила. В её правдивость я поверила безоговорочно. Уж очень мне хотелось думать, что так оно и есть на самом деле. Кроме того, появился ответ

- Скажите, пожалуйста, а утром, придя на работу, вы не нашли на пороге следов борьбы, крови… Кого-то же медведь порвал?

- Люба, - Пенелопа Витальевна взяла меня за руку, - ты когда-нибудь слышала, чтобы трещина в кости исчезла за несколько часов?

- Нет.

- Значит, это чудо?

- Да. – Я отчаянно закивала в согласии. Со стороны, наверное, казалось, что я рехнулась.

- Хорошее чудо. – Подтвердила Пенелопа Витальевна голосом воспитателя детского сада. – А то, что произошло ночью – плохое чудо. Я умею делать чудодейственные лекарства. А тот, кто нынче пугал тебя, мастер обманывать, создавая звуки, а, может, и образы. Ему зачем-то надо войти в библиотеку, но пока мы его не впустим, этого не случится. И, главное, что ты и другие девочки должны себе уяснить – он враг, страшный враг.

- Но сейчас же библиотека открыта. – Я опасливо всмотрелась в тонкую, не плотно прикрытую дверь кухоньки. Вдруг этот враг уже на пороге.

- Солнце, рассеянное по земле, нас оберегает. – Обыденно промолвила директриса. – Ты лучше расскажи, как упала.

- Сама не знаю. Я выпила все три таблетки снотворного, они у меня в столе валялись, и хотела идти кресла складывать на манер кровати, но упала… Честное слово, о пораненной руке я уже после вас узнала…

Марья Дмитриевна и Пенелопа Витальевна посмотрели друг на друга и прыснули со смеху. Я обиженно поджала губу.

- А что ещё пила? – Пенелопа Витальевна отложила в сторону чашку с недопитым успокоительным. По многим признакам я определила, что её настроение взяло крутой вираж и теперь она прибывает в прекрасном расположении духа.

- Валерианку. Тоже три таблетки.

- Ты бы ещё димедрола добавила для красочности ощущений. – Пошутила Марья Дмитриевна. Но мне не до шуток было. Только что меня посетила мысль – библиотека защищена, а как же избы?

- А этот…мой ночной гость не может пробраться в наши дома? – Затаив дыхание, я ожидала ответа.

- Ему нужно в библиотеку. – Строго сказала Пенелопа Витальевна. Мой вопрос её явно не порадовал.

- Зачем? – Я не собиралась сдаваться.

- Вот этого я не знаю. Скорее всего, одна из книг его беспокоит. За нею он пришёл.

- И вы не станете выяснять, что это за книга? – Перед моим мысленным взором маячило кресло с тайником.

- Для нас все книги одинаковы. Мы защищаем библиотеку, а соответственно и её содержимое. – Пенелопа Витальевна нервно схватилась за чашку. – Но ты не думай, что я всё так оставлю. Я уже направила сообщение в Международную Ассоциацию книжных комплектований. Если они сочтут моё донесение важным, пришлют кого-нибудь для разбирательства. А возможно, определят книгу и изымут.

В столовую изящной походкой вошла Маша. Я залюбовалась ею, но лишь до тех пор, пока не заметила в её руках полиэтиленовый пакетик. Под тонкой оболочкой зеленел клочок водорослей.

- Кто? – Мучительно выдавила Пенелопа Витальевна. Я даже удивилась её ужасу, будто для неё новость, что ночью кому-то придётся дежурить. На миг мне показалось, что у нас началась война и директриса взяла на себя обязанности командира отряда, призванного защищать подступы к библиотеке.

Маша мотнула головой в мою сторону.

- Я?! – У меня ноги онемели. – Не может быть.

- Я зашла в детский отдел, чтобы одну книгу проверить. Её сверху запрашивали. И нашла вот это. – Пакетик лёг передо мной. Я с чувством брезгливости и страха (не знаю, что сильнее) отстранилась от него.

Пенелопа Витальевна и Марья Дмитриевна испуганно таращились друг на друга.

- Это хорошо, или плохо для библиотеки? – Сдавленно спросила я, решив, что лично для меня в этом нет ничего хорошего.

- Это странно. Никто не дежурил два раза подряд. – Пенелопа Витальевна бледная, как полотно, смотрела на меня с обидной жалостью.

- А вы не заметили закономерностей в избрании дежурного? – Я храбрилась. Наверное, солдаты на войне тоже так себя чувствуют: боятся, но в бой идут.

- Да, была чёткая закономерность – все по очереди. Мы всегда знали, кто следующий. И, если вспомнить, тебя в твоё первое дежурство аккурат на Наташино место всунули. – Пенелопа Витальевна потёрла вспотевший лоб. – Маша, собирай девочек в красном уголке.

Маша ушла, я и Марья Дмитриевна остались прибираться на кухне, Пенелопа Витальевна отправилась в кабинет за какими-то бумагами.

- Ты на меня злишься? – Приглушённо спросила Марья Дмитриевна.

- Я же сказала, что нет. В обычной ситуации может бы и злилась, но сейчас – нет.

Покончив с мытьём посуды и натиранием столов, я, нагоняемая Марьей Дмитриевной, поспешила в красный уголок, где все уже были в сборе и с нетерпением ожидали нас. Я присела на свободное место возле Ванечки, он, не стесняясь, прижался ко мне.

- Девочки, - Пенелопа Витальевна заметно нервничала, - обстоятельства вынуждают меня объявить в Непорочном чрезвычайное положение. Отныне всем запрещено появляться на улице после заката. Об этом немедленно будут оповещены те, кто сейчас не присутствует среди нас. В нашем милом, тихом оазисе объявились нежеланные гости. Их цель пока что не ясна. На сколь они опасны, мы не знаем. Но есть первые сигналы надвигающийся угрозы. – Директриса глубоко вздохнула. – Попытка ночного вторжения, причём, не первая и, как я полагаю, не последняя. Уже дважды злоумышленник пытался проникнуть в библиотеку под личиной уборщицы. Жаль, только, что в первый раз мы не сразу узнали о поддельной Марье Дмитриевне, подлинная, почему-то постеснялась в этом признаться…

Марья Дмитриевна не замедлила высказать оправдание:

- Я новенькую за врунишку приняла. Не хотела так сразу выдавать её, думала присмотреться, может, робеет девка, значимости себе набивает…

- Ладно. – Пенелопа Витальевна бросила в мою сторону осторожный взгляд. – Как бы там ни было, а Любе эта её значимость пока что боком выходит. Она выбрана в качестве мишени. Скорее всего, играет роль её первоначальная неосведомлённость во многих наших делах. Я, как смогла, исправила эту ошибку. Но наши враги пока что об этом не знают. Впервые за историю библиотеки дежурный выбран два раза подряд…

Все библиотекари,

- Но это значит, что они каким-то образом влияют на подбор дежурного! – Воскликнула испуганная Галя.

Пенелопа Витальевна согласно кивнула.

- Есть ещё один вариант. – С места поднялась Марья Дмитриевна и уверенным шагом направилась к трибуне. – А вы не подумали о том, что библиотека выбирает самого сильного из вас, того, кто на её взгляд более всех способен выстоять под напором наших оппонентов?

Мои коллеги, лица которых заметно вытянулись, принялись переглядываться и перешёптываться. К моему неудовольствию эта мысль не приходила им в голову. Но мне то чего обижаться, я и сама этот вариант не допускала и не рассматривала. Однако не скрою, к Марье Дмитриевне я прониклась наитеплейшими чувствами, она единственная поверила в меня.

- Итак, - после слов Марьи Дмитриевны Пенелопа Витальевна усиленно всматривалась в меня и, будь эти её усердные касания материальными, она бы, несомненно, протёрла во мне дыру, - Нам необходимо принять срочные меры по защите в ночное время. Напоминаю, пока по земле рассеивается лучи скрытого тучами или ничем не заслоняемого солнца, мы находимся в полной безопасности, под его защитой. Ночь таит в себе угрозу. И на сегодняшний день самым безопасным местом в сумеречное время является библиотека. Наша задача обезопасить дома. По этому поводу я прошу вас, Марья Дмитриевна высказать своё мнение.

Марья Дмитриевна и Пенелопа Витальевна, стоящие перед нами, молодыми библиотекарями и ребёнком, какое-то время смотрели друг на друга, будто мысленно переговариваясь, потом директриса отошла к креслам, уборщица стала единоличной хозяйкой трибуны.

- Увы, тут мне придётся действовать самостоятельно. Никто из вас не владеет хоть толикой знаний, необходимых, чтобы мне помогать. Заговаривать избы – дело сложное и длительное. До заката я успею, - она замолкла, что-то прикидывая в уме, - если учесть серьёзность ситуации, обезопасить не более двух изб и то, не до конца. Предлагаю вам выбрать эти две избы и всем в них переселиться…

- А почему бы вам всем не перебраться в библиотеку? – Перебила я Марью Дмитриевну. Почему никто не предлагает этот очевидный вариант? Но возмущённые взгляды коллег заставили меня тут же пожалеть о том, что посмела открыть рот.

- Вероятно, Пенелопа Витальевна погорячилась, когда говорила, что Люба полностью посвящена в наш распорядок и правила. – Предположила Марья Дмитриевна. В её голосе я не услышала ни насмешки, ни высокомерия, потому немного расслабилась и впервые за время совещания улыбнулась Ванюше. – В библиотеке может ночевать только дежурный. Это не правило – это непреложный закон.

- Какие избы вы считаете наиболее приемлемыми? – Спросила Нина.

- Думаю, никто не станет спорить, если первой избой, за которую я возьмусь, будет Галина? – Марья Дмитриевна властно обозрела коллег.

- Нет.

- Конечно нет.

- Тут и разговоров не может быть.

- Я так и думала. Там у нас живёт три человека. Более того, в Галиной избе спит ребёнок – самое дорогое сокровище Непорочного.

Я тесно прижала Венечку и, не отрываясь, смотрела на Марью Дмитриевну благодарным взглядом.

- Думаю. Вернее, настаиваю, чтобы в Галин дом сегодня же перебралась и Пенелопа Витальевна. Таким образом, ребёнок окажется в ещё большей безопасности. Ну а директорский дом, как самый вместительный пусть займут остальные девушки. Валера и Захар помогут вам с переездом.

- А ваш дом? А Селивана? – Я снова не сдержалась.

Марье Дмитриевне очень понравилась моя забота, сердешно улыбаясь, она ответила.

- Ну, что касается Селивана, так этому алхимику пока ничего не угрожает. Вся нечисть, впрочем, как и мы, за версту обходит его владения. Отключение тепла и света, как вы понимаете, нашим недругам не поможет. Когда-то библиотека отапливалась дровами и освещалась свечами. А в моём доме живу я, и если я в силах защитить ваши жилища, то и о своём позабочусь. – Она по привычке смахнула пыль с трибуны и уставилась в зал. – Ну что решаем?

- Вы же говорили, что Захар снова нашёл зверя, заколотого копьём? – Пенелопа Витальевна оборачивалась по сторонам, понимая, что эта подробность явится для её подопечных ещё одним ужасным предвестником надвигающейся угрозы. – Разве они с Валерой не отправились ранним утром выяснять обстоятельства данного инцидента?

- У меня есть способ оповестить мужа и сына, они всё бросят и примчатся к нам на помощь.

- Что ж, тогда действуйте. Девоньки мои, - директриса походила на квочку, только что заметившую лису, промелькнувшую за забором, - нам ничего не остаётся, как принять действительность. Ступайте по домам, собирайте вещи. Нам придётся оставить Любушку одну. Справишься?

- Снотворное дадите? – Я смотрела на неё, нависающую надо мной и видела её сестру, далёкую, недоступную, наверное, уже скучающую по мне. И впервые меня посетила мысль, что, возможно, я уже никогда не вернусь домой. Страх сам по себе – это такой эмоциональный всплеск, напрочь лишающий способности думать. Лишь в притуплённом состоянии, он позволяет нам поразмыслить и понять, а что потом. И я поняла – смерть неотвратимо висела над моей головой, я физически ощущала её ледяное дыхание. Я умру. Мой обречённый взгляд нашёл Ванечку, лишь бы ему выжить.

- Пенелопа Витальевна… - я готова была пасть перед нею на колени.

- Не унижайся. – Она перехватила мой взгляд. - И поверь, я сделаю всё, чтобы защитить твоего сына. Возможно, мы отправим его в Ленинград. Как только убедимся, что есть туда дорога.

Я встала, Ваня обхватил меня ручонками за талию, слёзы текли по его лицу.

- Можно я буду с мамой дежурить? – Взмолился мой сын.

Я отрицательно замотала головой, надеясь, что Пенелопа Витальевна увидит мой жест и не позволит ему спать в библиотеке. Зачем ему слышать то, что я слышала? Зачем ему знать?

- Отныне мы воины. – Строго сказала Пенелопа Витальевна. – И волею судеб, я ваш командир. Ты, Ваня, один из нас. И ты слышал, что никто не должен присутствовать в библиотеке, кроме выбранного, на кого указала неведомая нам сила. Это правило веками соблюдалось, и не нам его рушить. И помните, здесь мы защищаем не просто библиотеку. От нас зависят судьбы наших народов.

Я рассматривала своих коллег. Теперь они казались прекрасными валькириями. «Что есть красота?», - мелькнуло в голове. Откуда она идёт, эта красота? Из человека, которого видят? Или от человека, который видит? Снаружи эта красота, или внутри?

- Ваня, - я склонилась над сыном, -

- И твоя слабость. – Пенелопа Витальевна стала между нами. – Ваня, все дети любят шалить и считают, что должны иметь секреты от взрослых. Ты теперь лишён такой привилегии. Ты обязан беспрекословно слушаться нас и обо всём, что тебе покажется странным сразу нам рассказывать. Ни у кого из нас больше не должно быть секретов.

Я, с трудом сдерживая на лице маску решимости и всеобщего единения, соображала, как поступить с Наташиной тайной. Меня о чём-то спрашивали, я рассеянно отвечала и продолжала думать.

Пенелопа Витальевна заметила моё сосредоточенное выражение.

- Тебе есть, что сказать мне?

Это был последний шанс поведать о секрете, и я от него отказалась, наконец, приняв решение действовать в одиночку.

- Нет. – Теперь я знала, что ночью открою книгу Наташи и буду читать, вопреки правилам, назло врагам и в защиту друзей. Пенелопа Витальевна ошиблась, назвав мою неосведомлённость главной причиной первых нападений именно на меня. И дело было не в силе, предположенной Марьей Дмитриевной. «Что есть книга» - вот ответ на все их вопросы. И если моё неведение – слабое место, то их неведение станет для них защитой. Я так решила.

Глава XII Белочка

Но прежде чем все оставят библиотеку, мне необходимо было кое-что выяснить. Наспех поцеловав Ванечку, я ринулась за Пенелопой Витальевной, спешащей в свой кабинет.

Я вошла. Она уже склонилась над бумагами, что-то выискивая среди беспорядочной кипы жёлтых листов.

- Ты? – От меня не ускользнула мука, на миг пробежавшая по её лицу.

- Вы говорили, что я должна знать как можно больше…

- Спрашивай.

- Марья Дмитриевна, кто она? И что сделает с избами?

- Хороший вопрос. Очень хороший вопрос. – Пенелопа Витальевна села. – Вряд ли ты слыхала, что под самым Ленинградом есть не слишком афишируемый Институт Изучения Древнейших Обрядов и Традиций. Марья Дмитриевна была профессором этого института, заведующей кафедрой обрядовой культуры, преподавала такой удивительный предмет, как ведовские заслоны. К нам перешла, когда на пенсию вышла, это было лет сорок назад…

- Сколько же ей тогда? – Я стояла напротив директрисы, смотрела в её чистые серые глаза и не понимала, как можно врать вот так, глядя на меня, почти приговорённую если не к смерти, то, наверняка, к психическому расстройству.

- Девяносто девять недавно отпраздновали…

- А Валеру в каком году она родила?

- Да ты не смотри, что он так молодо выглядит. Ему шестьдесят пять. Воздух здесь целебный, да и знания, которыми Марья Дмитриевна владеет, способны надолго молодость продлить и жизнь увеличить. Я же говорю, оставайся у нас, не пожалеешь. – Пенелопа Витальевна вынула из стола пузырёк, отсчитала три таблетки, протянула мне. – Не думай, что мы всегда тут на осадном положении живём. Бывают времена и получше. И Ванечке здесь хорошо будет.

- Не знаю… - Будь я уверенна, что выйду живой из переделки, ответила бы решительным отказам, но я не знала, чем всё закончится. Ощущение надвигающейся беды не отступало, а дикие россказни про долголетие жителей Непорочного и о каком-то таинственном институте ещё больше усугубляли моё взвинченное состояние.

- Ну, ты подумай. А избы Марья Дмитриевна заговаривает древними ведическими заговорами, руны чертит. Но те, что на засове не её творчество. Там поработали мастера помогущественней. Потому я и говорю, что тебе нечего бояться. Не обращай внимания ни на какие звуки и видения. Только вот что, не пей снотворное стоя. И начни с одной таблетки, не поможет, тогда проглоти вторую. А то мне в моём возрасте как-то несподручно на рабочее место через окно продираться. Да и не по чину, должность-то у меня солидная, сама понимаешь.

- Понимаю. – Я поплелась на выход. Хотела ответы, а получила новые вопросы и дополнительные поводы для подозрений.

В коридоре я встретила Нину и Юлю, весело что-то обсуждающих. Мне даже неудобно стало за своё траурное лицо.

- Чего, Любаша, нос повесила? – Нина подмигнула мне, в её зелёных глазах я не увидела ни капли беспокойства.

- Скучно будет. Вы сейчас уйдёте, а я останусь, как пень посреди поляны. – Бодро отозвалась я. У меня на самом деле от души отлегло.

- Да ладно тебе. – Усмехнулась Юля. – Лично я жду дежурства, как божьей манны. А где ещё можно так выспаться?

- А я читаю всю ночь. – Из вестибюля высунулась Олина очкастая голова. – Дома ж не дадут. То одна, то другая припрётся поболтать.

- Вот и я о том же. – Юля с довольным видом закивала головой.

- Поболтать это одно. – Из коридора вынырнула Маша. – Мне на прошлой неделе пришлось цитату для взрослого отдела рисовать. Валера-то в Питере тогда застрял. «В хорошей книге больше истин…

- …чем хотел вложить в нее автор». – Неожиданно выскочившая из кухни Алевтина налетела на Машу. – У меня стена скоро обвалится от ваших цитат.

- Тише ты! – Замахала руками Маша. – А-то старушка Эбнер-Эшенбах в гробу перевернётся. Хорошо ведь сказано, с пафосом и мистическим налётом.

- А, кроме того, загляни в сборники цитат. – Юля приложила ладонь к спине Алевтины. - Там одни мужики бахвалятся своими изречениями, а тут женщина…

- Да ладно… - отмахнулась Алевтина, и Юлина рука соскользнула вдоль её лопаток. Люба, там на плите овсянка ещё тёплая, а в холодильнике найдёшь и салат и грибы. Марья Дмитриевна сегодня белый принесла. Ох и вкуснятина же, если со сметаной… С голоду не умрёшь.

- Спасибо. – Я была благодарна девушкам и за заботу и за то, что развеяли моё дурное настроение.

- Ну что, молодёжь, пора разбегаться, дорога каждая минута. – Пенелопа Витальевна вышла из кабинета с какими-то бумагами в руках. Вы не подумайте, что я чрезмерно любопытна, но, заметив свою фотографию в углу верхнего листа и сообразив, что это моё личное дело, я решила узнать, что ещё взяла директриса из своего кабинета. В том, что это её ночное чтиво на сегодняшнюю ночь, я почему-то не сомневалась.

Неловко развернувшись в коридоре, я задела бедром Алевтину, та стукнулась в Машу, которая как раз подняла руку, чтобы жестом поторопить Галю и Ваню, вышедших из отдела искусств. Вероятно, все их ждали. От неожиданности Машина рука резанула воздух и врезалась в бумаги, те разлетелись на

- Я сама. – Она подхватила стопки обеими руками, но я узнала фотографию, точно такую же, что улыбалась всем с траурной тумбочки вестибюля – это было лицо Наташи.

Пенелопа Витальевна заметила моё замешательство и, махнув девочкам, чтобы шли, она догонит, задержалась у двери.

- Не хотела тебя пугать, - шёпот директрисы шипением отдавался в сводах опустевшей библиотеки, - но последние полтора месяца Наташа жаловалась, что в её дежурство, кто-то ходит под окнами, скребётся в дверь. Я успокаивала её. Она же из нас была самая мечтательная и впечатлительная.

Пенелопа Витальевна достала из кармашка своего строгого платья вышитый платочек, промочила глаза.

- В тебе тоже это есть. Фантазия так и рвётся наружу. Только бы не спутать вымысел с тем, что есть на самом деле. Втайне от Наташи я попросила Валеру выяснить, что же здесь происходит ночью, он просидел под библиотекой три Наташиных дежурства, но ничего странного так и не заметил. Лишь однажды медведя прогнал. Но они отродясь на людей не кидались, да и ход у них от нашего, человеческого, сильно отличается, легко определить, кто шагает, человек, или зверюга.

- Так вы ей не поверили?

- Отчего ж, не совсем не поверила. Мне подумалось, что для городской Наташи, нет большой разницы в шумах. Это те, кто здесь давно, чутки на ухо. На зверя я всё свалила. На зверя. И вот оно как всё обернулось. Узнаем ли мы когда-нибудь, что случилось в ту злополучную ночь?

Пенелопа Витальевна глянула на меня из-под бровей, и я окунулась в жутчайшие ощущения, почувствовала себя агнцем, приготовленным к закланью. Мне даже показалось, что глаза Пенелопы Витальевны блеснули каким-то жреческим фанатизмом.

Ну, уж нет. Именно в этот момент я поклялась себе, что одолею страх и докопаюсь до истины.

***

Пенелопа Витальевна ушла, а во мне вдруг вспыхнул удивительный душевный подъём. Мне захотелось остаться наедине с книгой. Если мне и суждено пасть в роли того самого жертвенного агнца, я хоть буду знать, за что умру. Я вспомнила, что никто, кроме Пенелопы Витальевны, не сможет войти в библиотеку, потому, первым делом вынесла из кухни стул, за ним выволокла обеденный стол. Стулом я заклинила ручку в директорский кабинет, столом подпёрла стул, чтобы не отлетел под давящим напором с той стороны. Что ж, одно дело сделано.

В открытую входную дверь я услышала, что кто-то поднимается по ступенькам. Ринулась встречать. Это была Марья Дмитриевна.

- Как быстро вы успели заговорить нашу избу. – Выпалила я первое, что пришло на ум.

- Я и не начинала. Зато Захар и Валера уже пришли, я сказала им, что надо делать. – Она что-то разглядывала у меня за спиной. А я с непринуждённым видом загораживала ей дорогу, обливаясь потом и понимая, что сейчас она войдёт и разоблачит меня. Надо было сначала засов задвинуть, а уж после браться за внутреннюю перестановку мебели.

- А о зверюшках что-то выяснили? – Как бы её выпроводить?

- Ничегошеньки. – Всплеснула руками уборщица и перестала таращиться во вход здания.

- Какая жалость. – Я снова вспомнила переглядки Валеры и Августина. – И ваш сын не имеет на этот счёт никаких соображений?

Теперь её подозрительный взгляд вперился в меня, кажется, она забыла, зачем вернулась в библиотеку.

- Он у меня не ясновидящий. Зачем это я сюда… А. Ты как, в порядке?

- Вы проведать меня пришли? – Я обрадовалась несказанно. Мы на ступеньках, она меня видит. Значит, нет надобности вторгаться в тенета книжного храма.

- Ну да.

- Вот хорошо, а то я не знала, запираться ли мне, а, может, надо ждать до темноты. Ведь не было же никаких указаний на этот счёт.

- Лучше запрись. Когда дверь закрыта — на душе спокойней. Вдруг потом забудешь, закат прозеваешь. – В её лице снова мелькнуло беспокойство.

- Может, зайдёте, чаю выпьем. – Я была уверена, что она передумала заходить. Её нетерпение всё больше отражалось на поведении.

- Что?.. Нет. – Она огляделась по сторонам. Я под её могучей фигурой разве что не подпрыгивала от радости. Сейчас запрусь, и пусть тот гад, что не давал мне покоя два прошлых дежурства, хоть ламбаду на пороге выплясывает, не буду обращать на него внимания.

Сосредоточенно планируя и при этом несдержанно подпрыгивая на одном месте, я снова привлекла внимание Марьи Дмитриевны.

- Что-то ты, девка, темнишь. Откуда эта беспричинная радость? – Уборщица удивлённо зыркала на меня.

- Просто, теперь я знаю, что библиотека – это неприступная крепость. От меня требуется только быть здесь. И к тому же, с сегодняшнего дня, благодаря вам, я могу быть уверена, что и сын мой в безопасности. – Я старалась сделать свою речь связанной и размеренной. Не дай Бог, Марья Дмитриевна подумает, что я спешу избавиться от неё.

- Правильно мыслишь, - она заметно повеселела и расслабилась. – Ну, что, бывай. До завтра.

- Пока! – Я взлетела по ступенькам и задвинула засов. Постояла немного, потыкала пальцами в руны.

Надо же!

Настоящая магия. И ведь действует. Как дверь трепыхалась, но не смог зайти тот… - я терялась в словах. Если честно, то, что нарушило мой покой, не вписывалось в моём понимании в рамки человеческого облика.

Решив, не спешить в свой отдел, я заглянула на кухню. Понюхала овсянку, теплившуюся в стерильном казанке, заглянула в холодильник, нашла грибы. Покрутила банку в руках, полюбовалась и воткнула на прежнее место. Разогрела чаю и потом долго тянула его из чашки, путаясь в размышлениях, строя догадки и тут же отвергая их.

Мне многое ещё неизвестно. Может, то, чего я не знаю – чужие тайны или недомолвки?

Теперь у меня есть собственная тайна.

Где-то в глубине души мне хотелось поделиться нею с Марьей Дмитриевной или Пенелопой Витальевной. Но осторожная мысль тихо предупреждала — они чужие люди, всё, что ты знаешь о них, ты услышала с их же слов. Вдруг происходящее с тобой — результат их коварного заговора, или нити чудовищного эксперимента над людьми. Я просидела на кухне очень долго и встрепенулась, лишь услышав отдалённый крик совы.

Неужели уже ночь?

Выбежав в вестибюль, по тьме, окутавшей меня, я поняла, что прозевала закат. Что ж, не страшно.

Тряхнув плечами, что

По дороге к себе, я на минуту остановилась у Наташиной фотографии.

- Если бы знать, что я на правильном пути. – Я вглядывалась в серые колдовские глаза на карточке и представляла себе, как Наташа сидела за, теперь уже моим, столом, разнимала страницы. Как наткнулась на книгу Ерёмы Веснушкина, поняла, что это творение давно не читалось — страницы слиплись намертво. Наверное, это случилось где-то полтора месяца назад.

Интересно, Наташа сразу поняла, что хождения под окнами библиотеки как-то связанны с её новым чтивом? Наверное, нет. И почему она скрывала свою находку от остальных? На этот вопрос мне предстояло ответить самостоятельно.

Задумавшись, я присела на диван. Вот, что странно: книгу я нашла только вчера, а та тварь ко мне прицепилась сразу по прибытию. Почему? Знала, что я найду тайник? Или есть другая причина?

За дверью было тихо. Раз так, я решила подняться в свой отдел и почитать.

Название «тайник» теперь можно было применить к седельной подушке с большой натяжкой. В прошлое своё вторжение я основательно разорвала шов. И теперь достаточно было поднять подушку, чтобы увидеть дыру. Встряхнуть немного – и «Что есть красота» сама выпадала.

Я выудила книгу, вместе с нею вывалились нитки, их я затолкала обратно. Устроила подушку на место и села поудобнее. Перевернула обложку. Прочла: «Что есть красота», Ерёма Веснушкин.

- Не смей! – Словно ветер пронеслось у меня за спиной.

Я застыла, как замороженная. Позади меня зияло чёрное окно. Обернуться к нему я не рискнула. Миг посидела, но вскоре, решив, что показалось, перевернула титульную страницу.

- Не смей. – Зашипел голос за стеклом.

От ужаса у меня зашевелились волосы на затылке. Первым желанием было забиться под кресло, нашарить в кармане снотворное и провалиться в пучину непроглядного сна.

Хорошо, что я вовремя вспомнила о непробиваемой защите библиотеки.

Итак, что я имею?

Кто-то сидит на подоконнике с наружной стороны окна. Он видит меня, я его — нет. И, могу поклясться, мне не хотелось его видеть.

Было ли у Наташи такое?

Вряд ли.

Она бы доложила Пенелопе Витальевне. В моих мыслях на мгновение вспыхнул образ директрисы, изучающей и сравнивающей в свете настольной лампы наши личные дела.

Не там ищет…

Скорее всего, в Наташином случае половина событий происходила днём. Она читала с интересом, взахлёб и поначалу даже не догадывалась, что открыла запретную дверь в коридор, путь по которому приведёт её к неминуемой гибели.

Что ж, я сознательно ступаю на эту дорогу.

Пора прищучить свою трусость и действовать решительно. Библиотека защищает меня. Пусть хоть сам чёрт сидит у меня за спиной, ему не войти сюда. Я ни за что не открою ему, ни при каких обстоятельствах не позволю ему проникнуть в библиотеку.

Итак, «Что есть красота». С первой же страницы я поняла, что Ерёма будет вести со мной не простой диалог, а откроет мне, своему новому читателю некий мир.

«…Представьте себе, что вы висите в воздухе и ничегошеньки вокруг вас нет. Только тьма. Бесконечная тьма. Кромешная тьма. А вы светлое, бесформенно сияющее пятно в этом незаполненном пространстве…»

Я с усилием создала в воображении требуемую картину. Ночь беспросветная, вездесущий мрак и солнечный зайчик — это я.

- Закрой книгу.– Рыкнуло с подоконника.

С большим трудом мне удалось удержать свой образ солнечного зайчика. Разве солнечные зайчики живут без солнца? Но я не простой солнечный зайчик, я — крупица света. Сияние идёт из меня. Я не отражение, а источник.

- Ты умрёшь…умрёшь…умрёшь.

Жуткое завывание за окном больше не пугало меня.

«…пролетите несколько метров в сторону, перекрасьте чёрное в белое» - Приглашал Ерёма Веснушкин.

Я от души старалась. И от того места, где я была минуту назад до того места, где я есть, пролегла светлая линия.

«…Теперь танцуйте»

Я с воодушевлением закружилась, и пространство вокруг меня начало преображаться, становиться видимым, но не белым, а голубым, как небо. Так мне хотелось. Ну и красота же!

- Сдохнешь, как собака…и костей твоих, обглоданных волками, не соберут.– Донеслось из-за стекла.

А я увлечённо кружилась, меняя тьму на свет. Мне хотелось полностью удалить всё чёрное.

«Остановись!», - потребовал Ерёма.

Я застыла и восхищённо залюбовалась своей работой.

- Твой сын будет топтать твой прах…- Не унималось нечто.

«Если не будет ночи, ты не увидишь великолепия дня. И только день позволит тебе понять красоту ночи».

А ведь правда. Я метнулась к чёрно-белой границе, и из мрака на меня взглянули звёзды».

- Он будет искать тебя, но не найдёт…

«А теперь придумай себя. Каким ты хочешь быть? Твори! Ощути себя в новом теле».

Я задумалась. Какой же я хочу быть? Может, похожей на Машу?

- В твоём черепе пауки сплетут свои гнёзда…

Уже через миг я парила в воздухе в виде сногсшибательной красавицы Марии Русаковой. Приближала к глазам дистрофичные, белые до противоестественности руки и морщилась — что-то не то, дискомфорт полнейший.

«Кого ты создал? Своего друга? Соседа? Может, звезду голубого экрана?».

Я тут же прикинула, на кого из звёзд хотела бы походить. Тут меня перекувырнуло – чужие ноги запутались друг о друга. «Ничего, привыкну», - решила я, руками помогая ногам разойтись в разные стороны.

-Там будет плачь и скрежет зубов… там стенания нечленораздельные…

«Никто и никогда не создаёт самого себя».

- Между твоими рёбрами будут бегать суслики…

«Представь себе ситуацию: ты прежний встречаешь того, в кого себя воплотил. Ты здороваешься с ним, он высокомерно смотрит на тебя и не отвечает».

- Твоё имя забудут на третий день…

Я увидела себя, идущей по коридору.

- Привет, Машка!

- Хм. – Она горделиво прошествовала мимо.

Вот уродка!

«Что вы там бубните? Урод? Козёл? Сволочь?».

- Красное зарево сухой безводной пустыни окутает тебя…

«Давайте усложним ситуацию. Ваш оппонент на ваше приветствие залепил вам пощёчину».

У меня вспыхнула щека. От возмущения я рывком обернулась к окну. Надо же на ком-то злость срывать.

- Ты заткнёшься когда-нибудь?! – Заорала я.

За стеклом сидела Маша. Её по-рыбьи выпуклые глаза, которые по первости показались мне такими участливыми и понимающими, теперь горели адским огнём. Лицо искажала холодная кривая усмешка. Кожа на щеках и руках казалась мёртвой.

Я быстренько приняла исходное положение.

Почему Маша?

Конечно, я прекрасно понимала, что настоящая Маша спала сейчас в директорской

- Ты умрёшь…- снова завертелась шарманка.

«Ну, как? Нравится? Красиво? Хотите превратиться ещё в кого-нибудь?»

Я скоренько перевоплотилась в саму себя. Правда, выровняла нос, подчистила веснушки, чуть вытянула ноги. Лишние килограммы оставила за порогом воображаемого. Они же лишние.

- Боль…бесконечная боль и смрад, обжигающий плоть своим дыханием…

«А вот и вы! Но вы ли это?».

Я тряхнула головой – конечно я. Ох, и приятно же быть самой собой.

- Кожа лопается от жара. Глаза истекают из глазниц…

«К вам летят зеркала. Взгляните на себя повнимательней».

Я любовно впилась в свои глаза с чёрным ободком вокруг радужки. Ох, и хороша же. Надо бы похудеть — стать как та, в зеркале. Вот она истинная красота. Не стоит искать её в других. Она всегда с нами.

- Холод и глад…

«Да, красиво. Только что это с вашим носом? Сам по себе он хорош, но как-то не смотрится в общем контексте».

Я прильнула к зеркалу. Подёргала нос. А, и правда, нос какой-то острый получился. Торчит ни туда, ни сюда.

- Кишки твои сожрут дикие кошки…

Приглядевшись внимательнее, я поняла, что нос не единственный изъян. Есть и похуже — щёки выпирали и противно розовели, словно нарисованные нерадивым первоклассником на уроке рисования. Я начинала нервничать.

- Стужа, вечная стужа…

- Да чтоб тебя разорвало! – Я снова обратилась к окну.

И увидела…

Кого б вы думали? Себя новую. Омерзительно скалящуюся. Такую страшную, всклоченную. Только рогов не хватает. А так, хоть сейчас в Преисподнюю.

Вернувшись к книге, я создала себя обычной, привычной, со всеми килограммами и веснушками. Посмотрела в зеркало и обнаружила настоящую красоту.

«Так что же такое красота? Абсолютная она величина, или переменная?».

Я почесала лоб.

Если переменная, значит, получается, что тот же самый предмет сегодня красивый, а завтра, совершенно не изменившийся, уже нет.

Но так же не бывает.

Однако так есть.

Я вспомнила, как увидела в умопомрачительной Маше уродку. А что если красота всё-таки абсолютна. Только так и не иначе. Вот, например, моё колечко. Я его выбрала из сотен других, принесла домой, показала сестре. А она фыркнула и даже обидно пошутила, мол, такие не на пальцы надевают, а в нос суют.

Если мне красиво, а другому нет — получается, уже нельзя говорить об абсолютной красоте. Есть ли в мире что-нибудь, что понравилось бы всем? Природа? Да. Но притащите в лес жителя пустыни и спросите у него, что красивее, лес или пустыня. Не сомневайтесь, он назовёт пустыню. Выходит, красиво то, к чему мы привыкли. Но это уж не красота, а привычка.

- Кровь…кровь…реки крови…

Нет никакой красоты, мы её придумали – сделала я вывод.

«А теперь представьте себе, что вы чувствуете, когда видите красоту».

Я зажмурилась, прижала руки к сердцу.

Тепло?

– Да.

Свет?

– Да.

Но больше всего я ощутила радость, чистую непорочную, как русалочка только что ступившая на землю своими наколдованными ножками. Слёзы выкарабкались из моих глаз.

Красота существует!

«Чувствуете? Вот она истинная красота! Она сила! Она боль! Она счастье! И всё вместе — это радость. Мы сами создаём красоту, мы же её и рушим. Красота – это ощущение, это настроение. Почему дождь раздражает большинство из нас? Во время дождя мы заглядываем в небо, в надежде разглядеть проблески погоды. А вспомните себя в детстве. Какие эмоции вызывал у вас дождь? Мама зазывала вас в дом, но вы не хотели уходить. Вы ловили капли, кружась в серебряных нитях и шлёпая босыми ногами по прохладным лужицам. Вы купались в океане красоты, всеми клетками души упиваясь радостью, рождённою красотой».

Я вздохнула полной грудью. Боже, как легко на сердце!

- Четвертование…пытки жестокие…

«Пришло время вообразить то, что считаете страшным, уродливым. То, что ни при каких обстоятельствах, не может вам понравиться».

Я теперь была настроена благодушно, потому, как не силилась, не могла создать в мыслях образ чего-нибудь нелицеприятного. Абсолютно всё я находила милым: и помойку, и неистребимую лужу на дорожке к моему дому (я в ней не единожды ноги промачивала), и невыносимую тётю Киру из соседнего подъезда. Если поразмыслить, она просто несчастная женщина.

«Ну же?».

Я напряглась до покраснения. Так. Что я считаю уродливым? В данный момент — ничего.

О, — Адольф Гитлер…

Нет. Просто мужик с усами. Гад, конечно. Но и его кто-то любил. Я вспомнила фашизм. Но это не предмет.

«Что? Не получается?».

- Поздно…поздно. Смерть уже занесла над тобой косу… Готовься…

Сейчас получится. Я обернулась к окну. Там сидела жуткая каракатица с тремя хоботками и когтями, как клыки у саблезубого тигра.

Так. Предмет найден.

Не отворачиваясь от окна, я приблизила к лицу книгу.

«Сделайте из уродливого красивое».

Книга легла на подоконник. Я всмотрелась в каракатицу.

Маловероятно.

Прижавшись лицом к стеклу, я впилась взглядом в гадкое существо.

- Ты покойница…покойница…покойница…- Рычало чудовище.

Отчего оно так говорит? Холодно ему и темно. Одиноко очень. На спине чудовища вдруг начала пробиваться шерсть, пушистая, рыженькая. Оно и хорошо. Согреется бедняжка.

Чудище заскулило.

Сердце моё дрогнуло от нового прилива жалости. Оно же боится.

- Кроха, плохо тебе? Не бойся.

Мои ладони распластались по стеклу.

Что-то я в последнее время стала слишком сентиментальной. Слёзы катились по щекам, а сердце трепетало от сожаления, что нет никакой возможности впустить несчастную крошку в библиотеку, она же враг, а врагам нет сюда дороги.

Каракатица пронзительно взвизгнула, её хоботки, очень похожие на слизистый нёбный язычок, что балансирует у нас во рту на входе в глотку, вздёрнулись, потом втянулись внутрь хлипкого тельца. И я увидела растущие с поразительной скоростью лапочки и хвостик. Блеснули две бусинки глазок. Да это же белочка! Я постучала по стеклу. Белочка помахала мне лапкой и перепрыгнула на дерево.

Ошарашенная неожиданной трансформацией каракатицы, я вернулась в кресло.

«Так что есть красота?»

И всё, и ничего.

Я улыбнулась, но скоро рот мой потянуло зевать. Да, уже поздно, пора заснуть здоровым, молодецким сном без валерьянки и снотворного. Решение не сдвигать кресла, а спуститься в вестибюль и поспать на диване пришло как само собой разумеющееся. В эту ночь никто не посмеет меня беспокоить.

Спрятав недочитанную книгу в тайник

В семь утра Пенелопа Витальевна уже барабанила в дверь.

Я открыла глаза, посмотрела на часы. Надо же! Соня.

Хотелось спать, но я с сожалением выкарабкалась из-под одеяла.

- Кто там? – Прохрипело моё горло.

- Директор. – Ответил какой-то испуганный, омертвелый голос. Видать, не чаяла она обнаружить меня живой.

Движимая моей уверенной рукой щеколда поехала в сторону. Из-за двери появилось не выспавшееся беспокойное лицо.

- Как ты? – Кажется, она ещё не верила в очевидное.

Не спеша с ответом, я потянулась.

- Нормально.

Она перевела дух.

- Кто-нибудь беспокоил?

Я задумалась, стоит ли говорить правду?

- Какая-то каракатица за окном. Но я на неё не обратила внимания, и она ускакала.

- Слава Богу! Зря я себя накручивала. Представляла всякие несусветицы...

- Сравнивали нас с Наташей… - Продолжила я не без досады.

- Да сравнивала. – Мрачная тень наплыла на её лицо. - Ты ведь живёшь не так уж и далеко от Одессы?

- Далековато. – Я напряглась.

- А летом 19... года, ты случайно не отдыхала в этом чудном городе…

- …столице юмора и смеха… - снова перебив директора, я побледнела. Этот страшный год, словно ржавым, но от этого ничуть не отупевшим, ножом расчленил мою жизнь. Одна часть меня так и не оправилась. Вторая — до сих пор бодрится и борется за своё существование. – Лето 19…года я провела в Одессе. Разве в личном деле этого нет?

- Есть, но я хотела убедиться.

- Там всё правильно написано. И я буду очень благодарна вам, если вы не станете просить у меня уточнений и объяснений. Ваша сестра этого не делала. – Я упиралась в косяк, ноги мои подгибались под тяжестью внезапно отяжелевшего тела.

Лето 19… года размытыми образами маячило перед моим мысленным взором. Как же силён был, нанесённый мне удар. Даже сейчас, через столько лет, одно лишь хлипкое воспоминание напрочь выбило почву из-под подошв.

Эта боль не проходит оттого, что ранил меня самый родной, самый любимый человек. Он погиб, но его яд продолжает растекаться по моему телу, жечь и разрушать. Скорей бы наверх за валерианкой.

Пенелопа Витальевна удивлённо обозревала меня, личных дел не было при ней. В глазах явственно читалось желание ещё раз заглянуть в бумаги. Там есть о смерти моего мужа, но не указанно, когда именно это случилась. Директриса стояла, потупившись, размышляя.

- Заходите. – Я отступила от входа, глубоко вздохнула. – Поверьте мне, я никогда не знала Наташу. Она же из Владивостока. А Одесса очень большой город, в ней летом приезжих больше, чем постоянных жителей. Может где-нибудь на Дерибасовской я и задела Наташу плечом, но разве это так важно.

- Значит, не было этой ночью никаких ужасов? – Она провела руками по лицу, смешно натягивая осунувшиеся черты.

- Ужасы объявили выходной. – Ко мне возвращалось беззаботное настроение. Ра, которому служат все истинные библиотекари, пробивался из-за облаков, я пила его силу и кошмары прошлого потихоньку отступали в тень.

Глава XIII Цыгане

Вскоре после Пенелопы Витальевны явились остальные. Все одинаково не выспавшиеся, взвинченные, ожидающие увидеть мой труп. Всю ночь беспокоились за меня. И, похоже, очень удивлялись, что я всё ещё живая и даже без следов побоев.

Я умылась, оделась и вместе со всеми отправилась пить чай. Я снова сидела рядом с сыном, и вид его вызывал у меня серьёзное беспокойство — бледный, глаза покраснели, тихонький, прижимался ко мне и жалобно заглядывал в лицо.

- А знаешь, ко мне ночью приходила белочка. – Мне очень хотелось развеять его страхи. – Она прыгала по подоконнику и махала мне лапкой.

Ванино лицо оживилось, мой малыш улыбнулся. Правда, улыбка его была какой-то нездоровой. Я с упрёком глянула на Пенелопу Витальевну, помнится, она обещала, что при первой же возможности отправит его в Питер.

Позднее, когда мы работали в отделе, страхи мои рассеялись. Ванечка стал прежним. Сидел подле меня, учился с усердием и интересом, взахлёб рассказывал о вчерашних уроках. Великое переселение библиотекарей, не помешало девочкам отвлечься от дел и прийти на занятия.

Ваня радовался, что теперь мы будем жить вместе с Пенелопой Витальевной, которая собиралась спать на моей кровати, пока меня нет. Ване едва удалось её убедить не делать этого. В конце-концов, он же почти взрослый. Поздним вечером директриса сидела у его постели, пока он не притворился спящим, сказки ему рассказывала, а потом ушла отдыхать в Галину комнату. Но Ваня слышал, что они всю ночь ходили по дому о чём-то шептались беспокойными голосами. В середине ночи, сделав вид, что идёт в туалет, Ваня заметил Галю и Пенелопу Витальевну, всматривающихся и вслушивающихся в кухонные окна.

«Они не закрыли ставни», - с досадой подумала я. Это в такое-то время.

Ванин голос звенел в сводах детского отдела, а моё сердце трепетало от радости. Что есть красота? Да вот же она — моё милое, дорогое дитя, его забавный голосок, выразительная мимика, величавая для столь малого возраста осанка. Один взгляд на него наполнял меня радостью и благодарностью к миру, в котором мы живём.

Во время обеда Пенелопа Витальевна сообщила удивительную новость. Сама она была так ошеломлена и взволнованна, что в ходе повествования то и дело сбивалась и заговаривалась.

А дело было вот в чём: где-то часам к одиннадцати пришёл к ней дядя Селиван (ну тот, что заправляет электростанцией) и сообщил, что на той стороне реки сегодня утром обосновался небольшой, на пять кибиток, цыганский табор. Что удивительно, они пришли по заброшенной дороге, которая километров тридцать петляет по лесу, а потом и вовсе обрывается. Старейшина цыган уже говорил с Селиваном, просил позволения пососедствовать с нами не долго, пока люди и кони не отдохнут.

Пенелопа Витальевна, добрая душа, с радостью согласилась такому соседству, даже предложила цыганам пожить в оставленных библиотекарями избах. Всё-таки апрель, холодно ещё. После обеда она ждала старейшину у себя, Селиван обещал передать приглашение.

- Представляете себе! Цыганский табор! Настоящий, с кибитками и лошадьми! В наше-то время! И как они сюда добрались? – Пенелопа Витальевна сияла от счастья.

Девочки удивлённо перешёптывались. Безусловно, я читала это в их лицах, новость им нравилась. Мы с Ваней не поддерживали общего веселья.

Почему?

Скоро

Часа в три мы услышали цокот копыт и, бросив на стол книги и разъёмы, поспешили к окнам, выходящим на центральный вход. К порогу библиотеки на потрясающем пегом жеребце подъехал мужчина в ярко-жёлтой рубахе с небрежно отстёгнутым воротом и в меховой распахнутой жилетке. День был тёплый, но не настолько, чтобы вот так щеголять.

И я, и Ваня, премного наслышанные о цыганах, знали, он так вырядился не для того, чтобы произвести впечатление. Цыгане особенный народ, я бы даже сказала, раса. У них своя философия. Они живут не вчера и не завтра, а только сегодня и сейчас. В нашем мире у цыган особая миссия. Потому они в огне не горят, в воде не тонут, не боятся ни жары, ни холода. Их одежда — это не дань стилю и традициям, им просто хочется так одеваться. Они любят яркое и удобное. Их судьба — дорога. Куда они идут? Знают ли они сами, куда? Только цыгане могли добраться до отдалённого, затерянного в глуши Непорочного по забытому людьми тракту, только они способны были остановиться в этом отверженном всеми Богами месте, не боясь ни диких зверей, ни холодных ночей.

Цыган, мы не видели его лица, что-то шепнул коню, тот остановился. Но, прежде, чем спешиться, ромалэ, словно почувствовав нас, прильнувших к стеклу и глядевших на него во все глаза, посмотрел вверх. Мы отскочили от окна.

- Он нас видел! – Взволнованно воскликнул Ваня.

- Ну и что? Мы же просто лесом любовались. Это не преступление. – Уверенно отчеканила я, на самом деле испытывая неловкость.

Пока мы шастали туда-сюда, на моём столе снова появилась водоросль, по поводу чего Ваня сильно расстроился, а я впала в задумчивость.

Сегодня опять открою «Что есть красота». Что ж, заманчивая перспектива. Но за ночь и день колдовство книги рассеялось, и я побаивалась столкнуться с тем существом с подоконника. Мне страшно и противоестественно было искать объяснение всем странностям, происходящим вокруг. Скажем так, я запаниковала и всё, что могла предпринять — это сохранить личину беззаботности. Сомнительно, что Ваня в неё поверил. Однако, виду не подавал.

Водоросль канула в заготовленный для неё кулёчек, я поспешила к директору на доклад.

У двери Пенелопы Витальевны я замешкала. Через коридорчик и вестибюль я видела цыганского коня, маячащего за окнами. А это означало, что ромалэ всё ещё беседует с моей начальницей. Надеюсь, она предупредила его о том, что у нас не самое безопасное место? Думаю, да. Я не знала, стоит ли мне встречаться с цыганом.

Вы не думайте, цыган я не боюсь. Просто, есть у меня особая причина избегать это вольное племя, тяжёлая причина, болючая. Да только сердце моё уже трепетало, охваченное воспоминаниями. Решив, что хуже не станет, я постучала.

- Войдите.

- Извините, что прерываю.

Цыган и Пенелопа Витальевна обернулись ко мне. Мужчина был очень хорош собой, зрелый возраст не портил его внешности, более того — шёл на пользу, придавал солидности и значимости. Серебро, рассыпанное по чёрным кудрям, вызывало уважение. Тёмные глаза глядели по орлиному мудро и внимательно, но не хищно. На лице, бледном от длительного пребывания в северных краях, ещё имели место остатки давнишнего загара.

Я несмело улыбнулась, но губы цыгана, большие, чётко очерченные, остались неподвижны, а глаза вдруг накрыла дымка задумчивости. Кого я ему напомнила? Не знаю отчего, но мне стало не по себе, внутри что-то всколыхнулось. Я усмирила это что-то — определённо результат долгих переживаний. Пройдёт — успокоила себя.

- Познакомься, это Роман Эрнестович. – Настроение Пенелопы Витальевны застыло сейчас на отметке предел возможного, что меня порадовало. Жаль, не на долго. - Его семья некоторое время поживёт в Непорочном.

- Очень приятно. Люба. – Я опустила глаза. При звучании моего имени, Роман Эрнестович, цыган с нецыганским именем, ощутимо вздрогнул, чем ввёл меня в ещё большее замешательство.

- Ты что-то хотела? – Тем временем поинтересовалась Пенелопа Витальевна.

А я уж и забыла, зачем собственно пришла.

- Вот. – Я положила на директорский стол прозрачный кулёк с водорослью.

Цыган привстал, казалось, он знает, что означает этот отторгнутый от родной среды кусок озёрной фауны. Лицо Пенелопы Витальевны покрылось болезненным румянцем.

- Хорошо. – Проговорила она, зажевав половину слова.

Я, отвесив гостю прощальный кивок, вышла в коридор и наткнулась на Галю.

- Ты чего тут торчишь? Домой пора. – Поинтересовалась подружка, пытаясь заглянуть в щёлку закрываемой двери и увидеть цыгана.

- А что уже пять? – Я рассеяно посмотрела по сторонам.

- Ну да. Бери Ваню и айда. – Глядя на моё несобранное состояние, Галя покачала головой. – Ты что того дядьку с лошадью испугалась?

- Нет. Дома много цыган, я к ним привыкла. Подожди минутку, я приведу Ванечку. – Я шагнула к лестнице.

- А ты что не идёшь? – Крикнула подружка мне вдогонку, хитрым голосом предположила, - может, в табор на экскурсию пригласили?

- Нет. – Я улыбнулась, всё ещё думая о Романе Эрнестовиче. Что-то в нём всколыхнуло меня… - Я дежурю сегодня. Принесёшь мне завтра чистое бельё?

Галино хорошее настроение тут же улетучилось в неизвестном направлении.

- Как? Третью ночь подряд?

Я развела руками.

- Так что, начёт белья?

- Конечно.

Подошли Нина и Маша. Вид второй, как всегда прекрасной, заставил меня поёжиться. Больше я не считала Машу красавицей, а видела в ней лишь шаблон, вариант анатомического соответствия современным канонам красоты, ничего выходящего за рамки, никакой она не василёк. Усугубляли впечатление воспоминания вчерашнего ночного гостя, так неудачно выбравшего мою коллегу в качестве пугала.

- Ты чего, Люба, хмурая такая? – Прощебетала Маша.

- В того красавца влюбилась. – Не без восхищения воскликнула Нина, тыча пальцем в директорскую дверь. – Мы от окна оторваться не могли.

- Хорош, как языческий бог. – Догнала подруг Юля. – Честное слово, с таким и в кибитке бы жить не отказалась.

Мы потихоньку переместились в ярко освещаемый солнцем вестибюль.

- Девочки, он же старик. – Маша достала из сумочки зеркальце, критически осмотрела своё лицо, порастягивала губы, растирая помаду.

У меня эти жесты (мои знакомые модницы все так делают) вызвали ухмылку. Если Машу тяготит красота, зачем она так критически осматривает свои черты, боясь заметить какой-нибудь самый незначительный изъян?

- Не старик, а мужчина в расцвете сил. – Присоединилась к компании Алевтина. – Был бы он стариком, ты бы не вспомнила помаду, которая успела скиснуть

- Ты тоже его видела? – Удивилась я. Окна взрослого отдела выходили на сад, не думаю, чтобы Роман Эрнестович решил прогуляться в нём перед встречею с нашей директрисой.

- Ха! – Хлопнула в ладоши Алевтина. – Девчонки в комплектовании так радостно визжали, когда этот прынц на коне прискакал, что я просто не могла к ним не заявиться.

В это время Маша закончила обнюхивать помаду.

- Между прочим, - высокомерно заявила первая красавица библиотеки, - косметика мне нужна, чтобы кожа не обветривалась, она знаете, какая у меня нежная.

- С каких это пор? – Оля входила в вестибюль, с трудом застёгивая сумочку из которой вываливался какой-то потрёпанный журнал.

- Ох, нежная ты наша. – Алевтина покосилась в коридор, не слишком ли громко происходит разговор. – А зачем так непростительно долго торчала под директорским кабинетом?

- Я Юлю высматривала. Раз мы теперь живём все в одной избе, веселее будет вместе домой идти. – Маша смерила Алевтину придирчивым взглядом и, закатив глаза, заносчиво сообщила: - Кстати, очень хорошо, что избушка Пенелопы Витальевны три комнаты имеет. А то, знаете ли, храп некоторых молодых особ, по которому можно подумать, что они вовсе не молодые и даже не особы, а особи, мне даже через стенку уснуть не даёт.

- Я что храплю? – Алевтина беспокойно уставилась на Олю.

- Нет, - Оля вперила в Машу взгляд поверх очков, - я полночи читаю, ничего подобного не слышала. Разве что Маша раз пять в туалет бегала.

- Я слабительного выпила… - Маша залилась краской. – Ну, мне показалось, что на бёдрах прибавилось.

- Ох, и глупая же ты, Машка. – Сказав, Алевтина подхватила Олю под руку и повлекла на выход.

Маша, Нина и Юля поспешили следом.

Галя, глядя вслед удаляющимся подругам и иронично качая головой, плюхнулась на диван.

Но Юля вдруг обернулась с порога, пересчитала нас и громко, чтобы услышали девочки на лестнице спросила:

- А кто сегодня дежурит? – Выразительные глаза ещё раз пробежались по всем. – Не говорите, что Пенелопа Витальевна.

- Я. – Не буду описывать, что прочла на лицах сотрудниц. Моё третье подряд дежурство выходило за традиционные рамки. Происходило что-то неординарное. И я меньше всех понимала, что именно.

Мои коллеги с обеспокоенными лицами вернулись.

Тут я вспомнила, что Галя ждёт Ванечку, и бросилась за ним, но мне не пришлось подниматься, Ваня как раз выходил из лестничного коридорчика. Он шёл медленно, чёрные глаза углями пылали на болезненно-белом лице. Я снова подумала о его здоровье.

- Ты плохо себя чувствуешь? – В сердце моём кольнуло. Сын — всё для меня. Надо немедленно отправить его в Ленинград.

- Хорошо.

Галя поднялась нам навстречу, нездоровый вид Вани не остался для неё незамеченным.

- Я поговорю с Пенелопой Витальевной. У меня в Питере есть старая знакомая…

- Я имею к кому его отправить. – Полторы недели назад, разбирая вещи, я нашла бумажку с номером телефона папиного друга, не знаю зачем, но я заткнула её за икону. – Лишь бы Пенелопа Витальевна на это согласилась.

- Попробую… По крайней мере, Пенелопа Витальевна осмотрит его. Может, организм пищу какую не принял, или акклиматизация…Ваня, что тебя беспокоит?

- Мама. – Ответил мой сын с детской прямотой.

Директорская дверь отворилась. Мы застыли в ожидании. Таинственный цыган будоражил наше воображение.

- Жаль. Ночи у нас холодные, в кибитках вам будет некомфортно. Пожили бы в наших избушках.

- Мы люди вольные, нам опасно привязываться к месту. Дом — это якорь. Зацепишься, привыкнешь и всё — прощай свобода.

Пенелопа Витальевна и Роман Эрнестович поравнялись с нами.

- А это вся моя армия. – Пенелопа Витальевна гордо указала на нас.

- Серьёзная сила. – Цыган сказал это, не шутя. Внимательный взгляд скользнул по каждой из нас, особо задержался на Ване, не обошёл и портрета в траурной рамке, вернулся к Пенелопе Витальевне. – Так вы говорите, лес опасный? Да с такими воительницами нам нечего бояться.

Девушки заулыбались. Ваня прижался ко мне, я ободряюще трепала его волосы, такие же, как у цыгана, только мягче и без седин.

Роман Эрнестович, влюбивший в себя в одночасье всех моих юных коллег, уже спешил на выход.

- Позвольте раскланяться. – Он сделал неглубокий поклон и, сбежав по ступеням, вскочил на лошадь. Девушки и Ваня провожали его восхищёнными взглядами. Только я и Пенелопа Витальевна глядели не на гостя, а друг на друга.

- Он пришёл не только засвидетельствовать почтение, но и предупредить. – Тихо проговорила Пенелопа Витальевна и поглядела на Ванечку. – Дорога на Питер очень опасна…

- Но цыгане пришли не по дороге на Питер… - Я схватилась за лоб. Это отказ. Ещё не прозвучавший, но уже готовый и бесповоротный.

- Потому и выбрали другой путь. На Питер ехать очень и очень неразумно. Я не буду рисковать жизнями Валеры и Ивана. Ребёнок останется с нами. – Отрезала директриса.

Скоро все разошлись. Пенелопа Витальевна немного покрутилась между клумбами, придумывая, как в этом году рассадит цветы. Я уныло наблюдала за её передвижениями. Уже перед уходом директриса сообщила мне, что Марья Дмитриевна сегодня не придёт убирать, осталась дома помогать мужу и сыну. Ещё двух зверей нашли, заколотых копьём, волка и медведя.

- По характеру убийств, - Пенелопа Витальевна вздохнула, - они безошибочно определили, что имеет место не охота, а истребление, специфический вид спорта, замешанный на бесчеловечной жестокости.

Я попросила Пенелопу Витальевну осмотреть Ванечку и, поднявшись в библиотеку, задвинула щеколду.

Наскоро перекусив, я побежала к себе. Мне не терпелось приступить к чтению.

День, ещё живущий за окном, придавал мне бодрости.

Найдя нужную страницу, я принялась читать:

«Есть вы, есть день и ночь и больше ничего. Вам этого достаточно?»

Я почесала лоб. Разве слово «достаточно» можно применять к человеку? Мы, люди, никогда не останавливаемся на достигнутом. Ненасытность — наше второе я. Удовлетворение? Оно случается, но лишь на миг. А порой, сворачивая целые горы, мы достигаем цели в поисках этого удовлетворения. А оно, словно бы отлучилось куда-то. Столько усилий и никакого удовлетворения. «Покой нам только снится».

«Чего вам не хватает?».

Хм. Трудно сказать. Всего. Я обозрела свет вокруг себя, тот мысленный, что создала ещё вчера. Скучно вот так вот висеть.

«Сотворите что-нибудь».

Но как?

«Придумайте. Себя же

Ха. Придумала! Фантазии, той, что я всегда считала богатой, хватило лишь на то, чтобы сварганить копию уже существующего экземпляра, сотворённого Богом.

«Ну, давайте, не бойтесь. «Вначале сотворил Бог небо и землю…».

Вот, вот. Он её сделал круглой, а я сейчас квадрат сваяю, чтобы не повторяться. Скоро вдалеке замаячила кубическая планета. Отлично. Только как-то зловеще.

«Нравится?»

Я критически оглядела своё произведение, подумала, что надо бы ему вращаться. Куб дрогнул, нашёл ось в двух углах и пошёл кувыркаться, окончательно лишая меня того самого удовлетворения. Я принялась крутить его то влево, то вправо и в результате получила досаду. И что я за бездарь? Может, это потому что я физику не учила?

«Придумайте свою физику».

А действительно.

- Ты умрёшь…

Я вывернула шею к окну. Надо же, прошли и белый день, и белая ночь. На подоконнике уже устроилась каракатица.

- Привет, Белочка.

Она зашипела, подняла хоботки и набрызгала на стекло чего-то разноцветного и гадкого.

- Бедняжка, тебя тошнит. – Я сдержала рвотный позыв.

А каракатица принялась плеваться какими-то эмбрионами.

Вспомнив вчерашний урок, я мобилизовала разум. Ничего не вышло. Тогда я отбросила разум и принялась за чувства, добрые чувства.

Из каракатицы полезла шерсть. Обрыгивание стекла прекратилось. На меня взирали две милые бусинки. Рыжая лапка приветственно махала.

Я помахала в ответ.

Приятно созерцать своё творение, жаль, скроенное по чужому образу.

Я положила руки на грудь и продолжила давать волю чувствам. Хотелось придумать что-то своё. И вот белочка обзавелась аккуратненькими рожками. Мило, но она всё же оставалась белочкой. Выпрямим спинку, изменим разрез глаз, перекрасим шёрстку, загнём хвостик в другую сторону… Из-за стекла на меня таращилась рогатая собака с треугольными глазами. Симпатичная. Но… Лучше уж белочка.

Да, богатая фантазия, ничего не скажешь.

Попрощавшись со зверьком, я пошла вниз спать.

Утром меня снова разбудили. Пришли все библиотекари, соответственно, приволокли и моего Ванечку. Взгляды коллег спрашивали: «Ты ещё живая?». Это несколько расстраивало моё, поначалу, прекрасное настроение. Ваничкин вид на этот раз вызвал у меня ещё больше беспокойства. К бледности добавились жёлтые круги вокруг глаз.

Пенелопа Витальевна сообщила мне, что он полностью здоров. Но здоровые дети шалят и улыбаются. А Ванюша сидел весь день понурый, усердно занимался, потом освобождал страницы книг и читал без интереса. Не предпринимал попыток заговорить со мною.

Галя, принесшая мне в отдел бельё, шёпотом сообщила, что ел Ваня плохо, совсем без аппетита.

- Ванечка, расскажи, как прошёл вчерашний вечер? – Поинтересовалась я, проводив Галю.

- Учился, кушал, немного посидел на пороге и пошёл спать… - Было сказано монотонно.

- Ясно. А что учил?

- Русский, математику. Только все предметы местами поменяли. И половины русского языка не было, Пенелопа Витальевна меня щупала и смешные вопросы задавала.

- Смешные вопросы? – Мне показалось, он чуть оживился.

- Ну, как я какаю, и не играет ли у меня в животе музыка. – Румянец чуть подёрнул его щёчки, пухлые губки изогнулись в смущённую улыбку.

- А как на физкультуре, побегал? – Я постаралась придать вопросу наибольшую заинтересованность. Все мальчики балдеют от урока физкультуры.

- Физры не было. Заменили рисованием. Пенелопа Витальевна спешила в табор, чтобы до темноты вернуться.

- Успела?

- Белая ночь уже переходила в тёмную.

- Во даёт. – Я покачала головой.

- Мы с тётей Галей волновались.

Вот и всё наше общение за день. Была суббота, я думала, что ночью отдежурю, а воскресенье — законный выходной, проведу с Ванечкой. Однако Пенелопа Витальевна за обедом сообщила, что в воскресенье все мы идём на плантации деда Захара садить картошку, лук, морковку, болгарский перец и прочее богатство.

- Но холодно ещё. – Со знанием дела возразила я. Честно говоря, я сомневалась, что все названные культуры, дают урожай в суровом северном климате. Пенелопа Витальевна погорячилась. Конечно, обошлось без ананасов, но про морозостойкий болгарский перец я тоже не слыхала. Дома мы его рассаживаем на окне в деревянных ящиках, рассаду холим и лелеем месяца два. И только в конце весны пересаживаем в огород.

- Для Захара в самый раз. – Пенелопа Витальевна взглядом указала мне на Ванечку.

Мой сын сидел понуро, глядел в тарелку пустым взглядом, ложку в руки не брал.

- Ты чего не ешь, Ванечка? – Я не знала, как с ним говорить и как вообще себя вести. С ним творилось что-то странное.

- Не хочется. – Ваня с отвращением отодвинул тарелку с супом.

- Давай пять ложечек, или сразу второе. – Я готова была отменить всегда обязательное первое, с самого рождения не любимое моим сыном. Пойти на уступки, лишь бы он ел.

- Мама, я не маленький. – Мой восьмилетний сын нервно дёрнул плечами, встал из-за стола и вышел из кухоньки.

Я оставалась сидеть, как оплёванная. Что с моим ребёнком? Он никогда себя так не вёл. Всегда был образцом кротости. Как же так? Для переходного возраста рановато. А может, перемена климата сыграла роль? И что мне делать со всем этим?

- Он уже два дня неподалёку от дома какой-то шалаш сооружает. – Сказала Галя с обидным сочувствием в голосе.

- А мне говорил, что сидел на ступеньках…

- У детей должны быть свои секреты. – Пенелопа Витальевна обняла меня, я спряталась у неё на груди.

- Но вы же сами его просили всё рассказывать, чтоб никаких тайн.

- Я имела в виду странности, несообразности. Шалашик тот мы проконтролировать можем, тем более, Ванечка разрешения попросил.

- А что если зверь какой забредёт? – Идея с шалашом очень мне не понравилась.

- Люба, у Захара со зверьём договор. Мы их не трогаем, они нас. Живём, так сказать, в гармонии. – Меня довольно грубо оттолкнули от груди.

- Но кто-то же нарушил уговор! Метал в них копья…

- Этот кто-то и наш враг. Звери это знают.

Проглотив ещё одну ложь, я снова переключилась на переживания, связанные с сыном. Наверное, я мало ему внимания уделяю? В этом всё дело.

Глава XIV Снова влюблена?

К моему удивлению, ночное дежурство выпало Маше. Покидая библиотеку, мы с Ваней столкнулись с нею в дверях, и я обратила внимание, что Маша, не то что бы прибывает в состоянии нервозности — не первый раз ей выпало ночевать на рабочем месте, но явно чувствует себя не в своей тарелке. Мне стало жаль её. Не

Я улыбнулась своим глупым мыслям. Ещё немного и ревновать начну. Белочка — моё творение, я её слепила из страшнючей каракатицы, и никто не имеет на неё прав, только я.

- А знаешь, Маша, я от души тебе завидую. Ночное дежурство — это, и правда, замечательный повод выспаться. – Подмигнув Ивану, уж очень обиженное сделалось у него лицо, я махнула рукой в направлении близстоящих деревьев. - Мне даже прыгающая по подоконнику белка не помешала.

- Белка? Ты уверена? – Сопровождающая нас Галя смерила меня недоверчивым взглядом.

- А что, это странно?

- Ну, в общем, я не помню, чтобы такое случалось в моё дежурство. Они же ночью как бы спят.

- Ну не прям ночью скакала… Ты что, думаешь, я вру? – Мой вопрос смутил Галю, а Маша повеселела и, пожелав нам спокойной ночи, скрылась в библиотеке.

Вечером я выжидала, пока Оля и Маша проведут уроки природоведения и рисования. Надо сказать, это ожидание меня сильно нервировало, казалось время тащиться на черепашьем ходу. Когда, наконец, наступила моя очередь заняться с сыном замечательнейшим из предметов — историей, я предложила ему перенести урок из комнаты на свежий воздух, в его шалаш.

На такой шаг меня подвигли пойти два соображения: во-первых, я чувствовала, что сын отдаляется; во-вторых, меня несказанно беспокоило то, что он теперь вечерами находится один, пусть и не так далеко от дома, но всё-таки в чаще. И чего греха таить, я хотела поговорить с Ваней, докопаться до причины его странного поведения, внезапно зародившейся отчуждённости в его такой молодой, в земном, конечно, понимании, душе. Урок в шалаше призван был убить всех зайцев сразу. По крайней мере, я очень на это надеялась.

- Кто тебе сказал? – Из воспалённых глаз сына в меня метнулись стрелы.

- Галя… - Я растерялась.

- Вы, конечно, вдоволь наохались по поводу моего рано начавшегося переходного возраста и о том, как опасно ребёнку одному в лесу находиться? – Он сейчас казался повзрослевшим лет на пятьдесят. В глазах появилась какая-то усталая неудовлетворённость.

- Да нет. Мне сказали, что ты разрешения испросил. В общем, охала только я. Почему ты сам не сказал мне о шалаше?

- Как будто тебе это интересно! – Его лицо покрылось пятнами. – Шалаш — это место, где я отдыхаю от всех вас, глупых баб! Мне не нужна там юбка! Учи меня здесь!

Я слышала, как Галя на кухне уронила что-то тяжёлое и мысленно поблагодарила небеса, что Пенелопа Витальевна задержалась в библиотеке. Он смотрел на меня злобно, испепеляющим взглядом, и мне казалось, что моё тело пронзают тысячи молний. Он никогда не был так груб ни в отношении ко мне, ни к кому-нибудь другому. Напротив меня сидел сердитый взрослый человек. Он ждал.

- Хорошо. – Моё согласие походило на сдачу, но я не сдалась. – Но ты хотя бы покажешь мне свой…

- Нет!

Урок шёл натянуто. Я постоянно сбивалась, путала имена египетских фараонов и названия древних городов. Ваня слушал меня внимательно, но в его ядовито-колючем взгляде я видела плохо завуалированную насмешку.

В конце урока, глядя на меня в упор, Ваня заявил:

- Ты самый бездарный учитель в Непорочном. Сорок пять минут невыносимой скуки… ты думаешь, в шалаше всё было бы иначе?

Комната расплывалась у меня перед глазами. С большим усилием я вернула предметы на места. Даже если я потеряю сознание, вряд ли это его впечатлит. Но как же спасти ситуацию?

- А ко мне ночью опять белочка приходила, она сидела на подоконнике и махала лапкой. – У меня даже получилось изобразить восторг.

- Она загрызёт тебя, когда ты выйдешь из библиотеки. – Прошипел мой ребёнок. – Ты умрёшь.

- Что? Кто тебе сказал такое? – Я готова была поверить, что каракатица вселилась в тело моего сына.

- Тебя уже нет. – Кажется, он меня не слышал. – Ты уже умерла. Ты обречена. Я остался один!

- Нет же! Нет! – Я знала, Галя и недавно вернувшаяся Пенелопа Витальевна топчутся под нашей дверью. Они не меньше меня в ужасе. – Я живая! Смотри. – Я протянула ему руку. Заставила дотронуться. – Тёплая. Я дышу. Моё сердце бьётся.

- Ты приговорена. – Его беспомощный шёпот, прозвучал ещё страшнее крика.

- Каким судом?

- Их судом.

Я расхохоталась сквозь страх, сковавший руки и ноги. Это не мой сын — добрый, ласковый, внимательный. Существо, бесстрастно глядящее на меня, не может быть моим сыном.

- Кто такие, эти они? Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? – Я неловко взмахнула рукой, ударилась об угол стола, рассекла кожу. Брызнула кровь. Тупо уставившись в раненую конечность, я боялась смотреть на сына. Мне казалось, что его страшные прогнозы сбываются и вместе с тоненькой струйкой крови из меня вытекают последние капли уверенности в том, что всё обойдётся. Да что там говорить!

Ваня вдруг заплакал. Его огромные чёрные глаза с ужасом взирали на капли, пачкающие столешницу. Мне не было больно. Когда в душе такое творится, боль физическая становиться незаметной.

Что с моим ребёнком?

От потрясения я на какое-то время утратила способность двигаться.

- Мама, - вдруг горячо зашептал незнакомый мальчишка, - Помнишь Мали?

Помню ли я Мали?

Моё тело не то чтобы вздрогнуло, его сотрясло на все девять балов.

Возможно ли забыть того нереально красивого сногсшибательного китайца? Ещё немного и я бы влюбилась в него без памяти. Красота превыше всего! Существует ли предел красоте? Ради таких, как Мали, бросают всё, идут за ними на край света, за таких умирают со счастливой улыбкой на устах.

- Тот китаец? – Силясь изобразить равнодушие, выдавила я.

- Да.

- С чего это ты о нём заговорила? – Я всматривалась в сына. Теперь он был прежним.

Наверное, Мали именно та тема, где мы сможем найти точки соприкосновения и вернуться к прежним отношениям. Со стыдом признаю, что мне хотелось говорить о китайце не только ради сближения с Ваней. Упоминания об этом мужчине ласкали моё самолюбие.

Помните, он, способный влюбить в себя любую, обратил внимание именно на меня? А то, что он ещё и ребёнку моему понравился — большой плюс в его пользу.

- Это Мали посоветовал мне шалаш строить.

- Я встречался с дядей Мали. – Уточнил Ваня.

Полный бред.

Наверное, пробел в общении с мужчинами толкает моего ребёнка на фантазии.

Но почему именно Мали?

Не мог же ребёнок оценить его мужскую красоту.

- Ты уверен? – Если я уличу его во лжи, он замкнётся и, Бог знает, смогу ли я до него достучаться. Надо действовать с умом. – А как он добрался сюда? И главное, зачем?

- Он, когда вышел из поезда, отправился к себе на квартиру, собирался дальше учиться в институте, встречаться с друзьями, но не смог. Он влюбился в тебя, мама.

Я затрепетала, как лист на ветру. В голове случилось сладкое помутнение. Чудесные фантазии, как хорошо, что в них нашлось место и для меня.

Но нормально ли это?

Нормально.

Мой сын романтик и мечтатель, только и всего.

- Он хочет увезти нас отсюда. Жениться на тебе и усыновить меня. – Ваня сразу повеселел. Это был мой прежний ребёнок. – Я согласен. А ты?

- Ну, если меня не загрызёт белка… - это была шутка с тайной надеждой убедиться, что Ваня просто хотел напугать меня и ничего более. Я старалась не вспоминать, что в момент жутких пророчеств он больше походил на зомби, чем на нормального человека. – А, кстати, как Мали нашёл нас?

Ваня радостно улыбнулся моему вопросу.

- Он проследил за нами, записал номер машины. В Ленинграде через знакомых, у него там большие связи, узнал, кому принадлежит колымага и где прописан водитель.

Всё казалось просто и правдоподобно.

Ну почему нет?

Добрались же сюда цыгане. Я вспомнила несчастных погибших животных. Мне стало страшно за Мали. А что если Августин решит поохотиться на зверя посерьёзнее медведей и косуль?

- И сколько дней он сюда добирался? – Щёки мои горели, как майские тюльпаны на День Победы.

- Пять часов мотоциклом. – На меня глядел мой дорогой малыш, румяный, любящий, ласковый. – Но сначала он узнал о Непорочном много нехорошего. Ему рассказали, что здесь живёт секта, этих как их, ну которые не одному Богу…

- Язычников, - я оглянулась на дверь. Подозрения резанули разум с новой силой.

- Да. Язычников. Они приносят страшные жертвоприношения своим многочисленным богам уже много сотен лет. Эту секту давно бы закрыли, но милиция всегда сбивается с дороги. А из Непорочного раз в два месяца привозят мёртвую женщину или девушку. А раз в десять лет убитую молодую мать и её сына.

Всё складывается. Я не зря беспокоилась, не зря боялась доверять Пенелопе Витальевне и её весталкам. Теперь я знала, каждое Ванино слово истинно. Мали здесь, он друг. Я не одна — нас трое. Нет…ошибаюсь — четверо. Мёртвая Наташа оказалась первым человеком, указавшим мне путь. Пожалуй, я верила ей больше чем себе самой, перепуганной и запутавшейся.

Я пригладила волосы, мне казалось, они шевелятся. Перед глазами вспыхнул костёр, суетливо замелькали коллеги в мантиях. Они кружат вокруг алтаря. Меня и Вани нет среди них. Мы в лесу привязанные к дереву, ждём своего часа, чтобы лечь на холодный камень и окрасить его своей кровью. Я с тревогой взглянула на свою вяло-кровоточащую руку. Так вот почему Ваню так напугал вид крови.

- Веди меня к Мали. – Поискав в тумбочке бинт, я замотала больное место.

Мы выскочили из избы, пробежали мимо Пенелопы Витальевны и Гали, разбивающих клумбу неподалёку от порога, и устремились в лес. Я успела посмотреть на коллег с озорством, поймала их понимающие, полные надежды взгляды, будто очень переживали из-за нашей с Ваней ссоры, а теперь вот расслабились. Что ж, пусть думают, что мы пребываем в полном неведении.

***

Шалашом оказалась довольно искусно скроенная хижина, подобные иногда ставят на детских площадках.

- И ты соорудил это за два вечера? – Моё искренне восхищение подняло Ваню до самых небес. Я говорила с ним, как со взрослым.

- Ну,…- он застеснялся, - дядя Мали мне помог.

- Совцем цють-цють – Сильно пригибаясь из травянистого проёма вынырнул Мали, одетый в дорогую куртку и потёртые джинсы.

Мой Мали!

Он любит меня, а значит, и мне можно!

Ваня чуть посторонился. Я подошла к красивейшему из мужчин и растворилась в его глазах. Он обнял меня, я вдохнула его запах. От Мали пахло неведомыми травами, немного приторными, отчего у меня закружилась голова.

- Любимая.

- Милый.

Мы продолжали обниматься, я поманила Ваню. Он, обрадованный, бросился между нами.

Чем не семья?

Семья!

Самая счастливая в мире.

Только…мне на миг почудилось, что в нашем гармоничном трио закралась какая-то фальшивая нотка. Это с непривычки, счастье тоже искусство. Надо уметь быть счастливой.

Мали погладил Ванины чёрные волосы.

- Сынок.

- Папа.

Лишь миг, я боролась со странным чувством, хлипким воспоминанием, где мой прежний муж с любовью обнимал Ванечку.

Неужели, я снова счастлива?

Мне показалось — я сплю. Так не бывает. Лишь бы этот сон подольше не кончался.

Когда мгновение счастливой встречи закончилось, Мали пригласил нас войти. В шалаше царил полумрак. Мы уселись на устланный травами пол.

- Итак, Люба, я здесь, чтобы спасти тебя и Ваню. – Заговорил он всё тем же мягким, любящим голосом, но без акцента.

Мои брови рванулись вверх. Он понял моё удивление.

- Скажи, ведь странно видеть классического китайца, говорящего на чисто русском?

- Да. Но ты не классический китаец.

- Оставим это. – Отмахнулся Мали, и я поняла, что для него, как и для Маши, красота больше обуза, чем счастье. – С теми, кто мне не безразличен, я такой, как есть. Прими это.

Я усердно закивала головой и почему-то вспомнила Августина, который не прятал своих лингвистических способностей. А африканец, балаболящий на русском, как на родном, явление куда более диковинное, чем русскоговорящий китаец.

- То, что мы задумали, очень непросто осуществить. Боги ваших палачей уже одобрили вас в качестве жертвы. К закланию всё готово, кроме самих агнцев. Богам нужна не обычная женщина, а могущественная ведьма. Ты, Люба, сначала постигнешь некое знание, станешь шаманкой, лучшей из всех. Тебя озарит свет…вернее сказать — тьма, но ты будешь думать, что свет. Ты и сейчас хороша, но к тому времени преобразишься до

Я сидела на мятой подсыхающей траве, ошеломлённая услышанным откровением.

- Так было уже не раз. – Добивал нас Мали своею жестокой правдой.

- Но как ты узнал? – Я ещё надеялась, что он напутал, ошибся.

- Три дня провёл в Публичке. Обычаи лесных дикарок очень красочно описаны сразу в трёх древних книгах. Этот беспредел длится уже не одну сотню лет.

Всё совпадает. Теперь ясны причины непрерывной лжи и вкрадчивой доброжелательности. Я должна стать одной из них. Пройти этот путь. Вот откуда странные взгляды украдкой. Я заметила, что все на меня смотрят так. Даже тот цыган с нецыганским именем. А непростительное балование моего сына? Зачем беспокоиться о его будущем — он никогда не станет взрослым. Мы — священный дар богам. А до нас была Наташа. А до неё…

Ещё немного пообщавшись с Мали, мы с Ваней вернулись в избу.

***

Я была страшно подавленна, но понимала, что надо стараться вести себя как ни в чём не бывало. Дорого же мне стоил этот непрерывный спектакль. Нервная система разрывалась на части. Только оставаясь наедине, мы с Ваней снимали маски и предавались унынию.

А что ещё нам оставалось?

Мали искренне хотел нас спасти. Но у него пока не было никакого реально-осуществимого плана. Он подтвердил слова Пенелопы Витальевны, что дороги на Питер больше не существует. Тёмное волшебство отрезало нас от реального мира. Вероятно, это продлится до тех пор, пока не будут принесены жертвы.

- Ваня, а ты не обсуждал с Мали ту дорогу, по которой приехал табор? Может…

- Говорил. Её тоже нет.

Мой взрослый Ваня сидел под лампой и листал тетрадь по пению. Иногда что-то напевал. От будоражащих душу звуков почему-то становилось легче на душе.

- Всё ту же песню учите?

Судя по словам Мали, знание должна постигать я, а не Ваня.

- Да. Мне кажется, от неё в комнате светлее становится…

- «Тебя озарит свет…вернее сказать – тьма, но ты будешь думать, что свет». – Процитировала я Мали.

- Вот именно — тебя. Я тут не при чём.

Как же он вырос. Он больше не малыш, с которым дозволительно сюсюкать. Я всё отчётливей чувствовала в нём мужчину, на которого можно положиться.

- А ты так нехорошо себя вёл, потому что был зол на меня? – Не скоро я смогу забыть его обидную грубость.

- Я злился на весь мир…

- Прошло?

- Нет. Но я научился скрывать свои чувства.

***

В воскресенье мы с утра до вечера проработали на плантациях деда Захара. Он оказался не старым ещё синеглазым человеком (я, конечно, помнила рассказ Пенелопы Витальевны про долгожительство семейства Марьи Дмитриевны, и теперь, благодаря Мали, верила в эту чертовщину), ростом не менее двух метров с аккуратно зачёсанными на затылок длинными волосами и прилизанной бородой, растущей аж до груди. Чтобы волосы не рассыпались, дед Захар носил на голове повязку со странной вышивкой.

Что странного?

Свастика!

Да, да, настоящая фашистская свастика.

Хотя бы ребёнка постеснялся.

Я не раз замечала затравленный Ванин взгляд на головной убор хозяина непорочненских полей. Ходит между нами невозмутимый важный, как само собой разумеющееся отдаёт распоряжения и не замечает подозрений, поселившихся на наших лицах.

Одежда дяди Захара была по-русски не простая – холщёвая, вся в чудных вышивках рубаха с длинными узкими у кисти рукавами, подпоясанная широким, густо испещрённом рисунками поясом, и холщёвые штаны. На ногах он носил, вы не поверите, — лапти.

Гардеробчик, не иначе как позаимствованный в музее этнографии. Одни вышивки чего стоили. На рубахе преобладали солнца, на поясе — дерева. Это то, что я узнала. Большинство символов я увидела впервые.

У деда Захара в хозяйстве имелось шесть лошадей. Все они сегодня играли роль тракторов. Впряжённые тремя парами, они выполняли главную работу. Три пары лошадей тянули тяжёлые металлические сеялки.

Не берусь судить, но что-то несуразное мне привиделось в этих сеялках, — небось, местное изобретение.

Я бывала на полях, видела, как должна выглядеть настоящая сеялка. Захаровские сеялки похожи на общепринятый стандарт лишь отдалённо. За каждой из трёх пар тянулось аж пять аккуратных неглубоких бороздок уже снабжённых семенами и засыпанных землёй.

Одной парой лошадок управлял сам дед Захар, за сеялкой шла Марья Дмитриевна. Вторую пару вёл Валера, за сеялкой изящной походкой вышагивала молоденькая цыганочка. Кажется, Дойной Валера её называл.

К слову сказать, цыган тоже пригласили на работу, за что им обещались горы продуктов.

Третья пара лошадей досталась нам с Ваней. Ваня сидел на лошади с красивым именем Жасмин и раздувался от гордости. Я намерено плелась позади всех, наслаждалась свежестью воздуха, слепящим золотом ещё не жаркого солнца и созерцанием скудной зелени, где нигде распускающейся на ветвях отдохнувшего после зимы леса.

Работа оказалась несложной, надо было просто идти и смотреть, чтобы сеялка не съехала в сторону. Лошади хорошо знали своё дело — ничто нигде не съезжало.

Вдалеке я слышала смех и беззаботные голоса остальных коллег и цыган. Они занимались рассадой. Очевидно было, что работа всем нравится. Даже мы с Ваней на какое-то время позабыли о своих страхах, по крайней мере, очень старались забыть.

Обед на природе показался нам царской трапезой. Мы ели картошку, запечённую на костре, лепёшки, варённые яйца и всевозможные соленья. Ваня довольно хрустел чёрной подгоревшей коркой и радостно мне улыбался, показывая золу, застрявшую между зубами.

Я почти не прикасалась к пище. Увы, тяжёлые мысли, улетучившиеся в поле, вновь посетили меня. Вот эти люди, что сейчас улыбаются мне, в любой момент могут и готовы воткнуть нож мне в спину. И не только мне, но и моему сыну. Я смотрела на библиотекарей и цыган, рассевшихся по полянке беспорядочными кучками, и не могла поверить, что все они циничные, безжалостные убийцы.

Марья Дмитриевна размахивала перед мужем куском лепёшки и что-то звонко

Каждый раз, отсмеявшись, Маша поправляла волосы под платком и разглаживала отвороты не старой ещё куртки. От меня не ускользнуло несколько пристальных взглядов, брошенных ею на Романа Эрнестовича.

Пенелопа Витальевна донимала расспросами какого-то древнего цыгана, тот беспомощно поглядывал на Романа Эрнестовича и неохотно отвечал. Сам Роман Эрнестович пожимал плечам и оглядывался с единственной целью — чтобы увидеть нас с Ванечкой.

Я делала вид, что не замечаю его внимания.

Оля с умным видом что-то вещала целой группе молодых цыган, те с упоением внимали каждому её слову и даже есть перестали.

Юля и Алевтина, устроившиеся за спиной деда Захара, изучали вышивку на его рубашке и тихо о чём-то спорили. Юля несколько раз стучала Маше по плечу, наверняка девушкам нужен был совет художницы. Но Маша только отмахивалась от подруг и продолжала смеяться своим божественно-чистым голоском и тайком таращиться на ничего не замечающего Романа Эрнестовича.

В стороне от всех рядом с совсем юным и привлекательным цыганом сидела Дойна, та самая, что помогала Валере управлять парой лошадей. Молодые неотрывно глядели друг на друга и что-то горячо шептали.

Я поспешно отвела от них глаза, некрасиво подглядывать за влюблёнными.

Галя прямо передо мной беседовала с Ваней. Но разговор у них явно не вязался. К нам подсел вышедший из чащи дядя Селиван. Его, как и деда Захара, сегодня я увидела впервые. И не представь их мне Пенелопа Витальевна ещё утром, я всё равно бы догадалась кто из них лесник, а кто технарь-алхимик.

Под именем Селиван скрывался всклоченный тощий очкарик с зелёными выпуклыми, как у совы, глазищами. Узкое лицо оказалось побритым лишь с одной стороны, вторая, не удостоенная внимания хозяина, темнела крапинками пробивающихся из кожи щетинок. Но всё-таки, ей повезло больше — на бритой части лица пролегали две свежие царапины. Следы неудачного бритья были заметны и на шее под подбородком. Одет Селиван был достаточно опрятно. Старенькие джинсы, добротные кроссовки и зелёная ветровка, точно иностранного покроя и качества, лежали ладно и придавали технарю вид давно путешествующего учёного-геолога.

После обеда все садили картошку. Лошади уже другими орудиями делали борозды, люди кидали в них средней величины картофелины. Таким образом, мы посадили до вечера целую подводу крахмалистого овоща. Пенелопа Витальевна отлучалась в библиотеку, чтобы узнать, кому дежурить ночью в библиотеке. Оказалось — Гале. Её тут же отпустили.

***

Вечерняя трапеза проходила возле костра. Теперь никто не делился на группы. Даже влюблённые, держась за руки, присели подле нас с Ванечкой.

Я растроганная любовалась ими и вспоминала своего Мали, прячущегося в лесу, придумывающего способ спасти нас с Ваней. Я завидовала юноше и девушке, у них впереди долгая счастливая жизнь. Нас же с Мали поджидала смерть. Если Мали найдут — убьют. А мы с Ваней уже приговорены.

Дойна называла своего любимого Метя и вкладывала в его руки всевозможные яства, которых теперь оказалось гораздо больше, чем во время обеда.

Над костром висело три больших котла. В одном варились вареники, во втором картошка, в третьем голубцы. О разнообразии закусок и говорить не буду, только грибных блюд было выставлено не менее пяти. Но я, как и в обед, не увлекалась вкусностями, а всё больше наблюдала за сотрапезниками.

По окончании ужина все подтянулись к костру, сели вкруг него, кто-то подбросил хвороста в огонь, Роман Эрнестович и Метя взяли гитары. В руках у самого старого цыгана оказалась скрипка.

Музыка подступала тихими шагами, словно кралась из глубины чащи. Она несла в наши сердца не вдохновенное торжество, не радость и не счастье. Тяжёлый стон, рвущийся из самых потаённых уголков души, выплеснулся на таёжные просторы и всколыхнул наши сердца. Цыганки подхватили мотив, затянули песню. Трепещущий звон ожившего бубна, подбадриваемый серебристым трепыханием монисто вздрагивающей в медленном танце Дойны, словно копьём пронзил мрак наползающего вечера.

Моя голова упала на грудь, я прижала к себе всхлипывающего Ванятку. Мы знали этот мотив, помнили. Наши с Ваней губы зашевелились, вторя чарующей музыке, полушёпотом произнося слова чужого языка.

Я видела, что цыгане, я насчитала двадцать шесть человек, украдкой поглядывают на меня. Я смотрела открыто, тоже изучала их, всегда и везде пришлых людей. Это были, как сказал бы Мали, классические цыгане — красивые, чернявые, воля и непокорность каждого их жеста вызывали уважение. Если не считать старика, Роман Эрнестович выглядел самым старшим. Остальным я в среднем дала бы лет двадцать пять. Четверым, наверное, чуть больше. Дойна тянула от силы на двадцать. А её дружку Мете я бы и шестнадцать определила с большой натяжкой.

- Дойна, - я прекратила подпевать и бесцеремонно отвлекла девушку от танца и одновременного любования Метей, - а сколько ваших осталось в кибитках?

- Только кони. Но они не в кибитках, а возле. – Ответила Дойна и тут же повела плечами, отдаваясь музыке, и улыбаясь восхищённо глядящему любимому.

Возраст цыган навёл меня на мысль, что в Непорочное прибыл не целый табор, а лишь его малая часть. В любом цыганском сообществе всегда полно детей и стариков. Здесь был лишь один представитель старшего поколения и ни единого ребёнка.

- Дойна…

- Что?

- А ничего. Извини. – Я решила не задавать больше вопросов. Какой бы симпатичной мне не казалась эта девушка, она одна из них. Если это не табор, значит избранные табора, его посланники для великой миссии, незаменимый элемент священного ритуала. Не чаяла я и никогда бы не поверила, что среди моих убийц окажутся представители этого дорогого моему сердцу народа.

Грустная песня, сменилась жизнерадостным напевом. Тревожно и экспрессивно взметнулись цветастые шали. К Дойне присоединились три её соплеменницы. В дымке белой ночи замелькали грациозные фигурки, радостно зазвенели монисто, вихрем взвились широкие юбки. Даже огонь потрясённо отпрянул под напором ветра, рождённого танцем. Смена декораций, которая должна была обрадовать меня, возымела прямо-противоположное действие – я не могла смотреть на разгорающуюся безумную оргию. Мне казалось, что алые языки буйствующего пламени, ранят меня в самое сердце.

Превозмогая растекающуюся по нервам боль, я попросила Пенелопу Витальевну отпустить нас с Ваней домой, сослалась на то, что ребёнок едва на ногах держится от усталости. Ванечка в подтверждение моих слов шумно вздыхал, как и мне, ему приходилось несладко. Директриса подошла к деду Захару и что-то коротко шепнула.

- Ваня, сможешь

- Конечно. – Тень удивления и восторга, ободрила черты моего сына.

- Ну, смотри. Лошадка знает, куда ехать. Достанете до места, поможешь маме спуститься и отпустишь Жасминку мою домой. Понял?

- Ага. – Оживший Ваня, напыжился от своей значимости. Резкая перемена в ребёнке помогла мне успокоиться. Я видела — он хочет доверять этим людям, старается. Что ж, я защищу его, не позволю впасть в заблуждение.

Дед Захар кликнул Жасмин, тихо поговорил с нею, прижавшись лоб в лоб, что подтвердило его шаманскую природу, подвёл к нам.

Только я подумала, как взобраться в седло на такую верхотуру, сильные руки подхватили меня и усадили.

Я посмотрела вниз, оказалось, Роман Эрнестович успел позаботиться. Сейчас он высаживал Ванечку. Невольно я обернулась к костру и тут же нашла искомое: Маша впилась в меня злобным взглядом. Вот и выплеснулась наружу её зловредная сущность. Красавица, ничего не скажешь! Смотреть тошно.

Дед Захар шлёпнул лошадь, и та пошла небыстрым шагом. Ванечка аж задохнулся от удовольствия, не скрою, мне тоже нравилось наше верховое путешествие. Ближе к избе Жасмин принялась подозрительно крутить головой и потряхивать ушами. В какой-то момент, испугав нас, лошадь заржала, будто бы предупреждая кого-то. Я и сейчас помню её крик, страшный, протяжный, совсем не лошадиный. Чувство дикого ужаса пробудил во мне этот истошный вопль в сумраке дремлющего леса.

Мы прибыли. Ваня легко спрыгнул с конского хребта, подвёл Жасмин впритык к избе. Я выползла из седла, неуклюже хватаясь за брёвна.

- Пойдём к Мали. – Предложил мне сын.

- Нет. – Я очень хотела повидаться с Мали, но уезжая с поля, слышала краем уха, как Пенелопа Витальевна предложила остальным повеселиться ещё минут двадцать и расходиться. Чтобы она подумала, не застав нас дома?

Я выложила свои аргументы Ване, и он со мной согласился.

Глава XV Смерть Жасмин

Ночью мне не спалось. Я всё думала о тайном знании, которое мне, по словам Мали, предстоит постичь.

А что если это книга Ерёмы Веснушкина?

Я ведь не знаю, кто подложил её в кресло.

Наташа?

А, может, кто-нибудь другой?

Название безобидное: «Что есть красота», но знание-то действительно серьёзное. Допуская, что книгу спрятала Наташа, я тоже не могла быть уверена, что ей самой её не подсунули.

Наташа прочла книгу, теперь вот я заинтересовалась…

Странное учение, но удивительно действенное.

Мне вздумалось узнать который час. И тут неизвестно откуда взявшийся луч света выхватил циферблат из темноты.

Половина четвёртого.

Ну, вот. Уже само собой работает.

Пожелала увидеть время — на тебе, смотри.

Чего бы ещё пожелать?

Мали — вот моя мечта.

Но я не на столь сильна, чтобы сейчас прямо осуществить её. Взгляну ка ещё раз на часы.

Снова вспышка.

Сон не шёл, меня всё больше одолевало желание оказаться в библиотеке в любимом кресле под окном, облюбованном Белочкой, почитать.

Вот оно! Уже тянет!

Я околдована странной книгой.

Итак, чтобы уложить нас с Ваней на алтарь надо:

1)Я должна похорошеть чуть ли не до божественного совершенства. Да, с моими телесами и веснушками тот случай. Тут у них точно просчёт. И как они не видят?

2) Надо постигнуть тайное знание. Стану могущественной, то есть сильнее их всех вместе взятых. И что же им нужно для порабощения этой силушки? Вот отсюда и вытекает третье:

3) Опоить. Одурманить. – Вот в чём таится угроза. Первые два пункта сами по себе не опасны. Писаной красавицей мне не стать. Да и не надо — уж какая есть.

А тайное знание?

Я неосознанно искала оправдания своему страстному желанию снова открыть книгу Ерёмы Веснушкина. Решено — её я дочитаю, значит, постигну. Красавицей не стану, опоить себя не позволю. А приобретённую силу использую против врагов.

Так я и заснула.

Утром заглянула в зеркало и отшатнулась. Вроде, всё то же, но…

Конечно, приятно увидеть себя этакой красоткой. Но когда знаешь, что красота эта скоро пойдёт в расход…

Но что же стряслось со мной?

Присмотрелась. Ничего. Всё то же. Только глаза светятся завораживающим светом, наверное, от того, что не выспалась. Ну, цвет лица немного изменился в лучшую сторону. Это само собой — на природе живу. Немного похудела.

Ваня заметил моё замешательство.

- Что случилось?

- А ты не видишь?

- Нет. Не вижу. – Он принялся озираться по углам комнаты.

- Я похорошела. Причём, заметно. Смотри. – Я пригладила ночнушку. – Видишь, похудела как?

- Ты и пышечкой была ничего. – Он не заметил перемен во мне, но поверил на слово и расстроился.

Мне очень хотелось огородить его от всяческих переживаний. Но теперь он стал моей опорой, и речь шла о нашем выживании. А это значит, что отныне все горести надо делить честно на двоих. Только так мы прорвёмся.

- Не причёсывайся. – Посоветовал Ваня.

- Я и мыться не буду. – Мне показалось это разумным решением. Нет большего урода, чем неряха.

В результате я завтракала с закисшими глазами и лохматой, похожёй на щётку для унитаза, косой.

Галя при виде меня такой, входящей в кухню, застыла с заварочным чайником в руках, лицо её стало сосредоточенным до забавности. Я, не здороваясь, плюхнулась за стол, Ваня развалился рядом.

- А чо сегодня на завтрак? – Нагло поинтересовался мой сын.

- Кашка из кукурузки. – Прощебетала наша соседушка весёлым голоском, в котором я со злорадным удовлетворением уловила замешательство. - Кстати, привет.

- Привет! – Отозвалась я, стараясь не упустить ни единого изменения в Галиной мимике.

За завтраком я пристально следила за действиями подруги, если можно её так называть. Мы брали пищу из одной кастрюли, пили чай из одного чайника. Ни тарелки, ни чашки, ни столовые приборы не вызывали подозрений — идеально чистые.

- Галя, а тебе не обидно, что ты всегда готовишь? – Дружеским и очень обеспокоенным тоном поинтересовалась я.

Моё участие в кухонных заморочках сводилось к редкому мытью посуды под краном и готовке во время Галиного дежурства. Ещё вчера такой расклад угнетал меня — совесть, знаете ли. Сегодня я не особо парилась по этому поводу.

- Нет. – Она устремила на меня свои украинские, всегда рассудительно-спокойные очи. – Я люблю готовить. Кухня — моё любимое место в доме.

Вошла Пенелопа Витальевна, вылупилась на меня, как на пожар. Аж неловко стало.

- Люба, у

Я опустила голову. Ваня зло хмыкнул.

- Отвечай, когда спрашивают.

- Я в одной книге прочитала, что самым эффективным способом укрепления волос является их немытьё и нечесание в течении…эм…месяца. – Моё спонтанное изобретение мне понравилось.

Пенелопа Витальевна нахмурилась, её сощуренные глазки принялись перебегать с меня — застенчиво-наивной на Ваню — фривольно-ухмыляющегося.

- А глаза ты не помыла с целью укрепления ресниц и бровей? – Она приблизилась ко мне и бесцеремонно оглядывала моё лицо.

- Что-то вроде того.

- Я не потерплю в библиотеке нерях!

- Так увольте меня. – Под одобрительным взглядом Ивана, я впилась глазами в самое нутро её маленьких серых глазёнок.

Пенелопа Витальевна тут же перевела взгляд на стол. Тем разговор и окончился.

***

Как ни силилась я излучать всечеловеческую любовь и радушную доброжелательность, мои коллеги вызывали у меня дикое раздражение. Я чувствовала себя посетителем музея плохо-скроенных восковых фигур. Лица неживые, улыбки корявые, в каждом слове фальшь, фальшь, фальшь.

- Мама, ты такая нервная. – Упрекнул меня Ваня, когда мы после долгих «дружеских» приветствий поднялись в отдел. – Догадаются же.

- О чём?

- О том, что мы знаем, кто они.

- Маловероятно. – Я взялась за очередную книгу, от сердца отлегло. – Постараюсь быть спокойнее.

Страницы расходились под напором моих рук. Я наконец-то наловчилась действовать разъёмом быстро и аккуратно.

- Ты уж постарайся.

- Понимаешь, не могу видеть эти лживые улыбки. Всё вокруг сплошной обман. А эта доброжелательность! Участие! Я заметно психую, а они прикидываются участливыми, мол, ясное дело, не привыкла ещё в глуши жить. А у каждой нож за пазухой. Видал, как они усердно делали вид, что причёска у меня в порядке, но я заметила их недоумевающие взгляды, украдкой бросаемые на Пенелопу Витальевну. Как я к алтарю пойду в таком виде? А я на лысо постригусь…

- Не смей! – Ваня вскочил, подбежал ко мне. – Ты у меня самая красивая. Не мойся, не причёсывайся, но не калечь волосы. Я на природоведении учил, что в волосах сила человеческая. Нельзя их стричь.

- Ты так это говоришь, будто бы забыл, что я добровольно умирать пойду и тебя погублю, милый. – Я обняла Ванечку. – Ладно, не постригусь, если ты так настаиваешь. А вот тебе волосы в ближайшие выходные подравняем. Зарос ты у меня.

- Нет, мама, я против. Я уже большой. Пусть растут мои волосы, как им хочется. Больше ножницы их не коснутся.

- Солнышко, да бред твоё природоведение. Насочиняла Оля. Может, она ещё наплела тебе, что деревья разговаривают? – Я чувствовала, как на моём лице замаячила натянутая перепуганная улыбка.

- Не разговаривают так, как мы это делаем, но общаются между собой и с нами хотят общаться. Но мы утратили язык леса. Мы даже самих себя разучились слышать.

Я смотрела на своего сына. Сколько же ещё нового я услышу от этого знакомого - незнакомого мальчика? Дома я и слушать бы его не стала. А теперь лишь махнула рукой. Бог с ним. Пусть растут волосы. Не очень мне хотелось видеть его со стволами разговаривающим. Таких любителей природы у нас в психушку отвозят, там они скоро под воздействием сильных лекарств начинают держать речь не только со стволами, но и со столами, и со стульями.

Я вернулась к работе. Ваня взялся увлечённо повторять уроки.

- Что нравится учиться у ведьм? – Не удержалась я от вопроса.

Он поднял голову от тетради, задумался.

- Понимаешь, мама, твоя история хоть и интересная, но самый скучный предмет.

- Это почему? – Раньше он, да и другие дети, заслушивались, когда я вела разговор о стародавних временах.

- Не то всё. Не то. – Ваня уложил голову на кулачёк. – Вроде бы как по маслу, а создаётся впечатление, что запутывает твоя история. Не раскрывает истину, а плутает, уводит от неё.

- И когда ты пришёл к такому выводу? – Старательно вуалируя обиду, я вперилась в него взглядом, отложила разъём.

- Когда Юля рассказала мне о рунице и глаголице. А потом на математике мы с Галей вместо цифр старославянские буквы стали писать со значками наверху. Вот смотри. - Он протянул мне две тетрадки по русскому языку и математике. Я сначала одну пролистала всю испещрённую какими-то загадочными значками, ничего не поняла. Во второй я ещё больше заблудилась.

- Да они же тебя чёрной магии учат! – Что ещё я могла придумать?

- Ага! Вот и святая инквизиция была того же мнения.

- А, может, Мали напутал, и это тебя напичкают какими-то там знаниями? – Я терялась в догадках.

- Не думаю.

- Ладно. Учись. Будем представлять себе, что попали в сказку. Посмотрим, поудивляемся и вернёмся домой, в реальный мир. Если, конечно, переживём это приключение.

Во время обеда я зорко следила за всеми, особенно за Машей, она дежурила на кухне, и, опять же, не обнаружила ничего подозрительного. Разве что хищные взгляды на мою лохматую косу. Казалось, мои сослуживицы жаждут меня причесать.

Когда Маша, дожевав пшеничную кашу, поднялась компот разливать, я подскочила ей на помощь.

Дело в том, что чашки на кухне у всех были разные. Тарелки…бери, не хочу. А вот чашка у каждого своя. У Гали, например, пиала без рисунка, но если подставить солнцу её бока — переливаются всеми цветами радуги. На Олиной, самой красивой чашке чёрного цвета, наподобие Палеха и Мстёры, разворачивался сюжет русского народного гуляния. Детальки маленькие, но чёткие. У Пенелопы Витальевны всё было куда проще: бегемотиха в купальнике сидела на топчане под зонтиком, любовалась прибоем и, кстати, сильно походила на свою хозяйку, нашу директрису. У Нины какие-то нехитрые разводы в стиле авангард. У Алевтины ромбики с диагоналями и точками внутри образовавшихся треугольников. Как-то она мне призналась, что у древних славян этот знак означал засеянное поле. Машина чашка больше походила на уменьшенную вазу для цветов, борта выгнуты, ручка подобна виноградной веточке. Вся наружность исписана яркими маками. Юля владела странной прозрачной чашкой из затемнённого стекла. Ванина чашечка радовала глаз изображением улыбающегося щенка. Моя скромно выделялась скалящимися театральными масками рыжего цвета. Для остальных жителей Непорочного лишь изредка принимающих участие в библиотечных трапезах имелся финский сервиз в стиле модерн.

Так вот, я выхватила у Маши две чашки, мою и Ванину. Делала я это с галантной улыбкой, мол, Маша не

- Кто вчера посуду мыл? – Голос мой завибрировал, как натянутая струна.

- Я. – Маша побледнела.

- Научить тебя, как это делается?!

- Я умею. – По глазам, по этим постылым, лживым глазам, я поняла всё. Она пристыжено прижалась к шкафчику. Как же — пристыжено! Испугалась разоблачения.

- Тогда что это?! – Я чашку чуть ли на нос ей не надела.

- Наверное, накипь… - Тихий голос её сорвался на шёпот. Все за столом выглядели растерянными, Ваня неодобрительно качал головой.

Я нависла над остальными, ещё не наполненными чашками.

- Почему налёт только в моей? – Я вцепилась в чашку Пенелопы Витальевны. Через миг не в чём неповинный сосуд тыкался в лицо нерадивой библиотекарши. Обернувшись к коллегам, встревоженным и оторопевшим, я прокричала: - Я не намеренна есть и пить из грязной посуды. Всё! Я и Ваня теперь будем питаться отдельно. Сама буду готовить и мыть потом.

Пенелопа Витальевна хотела было встать из-за стола, заявить своё директорское «Я», но я с размаху шарахнула её бегемотской чашкой об пол и под шум разлетающегося стекла выбежала из кухни.

- Мама, что с тобою происходит. – Спрашивал меня Ваня после обеда.

- Не знаю. – Ответила я, смущённо рассматривая водоросли в кулёчке. – Я хочу быть спокойной, но не получается. Может, они меня уже опоили?

В отдел вошла Пенелопа Витальевна и начала с порога:

- Сестра предупреждала меня, что ты с норовом. Но, как погляжу, несколько скрасила положение. Нельзя так с людьми. У Маши истерика была, еле успокоили.

Я смотрела на эту гору мяса с глазами, на свою директрису даже не с вызовом, равнодушие поразило мир моих ощущений. Начальницкие увещевания не задели ни один мой нерв, струны совести помалкивали, уверенные в своей правоте.

- Я с должностными обязанностями справляюсь?

- Справляешься.

- А это главное. То, что от меня требуется, я делаю. А вы не лезьте мне в душу. Насчёт Маши, согласна – можно было и потише объяснить ей её обязанности. Впредь постараюсь не выходить из себя. Кстати, я сегодня дежурю.

- Хорошо.

Я слышала, как клацнули её зубы. Мы надеялись, что директриса уйдёт, но она стояла перед нами, силилась совладать с собою, чтобы продолжить разговор.

- Вы вчера, когда домой ехали, ничего подозрительного не заметили?

Вопрос прозвучал так глухо и тревожно, что у меня не нашлось колкостей, чтобы ответить на него. Я исподлобья посмотрела на Ваню, он на меня.

- А что стряслось? – Не скрою, первое, что пришло мне в голову, это беда, настигшая Мали. Всё-таки стоило проведать его. Перед глазами вспыхнули страшные картины: моего китайца обнаружили, зверски пытают, но он молчит, как партизан. Слишком близко шалаш к избе, слишком близко.

- Так заметили, или нет? – От Пенелопы Витальевны не ускользнули ни наши переглядки, ни волнение. Ваня думал то же, что и я.

- Лошадь вела себя странно. Головой крутила, ржала не по-лошадиному, можно сказать, выла. – Я задрожала. — Выла, как собака на покойника.

Мы тогда как раз неподалёку от шалаша проезжали. Я вцепилась руками в грудь. Мали погиб. Любимый мой.

– Тело нашли?

- Нашли. Копьём пробитое. Захар ещё ночью приходил о Жасминке своей спрашивал. Я вас будить не хотела. И так ясно, вы тут не при чём. Бедная животинка. Захару его лошадушки как дети родные…

- А чьё тело нашли? – В моей голове сейчас крутилась карусель. Если Мали погиб, причём тут лошадушки Захара?

- Лошади, конечно. – Пенелопа Витальевна подозрительно покосилась в мою сторону. – А ты про чьё тело спрашивала?

- Про лошадиное.

Вух! Пронесло. Значит, Мали жив.

- Ладно. Иду, успокою Захара. Он у меня в кабинете сидит. Захарушка-то на цыган думает. Но не они это. Убийства зверей начались ещё до их появления.

Я расстроено качала головой в знак согласия. Жасмин мне было жаль от души. По Ваниным щекам катились крупные слёзы. Мне становилось жутко от одной мысли, что страшный, звероподобный Августин видел нас, возвращающихся с поля. Белки его жутких глаз блестели меж дерев, но мы этого не заметили.

Пенелопа Витальевна ушла. Ваня отплакался. Я ему не мешала, молча орудовала разъёмом да поглядывала в сторону стеллажей, где пряталось кресло с тайником. Сегодня я, наконец, продолжу чтение.

- Мама, - позвал вдруг Ваня.

- Что?

- А если Мали ночью постучится в библиотеку, ты ему откроешь?

Лишь миг мне потребовался, чтобы найти ответ.

- Нет. Под библиотекой какая-то кикимора бродит, она чем хочешь оборачивается. Так что, ты Мали передай, пусть сюда носа не кажет. Ни за какие коврижки. Понял?

- Да. – Ваня глядел на меня изучающим взглядом. Моё решение не открывать даже Мали его удовлетворило.

Уже почти ночью я проводила Марью Дмитриевну, которая вела себя со мною отчуждённо (наверное, наслушалась о моих подвигах) и засела за чтение.

Глава XVI Чем дальше, тем всё запутанней

Книга перенесла меня на мою квадратную планету, крутящуюся в воздухе. На рёбра куба нацеплялись дождевые облака и висели как нестиранные тряпки.

Нет.

Так не годится. Я сгладила углы и сделала шар. Интересно, а когда Бог сотворял нашу планету, он сразу выбрал шарообразную форму, или экспериментировал? Думаю, сразу. Он физику знает.

«Знание внутри нас и вокруг нас. Научись его брать. Знание не для ума. Оно для сердца. Оно интуиция, оно чувство. Спроси. И узнаешь».

У кого спросить?

- Почему шар? Почему не треугольник? – выпалила я в пространство.

Ответа не последовало.

«Подумай. И мысль твоя сама найдёт решение, принесёт тебе ответ. Но ты должен сначала понять, нужен ли тебе этот ответ. Не знаешь? А Вселенная знает».

Но тут и думать не надо — шар мил сердцу моему. И если мне выпадет создавать новую Землю и её обитателей, я сделаю всё, как уже есть, по образу настоящей Земли, но не по подобию.

На моей планете никто никого убивать не будет. Пищей для всех станет богатая растительность. Я подумала и решила — смерть и болезни тоже прочь из моего мира. Расплодятся? Я налеплю бесконечное множество планет. Пусть

Так, не будем открывать Америку, сотворим людей, зверей, птиц и рыб.

Я, прикрыв глаза, любовалась, как живётся моим созданиям на планете. Не заметила, как задремала.

Когда вернулась в своё воображение, застала страшную картину: каракатица, та, что донимала меня с подоконника, прячется в кустах и с хищным интересом наблюдает за двумя прекрасными юношами блондином и брюнетом. Юноши смотрят вдаль и о чём-то беседуют, их взгляды полны взаимопонимания. Но вот блондин отошёл, а каракатица обернулась красивой девушкой, вылитой Машей, выбралась из своего укрытия, присела на траву, певуче заговорила с чернявеньким. Он слушал её. Глаза его сначала тлели, как угли, но скоро вспыхнули. Молодые взялись за руки, и в этом жесте я узнала плотскую страсть. Скоро вернулся блондин. Мнимая Маша сначала смотрела на него зачарованно, потом выдернула свою руку из ладони брюнета и устремилась к его другу. Чернявый звал её, но она не шла, с её губ лишь слетело повинное «прости».

Как же исказилось его миг назад восхитительное лицо, с болью смешались ненависть и зависть. Но что же делает блондин? Он видит страдания товарища и, глядя на девушку, отрицательно качает головой. Нет. Он не может принять её любовь, разворачивается и уходит. У девушки истерика, она падает на землю бездыханная. Чернявый кричит белявому. Тот возвращается, склоняется над несчастной, щупает её пульс, с сожалением смотрит на друга. Она умерла. Брюнет хватается за голову и истошно кричит. Блондин пытается его успокоить. Но чернявый тычет пальцем в товарища. Ты её убил. Тот не согласен. Импульсивный брюнет хватает с земли камень и с размаху ударяет им друга по темени. Рядом с телом девушки падает дитя, сотворённое мною, погубленное другим моим творением…

Книга выпадает из моих рук на паркет. Я потрясена, я растерзана. Первая гордыня, первая зависть, первое предательство, первое убийство, первая война. Всё когда-нибудь бывает в первый раз. Начало положено.

Я занесла руку над своей землёй. Один взмах и поднимутся океаны, они сметут всё на своём пути. Боже, как жаль.

Боже?

Как же больно тебе было видеть, как мы, люди, губим друг друга Ты в сердцах произнёс приговор, поднял руку. Но не опустил её. Ты оказался не в силах уничтожить своё творение. Я-то лепила с Твоих чертежей, я лишь строила, проектировал Ты. Ты не только зодчий, но и архитектор. Ты нашёл Ноя и рассказал ему о задуманной катастрофе. Через Ноя ты спас всё человечество.

Образумились ли мы?

О нет. Мы стали ещё хуже.

Дети Сима и Хама уничтожают друг друга. Дети Иафета подзуживают обе стороны. Но ты терпишь. Надолго ли хватит твоего терпения?

Я убрала руку от своей земли. Не сейчас. Не сегодня.

- Точат мечи, куют забрала,

Чтоб кровь невинная хлестала…

Я обернулась к окну. А вот и моя каракатица.

- Привет, детка. Чего радуешься? Натворила делов. Можешь гордиться собой. Правда… не оригинально. Было уже. Старо.

- Ты, Смерть, не спи, вздымай косу,

Я чью-то голову снесу…

Каракатица не шла на контакт. Вероятно, боялась, что я превращу её в белочку.

- Я говорю, придумай что-нибудь новенькое. – Мне смертельно захотелось спать.

- Летите, вороны, сюда!

Зовите коршунов с собой!

Кровь нынче льётся как вода,

У человеков снова бой!

Вот задолбала! Превратить её в белочку что ли? Я приникла к стеклу и зачитала:

- Мы мудрости Отца не вняли,

Мы слепо шли своим путём –

Крушили, лгали, предавали,

Но ждёт заблудших Отчий дом…

Каракатица плюнула в стекло. Есть контакт!

- Иди домой, Белочка, поздно уже. – Проговорила я ласково.

Белочка взмахнула хвостиком и ускакала. Я пошла спать.

***

Встала я рано. Нашла на кухне крупу, сварила кашу. Проверила наши с Ваней чашки. Чистые. Вскипятила чаю и выбралась на порог. Как вы понимаете, ни мыться, ни причёсываться я не собиралась.

Неудобно, конечно. Но лучше так, но живой, чем наоборот, но мёртвой.

Первыми пришли Пенелопа Витальевна и Ванечка. Меня поразила его бледность.

- Что с моим сыном?

- Не знаю, - Пенелопа Витальевна недоумевала, - будто из него кто-то силы сосёт.

Я повела сына на кухню, накормила.

- Как ты себя чувствуешь? – Нет, всё-таки нельзя посвящать его во все свои мысли и переживания.

- Хорошо. Только голова немного кружится. – Отозвался он обесцвеченным голосом.

- Ты видел Мали?

- Да.

- Как он?

- Передаёт тебе привет, скучает и предупреждает, что Августин,…ну помнишь тот негр из поезда?

- Помню, помню.

- Так вот, он тоже в Непорочном. – Ваня говорил шёпотом, оглядываясь на дверь. – Это он убивает зверей. Берегись его.

- Но на чьей стороне Августин? – Я надеялась, что Ваня обсудил этот вопрос с Мали. – Мне кажется непорочненцам его деятельность, как и нам, не по душе.

- Августин сам по себе. Но во время ритуала он выйдет из леса и попытается забрать наши тела… Он демон, охотник за жертвенными дарами.

Ваня опустил голову. Да. Неприятно говорить и думать о себе, как о теле.

- Не дождутся они наших тел. – Попыталась я ободрить сына. – Ты ешь, Солнышко.

Кто же силы сосёт из моего Ванечки? Галя? Пенелопа Витальевна? Другие девочки? Это происходит, когда меня нет с ним рядом. Может, во время уроков? Вчера были чтение, математика и русский язык. Это Галя, Алевтина и Юля. Потом Ванечка с Мали встречался. Но Мали я сразу отсеяла. Он жизнью рисковал ради нашего спасения.

- Кто-нибудь в гости к вам вчера приходил?

- Нет.

Значит, список подозреваемых определился.

В кухню вошли Алевтина и Юля. Есть у них обыкновение прийти в библиотеку пораньше и до девяти чаи гонять. Увидев нас с Ванечкой, девочки тут же ретировались, но через минуту явилась Пенелопа Витальевна, налила себе чаю в сервизную чашечку.

- Люба, тебя что-то беспокоит? – По её голосу я и не сказала бы, что вчера между нами была размолвка, окончившаяся битьём её любимой чашечки.

- Да. Здоровье моего сына. –

- Я постараюсь ему помочь.

Чтоб он дотянул до ритуала?

- Я хочу отправить его в Питер. Там у папы есть хороший знакомый. Он примет Ванечку на несколько дней, пока папа за ним не приедёт. Пожалуйста. Вы же можете расколдовать дорогу. – Я готова была упасть на колени.

Если она отпустит Ванечку, я сама побегу к алтарю. А вдруг Мали ошибся, и не готовится никакой ритуал с закланием ребёнка? С сегодняшнего дня я это допускала. Зачем тогда им мой сын?

- Увы, я не могу открыть дорогу. Это невозможно. – Лицо директрисы стало непроницаемым.

- Но почему?

- Ищи в сложившейся ситуации хорошее. Например, то, что Ваню учат лучшие учителя…

- Да ваши уроки — бред! Нет такого в школьной программе! – Кажется, я занервничала.

- А кто сказал, что школьная программа совершенна?! – Пенелопа Витальевна заорала на меня.

- Целые институты придумывают школьную программу…

- Вот именно! Придумывают! А надо не придумывать, а учить тому, что есть.

- Значит, все дураки? Только вы тут умные в глуши собрались. Отпустите сына!

- Не могу! И, знаешь, - она вперилась в меня каким-то отрешённым взглядом, - могла бы — не отпустила. Он звено в цепи, которую нельзя разрывать. Я это чувствую. Короче, думай, что хочешь, но и ты и Ваня будете здесь столько, сколько потребуется. – Пенелопа Витальевна вскочила, я тоже. – И причешись.

Дверь хлопнула, директриса ушла.

Я рухнула на стул. Мой ребёнок смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Только что Пенелопа Витальевна подтвердила слова Мали и наши подозрения. Мы — пленники в Непорочном.

- Как ты думаешь, где алтарь? – Я затравленно созерцала сына.

- За рекой. Мали сказал, неподалёку от места, где расположился табор.

- Если он действительно там…

- Мы узнаем это.

Следующие три ночи дежурство шло привычной чередой. Я ночевала дома. С 21-00 до 22-00 мы с Ваней бегали в шалаш к Мали, носили ему еду. Пенелопе Витальевне не нравились наши поздние шастанья, но ночи-то белые, потому она и позволяла нам эту вольность.

Мы с Мали не скрывали чувств друг к другу. Целый час я сидела возле него, самого красивого мужчины в мире. Немытая распатланная, я ловила его восхищённые взгляды и буквально захлёбывалась собственным счастьем.

Мали одобрил моё решение не мыться и не причёсываться. Это, конечно, не спасёт, но точно даст фору. Мали расспрашивал нас о нашей жизни, если видел, что задел за больное, тут же переводил тему в другое русло. От него мы узнали, что родители его были знахарями, они научили своего единственного сына многим полезным, отрицаемым наукой, вещам. С детства он знал о чертовщине, творящейся здесь, на окраине Руси, и мечтал положить ей конец. И вот он на месте. Теперь его цель имеет два основания для осуществления: первое — остановить зло, второе — спасти любимую женщину и её сына, к которому он успел привязаться.

За дни, проведённые со мной, Ванечка поправился. Щёчки его порозовели, но в глазах всё больше поселялась глубокая задумчивость, приправленная тоской и страхом.

В четверг за завтраком, который я приготовила для всех обитателей нашей избы, мой сын был как никогда весел. Я тихо радовалась его живости и с ностальгией вспоминала счастливые дни дома.

- Пенелопа Витальевна, - чуть капризным тоном позвал Ванечка.

- Что, милый?

- А в это воскресенье мы снова будем садить огород? – Он склонил голову на бок, получилось очень мило. И я поняла — он хитрит.

- Нет. Всё посажено. – Мягко сообщила директриса.

- А можно тогда мы с мамой сходим за реку, посмотреть на электростанцию и табор? – Ванины глаза горели восторгом. В этот момент просто невозможно было ему отказать.

Пенелопа Витальевна пребывала в раздумье.

- И как это я сразу не догадалась сводить вас к Селивану? Там же природа — чудо, механизмы разные, а теперь и цыгане. То, что надо мальчику. – Зрачки Пенелопы Витальевны расширились от удовольствия. – Решено! В воскресенье идём в гости к дяде Селивану. Будет неплохо, Люба, если ты приведёшь себя в порядок, а то кикиморы примут тебя за свою и в болото утащат.

- А там есть болото? – Ваня от любопытства чуть на стол не вылез.

- И болото, и древнее капище Богу Велесу. Вы что думаете, если у нас глушь, то и смотреть не на что?

Мы с Ваней незаметно переглянулись. Вот и капище нарисовалось. Не иначе, как имеется ввиду тот самый пресловутый алтарь.

Для Пенелопы Витальевны я с усилием улыбнулась. Ваня соскользнул со стула. Упоминание ритуального места нас насторожило.

До воскресенья я так ни разу и не дежурила. Ваня ожил, и теперь его здоровье не вызывало у меня опасения. Мали ежедневно ждал нас в шалаше. Вечерние часы, которые я проведу с любимым человеком, я предвкушала дни напролёт, представляла, как мы будем сидеть рядышком, как огромные глаза Мали запылают восхищением, лишь я явлюсь пред его очи.

Всё у меня спорилось и настроение, несмотря на наше шаткое положение, было вполне хорошим.

Я влюбилась!

Неужели, это случилось со мною снова?

Я жаждала видеть Мали ежеминутно, касаться его, слышать его мелодичный голос. Мой любимый, я с лёгкой уверенностью перевела его в разряд женихов, почитал за счастье слушать наши рассказы о прежней жизни, его интересовало всё, до мельчайших подробностей. И мы раскрывались перед ним доверчиво и откровенно. Лишь одну страницу своего прежнего существования я не готова была листать даже с Мали. Рана, нанесённая бывшим мужем, всё ещё кровоточила. Но Мали меня понимал и не затрагивал больную тему.

Когда Ваня поведал Мали о предстоящей экскурсии, тот сначала нахмурился, но потом, всё обдумав, одобрил наше намерение посетить цыган и электростанцию, а за одно и удостовериться, что алтарь существует на самом деле. Очень просил нас быть осторожными во время гостевания у цыган. Хитрая нация, никем не превзойдённая в искусстве обмана. Я не стала возражать.

- Люба, если ты помнишь, - напомнил мне Мали субботним вечером, - я говорил тебе, что ты станешь божественно прекрасна и постигнешь некое магическое знание.

- Конечно, помню. – Как приятно его беспокойство.

- Ну, с красотой, как видно, у тебя ничего не выходит. Всё, чего ты добилась — это запах немытого тела и очень оригинальная причёска, которая тебе идёт, между

- У меня есть права. По закону нельзя вот так хватать человека и без позволения заставлять делать то, чего он не желает. – О, я хорошо ориентировалась в законах.

- А в этом лесу есть законы? – Он стал театрально-затравленно озираться, вероятно, боясь увидеть милиционера.

- Этот лес в Советском Союзе находится. Тут тебе не Китай. – Впервые Мали вызвал у меня раздражение.

Да, нервишки ни к чёрту. Ещё не хватало с любимым человеком поссориться.

– То, что ты похорошела, видно даже через грязную корку. – Мечтательно проговорил Мали. И сердце моё тут же оттаяло. А его лицо вдруг стало озабоченным. – С красотой всё понятно. Что ты можешь рассказать мне о тайном знании?

Как Мали не старался выглядеть равнодушным, я заметила в нём перемену. На этот раз я увидела злобного, оскаленного зверя, загнанного в угол. Неужели так сильно переживал он за нас с Ванечкой?

- Пока ничего…

«Что есть красота» по-прежнему останется моей тайной. Даже ему, жениху, я не открою Наташин секрет.

Спросите, почему?

Сама не знаю. Женская интуиция или ещё там что-то. Не знаю!

- Совсем, совсем ничего? – Его лицо превратилось в непроницаемую маску, но уже через миг он вздрогнул и восхищённо улыбнулся, будто вспомнил, как надо себя вести.

- Нет, вообще-то. – Ободрённая новой волной восхищения, полившейся из глаз Мали, я затараторила: - Ванечка изучает что-то очень странное. И это на всех предметах, кроме моей истории.

Я, вдруг спохватилась — кроме нас с Мали, в шалаше находится и мой сын. Взгляд Ивана мне не понравился. Но я продолжила.

- На рисовании они чертят какие-то странные знаки, даже пение вызывает у меня море вопросов. Это не песни, а какие-то животные стенания…

Мали выглядел недовольным, Ваня и того хуже.

- Ты уверена, что это всё? – Мали меня испугал.

Что это с ним? Будто он сдерживается, но очень хочет ударить меня.

Нет, показалось.

- Я через Ваню постигаю тайное знание. – Кажется, я смотрела на жениха глазами заискивающего перед хозяином щенка.

Он мне не верил.

- Без тайного магического знания, остальное теряет смысл. – Наконец выговорил Мали.

- Но нет ничего другого. – Соврала я.

Получилось очень убедительно. Даже Ваня поверил. Мою растерянность Мали принял за чистую монету. Теперь он смотрел на меня, как на дуру.

- Думай, Люба, думай. Может, что из разговоров, или книга какая-нибудь странная подвернулась.– На слове «книга» был сделан акцент - Что ты сейчас читаешь?

- Достоевского.

- А на работе?

- «Быть, или не быть» Прокопа Ерохина. – Нашлась я. – О вреде алкоголя и курения.

Ваня заёрзал, слава Богу, Мали этого не заметил.

Конечно, мой сын помнил, что покалеченную книгу я давно прочла и сейчас она на полке прохлаждается.

- Хм… - Мали задумался. – Можешь её принести?

- Нет. Из библиотеки нельзя выносить книги. Это закон.

- Закон, придуманный теми, кто метит в твои убийцы. Плюнь на него. – Он не предлагал, он требовал.

- Мали, я библиотекарь. – Это прозвучало как можно мягче, но с уверенностью.

- Понятно. – По его лицу стало видно, как он относится ко всем библиотекарям.

Мали определённо начал открываться нам в новом, пугающем свете.

Ваня вёл себя тихо, но я слышала его мысли. Ребёнок напуган.

- Что ж. Ты — библиотекарь. Такие правила. – Мали сжал кулаки и улыбнулся. – Тогда пустишь меня в библиотеку ночью во время дежурства?

- Исключено.

Неужели он это сказал? Я же посвятила его во все правила библиотеки. Кем я буду, если нарушу их?

- Люба, ты не доверяешь мне? – Казалось, он сейчас заплачет.

- Разве Ваня не рассказал тебе, что там происходит? – Мне так не хотелось обманывать его надежд, но я чувствовала, что поступаю правильно.

А ещё предательская тень подозрения затаилась в глубине моего сердца. И вроде, всё нормально, но какая-то маленькая незаметная загогулинка пищала из угла мозга: «Не доверяй китайцу».

А кому тогда доверять?

«Никому!», - визжала загогулина.

Но я же люблю Мали, а он любит меня.

Мали отступился от своей идеи, и только сказал:

- Думай, Люба, думай. Времени совсем ничего осталось…

На этом мы и разошлись.

Впервые я покидала шалаш с чувством, которое сложно объяснить. Такой душевный дискомфорт, неудовлетворённость, что ли.

Я как-то читала у одного психолога, что настоящая любовь — это омут, в который кидаешься без оглядки. А меня глодали сомнения. Значит, нет любви.

А что есть?

Симпатия?

Интерес?

Жажда обладать уникальной красотой?

Что есть красота? И бывает ли она уникальной?

Переступая порог шалаша, я напоследок взглянула на Мали. В его лице пылало сожаление, он страдал и жалел меня. Китаец выбрался из укрытия и смотрел нам вслед.

Повернувшись спиной к любимому, я неожиданно почувствовала между лопаток взгляд хищника, самого безжалостного из всех, существующих в природе.

Может, виной тому моя мнительность?

Не знаю…

Но с тех пор я таяла на глазах у жениха и глотала подозрения лишь отойдя от него. Я его любила и боялась. Я отношусь к тем женщинам, что в первую очередь матери, а уж потом всё остальное.

А что, если Мали угроза моему сыну?

С Ваней своими страхами я решила пока не делиться. Он доверял Мали. И пусть. Паранойя, знаете ли, болезнь заразная. Я не люблю игры типа: «Передай глупость по кругу». Нет основания для боязни, так зачем ею, безосновательной, одаривать окружающих.

Глава XVII Экскурсия

В воскресенье я, Ваня и Пенелопа Витальевна, отведав завтрака, приготовленного мною, отправились за реку.

Я и не думала выполнять настоятельную просьбу начальницы, моя гигиена осталась на прежнем уровне — не мытая и не чёсанная я чувствовала себя прекрасно. Особенно, когда видела вокруг раздосадованные лица.

Ваня, наоборот, расфуфырился, надел лучшую рубашку, а на шею повязал косынку своего безвременно почившего отца.

При виде Ванечки, такого взрослого в отцовском платочке, я подавила вздох. Чем взрослее он становился, тем больше проявлялось его потрясающее сходство с отцом. Боже, как хотелось мне вернуть мужа.

Боль обожгла моё сердце, я присела на кровать.

- Тебе не нравится?

- Ты не представляешь себе, как похож на папу. Мне просто на минуту показалось, что ты — это он. – Я подобрала слезу с ресницы. – Дура, правда?

- Нет, мамочка. Ты у меня самая большая умница. – Ваня засиял от счастья.

Я и Ваня вышли на порожек избушки. Пенелопа Витальевна что-то мешкала. Галя в экскурсии не участвовала, в её грандиозные планы на выходной входило приготовить что-нибудь этакое. Я любовалась распускающимися почками ближайших деревьев и с удовольствием подставляла лицо тёплым солнечным лучам. День будет чудесным.

Пенелопа Витальевна показалась из избы хмурая со свёртком под мышкой, на миг застыла, удивлённо рассматривая Ванечку, но, бросив взгляд на меня, скривилась и зашагала мимо нас.

Мы потянулись следом за директрисой. По дороге она много раз озиралась на нас. Я видела, как Пенелопа Витальевна старается не показывать своего недовольства, но морщинки, превращающие и так невысокий лоб в сморчок, выдавали её. Моё немытое тело источало теперь не душок, а устойчиво-неистребимый дух, да такой, что меня саму порой от него мутило. Ваню, казалось, данный факт нисколько не смущал, а вот мои коллеги при всякой встрече неприятно морщились и впадали в замешательство. Меня это мало волновало. Как я отметила выше, даже радовало. Ради них, сердешных, старалась. Их недовольство бальзамом лилось на мою душу.

Мы прошли мимо Наташиного дома, обогнули библиотеку и по извилистой тропинке снова углубились в лес. Минут через десять показалась избушка покрупнее той, в которой мы жили.

- Это моя резиденция. – С гордостью сообщила Пенелопа Витальевна. – Сейчас здесь обитают остальные наши девочки.

Из окошка выглянула Маша, помахала нам рукой. Через миг Маша, Нина, Юля, Оля и Алевтина высыпали на порог. Ну, нимфы леса, ничего не скажешь, одна краше другой. А Маша — бриллиант особой огранки, не земной.

- Чем, девочки, вы решили заняться в воскресенье? – Пенелопа Витальевна остановилась.

Мы с Ваней отошли чуть в сторону. Мне не хотелось общаться со жрицами. С каждым днём они всё больше пугали меня.

- Ой, дел у нас, Пенелопа Витальевна, на десять воскресений наберётся! – Беззаботно воскликнула Оля. – Но я первым делом к урокам на следующую неделю подготовлюсь. Надо столько всего впихнуть в два академических часа.

- И не говори. – Посетовала Юля.

- Ванечка, а что это вы с мамой в сторонке топчитесь? – Крикнула нам Маша.

Мы насилу заулыбались и потопали к остальным. Беседа директора с подчинёнными длилась не долго. Из неё мы узнали, что собственно ничем особенно важным девочки заниматься не собирались. Как я поняла, они были бы не против пойти с нами, но Пенелопа Витальевна по каким-то своим директорским соображениям не пригласила девушек. Часть разговора мы не услышали, так как снова удалились от говорящих.

Стараясь не сосредотачивать внимание на тесном кружке шепчущихся поблизости коллег, я всё ж заметила, что их взгляды то и дело обращаются ко мне. Неодобрительные, надо сказать, взгляды.

Скоро мы продолжили путь.

- Люба, почему ты ни с кем не дружишь? – Спросила Пенелопа Витальевна, по-прежнему шагая впереди. – Третья неделя твоего пребывания здесь на исходе. А ты не то что не нашла друзей, ты умудрилась усложнить отношения со всеми окружающими.

Я топала за Ванечкой, но его рост не мешал мне разглядывать директорскую спину. Увы, по затылку невозможно определить, какие чувства обуревают человека. Зачем она лезет мне в душу?

- Я такая, какая есть. Не нравлюсь… Извините. Мы не напрашивались здесь жить. – В голосе моём было больше доброжелательности, чем в произносимых им словах.

- Как бы там ни было, - Пенелопа Витальевна замедлила шаг, - но девочки уполномочили меня передать тебе их просьбу.

Я притормозила. Пенелопа Витальевна и Ваня остановились. Директриса обернулась ко мне.

- Я присоединяюсь к их просьбе. Имей совесть, приведи себя в порядок. На кого ты похожа?

- Я человек свободный, - потянула свою любимую шарманку, - мне по душе мой новый имидж.

- А для нас он не просто отвратительнейшее из зрелищ, твоя эта так называемая свобода мешает нам жить… - она дёрнула носом, - и дышать нормально. От тебя уже пахнет…

- А мне нравиться мамин запах. – Вдруг вставил Ванечка. Я одарила его нежным взглядом. - Это естественный запах человеческого тела.

Ване мною был отвешен одобрительный кивок.

- Нам придётся принять радикальные меры. – Отрезала Пенелопа Витальевна.

Я не стала уточнять, в чём заключаются эти самые радикальные меры. И не собиралась отвечать на явную угрозу. И так всё ясно: есть они, и есть мы. И, может, Пенелопа Витальевна этого не заметила, но только что она сделала акцент на слове «нам», как на некой силе, для которой и я и Ваня при любом раскладе нечто инородное. Мы изгои, и были для них таковыми ещё до того, как ступили в Непорочное.

Наша маленькая экспедиция продолжила путь. Позади осталась ещё одна изба, точь-в-точь, как наша. Если не всматриваться в некоторые детали, конечно.

- Тут жила Алевтина. – Сообщила Пенелопа Витальевна ровным голосом.

Скоро мы шагали по деревянному мостику, перекинутому через маленькую, шириной метра четыре, но норовистую речушку Непороченку. По валунам, торчащим из-под воды, я поняла, что характер у Непороченки ещё тот. Такие вот невинные малютки во время разлива, в отличие от огромных рек, превращаются в смертоносное стихийное бедствие, рушат всё на своём пути, губят жизни всех, кто оказался на дороге.

- А вот и царство Селивана. – Директриса указала вверх по реке, где из-за деревьев проглядывал целый комплекс высоких изб.

Очкарик дядя Селиван ждал нас на пороге одного из строений. Встреча получилась радостная. Он почти не морщился при виде меня и очень искренне тряс Ванину руку. На Пенелопу Витальевну бросил несколько вопросительных взглядов, на что та пожала плечами.

Я самодовольно ухмыльнулась.

Знают ли они, что я читаю их взгляды и жесты, как детскую книжку с картинками, и абсолютно всё понимаю. А что тут не понять. Профессора смущают ароматы, источаемые дамой. А кому понравится, что особа, избранная в качестве дара их Богу, - Как его там? Не помню, — оказалась натурой неуравновешенной и трудно-предсказуемой.

Первым делом дядя Селиван угостил нас вкуснющим чаем с пряниками собственного изготовления. Мой тщательный посудный контроль его немного смутил, но Пенелопа Витальевна, опять же, дала ему знак, не брать в голову, и он смирился.

Электростанция, водопроводная и

- Это я тут экспериментирую. – Застенчиво улыбнулся техник. – Хочу знать, как оно у древних работало.

- А. – Я перевела дух. У нас такая штуковина точно работать не будет. Хорошо, что это не тот водопровод, что обеспечивает водой Непорочное.

Ваня порхал от прибора к прибору, я удивлялась идеальной чистоте, царящей вокруг, Пенелопа Витальевна между делом интересовалась, не появлялись ли во владениях дяди Селивана какие-нибудь странные гости, не находил ли он трупов животных. Дядя Селиван отрицательно качал головой и спешил объяснить Ванечке назначение очередного устройства.

Некоторые технические сооружения даже у Пенелопы Витальевны, которая гостила у дяди Селивана не впервые, вызывали удивление. Техник смущённо объяснял:

- Мои доработки. Решил усовершенствовать.

Я, полный профан в физике и прочих, родственных ей науках, всё же имела представление, как должны выглядеть электростанция и ТЭЦ. Те, что продемонстрировал нам Селиван, даже близко не соответствовали моим представлениям.

Не скрою, пришлось бороться с сомнениями, жизнеспособны ли творения дяди Селивана. Ответ был очевиден — все они работают. В наших домах были и свет, и вода, и тепло. Но лучше бы я не видела, откуда всё оно берётся. Теперь начну переживать, что однажды включу кран, а вода не польётся. И это будет не случайность, а самая что ни на есть закономерная закономерность.

День, как и обещало утро, выдался тёплый. Обедали мы под навесом на природе. Дядя Селиван устроил для нас пир с борщом и по-особенному потушенной картошкой.

Прежде мне ничего подобного есть не приходилось.

Мы с Иваном налегали на еду, Пенелопа Витальевна от нас не отставала. Само собой, я не забыла проверить посуду. Сам дядя Селиван ел мало, больше таращился на нас своими совиными глазами, мою персону особо жаловал вниманием. Меня постоянно одолевало желание передёрнуть плечами, чтобы стряхнуть этот его пристально-сосредоточенный шаманский взгляд.

- А вот скажите, спросила я, вытирая губы салфеткой и косясь на Ванечку, не объелся ли он, - пока вы тут с нами сидите, там ничего не случится? – Я мотнула головой в сторону построек.

Дядя Селиван улыбнулся с предвкушением, будто давно ждал подобного вопроса.

- Я могу неделю куковать тут и любоваться природой, всё само работает.

- А я бы, глядя на те деревяшки, не сказала, что они вообще могут работать. – Мне хотелось его задеть. Нечего так таращить на меня свои зенки.

- Но работают. – С детской невозмутимостью возразил технарь, озорно подмигивая Ванечке. Он и не догадался, что в этом месте следует обидеться. Зато Пенелопа Витальевна окатила меня грозным взглядом.

- А по законам физики…

- Что движется законами физики, а что и Велесовыми уставами зиждется. – Не дал мне блеснуть умной мыслью дядя Селиван.

Я поперхнулась. Велес. Он их Бог. Вспомнила и решила не продолжать разговор.

- А ты что так побледнела, Любушка? И Ванечка отчего-то притих. – Пенелопа Витальевна вальяжно развалилась в деревянном кресле.

- Сама не знаю. – Я нашла глаза Вани. Он, в отличие от меня, не так испугался.

- Небось, собственным ароматом задохнулась? – Зло пошутила директриса. – Перед цыганами не заробеешь? Они, не в пример тебе, чистюли.

Я промолчала. То, что обитатели странного табора на удивление чистоплотны, я заметила сразу. Но, скажу я вам, это не первые цыгане, из встреченных мною в течение жизни, страдающие подобной аномалией. Их непохожесть на типичных представителей своего племени, ещё один голос в пользу избранности для проведения ритуала.

***

В табор мы отправились после обеда, оставив дядю Селивана за столом в состоянии глубокой задумчивости. Наверное, снова придумывал какую-нибудь несуразность для своего полумифического хозяйства.

Вопреки увещеваниям Пенелопы Витальевны, выбритые, выглаженные, благоухающие цыгане не чурались моей убогости. Положа руку на сердце, признаюсь — мне у них понравилось.

Одежда цыган, свободная и яркая, приправленная всевозможными украшениями, играла в лучах солнца. На женщинах позвякивали не медные, как в поле, а золотые монисто, надетые в честь прибытия дорогих гостей.

В тот день я решила забыть на время, почему именно мы с Ваней так дороги всем. Нервозность до добра не доведёт, а я в последнее время только и делала, что психовала.

Ведь если, не дай Бог, им удастся осуществить свои планы, получится, что последние дни своей жизни я была дико неуравновешенной особой, обозлённой на весь мир.

Некрасиво.

Когда мы вышли из леса на поляну с кибитками, цыгане занимались каждый своим делом. Женщины что-то готовили в котлах над костром и тихо пели, мужчины, собравшись в кружёк, с озабоченными лицами обсуждали своё мужское. Лошадей не было видно, скорее всего, днём их отпускали пастись.

Наше появление коренным образом изменило картину. Все, до единого, цыгане бросили свои занятия и пошли нам навстречу. Я впервые пожалела, что выгляжу замарашкой, Ваня тоже оробел и прижался к моему боку.

Пенелопа Витальевна вела себя как ни в чём не бывало. Дождавшись, когда из немалой кучки встречающих вперёд выступит старик (мы уже видели его во время полевых работ), она сделала шаг навстречу цыганскому лидеру и с почтительным поклоном вручила старцу свёрток.

Дедок, кстати, очень колоритная личность, принял подношение, как само собой разумеющееся.

Я невольно залюбовалась старым цыганом, уж поверьте мне, было чем. Его обожжённая южным солнцем, не такая уж и морщинистая, кожа отливала бронзой в лучах северного светила. Веснушки на спине и плечах сообщали о том, что когда-то этот почтенный цыган, подобно нам, славянам, был склонен обгорать на солнце. Каждая морщинка, поселившаяся на лице, гордо демонстрировала мудрый нрав хозяина — вот так он думает, вот так он улыбается, а вот так он грустит. Аккуратные бороздки, будто выгравированные божьим резцом, лежали каждая на своём месте и будили во мне воспоминания об ушедшем детстве, когда родители читали мне сказки о богах и волшебниках. Величественно посаженную голову венчали седые завитки, словно облака, замысловато закрученные ласковым ветром. Кудри, подобно лучам, обрамляли круглое лицо старика, седые кустистые брови могли составить конкуренцию волосам, но только не бачкам, усам и аккуратной бородке. А чего стоили уши! Впервые в жизни я видела такие замечательные раковины, небольшие, сильно прижатые к черепу, они к тому же имели причудливую форму,

Серебряная серьга в ухе!

У цыган это означает, что её носитель — единственный сын в семье.

Не менее достойным внимания мне показался нос, крючковатый, как клюв сокола, он возвышался над губами, словно вырезанными из тёмного дерева. Рост старика был не меньше метра восьмидесяти сантиметров, фигура коренастая. Плотный, объёмный торс держался на жилистых, кривоватых в растопырку ногах. Несмотря на преклонный возраст, цыган был хорош собой. Одежда его, достаточно скромная, представляла собой классический цыганский костюм: штаны, типа тех, что носили ещё в начале века, тёмно-синяя рубаха и чёрный жилет. На шее — фиолетовая косынка.

Пока я с вопиющей бестактностью изучала цыганского старейшину, он грешил тем самым, переводя взгляд своих небольших ярко-зелёных и очень выразительных глаз с меня на Ванечку.

Все рассматривали нас, будто видели впервые. Но я была готова к такому пристальному и даже навязчивому вниманию. Я много знаю о цыганах. Их откровенное и безудержное любопытство граничит с хамством. Но что поделать, таковы они.

Наглядевшись на нас вдоволь, старик принялся разворачивать подарок. Внутри свёртка оказалась книга в обложке, обшитой чёрным бархатом.

Золотые ажурные буквы вещали: «Цыганские легенды».

Цыган просиял и ещё раз поклонился нам, книга была продемонстрирована всем. Молодые цыгане шумно приветствовали подарок. Пенелопа Витальевна довольно заулыбалась. Угадала, с чем прийти в гости. Всё происходящее походило на некий ритуал.

Я испугалась.

Боже!

А если уже началось?!

Я обернулась к Ване, он пылал восхищением. Две цыганочки подошли к нему и повлекли моего сына к кибиткам. Я хотела помешать девушкам, но Пенелопа Витальевна остановила меня.

- Познакомься с…

- Лойза. Дядя Лойза, - опередил цыган мою директрису.

- А это наша Люба, – казалось, Пенелопа Витальевна стесняется меня, - и её сыночек Ваня.

Ваня качнул головой и позволил цыганкам себя увести.

- Наслышан, наслышан. – Улыбнулся старик, демонстрируя замечательные зубы. – Сын рассказывал.

Я сразу догадалась, кто его сын. Только один человек из табора мог рассказывать обо мне. Это Роман Эрнестович. Теперь я знала, что официальное имя дяди Лойзы Эрнест. У цыган так заведено — одно имя для государства, другое для людей. У многих имеется про запас ещё парочка имён, так сказать, на все случаи жизни.

- Пойдём, Любушка, к костру. Поговорим. И вы, Пенелопа Витальевна, окажите честь моим сединам.

Мы с Пенелопой Витальевной естественно приняли приглашение цыгана, проследовали в центр стоянки к невысокому пламени, по кругу от которого были расстелены ковры с балканскими узорами.

Я присела и залюбовалась огнём, потом незаметно принялась рассматривать хозяев табора. Мне всегда нравились цыгане. Но эти, можно сказать, элита среди своих соотечественников, потрясали и своим внешним видом, и манерами, и поведением. Мне показалось, что я попала за кулисы оперного театра, где гастролирует знаменитая цыганская труппа. Все хороши собой, одежда новая, выглаженная, волосы причёсаны. Мне снова неловко стало за свой вид.

Пока я любовалась суетящимися цыганами, похоже, они собирались организовать пир в честь нашего визита, дядя Лойза наблюдал за мной. Его интерес к моей незначительной персоне слегка смущал меня, не привыкшую ходить в люди потрёпанной кошкой. Но дядя Лойза будто бы не замечал ни моей неопрятности ни устойчиво-отталкивающего запаха.

- Любишь цыган? – Спросил старик.

- Да.

- А почему любишь? – Он впился в меня, будто мой ответ очень важен для него.

- Не знаю. – Я пожала плечами и подумала, что если будет лезть в душу, психану.

- А где отец твоего Вани? – Продолжил он опрос, двумя пальцами потирая серьгу.

Ну вот, лезет в душу.

- Погиб. Уже давно. – Сдавленно ответила я. Боль волнами покатила от сердца к горлу. Болит ещё рана животрепещущая.

Он внимательно смотрел на меня. Я ждала, краем глаза наблюдая, как Ваня размахивает настоящим коротким мечом, а Метя, тот самый друг Дойны, и два его товарища показывают Ване, как правильно держать рукоятку.

Дойна сидела поблизости и выполняла мои функции, требуя от Мети благоразумия — ребёнок может пораниться. Но ни Ваня ни его учителя не обращали никакого внимания на девушку.

- Я тоже недавно внучка потерял. Сейчас бы ему было, как тебе. Хороший парень был. Несправедливо мы с ним обошлись. Поторопились с выводами…

Я затравленно сжалась.

Пусть он замолчит.

Пожалуйста, пусть он замолчит.

Но дядя Лойза продолжал терзать моё сердце.

- Внучек мой был, не в пример мне, красавец. В старуху удался, в жену мою. Чернявый, очи жгучие. Все девки в таборе сохли по нему. А он не слишком обращал на них внимания, в науки ударился. Всё книги покупал, сидел над ними день и ночь, глаза проедал. В нашем таборе народ образованный, не тёмный. Мы своих детей в институты посылаем учиться. Но внук занимался не для ради цыганского престижа и не в традициях семьи. Его манили чуждые нам знания, околдован он был этими знаниями. Мы-то с его отцом надеялись, что чадушко наше станет либо ювелиром, либо артистом. Так заведено: чем предки занимались, за то и мы берёмся. Но нет же, его понесло в совсем ином направлении — история, этнография, культурология, психология. Целый букет, и всё не цыганское. И чего мы только не делали, даже грозились изгнать из цыганского общества. Да только пустое. Он упорно шёл своим путём…

Я тоскливо смотрела на Ванечку. Девушкам удалось перехватить его у Мети. Теперь мой сын ел печенье и рассматривал какой-то предмет, покоящийся в симпатичной шкатулочке. Девушки что-то объясняли моему сыну, Метя перебивал соплеменниц, отчаянно мотая головой и жестикулируя.

- Я решил, раз он так непреклонен, то пусть будет по его, – между тем, продолжал дядя Лойза. Будто я обязана была знать его историю в мельчайших подробностях. – Только условие мы внуку выдвинули. Возраст его к тому времени уже перевалил за тот, в котором по нашим традициям заводят семью. Я предложил внуку жениться на хорошей девушке из уважаемой семьи. Ох, и хороша же была Рузанна. Невеста, завидная во всех отношениях. Успешное сватовство и объявленная помолвка, казалось, не радовали моего мальчика. Он чах, бледнел, худел и продолжал засиживаться за своими книгами, для которых уже пришлось обзавестись новой кибиткой. Не хотел он жениться. Просил меня отменить свадьбу. Да, на его беду, обратной дороги нет и быть не может. Такой исход — позор для девушки, если только она сама не откажется. Не знал я, что вечером, накануне свадьбы, собрался мой

Мы тогда стояли станом под большим городом в уютной ложбинке под лесочком. Табор готовился к свадьбе. Все вырядились, деревья и кибитки украсили. Только невеста не пришла. Первым делом спросили моего внука. Мать Рузанны указала на него.

Девушка, вопреки просьбе жениха, поделилась с матерью о предстоящем свидании. Он честно признался, что назначил ей встречу в лесу, но она не появилась. Тогда много версий выдвигалось, одна из самых популярных — с русским сбежала. Видели его пару раз с каким-то красавчиком, выряженным по европейской моде. Я тоже, кстати, имел однажды счастье столкнуться с Рузанниным франтом.

Внук мой, в отличие от остальных, повеселел. Нежданно и негаданно, он снова стал свободен. Да только если кто-то в семье нарушает закон — это всеобщее горе. Девушка и сама опозорилась, и своих родителей опустила в глазах общества.

Недолго праздновал мой внучок. Нашли Рузанну на третий день. Ох, живого места на теле не было — резаная, колотая, избитая. Положение одежды и другие приметы говорили об изнасиловании. Бедная девушка, от красоты её и следа не осталось. Изуродована была она до неузнаваемости.

Внука моего тут же повязали и предали цыганскому суду. Он клялся, что не причастен к произошедшему, взывал к нам, как можем мы думать, что способен он на такое. Но все знали, что он не хотел жениться, а она радовалась предстоящему замужеству, хотя ведала о сопротивлении жениха.

Они встретились, он просил её отказаться от свадьбы, но Рузанна не послушала наречённого и тогда он в сердцах… - Глаза дяди Лойзы смотрели на меня сквозь пелену слёз.

– Я поверил в это. И сын мой тоже. А как же, всё ведь сходилось. Нас с сыном в цыганский суд не допустили. Внука признали виновным и приговорили к осквернению и изгнанию из цыганского общества навсегда. Побрили нашего мальчика на глазах у всего племени. Сестра Рузанны подошла к нему в центр круга и ударила юбкой по стриженной голове. Он стал осквернённым и навеки неприкосновенным для нас.

Когда шёл мой внук между кибитками под ненавидящими взглядами соотечественников, из глаз его текли слёзы. Книги его бросили вслед ему, но он не вернулся за ними. Так и истлели сердешные в овраге.

Рузанну похоронили. А вскоре за ней умерла и моя старуха. Не могла смириться с потерей единственного внука. Вину его отрицала категорически, да кто её слушал. С уходом внука, род наш угасал.

Через год, когда мы зимовали в Подмосковье, меня как-то привлекла газета в руках прохожего. Лицо на обложке показалось знакомым. Я быстро вспомнил, где его видел. Из-за решёток на меня глядел тот самый русский, с которым видели Рузанну, он подходил к ней то погадать, то просто поболтать.

Я ринулся в киоск Союзпечати, купил газету, ошалело вчитался в строчки. Оказалось, доблестной советской милиции, наконец, удалось выследить и заключить под стражу серийного убийцу, на счету у которого к тому моменту было тридцать две изнасилованных и убитых женщины, клюнувших на его привлекательную внешность. Среди городов, где орудовал маньяк, фигурировало название нашего пристанища в тот трагический год. Совпадали и сроки.

Я принёс газету в табор. И она стала новым горем для нас. Мы осудили невинного человека. И не могли оправдать его, вернуть в семью. Решение суда нельзя изменять, осквернённым нет возврата.

Моя невестка вот-вот должна была родить второго ребёнка, месяц оставался, мы ждали нового наследника…

Только умер он вместе с матерью, не выдержало её сердце. Перед смертью она призналась, что нарушила закон цыганский, не так давно виделась с сыном, он ей передал кое-что для своего сына, сказал, что не будет у него других детей. По всему видать смерть свою предвидел.

Я слушала дядю Лойзу, уткнувшись взглядом в землю.

Зачем он всё это мне рассказывает? Ждёт моих откровений?

Напрасно…

- Остались мы с сыном вдвоём горемычные. А три года назад дошла до нас новость, что мальчик наш, с которым мы так жестоко и несправедливо обошлись, погиб при странных обстоятельствах. Не на долго пережил Рузанну, тридцать третью жертву, которой нет в официальных списках.

Я в упор посмотрела на старика.

- Люба, ты ведь знаешь его имя? Как звали моего внука?

- Нет. Не знаю. – Я встала, стряхивая наваждение. Понимаю, не вежливо это. Человек, можно сказать, мне душу открыл. Но с меня хватит.

Внука им жалко!

А меня кто пожалеет и сынишку моего?

Я решила перевести разговор на другое.

– А что за напасть завела вас в эти леса?

- Должок. – Грустно улыбнулся старик.

- Перед кем? Перед Богом Велесом? – Не дождавшись ответа, я пошла к сыну, весело проводящему время с молодыми цыганами.

Молодёжь приняла меня радушно, будто бы не заметили моей перекошенной физиономии. Мы немного поиграли в города, я с досадой обнаружила, что цыгане знают географию лучше меня. Потом девушка со смешным именем Нюня научила меня нескольким интересным пасьянсам.

Скоро девушки и юноши разделились. И я, помахав Ване рукой, вместе с остальными женщинами отправилась к кибиткам. Интересно было видеть, как красавицы повязывают на юбки длинные и широкие фартуки и идут за посудой.

У цыган нижняя часть женского тела считается нечистой. Фартук защищает окружающие предметы от соприкосновения с этой нечистотой. Юбка — нет. Она нечиста.

Я тоже получила свой фартук, самый новый, самый красивый.

Мне приятно было, что цыганское общество так радушно к нам с Ванечкой относится, я старалась не вспоминать о кровавых корнях этого радушия. В какой-то мере, я сестра кочевого племени, положить на алтарь кого-то из своих — большая жертва для них. И они готовились к этой жертве.

Обзаведшись фартуком, я, однако же, осталась в положении гостьи, потому мне с трудом удалось выклянчить нож и устроиться возле огромного котла, чтобы чистить картошку. Девушки из уважения ко мне болтали по-русски. Вёлся обычный разговор, в основном касаемо мужской половины табора. Я чистила картошку и улыбалась тому, что юные цыганочки ничем не отличаются от остальных девушек планеты Земля. Они так же, как и все, мечтают о любимом, о семье, о детях. Некоторые из них уже влюблены. Я взглянула на Дойну, та мне с лёгкой застенчивостью подмигнула.

Неужели эта

Верилось с трудом.

Я не заметила, как ко мне подошла Пенелопа Витальевна. Её руки оказались на моих плечах, и я обернулась. Прекрасной неге пришёл конец.

- Вы с Ваней так увлеклись, что забыли о ещё одной цели нашей экскурсии. – Сухо напомнила директриса.

- Капище?

- Да. Идём, заберём Ванечку, он отправился за овраг на коней любоваться. С нами пойдут дядя Лойза и Роман Эрнестович. Ты не против?

Вряд ли её интересовало моё мнение. Я даже удивилась, услышав вопрос.

- Нет, конечно. – Сказала я неуверенно.

Эти два человека, сгубивших своего сына и внука теперь вызывали у меня двойственные чувства.

Из-за кибитки появился Роман Эрнестович, за ним вприпрыжку поспевал мой Ванечка.

- Мама, смотри, что у меня есть! – Мой малыш подскочил ко мне, демонстрируя вспухшее ухо, пробитое серьгой.

- Ты сума сошёл? – Я принялась самозабвенно целовать воспалённую мочку.

- Но так нужно. Я же единственный сын в семье. – Ваня выдрался из моих рук, пристыжено глядя на цыган.

- А если я ещё рожу? – Мне не хотелось устраивать сцен, я лишь недовольно глядела на Романа Эрнестовича. Вроде взрослый, образованный человек, а к чему склонил ребёнка? Хоть бы подумал, как мы с ним таким в нормальном обществе жить-то будем.

- Если ты родишь, тот ребёнок не будет сыном моего отца.

Я как-то сразу скисла. Чей будет тот ребёнок, о котором я только что намекнула?

Мали?

Вряд ли.

Не люб он мне.

Именно здесь, в цыганском таборе, я поняла своё заблуждение.

Как сказать об этом Мали?

- Видела бы ты, какие лошади пасутся там за деревьями. – Детский пальчик указал направление, но я не заметила ничего, кроме кибиток.

- Придётся мне поверить тебе на слово. – Развела я руками, недовольно глянув на Ванину серьгу.

К нам подошёл дядя Лойза, и мы углубились в лес. Узкая, редко используемая тропинка, петляла между деревьями. Минут через десять мы увидели первого идола, похожего на Берендея из сказки Снегурочка.

Что называется бревно с глазами.

- Вот оно начало Велесова капища. – Сообщила Пенелопа Витальевна.

Скоро вдоль тропинки маячила уже целая вереница потемневших от сырости деревянных идолов. Я мысленно подбадривала себя, но шаги мои становились всё короче и неуверенней.

- Не бойся, мама, шепнул Ванечка. – Мы разберёмся со всем этим.

- Конечно. – Пролепетала я не слушающимися губами. От его слов действительно стало полегче.

Где-то совсем близко лес разорвал сердитый рык. Мы остановились.

- Чего стали? Это медведь. – Беспечно махнула рукой Пенелопа Витальевна.

От того, что теперь мы знали, название зверя, которому принадлежал рык, никому легче не стало. Мы двинулись дальше, но теперь я непрерывно оглядывалась и старалась держаться поближе к Ванечке.

Дядя Лойза и Роман Эрнестович вели себя примерно так же. Они буквально оттесняли меня от сына. Получалось столпотворение. Пенелопа Витальевна глядела на нас скептически, но ничего не говорила.

Скоро я впервые в своей жизни увидела языческое капище. Не то чтобы оно сильно впечатлило меня. Я даже усмехнулась своим страхам, как-то не вязалось это весёленькое, залитое солнечными лучами, место с кровавыми жертвоприношениями, обещанными Мали.

Расчищенную площадку огораживал невысокий частокол, в котором имелись три прихода, внутри подобный куполу навес, поддерживаемый брёвнами. Под навесом примостилось с десяток идолов, причём в их правильном расположении угадывалась крестообразность. Впереди всех, по центру самый нарядный и большой медвежий идол, в косолапых конечностях охапка колосьев, перед ним в нескольких метрах невысокая каменная площадка.

- А это жертвенник? – Затаив дыхание, спросила я.

- Да. – Закивала головой Пенелопа Витальевна. – Только правильно говорить требище. На него возлагается треба.

- И чего требует ваш Велес? – Сдавленно поинтересовалась я.

- Продуктами рассчитывались. – Живенько ответила Пенелопа Витальевна, не обращая никакого внимания на моё «ваш».

Мы обошли капище по кругу, но внутрь не входили. Меня не оставляло странное ощущение схожести языческого капища с православным храмом — и купол и идолы крестом расположены.

Но это не главное.

Присутствовало ещё что-то неосязаемое.

Дух что ли, что-то истинно славянское чистое и могущественное.

- И давно была последняя служба? – Поинтересовался Роман Эрнестович.

- Давно. – Отозвалась Пенелопа Витальевна, выходя из задумчивости.

- А выглядит, будто вчера воздвигнут. – С благоговением проговорил дядя Лойза.

- Селиван тут следит за всем. – Улыбнулась Пенелопа Витальевна. – Ну что, вернёмся?

- Да. Пора на ужин. – Дядя Лойза пошагал первым, за ним Пенелопа Витальевна и Роман Эрнестович.

Мы с Ванечкой немного задержались. Теперь почему-то никого из нас не волновали медведи, ревущие в чаще.

Я решила внимательнее рассмотреть древний храм. На поверхности требища темнел пепел. Вопреки увещеваниям Пенелопы Витальевны, кто-то служил здесь Богу Велесу и раз ветер не успел разнести золу и пепел, было это недавно.

Ужин в таборе прошёл весело. Нас накормили до отвала (только я притворялась, что ем), а потом развлекали игрой на гитаре и скрипках, мелодичным пением и зажигательными танцами. Я, как умела, подпевала звонкоголосым цыганкам. И один раз даже станцевала, приглашённая дядей Лойзой. Усаживая меня запыхавшуюся на место, он снова с надеждой поинтересовался:

- Может, ты всё-таки знаешь имя моего внука?

Я отрицательно покачала головой. Он расстроенный отошёл.

Глава XVIII Тайное знание

Было за полночь. Я, в отличие от Вани, уже лежала в постели. Меня морозило, моё душевное состояние скакало, как картинки калейдоскопа, эмоция наползала на эмоцию, возбуждение сменял полный упадок настроения. Я переживала и восторги, и подозрения, и страхи, и обиды. Всё это во мне клокотало и бродило, норовя вырваться на волю, вызывало тошноту и не давало уснуть.

Особо болезненными оказались нахлынувшие воспоминания. Говорят, время лечит. Может, и так, но оно больше специализируется на ранах так себе, что-то вроде ушибов и царапин. Моё залатанное временем сердце болело часто и мучительно. На этот раз цыгане стали резонатором старой боли. Притупившаяся и позабытая, она вспыхнула с новой силой. Я лежала, думала, а Ваня всё копошился. То вещи на стуле развешивал, то тетрадки на столе перебирал. Наконец, он лёг.

- Ты что же свет не выключил? – Я знала, что в темноте станет намного больнее.

- Забыл. Мам, я устал, давай ты выключишь. – Заканючил мой ребёнок.

- Сам выключай. Надо помнить. Взрослый уже. – Лёгкая перепалка облегчила мои думы.

- Я ещё маленький.

- Маленькие слушаются мам, разрешения спрашивают.

- И я слушаюсь, и я спрашиваю.

- А серёжку воткнуть в ухо я тебе разрешила?

- Ну, я же единственный сын…

- Но не у цыган. Ты украинец. Что я теперь скажу бабушке и дедушке?

- Мама, кого ты обманываешь? – Его слова прозвучали так по-взрослому, что я приподнялась на кровати, чтобы удостовериться, нет ли в комнате посторонних. – Мы здесь вдвоём, а ты ведёшь себя так, будто третий в шкафу сидит, скелетов твоих пересчитывает.

- Ладно. Спим. – Щёлкнул выключатель, комната погрузилась во мрак.

- Как ты это сделала? – Долетел до меня испуганный голос.

- Нажала на выключатель. – Я удивилась не меньше Ваниного.

- Ты не вставала. – Кровать под Ваней заскрипела, он садился.

- Вставала. – Меня прошибло потом.

Недавно я могла вызвать невесть откуда луч света, чтобы рассмотреть циферблат. Теперь всё серьёзней. Выключатель в нашей комнате был не разработан, поддавался не сразу, требовалось достаточно сильное физическое воздействие.

- Я завтра всё Мали расскажу. – Пригрозил Ваня обиженно.

- И он решит, что ты дурак. – Мне не хотелось, чтобы Мали узнал о моих новоиспечённых талантах.

- Нет. Он решит, что ты втихую овладеваешь тайными знаниями.

Я вскочила с кровати, подбежала к Ванечке.

- Не говори ему. – Взмолилась.

- Ага!

- Вань, я не люблю его. И женой его не стану.

- Но… - Похоже, мой сыночек расстроился.

- Твой отец не выходит у меня из головы. – Прошептала я, осознавая, что с тех пор, как погиб мой муж, дня не прошло без вздохов и воспоминаний о нём.

- Он не воскреснет, мама.

- Я не готова перечеркнуть то, что было.

Я беспардонно влезла под одеяло к сыну.

- Мне очень жаль. – Я боялась делиться с Ваней сокровенными мыслями.

Паранойя разъедала моё сердце. Мали, который ещё недавно казался идеалом во всех отношениях, теперь, как и прочие, вызывал подозрение. Я больше ни в коей мере не считала его умопомрачительным красавцем.

Спрашиваете, откуда такая неустойчивость убеждений?

Вчера сгорала от любви, сегодня охладела и даже хуже — прилепила бедняге клеймо обманщика. А ведь он жизнью рискует ради нас с Ваней. Так-то оно так. Да только я очень хорошо знаю цыган. Об их глубокой набожности легенды ходят. Сегодня я заметила на многих православные крестики. Это мы, славяне, можем носить на шее символ христианской принадлежности и в то же время восхищаться Зевсом и Аполлоном. Цыгане верны своей вере, если кто на неё посягнёт, они будут защищать её с отчаянным исступлением. Не станут цыгане служить языческому Богу. А тем более приносить ему человеческие жертвы. Даже за убийство в их законах не предусмотрена смертная казнь. Потому что заповедь «не убий» они понимают дословно, для них она не пустой звук. Единственное, что настораживало и вызывало сомнения — это упоминание дяди Лойзы о каком-то долге. Если цыгане чем-то обязаны Велесу…тогда…Бог его знает.

Так, прижавшись друг к другу, мы и заснули. Мать и сын.

Утром, за завтраком, Пенелопа Витальевна, обиженно глядя в мою сторону, жаловалась Гале, что весь прошедший день сгорала от стыда. Это ж надо, библиотекарь опустилась до того, что смердит не лучше дюжины орангутангов вместе взятых, да что там орангутангов (извинения), козлов в период случки с козлицами.

Я слушала молча и, подобно упомянутым козлам, жевала давно пережеванный салат. По правде сказать, я и сама уже понимала, что мой чумазый протест есть ни что иное, как детская глупость. Давно бы помылась и причесалась, да только природное, нередко заходящее в тупик, упрямство не позволяло мне открыть дверь ванной комнаты и всё исправить.

Неприятно было директорское бурчание спозаранку, однако, меня успокаивало Ванечкино вовсе не слушание Пенелопы Витальевны: имея прекрасный нюх, он ни разу за столько дней не упрекнул меня за нехороший запах и даже спал со мной под одним одеялом.

Взяв пример с сына, я перестала слушать директрису. Тем более, что Галя равнодушно ковыряла вилкой гороховую кашу, пребывая в это время в каком-то своём, неизвестном нам мире, равно игнорируя как нас, так и нашу общую начальницу.

Я перевела взгляд с Гали на всё ещё извергающую возмущения Пенелопу Витальевну. Похоже, её не волновало полное отсутствие слушателей.

Наконец, проглотив салат, я отодвинула от себя тарелку. Слава Богу, пора в библиотеку, может там Пенелопа Витальевна оставит меня в покое. Слушай, не слушай, а раздражение всё равно получишь, не сомневайся.

Нет, иметь «счастье» общения с начальником и на работе и дома, это уж слишком.

На подходе к библиотеке я с большим удовольствием узнала, что Пенелопа Витальевна, к сожалению, имеет целую кипу неотложных дел, так что вряд ли найдёт хоть одну минуту, чтобы навестить своих подчинённых.

Изобразив на лице разочарование, я поспешно схватила Ваню за руку, пожелала Гале и Пенелопе Витальевной удачи и потащила дорогое дитя в детский отдел.

Примерно час Ванечка изучал свои тетрадки, потом взялся за разъём и невинным голосом сообщил мне:

- Мама, мне ночью снился тот странный негр с копьём.

- С копьём? – Я не говорила Ване, что предполагаю в длинном свёртке африканца копьё. – Ты уверен?

- Ну да.

Я отложила книгу. Мне вдруг пришла в голову интересная мысль — а ведь Августин ни каким боком не вписывается в общую картину, надуманную ли мной, преподнесённую ли Мали.

Справедлива ли я в своих необоснованных домыслах насчёт африканца?

Ну неприветливый.

Бывает.

Страшный?

Так не всем же везёт родиться Аполлонами.

Копьё…

А если не копьё?

Кажется, Мали упоминал, что Августин учится в архитектурном.

Может, в свёртке была какая-нибудь диковинная линейка или другой, неизвестный мне прибор. Впервые я подумала, что тот безжалостный палач, устроивший охоту на животных, не обязательно Августин.

А если всё-таки Августин? Что же тогда получается?

Коли считать, что все вокруг меня и Вани наши враги, а Августин враг этих всех, выходит — нам с Ваней он друг. Но я никогда не стану дружить с охотником, ещё и убивающим ради забавы. Не придя ни к какому, хоть капельку определённому выводу, я посмотрела на Ванечку.

- Это всего лишь сон.

- Но такой яркий. Августин хотел убить нас. – Прошептал Ваня.

- Нас тут все хотят убить, но мы пока живы. – На всякий случай я

- Мама, признайся, ты ведь владеешь тайным знанием? – Ваня перевёл тему.

От неожиданности я поперхнулась и закашлялась. Вчерашняя моя непроизвольная выходка с выключателем не давала ему покоя.

- Это ерунда.

- Значит, уже владеешь. – Сделал он неутешительный вывод.

- Вань, то была случайность.

- Если то была случайность, то что тогда для тебя не случайность? – Он впился в меня прокурорским взглядом.

Я даже запаниковала.

Может, рассказать всё как на духу? Но он огорошил меня новым вопросом:

– Ты можешь сделать пожар?

Мои глаза как раз нашли часы. Я просто хотела узнать, который час. Стрелки на циферблате вдруг вспыхнули и заметались, разбрасывая искры.

Ваня схватил кувшин с водой, подтянул к стене стул и плеснул на часы. Да только без толку. Стрелки находились под стеклом и продолжали гореть, из щёлок уже валил дым, пластиковый циферблат растекался вонючими каплями.

- А тушить ты умеешь?! – Закричал на меня Ваня.

Огонь мгновенно исчез. Теперь из-за потемневшего стекла на нас уныло взирал облезлый циферблат с полным отсутствием стрелок. Непорядок. Ваня рухнул со стула (я едва успела обеспечить сыну мягкое приземление), когда пластмасса поползла вверх, на своё законное место, чтобы снова стать стрелками и циферблатом. Уже через миг новенькие часы весело с живеньким ритмом отмеряли время.

- Ваня, ты что на полу делаешь? – Вслед за перепуганным лицом Пенелопы Витальевны в отдел заскочило всё её грузное тело.

За директрисой неуверенно просунулась Галина голова, библиотекарша явно чувствовала себя не в своей тарелке. Это я определила по глупой извиняющейся улыбке. Как пить дать прибежали на крик, стук и запах гари. Ожидали увидеть что угодно, но не застали нас ни за чем хоть чуточку преступным.

- Хотел часы поправить и упал. – Оправдался Ваня, поднимаясь.

- Маму надо было попросить. Она повыше. А что тут у вас горит? – Пенелопа Витальевна смешно задёргала носом.

- Ничего, - ответила я, вполне осознанно силой собственной мысли очищая воздух от гари.

- Галя, ты чувствуешь?

Галя старательно принюхалась.

- Нет.

- Значит, показалось, - Пенелопа Витальевна озадаченно, с тенью подозрения, глядела то на меня, то на Ванечку. – Люба, там у нас пятиминутка. Спускайся.

Она снова потянула носом.

- А можно и я? – Ванино лицо вдруг стало обеспокоенным.

- Не стоит. Будет скучно. Лучше присмотри за отделом.

Неудовлетворённый Ваня сел на своё место. Я поплелась вниз следом за коллегами.

И что за пятиминутка?

Мы спустились по лестнице и прошли в сторону красного уголка.

Я погрузилась в размышления и догадки, относительно предмета предстоящего обсуждения.

Может, ночью что-нибудь произошло?

Впрочем, дома Патриции Витальевне, моей прежней директрисе, не требовалось серьёзного повода для сбора коллектива. Достаточно было услышать в утренних новостях сообщение о каком-нибудь грандиозном или не очень событии, например, небывалом урожае картошки. Тут же в библиотеке объявлялась картофельная неделя, большинство библиотекарей углублялись в фонд, дабы разыскать мало-мальски полезную информацию по данному вопросу, другие придумывали сценарий, сама же Патриция Витальевна усаживалась за швейную машину и шила костюм картошки по размерам снятым с одной из нас. Последней при этом оставалось только молиться, чтобы её одеяние в предстоящем мероприятии не выглядело уж слишком нелепо.

Городок у нас, знаете ли, небольшой, никому не хотелось стать в нём «притчей во языцех» на ближайшие две недели.

Случалась и так, что на следующий день Патриция Витальевна вновь проходила дома мимо телевизора и мельком слышала ещё какую-нибудь потрясающую новость: открытие астрономами новой звезды, или обнаружение на Марсе чего-то, предположительно свидетельствующего о некогда процветавшей марсианской цивилизации.

Стоит ли говорить, что мы вновь собирались для обсуждения возможности провести что-то познавательное о звёздах, причём как можно быстрее. Возможности такой не обнаруживалось ни в одном отделе, так как внезапно нагрянувшая картошка уже потеснила плановые мероприятия. Выдвигались предложения внести звёзды в план следующего квартала или года. Однако, Патриция Витальевна, со всем уважением к мнению коллег, находила-таки в плане прореху, куда и втискивались пресловутые звёзды, после чего выбиралась «счастливая» кандидатка на щеголяние в плаще, расшитом звёздами.

Сейчас бы я с радостью нарядилась и в картошку, и в звездочёта. Как же я соскучилась по дому.

Мои приятные воспоминания прервала радостная Маша, выскочившая из двери, следующей за красным уголком, если помните, там у нас располагались туалет и ванная.

- Ванна готова! – Объявила Маша.

Я тут же замедлила шаг и через миг поворотила в обратную сторону. Пенелопа Витальевна и Галя вцепились мне в руки.

- Не кричи, - прошипела директриса, сейчас она казалась мне гидрой, размахивающей многочисленными щупальцами, - сына испугаешь.

Крик застрял у меня в горле, так и не вырвавшись на свободу. Мои коллеги волокли меня мыться. Я сгорала от бешенства. А из-за двери, откуда шёл пар, и сочились ароматы хвойных масел, вдруг раздался вопль.

Меня уже втолкнули в огромную ванную комнату и я, не без наслаждения, увидела перевёрнутую ванну и здоровенную пенную лужу, растекающуюся по кафельному полу под самые ноги отступающих Нины, Оли, Алевтины и Юли.

- Что случилось? – Пенелопа Витальевна от недоумения разжала «щупальцу» и отпустила мою руку.

- Не знаю… - Чуть не плача, запричитала Нина. – Может, ножка отломалась.

Пенелопа Витальевна обошла ванну и к своему бесконечному удивлению обнаружила аж две отломанные ножки.

- Кажется, баня отменяется? – С наигранной расстроенностью и наглой улыбкой (не сдержалась) спросила я.

- Это она! – Заверещала Маша, тыча в меня пальцем. Все взоры пересеклись в точке моего пребывания.

- Ты что дура? – Я не на шутку испугалась. – Где я была, а где ваше корыто? Или ты думаешь, я заранее ножки подпилила?

Не дождавшись ответа, я осторожненько развернулась и медленно, чтобы не дразнить коллег, потопала к лестнице.

- С ней то же, что и с Наташей было. – Прошептал Нинин голос.

Эта новость меня словно доской по затылку огрела.

- Остановись! – Крикнула Пенелопа Витальевна.

Хоть бы Ванечка не слышал нашего ора.

Я обернулась.

- Не кричите. Сына моего напугаете.

На меня грозной тучей надвигались все мои коллеги. Я попятилась спиной вперёд. Карты мои раскрыты, пора снимать маску. В тот же миг лампы дневного света, скрежеща и мигая, увлекая за собой килограммы штукатурки, стали отрываться от потолка и низвергаться на головы нападающих.

В мгновение ока библиотечный коридор превратился в руину, а его сотрудники в снежных баб.

Не будь моё положение столь

Кому теперь больше нужна ванна?

Увы, светильникопад не остановил моих взбесившихся коллег. Как в замедленном фильме они продолжали наступать. Я подумывала обвалить потолок, но это может убить, или ранить кого-нибудь. А к такому исходу я ни в коем случае не стремилась. Я его отрицала самым решительным образом.

Полностью сосредоточенная на приближающихся девочках и их предводительнице, я не заметила Марью Дмитриевну, крадущуюся позади меня, споткнулась о её подставленную ногу. Уборщица вдавила меня в пол и, грубо разжав мою недавно зажившую челюсть, влила в рот некую горько-кислую жидкость. Глаза мои слиплись мгновенно, я словно перестала существовать.

***

- Ой. – Я очнулась от боли.

Марья Дмитриевна безжалостно терзала расчёской мои волосы. Тело моё, словно свинцом налитое, раскинулось на диванчике в вестибюле. Всё болело, в голове отстукивали ритуальный гимн с десяток там-тамов.

Мутным взором я уловила Пенелопу Витальевну, спешащую ко мне с бутылочкой в руках.

- Не надо, - с трудом выговорила я, - я не буду…

Пенелопа Витальевна остановилась.

- Ты чего творишь, девка? – Марья Дмитриевна отложила расчёску. – Убить хотела подружниц своих?

- Хотела бы убить, их бы уже по гробам фасовали и домой отправляли.

Повернув голову к окну, с болью в сердце, я обнаружила Ванечку, такого скукожившегося, маленького, всхлипывающего.

Как они ему объяснили?

– Я защищалась.

- Ага, полбиблиотеки разнесла. Теперь вот все экстренный ремонт вынуждены делать по твоей милости. – Марья Дмитриевна упёрла руки в бока. - А ведь они тебе услугу оказать хотели. Бесплатный сервис…

- Меня спросили? – Мне кажется, или старая уборщица и правда считает уместным шутить?

Я с трудом села, глаза мои неотрывно держались за сына. Мысль о том, что ритуал будет проходить по только что отрепетированному сценарию, разрывала моё нутро на части. Именно так описывал всё Мали: меня скрутят, как дикого зверя, одурманят, и я отдам им на поругание своё чадо ненаглядное.

- Как же! Спросить тебя. – Марья Дмитриевна пыхтела, как паровоз. – А теперь к тебе и вовсе будут бояться подходить. Вот скажи на милость, что нам с тобой делать?

- Домой отпустите.

- После того, что ты тут натворила? Ты же хуже ядерной бомбы. Когда это с тобой случилось? – Голос Марьи Дмитриевны стал поласковей.

Мои подозрения усилились.

- Что?

- Что, что – телекинез.

- Не знаю.

- Ваня нам рассказал и про часы и про выключатель.

- Это допрос?

- Считай, что так.

- Как бы я вам не ответила, вы не пустите меня домой. Так какой смысл отвечать? – Перед моим мысленным взором предстал уютный городок, со всех сторон окружённый лесами и озёрами.

Придётся ли когда-нибудь пробежаться любимыми тропками, да помесить глинистое дно Нового озера? Обниму ли ещё родителей? Огрызнусь ли на замечание Патриции Витальевны, так легко продавшей нас с Ванечкой безжалостным жрицам (и от чего я скучаю по ней)?

Вряд ли.

Я рывком встала. Пенелопа Витальевна дёрнулась. Марья Дмитриевна остановила её упреждающим жестом. Я подошла к зеркалу.

Таёжный воздух сделал своё дело. На меня смотрела красавица — в фигуре ничего лишнего, в чертах только гармония. От меня веяло какой-то земной естественностью, чем-то истотным. Красота, та, которой я служила, которую я воспевала и так прекрасно воплощённая сейчас в моём теле, меня не радовала. К погибели она.

- Когда? – Я обернулась к людям, ждавшим невесть чего и готовым наброситься на меня со своим усыпляющим зельем.

- Что когда? – Марья Дмитриевна удивлённо посмотрела на Пенелопу Витальевну.

- Когда вы планируете покончить с нами?

Я не сдалась. Просто поняла, что пора расставлять точки на «и». Слишком много разных домыслов крутилось в моей голове. Пришло время отделить зерно от плевел.

- Пенелопа, ты чего в своё зелье-то намешала? Совсем рехнулась девка.

Оторопевшая от фамильярности, допущенной уборщицей, я всё же продолжила допытываться:

- Я всё знаю.

- Вот как? Рада за тебя, – хмыкнула Марья Дмитриевна, отрывая взор от директрисы, - наконец-то, а то ведёшь себя, как овца, заблудившаяся в двух берёзах.

- Овцы предназначены для закланья. Так когда же?

- Если всё знаешь, зачем спрашиваешь? – Это были первые после моего пробуждения слова Пенелопы Витальевны.

- Всё, кроме даты. – Уточнила я, холодея и телом и душою.

Неужели нет возможности спастись, выскользнуть из ледяных объятий смерти?

- Даты чего?

- Жертвоприношения. Вот чего!

Ванечка больше не всхлипывал. Его огромные глазищи затравленно взирали на нас.

Марья Дмитриевна вырвала бутылку из рук Пенелопы Витальевны и с видом дегустатора, ждущего подвоха, внюхалась в её содержимое.

- Кто тебе наплёл эту ерунду? – Пенелопа Витальевна переводила обеспокоенный взгляд с меня на Ванечку. – Надеюсь, ты сына не втравила в свои «мудрые» измышления?

- Я видела капище и пепел на требище.

- Ага. – Ни с того, ни с сего обрадовалась Марья Дмитриевна. – Ты решила записаться в жертвы к Велесу. Увы. Он кровавых жертв не принимает. Его скромное пристрастье колосья. А ещё будет рад, если ты споёшь ему что-нибудь весёленькое или станцуешь. Можно и то, и другое сразу. Знаешь ли, Боги древности, в отличие от современных, не были кровожадными. Селиван знаток в этой области. Он и повадился служить Велесу. Хочешь поприсутствовать?

- Когда? Сегодня? – Я не верила ни единому слову.

- Сегодня вряд ли. Этой ночью ты дежуришь. – Фраза Пенелопы Витальевны словно бы опустила меня с небес на землю. – И я ничего не могу с этим поделать. Библиотека доверяет тебе. Мне бы изолировать тебя, обыскать, допросить с использованием наркотических грибов. То, что ты сегодня натворила, развязывает мне руки. Я вправе усыпить тебя до прибытия комиссии по вопросам применения тайных знаний. Я даже могу пытать тебя. Теперь и твой сын будет под подозрением.

- Если его тронете…

- Поверь мне, Люба. – Марья Дмитриевна сложила руки на груди. – Мы найдём способ утихомирить тебя. Так что, иди работать. И благодари Бога за то, что у тебя такие добрые коллеги. Все девушки проголосовали в твою пользу. Решили дать тебе второй шанс. Мы с Пенелопой Витальевной голосовали против, но в данном случае, принимается во внимание выбор большинства. Так, что радуйся и помни, если снова примешься за свои фокусы, я клянусь Великим Издателем, мы позабудем о милосердии. И знаешь что, цыгане очень

Это меня не удивило. У них ведь «должок». Я присела возле Ванечки, взяла его ручку в ладони. Он посмотрел на меня понимающими полными печали глазами.

- Сына твоего мы переводим к Гале в отдел искусств. Спать он тоже будет в её комнате. – Сообщила мне Пенелопа Витальевна сухим канцелярским тоном.

Больше мне не доверяют.

Я прижала дрожащего Ванечку к груди. Одно радовало — жертвоприношение отменяется. В этом я не сомневалась.

Когда мы покидали вестибюль, я успела шепнуть Ване, чтобы он не ходил к Мали. Сын кивнул мне.

Проходя мимо работающих в коридоре на ликвидации последствий обрушения светильников девушек и Валеры, я старалась не глядеть в их сторону, смешанные чувства стыда и досады не позволяли мне мыслить адекватно.

Как же больно было мне, когда, войдя в детский отдел, я обнаружила, что Ваниного стола нет.

Ночью я вчитывалась, буквально въедалась в строки магической книги, мне казалось, что именно там я найду ответы на все свои вопросы.

Почему я назвала книгу магической?

Потому что благодаря ей я теперь маг. Таинственные силы открывались с оглушительной быстротой. Я ещё не умела ими пользоваться, но знала, что научусь. Сегодня я решила не ложиться, пока не закончу читать всё до последней страницы. Пенелопа Витальевна говорила о какой-то комиссии и о том, что моя судьба теперь не в моих руках. Она ошибалась. Я держала книгу «Что есть красота». И это мой выбор. Я так решила.

«Твоё сердце одолевают сомнения. Ты в мире друзей. Ты в мире врагов. Кто они, люди, окружающие тебя? Каждый из них — Вселенная. Человек — высшее творение Великого Разума. В нём есть всё: и яви, и нави. Добро и зло. Чего ты ждёшь от человека? Зри сердцем. Оно не обманет. Твори добро, и все вокруг повернутся к тебе своей светлой стороной. Ждёшь злого? Дождёшься. Получишь. И не обвиняй никого. Ты просил — тебе дали. Одно сложно: под маской людей скрываются и нелюди. Они — ложь. А как определить ложь? Она неопределима. То, что неопределимо и есть ложь. Тот, кто неопределим, и есть нечеловек. Сторонись его. Он пришёл погубить человеков. Только зря старается. Тебе решать — быть или не быть и за себя, и за него…»

Несколько раз за ночь я отвлекалась от книги и оборачивалась к окну. За стеклом сидела каракатица. Молчаливая. Жалкая. Безучастная.

Я закончила чтение, когда пробуждались птицы. На самой последней странице на полях едва заметная темнела надпись карандашом «Великий Издатель».

Где-то я уже слышала это странное словосочетание.

Надпись на полях, несомненно, была посланием мне от Наташи. Впервые всерьёз я задумалась о том, почему она прятала книгу.

Из-за недоверия ли?

А, может, причина в другом?

Не хотела подвергать опасности подруг? Я же Ванечку не посвятила в тайну именно по этой причине. Девочки знали о магических способностях Наташи. Но как она себя проявила? Тоже превратила защиту в нападение?

Надо выяснить.

Поискав выходные данные книги, я не нашла ничего — ни года, ни издательства, ни тиража. Удивительно.

«Что есть красота» перекочевала на моё тело под одежду.

Глава XIX Нелюдь наносит первый удар

Скоро я с наслаждением приняла душ и отправилась на кухню, улыбаясь своему недавнему глупому поведению. Мои мысли прервал стук в дверь, такой нервный, будоражащий. Оглядев себя в зеркало и убедившись, что выгляжу вполне нормальным человеком, я поспешила открывать.

В ближайшее к двери окно вестибюля я увидела целую толпу людей. На пороге библиотеки толпились все библиотекари и цыгане, Марья Дмитриевна, её муж и сын, даже дядя Селиван пришёл. Не нашёл мой испуганный взор только Ванечку.

Я распахнула дверь.

- Ваня не у тебя? – Прокричала с порога Пенелопа Витальевна.

Я не ответила. Тело моё оседало на пол. В глазах темнело. Это и был мой ответ.

Меня оттащили к дивану, чем-то напоили. В просторном вестибюле стало сумрачно и тесно. Но скоро все расселись, кто на стулья, кто на диваны, кто прямо на пол.

- Он, как обычно, вечером пошёл прогуляться к своему шалашу и не вернулся. – Пролепетала Пенелопа Витальевна убитым голосом в мои, отказывающиеся слышать, уши. – Мы всех подняли. Всю ночь искали его, но не нашли никаких следов.

Я вглядывалась в уставшие, обеспокоенные и страшно расстроенные лица. Все люди.

- А шалаш? – Проскулил безнадёжно мой помертвевший голос.

- Нет никакого шалаша…

- Мали… - Я заплакала. Только что моё сердце определило неопределимое – нелюдь.

- Мали?

- Китаец из поезда. Это он рассказал нам о жертвоприношении. Уверял, что все вокруг враги, клялся в любви…

- И ты поверила? – Марья Дмитриевна покинула свой стул, нависла надо мной.

- Только поначалу… Я никому не доверяла, лишь себе и Ванечке. Я же просила его не ходить в шалаш…

- Китаец научил тебя тем штучкам?

- Нет. Не он…

- Тогда кто?

Я молчала.

- Да пойми ты. Мы хотим найти Ванечку. Он в беде. – Пенелопа Витальевна, сидевшая рядом, взяла меня за руку.

- Мой ответ ему не поможет, равно, как и мои способности.

Марья Дмитриевна и Пенелопа Витальевна недоумённо смотрели друг на друга. Как я ненавидела эти их мысленные переговоры.

- Мы всё обыскали. – Дед Захар погладил бородку. – Если Мали и был в Непорочном, его нет здесь больше. Он ушёл и забрал с собой мальчика…

Я закрыла лицо руками.

- Ты не знаешь, зачем китайцу мой правнук? – На моё плечо легла морщинистая рука дяди Лойзы.

- Только он не китаец и даже не человек.

- Девочки, идите по рабочим местам. – Пенелопа Витальевна обернулась ко мне. – Ты, Люба, тоже. Дядя Лойза, Роман Эрнестович, отправьте свою молодёжь в табор. То, о чём мы будем говорить, лучше им не слышать.

Недовольные библиотекари медленно растворялись в тени коридора, последняя цыганская юбка мелькнула в проёме входной двери. Но я и не думала уходить.

- Но это мой сын…

- Ты слишком возбуждена, чтобы мыслить адекватно и принимать верные решения. Отдохни немного…

- Можно я посижу с Галей?

- Конечно.

Я уныло поплелась в отдел искусств. Может, кто и осудит меня, считая, нельзя опускать руки, надо метаться по лесу, звать, кричать. Да только я была на все двести процентов уверена, что бесполезно всё это. Теперь, наученная священной для меня книгой Ерёмы Веснушкина, я знала,

Зачем он пришёл в этот лес?

Не трудно догадаться.

За книгой, привезённой кем-то в Непорочное и спрятанной в библиотеке.

Кем?

Я не знала.

Я сидела за Ваниным столом, уложив голову на руки, одолеваемая тоскливыми, одна тяжелее другой, мыслями. Галя медленно работала, пальцы её нервно подрагивали. Исподтишка глядя на меня, она изредка и, скорее всего, неосознанно, вздыхала.

- Галя. – Я пристально посмотрела на подругу. – А кто такой Великий Издатель?

- А ты откуда о нём узнала? – Галя взволнованно отложила разъём.

- Марья Дмитриевна вчера клялась им, и раньше кто-то говорил. Но я тогда не придала значения…

- Это легенда. Великий Издатель приходит, когда появляется Великая Книга. – В Галином голосе легко угадывались нотки благоговения.

- Чтобы издать её?

- Когда как. Великая Книга несёт в себе нечто сокровенное. Часто это то, к чему люди ещё не готовы. За такими книгами охотятся. Их хотят уничтожить. Цель Великого Издателя защитить священный документ, сберечь до времени, а когда оно придёт, способствовать изданию Великой Книги.

- Интересно…

Несомненно «Что есть красота» Великая Книга. В каждой легенде заключена если не вся истина, то хотя бы её доля.

- Что на самом деле интересно, так это рассказы некоторых любителей преданий насчёт вознаграждения. – Галя мечтательно посмотрела на ближайший стеллаж.

- Что за вознаграждение? – Не знаю отчего, но я напряглась до боли в суставах.

- Говорят, кто передаст Великому Издателю Великую Книгу, может просить его о чём угодно, но касаемо книг. Например, сделать просителя писателем, или министром культуры.

Я тут же подумала о Ванечке. Может, Великий Издатель в силах вернуть мне сына. Но где искать этого мифического книгоиздателя?

- Люба, - в отдел заглянула Марья Дмитриевна, - Поднимись к себе наверх. Пенелопа Витальевна тебя кличет.

Мне не понравилось, что Пенелопа Витальевна зовёт меня не в свой кабинет, а на моё рабочее место. Что она делает там без меня? Надеюсь, не рыскает по углам? Тайник пуст, но и в таком состоянии он может о многом поведать.

Когда я вошла в детский отдел, мои самые худшие подозрения подтвердились. Пенелопа Витальевна стояла посреди зала, держа в руках распоротую седельную подушку.

- Ты не скажешь мне, что это такое? – Мне показалось – она негодует.

- Это, наверное, вы с кресла взяли? – Устало ответила я вопросом.

- Нет. Ты на это посмотри. – Она воткнула руку в широченную дыру.

- Я зашью. Давно бы зашила, но не знала… - Слова давались мне с трудом, но невозможно было усомниться в их правдивости.

Я смотрела на тайник и вспоминала портрет Наташи. Моё сердце трепетало не в догадках, а в твёрдом знании — Наташа погибла оттого, что прочла Великую Книгу и владела опаснейшим искусством. Тайна книги была сохранена девушкой не из гордыни, не ради себя она молчала — ради коллег. Великая Книга, как пояс смертника, первым делом губительна для своего носителя. Даже знание не её, а о ней великая опасность. Это знание — причина гибели Наташи.

- А мне кажется, ты в курсе, - странно, но Пенелопа Витальевна не поверила мне, а может, её сбили с толку тени мыслей, пробегающие по моему лицу. – Что ты тут прятала?

- Ничего. – Мой чистый, светлый и в то же время полный горя взгляд смутил Пенелопу Витальевну.

- Надо её обыскать. – Предложила Марья Дмитриевна, всё ещё топчущаяся за моей спиной.

- Нет… - Я проскочила между стеллажами, - это унизительно.

«Что есть красота», движимая моими мысленными приказами, незаметно выскользнула у меня из-за пазухи и втиснулась между своими собратьями на ближайшей полке.

- Вы же понимаете, что тем самым оскорбите моё достоинство. – Как мне надоело быть игрушкой в руках этих, пусть и хороших, людей, которые уверенны, что знают, как для меня лучше.

- Для твоего же блага это, девушка. – Марья Дмитриевна выдернула меня из укрытия, они вместе с директрисой тщательно ощупали моё тело. Техничка даже руку запустила за пазуху, но всё безрезультатно.

- Я же говорила, что самое надёжное место между другими книгами. – Марья Дмитриевна разочарованно всплеснула руками.

Меня её предположение удивило. Откуда они знают, что искать надо именно книгу. Впрочем, наверное, не трудно догадаться.

- Только как мы узнаем, что это именно та книга? – Пенелопа Витальевна уже спешила к стеллажам.

- У неё не будет выходных данных. – Воскликнула Марья Дмитриевна и потянулась к полкам.

Я, усевшись в одно из кресел, принялась лениво наблюдать, как Марья Дмитриевна и Пенелопа Витальевна перелистывают книги. Время от времени я помогала Великой Книге перепрыгивать с полки на полку. Мне жаль было старших коллег, действующих для нашего с Ванечкой блага. Но своим обманом я действовала на благо им.

Обыск закончился. Марья Дмитриевна и Пенелопа Витальевна казались расстроенными. Я глядела на них невинным, слегка обиженным взглядом. Сколько всего выпало на мою долю. Чувство вины постепенно овладевало ими.

- У меня такое впечатление, что вы меня вините в Ванином похищении. – Я знала, что это не так. Но мне казалось, что таким образом они станут осторожнее в общении со мной, и тем самым я получу большую свободу действий.

- Нет. Мы просто думаем, что причина в тебе. Ты нужна китайцу. Мы хотим знать, зачем. – Вздохнула Пенелопа Витальевна смущённо.

- Я тоже хочу это знать. Если ему нужна моя жизнь взамен Ваничкиной, я готова. – Я не кривила душой и в то же время понимала, чего хочет от меня Мали.

- А может дело в магических способностях? – Предположила Марья Дмитриевна.

- Да, но откуда они взялись у неё? – Пенелопа Витальевна пошарила рукой за тумбочкой.

- А откуда они взялись у Наташи? Помните, когда вы меня…хм…мыть собирались, кто-то сказал…

- Мы не успели выяснить. В тот день, когда Наташа проявила себя как маг, она умерла. – Директриса посмотрела на меня очень «утешительным» взором, как на покойника.

- Её вы тоже хотели осчастливить мытьём в ванной и обыском? Как заставили вы Наташу проявить себя? – Для меня почему-то было очень важно это узнать.

- Барельеф, - вспомнила Пенелопа Витальевна. – Над входом в библиотеку торчал огромный барельеф в виде сильно выступающего дракона. Маша и Нина как раз входили в библиотеку.

- В тот день мы потрясённые ничего не спрашивали у Наташи, - продолжила Марья Дмитриевна, - слава Богу, поблагодарить не забыли. А в ночь она дежурила. Утром…ну ты знаешь.

- Любочка, если тебе что-то известно, скажи нам. Мы защитим тебя. Сделай это, если не ради себя, то ради Ванечки. – Жалобно попросила Пенелопа Витальевна, при этом, не забывая обшаривать мой стол.

Но я твёрдо решила, что и ради себя, и ради Ванечки, и ради всех остальных промолчу. Это моя война. И если она окажется проигранной, потери будут минимальными.

- Ничего я не знаю. Ничего. Но с вами я согласна, Мали придёт за мной. Я нужна ему. От моих действий зависит Ванина судьба.

Где он мой малыш? Что с ним? Не мучит ли его Мали? Кормит ли?

***

За обедом Пенелопа Витальевна говорила подавленным очень уставшим девушкам, что теперь наша задача ждать, когда китаец выйдет на связь. Дед Захар, дядя Селиван и Валера продолжат рысканье по лесу в поисках Мали. Хотя маловероятно, что они найдут его. Он же нелюдь.

- Пенелопа Витальевна, - спросила я, глядя в тарелку, из которой не собиралась есть, - а почему вам ни разу не пришло в голову проверить, куда это я и Ваня бегаем по вечерам? Вы ведь давно мне не доверяете.

Только сейчас эта мысль пришла мне в голову. Да. Любовь к Мали, или то, что я приняла за неё, напрочь отшибла мне мозги.

- Но, про шалаш я знала. Ваня мне рассказал. – Пенелопа Витальевна отложила ложку. Это был первый при мне случай отсутствия у неё аппетита. – То, что вы уединялись от всех, мне не понравилось. Я несколько раз кралась за вами. Но вы исчезали буквально у меня на глазах. Сколько я не обходила окрестность избы, никаких примитивных убежищ мне обнаружить не удавалось.

Поразмыслив над тарелкой, я так и не притронулась к пище. Поднимаясь наверх, я чувствовала, как бешено бьётся моё сердце. Мне нездоровилось. Кажется, температура подскочила.

Стоило ли удивляться?

Хорошо ещё, что на ногах держусь. В таком-то состоянии.

На столе моём распласталась салатовая водоросль. Я не удивилась и не испугалась. Я ждала этого.

Куда ещё Мали придёт книгу требовать?

Естественно, в библиотеку.

- Вот. – Уже через миг я стояла в кабинете Пенелопы Витальевны, демонстрируя ей полиэтиленовый пакетик с образцом водной флоры. По дороге я наткнулась на Марью Дмитриевну, заталкивающую швабру в свою коморку. Она поспешила за мной.

- Что и следовало ожидать. – Констатировала техничка, не давая директору открыть рот, явно для такого же замечания.

- Сегодня ночью Мали попытается проникнуть в библиотеку. – Пенелопа Витальевна утёрла пот со лба. – Ты помнишь, что ни при каких обстоятельствах нельзя открывать?

- Да. Помню. Я постараюсь договориться с ним через дверь. – Мне вдруг стало не по себе. Разыгрывался старый сценарий, по которому погибла Наташа. Каким-то образом ей удалось перенести своё тело на порог библиотеки, не открывая двери. Или это сделал Мали?

- А если не получится? – Пенелопа Витальевна заметно нервничала. Мне почему-то показалось, что она, как и я, обдумывает странный опыт Наташи.

- А как вышла Наташа? – Я боялась, что Мали выудит меня из библиотеки, не вернув Ванечку.

- Кабы знать… - Марья Дмитриевна присела на коробку.

- Можно я пойду?

- Конечно. – Пенелопа Витальевна подняла на меня беспомощный взгляд. Она не знала, как защитить свою сотрудницу, чувствовала, что вот-вот потеряет ещё двух человек и ничего не могла с этим поделать.

Я поволокла себя в детский отдел размышлять. Следом за мной, шумно всхлипывая, топала Марья Дмитриевна. Как могла я не доверять этим людям, грубить им? Если бы не сковывающий, уничтожающий в прах ужас за Ваничкину долю, я бы сейчас мучалась угрызениями совести.

Мысли путались в голове. Время летело томительно медленно. Я изнывала от страха перед неизвестностью и нетерпения. Судьба моего сына решится сегодня ночью. Мне надо было придумать, как договориться с Мали, не открывая библиотеку и не выходя из неё, подобно Наташе.

По окончании рабочего дня я стояла у входа и прощалась с коллегами.

- Как жаль, что невозможно остаться с тобой в библиотеке. – Посетовала Галя, кладя руку на моё опущенное плечо. – Я верю в тебя.

Я улыбнулась. Давно меня не посещала такая искренняя улыбка. Как хорошо, что она в меня верит. Как замечательно, что ей нельзя остаться со мной в библиотеке.

Боже, какими же глупыми и беспочвенными были мои подозрения!

Как же могла я сомневаться в тех, кто с самого первого дня нашего пребывания в Непорочном проявлял к нам столько любви и заботы?

В их искренних порывах я, незрячая, видела оскорбительное лицемерие и происки.

Как могла я вести себя с этими милыми библиотекарями так дерзко и неуважительно? Вряд ли я смогу реабилитироваться в их глазах. Они мне не доверяют. И правильно делают.

Я торчала на ступеньках и, вопреки ожиданиям, ловила грустные, но приветливые улыбки коллег.

Нина вручила мне деревянный браслет.

- Держи. Это оберег. Мне он всегда помогал.

- Спасибо. – Даже слёзы выступили на моих глазах. – Завтра верну.

- Хорошо. – Неуверенная улыбка Нины меня расстроила. Но я не обиделась.

Ясное дело, шансов увидеть меня завтра живой не так много. Все мои умные подружки давно провели аналогию между мной и Наташей. Я иду по тому же пути, что и она. И никто из них не в силах меня остановить. На карте жизнь Вани.

- Я верну его из рук в руки. – Почему-то повторила я.

Врёшь — не возьмёшь! Я переживу эту ночь.

- Будет переходящий амулет для дежурных. – Полуживым голосом хохотнула Алевтина.

Пока я переговаривалась с девушками, из-за деревьев появились две цыганочки с пожитками. Не успела я принять факт их появления, а между клумбами перед библиотекой уже расположился весь табор.

- Что это значит? – Пролепетала я.

- Они вызвались охранять тебя. – Маша взяла меня под руку. – Пойдём, поздороваемся.

Я, Маша, Нина и Алевтина подошли к цыганам.

- Здравствуйте. – Поздоровались мы все разом.

Цыгане приветствовали нас. В новообразованном

Испытывая лёгкое раздражение, а одновременно и стыд за нестабильность собственных чувств, я собралась идти в библиотеку. Эгоистично осуждать людей лишь за то, что они счастливы. Разве не достаточно того, что они здесь, пришли ко мне на помощь, сочувствуют, как могут?

- Ты, Любушка, не переживай, - Роман Эрнестович возник передо мной, протянул ладонь. – Мы сейчас перекусим, а ночью разбредёмся вокруг библиотеки, притаимся за деревьями и кустарниками парами. Мимо нас мышь не проскочит, не то что, твой китаец.

Я вложила свою руку в его ладонь, он пронёс её к своей груди, прижал. Но легче мне не стало.

- Он не китаец. Он вообще не человек. Лучше вам вернуться в табор. Вы не знаете, на что он способен. – Я вырвала руку из объятий цыгана. Обернулась к молодым. Дойна уже прилаживала котёл над слабеньким огоньком, раздуваемым Метей. Другие парни и девушки суетились кто где. – Нельзя вам разделяться. Хотите охранять библиотеку, оставайтесь перед входом.

- Не говори так, Люба, - к нашему разговору присоединился дядя Лойза. – Наш табор состоит из избранных цыган. Мы воины, посланные сюда отдать долг крови. Почтеннейшая гадалка нашего рода предсказала, что только так мы сможем искупить вину перед моим внуком. Даже если все мы умрём, оно того стоит.

Я пожала плечами, всмотрелась в лица «воинов». Какие же они ещё дети.

- Люба! – Крикнула с порога Пенелопа Витальевна. – Мы уходим. Закрывай библиотеку.

- Удачи вам. – Я сжала обе руки Романа Эрнестовича, задержалась на миг и проделала то же с руками дяди Лойзы.

Они не чужие мне. Может, это последняя наша встреча. Пусть поймут, что я не чураюсь их родства.

- Помни, что мы рядом и ничего не бойся. – Напутствовал дядя Лойза.

Утирая слёзы, я взбежала по ступенькам. На верхней площадке меня ожидали коллеги, я принимала их объятья. Люба, Маша, Алевтина,… Пенелопа Витальевна тоже плачет, Марья Дмитриевна мяла меня целую минуту, Галя отводила глаза, чтобы я не разглядела в них страх, Оля давала какие-то советы, то и дело снимала очки, чтобы протереть стёкла, Нина приглаживала непослушные, жаннадарковские волосы, виновато улыбалась одними глазами. Напоследок Маша ещё раз обняла меня, жалобно заглянула в глаза.

- Как ты думаешь, с цыганами ничего не случится? – Её взгляд перекочевал мне за спину.

Я обернулась, чтобы проследить за ним. Роман Эрнестович наставлял чему-то Метю. Кто из двух её беспокоит?

***

Когда, наконец, я осталась одна и смогла задвинуть засов, мне вдруг стало так смертельно тоскливо, будто все надежды тщетны, и Мали не придёт, потому что канул навсегда в безднах своего страшного мира, ставшего теперь домом и для моего Ванечки.

Я долго стояла у окна вестибюля и жадно вбирала в себя каждый клочок живого, уже зеленеющего мира.

Библиотекари не сразу разошлись по домам. Стройные фигурки моих подруг смешались с не менее стройными цыганами. Пенелопа Витальевна очень долго, с применением бурной жестикуляции объяснялась с дядей Лойзой. Роман Эрнестович стоял чуть в стороне от отца и директрисы, вслушивался в их речи, тёр подбородок и вздыхал. Я не слышала, но видела, как временами вздымается его грудь. Они, два старших цыгана, как и я, согласны умереть за Ванечку. Они и я здесь для этого. Мы — одна кровь, одна семья.

Библиотекари ужинали в таборе. Я знала, что и мне надо поесть. Для предстоящего необходимы силы, много сил, Бог знает сколько. Может, у меня никогда и не было их в таком количестве. В какой-то миг я даже исполнилась решимости заглянуть на кухню, но так и не сделала шаг в нужном направлении.

Как я могу есть, когда с Ванечкой…

По телу пробежалась судорога.

Нельзя думать о плохом.

В окно я видела, как вяло проходит трапеза, как головы то одного, то другого из ужинающих поворачиваются в сторону библиотеки. Наконец библиотекари встали.

Скоро стемнеет.

Марья Дмитриевна неизвестно откуда взяла метлу и принялась мести дорожки. Пенелопа Витальевна позвала её, но техничка отмахнулась и ещё усерднее замотала веником.

Цыгане, как и обещали, проводив библиотекарей, скрылись из виду, разбрелись кто куда и затаились. Марья Дмитриевна долго суетилась напротив окна, за которым всё ещё стояла я. Когда она, наконец, откинула метлу, я возблагодарила небеса. Тьма накрывала лес, превращая его днём приветливые очертания в зловещие тени, предвестники надвигающейся катастрофы.

Проводив взором удаляющуюся Марью Дмитриевну, я обернулась лицом в библиотеку. Пора. Взлетев по ступенькам в детский отдел, я нашла меж полками Великую Книгу, немного постояла над ней, причиной моих невыносимых страданий. Пусть пока побудет на полке. Отошла к окну, посмотрела вниз. Увидела лес, озеро, сад. Цыган не заметила. Неплохо спрятались ромалэ.

А может, ушли?

Хорошо бы.

Когда же начнётся?

И как я узнаю?..

Глава XX Сын Астарота

Стемнело.

На подоконник с наружной стороны вскочила каракатица и вылупилась на меня своими белесыми глазницами. Мы долго молча созерцали друг друга. Я первая не выдержала.

- Что скажешь?

- Ты умрёшь…

Я фыркнула.

- А что-нибудь новенькое?

- Ты скоро умрёшь. Трепещи.

- Знаешь, я должна тебя разочаровать: все когда-нибудь умрут. И я не собираюсь дрожать перед неизбежным. И вообще, смерть – это переход из одного состояния в другое. Даже интересно, что там, за гранью реальности. – Сейчас я, правда, не боялась ни смерти, ни каракатицы, мне даже не хотелось превращать её в белочку. В тот миг самым важным для меня было вернуть Ванечку любой ценой.

- Ты не узнаешь…

- Это почему?

- Мой господин заберёт тебя в царство вечного мрака.– Прошипела каракатица, разбрызгивая жёлтое нечто. –Там холодно и темно.

- Кто твой господин? – Кажется, разговор взял нужное направление.

- А как ты его называешь?

- У него больше имён, чем дней в твоей жалкой жизни.– Гордо молвила каракатица.

- Моя жалкая жизнь – это цена жизни моего сына? – Я затаила дыхание.

Белочка прислана ко мне парламентёром. Сейчас она произнесёт то, чего я жду, как жаждущий влаги и чего боюсь даже больше смерти.

Жив ли мой сын?

- Я предупреждала тебя, не читать книгу. Тогда бы господину нужна была только она. Теперь он требует вас обеих.– Каракатица нервно затрясла боками.

- У кого требует?

- У тебя.

- Понятно. У меня он требует меня и книгу. – Странная манера каракатицы излагать свои мысли сейчас меня заботила меньше всего. – И всё это взамен на Ваню?

- Да. Твой сын не посвящённый. Сынам Астарота он не нужен.

- Кому? – Вот он заказчик. Некий Астарот. Я затрепетала, как стяг на ветру.

-Сынам Астарота,- медленно и со значением, высокомерно тряся перепончатыми конечностями, выговорила Белочка.

- Это что за невидаль? – Мне с трудом, но всё же удалось не поддаться панике и задать вопрос без дрожи в голосе.

-О!– Каракатица взвыла от восторга. –Тёмные властелины, хранители ада, исполнители воли великого Астарота, учёнейшего мужа, распорядителя дьявольской казны, книги тоже в его ведении. Если повезёт, может лет через тысячу он возьмёт тебя библиотекарем в свою библиотеку. Главное, слушай моего господина. И в аду можно устроить свою судьбу наилучшим образом. Уж поверь мне.

- И много этих твоих сынов Астарота? – Неужели мой Ванечка сейчас там, среди них, этих страшных существ? Сидит где-нибудь в уголочке, водит испуганными глазищами по сторонам, ждёт своей участи. Подожди, Солнышко ещё немножечко. Я приду к тебе.

- Мали один из многих.– Надменно выпалила каракатица. –Но он фаворит…

- Думаю, и Августин из этой же братии. – Я вперилась в существо за стеклом. Меня до боли интересовало, какую роль в разыгравшейся драме играет жуткий нигериец. Ни разу его не видя в Непорочном, я уверенна была, что он здесь. Не знала лишь, на чьей он стороне.

- Кто?- Белочка недоумевала.

Значит, Августин либо сам за себя, либо, во что верится с большим трудом, всё-таки с нами.

- Никто. Один знакомый. – Я махнула рукой и нервно прислушалась. - Но где же твой Мали?

- Сейчас придёт.

Я снова прислушалась. Тишина. И за окном, и внутри библиотеки.

- Что-то не спешит.

- Цыган решил проучить, чтобы не задавались. – Высокомерно бросила каракатица, грозно сотрясая жуткими хоботками.

Я подскочила, заметалась между окнами, но повсюду натыкалась лишь на непроглядную тьму. Никогда и нигде я не сталкивалась с вот такими беззвёздно-безлунными ночами.

- Он идёт!– Взвизгнула каракатица. И на мгновение мне показалось, что ей страшно.

Я рванулась вниз, к вестибюлю, по дороге утирая пот, струящийся по лицу. Моё тело горело и дрожало. Боюсь, эти непроизвольные конвульсии смог бы заметить любой сторонний наблюдатель, окажись он в библиотеке.

Скоро действительно раздался стук, требовательный, даже повелительный. Возмутитель спокойствия не сомневался, что ему откроют. Я не сразу сообразила, что грохот, жутким эхом отдающийся во всех уголках старой усадьбы, идёт не от входа. Припав к главной двери, я целую минуту соображала, почему она не сотрясается.

Может, я схожу с ума и принимаю желаемое за действительное?

Но стук продолжался, и скоро я поняла, что его источник находится где-то в коридорчике между кухней и кладовой. Пот, что всё это время заливал меня с ног до головы, вдруг стал ледяным.

Мали не там, в холодной, непроницаемой ночи, он здесь, в ярко освещённой тёплой библиотеке, по одну со мною сторону.

А как же неприступность библиотеки?

Выходит, Пенелопа Витальевна, заблуждалась.

Что же делать?

Именно свою недосягаемость я считала главным козырем. В противном случае, какой смысл Мали что-то требовать, если он и так здесь, волен делать с нами всё, что заблагорассудится. Однако, он не ворвался в вестибюль, не схватил меня. И «Что есть красота», я в этом была уверенна, находится на данный момент в безопасности. Значит, всё не так печально. И мои козыри пока ещё при мне.

Собравшись духом, я вошла в коридор. Хорошо освещённый, ещё пахнущий недавней покраской и побелкой — следствием всплеска моих бесконтрольных эмоций, он был пуст. Стучали внутри кладовой, я вслушалась.

Похоже, Мали хотел войти в ту самую дверь, которая когда-то вызвала у меня массу подозрений по поводу двуличности Пенелопы Витальевны.

Помните, она уверяла меня, что владеет ключами от некой коморки с секретными бланками. А оказалось, что дверца ведёт всего лишь в отдел комплектования. Странно. Если следовать логике, Мали сейчас находится в отделе комплектования, откуда ломится в запертую с той стороны кладовую, при том, что другая дверь отдела, ведущая в коридор, никогда не запирается. То же самое можно сказать и про ту дверь, под которой я сейчас стояла, вспотевшая и охваченная ужасом.

Или Мали идиот, или я ничего не понимаю в происходящем.

В чём дело?

Я заставляла себя мыслить трезво, не позволяя страху овладеть разумом. В конце концов, от моей адекватности зависела Ваничкина участь. Медленно, с частыми остановками и постоянными замираниями, чтобы расслышать каждый звук, я дошла до отдела комплектования, приникла к тонкой преграде, разделяющий коридор с залом. И…ничегошеньки не услышала.

Нет, грохот никуда не исчез, но он стал куда отдалённее. Будто, и правда, существовала та мифическая кладовка с подотчётными бланками, где, самым фантастическим образом оказался заперт Мали.

Переведя дух, я рванула ручку, распахнула дверь и нажала на выключатель. Пусто. Уверенным шагом пересекла высокий зал, припала к двери в кладовую.

Вы не поверите, никаких звуков, полное безмолвие.

Как же мне захотелось пошарить в своём столе в поисках снотворного, или, хотя бы, валерианы, спрятаться за густой завесой сна.

А может проглотить больше допустимого и навсегда раствориться в стране грёз?

Но тогда Ванечка, томящийся в самом жутком из всех возможных плену, не дождётся моей помощи.

Теперь я бежала в обратном направлении, я не закрыла дверь отдела комплектования, не выключила свет, я не старалась вести себя тише.

Пусть слышит, я иду! Мне не страшно, ничто меня не остановит. Я — мать, я воплощение всех матерей Вселенной. Чего бы оно мне не стоило, я защищу моё дитя.

Лишь на миг задержавшись перед дверью кладовой, надавила на выключатель, чуть уравновесила дыхание и вошла. И вот я в кладовой. В дверь, которая, как

- Кто там? – Банальнее вопроса невозможно и придумать, но именно так я спросила.

Стук прекратился, и могильная тишина обрушилась на меня острыми осколками тяжеловесного льда. Прислушавшись, я услышала чьё-то сухое прерывистое дыхание.

- Кто там? – Мой голос утратил уверенность ещё раньше, чем я сама её утратила.

- Мали. – Рыкнуло будто из преисподней. В моей голове замелькали обрывки каких-то размывчатых, один жутче другого, образов. Не хватало ещё рехнуться в самый важный момент своей жизни.

- Неправда, - ровность голоса давалась мне с трудом, дрожь волнами сотрясала конечности, - я знаю его голос.

- Я в своём настоящем облике. – Прорычал сын Астарота. – Открой, если хочешь видеть Ваню живым.

Я, не задумываясь, надавила на ручку. Одно упоминание о Ванечке превращало меня в безвольную куклу, но дверь не поддалась.

Заперто.

Тогда я мысленно крутанула сердцевину замка и снова налегла на ручку. Раздался скрип открываемой двери, и передо мною предстало нечто, чего я должна была испугаться. На непропорциональный человеческий торс, кому-то пришло на ум надеть ослиную голову. Не так уж страшен осёл в человеческом понимании, да только увиденное мною никак не соразмерялось с человеческим пониманием. Я в жизни не видела таких свирепых ослов. Ослики в тех зоопарках, которые мне посчастливилось посетить, были кротчайшими существами в мире. То, что сейчас безапелляционно взирало на меня из дышащего холодом сумрака, я могла бы назвать ослом лишь с ба-а-а-льшущей натяжкой. Только оскал зубов чего стоил, каждый зуб размером с пальчиковую батарейку. Глазищи огромные, бесчувственные, веки вспухшие.

Отскочив в сторону, я обернулась к существу, именующему себя Мали, спиной. Страшно. Каждый мой мускул ожидал удара, сжимания плеч и прочего насилия, но ничего не происходило. Мали не трогался с места. Я слышала его хриплое дыхание.

Не вдаваясь в причины такого странного поведения, я считала, как будто цифры способны были помочь мне.

Ещё минутку, и я приду в себя, я заставлю свой разум не протестовать против того, что надо общаться с таким уродливым созданием, к тому же находящимся одновременно и в библиотеке, и не в ней. Интерьерчик за спиною чудовища не мог быть частью особняка, однако он был тут. И всё бы ничего, но ведь ещё недавно я мечтала назвать Мали своим супругом, я прочила его в отцы моему дорогому Ванечке.

Как стыдно.

Что есть красота? Мне хотелось думать, что так называемые сыны Астарота мастера перевоплощения. Но краем сознания я понимала, что, скорее всего, меня ввела в заблуждение собственная слепота. Мали плёл ложь, и я добровольно в неё верила. Я видела лишь то, что хотела видеть.

Немного отойдя от потрясения, я взглянула на Мали.

- Где мой сын? – Я смотрела на недавнего китайца исподлобья. Хорошо, что у меня, наконец, получается видеть его таким, каков он есть на самом деле.

- Позволь мне войти? – Он не просил, не требовал, он спрашивал дозволения без какой-либо эмоциональной окраски.

Не поняла? Он что же, войти не может?

- Пригласи меня. – Повторил просьбу сын Астарота.

- Где мой Ваня? – Решительно и твёрдо выговорила я. Каким бы страшным ни был Мали, его каракатица немногим лучше, потому, мне не много времени понадобилось, чтобы привыкнуть к ужасающему образу бывшего суженного.

- Он там. – Мали отступая, махнул рукой в сторону помещения, в котором находился.

Я вгляделась в полумрак, освещаемого из кладовой пространства. Да, это был отнюдь не отдел комплектования, и у меня не доставало ни сил, ни желания выяснять, отчего та дверь, которая ведёт из комплектования в кладовку, где я сейчас стою, из этой самой кладовки открывается в совсем другое место.

«Придумай свою физику», - вспомнились слова из Великой Книги.

Что ж, пусть так.

Позади Мали простирался широкий, давящий своей безжизненной мрачностью проход к лестнице, убегающей вниз. Всё: и стены, и пол, и потолок, и сама лестница выглядело как-то обшарпанно и заброшенно. Серые бугристые стены осыпались, ржавые перила кое-где разломаны, куски торчат острыми пиками. Запах плесени и чего-то ещё, мне не хотелось думать, что мертвечины, неприятно впивался в ноздри.

Холодок пробежал по моей спине. Но я готова была вступить в этот неправильный мир, чтобы спасти сына. Только сердце, клокотавшее внутри меня, задыхающееся, взывающее, подсказывало — не стоит спешить, рано ещё.

- Как он? – Меня поразил собственный тон, будто вполне обыденный вопрос адресовался старому другу. Мали вздёрнул глаза, ответил, как и подобает товарищу, переживающему чужую беду. И теперь за ослиными приметами, я замечала черты знакомого человека.

- Ему страшно, ему холодно и голодно. Живым там горе и мука, но не на долго. Самые сильные могут продержаться неделю…

Ванечка в плену всего лишь день, но я не могла отнести его в число самых сильных. Последние дни, полные с избытком потрясений и переживаний подорвали его здоровье. Сколько он ещё продержится?

- А потом что?

- Они превращаются в призраки. Жалкое зрелище, ни тела нормального, ни души полноценной…

- Чего ты хочешь? – Я не желала слушать продолжения, с Ванечкой такого не случится. Да он слаб, но у нас есть ещё время.

- Тебя и книгу. – Он нарочно растягивал слова и, тем явственней я слышала нетерпение. Мали в чём-то сомневался. А его сомнения признак того, что не всё у него схвачено.

Вы, конечно, помните, что книгу я оставила наверху. Вопреки ожиданиям, я не бросилась за нею стремглав, а продолжала изучать Мали. Общение со мной постепенно очеловечивало его образ. Ослиная голова теперь не была, как прежде большой, зубы тоже несколько уменьшились.

- Есть варианты. - Мали удивляло моё поведение, и чем больше он хотел скрыть своё замешательство, тем глубже я проникала в его, нет не в мысли, а в чувства.

- Варианты?

- Мне не обязательно забирать тебя в …хм…туда. Отдай книгу, а сама повесься, но так, чтобы я видел.

- Понятно. – Я говорила медленно, до утра ещё достаточно времени, успею умереть.

Вот не спешила, и теперь имею выбор, в призрак превратиться, или петлю на шею надеть, тогда может Небесная Канцелярия за беспримерный героизм и, откинув отягчающее обстоятельство — самоумерщвление, определит меня в райские кущи.

- Ну, можешь книгу сжечь, - он начинал

Это не входило в мои планы, но я ещё не приняла решения.

- Значит, для тебя важно уничтожить новое учение?

- Это самое главное. Но, знаешь ли, мой господин большой ценитель всяких редкостей, книги его слабость. Он не похвалит меня, если я потеряю такое сокровище, но всё же простит. Видишь, ради твоей прихоти, я даже готов впасть в немилость. – Мали топтался в своём затхлом пространстве, ждал, но терпение его заканчивалось. – Ну, так что? Когда тебя и книги не станет, я отпущу Ивана.

- Я должна убедиться, насчёт Ванечки. Вряд ли это возможно, вися под потолком со свёрнутой шеей.

- Поверишь мне на слово. – Наглость этого заявления ввергла меня в шок.

- Ещё чего! Уже однажды поверила.

- Я хотел бы побыстрее сделать обмен. – Он снова превращался в зверя.

Я не знала, что мне делать. Держись, Ванечка, держись, сынок.

- Не тяни, - сын Астарота предупредительно рыкнул, - часики тикают, а твой ублюдок слишком слаб, чтобы ты могла позволить себе выпендриваться. Решай, или я ухожу. И кто знает, когда тебе снова выпадет дежурить. Как бы не стало поздно…

- Ублюдок?! Да ты недавно собирался назвать его сыном. – Пришёл мой черёд выходить из себя.

Осёл напротив меня дико заржал.

- Хорошо сыгранно, а? В этом деле я мастер. – Умопомрачительные черты проступили сквозь звериное, но ненадолго.

Меня больше не обмануть, я научилась видеть.

- Наташу ты убил? – Я не могла умереть, пока не узнаю.

- Тварь! – Теперь даже ослиного в нём осталось мало, я отшатнулась от дьявола. – Она обманула меня. Спалила другую книгу, а сама, дешёвка, отравилась.

- Интересно, - я дрожала всем телом, потому тёрла руки, будто бы замёрзла, - чего ради? У тебя же не было её сына.

- Она, дура, в меня влюбилась и, в отличие от тебя, не допёрла, что я и китаец одно лицо. Так что у меня был заложник — я сам. Пришлось импровизировать. Она тоже не хотела убиваться, пока я Мали не выпущу. Вот смеху-то!

Рассказ демона подорвал мои силы. Боль другого человека, обладателя нежнейшей любящей души, пронзила моё тело. Полусогнувшись у стены, я утирала слёзы и сжимала волю в кулак.

- Скажи честно, ты ведь тоже ко мне что-то питала? – Неужели, для него это важно?

- Вот именно что-то. Что-то непонятное. – Себе стыдно было признаться, что оглохла и ослепла от…нет, это не могло быть любовью,…какого-то зоологического инстинкта, точно зоологического, к ослу чувствами воспылала…

- Жаль, - он затряс головой, - а то бы вместе посмеялись. Я, когда Наташа умирала на руках своего любимого, то есть меня, раскрыл ей глаза на правду. Ну и идиотское же лицо у неё было. Тогда она мне и призналась напоследок, что спалила не ту книгу. Я бы в скорости и сам догадался, что она Пушкина своего дорогого, с которым никогда не расставалась, в жертву принесла. Ох, и взбесился же я.

- И что же помешало тебе пойти в отдел и найти нужную книгу?

- Когда я по просьбе Наташи, пошёл за Мали, мне пришлось схитрить. Сама понимаешь, мы не могли появиться перед нею оба. Вышел только он. Я сказал ей, что Мали сможет переступить порог только тогда, когда сгорит книга, а она, Наташа, станет корчиться в смертной агонии, и ещё я предупредил Наташу, что Мали надо позвать. Книга превратилась в пепел, девушка рухнула на пол и с трудом произнесла: «Мали, иди ко мне в кладовую». Вот, дрянь. Ведь она же не догадалось ещё, кто есть кто. Из-за её опрометчивых слов, я не мог ступить дальше кладовой. Я был зол, потому взял её тело и через подземелье выволок на улицу, хотел изуродовать мерзавку. Но не успел, солнце вставало, могли пожаловать нежеланные гости. Пришлось уйти.

Лживое существо, ещё недавно пытавшееся обвести меня вокруг пальца, теперь хлестало правдой. Если для него возможно превращаться в Мали, может он и в Ваню способен перевоплотиться? Удалось же ему обмануть Наташу. «Зри сердцем». И почему она ему поверила? Ведь владела же знанием. Неужели, так хотела любви, что позволила себе ослепнуть, довериться любимому без остатка, отключить зрение?

- Я хочу видеть Ваню!

- А я хочу видеть книгу!

- Приведи Ваню и я схожу за книгой.

- Знаешь что, красавица, ты мне надоела. У меня твой сын. Я диктую условия. В следующее дежурство будешь ждать меня здесь с книгой. И не вздумай притащить Достоевского или Байрона. Я больше на эту удочку не клюну. – Его рука дёрнулась в мою сторону. – На вот, поразмышляй.

Что-то крошечное упало к моим ногам.

- И цыганам привет от меня. Мне понравилось играть в прятки. – Он отступил к лестнице и скоро, не спеша, начал спуск.

- Подожди! – Взмолилась я, но Мали уже скрылся из виду.

Я посмотрела под ноги и обнаружила на полу серебряную серёжку очень похожую на Ванину. Присев и подобрав украшение, я приблизила его к глазам. Раньше мне не приходило в голову пристально изучить цыганский подарок, я старалась его не замечать, как следствие своей обиды. Потому сейчас, я не могла быть уверенна наверняка, что серёжка принадлежит Ване. Мне страшно было «зрить сердцем», тогда бы я без труда определила принадлежность серёжки. Но стало бы ещё больнее. Лучше оттянуть момент.

Как же я понимала Наташу, не желающую знать правду о Мали.

Перевернув серёжку, я обнаружила на внутренней её стороне выгравированное колёсико — символ цыганской свободы.

Спрошу Романа Эрнестовича. Он узнает свой подарок.

Почему-то мне не хотелось верить, что это Ванина серёжка. Тогда придётся признать, что моего сына касались грязные руки демона. Ваня не отдал бы серьгу добровольно. Значит, его заставили.

На сколь жестокими были методы принуждения?

Мне бы расплакаться, как отвергнутой, не выполнившей своей задачи, но я сцепила зубы. Уверенность в правильности выбора укрепляла меня. Мали не позволит Ване умереть, а я сделаю что-то очень важное.

Что?

Я тогда ещё не знала, но чувствовала. Сам Мали, своей шаткой эмоциональностью натолкнул меня на мысль, что есть выход из положения.

Заперев страшную дверь в неведомый мир, я поднялась в свой отдел, села в кресло и тут же заснула. Во сне я пыталась вдеть голову в петлю, но моя почему-то большая голова не пролазила в узкое кольцо. Вместо того чтобы попытаться

Глава XXI Погребение

Меня разбудили не беззаботные лучи утреннего солнца, как ни в чём не бывало, гуляющие по отделу, я открыла глаза от тяжёлого тоскливого чувства, вызванного заунывной цыганской песней.

Вскочив, я пригладила одежду, пятернёй причесала волосы. Вспомнились последние слова Мали: «…цыганам привет от меня. Мне понравилось играть в прятки». Я тогда не придала им значения, но сейчас…

Неужели…

Нет, не хочу об этом думать…

Я ринулась на выход, перед моим мысленным взором мелькали смуглые лица.

Кто из них?

Нет… я преувеличиваю, нельзя быть такой мнительной…

Взглядом я заставила задвижку отойти в сторону, приказала двери распахнуться. Глаза мои ослепли от боли. На дорожке в библиотеку сгрудилось много людей, горестная песня проникала в самое сердце. У подножия ступеней кто-то лежал. Ещё несколько шагов и я узнаю кто.

Мои глаза шарили по живым.

Все библиотекари в сборе. Оно и ясно, их защищали заговорённые дома. Марья Дмитриевна не пострадала.

А где же её семейство?

Неужели они?

Нет.

Откуда им знать, что тут такое…

Их просто не успели предупредить.

За спинами мелькнула очкастая голова дяди Селивана. Всё знающий, везде поспевающий алхимик в порядке, на то он и алхимик.

Значит, пролилась цыганская кровь.

На меня поднялись десятки глаз, никто не удивился волшебству, им было всё равно, они переживали потерю.

Я чувствовала, как многие переводят дух, видя, что я не погибла, и не ранена. Не без боли я видела, как заглядывают они мне за спину в поисках Ванечки. Как Роман Эрнестович и дядя Лойза, полные надежд, отравленных ночной бедой, спешат мне на встречу.

- Он жив, но он не со мной… - Проговорила я тихо, и песня смолкла.

С порога я уже всё видела, солнце жгло мне лицо, а может, это были слёзы, которые я не в состоянии была сдержать.

Я не помню, как оказалась внизу, как присела на ступени и всматривалась в лица, я искала признаки жизни, но находила лишь следы смерти. Дойна и Метя смотрели в небеса беззаботными влюблёнными глазами, ни ужаса, ни отчаяния, только Любовь, безграничная, счастливая, уходящая в вечность.

Две жизни, отданные во имя третьей.

Что есть красота?

Красота — это чёрные бездонные цыганские глаза, это молодость, которой не суждено перерасти в старость, это смелость и самоотверженность.

Дойна и Метя ведали за что умирали, мне ещё предстояло это узнать. Чтобы их и моя смерть не стали напрасными, я дойду до конца. Есть ещё что-то, о чём мне следует побеспокоиться, прежде чем сделаю следующий шаг, возможно, последний в своей жизни.

Я держала в ладонях две холодные руки. И мне хотелось умереть. Чувство вины терзало моё сердце, юноша и девушка стремились защитить меня, помочь мне спасти Ванечку. Они никогда не узнают, что я не оправдала их надежд, и дежурство их было пустой затеей.

Что для Мали — демона преисподней, жалкая горстка людей?

Движимая душевным порывом, я поцеловала руки влюблённых и соединила их. Кто-то всхлипнул над моей спиной. Подняв лицо, я увидела Пенелопу Витальевну.

Невыносимо было смотреть в её убитые горем глаза.

Дядя Лойза утирал моё лицо своей косынкой, но я не сразу это заметила.

- Не плачь, дочка, они уже в раю. – Голос старика дрожал.

- Что он с ними сделал?

- Задушил. Просто взял и задушил. Тихо так. Никто ничего не услышал. Их нашли под утро. Уже остывшими.

- Дядя, Лойза, - я нашарила в кармане серьгу, - понимаю, сейчас не место и не время, но, скажите мне, пожалуйста, это Ванино?

- Да. Откуда она у тебя? – Дрожащие сморщенные пальцы крутили серёжку так и этак.

- Мали дал.

- Ты говорила с ним? – К нам обернулся Роман Эрнестович, - но никто же не подходил к библиотеке.

Во время моего прощания с Дойной и Метей, многие отошли в сторонку, теперь все вернулись и жадно вслушивались в произносимые мною слова.

- Мали был внутри библиотеки.

- Что? Как? – Пенелопа Витальевна, да и остальные библиотекари собрались было бежать в здание.

- Не везде, - остановила я коллег, - только в той, второй кладовой. Ну, где подотчётные бланки хранятся.

- Но она заперта, а ключи у меня? – Воскликнула Пенелопа Витальевна. – И там отнюдь не обычный замок.

- Для меня обычный, - напомнила я о своих, недавно приобретённых, талантах.

- Ах, да…

- Мали требует мою жизнь взамен на Ванину. Боюсь, нет другого выхода…

- Может, есть способ обмануть китайца? – Марья Дмитриевна смотрела на меня с такой надеждой.

- Он теперь не китаец…

- А кто? – Выпалили сразу несколько голосов.

- Простой осёл. - Я не стала вдаваться в подробности. - Однако, не глупый. Наташа уже пыталась его обмануть. Теперь он будет начеку.

Глаза всех тут же устремились на Метю и Дойну. Только что живые узнали, что до юноши и девушки была ещё одна жизнь, унесённая Мали.

Я тоже ласкала взором красивых покойников, и в сердце моём закипала злоба. Пока я дышу, пока разум мой светел, есть надежда. Я спасу Ваню и постараюсь не отдать книгу. Не знаю, почему она так дорога сердцу моему. Меня с нею связывало не читательское чувство, и не библиотекарское, даже не благодарность за полученные знания. Нет, что-то неосознанно большее.

Но что же?

Кто знает, может, мне и самой удастся улизнуть?

Многого хочу?

А почему бы и нет.

Я смотрела на солнце и понимала, что его свет, озарявший меня всю жизнь, нужен мне. Кто знает, может там, за гранью смерти, тоже есть солнце. Но не это родное — Ярило, Даждьбог, Ра.

Удивлены, откуда мне известны имена солнца?

В школе учили.

А вот про Велеса не учили. Но теперь я знала, что зря взъелась на лесного Бога. Не нужны Велесу человеческие жертвы.

- Нам надо договориться, кто останется в библиотеке, пока все будут на похоронах. – Тихо, не глядя никому в глаза, предложила Пенелопа Витальевна.

Неловко решать производственные вопросы в такой горестной ситуации.

- Я могу, - предложила себя Марья Дмитриевна.

К библиотеке подъехал бобик с прицепом (выходит, родные Марьи Дмитриевны всё же оповещены), в котором под

Быстро же они, будто заранее готовились. Несколько юношей бросились им на помощь. Марья Дмитриевна достала с заднего сидения тюк с подушками и простынями, развернула свадебное платье, сшитое на старинный манер.

- Моё было, - всхлипнула, - как раз впору придётся.

Я понуро наблюдала за суетой вокруг. Смерть больше не впечатляла меня. Мёртвые юноша и девушка, которых только что унесли в библиотеку для омовения, были мне сейчас ближе всех живых.

Завтра я, с большой вероятностью, могу оказаться на их месте, пройти их путём.

Страшно ли мне?

Нет, ничуть.

Мой малыш томится в подземелье, в лапах убийцы, и всё внутри меня переворачивается от нестерпимой боли.

Из библиотеки уже выносили нарядные гробы, оббитые траурными лентами. Метя, одетый по парадному, но в цыганских традициях, казался моложе своих шестнадцати, Дойна вся в белом и в фате выглядела уснувшей невестой, один звук, громче обычного и она проснётся. Цыганки запели, но ресницы девушки не дрогнули, лишь лёгкий ветерок затрепетал в распущенных волосах.

Дед Захар привёл двух лошадей, к их крупам были привязаны узкие тележки, на которых Селиван ловко и быстро укрепил гробы. Только таким образом можно было беспрепятственно переправить покойных к месту успокоения. Хоронить Метю и Дойну решили неподалёку от Велесова капища.

Я шла впереди с букетом цветов, за мною, понуро опустив головы, плелись Галя и Маша с хвойными веночками. Иногда девушки тихо перешёптывались.

Я не вслушивалась в их слова, занимаясь обдумыванием главного вопроса — как быть дальше.

За девушками вышагивали лошади с горестным грузом, остальные провожающие шли за второй тележкой, в которой ехал Метя, вернее, то, что от него осталось.

Перейдя через мост, я оглянулась назад, мне нужна была помощь в выборе дороги. Траурная процессия остановилась. К нам по мосту пробрался дядя Лойза. Теперь он шёл впереди колоны.

Скоро мы достигли осиротелой поляны между кибитками. Цыганские лошади, завидев людей, грустно заржали. Я покрутила головой и увидела небольшой табун, бредущий из леса

Дойна и Метя никогда больше не войдут в свои скромные дома на колёсах, не поскачут верхом на перегонки с ветром и птицами. Скоро табор снимется с места, но без них. Юноша и девушка навсегда останутся в этих лесах.

Сивая кобыла жалобно тыкалась в лицо Дойны и тихонько ржала, будто звала. Люди уступили место своим гордым скакунам. В цыганском народе к лошадям всегда относились с почтением, потому цыганские кони, что люди, умны и чувственны, только говорить так и не научились.

Минут через двадцать процессия двинулась дальше, теперь нас стало больше, лошади пристроились в хвост колонны.

Мы всё шли и шли, Велесово капище осталось чуть правее от нас. Уже скоро…

- Ты не должна умирать, - прошептал дядя Лойза, отрывая меня от размышлений. – Тогда смерть двух моих соотечественников потеряет смысл.

- Я спасу Ванечку, и тогда не потеряет. – Я подняла благодарный взгляд на цыгана.

- Оба вы должны жить.

- Но как?

- Думай, внученька, думай. На то тебе и голова дана и сердце. Вся эта канитель вокруг тебя крутится. Тебе и распутывать клубок. – Он верил в меня.

Когда же, наконец, я сама в себя поверю?

- Я думаю. Вот только ничего путного на ум не приходит.

- А ты не у разума спрашивай, а у сердца. Оно, родимое, никогда не ошибается.

Я подозрительно уставилась на дядю Лойзу, не мог же он прочесть Великую Книгу. Тогда бы Мали и за ним охотился. Старый цыган усмехнулся.

- Я и внуку своему покойному непрерывно это твердил.

Что он всё меня своим внуком стращает? Я отвернулась от цыгана. Ну его.

Скоро мы увидели впереди дядю Селивана со странным предметом в руках.

Погружённая в свои мысли, я и не заметила, как он ушёл вперёд нас. У ног алхимика зияли две глубокие, очень ровные ямы. Из чего я сделала вывод, что технарь сейчас опирается на чудо-лопату собственного изобретения. На кучках земли лежали два металлических креста.

Меня снова посетила мысль, что к похоронам готовились заблаговременно.

Такое чувство, что в Непорочном действует тайное похоронное бюро.

Ну, сами посудите, сколько времени прошло после обнаружения тел несчастных юноши и девушки.

Часов пять…

Но вот вам и гробы, и ямы, и кресты. Всё как полагается.

Наступила сцена прощания. У цыган в этот последний миг вкладывается столько сил и эмоций, что многие потом долго в себя прийти не могут. Они настолько импульсивны и чувственны, что слабонервным на цыганских похоронах лучше не появляться. Сдержанная скорбь — это не про них.

Так как в данное время я очень подходила под эпитет — слабонервный, мне не стоило задерживаться у могил. Потому я решила отдать цветы Алевтине и отойти. Но крики и стенания словно гнались за мною. Я отходила всё дальше и дальше, пока не упёрлась в частокол Велесова капища.

Чтобы отвлечься, я принялась обходить капище то с одной, то с другой стороны. Сейчас оно вызывало у меня тёплые чувства и уважение к древней русской сказке. Только в ней сегодня осталось место для славянских Богов старины.

У одного из входов в капище я нашла пучок колосьев и спички.

Видать, Селиван к службе готовился, да был отвлечён неотложными заботами, связанными с похоронами.

Я подобрала снопик и вошла за ограду. И тут меня окатило свежим, таким первозданным, таким девственным дыханием леса. Восторг в моём сердце смешался с уверенностью, что действую я правильно. Только так и надо.

Разложив колосья на требище, я подожгла их.

Но что дальше? Жёлтые веточки пшеницы горели медленно. Дым пробирался к небу, и я смотрела туда же.

И о чудо!

Из-за ветвей на меня взглянуло солнце, деревья отогнулись в разные стороны, очищая голубое небо. Я пала на колени. Ярило сиял над самой моей головой. Он в эту пору не бывает в зените, однако же, вопреки законам, был.

Солнечный свет пронизал меня, я закачалась в его ласке, завибрировала, налилась священной благодатью.

А в капище входил медведь. Я поднялась навстречу ему, без страха и сомнений. Мишка тянул ко мне лапу со шнурком, на котором болтался ключик. Я сняла шнурок с когтистой лапы, и тут же сознание моё помутилось…

Наверное, я не долго лежала перед требищем. Когда пришла в себя, пепел на камне ещё дымился. В остальном всё было по-прежнему, как до богослужения.

В руках

Не привиделось значит.

Постояв минутку возле главного истукана так похожего на мишку, я покинула капище и вернулась к могилам. В них уже складывали скромные пожитки погибших и присыпали землёй. Я тоже бросила по горсти земли в каждую яму и шепнула:

- Ваша смерть будет не напрасна. Обещаю, что не сдамся без боя.

На обратном пути я прикидывала, от какой двери может быть ключ и зачем он мне вручён. Если помните, я даже без ключей легко открываю двери. Но, видимо, есть некая дверь, недоступная мне. Где же она может находиться?

- Пенелопа Витальевна, – я пробралась поближе к директрисе, молчаливо и угрюмо бредущей впереди всех. – А почему в Наташином доме никто не живёт?

- Странно, что тебя это заинтересовало именно сейчас.

- Я и раньше об этом думала, но не доверяла вам. Боялась услышать очередную ложь, потому и не спрашивала.

- Наташа, подобно тебе, ведьмой была. Как ты знаешь, наши избы заговорены от вмешательства тёмных сил, но это так, игрушки. А вот Наташа умудрилась защитить своё жилище не только от зла, но и от всех остальных. Мы двери днём не запираем на замок, основную охранную силу, а она запирала. Да на такой мудрёный замок, что мы не смогли его сломать, а ключа у нас нет. В отделе и на теле Наташи его тоже не было, я обыскалась. Так что, прах твоей предшественницы мы домой отправили, а вещи её до сих пор в Непорочном остаются. Не добраться до них.

- Спасибо, что не отмахнулись от моего вопроса. – Я благодарно улыбнулась Пенелопе Витальевне. Так вот от чего ключ. – Непонятно, зачем тогда вы окна и двери заколотили?

- Ну, я не знала, как поступить. Понимаешь, дом казался обитаемым, будто вот сейчас выйдет Наташа на крыльцо, улыбнётся… Любили мы её. А как заколотили избушку, легче стало. – Моя директриса хлюпнула носом и опустила голову. Новое горе обострило старое.

Я вздохнула с сожалением. Похоже, Наташа была здесь, в Непорочном, душой общества. Мне же не удалось им даже сколько-нибудь понравиться.

Что ж, каждому своё. Наташа была натурой благородной, на людей не бросалась. Мне не на что обижаться — «за что боролась, на то и напоролась».

Пенелопа Витальевна заметила моё замешательство.

- Я бы не отважилась так поступить с Наташиным домом даже для облегчения души. Хотела, но не осмеливалась. Да только какая-то тварь повадилась дверь по ночам царапать. Тогда я и решила осуществить свою затею.

Я ни сколечко не удивилась новости. Ясное дело, Мали рассчитывал найти среди вещей убиенной девушки вожделенную книгу. Только через меня он понял, что Великая Книга находится в библиотеке, и я уже добралась до неё. Не зря же Белочка столько дней провела на подоконнике.

Войдя в прохладный вестибюль библиотеки, я кивнула Марье Дмитриевне, пребывающей в тягостном ожидании отчёта о похоронах, и бросилась в детский отдел. Моей главной надеждой было обнаружить водоросли у себя на столе. Но к глубочайшему разочарованию стол оказался пуст. Я не поверила, принялась водить руками по столешнице. Отрицая очевидное, отодвигала все шуфляды по очереди, прошлась между полками стеллажей, заглянула на подоконники, чуть ли не с головой проникала в тумбочки. Снова обернулась к столу, столешница весело блестела гладчайшей полировкой, и этот блеск служил оскорблением моим чувствам.

Не может быть!

Но тут я ударила себя по лбу.

Конечно же!

Как я могла не догадаться?

Марья Дмитриевна, наверняка, по обыкновению своему решила пройтись с тряпкой по отделам. Не оставит же она водоросли по столу растекаться.

Радостная и полная надежд я ринулась вниз.

- Марья Дмитриевна! Марья Дмитриевна!

Она всё ещё стояла в вестибюле заметно расстроенная. Оно и понятно, только что ей пришлось выслушать грустный рассказ Пенелопы Витальевны и остальных участников погребения.

- Марья Дмитриевна, спасибо, что убрали водоросли. Я так… - Слова застряли у меня в горле.

Да, горек был разговор Марьи Дмитриевны с коллегами о тех, кто умер, но не от того она так печальна. Сейчас её больше всего заботила судьба живых. Что-то не так в этой судьбе.

- Ты зайди в Пенелопе Витальевне. – Безжизненным голосом посоветовала она.

Я кинулась к директорскому кабинету. Перед столом Пенелопы Витальевны уже стояли Маша и Нина. Маша теребила в руках пакетик и жалобно смотрела то на подругу, то на начальницу.

- Ты?! – С моим вопросом выплеснулся целый ураган чувств.

- Я, - пролепетала Маша сдавленно.

Я стянула с руки деревянный оберег. Только бы Ванечка продержался. Если б я знала, что так будет…да только пустое, что сделано, то сделано. Главное, чтобы сыночку моему достало силы. Зачем-то дана мне, нет, нам эта ночь. Так надо.

- На, - я протянула Маше браслет, - и ничего не бойся. Тебя он не тронет, если сама не полезешь на рожон. Просто ложись спать, выпей снотворного. Мали не может войти в библиотеку без разрешения. Пенелопа Витальевна, - я обернулась в директрисе. – Не надо цыган. Пожалуйста. Будем каждый день хоронить их одного за другим. И вообще, пусть идут к капищу. Там место светлое, там он их не тронет.

В голосе моём было столько уверенности, что Пенелопа Витальевна глядела на меня с восхищением, очень непривычным для меня, но вполне заслуженным. Отныне я брала ситуацию в свои руки, твёрдо, со знанием дела.

Хлопнув Машу по плечу и подмигнув Нине, я рванула к себе наверх. Имелось кое-что, в чём я ещё не была так уверенна.

Взгляд мой нашёл на полке книгу «Что есть красота».

Как поступить? Я взяла книгу.

Что ж, рискну.

Она не библиотечная, так что, правила я не нарушу. Опасно брать её с собой, но и оставлять не желательно. А вдруг Маша не устоит перед Мали, позволит ему войти. Тогда ей конец и книга будет навсегда потеряна.

Время шло к пяти, но я не торопилась покидать территорию стеллажей. Взгляд мой рассеянно блуждал между полками и вдруг нашёл подсознательно искомое.

А, гулять так гулять!

Всё-таки преступлю вековой запрет. Есть у меня такая привилегия. Мои руки выхватили из ряда корешков «Быть, или не быть». Обе книги перекочевали ко мне за пазуху. Я знаю способ их защитить. Иначе бы не поступила так.

Уже покидая детский отдел, я затолкала халат-мантию в сумку, что-то в нём есть магически-защитное, авось поможет.

Идя вместе с Галей на выход из библиотеки,

- Девчонки, кто плиту включил и оставил?! – Крикнула я в вестибюль, где шептались мои коллеги, вероятно, напутствуя Машу.

- А что, уже закипел? – Маша обернулась от двери в мою сторону.

- Почти… - в голове моей мелькнула гнусная идейка.

- Выключи, пожалуйста, я чаю выпью, когда вы уйдёте. – Попросила Маша.

Я постояла немного в задумчивости. Галя пошла к девочкам, проводив её взглядом, я ещё раз посмотрела на кипящий уже чайник, потом убедилась, что на выходе топчутся все библиотекари, кроме меня и Пенелопы Витальевны, там же стояла Марья Дмитриевна, готовая уходить. Что ж, прости меня, Маша.

- Пенелопа Витальевна!

Директриса удивлённо подняла глаза на меня врывающуюся в её владения.

- Вас ждать? Мы уже идти собираемся.

- Да, конечно, я почти готова. – Серые глаза с пристальным вниманием изучали моё лицо. Надо бы мне успокоиться.

- Я зашла спросить, у нас дома есть снотворное? – Я болезненно потёрла лоб.

- Не помню, - взгляд её стал понимающим, - возьмём с работы…

Я бесцеремонно протянула руку, в которую она через миг вложила пузырёк.

- Спасибо. Ну, так мы вас ждём?

- Да, да, я буду через минуту.

Влетев в кухню, я выключила электроплитку, схватилась за чайник, обожглась, сорвала полотенечко со спинки стула. С чайником в руках металась по кухне в поисках Машиной чашки. Ага, вот она вазоподобная, вся исписанная маками. Быстренько сообразив чаю, я достала пузырёк, отсчитала три таблетки. Что ещё? Я вспомнила, что Маша кладёт в чай ложечку сахара. Вот ложечка, сейчас достану из стола сахар. Размешала, промокнула со стола пролитую жидкость. Вроде, всё пристойно, не придраться.

- Машенька, - мои глаза воровато бегали, пришлось сделать их заинтересованными и задержаться на какой-то фотографии в вестибюле, - я тебе чайку там налила. – Увидев её удивлённый взгляд, добавила — и сама хлопнула чашечку. Захотелось. Нервы…

Пенелопа Витальевна вышла из кабинета. Теперь она присовокупляла свои напутствия к сказанному другими библиотекарями. Маша сдержанно качала головой в знак согласия, я видела, что она не просто нервничает, а находится в диком ужасе, который едва удерживает в себе.

Что ж, скоро это пройдёт. Дай Бог, чтобы трёх таблеток хватило.

- Пенелопа Витальевна, мне что-то совсем нездоровится, - я скривила в муке лицо.

- Ах, да, пойдём побыстрее. Ты же ночь не спала и весь день пробегала. Ну, спокойной ночи, Машенька.

Мы спускались по ступенькам. Маша провожала нас взглядом. Неужели она так час будет стоять? А если решит чай на пороге пить?

Я вернулась.

- Знаешь что, Маша, там чай остывает. Иди. С нами всё хорошо будет. – Грубо втолкнув растерявшуюся Машу в библиотеку, я захлопнула дверь. Побежала догонять своих, лишь когда услышала характерный звук задвигающегося засова и топот уходящих Машиных ног.

Порядок.

Глава XXII Горестная находка

Вечером я без аппетита поедала Галину стряпню, старательно запихивала в рот понемногу всего, что было выставлено на стол. Со стороны, наверно, казалось, что я жутко голодная.

Ни Пенелопа Витальевна, ни Галя к пище не притрагивались, единственным их занятием было удивлённое наблюдение за моими плотскими порывами. Я же старалась во всю, понимая, что на голодный желудок сил не прибавится. А они мне ой как нужны. План на ночь уже вполне оформился, я только ждала случая, чтобы его осуществить.

Пенелопа Витальевна провожала глазами ложки, исчезающие у меня во рту, и качала головой, вероятно, соглашаясь с собственными, не доступными моему пониманию, мыслями.

Не удивлюсь, если мой аппетит она вполне обоснованно причислила к одной из форм проявления невроза. Но я не могла знать это наверняка. Мне не хотелось затевать разговор ни на какую тему, моим осунувшимся сотрапезникам, похоже, тоже.

Галя выглядела лет на пять постарше. Огромные глаза её запали, тёмные круги под ними болезненно оттеняли бледную кожу. А Пенелопа Витальевна, и того хуже, напоминала мне призрак. Вымотанная, ослабленная, она неровно дышала, сидела, сгорбившись, в глазах я прочла такую мольбу, будто она заклинала меня выжить в неравном бою за Ванечку и вернуться невредимой. Как мне хотелось утешить её, уверить, что при любом исходе, добро победит, оттого, что не может проиграть.

Закон такой — добро всегда побеждает. Только вот цена его победы…

Ужин заканчивался. Я глянула на часы. Почти восемь.

- Люба, отмерь мне две таблеточки снотворного, пожалуйста. – Попросила Пенелопа Витальевна.

- Я вам всю бутылочку отдам. Она же ваша. – Сбегав в комнату, я принесла пузырёк.

- Себе отложила? – Пенелопа Витальевна откупорила крышку, проглотила сразу две таблетки.

- Конечно. Мне без них теперь никак не уснуть.

- Можно и я одну приму? – Отозвалась Галя со своего места.

- На. – Пенелопа Витальевна протянула Гале открытый пузырёк.

- Спокойной ночи. – Директриса поднялась и вышла из кухни. До последнего момента мне казалось, что она рухнет, такой неровной была её походка.

- Рано она. – Выказала я удивление.

- Здоровье в край подорвано. – Вздохнула Галя, собирая посуду. – Нельзя ей нервничать.

Я опустила глаза. Во многом я провинилась перед Пенелопой Витальевной, терзала её слабое сердце столько дней подряд. Хоть бы ей поправиться.

- Галь, - начала я осторожно, - мне нужна твоя помощь.

- Что именно? – Она стояла лицом к умывальнику, ко мне спиной.

Я видела, как напряглись её плечи, выпала тряпка из рук.

- Понимаешь, если я смотаюсь втихую среди ночи, вы останетесь в незапертой избе. А это опасно. Давай я сейчас уйду, а ты затворишь за мной. Пенелопа Витальевна, наверное, уже спит. Но если нет, скажи, что я выпила снотворного и спать пошла. – Мой взгляд, весь мой вид заклинали её ничего не спрашивать и отпустить с миром, не отговаривая, не раздирая душу на части.

- Ты с ума сошла? Там в лесу сейчас верная гибель. - Она не восклицала.

По голосу я поняла — Галя сдалась с самого начала. Не будет отговоров и причитаний, она всё поняла. А спрашивает так, для формы.

- Я рискну, - она имела право знать, - Только так я добуду козырь против Мали. Без этого козыря ни мне ни Ванечке не пережить следующего дежурства.

- Что за козырь? – Галя трепетала от

- Ещё не знаю, но уверена, что найду его.

- Снова секреты? Они едва не привели тебя к катастрофе.

- Тогда всё было иначе. Я боялась вас, потому и не доверяла. Теперь я боюсь за вас. И потому да — снова секреты. – Мой прямой открытый взгляд призван был убедить её.

- Когда же ты поймёшь, что война эта общая.

- Да — общая. Поэтому я и прошу, отпусти меня и сохрани тайну. А на рассвете, с первыми проблесками зари, впусти. И давай не будем препираться, скоро стемнеет, и тогда у тебя действительно появится повод беспокоиться обо мне.

- Ладно. – Согласилась она с неохотой. – Отложу снотворное, а то, чего доброго, просплю твоё возвращение.

***

Помня, что ночью в лесу довольно таки прохладно, я надела на свитер кофту, а сверху на всё накинула мантию. Не зря же Марья Дмитриевна её так долго шила. Точно есть в этом библиотечном гардеробчике какая-то магия. Правда, Наташу она не спасла. Но я намерена использовать всё, что может помочь мне в предстоящем опасном деле.

До дома Наташи я бежала, не останавливаясь. Вот-вот стемнеет, тогда вряд ли мантия поможет. Ох, лишь бы не ошибиться насчёт принадлежности ключа. Тогда достанусь я сыну Астарота тёпленькая, глупенькая, с двумя замечательными книгами за пазухой.

Воистину, в тот вечер моё безрассудство не имело предела. Нынче я содрогаюсь от одного воспоминания, на какой риск шла.

Ключ с лёгкостью вошёл в замочную скважину, некоторое время мне понадобилось, чтобы привести ошалелые мысли в должное русло. Удача дала толчок вдохновению, я готова была свернуть горы, лишь бы докопаться до истины. Моё сердце взволнованно бухало в груди, смакуя уверенность, что эта самая истина рядом, только протяни руку и нащупаешь её.

Придя в себя, я шагнула в мрачную переднюю давно покинутого дома.

Подумать только, я первая, кому удалось проникнуть сюда после Наташиной гибели.

Вот её туфли притулились у шкафа. Наверное, в то, последнее утро, она выглядывала в окно, дабы определить погоду и выбрать, что обуть. От туфель пришлось отказаться, слякотно, да и холодно. Не спешит весна.

На этот стул Наташа присела, застегнула непослушную змейку своих модных сапожек, тоскливо посмотрела на туфельки. Скорей бы надеть их.

Приложив ладонь к шкафу, я вслушалась в себя.

Эта комната, мебель, вещи были её миром.

Почему он, этот чужой мир, видимый мною впервые, кажется таким знакомым?

Что роднит нас с Наташей?

Сколько же дней я бьюсь над этим вопросом, выставляемым чувствами и отвергаемым разумом?

Что ж, сейчас я всё узнаю. Я заперла дверь, ключ провернула, так, чтобы не выбили с наружной стороны, и оставила в замочной скважине. Мне не хотелось включать свет, казалось, электричество нарушит некую ауру, царящую внутри избушки. Я нашла в кармане юбки спичку из того коробка, что обнаружила днём подле капища. Огляделась. С удивлением обнаружила керосиновую лампу. Хорошо, что я умею пользоваться этой стариной. Сняла стекло, зажгла фитиль. Вот и славненько.

Желтоватый свет выхватил из сумрака клочок пространства, придал ему чуточку магической таинственности.

- Здравствуй, Наташа, - произнесла я с благоговением, - была бы я умнее, пришла б раньше. Слава Велесу, что всё ж успела…

Голос мой неожиданно сорвался. Успела, или не успела, можно спорить. Ваня в беде, и моя в том вина.

- …прости, что не шла так долго.

Я шествовала из прихожей в коридорчик, узнавая знакомую планировку, отмечая схожие предметы. На ми

г завернула в кухню — идеальная чистота.

Но что я ищу? Логично предположить, что искомое ждёт меня в Наташиной комнате.

Из коридора ответвлялись две смежные комнаты.

Какая из них?

Ткнулась наугад, толкнула дверь, та бесшумно отворилась. Я выставила руку с лампой вперёд. На меня глянул циферблат с готически вытянутыми римскими цифрами и стрелками под-стать цифрам — суровой продолговатой формы. Всё это бледнело из-за стекла, и было запрятано в деревянное, малость потёртое, тело, внутри которого гулко постукивало сердце-маятник. Неподалёку в углу примостился потемневший от времени старинный сундук внушительных размеров. Я глянула дальше и увидела своё усталое отражение в задымленных стёклах старинного орехового буфета, в избытке украшенного причудливой резьбой. Сбоку от него примостился комод с щеголевато поблескивающей мраморной столешницей. Я не стала дальше углубляться, чтобы разглядеть какой-нибудь антикварный диван или кровать в стиле ампир. Вряд ли Наташа жила в этом отдающем пылью музее.

Потянув за дверную ручку, я оборотилась к комнате напротив. Её уютная обстановка успокоила меня, не придётся проводить время среди нагромождения мебели, хозяева которой, и первые, и вторые, и Бог весть ещё какие, давно почили. Я люблю старину, но сейчас её таинственная изысканность действовала на меня отталкивающе.

Я сделала шаг и огляделась. Всё на своих местах, ничего лишнего, никакой шмотки, брошенной впопыхах, или бумажки с заметкой, или недоеденного яблока.

Само собой, пыль уже покрыла всё, что сумела достать. Но я не сомневалась, что при жизни хозяйки ею здесь и не пахло. Стол, шкаф, кровать, зеркало (ой, лучше в него не глядеться), этажерка с книгами.

Что там?

Приблизила лампу, свет отразился от корешков: Достоевский, Толстой, Блок, Лермонтов, пустое место — скорее всего недавний приют сгоревшего томика Пушкина, любимой Наташиной книги, «Слово о полку Игореве» на древнерусском, «Повесть временных лет» и другое в том же роде. Похоже, Наташа, равно как и я (ну, если не считать Шекспира), предпочитала исключительно русскую классику. Мне не попалось ничего иностранного.

Над этажеркой висела репродукция с картины Айвазовского «Бриг Меркурий».

Мило.

Люблю эту картину. Когда смотрю на неё, начинаю ощущать солёность окружающей атмосферы.

Сколько же схожего у нас с Наташей?

Пока я нашла лишь одно разительное отличие — её педантичная аккуратность и моя вопиющая (в сравнении с нынешними подружками) небрежность.

Пора приступить к поискам.

Устроив лампу на столе, я первым делом исследовала его поверхность, поискала под столешницей. Перекинулась к зеркалу, полностью игнорируя отражающую поверхность, запустила руку за неё — ничего. На полке шкатулочка из какого-то лёгкого камня. Раскрыла ларец и ахнула. Ну какая женщина не залюбуется при виде таких изумительных серебряных серёжек с изумрудами, сюда же прилагалось изумрудное, нежнейшей формы колье и скромное колечко, не совсем по комплекту. От изумрудов мой взгляд перекинулся на восхитительное жемчужное ожерелье, будто снятое с нежной шеи Андерсеновой Русалочки. Я перебирала бусы, серьги, цепочки, не в силах оторваться от этого занятия и

А куда бы я спрятала предмет, который не должен бросаться в глаза, но будет найден, как только его станут искать?

Моё тело, как стрелка компаса, тут же оборотилось к кровати.

Только там и нигде больше.

Я откинула подушку, сложенную уголком.

Есть!

Вот оно искомое!

Моему взору предстала нестандартно толстая тетрадь в клетчатой обложке, немного обшарпанная, самую малость. Наверное, слишком часто была в употреблении.

Приблизив находку к лампе, я прочла: «Дневник Натальи Антиповой. Начат: 10.06.19.., Окончен 04.08.19…».

На минуту мне пришлось отвлечься от созерцания дневника. Уж сильно запомнился год его начала и окончания, указанный на обложке. Он стал для меня не полосой и не трещиной, как принято говорить, он был и всегда будет бездонной пропастью, провалом, не разделившим, а разломавшим мою жизнь на две половины.

Выходит, и для Наташи 19… год что-то значил, раз она спрятала так давно оконченный дневник под подушкой, будто только что читала, или…

Неужели, она знала, что кто-то придёт за ним?

Трепетно и осторожно я отворила обложку.

И не упрекайте меня. Я с огромным уважением отношусь к чужому сокровенному, что меня не касается. Но тогда меня подогревала уверенность, что я не просто должна, я обязана прочесть дневник. Для меня Наташа его приготовила, для той, что придёт довершить её дело, чтобы сделать её смерть не напрасной и отомстить убийце.

Неужто, догадывалась она о том, что умрёт?

С первой страницы на меня улыбчиво глядело фотографическое изображение двух красивых девушек. Красавицы обнимаются, лица беззаботные, счастливые. Одна из них Наташа, вторая — не трудно догадаться — её сестра. Внешнее сходство бросается в глаза с первого взгляда. Боже, как же они хороши, и как же им хорошо было в ту минуту, когда стояли они, прижавшись друг к дружке, перед фотографом. Под фотографией значилась надпись «Лето в Одессе». Я вздрогнула. В моей жизни тоже было лето в Одессе. Самое счастливое и самое несчастное из всех лет.

Подтянув стул к столу, я присела, пододвинула к себе лампу.

Наташа хотела, чтобы я прочла. И я это сделаю.

Девушка, которую я никогда не знала, уже давно казалась мне самой близкой из всех библиотекарей Непорочненской библиотеки.

Что же так роднило нас?

Только ли Одесса?

Я вспомнила, как Пенелопа Витальевна спросила меня, не встречались ли мы. Я и сейчас была уверена, что нет. Наша директриса подсознательно чувствовала эту мистическую связь. И мне она не давала покоя вот уже столько дней.

Пришла пора во всём разобраться.

«10.06.19…

Вот уж три дня минуло с тех пор, как мы с Надей прошлись по Привозу. Сестричка накупила каких-то дешёвых, но довольно милых побрякушек. Ей очень хотелось услышать моё одобрение, но я, как поклонница драгоценных и полудрагоценных камней, не в состоянии по достоинству оценить её выбор. Единственной целью посещения мною знаменитого рынка была покупка толстой тетради, потолще тех, что можно найти в магазине.

Мой старенький, дорогой сердцу дневник остался дома.

И как я могла его забыть?

До сих пор ругаю себя за непростительную рассеянность. Надя весь день потешалась надо мной. Похоже, прозвище «Маша – растеряша» не отлепится от меня до конца лета.

Моя сестра любительница позубоскалить, а я — её любимый предмет для насмешек. Но мне не привыкать. Всё равно она самый дорогой человечек на всём белом свете. Пусть смеётся, я улыбнусь ей в ответ и тут же прощу любую колкость. Тем более что звучат они нежно и ласково.

Это первое наше совместное дальнее путешествие без родителей. Мама с папой остались во Владивостоке.

До сих пор дивлюсь, как мне посчастливилось.

Папе с большим трудом удалось убедить маму, что Наде, студентке четвёртого курса, как всякому взрослому человеку, просто необходимо научиться заботиться не только о себе (что она делает уже добрых три года), но и ещё о ком-нибудь. К своему великому удовольствию, этим кем-нибудь, на ком Наде предстоит тренироваться в проявлении заботы, выбрали меня. Я безмерно счастлива, мысли мои путаются, столько незабываемых впечатлений и встреч. Кажется, сердце выскочит из груди.

Нас отпустили на целое лето к тётке, удачно обосновавшейся в Одессе. Её милый дом завершает тихую улочку на окраине города и окружён чудесным садом, в котором вот-вот поспеют абрикосы. В окна нашей комнаты видно море. Ночью я слышала, как плещутся волны, я закрывала глаза и представляла себе, что плыву на корабле в Перу, чтобы посетить знаменитый город под облаками Мачу-Пикчу, или на брега Туманного Альбиона, в Англию — родину моих любимых сказок. Это две моих заветных мечты, я уверенна, когда-нибудь они сбудутся…».

На минуту я отложила дневник, прошлась по комнате, вытерла слёзы. Милое дитя, чьим строкам я сейчас внимала, без сомнения горячая благородная душа, как никто достойна была жизни. Как же несправедливо…

«…Мне пришлось пообещать папе, что на каникулах не прервётся моё усердное корпение над учебными пособиями, чтобы, как он запланировал, окончить школу с красным дипломом. Тогда любой институт примет меня с распростёртыми объятьями.

Мама настаивает, чтобы это был МГУ, папа ей вторит. Я не возражаю против Москвы, но желаю пойти по стопам старшей сестры и поступить в Институт Культуры на библиотекаря.

Пока что родители не ведают моих намерений, узнают — не обрадуются. Но я предпочитаю беготне суетного мира тишину и прохладу книжных залов. Это мой выбор! Ичерез год я его осуществлю. А пока мой удел точные науки, в них я преуспела не менее, чем в литературе и мне прочат прекрасное лабораторное будущее.

Наша химичка уже всему Владивостоку объявила, что её любимая ученица Наташа Антипова, то есть я, в следующем году непременно поступит на Химический факультет МГУ. Жаль её разочаровывать. Пока у меня не хватает смелости поделиться своими планами даже с родителями. Потому ежедневно сижу над книгами, и не над романами. Формулы и задачи — вот моё обязательное занятие. А как хотелось бы полистать томик Пушкина.

Простите, Александр Сергеевич, вашими творениями я вплотную займусь через год, когда окончу десятый класс и стану взрослой.

Кстати о взрослости. Изложение мыслей и впечатлений на бумаге — признак детскости, по крайней мере, мне так кажется.

Сколько раз пыталась написать в прежнем своём дневнике дату его окончания и всё

Посему, торжественно клянусь, что по возвращению во Владивосток, начертаю на двух своих дневниках дату окончания и более никогда не прибегну к этому жанру литературы. Пора взрослеть.

А пока, я позволю себе расслабиться и побыть малюткой в это последнее лето моего детства.

Тётушка Мила, мамина старшая сестра, великодушно приняла нас в своём доме и клятвенно пообещала, что к концу лета сделает всё, чтобы мы, ходячие мощи, прибавили килограммов по десять, что сделает нас похожими на людей.

Меня это обещание рассмешило, собственные тётушкины дети — двенадцатилетний Дима и десятилетний Кирюша - представляют собой экспонаты для наглядного изучения анатомии.

Сейчас уже ночь, и прежде чем лягу спать, я хотела бы объяснить, почему целых три дня ничего не писала. Дело вовсе не в отсутствии тетради. Можно было запечатлеть мысли и на листочках, а потом вклеить их в полноценный дневник. Мне самой это странно, но я заметила — когда Надя рядом, писать не так уж и хочется. Три последних года я изливала на бумаге свою горечь и тоску из-за разлуки с сестрой. Сейчас мы вместе, и мне есть с кем поговорить, с кем поделиться сокровенными мыслями.

Всё.

Спокойной ночи».

Я переменила положение тела. С этих пор Наташа стала мне ближе и роднее. Я узнала, что у неё есть, вернее, были…не только родители, но и сестра Надежда, самый близкий Наташе человек. Странно, что никто из коллег ни разу не упомянул о ней. Через минуту я снова углубилась в чтение.

«16.06.19…

Ну, здравствуй, мой бедный дневник. Прости, что так редко к тебе обращаюсь.

Хотела бы сказать, что редкость наших встреч есть причина моего сознательного постепенного отвыкания от общения с тобой, но это будет ложь. Я не пишу, потому что мне это не нужно. Я надеюсь, это заявление не обидит тебя, а лишь вызовет тихую радость за свою взбалмошную хозяйку.

Я впервые поняла, что такое абсолютное счастье. Это когда лежишь на песке почти голый, слушаешь приглушённый рокот волн и суетливые крики чаек, прищурено смотришь в бесконечно голубое небо и всё чего желаешь – это лежать вот так вечность. И больше тебе ничего не нужно. Ты вольная птица, ты свободен и никто над тобою не властен, ничто над тобою не властно. Твоя радость вьётся от сердца словно песня, словно самая возвышенная молитва. Ты пронизан ею до самых кончиков волос. Ты течёшь в вечность. Ты всегда был и пребудешь вовеки. Ритм твоего сердца – это биение пульса Вселенной, её поступь, её танец. Ты составная часть всего сущего.

Стыдно признаться, милый дневничок, но, вспомнив о тебе, я вдруг задумалась – а какой сегодня день, месяц, год? И не нашлась с ответом. Я не знаю. Ничего не знаю. Время перестало для меня существовать…

Я так счастлива! Так счастлива!».

Боже, как сродни её чувства моим тогдашним переживаниям.

«18.06.19…

Сегодня записалась в местную библиотеку. Долго стояла у полки с задачниками по физике и математике, а потом плюнула на всё и ринулась в секцию художественной литературы, отыскала «Войну и мир» первый том и, прижав его к груди, помчалась к библиотекарю.

Милая девушка даже глаза от удовольствия закатила. Она оказывается ярая фанатка Толстого и за свою недолгую трудовую деятельность в стенах книжного храма, впервые видит себе подобную особь.

Увы, классиков сейчас не жалуют. «Война и мир», конечно, на полках не залёживается, но чаще её берут из-за необходимости освоения школьной программы, а не как следствие душевного порыва.

Как же стыдно сейчас признаться, что хватило меня только лишь на две страницы. О чудо! Я прочла их, да только ничегошеньки не поняла. Ни единого слова! Завтра начну сначала.

Что же такое творится со мной?

Хочу признаться тебе, дневничок, в том, о чём пока не осмелилась рассказать Наде: я, кажется, влюбилась.

Хочешь знать, кто он?

Его зовут Максим, он прекрасен как Аполлон, а красноречив...Цицерон отдыхает. Мы познакомились вчера на пляже. Ох, что сегодня был за день? Мы после обеда в кино ходили. Названия не помню.

О чём фильм?

Не знаю.

Надюша говорит, что я сумасшедшая.

О, даже если моё состояние и есть то самое сумасшествие, которого все боятся, мне всё равно. Тогда я хочу быть сумасшедшей. С ума сошедшей. Зачем мне ум? Если без него ещё лучше! Спокойной ночи».

«24.06.19…

Макс поцеловал меня.

О Боги!

Это такое ощущение!

Да только Надя всё испортила. Я ничего ей не рассказывала о своих чувствах, но оно и не нужно, всё и так видно.

В последние дни Надя следит за мною, говорит, что отвечает за меня, дуру бестолковую, ничего не знающую о недолговечности курортных романов. По её словам, всё, что от них остаётся — это досада и букет венерических заболеваний.

За кого она меня принимает?!

Из-за какого-то детского поцелуя дико разоралась (никогда её такой не видела). Она так руками мотала, что порвала мою любимую серебряную цепочку. Я расплакалась. И Надя обмякла. Долго мы сидели на полу, она гладила мои плечи, говорила, что переживает за меня и что цепочку завтра же отнесёт к ювелиру. Он всё исправит. Сомневаюсь я. У меня необычная цепочка. Чтобы её запаять, надо попотеть, и не каждому такое под силу. Необходим мастер наивысшего класса».

«25.06.19…

Я теряюсь в догадках.

Наверное, с ним что-то случилось. Я бы позвонила ему, но не знаю номера. Ничего о нём не знаю — где живёт, с кем.

А ещё и Надя стала какая-то придавлено-притихшая. Ходила она днём на Новый рынок в ювелирную мастерскую. Это достаточно далеко от места нашего проживания. Но в других мастерских отказались ремонтировать мою цепочку. Все советовали ехать к Новому рынку, там какой-то странный цыган недавно обосновался. Если кто и справится с работой, то только он.

Нашла она цыгана. Он оценил мою цепочку по достоинству, сказал, что сложная и уникальная работа. Отремонтировать согласился, но цену спросил немалую. Обещал за три дня справиться. Надя дала часть суммы и ушла.

Запудрил цыган мозги моей сестрёнке. Теперь пиши пропало. Не увижу я больше своей любимой цепочки…

Короче…иду «Войну и мир» почитаю».

«26.06.19…

Целый день сидела на пляже.

Так и не дождалась Максима.

Любимый мой, где ты? Что с тобой приключилось?

Я в страхе. Надеюсь, он жив. Но, уж точно, тяжело болен.

Только болезнь могла помешать ему прийти ко мне.

Где ты лежишь, страдаешь, томишься от тоски по мне? Догадайся прислать с кем-нибудь весточку.

А, может, он без сознания в больнице? И никто из персонала не знает его имени. Завтра же объеду все больницы Одессы.

Я найду тебя, любимый! Я помогу тебе встать на ноги. А если не встанешь, я буду возить тебя в инвалидной коляске. Посвящу тебе свою жизнь без остатка.

Надя относится к моим страхам скептически, но не смеётся. За что я ей очень благодарна. Она сегодня какая-то не такая. Почти не ест. И я есть не могу.

Тётя грозится позвонить нашим родителям. Только ради неё мы проглотили по булочке с чаем. Надюша спросила меня, признавался ли Максим мне в любви.

Ох, какая же она глупая, а разве поцелуй не есть прямое доказательство его горячей привязанности ко мне? Возможно ли настоящие чувства выразить словами?

Ох, пора почитать «Войну и мир». Потрясающая книга».

«27.06.19…

Не думала, что в Одессе так много больниц.

Целый день обходила их и даже трети не прошла.

Сейчас пишу, а перед глазами мелькают списки с фамилиями и именами. Максим Поликарпов в них не числится. Мне посоветовали позвонить в больничную справочную службу. Есть у них такая. Я позвонила — результат тот же, что и со списками. Но знаю я этих бюрократов: что-то забыли, не дописали. Кого печёт чужое горе? Завтра снова пойду по больницам. А сейчас спать.

Читать не смогу – смертельно устала».

«28.06.19…

Сегодня в травматологии не знаю, какой по счёту больницы мне сказали, что есть у них один неопознанный, по описанию похожий на Макса.

Господи, как я неслась к нему по коридорам, пропахшим медикаментами. Моё сердце сжималось от страха. Я радовалась и умирала от ужаса. Мне чудилось, что коридоры никогда не кончатся. По дороге я молилась, чтобы всё обошлось, чтобы неопознанным оказался ты, но не слишком покалеченным, с шансом на жизнь. Если врачам не по силам тебя спасти, я сделаю невозможное, моя любовь поднимет тебя…

Это был не ты.

Задыхаясь, я согнулась пополам.

Внутри меня шла борьба, всё было полной противоположностью моим желаниям – я не нашла тебя, а тот, кто лежал передо мною, вряд ли выживет.

Как хорошо, что это не ты.

Я воздавала небесам благодарные молитвы и непрестанно глядела на красивого юношу.

Он не жилец.

Бедняга умирал, и странно, что до сих пор не умер. Одна мысль, что кто-то, подобно мне, рыскает по больницам в поисках этого мальчика, приводил меня в леденящий душу трепет. Может, этот кто-то стоит сейчас над моим Максимом и так же жалеет меня. Я склонилась над юношей и шепнула ему в самое ухо: «Дай Бог, чтобы ты встал. Я очень, очень хочу этого. Встань, пожалуйста».

Уже после я шла по улице и любовалась богатыми зеленью одесскими улицами, великолепными домами и самым голубым небом во Вселенной.

Как тяжело умирать в такую пору.

Как хочется жить и наслаждаться жизнью.

Жди меня, Максим. Завтра я продолжу поиски.

Я не сдамся. Я найду тебя».

«05.07.19…

Сколько же дней прошло с тех пор, как я в последний раз бралась за ручку?

Шесть? Семь?

Нет. Минула вечность.

Не существует больше на белом свете той легковерной наивной дурочки Наташи. Она умерла. Она ступила в ванную, наполненную водой, и резанула лезвием по запястьям. Она решилась на этот страшный и бесповоротный шаг. Но кровь не успела вся вытечь из тела, девушку спасли.

Надя почувствовала неладное, побежала за тётей. Вместе они сломали дверь. Однако из моей телесной оболочки истекла воля к жизни, вера в себя и в людей. Я стала другой, прежняя Наташа погибла.

Это случилось 29-го числа. А ведь до момента извлечения меня из ванны, я считала себя очень и очень несчастной. Просто я не знала тогда, что такое настоящее несчастье.

Надюша, милая моя сестричка, она не думала, что всё так серьёзно. Её рассказ, призванный всего лишь раскрыть мне глаза на правду, разбил моё сердце.

Вечером того последнего дня, когда я ходила по больницам, Надя видела меня измотанную, опустошённую после долгих и безрезультатных поисков и не рискнула добивать своими новостями. Но на утро она остановила меня у выхода, я спешила на автобус, чтобы ехать в пригородную больницу, и попросила присесть на минутку.

И зачем я её послушала? Лучше бы бегала по медучреждениям, пребывая в полном неведении.

Оказалось, накануне вечером Надя видела Максима, живого и невредимого. Он лежал на песке рядом с красивой девушкой. Я не сразу расстроилась, это могла быть его сестра, или какая-нибудь другая родственница. И вообще, разве преступление загорать бок о бок с представителями противоположного пола?

Надя смотрела на меня грустными изучающими глазами. Я знаю, она хотела как лучше.

Её следующие слова резанули мой слух, и покатились в сознание булавой, отлетевшей от рукоятки.

Максим обнимал и страстно целовал свою спутницу.

Я закрыла уши.

Надя врёт!

Ей не нравится Макс, и она нашла простой способ разлучить нас.

Мне надо было бы закрыть и глаза, тогда бы я не увидела её глубоко расстроенного искажённого болью лица.

«Хорошо, что он пощадил твою невинность. Победа над тобой далась ему легко, счастье,

Как жестоко и цинично звучали её слова.

Да, я полюбила с первого взгляда, я поверила в искренность Максима. Я обманулась.

Внутри меня всё полыхало.

Я не стала дослушивать сестру, сбежала от неё в комнату.

Не знаю, сколько времени я лежала в одиночестве, кропя подушку горестными слезами. Решение настигло меня, как лавина, которую не ждёшь, но она приходит и накрывает с головой, душит, ломает.

Я захотела умереть.

Порылась в сумке, нашла пачку новеньких лезвий.

Мои руки предательски дрожали, несколько раз я роняла свою ношу на ковёр. Не страх тому причина, а тоска, захватившая меня, безысходная мука от потери и разочарования, от собственной глупости и несправедливости жизни…

Не помню, как меня вытаскивали из ванной. Приехала скорая, в те долгие томительные часы люди мне казались размытыми пятнами. Мне всё было безразлично, режьте моё тело, колите, как вам угодно.

Тётя громко спорила с доктором, куда-то звонила, говорила в трубку, активно жестикулируя, будто собеседник в состоянии видеть её.

Позже Надя мне объяснила, что только благодаря тётушкиному авторитету и связям (её муж капитан большого туристического лайнера) меня не упекли на долгие месяцы в психушку.

Домой о моём «подвиге» решили не сообщать, у мамы сердце слабое.

И чем я думала?

Эгоистка!

Моя смерть убила бы её. Сегодня на перевязке я спросила у медсестры, как скоро заживут порезы, ответ меня расстроил – шрамы останутся навсегда. А, значит, рано или поздно мама заметит их.

Сейчас я сижу за столом, мне нравится писать. Возможно, я изменю своей клятве и продолжу ведение дневника в десятом классе. Не такое уж это и детское занятие.

Надя находится рядом, вымотанная и бледная, как стена у неё за спиной. Нет, ещё бледнее. Она вяжет мне кофточку крючком, её глаза то и дело устремляются на меня.

Я стараюсь не смотреть в её сторону. Мне стыдно. Я хотела быть её защитницей, но случилось всё наоборот, она спасла меня. И теперь бережёт, как самую большую ценность.

На пляж мы больше не ходим. Море теперь не радует меня, а ещё я не хочу видеть Максима. В моём сердце более нет для него места, там холодно и неуютно. Наша новая встреча не принесёт мне ни радости ни огорчения. Но я знаю, что триумф на его лице, связанный с моим появлением, жестоко ранит Надю. А она и так из-за меня настрадалась.

В Толстом я нашла утешение. Целый день читаю.

Надя терпеливо разделяет со мною заточение, но я чувствую, как рвётся её душа на волю. Не раз уж говорила ей, что больше не сделаю с собою ничего, не поддамся безумству. Но она меня не слушает».

«06.07.19…

Сегодня упросила Надю сходить в больницу, проведать того юношу, которого я не долгое время, пока не увидела, мнила Максимом.

Сама не знаю, что двигало мною.

Я рассказала Наде о нём, она слушала меня, затаив дыхание, подавляя вздохи и утирая слёзы. Мне в голову пришла страшная мысль, что сестричка моя какое-то время считала меня потерянной. Нет мне прощенья, думая о своём собственном горе, я едва не сделала несчастными самых дорогих сердцу людей.

Надя, выслушав меня, пошла собираться. Я сменила шорты и футболку на сарафан и, впервые после того злополучного дня, вышла на улицу.

Как же неуютно я себя почувствовала, словно крот посреди автострады. Ещё хуже стало, когда мы оказались в толпе. Мне казалось, что все то и делают, что таращатся на меня. Я поправляла лямки сарафана, разглаживала складки, убирала волосы с лица — ничего не помогало, наверное, такие ощущения сродни тем, кому не посчастливилось выскочить на сцену посреди представления, или голому перепутать дверь парилки с залом заседания.

Надя подбадривала меня, уверяла, что всё в порядке, надо только привыкнуть находиться среди людей. Я цеплялась за её руку и затравленно озиралась.

Может, вместе с кровью из меня вытекла и уверенность в себе?

Ещё несколько дней назад я с радостью шествовала среди прохожих, мне нравилось их внимание, обращённое на меня, такую ладную во всех отношениях.

Что же переменилось?

Подходя к больнице, я вдруг испугалась — а что если тот красивый юноша умер? Ведь это куда вероятнее, чем, если бы он был жив. Я же помню шёпот медсестёр в коридоре, его неживой цвет лица, неровное, а иногда и отсутствующее дыхание.

Ощущение катастрофы захватило меня с головой, будто я снова ступаю босыми ногами в горячую воду, готовая порешить себя.

Нет, он жив, моё сердце не выдержит, если он умер.

Но почему?

Я даже имени его не знаю.

Так я думала в тот момент, искала логичные ответы на свои неразумные вопросы. Глупо. Логика не всегда полезный советчик, сколько раз мы находили правильное решение, опираясь лишь на интуицию. А на вопрос «почему ты так сделал?», неожиданно для себя отвечали «захотелось». Вот так и я, вопреки здравому смыслу, всем сердцем хотела увидеть совершенно незнакомого человека. Он был тонкой ниточкой от меня теперешней ко мне прежней, беззаботной и счастливой. Как я молила Бога, не дать этой нити разорваться.

Я уверенно шагала впереди Нади, оглушённая собственным страхом и движимая лишь одной мыслью — не пойдёшь — не узнаешь.

В отделении реанимации дежурила та же сестричка, что и в прошлый мой визит.

-Здравствуйте. – Девушка меня не сразу узнала. А узнав, тут же вспомнила, какая страшная причина привела меня тогда в больницу.

Теперь я снова стояла пред её очи, и видок у меня был, прямо скажем, не презентабельный. Надя дополняла невесёлую картину.

– А вы нашли своего… — медсестра неправильно расценила скорбные выражения на наших лицах.

- Да, да, - поспешила я её перебить, – с ним всё в порядке.

Меньше всего я хотела сейчас вспоминать Максима.

- А как же?... Вы же не к Надеждину пришли?- Растерялась сестричка.

- Надеждину? – Я удивлённо посмотрела на Надю.

- Ну да, Сашке Надеждину. Помните, вы к нему заходили?

- Он умирал…

- Умирал, да не умер. – Жизнерадостно воскликнула девушка. – Его в терапию перевели. Выжил он. Чудеса ещё случаются. Пришёл в себя вечером, как раз в тот день, когда вы его проведали. И с того момента стремительно пошёл на поправку.

Надо же. В тот миг я ощущала нечто родственное новому рождению. Наверное, лицо моё сильно переменилось в положительном направлении. Я видела, как просияла Надя, глядя на

Не подумай, дневничок, что я почувствовала себя счастливой. Ничего подобного. Я радовалась за родных юноши, переживала чужие эмоции, мои, как и в этот момент общения с тобой, были, если не мертвы, то уж точно, в летаргическом сне.

- А к нему кто-нибудь ходит? – Мой, не лишённый логики, вопрос, обрадовал девушку.

- А как же! – Она взвилась над столом, сметая на пол какие-то расчерченные и густо исписанные нечитаемыми врачебными почерками бумажки.

Надя кинулась подбирать документы, а медсестра принялась с горячим воодушевлением загибать пальцы:

– И мать с отцом, и сестра, и…несчётное количество родственников: дядюшки, тётушки, бабушки, дедушки. У евреев так — где один, там и все.

Надя уложила стопку бумажек на стол, никто не собирался благодарить её за проявленное участие.

Я обалдело представляла себе шумную толпу, спешащую в палату к Сашке Надеждину, несущую цветы, апельсины, сок и стопку бесцеллеров современной литературы.

И от чего эта фантазийная картинка так возбуждающе действовала на меня?

Даже сейчас, в тиши нашей комнаты, я испытываю эйфорию, лишь подумав о Сашиных родных.

Моё осоловелое выражение лица медсестру поначалу озадачило. Наморщив лобик, она всмотрелась в меня, нехитрые мысленные перебежки отразились на её милом личике.

- Что-то вы, девушка, хитрите.

Обиженно-ревнивый тон напряг меня. Неужели любовь? Как противно. А она продолжала с видом оскорблённого чувства:

- Я ведь ещё тогда поняла, что вы нашли искомое. Скажу больше: его чудесное выздоровление — ваша заслуга. Я будущий психолог, меня не проведёшь. Я ведь видела, как страстно и проникновенно вы шептали ему что-то в самое ухо. Такое поведение характерно для,…говоря обывательским языком, влюблённых индивидуумов. Да и он, если бы не любил вас, не стал бы возвращаться в этот мир. Врачи занесли его случай в разряд чудес, другого объяснения его выздоровлению даже у Главного врача не нашлось. Нехорошо девушка, обманывать, не хорошо.

Она качала головой, Надя улыбалась, а я смущалась.

Медсестра не влюбилась в больного. Это ясно. Сердитость её вызвана моей мнимой ложью. Раньше я бы с пеной у рта доказывала свою чистосердечность, сейчас мне было безразлично, что думает эта хорошенькая сестричка. Я решила не переубеждать её.

Когда иссяк поток упрёков и попыток выяснить, не от родственников ли больного я так засекретилась, что даже называла любимого чужим именем, нам удалось выведать у девушки, как пройти в терапию.

Распрощавшись, мы пошли в названном направлении.

Бессмысленность нашего шествия по пропахшему медикаментами тускло-освещённому коридору меня нисколько не смущала. Надя послушно, не задавая вопросов, следовала за мной.

Первые признаки неловкости я ощутила лишь когда мы нырнули под вывеску «Терапевтическое отделение». До разрешённого времени посещения оставалось ещё три часа, но это последнее, что могло бы меня остановить.

Вот уж на что никогда не обращаю внимания, так это на часы визитов в больницах. Они вовек не совпадали с минутами моего спонтанно вспыхивающего желания проведать знакомого или родственника, загремевшего в больницу. Как обычно в таких случаях, я ознакомилась с часами приёма, озабоченно глянула на свои собственные позолоченные часики и шагнула в дверной проём. Хоть в чём-то я осталась прежней.

Широченное фойе терапевтического отделения перегораживал громоздкий стол, накрытый прозрачной клеёнкой поверх белой скатерти, или простыни, что более вероятно.

Новая медсестра выглядела не столь приветливо, как её коллега из реанимации, и вовсе не была красавицей. Крупные формы вполне соответствовали конфигурации массивного, видавшего виды стола.

Медсестра подняла на нас глаза и, как мне показалось, привстала. Её рот приготовился извергнуть что-то на подобие «Вон!», возможно, более вежливое.

Веришь, дневничок, я оробела, а Надя отстала и застыла у входа.

- Мы к Саше Надеждину, - скороговоркой «выплюнула» я.

И слова мои возымели действие горячего кофе в промозглую погоду. На нас теперь глядела добродушная, готовая довести до нужной палаты, дама.

- Сашенька у нас в девятой палате. – Толстый перст вытянулся вдоль коридора, поёрзав, женщина решила не отрываться от стула. – От него только что Елизавета Абрамовна ушла.

Я непонятливо вытаращилась на медсестру, Надя приблизилась к нам и благодушно закивала головой, мол, Елизавета Абрамовна, оно и понятно, жаль, что мы разминулись.

- Ну, вы же знаете его маму? – Подозрительный взгляд принялся проедать во мне дыру. – Ох, и испереживалась же она. Чуть без сыночка не осталась, сердешная.

- Знаем, знаем, как не знать. – Надя повлекла меня вдоль коридора.

Теперь мною окончательно овладели нерешительность и колебания по поводу целесообразности нашего путешествия.

Идя вдоль длинного ряда белых дверей, я читала номера и глупо улыбалась проходящим мимо людям в больничной одежде. Шаг мой замедлялся. Скоро Надя уже подталкивала меня в спину, номер девять неумолимо приближался. Я хотела развернуться и бежать. Вот уж не думала, что, оказавшись у цели, струшу. А ведь недавно не побоялась резануть лезвием руки и переступить грань между мирами.

- Что ж ты, давай, иди до конца. – Надя строго смотрела прямо мне в глаза.

Мы стояли у заветной палаты.

Дрожащей рукой я толкнула дверь. И в тот же миг слепящие солнечные лучи едва не сбили меня с ног. Первую минуту я видела смутно. Когда привыкла к свету, различила четыре койки. Саша лежал на самой дальней, я его заметила краем глаза, посмотреть прямо не решилась.

Чернявенький парнишка с ближайшей кровати заинтересованно подмигнул нам и лукаво поинтересовался, не к нему ли мы пожаловали. Надя, подыгрывая ему, скорчила жеманную рожицу и пролепетала, что-то несуразное, но забавное. Все, кроме меня и Саши, засмеялись.

Был момент, когда мне хотелось потянуть Надю за руку, вон из палаты. Сказать, что не туда попали. Но её, мельком брошенный взгляд, чётко и ясно дал понять мне — если ты не осмелишься, я смогу.

- Ты пришла, - вдруг проговорил Саша таким тёплым проникновенным голосом, что душа моя взвилась над всем суетным, готовая слетать в космос.

Мне до сих пор кажется, что в тот миг она излечилась от печали. Но прежней не стала.

- Я ждал тебя, боялся, ты не вспомнишь обо мне, - продолжал он, а вибрации внутри меня едва не вырывались на всеобщее обозрение.

Надя беззаботно болтала с тремя Сашиными сопалатниками, смеялась и шутила. И только мне было понятно, на сколь она напряжена, как неустанно следит за мной. О, мой внутренний трепет, как электрический ток бежал к ней, она знала, что я чувствую.

Набравшись храбрости, я рискнула взглянуть на Сашу.

Где-то раньше я писала, что он хорош собой,

Как же они пылали на фоне белокурых кудрей!

Две тёмные бездны, такие глубокие, таинственные, желанные. Не то что кукольные бездушные глаза Максима. Вот он взгляд достойного человека, надёжного мужчины.

Я стояла перед ним и чувствовала себя обнажённой. Не телом — но душой.

Он никогда не видел меня, однако, узнал. Он мог слышать только мой голос, но сейчас я не проронила ни слова. Ему не было, с чем сравнивать. Однако, по каким-то неведомым мне признакам, Саша определил во мне ту отчаявшуюся девушку, что шептала в его ухо искренние надежды на его выздоровление.

Я не знала, что ответить ему, как себя вести. Мы же совершенно чужие.

- Посиди со мной, познакомь меня со своей подругой, - он перевёл взгляд на Надю, - нет с сестрой. Она же твоя сестра?

- Да, - медленными шажками я пришла к нему, он отодвинулся, не вставая, я присела на край кровати.

Надю пригласил сесть тот чернявенький парнишка. Наконец, она перестала быть прикованной ко мне. Электрическая невидимая цепь между нами разорвалась. У Нади была своя развесёлая компания, назвав Саше своё имя, она переключилась на неё, без колебаний вверив меня ему.

- Тебя зовут…

- Наташа.

Он спрашивал, я отвечала. Я хотела знать о нём всё, но ещё больше я нуждалась в слушателе собственных откровений. Он это понял и ненавязчиво повёл меня по дорожке в мой собственный мир. И я поняла, что не знаю себя, что всё не так плохо, что теперь я никогда не буду относиться к своей жизни легкомысленно. Жизнь — это бесценный дар. Как хорошо, что меня спасли, и я смогла осознать это. Как здорово, что я встретила его!

Два часа пролетели, как две минуты. Я видела, что Саша устал, щёки его побледнели, глаза померкли. Он нуждался в отдыхе, а я в сортировке впечатлений и ощущений. То, что я чувствовала, никоим образом, даже приблизительно не походило на мои отношения с Максимом. Я боялась давать ему название, а, в общем, это и не нужно.

Постучав по циферблату своих позолоченных часиков, и убедившись, что они нормально ходят, и действительно прошло два часа, я соскользнула с кровати. Надя тут же последовала моему примеру.

- Ну что ж, мальчики, нам пора. – Ласково защебетала моя сестрица, успевшая очаровать сразу трёх кавалеров. Это у неё дар Божий.

Юноши вызвались нас провожать, Саша тяжело поднялся с постели.

- Нет, нет, - я взяла его за плечи и уложила на место, - ты выглядишь не очень…

Он взял в руки мои запястья, не позволяя мне оторваться от себя.

- Не очень? Что я совсем-совсем тебе не понравился? – Он молил, но не жалобно.

Безнадёжность в его голосе опрокинула бастионы моей неприступности.

- Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас призналась тебе в любви?

- Да! – Горячо и по-детски с вящим нетерпением воскликнул он.

- Ну, уж нет. Есть приличия и сроки. И девушкам не пристало…

- А можно тогда я…

Он оказался на полу коленопреклонённый у моих ног. Я растерялась. Меня затрясло. Нет, я не готова была к признаниям, но и не способна была отвергнуть его. Мне показалось, и сейчас кажется, что я ждала Сашу всю жизнь.

Глупо?

Ситуацию спасла женщина преклонных лет. Она уверенным шагом вступила в палату, и ощущение неловкости сковало всех, кроме Саши. Покрасневшая и дрожащая, я смотрела, как дама (её ни при каких обстоятельствах не подошло бы слово «бабушка»), одетая в строгое коконообразное платье, украшенное роскошной брошью, увенчанная высокой причёской, двигалась в моём направлении. Глупость моего положения не заставила приподняться уголки её губ, тёмные холодные глаза измеряли и замеряли меня по всем параметрам.

«Это кара господня», - подумалось мне. Не успела с одним распрощаться, как тут же принимаю любезничания другого. За такое Бог непременно наказывает.

- Бабуля, это та самая девушка, что спасла меня. – Саша обращался к этому монстру с башней на голове так ласково, что меня где-то в области горла сдавила ревность.

Глаза Сашиной бабушки преобразились, но я так застеснялась, что повела себя в высшей степени некультурно.

- Очень приятно, - проскочив мимо дамы и вцепившись в руку сестры, я ринулась на выход. – Нам пора, мы очень торопимся.

- Ты обещаешь прийти завтра? – Крикнул он мне вслед.

Я застыла на пороге, обернулась и встретила взгляд Сашиной бабушки, уже не такой отталкивающий.

- Да, конечно.

- А мне придётся попрощаться с вами, мальчики, ближайшие две недели я буду очень занята. – Смущённо призналась Надя. Физиономии её недавних собеседников при этом заметно скисли. – Не провожайте…

Я вытянула Надю за дверь. Отдышавшись, спросила:

- И чем это ты собралась заниматься?

- Уж точно не тобой. Ты теперь в этом не нуждаешься. – Промурлыкала она самодовольно. – Сама проведаешь своего Сашу.

Да, мне и правда не требовалась опека, я излечилась.

Остаток дня мы проводим дома. Может, тебе, дневник, показалось, что я влюбилась?

Не торопись с выводами, как я не спешу выносить вердикт, тому, что возникло между мной и Сашей.

Давай пока будем думать, что я нашла брата, о котором мечтала всё детство».

Я отложила дневник в сторону, заходила по комнате. Мне начинало казаться, что я читаю книгу. К стыду своему, я увлеклась и почти забыла о главной цели, о том, что передо мною раскрывается не вымышленная судьба книжного героя, а самая настоящая жизнь моей предшественницы.

Время шло, надо было возвращаться к чтению. Подобрав со стола дневник и передвинув керосиновую лампу, я перебралась на кровать.

Суета за окном на какое-то время отвлекла моё внимание. Будто кто-то листья сгребает в кучи.

Кто это может быть?

Не всё ли равно. Сюда им не пробраться.

«07.07.19…

Не успела я открыть глаза, как Надя, стоящая у зеркала, где занималась укладкой волос и подведением глаз, заявила мне, что пора бы ей сходить за моей цепочкой.

Я удивлённо взглянула на сестру. С её рассудительностью и расчетливым умом проявить такую неслыханную наивность!

Почти две недели прошло с тех пор, как она отдала цепочку какому-то цыгану. Как же, как же, сидит он в своей прибазарной будке и ждёт нас. Да моя старинная цепочка стоит дороже, чем

- Надюш, забудь ты про цепочку. – Мне не хотелось, чтобы она вбивала в себе в голову такие мелочи, как потеря украшения. Недавно я чуть не лишилась жизни, и теперь меня мало волновала утрата всего лишь предмета. – Я не сержусь на тебя. Мне та цепочка давно надоела.

- Нет. – Надино лицо горело нетерпением. – Я схожу к Новому рынку. Рамир ждёт меня.

- Что? Рамир? Ты познакомилась с цыганом? – Вот чего не ожидала от сестры, так это легкомыслия. – Они же все ворюги.

Что?!!!!! Рамир?!!!! Быть того не может!!!!!!

- Нельзя так про целый народ говорить. – Нравоучительным тоном возразила Надя, надевая свою лучшую блузку.

Мне её старательное укладывание волос и деловитое шуршание косметичкой ой как не понравилось. Чего-то она темнит.

- Я с тобою. – Я схватила водолазку.

Теперь мне приходилось в жару натягивать одежду с длинными рукавами. Шрамы на запястьях были слишком заметны.

- Ты ж к Саше собиралась… - Её моё решение не обрадовало.

- Позже схожу.

Признаюсь тебе, дневник, поведение сестры меня обеспокоило. Она не из тех, кто подолгу крутится у зеркала. Педантична, аккуратна, но не какая-нибудь фифа-модница. Сегодняшним утром она потратила на макияж больше времени, чем за весь прошлый месяц. Согласись, это же ненормально.

В мрачную замызганную снаружи мастерскую Надя вступала, как в храм. Я только из уважения к ней не высказала своего мнения по поводу пыльных полок и ржавых станков, затхлого запаха и серого, давно не стиранного тюля, кургузо висящего перед единственным, сто лет не мытым, окном (половая тряпка и то лучше бы смотрелась), где нашла свой конец пара сотен мух, до сих пор не погребённых. Достойное место для немытого цыгана…

Волнение сжало моё сердце, рассыпая его в прах, как же я раньше не поняла…

…Он не сразу нас заметил, что-то внимательно изучал через лупу. Я брезгливо смотрела в курчавый затылок ювелира. Отложив лупу, он что-то записал в тетрадь. Надо же, грамотный...

- Рамир, - со священным трепетом позвала Надя.

Я едва сдерживала рыдания. Надо читать – время не ждёт.

…Он вздрогнул и обернулся. Я оторопела. Да это был цыган, но лучший представитель своего кочевого племени, его мельком брошенный взгляд больших, чёрных, отчего-то глубоко печальных глаз, опалил меня с ног до головы. Сразу стало неловко за свои мысли и пренебрежительное отношение.

Среди цыган красавцы не редкость, но этот сражал своей изящной осанкой, мудрыми, всёпонимающими глазами и аристократичностью черт. Такими мне представлялись книжные цыганские бароны, пришедшие в наш век в виде таинственных образов прошлого, в них было что-то нереально-сказочное, завораживающее и, в моём понимании, собственно не относящееся к цыганам сегодняшним. Одет он был в традициях своего народа, чистый, выбритый, причёсанный. Серьга в ухе лишний раз утвердила меня в мнении, что Рамир подражает своим литературным предтечам. Честно признаться, с нынешнего утра я зауважала всех цыган.

Мы поздоровались. Он ответил мягким певучим голосом, каждое слово из его уст звучало с утонченной изысканностью. Он говорил по-русски чисто, без примесей произношения, что в тот же миг убедило меня в его незаурядности, что до цыган; и высокой образованности, выделяющей его и среди прочих народов. Что же он делает в этой убогой конуре?

- Твой заказ давно готов, - Рамир порылся в большой квадратной сумке, которая обнаружилась внутри стойки, - вот.

Перед нами предстала моя цепочка. Целёхонькая, без каких бы то ни было изменений, как новенькая.

Надя протянула цыгану деньги, он отклонил их.

- Не надо. Оказалось проще, чем я думал. Я и задаток верну и ещё доплачу, если ты мне поможешь.

Я любовалась Рамиром, но моя Надя благоговела перед ним. Не оставляло сомнений – она влюблена. И это безнадёжная любовь – на тонком пальце цыгана блестело обручальное кольцо. Где-то ждала его цыганка, а возможно, и цыганята. Бедная моя Надюша. Такие, как Рамир, жёнам не изменяют, даже допущение такой мысли казалось невозможным.

Просьба о помощи несказанно обрадовала Надю.

- Ты говорила, что умеешь печатать на компьютере? – Он с надеждой всматривался в её лицо.

Компьютеры тогда только входили в обиход, мало кто знал, с какой стороны к ним подступиться. Но только не Надя. Я недоумевала. Что ещё она рассказала ему о себе и о нас? Как долго они общались?

- Да. – Радостно ответила моя сестра, готовая расстелится ковром посреди мастерской, если он того потребует.

- Я написал книгу. Сможешь набрать её на компьютере?

- Конечно! – Надя походила на кошку, обожравшуюся валерианки.

- Мой друг работает в типографии. Обещал отпечатать один экземпляр, но надо набрать печатный текст на компьютере.

- Я с радостью. Когда приступать?

Я не узнавала Надю. Её осоловелый взгляд расстраивал меня больше, чем недавняя печаль.

- Хоть сейчас, - он посмотрел на меня, и щёки его слегка порозовели, - но ты не познакомила меня со своей сестрой.

Кажется, после этих слов я тоже осоловела.

Надя представила меня. Рамир пожал мои пальцы. Его рука оказалась сухой и тёплой.

Скоро мы вышли из мастерской и перешли дорогу. Рамир, удерживая на плече свою квадратную сумку, открыл перед нами стеклянную дверь какой-то конторы.

- Вот этот компьютер, - нас встретила загорелая девушка, судя по всему, тоже очарованная Рамиром, и подвела к пустующему рабочему месту. – Лена выйдет не раньше чем через месяц. А начальник наш сюда не заглядывает. Он в розыске. Так что…

Рамир представил нас девушке, которая назвалась Татьяной.

Надя устроилась возле компьютера, Рамир вручил ей стопку пожухлых листов, извлечённых из сумки, — свою рукопись. В самом верху первого листа было написано: «Ерёма Веснушкин «Что есть красота…».

Я выронила дневник, который из-за полумрака чуть ли не прижимала к лицу.

Боже мой!

Как тяжело было мне читать эту летопись чужой жизни, переплетшейся с моей жизнью, как виноградная лаза с древесной ветвью.

За окном кто-то закопошился, но я не испугалась. Я готова была к тому, что Мали узнает о моей ночной прогулке и попытается добраться до меня.

Читая Наташин дневник, я ещё раз убедилась в том, что её лето в Одессе совпало с моим.

Потерев уставшие глаза, я вернулась к чтиву.

«…Я оставила обалдевшую от счастья Надю в конторе (она, конечно, порывалась идти со мной, но я видела, что её душа мечтает остаться с Рамиром), села на трамвай и всего через двадцать минут вошла

С Сашей я провела полдня. Мы говорили ни о чём. В основном смеялись. Как оказалось и у меня, и у всех в палате, с чувством юмора полный порядок, а коё у кого даже зашкаливает.

Общение, как я и надеялась, получилось дружеским и ни к чему не обязывающим. Было пару моментов, когда меня покоробила мысль о собственной отходчивости. Ну, мне кажется, это не серьёзно, когда человек несколько дней назад вены резал, а сегодня скачет, как козлик и смехом заливается. А на душе так спокойно, будто и нет никаких шрамов на руках и на сердце.

Выходит, я легкомысленная?

Когда я уходила, Саша выманил у меня обещание прийти завтра. Он, конечно, понимает, как это эгоистично, пользуясь немощностью, вынуждать молодых и очень красивых девушек на отдыхе, предпочесть чудесному морскому моциону нюхание палат и больных, пропахших лекарством до такой степени, что невозможно определить, как давно они не мылись. А срок прошёл не малый. Впрочем, ему показалось, что девушка неплохо провела время. Он постарается, чтобы и завтрашняя встреча была весёлой и непринуждённой. Потому что он никого ни к чему не принуждает, а просто взывает к милосердию.

Я хохотала, откидывая голову назад, и чувствуя, как заворожено он любуется моей шеей, как благоговейно ловит всплески моего голоса.

О боже! Неужели этой дружбе скоро придёт конец? Как же боюсь я снова влюбиться!

Прежде чем закрыть дверь, я заверила Сашу и его сопалатников, что милосердие для меня дело обычное. Так что я, пожалуй, буду заглядывать к ним каждый день, по крайней мере, до тех пор, пока они меня не выставят, как надоевшую до чёртиков. А то, что я, в конце концов, им надоем, не имеет никаких сомнений.

Я много сегодня передумала о том, как быстро излечилась моя душа. Вспоминала слова медсестры, что и Саша чудесным образом вернулся к жизни. И мне, дневничок, подумалось о судьбе. Не она ли нас свела? Может, потому я и не переживаю о недавней трагедии, что она была заранее запланированной предысторией нашего знакомства? Ох, становлюсь суеверной. Одно меня беспокоит – Надюша влюблена в женатого человека. Я ни в коей мере не ставлю под сомнение её порядочность, впрочем, как и его. Но что же с ними будет?

Надя пришла домой поздно. Усталая и счастливая. Забыв поинтересоваться, как дела у Саши, она затараторила о своём Рамире. О том, какой он чудесный человек, а его книга – настоящий прорыв в истории развития всего человечества.

Я, конечно, доверяю Надиному вкусу, не зря же она в библиотекари подалась, но возводить брошюрку какого-то, пусть и фантастически красивого цыгана, пусть даже и грамотного, в ранг эпохальных творений, это уж слишком. Но перебивать старшую сестру я не посмела. Я впервые видела её такой восторженно-возбуждённой, почти сумасшедшей. Она мне и нравилась и пугала.

Когда Надя прервала поток речи, чтобы хлебнуть чаю, я тут же спросила её:

- А ты заметила, что Рамир женат?

Надино в момент скисшее лицо стало ещё одним подтверждением моих догадок: она безнадёжно влюблена.

- Жена и сын для него святы, он боготворит её… - опустошённо призналась Надя, - и от этого я люблю его ещё больше. И, знаешь, она не цыганка.

Боже, моя сестра и не скрывает своих чувств!

- Кто эта женщина? – Вырвалось у меня. В тот момент я ненавидела ту далёкую для меня, неосязаемую и бестелесную жену Рамира, укравшую счастье у моей Надюши. О, я знаю, как ей сейчас больно.

- Украинка. Они сейчас переживают семейный кризис. В ссоре. Он очень страдает из-за этой размолвки. По сыну тоскует. Сделал для него серёжку серебряную, но не знает, как передать. Жена считает его сумасшедшим и близко к мальчику не подпускает.

- Вот стерва! – Я искренне сочувствовала Рамиру. Нарвался на какую-то горгулью и мучается, а уйти благородство мешает и беззаветная любовь к сыну».

«08.07.19…

Привет, мой дневник!

Сегодня я так устала, что и слов нет, дабы выразить в полной мере моё состояние. Сейчас чиркну пару строк и упаду на кровать.

Надя смылась ни свет, ни заря, побежала книжку строчить.

Я дала волю своей лени и полежала аж до девяти, потом позавтракала, помогла тётушке со стиркой, а после отправилась в больницу к Саше.

Тётя снабдила меня огромным куском пирога, сказала, что нельзя к больному идти с пустыми руками. Ей виднее. Я застала Сашу сидящим на подоконнике. Боюсь и надеюсь, что он меня в окно высматривал. Когда я вошла в палату, он встретил меня такой умопомрачительной счастливой улыбкой, будто свершилось чудеснейшее из чудес. Мне даже показалось, что жизнь в Саше затеплилась только с моим появлением, а до этого он был как бы в выключенном состоянии.

Я несказанно обрадовалась, что мой новый друг уже не просто лежит, но и передвигается по палате. От переизбытка чувств я обняла его, а он, покраснев, объяснил, что ему позволили посидеть полчасика. Он тут же лёг, признавшись, что мои объятья вызвали в нём необузданное волнение, и лучше он оставшиеся минуты досидит вечером, когда его сердце не будет так истово биться. Я смутилась, но в тот же миг, в который раз, мысленно убедила себя, что наша дружба, возникшая на почве горя, хоть и не обычна, не имеет ничего общего с любовью. Так что, нечего так тушеваться.

Мы всей палатой съели пирог. Я ожидала вчерашнего всеобщего веселья, но три Сашиных соседа, дожевав свои куски, как по команде, занялись своими делами, можно сказать, притворились незаметными. Уверена, если бы им было позволено ходить, они немедленно покинули бы палату. Меня такое положение дел несколько смутило и озадачило. Пришлось общаться единственно с Сашей, а это оказалось не так весело, как если бы мы хороводились всей кампанией. Я тушевалась, он тоже, возникали паузы, мы говорили не о том, о чём хотелось бы, подыскивали не те слова, отчего неловкость только усиливалась. Набравшись храбрости, я спросила, почему Сашина родня не приходит к нему. Оказалось, они регулярно навещают его, но ближе к вечеру, так как все работают. «А-а-а», - протянула я, снова задумываясь, о чём бы ещё спросить.

Уходя от Саши и его товарищей,

Вечер я провела над книгой, дожидаясь Надежды. Она вернулась около девяти. Снова возбуждённая. О книге больше не говорила. Теперь все лавры достались другим достоинствам Рамира, оказалось, их не меньше сотни.

Я печально слушала её и в глубине души жалела. Да, он хорош, может, и правда, лучший мужчина на планете. Но у него есть жена. Жаль. Он мог бы составить прекрасную партию моей красавице-сестре. Но этому не бывать».

«09.07.19…

Вот, решила черкнуть пару строк перед сном. Надю сегодня не видела. Проснулась, её нет. Уже десять вечера, а она до сих пор не вернулась. Но я не волнуюсь, Рамир проводит её, не отпустит саму в ночь. Сегодня меня посетило подозрение, что умный цыган (я не видела его больше суток, этого времени хватило, чтобы освободиться от его чар) бессовестно использует мою сестру.

Но если и так. Что я могу сделать?

Когда я не любила, но думала, что люблю Максима, разве ж она смогла бы меня переубедить отступиться от него?

Моя Надюша любит преданно и беззаветно. И никакими словами её не излечить от этого.

У Саши всё хорошо, сегодня он сидел целый час и даже сделал два шага вдоль кровати. Несомненное достижение. Мне тоже есть чем похвастаться — я не выглядела как дура, легко поддерживала беседу и не робела, как в прошлую нашу встречу.

Уходя из больницы, чуть не столкнулась с его многочисленной роднёй. Едва успела нырнуть в лифт, когда они выходили с лестничной площадки. Узнала их по бабушке. Слава Богу, она меня не заметила. Саша говорил, что его родичи мечтают со мною познакомиться. Да только я боюсь этого знакомства. Сама не знаю, почему.

Ладно. Иду спать. Спокойной ночи, дневничок».

«10.07.19…

Надюшу снова не видела. По некоторым признакам определила, что она ночевала в комнате. Ох, доведёт её этот смазливый цыган до катастрофы. Если вчера я только освобождалась от первого благодатного впечатления, вызванного знакомством с Рамиром, то нынче я уже посмела злиться на него.

Надо сходить в контору, где теперь работает Надя, проведать её. А заодно, может, осмелюсь, высказать ювелиру, что думаю о его затее с книгой и вовлечении в книгопечатное предприятие моей сестры.

Саша сегодня был в ударе. Шастал по палате, пока ноги не подогнулись и он не рухнул. Слава Богу, я успела его вовремя поддержать и довести до кровати.

Слаб он ещё.

Кое-как доковыляв до постели, Саша присел, но руки, обхватывающие меня, не разжал. На мой вопросительный взгляд улыбнулся и сказал, что боится, если отпустит меня, потеряет сознание.

Всё это, конечно шутки. Да только вижу я, что влюблён он. И я его люблю очень, но как брата. Хорошо, что в палате мы не одни, а то не избежала бы откровений и признаний. Мне бы перестать к нему ходить. Да только не могу я его оставить.

Когда уходила, встретила в коридоре Сашину бабушку. Мне показалось — она меня дожидается в коридоре. Так и вышло. Бабушка, зовут её Руфь (мы представились друг другу), попросила меня задержаться на минутку. Мы спустились в зелёный дворик больницы.

Стоит ли говорить о том, что в моей голове было тесно от мыслей и предположений. Я не знала чего ожидать от строгой дамы преклонных лет, чопорный наряд которой отдавал отнюдь не нафталином, а самыми что ни на есть дорогими духами, немного приторными, как на мой вкус. Её взыскательный и надменный взгляд то и дело скользил по мне, вызывая неловкость, вгоняя в ступор.

Бабушка Руфь вела меня по аллее, в конце которой примостилась незаметная, увитая ползучими розами деревянная беседка. Внутри было пусто и прохладно, где-то неподалёку журчала вода, пахло разморенными на солнце цветами и подсыхающей травой. Мы присели на скамьи напротив друг друга.

- Ты ведь не любишь моего внука? – Спросила она без предисловий и почти утвердительным тоном.

- Люблю. Только не так, как ему хочется. – Я убрала волосы и посмотрела ей в глаза.

С моей стороны это был смелый поступок. Руфь вызывала во мне странное оцепенение. Она была подобна некому мифическому существу, охраняющему вход в святая святых. В данном случае это было Сашино сердце, уже бесцеремонно захваченное мною.

Её взгляд крепко вцепился в моё запястье, я посмотрела туда же.

О Боже!

Когда я подняла руку, дабы привести в порядок растрепавшийся локон, рукав отодвинулся, обнажив синий, отчётливый шрам.

- Ты хотела наложить на себя руки? – Она испуганно привстала и теперь не казалась неприступной крепостью.

- Неудавшийся любовный опыт. – Я честно рассказала о Максиме, о том, при каких обстоятельствах посетила больницу и случайно нашла умирающего Сашу.

Бабушка Руфь слушала меня, взволнованно прижимая руки к сердцу. Нет, никакой она не страж, а обычная женщина, которой не чуждо ничто человеческое.

Когда я закончила рассказ, она некоторое время молчала, а, заговорив и предав моему суду свои откровения, заставила меня затрепетать и душой и телом.

Саша не говорил мне, как оказался на больничной койке. Я, естественно, предпринимала попытки выяснить это, так как считала себя вправе услышать его исповедь. Я же не скрыла от него свой суицидный проступок и его причины. Однако, Саша уклонялся от ответа и ловко уходил от темы. После третьего раза я сочла свою назойливость в данном направлении болезненной для него и отстала.

Рассказ бабушки Руфи потряс меня. Оказывается, Саша, как и я, сам казнил себя. И за что? Несчастная любовь! Всё, как у меня, только мой роман был скоротечным, а у Саши длился полтора года. Меня Максим просто избегал, а его девушка бросила, принародно унизив, втоптав в грязь.

- Я, конечно, его не оправдываю, - вздохнула бабушка Руфь.- Повадки Марины говорили сами за себя. Неотёсанная плохо воспитанная девица. А какая наглая. Сколько раз я его увещевала, что не его поля эта ягодка. Хм, волчья ягодка, ядовитая. Но он не слушал. Любовь зла… Видела её на днях с кавалером под сорок. По всему видать, мужчина солидный и при деньгах. Я всегда подозревала, что Марина к Саше прилипла из-за нашего материального положения. Мы люди очень состоятельные, Саше ни

- Я была в отчаянии, - мне хотелось упасть на грудь доброй женщине и разрыдаться, но я всё ещё побаивалась её. – А когда увидела Сашу, подумала о вас, его родных, поняла ваше ещё неизвестное горе.

- Ой, доченька, как же неизвестное. Он домой не пришёл, что равносильно абсурду. Мы всегда знали, где он и когда придёт. Мне сердце ещё до срока подсказало – беда случилась. А уж как его мать убивалась. Мы на следующий день разделили между собой больницы города (семья у нас немаленькая), к обеду стало известно, что в больницах его нет, взялись за морги, но и там его, к счастью, не обнаружилось. На второй день, используя знакомства, мы потрошили область…

- Но как же вы не нашли его в больнице?

- Он пролежал на месте падения всю ночь и полдня. Ровно через час, как мой сын покинул эту больницу, сюда привезли Сашу.

В моей душе бушевало столько разных чувств от услышанного. Сколько случайностей, которых могло попросту не случиться, привели меня к Саше.

Боже, неужели, это любовь? Неужели, это судьба?

Нет, я пока не готова думать об этом.

Бабушка Руфь внимательно наблюдала за тем, как эмоции лихорадят моё лицо. Похоже, она понимала обо мне, больше чем я сама. В конце концов, она сказала:

- Никто не заставит тебя полюбить моего Сашеньку. – Слова её прозвучали так ласково, что я поняла — больше никогда в жизни не буду бояться эту добросердечную женщину. Она взяла мою руку, погладила покалеченное запястье. – Я очень тебя прошу, не губи его. Откажи ему так, чтобы он не умер. Пожалуйста. – На глаза бабушки Руфи навернулись новые слёзы, она промокнула их платком.

- Не переживайте, уверила я её, вставая, боль железным кольцом обхватила моё сердце, - я не смогу обидеть Сашу, никогда, и ни при каких обстоятельствах. Никто не поймёт его так, как я. Ведь недаром же судьба свела нас.

Так мы и расстались.

Ложусь спать. Надюши всё нет».

«11.07.19…

Сегодня я решила проведать Надю. Этот её стахановский напор меня пугает. Совсем сошла с ума. Надо что-то с этим делать.

Как я и ожидала, Надя сидела за компьютером в знакомой мне конторе. Таня, та девушка, с которой нас познакомил Рамир, находилась тут же, что-то писала за соседним столиком. Надя обрадовалась моему визиту, Таня вежливо поздоровалась и продолжила свою работу, сегодня она показалась мне бледной, в прошлый раз я позавидовала цвету её лица, Танины движения сковывало какое-то, едва заметнее, напряжение. Моя Надюша выглядела уставшей. Прежде чем вскочить мне навстречу, она спрятала рукопись в шуфляду и спустила документ на рабочем столе монитора.

Что за секреты?

Мы обнялись. Я высказала ей свою обиду — всё-таки, отдыхать приехали вместе. А она сачкует, избегает меня.

- Понимаешь, - Надя затруднялась с объяснениями, смотрела не мне в глаза, а за окно. – Рамиру нужна помощь. Я обещаю, что как только занесу книгу в компьютер, буду целые дни проводить с тобой. – Её взгляд померк.

Я с горечью поняла, что такой, казалось бы, приятный, исход, её отнюдь не привлекает. Она с радостью взялась бы печатать ещё двадцать рукописей, и совершенно бесплатно, лишь бы быть рядом с Рамиром.

- И много тебе ещё печатать? – Спросила я, стараясь не выдать свои истинные чувства.

Мне было очень жаль сестру и страшно оттого, что я без понятия, как помочь ей.

- Ну, с моими недюжинными способностями, недели две. – Она прикидывала срок и ужасалась его короткости. Когда будет готова книга, у неё не останется причины видеться с Рамиром. В то же время, врождённая порядочность не позволяла ей умышленно растягивать работу.

- Буду дни считать. – Я натянуто улыбнулась, бросила взгляд на въедающуюся глазами в какую-то бумагу Таню.

Знает ли она о Надиных чувствах?

Думаю, да.

Так как Надино лицо сменило выражение радости на трудно скрываемое нетерпение, я поспешила распрощаться.

- Я провожу тебя. – Таня вскочила со своего места, улыбнулась. – Страсть, как курить захотелось.

Мы вышли на площадку перед конторой, откуда открывался вид на обшарпанную стену шумного Нового рынка.

- Ну, что, я пойду. Пока. – На самом деле, я не спешила, понимая, что Таня не просто так вызвалась проводить меня.

- Постой со мной, Наташа. – Попросила она, доставая из кармана джинс пачку сигарет. – Не возражаешь?

- Кури. – Я вгляделась в её симпатичное лицо.

- А ты?

- Я не курю.

- Молодец. Я тоже хочу бросить, - заметила она, смачно затягиваясь. – Ты за сестру не переживай.

- А я и не переживаю…

- Да брось, у тебя же на лице всё написано. – Отряхнув пепел в урну, и сделав новую затяжку, Таня продолжила, - Рамир очень щедрый человек. Он вознаградит её.

- Не из-за награды она ему помогает, - бесцветно выдавила я, стыдясь собственных откровений.

- Да уж видно…

- Неужели всё так безнадёжно?

Таня бросила окурок в урну, всосала меня своим васильковым взором.

- Я и сама в него чуть не влюбилась. Слава Богу, Петька уже жил в моём сердце. Он друг Рамира, работает в типографии. И то, еле устояла. А твоя Надя вот не справилась с собой… Да только оно, действительно, безнадёжное. Вообще-то у цыган неверность дело, встречающееся нередко. Но не в клане Рамира. Там с этим строго. Он, хоть и осквернён, традиции семьи чтит свято. Мне мой Петенька много рассказывал о Рамире. Таких парней, как этот цыган, один на миллион…

- Что значит осквернён? – Может, я

- Он осуждён своим племенем и выдворен из табора. Для всех своих собратьев он умер. Для них позор общаться с ним, нельзя даже смотреть в его сторону. – Таня полезла в карман за второй сигаретой.

- Что же такого он сделал?

- Девушку свою убил.

Мне показалось, что ноги мои стали бетонными. Я не на шутку испугалась за Надю, а Таня тем временем продолжала:

- Правда, вина Рамира оказалась надуманной. Через какое-то время нашёлся настоящий убийца. Но только Рамир всё равно теперь цыган-одиночка, его выгнали без права возврата. Жена его теперешняя нашла его умирающим. Отмыла. Накормила. Наплевав на общество с его предрассудками, взяла в мужья цыгана и к тому же бомжа. Там такая любовь. Поругались они из-за книги. Но скоро всё закончится — книга будет напечатана, и он вернётся в семью…

- А как же Надя? – Глупо было спрашивать.

- Надя твоя умная девушка, умная и честная. Она всё понимает и ни при каких обстоятельствах не воспользуется ситуацией. Да и то, что они делают и мой Петюша вместе с ними — святое дело.

Я вспомнила, как поспешно Надя спрятала от меня книгу. А меня, значит, это «святое дело» никаким боком не касается?

- А ты читала?

- Я верю на слово, и ты поверь.

- Постараюсь. – Пора было расходиться, но я подозревала, что Таня не всё сказала, что собиралась.

- Ну, что, успокоила я тебя? – Похоже, она передумала вводить меня дальше в курс дела.

- Отчасти. Мою сестру ждут страдания, она уже мучается, а мне придётся бессильно наблюдать за её терзаниями. Я не могу ей помочь.

- Никто не в силах. Но Надя не из тех, кто способен руки на себя наложить. Уже одно это добавляет оптимизма. Не так ли? – Она впилась в меня глазами, я едва не отпрыгнула подальше от девушки. Неужели Таня знает о моём безрассудном поступке? – Что ж, мне пора работать. Пока.

- Пока. – Я медленно пошла к рынку, хотела купить апельсинов Саше и его друзьям. Это, дневничок, стереотип такой — если идёшь в больницу, так обязательно тащишь с собой или банку варенья, или сетку апельсинов. Кстати, у киношных героев тоже такая традиция есть. Непонятно, кто от кого заразился, мы от них, или они от нас.

Саша сегодня чувствовал себя настолько хорошо, что выплясывал в середине палаты гопак. Мы с его товарищами ему хлопали. Я любовалась им, он видел это, его бездонные глаза поглощали меня целиком, и я тонула в них, счастливая и беззаботная, забывая о тревогах, связанных с сестрой.

Проведя в больнице активных и весёлых три часа, я поспешила удалиться, боясь, что скоро заявится Сашина семья. Убегая, пообещала, что завтра приду пораньше.

Остаток дня провела на берегу в шезлонге с книгой в руках. Больше не боюсь встречи с Максимом. В дом ушла к вечеру из-за комаров. Они тут размером с теннисный мячик. Шучу, конечно, но если судить по их громогласному жужжанию и укусам, можно так подумать».

«12.07.19…

И как я могла забыть, что сегодня воскресенье?

Утром я вошла в Сашину палату, а там…

Меня уже ждали. Я не узнавала ставшую родной просторную светлую комнату. От избытка народу она потемнела, теперь больше озаряясь переизбытком чувств дружного семейства, наконец, поймавшего меня.

- Знакомься, Наташа, это мои родственники, - хитро улыбнулся Саша и подвёл ко мне, ни живой ни мёртвой, женщину удивительно красивую и потрясающе с ним схожую. – Это моя мама Елизавета Абрамовна.

- Очень приятно. Наташа. – Пролепетала я, пожимая педантично ухоженную руку и вдыхая тонкий аромат фиалковых духов.

- Папа, Иван Яковлевич. Сестра Римма.

Я приняла рукопожатия смуглого Сашиного отца и зеленоглазой сестры.

- Дедушка Абрам, бабушка Анна. – Ко мне приблизились стройный старик со странной причёской и очень милая бабулька в шляпке, пожалуй, самая свойская личность из всей высокородной компании.

- Это бабушка Руфь. Вы знакомы.

Я улыбнулась, бабушка Руфь добродушно качнула головой.

- Тётя Сара и дядя Лука. – Мужчина добродушно улыбнулся, женщина смерила пристальным изучающим взглядом.

- А вот и мой кузен. Его зовут Иосиф.

В палату влетел запыхавшийся взъерошенный молодой человек очень благодушного вида.

Я краснела, бледнела, жала руки и затравленно улыбалась, всецело ощущая себя не в своей тарелке, будто откусываю от чужого пирога.

- Это не все, - «обрадовал» меня Саша. – Остальные придут вечером.

«Слава Богу, к этому времени меня здесь не будет», - подумала я удовлетворённо.

Имена тех, кто есть, уже улетучились из моей памяти, а запоминать новых, тем паче, если их зовут так же диковинно...

Все расселись. Кто на стулья, кто на кровати, любезно предложенные Сашиными соседями в качестве сидений, кто на подоконник и тумбочки. Меня Саша усадил рядом с собой. И пользуясь тем, что при посторонних, я не стану его отталкивать, обнял за плечи. По благосклонным взорам Сашиных родичей я поняла, что наш с ним союз — дело решённое. Одна только бабушка Руфь глядела на меня упреждающе, напоминая взглядом о данном обещании не обижать её внука.

Сашина семья, несмотря на всю внешнюю неприступность, оказалась оживлённой и на удивление весёлой. Скоро я расслабилась и беззаботно болтала то с Иосифом, то с Риммой. Римма, как и я, через год планирует закончить школу десятилетку, Иосиф — студент третьего курса Одесского Политехнического института. Общий язык с ними я нашла сразу, они так старались отвлечь меня от смущения, что Сашины, время от времени вставляемые, ободрительные реплики теперь оказались лишними.

Я не заметила, как пролетело время. Бабушки Анна и Руфь извлекли из сумок кучу всевозможных вкусностей, дедушки и папа сдвинули тумбочки со столом, подтащили кровати. Недовольные поначалу таким самоуправством медсёстры были радушно приглашены на обед. Собралась шумная и разношёрстая кампания, в которой для меня определили самое почётное место.

Я чувствовала, как бросают на меня украдкой взгляды бабушки и мама, как замолкают мужчины, лишь только я скажу слово. Даже медсестрички относились ко мне с особым почитанием.

Я думаю, что не заслужила таких почестей. Я не хочу ничем выделяться. А ещё — такое положение дел обязывает меня пересмотреть своё отношение к Саше, и, наконец, честно признаться себе, что люблю его беззаветной и преданной любовью, что не мыслю дальнейшей жизни без него, что его родные уже сейчас дороги мне, потому что он моё

Вечером к нам присоединились дедушка Иаков, тётя Ребекка, дядя Рувим и два их сына Стас и Сергей. Стало ещё веселей, а о пространственном дефиците и говорить не буду: Стас и Серёжа попросту приземлились на коврик, а их отец оседлал какое-то приспособление для медоборудования. Меня ещё теснее вдавили в Сашу, отчего я млела и нередко уходила в себя, прислушиваясь к биению его благословенного сердца, которое билось теперь для меня одной.

Дедушка Иаков по дороге в больницу забежал на рынок и купил два килограмма креветок. Мы продолжали общаться, одновременно отдавая должное дарам Чёрного моря. Я уже вовсе не стеснялась и старалась более всех. Люблю креветок до умопомрачения».

«13.07.19…

Сегодня встала, нет, вскочила, в шесть. Раньше мне везло на цифру тринадцать, но не сейчас. Этот знаменательный день, тринадцатое июля, я запомню надолго. Первым, с кем я встретилась, и, надо сказать, жаждала этой встречи, как полярник лета, был унитаз. Моё общение с этим предметом санитарного быта происходило в течение всего дня с пугающей регулярностью — до настоящего момента раз тридцать. Меня рвёт нещадно, силы от этого не прибавляется. Боюсь, что скоро не смогу подняться с кровати. В последний раз, проходя мимо зеркала, увидела в нём зелёного человечка с покрасневшими глазами и представила себе радость уфологов, попадись я им. Вмиг утащили бы в свои лаборатории для опытов.

Надя утром собралась было уходить, но, когда увидела меня, бредущую из уборной, бросила сумку.

- Что с тобой?

- Креветки, - успела пожаловаться я и спешно поворотила назад.

Даже от единственного произнесённого слова «креветки» меня вывернуло наизнанку.

А ведь предупреждала мама, снаряжая нас в дорогу, насчёт базарных креветок. Вот тебе, дневник, наглядный пример мамонеслушания и заслуженной кары за него.

К обеду мне заметно полегчало. Тётя непрерывно поила меня какими-то отварами. Её сыновья испуганно заглядывали в комнату и таращились на меня, как на покойника. Надюша сидела весь день у моего изголовья и гладила мои волосы. Когда я поняла, что визиты в уборную заметно сократились, отпустила сестру.

Ох, видел бы ты, дневник, её радость. Отсутствовала она часа три. Скоро вернулась, передала мне от Рамира гостинец — серебряное колечко с изумрудиком.

Сам ли он догадался, что я люблю больше прочих драгоценностей именно этот камень, или Надюша подсказала?

- Это же дорого! – Воскликнула я, натягивая на похудевший палец подарок.

- Рамир ювелир, для него это пустяки.

Я покрутила рукой то в одну сторону, то в другую — великолепная работа, очень мне идёт.

- Кстати, - она полезла в сумку и вынула свёрточек. – Тут порошок, его надо разбавлять в кипятке и принимать как побольше.

- О нет! Нет! – Завопила тётя. – Колечко — ладно. А порошок… Ни за что не дам пить моей девочке цыганское пойло. Они же ворожат на каждом перекрёстке. Убери!

Надя покраснела, но послушалась тётю, вернув порошок в сумку».

«16.07.19…

Несколько дней я была лишена возможности делать записи в своём дневнике, и на то были веские причины.

Ночь прошла спокойно. Но к утру мне стало совсем худо. Теперь меня рвало желчью. Поднялась температура. Я не держалась на ногах, Надя принесла мне таз в комнату.

- Скорую надо вызывать! – Вскричала тётя, лишь войдя в нашу спальню. Я видела её в какой-то дымке, меня колотило, как в предсмертной агонии.

- Не надо, - неуверенно попросила Надя, - они увезут её в больницу и будут травить чем не попадя.

- Твой Рамир тебя научил?

Тётя, на которой мне наконец-то удалось сфокусировать зрение, глядела на Надю как-то уж слишком неприветливо. Будто в чём обвиняла. Однажды на базаре цыгане у неё кошелёк свистнули, а там была приличная сума. С тех пор тётушка подозрительно относится к вороватому племени.

Только Надя-то тут причём?

- А если и он? – Надя метнулась на кухню и уже через миг возвращалась со стаканом кипячённой воды. Я услышала треск замочка сестриной сумочки и скоро в моё горло полилась какая-то жидкость (Надя запрокинула мне голову, не спрашивая, я была точно кукла безвольная).

- Ух! Трави! Трави сестру! – Всплеснула руками раздосадованная тётка. – Сама сдурела от своего цыгана, теперь сестрёнке задури голову. Эх! Пропала девка! Обе пропали.

Ровно через десять минут в комнату входили люди в белых халатах. Тётушка таки вызвала скорую помощь. Я с покорностью тряпичного зайца вынесла несколько уколов, проглотила не меньше пяти таблеток и, в конце концов, перекочевала из родной кровати на носилки.

- Вы сами не понимаете, что делаете! – Кричала Надя на тётю.

Крик её удалялся.

- Ты её чуть не убила со своим шаманом проклятым! – Отбивалась тётя.

- Он не шаман!

- Все они чернокнижники!

В машине скорой помощи тётя и Надя угомонились. Но, лёжа между ними, сидящими по бокам салона, я чувствовала, как надо мной пролетают стрелы невысказанных упрёков, пущенные испепеляющими взглядами. Невольно я стала яблоком раздора.

Меня определили в реанимацию, к счастью, посетителей туда не пускают. Мои неугомонные родственницы остались за порогом.

Напоследок Надюша шепнула мне: «Вот увидишь, завтра ты встанешь на ноги».

Так и вышло. Проведя ночь в реанимации, я проснулась обновлённым человеком. Я бодро вскочила с кровати, по-кошачьи долго потянулась и принялась делать утреннюю гимнастику, чем сильно напугала вошедшую сестричку.

- Ты же вчера умирала? – Недолго думая, спросила девушка.

- А сегодня вот живу. Можно мне домой?

- Ну, я не знаю, - она вышла и скоро вернулась с врачом. – Вот.

- Здравствуйте. – Я продолжала разминать кости и мышцы.

- Что это вы делаете, больная? – Доктор средних лет сурово, но не страшно, сдвинул брови.

- То, что и всегда — зарядку. И вы ошибаетесь — я не больная.

- Лягте немедленно в койку. У вас смертельный диагноз.

Я заметила, что врач осторожно озирается по сторонам, подозревая во мне, пышущей здоровьем, лазутчицу, непонятно, по каким причинам вторгнувшуюся в реанимацию, в то время как настоящая больная, которой следует, как написано в бумагах, умирать, прячется где-нибудь под кроватью.

- Кто вам такое сказал? – Я потянулась к потолку за руками.

- Ваши анализы.

- Они ошиблись

- У нас здесь, знаете ли, не шарашкина контора, чтобы ошибаться.

- По-вашему, я похожа на покойника? – Тут я вспомнила, что

- А вот это похоже на правду. – Врач смягчился и добродушно улыбнулся сестричке. – Переведите Антипову в токсикологическое отделение.

- А можно домой?

- Сделают повторные анализы, тогда и решим.

Войдя в палату токсикологии, я глазам не поверила. На кровати у окна сгорбленная и понурая сидела бабушка Руфь.

- Наташа! – Радостная оживлённость мгновенно вспыхнувшая на её лице, согрела мне сердце. – А мы не знали, что и думать. Сашины кузены ищут тебя по всей Одессе.

Мне вспомнилось, как я, убитая горем, бегала по городу, разыскивая Максима. Казалось, это случилось вечность назад, какою же наивной дурой я была.

- А вы что здесь делаете? – Мой вопрос прозвучал по-идиотски, да поздно было исправляться.

- То же, что и ты, - грустно улыбнулась бабушка Руфь, - пожинаю плоды собственной глупости и легкомысленности своего мужа. Он же знает, что я к креветкам слабость питаю, как и ты, девонька.

- А как остальные? – Не дай Бог, Саша заболел.

Я не на шутку испугалась за его жизнь, мои тревоги выплеснулись на лицо, явно порадовав женщину.

- Ну, плохо было всем. Сашу врачи сразу на капельницу посадили, он же в больнице. Мне, как видишь, понадобилась скорая. Прочим нашим сотрапезникам повезло больше — отделались небольшим расстройством желудка. А ты сама как себя чувствуешь?

- Я уже полностью поправилась, но врач не хочет отпускать.

- И правильно делает, мне без тебя скучно будет. – Руфь достала из кармана халата карты. – А давай в дурака сыграем.

Моя тётя застала нас за игрой в карты. Мой здоровый, молодецкий цвет лица так её обрадовал, что она запричитала на всё отделение:

- Наташенька, доченька, а я уж думала!... Мне когда в реанимации сказали, что тебя там нет, я не так поняла и… я так испугалась…что бы я твоей маме-то сказала… - Она разрыдалась.

Я бросилась к тёте, обняла, извиняющимся, смущённым взглядом нашла бабушку Руфь, мне было неудобно за тётю. Но бабушка Руфь нисколько не была поражена поведением моей родственницы, похоже, волнение той сильно её расстроило.

- Со мною всё в порядке, - пыталась я успокоить тётушку. – У них тут с анализами какая-то неразбериха сделалась.

- Да у тебя вчера без анализов диагноз был на лице написан. – Возразила тётушка, давясь всхлипом.

Слава Богу, мне удалось её успокоить. Я познакомила тётю с бабушкой Руфью. Они разговорились, и вскоре стало заметно, что обе питают друг к другу искреннюю симпатию. Правда, тётя то и дело всматривалась в меня, словно не доверяя своим глазам. Меня эти взгляды угнетали.

Когда я уходила сдавать повторные анализы, тётушка сочла уместным остаться в палате, дабы продолжить общение с новой знакомой. Она настолько успокоилась, что заметно радовалась возможности пошептаться с бабушкой Руфью наедине. Ясное дело, косточки будут мне перемывать и Сашу не забудут.

Вернувшись через полтора часа, я застала их увлечённо беседующими, с головами склонёнными друг к другу. Может, мне послышалось, хотя, вряд ли, склонялось Сашино имя.

Что и следовало ожидать.

Поначалу тётушка и бабушка Руфь даже не заметили моего вторжения. А когда обнаружили, я поняла — не желательного. Видать, не договорили. Я всматривалась в их лица и видела двух родственниц. Понятно, если Сашина бабушка в чём-то и сомневалась, моя тётя нас уже и расписала и обвенчала. И по всему видно, очень довольна таким исходом дел.

Наконец, тётя ушла, вспомнила о каких-то неотложных делах. Меня она небрежно чмокнула в щёку, а с дражайшей Руфью прощалась горячо, словно с давней подругой, которую только встретила после двадцатилетней разлуки.

- А ты не говорила, что лежала в реанимации. – Упрекнула меня бабушка Руфь.

- Не успела. Да и говорить особо не о чём. Я там переночевала.

- Надо, что ли, нашим позвонить, чтобы прекратили поиски, - бабушка суетливо заёрзала на кровати, но не поднялась. – И как это вас угораздило не обменяться ни телефонами, ни адресами?

- Думали, успеем.

- Не всё в жизни, как думается.

- Но мы успеем. Никто же не умер. – Её пророческий тон мне не понравился, терпеть не могу пессимизма.

– Знаешь, что. Сбегай-ка к автомату на первом этаже, позвони моему мужу на работу. Запомнишь номер?

- А давайте вместе.

- Сбегай, сбегай.

Бабушка Руфь снова заёрзала. И тут я поняла — её ноги больше не подчиняются ей. С тех пор, как я вселилась в эту палату она ни разу не встала. И зачем под её кроватью утка? Она не может дойти до туалета, она вообще не может ходить.

- Говорите номер. - Сжав губы, я выскользнула в коридор.

Смахивая слёзы, побежала искать телефон. «Господи, пусть она поправится. Пожалуйста. Пожалуйста. Она такая хорошая», - шептала я.

Дедушка Иаков очень обрадовался, услышав мой голос.

- Как же, как же, сейчас всех оповещу! – Кричал он в трубку, а я убирала ухо подальше. – А как там моя Руфочка? Ходит уже?

Мне не хватило смелости сказать ему правду.

- Да. Скоро начнёт вальсировать.

- Вот и славненько. Ты передай ей привет. Скажи, что завтра увидимся. Сегодня мы, как и договорились, согласно установленной очерёдности, будем навещать Сашу.

Попрощавшись с дедушкой Иаковом, я побежала наверх.

В палате я застала трогательную картину: Надюша сидела на кровати рядом с бабушкой Руфью, а Рамир устроился на стуле напротив женщины. Цыган держал в ладонях её руку и что-то тихо говорил. «Будто гадает», - подумалось мне.

Я опрометью бросилась на шею сестре.

- Надюшенька, что же вы так долго не шли?

- Ждали, когда тётушка отчалит. – Улыбнулась Надя.

- Нам уж казалось, что она тут поселиться вздумала. – Добавил Рамир серьёзно.

Чёрные глаза цыгана внимательно изучали каждую чёрточку на моём лице. Наконец, он спросил о состоянии здоровья. Я ответила, что хочу домой. Но врач говорит, что у меня смертельный диагноз. Я снисходительно улыбалась по поводу отсталой медицины. Но Рамир не поддерживал моего веселья и скоро переключился на бабушку Руфь. Она к этому времени заметно побледнела и, извинившись, прилегла. Мне было приятно, что её нисколько не покоробил и даже не удивил визит ко мне цыгана. На его вопросы, касаемо здоровья, она отвечала сдержанно, вероятно, стыдясь своей слабости. Было видно, что с каждой минутой ей становится хуже.

-

- Вы не переживайте так. Вчера вечером я себя ещё хуже чувствовала, а к утру отошла. – Слабым голосом пролепетала женщина.

Этот прерывающийся почти хрип не на шутку меня перепугал. Я стремительно понеслась в пищевой блок.

На кухне кипятка было хоть залейся. Я черпнула кружкой из огромной кастрюли и полетела обратно в палату.

- Кто-то хотел отравить вашу семью. – Шептал Рамир, Надя молча кивала головой. – Возможно, причина в Наташе.

Меня словно припечатало к стене. Это был бред полнейший. И не предполагала, что среди цыган тоже бывают параноики.

Ну, ответь, дневничок, кто я такая, чтобы хотеть меня убить?

Бабушка Руфь к словам Рамира отнеслась очень серьёзно. А мне было стыдно за него и я, как была, с кружкой в руках, стала пробираться бочком по стеночке на выход. Чего- чего, а подробностей жестокого покушения мне слушать не хотелось.

- Наташа, - позвала Надя, - давай кипяток сюда.

Пришлось остаться.

Рамир немедленно насыпал в чашку своего фирменного порошка и предложил бабушке Руфи выпить. Что она сделала без тени сомнения и с выражением признательности на лице.

Зашла медсестра и, с жеманством поглядывая на Рамира, сообщила, что мои анализы можно в институте выставлять, как образец здоровья, но выписаться сегодня я не смогу, так как мой врач уже ушёл.

Надя погладила меня по плечу.

- Поздравляю, - Рамир отвесил мне неглубокий поклон, - завтра мы придём за тобой.

Скоро мои гости попрощались с нами и ушли.

- Он пророк, - измождённым голосом проговорила бабушка Руфь.

- Нет, - не без досады возразила я. – Он писака. Фантазёр. Задурил голову моей сестре, а сам женат.

- Она выполняет великую миссию. Великую и опасную, настолько важную, что даже на тебя, непосвящённую, ведётся охота.

Я не стала спорить, разумно обвинив в сказочных заблуждениях Сашиной бабушки порошок Рамира. А, может, цыган и над старушками властен, очаровывает всех подряд без разбору. Как хорошо, что на меня его чары не действуют.

Утром бабушка Руфь была как новенькая. За мною, как и обещали, пришли Надя и Рамир. Бабушку Руфь я покидала с большой неохотой, за те недолгие часы, что мы провели вместе, она стала моей подругой и нашла в моём сердце уголок. Отныне я остро нуждалась в общении с ней.

На пороге больницы мы столкнулись с Сашиными родителями. Наша бурная встреча походила на воссоединение потерявшихся родственников. Меня переполнял такой восторг. Сама не знаю, отчего так обрадовалась. Эх, Саша, Саша, попала я в твои сети, что и не вырваться. Всех люблю, кто с тобою связан. Всё, чего ты касался, отныне для меня священно. Как же я жажду увидеть тебя.

По дороге Надя подшучивала надо мною. Моя горячая взаимная привязанность к Сашиным родителям поначалу потрясла её. А потом она вдруг вспомнила свою старую привычку зубоскалить по поводу и без повода.

Я радовалась, видя свою сестру прежней, не отягощённой какими-то странными знаниями из книги и обязанностями, связанными с ними.

- Вообще-то, свершается вопиющая несправедливость, - вещала моя сестра облокотясь на поручни в автобусе. – У твоего Саши какая фамилия?

- Надеждин.

- Правильно. Значит чей? Мой. Мой и только мой.

Рамир скромно улыбался, и мне это было неприятно. Он ни капельки не ревновал, но Надю это не волновало. А я обижалась.

- Хочешь взять его себе? – Спросила я неуверенно.

- Да, - серьёзно ответила Надя. – Для тебя.

Моё сердце сжалось. Как же она страдает, её чувства обострены. Она шутит, но ей не до шуток. Не имея собственного счастья, она мечтает сделать счастливыми всех вокруг.

А что Рамир? Неужели, его это ни сколечко не тревожит? Я смотрела на него и ничего не понимала. Если Рамир и переживает что-нибудь, по его поведению это невозможно определить.

Мы приехали домой, расцеловав тётушку и её сорванцов, я тут же собралась к Саше. Но тётя перегородила мне выход. Сказала, что сегодня мне не светит больше выйти из дому. Вот я и засела писать дневник, а потом книгу почитаю. А завтра я обязательно навещу Сашу. И тем жарче будет наша встреча, подогретая долгой разлукой».

«17.07.19…

За окном уже луна хозяйка. Надя ещё не появлялась. Я немного расстроена. День мой прошёл в больнице. Саша теперь ходит без затруднений и даже немного бегает. Ему позволили выходить на улицу. Благодаря чему, нам впервые удалось побыть наедине. Я и ждала этого и боялась.

В беседке, увитой цветущими розовыми кустами, затерянной в зелени парка, я услышала его взволнованное признание в любви. В тот миг трепетного откровения он был прекрасен, как Бог. Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, и мне казалось, что бездны его очей поглотили меня всю целиком, а внутри них умиротворённая нирвана ласкает мою душу и этот миг соединяется с поющей волшебными голосами мифических арф вечностью. Я не способна была вымолвить ни слова.

Где-то вдали журчал ручей. И я была тем ручьём. Шелестели деревья. То шуршали мои одежды. Трава благоухала ароматом моих чувств. Я любила, и это похоже было на смерть. Я умирала, чтобы снова родиться и теперь жить вечно. И жизнь моя будет лишь для него одного. Я жаждала стать всем, в чём он нуждается, насыщать его день ото дня, утолять его жажду, облегчать его труд, занимать его досуг. Если солнце померкнет, я стану его солнцем. Если звёзды угаснут, мои глаза заменят их. Если его дом – Вселенная вдруг исчезнет, он станет жить внутри меня. Отныне я его Вселенная.

Но возможно ли всё это выразить словами?

- Понимаешь, Саша... – начала я осторожно.

- Подожду. – Порывисто сказал он, прерывая меня. Не правильно меня поняв, Саша спугнул мои, вырывающиеся наружу, откровения. – Ничего не говори. Я открылся тебе не для того, чтобы ты сделала то же самое. То было проявление моей воли. Но ты не обязана повторять за мной. Мы друзья. Я не прошу твоей любви, или благосклонности. Я просто люблю, и это делает меня счастливым. Мне больше ничего не нужно от тебя. Просто, я хотел, чтобы ты знала…

Его ненужный монолог охладил мой пыл. Как же он ошибается. Очарование священного мига рассеялось. Мы друзья, и это правильно. Я слишком ещё юная, чтобы желать большего.

Завтра Сашу выписывают. Он

Мы друзья. И это не только его счастье. Я смогу его видеть, ощущать, обонять, моё сердце разрывается от благодарности к нему, к Богу, ко всем, кто соединил нас.

Вот и Надюша пришла. Сейчас поздороваюсь с сестричкой, и баиньки…»

«18.07.19…

Надя мне вчера не понравилась, слишком много забот ютится в чертах её юного лица. Она много думает и ещё больше недоговаривает. Пришла домой какая-то потерянная, отстранённая. Казалось бы, всё тут понятно — несчастная, безответная любовь. Но я чувствую, что не только это тревожит её. Мне даже стыдно наслаждаться жизнью, когда она такая.

Но я всё-таки рискнула наслаждаться. Мы с Сашей сегодня ездили в катакомбы на экскурсию. Сели в Икарус, отправляющийся от железнодорожного вокзала и уже через сорок минут под убаюкивающий рассказ экскурсовода прибыли под Одессу в село Нерубайское. Ещё немного истории, и вот мы спускаемся на каменную площадку. Нам вручили по свече и пригласили войти в сырость и прохладу подземелья, которое когда-то стало домом для сотен героев, среди которых была Сашина двоюродная бабушка. Я гордилась ею, как своей родственницей. Мысль, стать в будущем Сашиной женой прочно засела в моём мозгу.

Назавтра Саша пригласил меня к себе в гости. Его родители хотят о чём-то поговорить со мной. Я теряюсь в догадках, а он хитро улыбается. Говорит, что я останусь довольна. Но мне, честно говоря, боязно.

Уже полночь. Иду спать. Где же Надя?»

«02.08.19...

Ну, здравствуй, дневник. Я только что приехала из прекрасного путешествия. Сколько же времени я к тебе не притрагивалась? Целых две недели! Прости, не до того было. Дело в том, что я путешествовала. Вернулась сегодня, переполненная впечатлениями и надеждами.

Я вошла в дом, обнялась с тётей, вручила гостинцы Димке и Кирюше. С самым искренним пылом бросилась на шею дяде Боре, на днях возвратившемуся из плавания. И не подозревала, что так соскучилась по нему. В последний раз я видела его три года назад. Наши одесситы всей семьёй приезжали к нам во Владивосток Новый год встречать. Весёлый праздник получился, если, конечно, не считать, что в финальный день гостевания Кирюша неудачно скатился с горки и сломал ногу. Ох, и сокрушался же дядя Боря, что случилось это печальное событие не дома, где у него полно связей в медицинских кругах, а на Дальнем Востоке, где полностью придётся положиться на знакомства свояченицы и её мужа.

Дядя Боря рассказал мне, что пока я путешествовала, его корабль пришвартовался в Ильичёвском порту, команда была отпущена в отпуск. Я спрашивала у похорошевшей и помолодевшей тёти, неужели она ничего не знала о таком счастливом обороте событий.

- Я всегда в курсе, когда Боренька вернётся, дни считаю, - она с нежностью, ласкающим взглядом смотрела на мужа, - да только молчу, боюсь сглазить и детишек расстроить понапрасну.

Обогретая счастьем родных, собственная моя любовь маковым цветом полыхала внутри меня, я видела себя и Сашу на месте дяди и тёти. Мы только что расстались, но я уже чахла по нему, рвалась душой и телом воссоединиться с ним на веки вечные. Нет, не правы церковные батюшки, говоря: «…пока смерть не разлучит вас». Смерть никого не разлучает, если любовь настоящая. Смерти ведомо милосердие, она уважает истинные божественные порывы наших сердец. Она несёт влюблённых в те миры, где они будут бесконечно счастливы. Только плебеи забиваются в норы, учуяв шаги Смерти, потому что они не знают Любви.

Когда суета по поводу моего возвращения улеглась, и тётушке удалось всунуть в меня не меньше полкилограмма вкусностей, я осторожно, боясь выдать затаённое волнение, спросила, как поживает моя Надюша. Её, как и следовало ожидать, я дома не застала.

- А, - тётя хмуро махнула рукой. – Дома не бывает, ничего не ест. Стала прозрачная. Может, ты её уму-то разуму поучишь. Ну, не нужен ей тот цыган проклятый.

- Постараюсь, - сердце моё сжалось. Я надеялась, что за время моего отсутствия, хоть что-нибудь изменится в лучшую сторону. К сожалению, всё осталось по-прежнему. Не было бы хуже.

- А что ты не хвастаешься, - вдруг спохватился дядя, - когда свадьба? Терпения хватит школу закончить?

Я зарделась, как новогодняя ёлка. На мгновение мне почудилось, будто в дядюшкином голосе промелькнула нотка лукавства.

С чего бы это?

- Официально пока не звали, - мне стало неловко, как это дядя угадал мои чувства.

Я, и правда, позабыла обо всём на свете. Теперь меня не волновали ни институт, ни выпускные экзамены. Я думала только о Саше.

- Официально?

- Ну, было что-то неофициальное, а возможно, мне показалось…

- А когда позовут официально, что ответишь? – Опасливо поинтересовалась тётя.

- Да. – Я впилась глазами в пол, будто собиралась проникнуть взглядам сквозь перекрытия, дабы пересчитать банки с соленьями, ютящиеся на полках подвала, что расположен под кухней.

Хорошее настроение тётушки стало просто феерическим. Казалось, вот-вот из неё салюты полетят. Я, конечно, понимала, отчего она так жаждет выдать меня замуж. Её волновала моя неустойчивая психика, наверняка, втайне от меня бегала по докторам, советы выспрашивала. И, конечно же, слышала, что для неуравновешенной девицы счастливое замужество станет лучшим из лекарств.

Так мы и завершили вечерню трапезу, озаряя друг друга восторженными взглядами и комплиментами.

Наконец, я уединилась в комнате. Устала! Жуть! Но не лягу, пока не запечатлею основные события двух последних недель. Такое надо записать, чтобы и через сто лет, находить усладу в чтении отображённых на бумаге воспоминаний.

Помнишь, дневник, я упоминала, что Сашины родители хотели со мною поговорить?

Так вот, они предложили мне отправиться с ними на неделю в Геленджик. Там у них родственники недавно большой дом купили и вот уже второй месяц настоятельно зовут в гости всех своих на новоселье.

Я, само собой, растерялась с ответом. Сам понимаешь, меня практически в семью пригласили. Чуть ли заочно руку и сердце своего сына не предложили. Взглянув на Сашу, напряжённо ожидающего моего приговора, я сказала — да. Тогда тётя Лиза, тут же вошедшая в роль организаторши моего путешествия, пионервожатским тоном спросила у меня тётушкин адрес и сказала, что в шесть утра они за мною заедут.

Распрощавшись с тётей Лизой и дядей Иваном и попросив Сашу

Первое, что я поспешила осуществить, это посещение Центрального универмага. Нельзя являться на новоселье с пустыми руками.

Но что подарить?

Подарок должен быть и приятным, и полезным, и не громоздким. Кто знает, на сколь вместительна машина Сашиных родителей и сколько вещей они в неё затолкают.

Купить посуду? Хороший презент. Но в дорогу такой груз брать опасно, можно не довезти.

Моё внимание привлёк торшер с восточной тематикой.

Великоват.

Набор столовых приборов?

Тяжеловат.

Что же брать-то?

Мой взгляд упёрся в неброскую плетённую фруктовницу, и форма, и узор отличались изящным вкусом и оригинальностью. Такие обычно не используют в быту, а оставляют на виду, как украшение интерьера. Фруктовницу упаковали, и я довольная поспешила домой, складывать вещи. Тоже не лёгкое занятие. Надо отобрать минимум необходимых вещей, так я считала, опять же, из-за неизвестной мне вместимости машины.

От тёти я ожидала чего угодно — напутствий, предупреждений, упрёков в необдуманности поступков, но только не жаркого одобрения. Я готовилась к спорам и убеждениям, — де нескромно девушке пускаться в путь с семьёй, которую едва знаешь. Однако, тётушка и не думала препираться, а предпочла засыпать меня полезными советами по поводу того, что брать с собой, а что оставить. Дальше этого предмета её наставления не двинулись. В конце-концов, она собрала мне сумку, впихнув туда не столько нужные предметы туалета, сколько платья и сарафаны, подчёркивающие мою фигуру, не забыла украшения, со словами: «ишь, чего придумала. Ты туда не читать едешь», - откинула в сторону приготовленные мною книги. Я, пребывая в том нестабильном и противном состоянии, когда всё валится из рук, промолчала.

Утром тётушка, закончив с приветствиями и расшаркиваниями, вручила Сашиной маме меня с вещами, а в придачу огромную сумку, набитую продуктами. Тётя Лиза замахала руками, уверяя, что еды и так больше, чем требуется. Но легче убедить реку не бежать к океану, чем мою тётю переубедить исполнить задуманное.

И скоро я с двумя сумками была погружена в микроавтобус Газель.

Пока Саша укладывал мои пожитки в багажный отсек, я, робея и заикаясь, здоровалась с его родными. Тётушка, заглядывая в салон автомобиля, делала то же самое, но не в пример мне, без доли застенчивости, с радостным задором, будто знает всех с десяток лет.

- Это тётя Мила. – Сказала я, глядя за окно, боясь, что мою словоохотливую родственницу примут не за то, что она есть на самом деле. Даже мне, хорошо её знающей, сейчас она казалась ярмарочной зазывалой, единственное достоинство которой — резвый язык. Но никто из снобистского семейства и не думал одарять тётю Милу пренебрежительным отношением в виде презрительных взглядов и едких замечаний. Наоборот, её принимали очень приветливо, кое-кто даже принялся отшучиваться. Глядя на такое добродушие Сашиных родных, я расслабилась и позволила себе осмотреться.

Ехать в Геленджик мне предстояло не только в обществе самого Саши, его родителей и сестры. Кроме них я обнаружила в салоне трёх Сашиных кузенов и дядю Рувима.

Сказав пару слов на прощанье, тётушка оставила меня растеряно торчащую посреди салона, не знающую, куда устроиться.

- Мы выделили для тебя почётное переднее место возле окошка, - сказала тётя Лиза с ободряющей улыбкой. Благодарно кивнув женщине, я тут же примостилась на сиденье, надеясь, что Саша скоро приземлится рядом со мной. Однако, он сел за руль, и мы тронулись с места. Я чувствовала себя немного обиженной, оставленной без долгожданного и горячо желаемого общества любимого человека, и в то же время я гордилась Сашей. Как свободно и непринуждённо он вёл микроавтобус, наши жизни находились в его руках, и от осознания этого факта я испытывала блаженное умиротворение.

***

Первую половину дня я смотрела в окно и слушала беззаботные, весёлые, полные надежд возгласы, а иногда и диалоги Сашиных родных. Обед был устроен на опушке какого-то пересечённого дорогой леска. Примостившись под дубами, я не отрывала взгляда от Саши. Есть не получалось, счастливое томление снедало меня, я не представляла себе, как жила прежде, не зная этого человека. Страшилась того, что могло статься нам не встретиться, жила бы я тогда всю жизнь несчастной и даже не догадывалась, от чего так пусто на душе и постыло. А ещё, милый дневник, я вдруг подумала, что могу потерять его. Наша жизнь так зыбка, сколько неожиданностей поджидают нас за каждым поворотом судьбы. Понимаю, глупая мысль, однако, до сих пор не могу отделаться от неё.

Саша ел скромно, поглядывал на меня искристыми ласковыми глазами, несколько раз вложил в мою руку что-то съедобное, я проглотила его подношение, не глядя и не разбирая, что оно такое, не замечая вкуса и толком не жуя.

Моя жизнь в его руках, и не только когда он за рулём. Я всецело принадлежу ему, я его нераздельная часть.

Когда я это поняла?

Не знаю.

Может, я чувствовала это всю жизнь, а, может, ещё до неё, до свершения таинства зачатия. Назначен ли он мне Богом, или вечный спутник мой в смене мирозданий? Я люблю — и этим всё сказано!

Отобедав на свежем воздухе, мы тронулись дальше. Теперь за руль устроился Сергей, а Саша подсел ко мне. Мы немного поболтали.

Думаешь, я помню о чём?

Я наслаждалась звучанием его голоса, совершенно не улавливая смысла. Сама несла какую-то околесицу и при этом не вызвала у него никаких подозрений насчёт вменяемости. Скоро он утомлённо положил голову на моё плечо и уснул.

Если бы за спиной не было его родителей, если бы я не чувствовала глаз тёти Лизы на своём затылке, я бы обняла его за плечи, села бы по-другому, моя грудь послужила бы подушкой его склонённой голове. Но мир условностей и правил требовал от меня пристойного поведения, и потому Саше пришлось довольствоваться моим костлявым плечом.

Я помню, как внимала его дыханию, и украдкой поглядывала на ровные очертания носа, томно прикрытые губы и вздрагивающие ресницы, а потом я уснула, уронив голову на грудь.

Очнувшись через час, я обнаружила себя прижатую к Саше, он бережно придерживал меня, не давая упасть, или принять неудобное положение. Счастье и тоска стали моими постоянными спутниками.

Почему так, дневник?

Неужели не достойна я радости семейного очага? Отчего мне кажется, что союз наш невозможен?

Верно, только оттого, что я пока ещё глупая школьница, не приученная к терпению.

Ужинали мы

Дядя Иван настоял на своём. Его супруга, внимательно изучив выданные дамой в халате и чепце вилки, а так же обнюхав все, без исключения, порции картошки с котлетой, пришла к выводу, что есть шанс не отравиться и смирилась.

Мне отравление не грозило, я ковыряла вилкой где-то в центре тарелки, но так ни разу не поднесла её ко рту. Меня питало Сашино присутствие, новые чувства, покорившие душу, радость неприхотливого земного существования. Он смотрел на меня, и я мечтала навсегда остаться в глубинах его бездонных очей.

На ночь наша небольшая группа остановилась в уютной гостинице в два этажа. Названия я не вспомню, скорее всего, просто не взяла на себя труд прочесть вывеску. Какое оно имеет значение. Ровным счётом никакого. Помню только, что приют наш располагался на окраине Ростова-на-Дону.

С Сашей мне пришлось разлучиться. Моей спутницей стала его сестра Римма. Она, как и я, едва держалась на ногах. Потому, мы, не тратя времени зря, по очереди навестили ванную и, пожелав друг другу приятных сновидений, легли спать.

Второй день путешествия прошёл примерно так же, как и первый, с разницей только в том, что к его концу мы прибыли в точку назначения — Геленджик.

Как бы меня не клонило в сон, я никогда не забуду первого впечатления от сказочно-прекрасного городка, раскинувшегося в лоне Геленлжикской бухты.

Солнце уже скрылось с горизонта, но его меркнущий образ ещё отражали Кавказские горы, охватывающие бухту со стороны суши.

Миновав небольшую сосновую рощу, поначалу скрывшую от нас великолепие приближающегося пейзажа, мы снова выбрались на открытую дорогу и теперь видели Геленджик во всей его захватывающей, кажущейся нереальной, красе. Расточительно-щедрая природа южного края уходила на покой, сам же город будто бы пробуждался, один за другим вспыхивали фонари, полуодетый народ высыпал на набережную, из окон бесчисленных кафешек выплёскивалась в пространство музыка самых разных стилей и направлений.

Мы проехали несколько открытых танцплощадок, звонкие голоса ди-джеев собирали спешащих со всех сторон почитателей танцев. Сосновый дух, который мы вдыхали ещё мгновение назад, сменился приторно-солёным дыханием разогретого моря, что давало ощущение первозданности, источности несущегося на нас волшебного мира. Предвкушение праздника поселилось в наших сердцах. Нетерпение, переполняющёё всю меня, так же читалось и на лицах моих спутников.

Я тысячу раз поздравила себя за то, что не побоялась присоединиться к Сашиной семье. Отдых обещал стать для нас незабываемым.

Сон улетучился, я до боли сжимала Сашину руку и не осознавала этого. Мне казалось, что произошла смена реальности, так необычно было всё вокруг. Наверное, нигде больше человеку и природе не удаётся так дружно и гармонично сосуществовать, нет более на планете уголка с таким изумительным, будто бы живым небом, не существует в мироздании подобных геленджикским, манящих, поросших зеленью, гор.

Мимо пролетали бесчисленные санатории, ни одного схожего с другими. Мне захотелось пожить в каждом. Но наш путь лежал в места поскромнее — частный сектор, где дома, не столь вычурные, привлекали не казённым комфортом, а привычным уютом с уклоном на хозяйскую индивидуальность.

***

Газель притормозила, мы вышли у высоких зелёных ворот. Я заглянула в щель, но увидела только ухоженные садовые деревья. Залаяла собака. Скоро с той стороны ворот послышался радостный женский голос, вероятно, его хозяйка тоже любит смотреть в щёлочки. Заскрежетал металлический засов, и к нам выбежала невысокая седая старушка, Сашина двоюродная бабушка Маргарита. От обилия народа она поначалу растерялась, решая, с кого начинать объятья и поцелуи, но, заметив Сашу, бросилась к нему.

- Сашик! Радость моя! И не признать, как возмужал. – Растроганный взгляд прошёлся по мне. – А это что за красавица? Не говори! Дай, угадаю. Невеста?! Ох, и хороша.

Саша, покрасневший, но очень довольный был выпущен на волю. Следующая порция нежности причиталась мне, как гостье, определённой в Сашины невесты. Я успела привыкнуть к лёгкости общения, заведённой в Сашиной семье (с условием, что вы им понравились), потому не только принимала объятья незнакомой женщины, но и не скупилась на ответные чмоканья и пожиманья, тем более благодарная за присвоенный, увы, пока незаслуженный, статус невесты.

- Фёдор! Где же ты? – Прокричала бабушка Маргарита, отвлекаясь от лобзаний с остальными родственниками и приглашая уже обнятых во двор. – Посмотри, кто к нам приехал.

Саша повёл меня в зелёный двор, где за деревьями виднелся дом, а перед ним клумбы, усеянные яркими цветами.

- Сейчас мы ваш транспорт в гараже устроим, - хлопотала бабушка. – Фёдор!

На порог, опираясь на палочку, вышел хрупкий старичок.

- Ух, ты! – Дедок неожиданно резво подпрыгнул, трость выпала из его рук.

Не замечая, что остался без опоры, дедушка Фёдор понёсся навстречу гостям. Как я и ожидала, первым, кому выпала честь быть обласканным, стал мой Саша. Я охнуть не успела, как дедок принялся за меня. Потом отстранился, осмотрел меня.

- Рита, что-то у меня с памятью нехорошее творится, неужели, наша Риммочка так изменилась?

- Да вот же Римма, у тебя за спиной. – Бабушка Маргарита подтянула Сашину сестру поближе к дедуле. – А это невеста нашего Сашеньки. Ох, позоришь ты меня Фёдор. Хорошо, что чужих нет, а то бы осрамилась и я вместе с тобой.

Я ещё раз посмотрела с благодарностью на бабушку Маргариту, как быстро она меня приняла за свою, а дедушка Фёдор потискав меня немножко и ещё раз рассмотрев, вручил Саше. И мы пошли по дорожке к большому, выдержанному в строгом классическом стиле, дому.

Саша, как и я, видел его впервые, потому дивился, глядя на резные, сделанные на заказ окна, никак не скромные барельефы мифической направленности и две стройные колоны перед входом.

Моя семья не из бедных, но Сашина родня, прямо таки, богатеи. Дом был великолепен и сошёл бы за небольшую гостиницу для избранных курортников. Двор простирался к пляжу, деревья сменялись кустами, в самой чаще растительности притаилась беседка. Я не сразу её заметила.

- Мой дедушка учёный-физик, его имя известно в мировых научных кругах, работы печатаются по всему миру. – Пояснил Саша, видя моё недоумение. – Всё у них есть, кроме главного.

- Главного? – Я удивлённо воззрилась на Сашу.

- То, чего у нас будет в изобилии. – Он улыбнулся и слегка

Я почувствовала, как и мои щёки пунцовеют, Саша сказал «у нас» и бабушку не остановил, когда она признала во мне его невесту. Как жаль, что мне нет ещё восемнадцати. Два года ждать придётся.

- А чего у них нет? – Спросила я как можно спокойнее, боясь столкнуться с Сашей взглядом.

- Детей. Не вышло с детьми у них. Потому я любимчик. Когда-то давно мои родители уезжали работать в Африку на пять лет. Меня, естественно, в такую даль брать не рискнули. Тем более что я часто болел и очень плохо переносил жару. Даже одесский климат мне не подходил. Вот и пришлось мне прожить эти годы вместе с двоюродными бабушкой и дедушкой. Они тогда в Москве обитали. Римма родилась за границей. А этот дом в Геленджике — бабушкина прихоть. Она уже лет десять дедушке плешь проедает, мол столица место суетливое, не для стариков.

- Да, двухэтажный дворец, как раз то, что нужно двум пожилым людям, ищущим покоя. – Пошутила я. – Да тут забот…такая усадьба из них последние силы высосет

- Надеюсь, они позаботились о помощниках.

- Позаботились, позаботились. – Бабушка Маргарита обняла Сашу за плечи. – У нас есть домработница Варвара Никитична. Пойди, Сашенька, машину вашу в гараж загони, а то дорогу загородили. Улочки у нас узкие, для крупногабаритного транспорта не приспособленные.

- Нашли крупногабаритный транспорт. – Засмеялся Саша и потянул меня за руку.

- На наших дорогах, ваша коробка что самосвал. А ты Наташеньку-то не тяни, дай я на неё полюбуюсь. Фёдор, покажи там Саше где что.

Саша ушёл.

- Что, доченька, попала в сети, не вырваться? – Немного поблекшие с возрастом, но всё-таки Сашины глаза смотрели на меня с любовью и ожиданием.

- Я каждый день благодарю судьбу, что эта сеть оказалась на моём пути. – Ответила я со всей серьёзность. Саша всеми любим, они едва его не потеряли и теперь боялись за него во стократ больше чем до трагедии. – Раньше я и не догадывалась, что бывают такие люди, как Саша.

- Какие? – Она улыбалась мне и краем глаза следила за тем, как её домработница руководит шумным переносом багажа в усадьбу.

- Добрые до невозможности, всё понимающие, самые лучшие на свете. – Заметив Стаса, несущего мои сумки в дом, я поспешила ему на помощь.

Бабушка Маргарита осталась стоять в задумчивости. Она поверила мне и готова доверить моему сердцу и моим рукам своё бесценное сокровище.

***

Поздним вечером мы с Сашей сидели на берегу. Я смотрела вдаль, на Геленджикскую бухту и видела вечность. Время больше не текло, сердце Вселенной остановилось. Мы стояли на пороге мироздания, два, слитые в одно. Я чувствовала — Он моё второе Я, мы части единого целого, разделённые когда-то и, свершившие своё великое предназначение, объединившись вновь.

- Ну, как тебе здесь нравится? – Спроси Саша.

- Спасибо за сказку. – Едва выговорила я.

К счастью, он не видел моего лица. Я тихо плакала, умиляясь видимой красотой и трогательностью момента.

- Я сам здесь впервые. Но, всё равно, пожалуйста.

***

Нам с Риммой выделили комнату с балконом на втором этаже. Вымотанные продолжительной дорогой, мы долго не могли заснуть. Полночи мы сидели в темноте, наслаждались тихой беседой и любовались ночным Геленджиком.

Моё сердце и мой разум благозвучно и, находясь в полном согласии, пели хвалы Богу, даровавшему мне это незабываемое мгновение, которое будет согревать меня всю мою последующую жизнь, которую я проведу с Сашей, лучшим человеком на планете.

Первых два дня наша беспечная компания беззаботно валялась на пляже. Мы играли в карты и домино, просто болтали. Саша почти не оставлял меня. Вечером мы вдвоём гуляли по набережной, долго стояли у перил и молча смотрели на море, вслушивались в плеск волн, и нам казалось, что море благословляет нас.

В какие-то моменты я ощущала себя первой женщиной на земле, а Сашу — первым мужчиной. Превратности судьбы и собственная глупость ещё не приблизили нас к первородному греху, мы в своей сущности были непорочны и священны. Нашим домом был Рай. И я твёрдо знала: ни на что его не променяю.

- Тут неподалёку, - вдруг нарушил Саша тишину, - в одном селении живёт мой товарищ по институту. Хочешь, съездим к нему завтра?

- Хочу, - восторженно ответила я, удивляясь собственному безрассудству. – С тобой я поеду хоть на край света.

Он взволнованно сжал мою руку, и я затаила дыхание. Сейчас прозвучат те долгожданные, давно рвущиеся наружу, слова. Но Саша промолчал. Возможно, не решился, а, может, посчитал момент недостаточно подходящим.

***

Утром следующего дня мы с Сашей сели в Газель и выехали в направлении посёлка Пшада. Дорога была недолгой, тем более, что мы находились в обществе друг друга и потому не ощущали времени. Я сидела подле Саши на табуретке, с вечера выпрошенной у бабушки Маргариты.

Скоро наш микроавтобус въехал в просторную, залитую золотом солнечных нитей, зелёную долину. Саша, зачарованный красотой открывшегося пейзажа, надавил на тормоза. Наш автобус пошёл ровнее, словно корабль, бороздящий морские просторы. Нашим морем были бесчисленные сады, пышные кроны волнами проплывали за окном. Преобладали персики и яблоки, реже встречались сливы и алыча. Мы ехали всё медленней, я уже видела впереди первые домики небольшого и, как мне показалось, неказистого селения.

Странное чувство посетило меня. Словно не хватает чего-то привычного. Но чего? Вроде бы всё, как везде, но нет чего-то.

Рыночная площадь появилась неожиданно, Саша притормозил, и мы вышли. Я осматривалась, Саша спрашивал у прохожего, как пройти к дому друга.

- Спасибо. – Оказалось, идти не так уж и далеко. Мы решили оставить пока автобус и пройтись пешком. Я всё пыталась понять, чего же недостаёт.

- Чувствуешь, ветра совсем нет? – Спросил Саша.

- Точно. Ветки деревьев вовсе не колышутся. – На душе у меня полегчало. Ответ найден, можно идти спокойно, не терзаясь вопросами.

- А как дышится легко. – Радовался Саша. – Чувствуешь, как лёгкие трепещут, раскрываются навстречу свежести луговых трав, лесов, моря и гор.

- Да, чувствую. – Я смачно внюхивалась и вглядывалась вдаль, всё ещё не веря, что существует в свете такое удивительное, безветренное место, как Пшада.

На границе долины величаво и гордо, напоминанием о краткости человеческого пребывания на земле, вздымались

От базара улочка, указанная путником, вывела нас к калитке в просторный дворик. Широкая асфальтированная дорожка, окаймлённая по сторонам ухоженными цветниками, тянулась к площадке, куда выходил фасадом аккуратный серого цвета домик и под-стать ему гараж.

Почти половину площадки занимала, раскрытая всеми четырьмя дверьми, старая машина Чайка. Под нею кто-то копошился. Нам были видны лишь здоровенные волосатые ноги в измятых промасленных шортах и шлёпанцах с дырявыми подошвами.

- О, кто к нам пожаловал! – Воскликнули откуда-то сбоку.

Я обернулась на голос. Из разросшегося высокого розового куста, пустившего корни под самым забором, выглядывала пышнотелая розовощёкая женщина кавказской наружности. И как это мы её не заметили?

– Ашот, сынок, иди сюда, к нам гости дорогие приехали!

Ноги задёргались, разбрасывая шлёпанцы. Женщина, уронив секатор, ловко выбралась из зарослей, спеша открывать нам калитку. Из-за дома с усердным лаем выбежали две мелкие собачки.

- Фу, фу, что вы растяквкались-то, дурры! Когда надо, вас не слышно и не видно. Из-за вас, ленивые бестии, на прошлой неделе такой рододендрон с корнем выдрали. До сих пор сердце разрывается. Кыш с дороги. – Собаки замолкли и послушно отступили в сторону. Женщина толкнула калитку. – Заходи, Сашенька. Не стесняйтесь, девушка.

- Как поживаете, тётя Тамара? А где дядя Давид? – Саша попытался протиснуться в щель между хозяйкой и калиткой, но тётя Тамара и не думала его пропускать, полные руки селянки притянули Сашу, и через миг он уже барахтался на дородной груди, с хохотом отвечая на объятья.

- Ничего, дорогой, слава Богу. А дядя Давид повёл туристов по маршруту, дня через три вернётся.

К нам подошёл долговязый, носатый юноша, внешне очень похожий на тётю Тамару. Тётя Тамара тут же швырнула Сашу сыну.

- А ты что, красавица, медлишь? Заходи, заходи, сейчас обедать будем. Зовут-то тебя как?

- Наташа. - Я бы и рада была войти, но тётя Тамара практически полностью загораживала проход.

Мы не являлись знакомыми, и потому я не могла рассчитывать на тот жаркий приём, которым удостоили Сашу. Однако, зря надеялась. Сделав шаг, я выронила сумку и ослепла, упёршись лицом в пухлое тело тёти Тамары. Совершенно не понимая, как себя вести, я попыталась похлопать женщину по спине, но, так как меня крепко прижимали, рука не сгибалась, пришлось размякнуть и в таком положении дождаться освобождения. Когда мне вернули способность двигаться и видеть, Ашот уже вёл Сашу в дом, моя сумка болталась у него на плече.

- Пойдём, Наташенька. Ты никак молодая нашего Александра? – Она пробежалась взглядом по моим рукам, не обнаружила кольца и насупилась.

- Жена она мне, - обернулся Саша, заметив, как я сжимаю руки, и куда глядит тётя Тамара, тут же исправился. – Свадьбы ещё не было, но это дело решённое.

Ашот тоже повернулся, но на меня смотреть не решался. По всему видно, парень он скромный и очень воспитанный. Потрёпанность собственного рабочего туалета его заметно смущала.

- Так вы… - Тётя Тамара покраснела.

Я едва не провалилась под землю от стыда.

- Нет, конечно. Надеюсь, у вас найдётся комнатка для моей невесты. – Саша, уязвлённый консервативностью матери, с упрёком посмотрел на сына, тот пожал плечами. – Обстоятельства необычные. Наташа мне жизнь спасла.

Тётя Тамара расслабилась, посмотрела на меня с интересом.

- Найдётся. Всё найдётся. Вы не обижайтесь. Я распутство не приветствую.

Мы вошли в дом, внутренность которого никак не претендовала называться скромной: под высоким потолком висела хрустальная люстра, у стены стоял громоздкий шкаф, исполненный в стиле ренессанс. Два помпезных стула и зеркало в ажурной раме его дополняли.

Войдя в первую же комнату, я оторопела — в интерьере не было ничего от века сегодняшнего, словно, он остался за порогом. А нас, вступивших в лоно ни на что, судя по внешности фасада, не претендующего дома, принял век шестнадцатый. Кровать, журнальный столик, кресла, зеркало-псише, деревянные панели, комод и даже подоконники блистали пышной отделкой с растительным орнаментом.

- Это дядя Давид у нас так развлекается. – С деланным пренебрежением сказала тётя Тамара. – Старину ему подавай. На нормальной кровати спать он не будет. В ней, видите ли, стиль не прослеживается. И этот дурень в него. – Пухлая рука указала в сторону Ашота. - Оба носятся со своим ретро. Один шкафы сбивает, другой весь двор старым железом завалил. Ну, вы видели. Так что, придётся вам в музее пожить. Заходи, Наташа, эти апартаменты твои. Сашенька поселится с Ашотиком. Не возражаешь?

- Нет, конечно, - обрадовался Саша. – Будем ночью на луну в телескоп глядеть.

- О, ещё один романтик. Подобное притягивает подобное, - лукаво улыбнулась тётя Тамара, было видно, что она бесконечно гордится своими мужчинами. – Ты, Наташенька, если не устала, занимай комнату и ступай на кухню. Устроим царский обед для наших лунных исследователей. Готовить-то умеешь?

- Да. – Я была счастлива. Мне так хотелось сотворить для Саши и его друга что-нибудь особенное. На кухне я человек не новый. Кулинарничать обожаю, а если есть кому оценить мои старания, это лучшая награда для меня.

На кухне, невероятно обширной, я нашла те же признаки минувших столетий, что царили и в других помещениях, правда, здесь на помощь хозяйке пришла автоматизация.

Как бы ни стремился человек к старине, глупо отказываться от холодильника и газовой плиты, чудо-печка тоже предмет не лишний в хозяйстве.

Я недолго изучала обстановку. Моё внимание привлёк воистину шикарный, великолепный, сногсшибательный камин. Я с трудом верила, что такое чудо возможно. Камин занимал почти треть широкой стены. Вряд ли он мог согреть такое большое помещение, но, вероятнее всего, цель создателя была не в том, чтобы его творение отапливало кухню. Нет. Это был говорящий камин, самое настоящее и редкостное произведение искусства. Облицованный фарфоровыми изразцами, украшенный сюжетным панно и витиеватыми колонами, он ослепил меня. На какое-то время я утратила дар речи и сперва не заметила, что каждая плитка это начало, конец или продолжение некой истории. Господи, как же велик человек — твоё дитя, коли способен на такое почти мистическое созидание.

Чьи же руки сработали это чудо?

Приблизившись к камину, я приникла лицом и ладонями к его глади.

- Нравится? – С затаённой радостью спросила тётя Тамара, любуясь то ли мной, то ли камином.

Наверное, всё-таки, мной.

- Да-а-а,

- Чувствуешь? – Её шёпот проникал в мой мозг откуда-то издалече.

- Чувствую.

- А что ты чувствуешь?

- Мне тепло и спокойно, будто нерождённая в материнском лоне почиваю.

- Это потому что в каждом творчестве, я говорю о том, что не ради славы и богатства происходит, присутствует божественная искра. А что для нас Бог, если не отдалённая память о доме нашем настоящем и единственном, где главенствуют покой и счастье. – Она глубоко вздохнула. – Вижу я, девонька, что ты необычное создание. Особенная.

- Нет, нет, я самая что ни на есть обычная. – Мне не хотелось, чтобы она лепила из меня этакое бестелесное и кристально-чистое существо.

- О, не отказывайся от похвалы. Не каждому дано уловить в рукотворном предмете следы души его создателя.

- Но камин уже сам по себе — символ тепла, уюта, надёжности.

- Тепло и уют — да, но надёжность — это от создателя. Мой Давид невероятно ответственный, чуткий и надёжный человек. И все его детища тоже такие. Он само созидание. А разве искусство всегда созидательно?

- Нет, конечно, есть у него тёмная сторона.

- А самое страшное, что не всегда сразу можно определить сущность картины, книги, музыкального произведения. – Тётя Тамара склонилась в холодильник, но по всему её облику, по напряжению я поняла, она ждёт ответа.

- Да, вы правы. Я недавно гуляла по Дерибасовской. Это улица такая в Одессе…

- Я люблю Одессу.

- Там, знаете, художники картины выставляют и другие поделки. Так вот, при всей моей любви к маринам, одна картина на морскую тему до сих пор не выходит у меня из головы. Тонущий корабль и акулы. Понимаете, я почувствовала злое торжество автора. Великолепнейшая картина, редкостная работа, почти шедевр. Но одной минуты созерцания мне хватило чтобы…, нет, не расстроиться — испугаться. Я после долго тревогу испытывала, а от головной боли ничего не спасало. – Я видела одобрение тёти Тамары. Мой коротенький рассказ подтвердил её собственные мысли о моей особенности. А я, признаться, расстроилась. Глупо, конечно, но меня терзали думы о том, что существует в мире тёмное искусство, и мне не раз ещё придётся с ним столкнуться.

- Что-то я гляжу, дочка, ты скисла. – Улыбнулась тётя Тамара. – Давай-ка лучше займёмся самым лучшим в мире творчеством — приготовлением пищи. Первым делом, надо обсудить меню.

У меня отлегло от сердца, а тётя Тамара продолжила.

- Я иногда думаю, что между настоящим добром и злом живут и бессмысленные творения. На мой взгляд, это худшее. Тот, кто их создавал, не имеет в себе стержня.

- Да. – Сказала я и вдруг вспомнила книгу Рамира.

- Но есть нечто, стоящее над добром и злом. Автор такого произведения обречён.

- Почему? - Не знаю отчего, но мне стало страшно.

- Добро его не защитит, а зло раздавит.

- Но ведь изначальная суть добра стремиться на помощь тем, кто в ней нуждается. – Я приняла оборонительные позиции.

- Это правда, но в данном случае добро всегда приходит слишком поздно. Не распознав творение, как себе подобное, оно относит его в разряд зла. И понимает, что ошиблось, только тогда, когда тёмные силы уже сделали своё дело. Вот так. Давай обсудим меню…

Мы что-то готовили, но мои руки и моя голова работали на автомате. Сама же я была в Одессе.

Почему?

Не знаю. Но я смертельно боялась за сестру.

Где-то на клеточном уровне я ощущала угрозу. Тысячу раз старалась убедить себя в абсурдности страшных предположений. Книжонка Рамира всего лишь один из многих трактатов, взращенных на амбициях автора.

Поверьте мне, амбиции — великая сила. Но тут же, забыв о наспех сделанных выводах и оценках того, что в глаза не видела, я продолжала волноваться, с каждым разом всё больше.

Тётя Тамара видела моё состояние, но не шла дальше визуального наблюдения, я же предпринимала вялые попытки изобразить оживление.

- А что за сюжет прослеживается на панно и плитках камина?

- Местная легенда, но я не мастерица рассказывать. Ашот и его отец бредят этим сказанием, я же привыкла просто любоваться картинками. – Она теперь тоже не была расположена к разговорам.

Вместо шумного обеда, мы получили чинную трапезу. Я ни на кого не смотрела. Все мои стремления были направлены на то, чтобы разогнать тяжёлые мысли.

- А я ведь знал, что вы приедете. – Слова Ашота выдернули меня из ступора.

- Да ну? – Удивился Саша.

По-моему, он единственный не столько понимал ситуацию, сколько, будучи человеком проницательным, подыгрывал ей.

- Вас привела книга…

Я поперхнулась. Саша рассмеялся.

- К своему стыду должен признаться, что в моём багаже нет ни единой книги. А у тебя? – Он посмотрел на меня.

- Нет. – Я знала, что бледна, как саван.

В своём ли я уме? Бред какой-то, неужели всё происходящее существует на самом деле? А как хорошо начиналось. Тётя Тамара глядела на меня с жалостью.

- Мой Ашот видит многое, что другим и не снилось. Ты прислушайся к его словам.

Я чувствовала, как дрожит моя нижняя губа.

- Что вы, в самом деле, пугаете мою невесту. – Саша прижал меня к плечу. – Наташа вас до сегодняшнего дня не знала, а я приехал исключительно с целью повидать друга.

- И это тоже, - согласился Ашот, - но главное — книга!

- Какая книга? – Возмутился Саша.

- Ты меня не спрашиваешь, но я тебе отвечу. – Ашои поднял руку, чтобы угомонить Сашу. – Эта девушка станет твоей женой только тогда, когда завершит своё предназначение, надо сказать, её ждёт очень опасный путь, и она выживет только в том случае, если ты будешь рядом. Понял меня?

- Нет.

- Я всё сказал. Вы на сколько приехали к нам?

- Ну, пообщаемся, а завтра к обеду в обратный путь. Ты же знаешь, как бабушка и дедушка хотят, чтобы я проводил с ними побольше времени.

- Так не пойдёт. Вы ничего не увидите и не узнаете. – В руке Ашота появилась телефонная трубка. – Звони своим, скажи, что вы задерживаетесь.

- Саша растерянно посмотрел на меня.

- Звони. – Сказала я и, поблагодарив хозяев, вышла из-за стола.

Я присела на кровать в своей комнате и взялась за голову. Не знаю, как долго я находилась в такой позе. Пробудил меня

- Научись радоваться.

Я подняла на неё глаза.

- Ты любишь его, он — тебя. Не делай его несчастным. У каждого свой путь. Ваша судьба идти рука об руку, и это видно даже непосвящённому оку.

- А ваше око посвящённое?

- Моё — нет, но я мать Ашота. А он…тебе стоит ему поверить.

- Я верю. И я постараюсь больше не расстраивать Сашу.

Мы вышли из комнаты вместе. Я улыбалась.

Саша искал на моём лице признаки недавних тревог и не находил. Я спрятала их так глубоко, что и сама не сразу доберусь.

Как мне это удалось?

Я заставила себя не придавать значения словам тёти Тамары и Ашота. Удивительно, что они догадались о книге, но, если задуматься, все загадки Вселенной, прячутся в книгах. А говоря о письменных творениях, что не причислить ни к тьме, ни к свету, тётя Тамара не ссылалась ни на что конкретное. Посему, вполне справедливо предположить, что настроение мне испортила собственная мнительность.

- Ну, что. Как распланируем ваш досуг? – Ашот страстно потирал руки, предвкушая занимательное времяпровождение.

- Ты бы дал людям отдохнуть. – Покачала головой тётя Тамара. – Они же молодые. Может, наедине хотят остаться.

- Хотели бы наедине, не приехали б.

- Это верно, – согласился Саша.

- Вот была бы у тебя девушка, сейчас бы вчетвером развлекались. И Наташе повеселей бы стало. – Не унималась тётя Тамара.

- Мне не скучно. – Поспешила я разуверить маму Ашота.

- Ох, и доживу ли я до счастливого дня внуков бавить? У нормальных парней давно девушки имеются, а этот… горами бредит. Весь в отца пошёл. И что в этих горах? Старший внушил младшему, что где-то под нами древняя цивилизация прячется. – Тётя Тамара махнула головой в сторону Ашота. - Так этот настолько проникся идеей разыскать древний город, что на археологический факультет поступил. Оба носятся по округе, ищут чего-то.

- Я бы тоже не отказался найти древнюю цивилизацию, - Саша дружественным хлопком по плечу едва не сбил Ашота с ног. – Хоть сейчас согласен пуститься в путешествие. Ты, Наташа, что на это скажешь?

- Тебе в горы можно, ты спутницу нашёл. – Тётя Тамара открыла кладовку. – Где тут у нас снаряжение?

- Мы не пойдём в горы. – Остановил её Ашот.

- Ясно, на Пшаду друзей потянешь, со своими любимыми дольменами целоваться.

- На Пшаду? – Удивилась я. - Разве мы не в Пшаде?

- Река наша тоже Пшада.

- Дольмены? – Обрадовался Саша. – Я так надеялся, что ты предложишь нам…

- А я не предложил. – Огрызнулся Ашот, чмокая маму в щёку. – Это мама предложила. Впрочем, она, как всегда права.

- Иди, иди, не подлизывайся, - с наигранной обидой отмахнулась тётя Тамара от сына. – В нашей местности Ашот, как проводник только своему отцу уступает.

- А что такое дольмены? – Мне неприятно было, что я такая начитанная и эрудированная, упустила нечто важное, всем давно известное.

- Это курятники такие. Их тут пруд пруди. Разные легенды о них ходят по миру. Да только я знаю одно — с дольменами нужно обращаться осторожно. Особенно приезжим.

- Так что? – Нетерпеливо спросил Саша. – Собираемся в дорогу?

- Ну, нет. Я же сказал, мама права. Вы устали. Дольмены подождут. Сегодня ограничимся долиной. Вы сады наши видели? – Ашот заглянул в кладовку. – Кое-какое снаряжение нам завтра всё-таки понадобится.

- А я о чём тебе толкую? – Пропела довольная тётя Тамара.

- Да, сады у вас, что надо. – Едва скрывая разочарование, призналась я. – Мы на них в окно Газели насмотрелись.

- В окно Газели? – Хмыкнул Ашот. – Значит, вы ничего толком не видели. Да и, думаю, вы больше внимания друг другу уделяли, чем пейзажу. Пойдёмте. Не пожалеете.

***

И мы пошли. Ни я, ни Саша, и правда, не пожалели. Каждый новый шаг дарил нам сказочный пейзаж: то залитые солнцем горы между деревьями проглянули, то тропка извилистая вдруг разошлась сразу на несколько направлений, то яблоня потрясла воображение своими необычайно раскидистыми пышнолистыми ветвями.

Мы останавливались у каждого сучка, у каждой звериной норки. Природа дарила нам ощущение свободы и счастья, вопрос о сущности бытия казался смешным, а самыми рациональными существами на планете виделись муравьи. Мы тыкали соломинками в высокие муравейники и, вынимая их, со смехом дивились, как доблестные воины неутомимого племени бесстрашно, с беспримерной отвагой защищают свои владения.

Я украдкой наблюдала за Сашей, его изящные жесты пленяли меня. Вот он тряхнул белокурой чёлкой, вот приложил к влажным губам соломинку. Как только он смотрел на меня, я опускала глаза, забывая о том, что пора вытаскивать свою соломинку. Укусы обороняющих крепость насекомых возвращали меня к действительности, и я трясла рукой, стряхивая муравьиный авангард на землю. Раззадоренная, я запустила палочкой в земляную дыру диаметром с три моих больших пальца и извлекла на обозрение здоровенного чёрного паука.

- Наташа, поосторожней, он и укусить может. – Предупредил Ашот.

Я послушно втолкнула палочку с пауком на место и отошла.

- Ашот, а что за сюжет расписан на вашем камине? Картины загляденье. – Мне хотелось посидеть, отдохнуть, послушать что-нибудь интересное.

- Да, - рассудительно поддержал меня Саша, - я заметил некую последовательность в смене картин. Похоже, роспись не лишена смысла.

- Ещё как не лишена, - поспешил заверить нас Ашот. – Давайте устроимся там, под деревом, подальше от муравьёв. Я расскажу вам о том, что изобразил мой отец на камине. Грех побывать в Пшапде и уехать, не узнав её главной легенды.

***

Я с удовольствием присела, Саша прилёг, устроив голову на моих коленях. Ашот расположился в полуметре от нас, прислонился к стволу.

- Это случилось в те далёкие времена, когда Боги не гнушались человеческого соседства, жили на земле, а не, как сейчас, в одних только легендах и сказаниях. Наши предки, люди отнюдь не забитые, как многим хотелось бы думать, ходили к Богам за советом и помощью, отдавали им своих детей в обучение. В годы бедствий Боги спасали человечество от гибели. Некоторым посчастливилось приобресть святых покровителей, кое-кто впадал в немилость. Однако, в общем и целом, Боги благоволили к людям. Чего они не любили, так это вторжений человеческих на свои

Должен ли я вам говорить, что деревни Пшада тогда не было и в помине? И не потому, что место неприглядное. Сами понимаете, земля здесь, что сок, природа хороша в любую пору, стихии минуют сии территории. Попросту, долина эта не относилась к людским владениям.

Безраздельным хозяином её был Борей — Бог северного ветра. Некоторые его недвусмысленно кликали «ветреный Бог». Непостоянства и своенравия ему было не занимать. Бывало, восседает он на своей любимой горе Тхачагочук (в переводе на русский «гора Богов»), в море глядит, судёнышки высматривает. И как только приметит корабль или лодку, мигом взвивается в небеса, а после опрометью в воду кидается под самый киль.

От мощнейшего удара волны вздымались высотой с небоскрёб. Суда разлетались в щепки, моряки помолиться не успевали, как оказывались на дне. Борею забава, а людям гибель. Кто клял бездушного Бога, кто ему оправдания придумывал.

Ходил слух, что одинок Борей от семьи от детей оторван, оттого и беснуется. Однако, тем, в чьи семьи стараниями Бога-ветра нагрянуло горе, от доводов этих легче не становилась.

Плакали, но терпели.

А что делать?

Пару раз богатые дарами посольства собирали, шли на поклон милости просить. О судьбе тех посольств и поныне ничего неизвестно, провожающие были последними, видевшими послов.

Случилось как-то, сидел Борей на горе, долиной нашей любовался. Тешился мыслями, что вся окружающая красота лишь ему одному принадлежит, и нет у жалких людишек ни возможности, ни права лицезреть сие великолепие, лишь Богов достойное. На мгновение обернувшись к морю, вознегодовал Борей, заметив баркас на горизонте. Полыхнули стрелы-молнии, небо чёрными тучами затянулось, деревья к земле склонились, трепеща перед гневом хозяина. Метнулся Борей к баркасу, верша скорый суд без разбору.

Через несколько дней в одном приморском ауле оплакивали моряков, не вернувшихся домой. Рыбаки с других судов сказывали, что по всему морю разбросаны куски погибшего корабля, несколько изувеченных тел волны выбросили на берег.

Среди скорбящих была красавица Айшет. Не придёт к ней больше её любимый. На дне морском он нашёл свой покой, а ей отныне покоя не будет. Сколько не утешал дочь старый Лолау, всё тщетно. Чахла на глазах красавица Айшет, от пищи отказывалась, ночами глаз не смыкала, казалось ей, что зовёт её суженый в рай подводный. Пару раз бдительный Лолау догонял несчастную девушку, бегущую к скалам, чтобы броситься с них и разбиться о гладь морскую, возвращал её домой, журил, что о нём не думает. Мать Айшет давно померла от чахотки, девочке тогда было три года. Что будет делать Лолау, если не останется на всём белом свете ни единой родной души?

- Ты пойми меня, отец, не живу я. Тоска истерзала мне сердце, ничто меня не радует: ни солнца лучи ласкающие, ни синь небес слепящая, ни пение ветров загадочное. Всё опостылело. Тьма сгустилась в груди моей, разрывает меня на части проклятая.

Старик слушал речь печальную и смотрел на дочь, от красоты которой осталось лишь напоминание. Не бросится со скалы, так живьём иссохнет.

- Что же делать мне с тобою, горемычною?

- Я долго думала об этом и решила, что должна покинуть места сии, более нелюбимые, а скорее — ненавистные. Не могу я день ото дня луга лицезреть, где с сердешным другом гуляла, дерева видеть, под которыми слова дорогие сердцу слушала. Нет мне более места в нашем ауле.

- Куда ж ты пойдёшь, доченька? – Испугался старик, потому что речение дочери нашёл справедливым и единственно верным.

- А в долину одинокого Бога, под гору им облюбованную. Он забрал мою любовь, растоптал моё сердце. Пусть довершит дело своё неправедное, разломает моё тело надвое. Но прежде в глаза мне посмотрит. А там увидим – может, испепелю его взглядом, столько ненависти к нему в душе моей накопилось.

- Что ж, Айшет, к высказанному тобою, возражений не имею. Только не одна ты отправишься в долину селиться. Мне с тобою смерть милее, нежели жизнь без тебя.

На том и порешили. Утром следующего дня собрали старик и его дочь свои скромные пожитки, нагрузили на осла и, не прощаясь с соседями, пустились в дорогу.

Много ли времени прошло с того часу — не знаю. Однако выросла посреди долины хижина, а вокруг неё молодой сад затрепетал ветвями. Лолау исправно ухаживал за деревьями, дочь же его до работы не касалась, а всё чаще стояла на пороге на гору Тхачагочук смотрела, Борея глазами выискивала. Куда подевался злосчастный Бог? Уж сколько деньков минуло, а он всё не объявляется.

Не знала Айшет, что Борей с другими ветрами в ледяном океане свирепствует, хотят неразумных мореплавателей уму разуму научить, чтобы раз и навсегда позабыли дорогу в дикие моря и земли. Да только пытливым умом людишкам всё нипочём. Вместо одного потопленного корабля пять новых объявляется. И крепче те корабли бортами и быстроходней парусами, а команды на них отважнее самых дерзких Богов.

Устал Борей от бесполезной борьбы с назойливым человечеством, вернулся в родные края, дабы обрести покой и смирение, а коли захочется пошалить, на то есть рыбаки, народ хоть и смелый, однако, не смеющий перечить воле Богов, потому идущий на дно безропотно и покорно. Но пока Борею хотелось просто отдохнуть на своей горе, красотами дорогих сердцу земель полюбоваться, привычно насладиться мыслями о том, что красоты эти принадлежат ему одному.

Как же разгневан был ветреный Бог, обнаружив, что уединение его невозможно, потому как посреди долины торчит невзрачная лачуга, и дымок от дымохода к небесам вьётся. Что ж, хозяева сей бездарной постройки знали, на что шли.

Взметнулся Бог-ветер выше небес и обрушился на землю с небывалой силой. Но не рассчитал, за гору зацепился, да так, что земля задрожала. Покатился по холмам да по кочкам, за кусты и сучья цепляясь. Казалось бы, что может повредить Божьей плоти. Ан нет, сила столкновения была так велика, что не понятно, как Борей не скончался в первое же мгновение. Ничто не могло задержать позорного низвержения, по дороге Бог за какие только преграды не хватался, да тщетно, лишь ногти пообрывал, бороду поистрепал. Остановился внезапно на пороге хижины

Сколько дней Айшет мечтала увидеть Борея поверженного, а как случилось, не знала, что делать. Вот он, в стопы её упирается, изорванный, окровавленный, жалкий. Взять бы ей кочергу, да забить его до смерти, как хотела. Но ноги точно чугуном залитые не слушаются, руки, словно плети, болтаются безвольные, разуму не повинующиеся.

Но старик не растерялся, схватил вилы, бежит на помощь дочери. Вот зачем он с нею — чтобы наказать обидчика, если её слабая девичья рука дрогнет.

- Остановись, отец! – Айшет, наконец, обрела способность к движению. – Не смей его трогать.

Решительность дочериного голоса повергла Лолау в недоумение. Однако не посмел он её ослушаться, уронил смертоносное оружие.

- Помоги мне, - попросила девушка, - отнесём его в дом.

Бессонные ночи злобы сменились для Айшет бессонными ночами милосердия. Никого и никогда в истории человечества так не выхаживали, как Айшет ходила за Богом Бореем. Наступил день, когда он обрёл способность видеть, а потом слышать, а вскорости ему открылось нечто новое, и сердце его расцвело, а стыд надолго погрузил в печаль. Как мог он желать смерти этой милой девушке и её старику-отцу, как поднялась рука его на сынов человеческих?

Сможет ли он жить с таким грузом на душе? Сколько жизней невинных загубил без причины?

Сможет.

Прекрасная Айшет исцелит его боль, поможет искупить вину.

Айшет горемычная тоже кое-что обрела. Любовь возродила её душу, возвращая вкус жизни.

Пришла пора Борею оставить тесное человеческое жилище. С ужасом ждала Айшет этого часа. Бог-ветер даже думать об этом избегал. Но как не оттягивай время, оно своё всё равно наверстает.

Лолау, зная, что дочери его предстоит тяжкое решение, надолго в горы удалился.

Утром назначенного дня стояла Айшет на пороге, голову смиренно на грудь Борею положила, плечи вздрагивают. А он пал ей в ноги и взмолился:

- Не губи! Не гони, любимая!

- Ох, Бореюшка, сердце моё. Не могу я тебя приласкать…

- Почему?

- Потому что невеста я.

- Кто же он, отчего ни разу не пришёл к тебе?

- Дно морское его не пускает, пучина тёмная груди сковала, водоросли ноги спутали, в глазницах моллюски новоселье празднуют.

Понял Борей, что он причина гибели жениха Айшет. Взвыл зверем раненым и метнулся к облакам. В последний раз глянул на долину и на свою любимую гору Тхачагочук и был таков. С тех пор Бог-ветер стал милосерднее к людям относиться, во многих местах его видели и вой его горестный нечеловеческий слышали. Однако, в долину он больше никогда не наведывался. Здесь поселились люди и назвали это место Пшада, что означает долина безветрия.

***

Блаженствуя в неге, я сидела под деревом, рамки реальности растворились, и я увидела Айшет и её отца. Предстал перед моим взором и могучий бородатый Борей, поверженный, коленопреклонённый у ног смертной. Девушка не приняла его любовь.

Права ли она?

О нет. Она и себе отказала в счастье и его обрекла на страдания. Будь он ею обласкан, сколькими добрыми свершениями порадовал мир, как преобразилась бы его душа.

Я погладила Сашины волосы. Как хорошо, что судьба не ставит передо мною задачу страшного выбора. Мы с Сашей вместе, и так будет всегда. Кинула взгляд на жилистого долговязого Ашота и ощутила тёрпкий осадок на дне души. Юноша сидел, прижавшись к стволу, запрокинув голову и прикрыв глаза. На мгновение мне показалось, что он и есть отвергнутый Борей, настоль тоскливо выглядела его фигура. Не знаю отчего, но я разозлилась.

- Дура твоя Айшет. Мало что одного любимого потеряла по независящим от неё обстоятельствам, так она и от второго отказалась. – Я сбросила Сашину голову с колен. Мне не понравился его ошарашенный взгляд.

- Борей, можно сказать, отнял у неё жизнь. – Возмутился Ашот, теперь его поза не казалась столь невинной и романтичной. – Земное существование без любви теряет смысл.

- Он же ей эту жизнь и вернул в лице новой любви. Надо уметь прощать.

- Но он же… - Саша устраивался подле Ашота.

- Ради любви и счастья она могла бы забыть о том, как он жил до их встречи. Он же стал другим.

- Но содеянного Бореем не исправить. – Возразил Саша.

- Много чего нельзя изменить, но жить-то надо. – Я поднялась с земли, в упор посмотрела на Сашу. – А если бы ты узнал обо мне что-нибудь очень нехорошее, ты бы отвернулся от меня?

Он задумался, и это послужило для меня ответом.

- Что, весы налаживаешь? Хочешь знать, какая чаша перевесит? – Мне стало обидно. Саша покраснел. – Ради любви можно многим пожертвовать. От любви стоит отказаться только в том случае, если она причинит вред кому-нибудь в настоящем или в будущем. Прошлое значения не имеет.

Я повернулась спиной к спутникам и побежала по тропинке домой. Я знала, что они ещё долго будут подпирать дерево, осуждая меня и прощая. В конце концов, каждый останется при своём мнении. Но я убеждена, что правда на моей стороне, я бы простила Саше любые прегрешения, ведь я люблю его. Мне и в голову не пришло вспомнить свои мысли в первые дни знакомства с Сашей, как я оценивала его, ничего не упуская из виду.

Я полюбила замечательнейшего человека.

Много ли мужества для этого требуется?

А вот в сердце Айшет поначалу неприметной и опасной искрой вспыхнуло чувство не просто к убийце тысяч невинных, он утопил родного ей человека. Айшет была храброй женщиной. Но к этому выводу я пришла не сразу.

Ужинали мы поздним вечером у костра, разложенного на берегу Пшады. К нам присоединилась компания темнооких друзей Ашота. Пришли два юноши и три девушки.

Моё, недавно ожесточившееся сердце оттаяло. Я снова глядела на Сашу глазами преданного щенка, милостиво принимала комплименты и знаки внимания мужчин, на удивление беззаботно общалась с девушками. И, к досаде своей, замечала, что они абсолютно равнодушны к Сашиной красоте.

Все три моих собеседницы будто бы игнорировали приведших их спутников и исподтишка восхищённо поглядывали на Ашота.

И что он за фрукт такой?

Сказки рассказывать мастер, в этом я имела счастье убедиться. Внешность так себе, ниже среднего. Правда, глаза глубокие, таинственные, взгляд обволакивающий. Во всём облике неприкрытая праведность, что-то от декабристов позаимствованное. Я, конечно, с декабристами знакома не была, но именно такими они мне представлялись, отрешёнными романтиками, оторванными от реальности.

Костёр пылал, я зачарованно

***

Рано утром меня разбудила тётя Тамара.

- Вставай, девочка, твоим рыцарям не терпится утащить тебя в поход.

Я томно потянулась. В изящно обставленной спальне на великолепной кровати я чувствовала себя королевой.

- Я бы ещё поспала. – Ловко спрыгнув с перины, я приблизилась к окну.

Солнце только собиралось посетить долину, его яркий лик скрывался где-то за горизонтом. Но было достаточно светло.

- Ложиться надо вовремя. – Улыбнулась тётя Тамара.

- Дело молодое. – Оправдалась я, натягивая халатик.

Умывшись и наспех позавтракав, я выскочила на улицу, где меня ждали Ашот и Саша.

- А вы почему не ели? – За столом были только я и тётя Тамара, причём, я уплетала за обе щёки, а она лишь чай потягивала да непрерывно зевала.

- Мы давно поели и уже успели маршрут обсудить. – Деловито пробурчал Ашот, окидывая меня вспухшими глазами.

Вчера у костра, когда мы с Сашей пили исключительно Буратину, он пару раз к бутылке коньяку приложился. И вот результат.

- А чего не разбудили, сейчас бы были уже в пути? – Поинтересовалась я, мысленно поздравляя себя с тем, что они не воплотили мой запоздалый совет в жизнь.

- Не были уверены, что ты после вчерашней пьянки вообще в состоянии проснуться. – Лукаво улыбнулся Саша.

- Что? На себя посмотрите! Алкоголики. – Метнув взгляд на три рюкзака, что жались друг к другу у ног юношей, я подхватила самый маленький и…рухнула на землю. – Что за?…

Ашот и Саша весело рассмеялись.

- Да ты никак в Геркулесы решила податься? – Осклабился Ашот. – Мы для тебя поклажу полегшее определили, - он подтолкнул ногой самый большой рюкзак. – Но если ты хочешь…

Я подняла предназначенную мне ношу и пошагала к калитке. Ашот и Саша поспешили следом за мной. Утреннее недовольство скоро переросло в чувство всеобъемлющего восторга.

Поверь, дневничок, Рай существует.

Мы думаем, что он на небесах, а на самом деле, он здесь, на земле. И рай этот – Пшада.

Мы шли лесом вдоль реки, иногда спускались к её руслу, снимали обувь и самозабвенно топали по мокрым камням. Ощущение приятное, прохладная вода обтекала лодыжки, а чувства, вызванные касанием с нею, поднимались к самому сердцу. Через пять минут такого хождения у меня начинали дрожать коленки, и мы выбирались на сушу.

В какое-то мгновение мне показалось, что вода побежала быстрее, но я сомневалась в своих скоротечных выводах. Шум реки перекрывали громкие переливы птичьих голосов, суетящихся у нас над головами. Но скоро вода взяла своё, оглашая окрестности чудовищным рёвом. Я остановилась.

- Это водопад, - улыбнулся Саша и раздвинул ветви.

Перед нами предстало неописуемое чудо. С высоты примерно полтора метра в Пшаду не стекала, а срывалась вода. Огромный камень, куда она ударялась, с веками превратился в большую чашу с почти ровными краями. Недолго думая, я прыгнула, вынырнула из чащи и ступила в реку, подставляя себя прохладной родниковой струе голубой влаги. Мне казалось, что я разлетаюсь на атомы и объемлю всё больше пространства, охватываю собой всю красоту первозданного леса, подбираюсь к горам, чтобы в жадной страсти наполнить их собою и наполниться ими.

В какой-то момент моё тело стало собираться в первоначальное состояние. И обусловлено это было тёплым касанием другого человека. Впервые Саша обнял меня по-настоящему. А я прижалась к нему, прильнула всеми клетками своего материального и нематериального тела. Восторг поднял мою душу над лесом и над горами.

- Стань женою мне, - прошептал Саша.

- Я и есть жена тебе. – Ответила я.

Когда мы промокшие до нитки выбрались из реки, я держала за руку любимого, ощущая, как по нашим суставам бьётся, вибрируя, энергия Вселенной. Ашота, о котором я временно позабыла, нигде не было видно.

- Он придёт за нами вечером. – Улыбнулся Саша, видя, как я озираюсь в поисках его друга.

Мы вышли на светлую поляну. Саша расстелил одеяла. Я села, выгодно подставляя солнцу промокшие плечи. Мой жених принялся раскладывать еду на широком платке. За обедом мы ни о чём не говорили. А когда закончили, Саша свернул платок и я легла. Он устроился рядом, но не так, чтобы оскорбить меня. Только наши головы касались, его волосы приятно щекотали мне виски.

- Тётя Сара во Дворце бракосочетаний работает. Нас распишут сразу по возвращению. – Прозвучали Сашины слова.

- Нет.

- Что? – Он дёрнулся.

- Ты забыл. Мне нет восемнадцати.

- Но бывают смягчающие обстоятельства.

- Что?! – Я гневно вскочила. – Знаю я эти смягчающие обстоятельства!

- Не сердись. – Саша уложил меня на место. – Я про то, что закон допускает.

- Ты хочешь обмануть закон? – Теперь мой голос звучал спокойнее, только мне не хотелось обманывать закон.

- Дядя Лука юрист.

- Он обманет закон?

- Боже упаси. Он просто найдёт в нём дырочку. Для хорошего юриста это раз плюнуть. – Обнадёжил Саша.

- А как же мои родные? Десятый класс? Институт?

- Мы уговорим твоих родных. Школу закончишь в Одессе. Институтов здесь предостаточно. – Решал он на ходу.

- Но нет библиотечного.

- Поступишь в Кишинёв на заочное отделение. Это рядом.

- А в Кишинёве есть библиотечный факультет?

- Да. При Госуниверситете.

- Знаешь что, Саша. Ты так говоришь, будто по писанному читаешь. Мне, конечно, льстит, что ты так спешишь. Я выслушала твоё предложение и подумаю над ним как-нибудь. Но случится это лишь после того, как ты посватаешься официально и обратишься не ко мне, а к моим родным. Вот тогда я и начну размышлять, согласиться или отказать.

Я от души вредничала, понимая, что никуда он от меня не денется, исполнит любое моё пожелание.

– Свадьба – это такая морока. Все эти формальности не имеют в глобальном плане никакого значения. Разве Адам и Ева расписывались в ЗАГСе или венчались в церкви? Они даже клятв не давали. Может, как мы, прижались друг к другу в потоке родника и признались Богу и друг другу, что хотят стать единым целым. – Я замолкла, чувствуя, что уже стала с Сашей этим самым

- Ты права, - прошептал он восхищённо, вероятно, я озвучила его мысли. – Но общество не примет такой союз. Потому я позвоню в Одессу. К нашему приезду всё будет готово. Бабушка свяжется с твоими родителями во Владивостоке, чтобы собирали всех родных и мчались к нам, в Украину.

- Ну, часть родственников уже в Одессе. – Я улыбнулась своим мыслям. А всё-таки, свадьба это хорошо. Красиво.

- Вот и славненько… - успокоился Саша.

- Не забудь про сватовство.

- Не забуду, - промурлыкал он умиротворённо.

***

Мы не заметили, как заснули. Я проснулась первая и получила уникальную возможность любоваться своим спящим суженым. Он, словно уснувший эльф, полностью доверясь лесу, раскинул руки на траве, голову склонил на бок, по его белым прядям карабкался паучок, на щеку приземлилось семечко одуванчика, его дыханием затягивало в нос. Затянуло. Саша чихнул и проснулся, и я провалилась в пропасть его бездонных глаз.

Боже, в который раз это со мною случилось?

Раньше ни за что бы не поверила, что бывает такое сильное чувство. Я весь мир, каждого человека, пропускала через себя.

- Ашот просил, чтобы мы посидели у дольмена, - спохватился Саша. – Пойдём.

Он вскочил и протянул мне руку, я неохотно рассталась с ложем. Удивительно, всё вокруг буквально кишело насекомыми, но лишь один паучок осмелился ступить на остров нашего умиротворения.

Мы углубились в лес по тропке, но не прошли и десяти метров, как увидели странное каменное сооружение, сложенное из здоровенных плит. Оно и правда напоминало курятник благодаря круглому входу, довольно узкому. Я бы ещё назвала его каменным наземным скворечником для скворцов ростом с овцу. Неподалёку от входа валялась каменная пробка, наверное килограмм на пятьдесят.

- Надо сесть возле дыры. Так Ашот посоветовал. – Саша удивлённо и с некоторым разочарованием оглядывал дольмен.

- И что будет? – Я беспечно улыбнулась. После крепкого здорового сна хотелось носиться по лесу, а не сидеть, как клуша, у входа в курятник.

- Не знаю. Он не сказал.

- Ещё один предрассудок. – Но я села, скоро прислонилась боком к камню, невольно задумалась и, не осознанно погрузилась в глубину собственных мыслей, будто увидела свою жизнь со стороны.

***

На душе было легко. Размышления уводили меня всё дальше. И вдруг я начала понимать смысл всего происходящего. Я увидела себя воином, не просто увидела — тяжесть кольчуги сдавила мои плечи, шлем наполовину скрывал моё лицо, зоркие очи сквозь щели искали врага.

Но где же он?

Поле брани зримо пустовало, но я чувствовала, что это обман. Он здесь. И я найду его.

За спиной у меня лежали поверженные братья. Я обернулась к ним, склонилась и отпрянула. На земле распростёрлось тело моей сестры, а рядом остывал Рамир. Прекрасные очи безжизненно смотрели в голубые небеса. Чуть поодаль валялись Таня и какой-то симпатичный парнишка.

Я не заплакала, я даже не вздохнула. Потому что, воины не плачут. Воины не просят пощады. Воины не знают жалости. Это их доля.

За холмом что-то шелохнулось.

Я мигом уловила перемну обстановки.

Тёмное облако поднималось мне навстречу. Я приготовила меч. Тьма испугалась его жала и отступила. Но я знала, что это не на долго. Тьма найдёт способ подобраться ко мне. Я присела возле Наденьки, погладила её щеку. Ещё тёплая. Надя простонала. Ещё жива. Но рана смертельна, скоро моя самая близкая подруга оставит меня навсегда. Надины губы что-то зашептали. Я приблизила ухо к её пересохшим устам.

- Великий Издатель…

Она испустила дух, я ощущала, как Надина душа покидает тело. Но я не плакала. Воины не должны плакать. Их доля умирать. И они знают, ради чего согласились на эту долю.

И я знала.

Знания — вот то, что мы защищаем. Книгу Рамира, из которой, если читать разумом, можно почерпнуть много полезной информации, но, если прикоснуться к её страницам сердцем, мир изменится. Всё вокруг станет другим. Потому тьма и убила Рамира и всех, с кем он поделился своей тайной.

Я была непосвящённой, но прикоснувшейся к секретному знанию. И теперь тьма охотится на меня. Я единственный, кто может спасти книгу и передать её Великому Издателю.

Со стороны солнца ко мне шёл воин. Его лицо было полностью скрыто шлемом. Но я чувствовала — это Саша. Вдвоём мы выстоим, одолеем мрак и защитим знание, проросшее в душе Рамира.

Тьма снова поднималась и ширилась, разрасталась, чтобы взять нас в кольцо. Мы с Сашей стали спина в спину и подняли мечи. Тьма кружила вокруг нас, но не смела подступиться. Я лишь изредка делала предупреждающие выпады, спокойные, уравновешенные. Я не боялась, не было страха во мне.

В какой-то момент, свершив очередной удар в пространство и вернувшись в исходное положение, я не нашла Сашиной спины. Испугалась за него, захотела обернуться, разобраться. Но затрещали, ломаясь и рассыпаясь, кольца моей кольчуги. Ледяное лезвие нашло дорогу между лопатками, пробралось к сердцу, кольнуло и провернулось, чтобы наверняка. Но воины не умирают так же быстро, как обычные люди. Падая на землю, я щупала книгу под кольчугой, ведомая инстинктом, извлекала её на свет божий.

Мне удалось рухнуть вверх лицом.

Саши нигде не было. Он вернётся, когда остынет моё тело. Вернётся за книгой, хладнокровными движениями вырвет её из моих одеревеневших рук. И я ничего не смогу сделать.

Или смогу?

Ко мне шла молоденькая женщина в русском сарафане, за её руку держался хрупкий мальчонка.

Тьма вилась вокруг них, металась, бесновалась. Но женщина и ребёнок, казалось, не замечали тёмных туч, грозящих им скорой расправой. Словно два эфирных призрака, поражающих безмятежностью черт, что никак не вязалось с трагичностью ситуации, они приблизились ко мне. Вдруг мальчик испуганно заплакал, обнаруживая свою принадлежность к человеческому роду. Рука женщины легла мне на лоб, её толстая русая коса сползла по плечу, защекотала мне ноздри. И я, как недавно Саша, чихнула. Это был последний чих в моей жизни.

Юная женщина убрала косу, прижала к груди мальчишку. Он всхлипнул, посмотрел ей в глаза. Она ободряюще кивнула. И тогда нежные детские ручки дотянулись до книги. Я разжала пальцы. Я знала, великое творение Рамира, сына свободного цыганского народа, спасено. Никому не под силу вырвать её из хрупких ручонок ребёнка.

Я не видела, как уходили мать и сын. Мои глаза застилала вечность. Я покидала землю вслед за сестрой и её друзьями. Мы

***

Я очнулась от наваждения, не испытывая ни страха, ни сожаления. Напротив меня сидел Саша, по щекам его бежали слёзы.

- Что ты видел? – Сама я не собиралась верить в бред, навеянный близостью с дольменом.

Моё сердце говорило мне, что Саша никогда меня не предаст. И я ему верила больше чем мёртвому камню.

- Странный сон. Не хочу его вспоминать…

Я согласилась с Сашей. Мне тоже хотелось побыстрее забыть неприятное видение. Мы решили вернуться на поляну. А там уже вовсю хозяйничали дрозды и синицы. Птички прыгали по одеялу, доедали оброненные крошки, а заодно и лакомились насекомыми, пришедшими поужинать остатками с человеческого стола.

Наше появление никого особо не расстроило и не испугало. Мне буквально пришлось стряхивать нахальных птиц с подстилки. Подняв её, я обнаружила ёжика и двух ящериц.

- Первозданный мир, - грустно улыбнулся Саша.

- А вы предложите им чего-нибудь съестного. Они будут с рук есть. – На поляну вышел Ашот.

Я тут же накрошила хлебных крошек в ладонь и подняла руку вверх. Ждать не пришлось, в мои пальцы вцепились две тонкие синичьи лапки. Клювик забарабанил по коже.

- Ну, как вам дольмен? – Ашоту не терпелось узнать наше мнение.

- Какая-то перевёрнутая реальность. – Без энтузиазма ответил Саша.

- Не слишком позитивно. – Подтвердила я сухо.

Лицо Ашота побелело, он озадаченно всмотрелся в наши глаза.

- Вы что-то видели?

- И видели, и слышали. Чертовщина твой дольмен полная. – Саша взял меня за руку. – Ты прости, Ашот, но я пережил не самые приятные моменты, не знаю, своей ли, жизни.

Ашот и вовсе сник. Мы шли по лесу в направлении посёлка Пшада. Наш проводник время от времени бросал на нас беспокойные взгляды.

Ночью в постели мне стало жарко, я встала, чтобы открыть форточку и услышала со стороны гаража тихий разговор юношей.

- Пойми, Саша, дольмены не лгут. – Говорил Ашот.

- Это всё дурман растущих вокруг трав. Я ни за что не поверю…

- А ты поверь. И тогда сможешь изменить будущее. Ты получил предупреждение…

Я, бросившись в постель, повернулась к стене, не желая больше слушать бред свихнувшегося армянина. Видать, от отца шизофрению унаследовал. Мать у него вполне нормальная женщина. Не знаю, что видел Саша, но моё видение никак не могло воплотиться в реальности. Кольчуги сейчас не в моде, а на смену мечам пришло более совершенное оружие.

***

Утром мы покинули Пшаду. Ашот и тётя Тамара махали вслед удаляющейся Газели, я уныло смотрела на них в боковое зеркало. На душе моей лежал тяжёлый осадок, исчез он лишь когда мы покинули долину. Саша тоже повеселел.

Последующие два дня в Геленджике исправили наше настроение. Саша всем сообщил, что намерен на мне жениться и пригласил на свадьбу двоюродных бабушку и дедушку. Я помалкивала, давая понять, что до официального сватовства и одобрения родителей, думать об этом не собираюсь.

Было решено, что дедушка Фёдор и бабушка Маргарита оставят дом на домработницу Варвару Никитишну и поедут с нами в Одессу. Меня такой оборот событий пугал. Краем уха из разговоров я слышала, что тётя Лиза звонила в Одессу тёте Саре. Кто-то шепнул мне, что свадьба состоится 5 августа. Я в это не поверила. Свадьба не день рождения, слишком многое надо решить, обсудить с родными и, наконец, сделать. И не всё зависит от желаний жениха, невесты или их родственников. Однако, Саша убедил меня, что нет никаких сложностей, если есть связи. В Одессе со связями можно даже лунный грунт достать в течение суток. По крайней мере, вас без труда убедят, что это именно лунный грунт.

У меня был долгий телефонный разговор с мамой, она не то что не одобрила моего поведения, а даже пригрозила, что доберётся до меня и впервые в жизни устроит взбучку с использованием ремня. Я никому не стала сообщать об этом и настроилась на то, что бракосочетание придётся отложить, по крайней мере, до совершеннолетия. Дядя Рувим удивил меня странным замечанием «а мама твоя не промах». Я не поняла, к чему это он, но не стала уточнять, а ещё он как-то оглядел мою фигуру и спросил, не потолстела ли я. Густо покраснев, я сообщила, что даже похудела и поинтересовалась, что за двусмысленные намёки он себе позволяет. Он только хмыкнул и удалился.

Странными были последние деньки в Геленджике. Все куда-то исчезали, потом появлялись, постоянно о чём-то шептались. Только я ловила кайф и удивлялась, куда подевался Саша.

Вечером тридцать первого июля мы прощались с морем. У всех, кроме меня это получалось весело, я же грустила. Мне никуда не хотелось уезжать. Мне казалось, что закрывается очень важная страничка моей жизни, к которой я никогда больше не вернусь.

Ой, что это за шум за воротами?

Пойду посмотрю. Пока».

«03.08.19…

Уже полночь. Я успела поспать. Проснулась полчаса назад и с радостью обнаружила, что нахожусь одна в комнате. Спать совсем не хочется. Попробую черкануть пару строк для истории.

Постараюсь всё по порядку написать. Столько событий умудрилось уместиться в такой маленький срок, что самой не верится. Вчерашний шум был ничем иным, как сватовством. К моему дикому удивлению тётя, дядя и даже малолетние кузены ждали гостей. И Надя подвалила как раз в нужный момент, тоже была предупреждена о предстоящем событии.

От неожиданного потрясения я почти ослепла и оглохла. Говорят, что счастье не способно убить. О, ещё как способно, я боялась, что моё, вполне здоровое, сердце разорвётся на кусочки. Меня обнимали, хлопали по плечам, поздравляли, лилось шампанское, тётя принесла заранее приготовленные закуски. Чей-то голос, кажется, Надин, сообщил, что завтра утренним рейсом прилетят родственники из Владивостока.

- Ну, теперь ты готова дать своё согласие. – Прошептал Саша, натягивая на мой палец колечко (я тогда даже не взглянула на дорогой подарок). Мне никак не удавалось сфокусироваться на лице любимого. – Вот тебе официальное сватовство по всем правилам.

- Ага… - выпало неопределённое из моего рта.

- О! Да тебе надо на свежий воздух! - Испугался Саша.

- Идите, идите, - напутствовал голос бабушки Руфь.

Саша выволок меня на порог, где я, представляешь себе, расплакалась. Саша прижимал меня к себе,

- Прости меня, я не знал, что для тебя это слишком…

- Нет, не извиняйся, - лепетала я, давясь слезами, - это от счастья…

Укладываясь в постель, я была уверена, что не смогу заснуть.

Моё тело трясло, даже жар поднялся. Но, коснувшись подушки, я погрузилась в сон без сновидений. Проснулась бодрая, готовая действовать. И, поверь, дневничок, мне сегодня досталось, запарилась по полной программе.

А как иначе?

Ведь послезавтра у меня свадьба.

Утром Саша заехал за мной, мы договорились съездить в ювелирный купить кольца. Не успела я выйти за ворота, меня окликнул Рамир и без предисловий вручил две коробочки.

Я с восхищением разглядывала уникально сработанные кольца, а он, не без удовольствия глядя на меня, сказал, что это его нам свадебный подарок. Я ему с некоторых пор не чужая.

Прикинув в голове, сколько могут стоить работа, золото и бриллианты, я сильно расстроилась. Нет, мы не можем принять такой дорогой подарок. Саша разглядывал кольца из-за моей спины, бросал внимательные взгляды на Рамира, и, в конце концов, вынес неожиданный вердикт:

- Мы безмерно счастливы и, конечно же, наденем эти кольца друг другу на пальцы. И вряд ли в Одессе найдётся ещё одна пара, которая сможет похвастаться такими же уникальными кольцами, которые сами по себе являются свидетельством великого гения мастера, их сотворившего.

Я обалдело вытаращилась на Сашу, Рамир принял похвалу спокойно, лишь заметив, что Саша знает толк в украшениях.

- У моих мамы и сестры их целая коллекция. – Без похвальбы признался Саша. – Но я могу с уверенностью сказать, что ничего подобного у них нет. Рима умрёт от зависти. – Последняя фраза адресовалась мне.

– Но это очень дорого. – Я всё-таки решила посопротивляться, хотя всем сердцем мечтала, чтобы на моём пальце блистало именно это тонкое колечко с бриллиантом и выгравированной веточкой.

Саша неодобрительно смотрел на меня, но решил не настаивать.

Спасла ситуацию Надя, заявив, что это и от неё подарок. Кольца – часть платы за её работу, которую она закончила три дня назад.

Я сильно удивилась (таких денег в нашей стране даже глава государства не зарабатывает) но не стала спорить.

Сегодня друг Рамира принесёт напечатанный экземпляр, и они дружно отпразднуют это радостное событие. Рамир пригласил и нас с Сашей. Но нам пришлось отказаться, слишком многое надо было ещё сделать.

Дядя Боря уже поехал в аэропорт встречать родных, кроме него туда прибудет Сашин отец на Газели. Моих родных приедет аж четырнадцать человек, ещё трое прилетят завтра.

Мама заказала в лучшем ателье Владивостока свадебное платье. Я жутко волновалась, что оно мне не понравится, или окажется узким, или наоборот широким. Сразу скажу, напрасные волнения. О лучшем наряде я и не мечтала. Жду не дождусь случая покрасоваться перед Сашей.

До свадьбы нельзя.

Мы с Сашей съездили в ресторан, чтобы обсудить тонкости меню и обговорить с тамадой ход свадьбы. К обеду Саша привёз меня домой, сам зашёл лишь на минутку, чтобы познакомиться с моими родственниками.

Войдя в просторную столовую, я растерялась от непривычной тесноты и множества народу. Не сразу нашла маму с папой, они бросились ко мне. Я даже отступила в сторону Саши, который шёл следом за мной. Я боялась упрёков, конечно же, им не по душе моё скорое решение.

- Милая, что же ты наделала? – Запричитала мама, раскрывая объятия.

Я виновато покосилась на Сашу, надеясь, что он понял, о чём идёт речь. Ясное дело, тёте Миле пришлось рассказать маме о страшной предыстории нашего союза, в противном случае, мои родители не дали бы согласия на брак.

Заливаясь слезами, мама тискала меня, гладила запястья, покрытые шрамами.

- Я идиотка, и недостойна называться вашей дочерью, - а что я могла ещё сказать в своё оправдание.

- Не говори так, доча. – Папа аккуратно отстранил маму, прижал меня к груди. – Ну, знакомь нас со своим добрым молодцем.

Сашу приняли, не то чтобы тепло, но вполне терпимо. Опять же, тётя Мила постаралась, расписала его в самых радужных красках. Пробыл он с нами не долго, убежал доделывать множество предсвадебных дел.

Часам к трём пришла Надя, очень радостная по поводу встречи с родными, и весьма озабоченная из-за предстоящей разлуки с Рамиром. Однако слегка подпухшие глаза и, едва уловимо, опущенные уголки губ, были заметны только мне. Книгу она напечатала, больше нет повода видеться.

Я искренне сочувствовала сестре и достаточно ловко отбивалась от уж слишком личных и некорректных вопросов Марины, одной из кузин, ровесницы Нади, уже успевшей побывать замужем и развестись.

Кому пришло в голову подселить её в нашу с Надей комнату?

Лучше бы с нами квартировала Света, кроткая и не любопытная девушка, моя ровесница. От Марины трудно будет что-либо скрыть.

Как я поняла, тётя умолчала о Надиных терзаниях любви, лишь обрадовала сестру и зятя новостью, что их старшая дочь участвовала в создании какой-то книги. Конечно, это польстило родителям, и они битый час обстреливали Надю вопросами, а она лишь робко оправдывалась, мол автор не велел распространяться на данную тему.

Мы обедали, и я видела, как атаки родных отбивают у Нади аппетит.

- Мама, - не выдержала я. – Ты же обещала, что мы займёмся платьем.

- Да, - невозмутимо посмотрела на меня родительница. – Но после обеда.

- С таким успехом обед скоро перерастёт в ужин.

- На ужин у меня бычки и глоська припасены! – Торжественно воскликнула тётя.

Папа вожделенно потёр ладони. Рыба — его большая слабость.

Я обиженно насупилась, мою жалобу никто не воспринял. К счастью, мама отстала от Нади и принялась интенсивно жевать. К её слабостям как раз относились наряды.

Вставая из-за стола, мама многозначительно посмотрела на Надю.

- Надеюсь, у нас будет возможность познакомиться с твоим работодателем?

Надя густо покраснела, Дима и Кирилл прыснули, а тётя с дядей переглянулись. Я же, приняв позу светской дамы, жеманно заявила:

- Конечно. Мы же пригласили его на свадьбу. Рамир обещал быть.

- Рамир? – Удивился папа.

- Он цыган. – С вызовом возвестила Надя.

Папино лицо приняло скептическое выражение, мама закусила губу. Марина заёрзала и впилась своими острыми проницательными глазками в Надино лицо.

На этом тема книги была закрыта. Я, мама и Надя удалились в нашу комнату. Марина было потянулась за нами, но тётя Мила требовательным тоном попросила её помочь на кухне.

Вечером Надя, кивая маме, выкрикивающей напутствия, ушла на свой сабантуй.

Отпустив старшую дочь, мама тут же взялась за меня. Мне предписывалось лечь сегодня пораньше, потому как на завтра столько всего запланировано.

Я не стала спорить и отправилась восвояси и выполнила бы всё в точном соответствии с мамиными требованиями, не окажись рядом Марины.

Кузина остро нуждалась в разъяснении многих, сделанных ею за день наблюдений. Особо её интересовала личность таинственного цыгана. Я холодно и вяло рассказывала о Рамире. Ни слова, ни полслова о Надиной к нему горячей привязанности.

Марина сердилась на меня, я же старательно изображала святую невинность, и дико таращилась на неё, как только от вопросов начинало разить излишней интимностью.

Если я скажу, что Марина вела себя неприлично, я очень ей польщу. Марина бесцеремонно лезла в святая святых моих чувств. Когда я, наконец, бордовая от стыда и унижения, залезла под одеяло и притворилась спящей, Марина желчно извергла в мою сторону последний вопрос:

- Ты хоть знаешь, что с мужем делают наедине?!

Я открыла глаза шире обычного, сделала пару наивных морганий и радостно закивав, произнесла:

- Конечно, знаю! Целуются и потом от этого дети родятся.

- Что?! – Она сначала вскочила с кровати, потом рухнула на неё же. Лучше бы на пол.

Но я снова закрыла глаза и…, как ни странно, заснула.

Кажется, Марина возвращается. Пора закругляться. Спокойной ночи».

«04.08.19…

Милый мой дневник, не знаю, зачем я взяла тебя в руки. Наверное, оттого, что больше некому выплеснуть жгучую, рвущую сердце на части, боль. Остальным плохо и без моих душеизлияний. Каждый уединился со своим горем в свой мирок. Мой мир – это ты. Выслушай меня.

Жизнь моя кончена. Счастье больше никогда не войдёт в мой дом. Вчерашние мечты развеяны суровыми обстоятельствами безжалостного сегодня. Надюша ночью не вернулась домой. И теперь никогда не вернётся в том качестве, в котором все мы её знали.

Поначалу никто не тревожился по этому поводу. Надя девушка взрослая и умная. Глупости скорее по моей части, но никак не по её. Где-то к обеду, когда в доме были только я и мама (остальные отправились по магазинам), залаяла собака во дворе. Выбежав посмотреть, кто к нам пожаловал, я обнаружила за воротами странного человека. Сердце моё ёкнуло. «Мента видно в любом прикиде», - любит шутить Марина (муж её бывший следователем работал). В сутулом, жилистом мужчине трудноопределимого возраста, я сразу распознала милиционера. Он поздоровался и, через забор предъявил документы, которые полностью подтвердили мою догадку. Открывая ворота и загоняя собаку в будку, я ещё силилась что-то просчитывать в уме и прикидывать, с какой целью нас навестил представитель органов правопорядка. Надо сказать, оцепенение уже подступало к моему разуму. Но я ещё в силах была бороться.

Когда незваный гость шёл по двору, я заметила его виноватый взгляд, брошенный в мою сторону. Надеялась, что показалось. Наверное, нам понадобилось не больше минуты, чтобы дойти до входной двери, но для меня это время растянулось в целую вечность. Я умышленно тормозила его, понимая, что как только мы переступим порог, для меня всё изменится.

Мужчина вошёл в комнату. Из-под насупленных бровей глянул на маму. Поздоровался. Представился следователем убойного отдела Сорокиным.

- Надежда Антипова кем вам приходится? – Спросил официальным тоном, избегая смотреть на нас.

Я успела подхватить падающую маму. Мы вместе с милиционером уложили её на диван. Сбегав на кухню, я принесла воды, извлекла из маминой сумочки сердечные лекарства.

- Простите, – нервно напомнил мужчина. – Но я должен найти родственников гражданки Антиповой.

- Я её сестра. Это мама. – Я подбежала к пытающейся встать маме. – Мама, лежи, пожалуйста.

- Мне уже лучше. – Она присела. – Что с Наденькой?

- Ваша дочь погибла…

Мне пришлось вызвать скорую. Пока медики хлопотали над мамой, я уединилась на кухне со следователем.

Я не плакала, не причитала, даже не вздыхала, я просто отвечала на вопросы: когда в последний раз виделись, были ли враги, отношения Нади с окружающими и прочее, прочее, прочее…

Надю, Рамира, Таню и Петю, парня из типографии, нашли сегодня утром в Петиной квартире, где они отмечали окончание работы над книгой. У всех перерезано горло каким-то странным ножом, похоже, китайского происхождения. Орудие убийства не найдено. Никаких следов убийцы пока не обнаружено.

Я слушала милиционера в штатском и чувствовала, как глыбы воздвигнутого мною здания счастья валятся мне на голову.

Мне нечего было ему сказать. Он практически ничего от меня не узнал, умные, проницательные глаза пробегали по моему лицу. Я знала, что этот человек пойдёт к цели напролом, и в любом другом случае его ждал бы успех, но не теперь. Товарищ милиционер очень скоро упрётся в тупик и не сможет найти из него выхода, дело будет закрыто.

- Тело вашей сестры находится в центральном морге. Можете его забрать.

- А вы уверены, что там именно моя сестра? – Как я надеялась, что этот человек ошибочно пришёл не по тому адресу, постучал не в те ворота.

- При ней, в кармане юбки, было приглашение на свадьбу на имя Надежды Антиповой. В обозначенном там же ресторане, мы узнали ваш адрес. – Извиняющимся тоном сообщил следователь.

Покидая кухню, я забежала к маме, с нею сидела соседка тётя Соня, зашедшая узнать, кому понадобилась скорая помощь. Мама неосознанно гладила розовую мохеровую кофточку, недавнюю мою обновку, вывязанную Надей. Убедившись, что мама в относительном порядке я вернулась проводить визитёра.

- Не провожайте… - остановил меня следователь.

- Но собака…

- Ничего.

Он вышел, собака даже не тявкнула.

Я шагнула в комнату, словно в омут. Горе поглотило меня с головой. Мамино лицо посерело, губы стали белыми. Лекарства превратили её в тень себя самой. Я присела возле мамы. Не хотелось ничего говорить. Тётя Соня тоже молчала и изредка поглаживала мамино плечо.

- Тётя Соня, - позвала я.

- Что, доченька?- Хрипло отозвалась она.

- Вы не могли бы посидеть с мамой?

- Конечно.

- Мне надо отлучиться.

- Куда надо – иди.

- Проводите?

Она вышла со мной на порог.

- Я думаю, мама сейчас заснёт.

- Да, доктор сказал, что

- Когда придут…наши…надо им сказать. Я не смогу… – Я всхлипнула, но совладала с собой и продолжила: - папа у меня крепкий, остальные тоже. Я поеду в морг и в бюро ритуальных услуг. Всё узнаю. А потом решим…, где хоронить… когда…

- Ты же совсем юная. Взрослые…

- Я достаточно взрослая. Я не выдержу просто так сидеть.

- Хорошо, милая.

Я ушла.

***

Надю я узнала сразу. Она лежала красивая и безмятежная. О причине смерти свидетельствовал тоненький синий порез на шее. Патологоанатом о чём-то спросил меня, я не расслышала.

- Мне нужно, чтобы вы расписались в бланке опознания. Простите. – Он старался быть любезным. Подобных ситуаций в его практике случалась бездна, поэтому он не испытывал ни сочувствия, ни жалости. Всё, на что он был способен – это терпеливая любезность. Что ж, кто его винит. – Вы ведь опознали сестру?

- Да, конечно… - Я расписалась. – Я ещё знакома с одним из мужчин цыганской наружности.

- Рамиром Зориным?

- Да.

- Его придут опознавать, но ваша подпись тоже не помешает. А как насчёт двух других.

- С парнем я не встречалась. Таню опознаю, но я не знаю её фамилии.

Мужчина не надолго задумался, мне показалось, в его глазах мелькнул ужас. Скоро он, видимо, приняв решение, махнул рукой

- Ладно, хватит цыгана. – Патологоанатом подозвал меня к другому столу, приподнял простыню, и я увидела Рамира с таким же порезом не шее, как и у моей Надюши. Цыган даже в смерти не утратил своей сражающей пригожести, только теперь в ней появилась какая-то загадочная противоестественность, что-то демоническое.

- Это он?

- Да.

Доктор, который никого не лечит, дал мне несколько адресов похоронных бюро, поинтересовался, когда заберём тело.

- Родители должны решить, где будем её хоронить, - сипло сказала я. – А когда можно забрать Надю?

- Тут дежурят круглосуточно. Когда удобно, тогда и приезжайте.

- Хорошо.

На выходе я столкнулась с женщиной, которую прежде никогда не видела. Однако лицо её показалось мне мучительно знакомым – серые глаза, взгляд очень мягкий, но решительный, нос с горбинкой, упрямый изгиб губ, тонкие брови, богатая русая коса. Весь облик незнакомки говорил о внезапно постигшем её горе. Да, сюда только такие и приходят.

Вернувшись домой, я застала множество людей, большинство из которых бродили по двору без дела, взгляды поникшие, растерянные. Повсюду царил хаос. Надо готовиться к похоронам, однако, никто не знает, как это делать. У всех в жизни случался подобный опыт, но, как правило, о нём стараются поскорее забыть. Слишком тягостны такие воспоминания. Единственным вполне адекватным человеком была тётя Соня, соседка.

- Там, в твоей комнате, Саша с родителями и бабушкой. – Сообщила соседка.

- Я незамедлительно поговорю с ними. – Моё сердце защемило. В мыслях я давно распрощалась с Сашей, но когда мои мысли обретут словесную оболочку, станет во много раз больнее. Но я знала, что иначе не смогу. Может, потом, когда-нибудь, но не сейчас.

- Что в морге? – Спросила тётя Соня осторожно, не глядя мне в глаза.

- Это Надя… - голос на миг отказал мне, - можно забирать её. Ещё мне дали адреса. – Я показала тёте Соне скомканный листок.

- Поговори с отцом. Он в доме.

Папа как раз вышел на порог. Я бросилась ему на шею и впервые дала волю слезам. Он гладил мои волосы и тоже плакал.

- Как мама? – Спросила я отплакавшись.

- Проснулась, я дал ей лекарство и она снова спит. Так лучше при её больном сердце.

- Да. Пап, надо забрать Надюшу оттуда.

- Конечно. Сейчас же поеду.

- Нет. – Тётя Соня стояла рядом, слушая наш разговор. – Мой муж готов выехать в любую минуту, я с ним говорила. И ещё, я позвонила свахе, она в похоронном бюро заведует. Гроб, венки, иконы, свечи, полотенца, всё готово. Мой муж заедет, заберёт.

- Спасибо. – Папа достал из кармана пачку купюр. – Вот.

Тётя соня отсчитала сколько нужно, остальное вернула.

- И ещё, вы уже решили, где будете хоронить девушку?

- Дома.

- Хорошо. Об этом я тоже позабочусь. Когда вы поедете и каким путём?

Папа посмотрел на меня.

- Поездом. – Даже в такой ситуации я испытывала ужас перед авиаперелётами.

- Поездом. – Эхом повторил папа. Огляделся по сторонам, подумал. – Послезавтра.

- О билетах не беспокойтесь.

- Спасибо.

Тётя Соня удалилась. Из дома вышла тётя Мила с опухшими глазами в чёрном платке.

- Наташенька, там тебя Сашенька дожидается.

- Я иду… - Входя в прихожую, я слышала, как тётя и папа договариваются о завтрашнем поминальном обеде для соседей по улице. В одной из комнат готовили место для установки гроба. Все часы остановлены, зеркала завешаны тканями. Приглушённые голоса слышались отовсюду.

А, может, это я схожу с ума?

Завтра должна была состояться моя свадьба.

В нашей комнате я застала четыре безликие фигуры. Мой мозг туго соображал. Душа противилась тому, что я собиралась сказать. При моём появлении Саша встал, бросился ко мне, но я жестом остановила его. Он застыл. Набрав в лёгкие побольше воздуха, я посмотрела на каждого и лишь после начала.

- Спасибо, что не оставили нас в горе…

- Как можно... – воскликнула бабушка Руфь. Но и её я безапелляционно остановила.

- Я прошу вас быть с нами на завтрашнем поминальном обеде. Похороны будут во Владивостоке, потому не приглашаю. – Пауза. Как же сложно даются слова. Подняла глаза на бывшего жениха. – Саша, между нами всё кончено.

Он покачнулся, но устоял.

- Так сложилось… Помнишь Айшет? Её выбор? Когда я осуждала её, я ничего не понимала…

- Это ты сейчас ничего не понимаешь! – Он хотел обнять меня, но я вырвалась и, не прощаясь, ушла. Мне больно было видеть его. Сердце ныло от предчувствия предстоящей разлуки, но оно же мне и подсказывало, что иначе нельзя.

Ночью я не спала, сидела возле запечатанного к дороге гроба, гладила его рёбра, вспоминала молитвы. Утром позвонили из убойного отдела, попросили зайти. Я даже обрадовалась, что смогу отвлечься таким коварным способом.

Встреча с уже знакомым следователем ни ему, ни мне не дала ничего нового. Он уже видел тупик в деле, я, в отличие от большинства родственников потерпевших, не требовала отыскать убийцу и разорвать

Дом Рамира стоял на обрыве, внизу простирался Хаджибейский лиман, вдоль которого бежала лента шумной автострады. Тяжело гружённые грузовики с головокружительной скоростью везли свои грузы в Одессу и из неё. Внизу разворачивалась суетная картина, однако, вершина поражала своей отторженностью от видимого вокруг продуманного и хорошо организованного движения.

Войдя в открытую калитку, я лишь на мгновение задержалась, чтобы привести мысли в порядок. Во дворе полным ходом шла подготовка к похоронам. Те же приглушённые голоса и, отчего-то, виноватые лица.

Меня саму на похоронах посещает чувство вины.

Но почему?

Потому ли, что не я умерла, или от осознания факта, что не достаточно глубоко скорблю? Но сейчас всё было иначе, в моей семье тоже горе, я по эту сторону скорби, где остановлены часы и занавешены зеркала. Для нас, тех, кто застрял здесь, между жизнью и смертью, время больше не движется, мы боимся смотреться в зеркала, подозревая, что, приподняв завесы, не найдём за ними своих отражений.

Я двигалась к входу, слева от которого к стене была прижата крышка гроба, оббитая багряным бархатом. На козырьке трепыхалось вышитое полотенце, завязанное крупным узлом.

Никто не обращал на меня внимания. Шагнув через порог, я ощутила запах тлеющих свечей, формалина и увядающего праха.

Монотонный старушечий голос бубнил молитву пискляво и противно. Я пошла на этот звук. В полумраке комнаты белело пятно — гроб и его страшное содержимое.

Лицо Рамира потемнело и осунулось, лоб пересекала лента с какими-то православными символами, из восковых рук торчала во много раз скрученная свеча, на груди покоилась иконка.

В углу я разглядела согбенную фигурку тёмной старушки, на моё вторжение она никак не отреагировала. Во всех концах комнаты выделялись мрачные силуэты венков, помпезных и скромных, увитых траурными лентами и без перевязей с трогательными посланиями.

На журнальном столике, укрытом ажурной скатертью, поблескивал поднос со свечами, воткнутыми в соль. Их бледное сияние отбрасывало след на все окружающие предметы, мне показалось, что призрачный свет пробежался даже по моему оголённому сейчас сердцу.

В блюде рядом с подносом громоздились сладости. Никогда не испытывала такого отвращения к конфетам. По всему столу валялись беспорядочно разбросанные купюры. Порывшись в сумке, я положила на скатерть две бумажки.

На подгибающихся ногах приблизилась к гробу. Всмотрелась в красивое ещё лицо человека, погубившего мою сестру.

Кто же ты? Тёмный ли гений? Или блик света, подаренный человечеству? Я не разглядела тебя, а вот Надя поняла и прониклась твоей идеей. Если б знала она, чем всё закончится, остановило бы её это страшное знание?

Ответ пушечной канонадой разорвал мой мозг — НЕТ.

Рука об руку она пошла бы с тобой до конца, безнадёжно влюблённая и осознающая всю бессмысленность своего безответного чувства.

А, может, всё же был смысл?

Пойму ли я когда-нибудь, в чём его составляющая. Может, в том, чтобы разрушить и мою жизнь, и Сашину, и жизнь наших родителей?

Оправится ли мама от удара? Сможет ли папа пережить ещё одну потерю? А главное, почему, проснувшись сегодня утром, я поняла, что больше не принадлежу себе?

Веки Рамира не дрогнули. Он никогда не ответит на мои вопросы. Он ушёл и забрал с собой мою сестру. Я присела на кушетку (по традиции полагается немного посидеть возле покойника), я никуда не спешила.

Псалом номер какой-то, произносимый скрипящим ломким голосом, не давал сосредоточиться на своих чувствах и ощущениях, прокрадывался через уши в мозг, и всё внутри начинало трепетать от безотчётного страха.

Старуха ликовала, то ли восхищаясь бессмертными строками царя Давида, то ли торжествуя над хладным прахом поверженного героя — дорогу молодым. Как бы там ни было, с каждой минутой её мерзкое сипение становилось всё более угрожающим. Ещё мгновение и она зарычит. Пожалуй, я засиделась.

Я тихо приподнялась, молельщица замолкла, всклоченная голова медленно повернулась, из-за плеча блеснули две злобные щёлки глаз. Мне показалось, она подобралась вся для прыжка. Я покачнулась, и картинка тут же сменилась — снова, как пожёванная плёнка, полились псалмы, а в комнату вошла женщина, та самая, с которой я столкнулась в морге. Незнакомка воткнула в соль свежие свечи, потушила огарки, подсыпала конфет в блюдо.

Где же я её видела?

О Боже!

Я шумно вздохнула, замолкла, старуха запнулась, женщина подняла на меня покрасневшие глаза.

Это же видение из моего сна, навеянного дольменом!

Разве возможно забыть её нереально роскошную косу, а взгляд?! Как же так?! Мой сон материализовался?

Значит, я видела жену Рамира.

Она растерялась, кулёк с конфетами раскрылся, сладости шумно посыпались на пол. Старуха с жадностью ловила каждый вздох наших лёгких.

А вот и он, тот, кто принял из моих рук книгу. Мал ещё, но вполне узнаваем. К матери подскочил испуганный отпрыск (вылитый Рамир), заметив её испуг и замешательство, покраснел, задёргал ручками и заорал, доставив молельщице несказанное удовольствие и ещё больше выбив из колеи свою родительницу. Пока женщина успокаивала ребёнка, я ретировалась.

Я не шла, а бежала по незнакомой улице.

Ну зачем я явилось в это убогое жилище цыгана? Чтобы ещё раз убедиться в его, Рамира, смертности? Увидеть его жену, ту, что должна была лежать сейчас вместо Нади? На самом деле, это было не самое ужасное из увиденного и прочувствованного. Даже жуткая старуха не напугала меня так сильно, как воскресшее воспоминание.

Да. Да. Сон. Мой сон.

Женщина и ребёнок существуют. И тьма, что вилась вокруг них, на месте. Как ни странно, но Псалтырь не испепелил её узловатые, покрытые глубокими морщинами дряблые пальцы. Все персонажи налицо.

Нет.

Кое-кого всё-таки не хватает. Того, кто воткнул нож в моё тело. Я напрягла память. Это ведь был Саша. Я не видела, как оно произошло, но удар пришёлся именно с той стороны, где стоял мой суженый.

Ряженый-суженый, приходи ко мне ужинать…, яд не забудь прихватить.

Дольмены предупреждали, а я не вняла, не поняла, не оценила. Нет, я не справедлива. Саша тут не при чём. Так или иначе, нашим отношениям конец. Они будут заколочены и зарыты в землю вместе с телом моей сестры.

Не знаю, почему я пишу всё это? Легче не становится. Но руки сами тянутся к ручке и дневнику. Я обязана дописать окончание истории и закрыть дневник. На этот раз навсегда. Это, так сказать, последний аккорд. Завтра начнётся совсем другая песня.

«06.08.19…

Мы уже в поезде. Едем домой. Мама с папой просто сидят и держатся за руки. Они опора друг для друга. Увы, им не суждено узнать, что идёт война, самая главная во Вселенной. И их дочь героически пала на этой войне. А вторая, для тебя дневник это тоже открытие, успела подхватить упавшее знамя. Может, потому мне легче чем родителям, я полна решимости продолжить начатое сестрой.

Дело в том, что ранее я не всё изложила. Имел место один маленький фактик, который нынче даёт мне уверенность, что для книги Рамира не всё ещё потеряно. Помнишь, я заходила к следователю? Всё-таки, кое-что дала мне поездка в убойный отдел.

Товарищ следователь вручил мне Надину сумочку. Я не сразу поняла его растерянность, а когда узнала, где её нашли, сама впала в замешательство. Улика не валялась среди прочего разбитого хлама на месте преступления, а свисала со шпиля крыши трёхэтажного дома, который осыпался и уже три года ожидал реставрации, аж через квартал от пятиэтажки, где погибла моя сестра. Более того, экспертиза показала, что сумочка пролетела приличное расстояние, причём скорость полёта была никак не птичья.

- Создаётся впечатление, что её взрывом выбросило из окна. – Следователь устало потёр лоб. Я всунула два пальца в дыру на сумочке, вероятно, причину невозможности дальнейшего полёта. – Сумочка налетела на шпиль и не рассыпалась благодаря добротности материала, из которого была сшита.

Что есть, то есть, наши родители не признают некачественных вещей. Покупают нам всё самое добротное. Удивительно, что шпиль не сломался при столкновении.

- Содержимое, как ни странно, не пострадало.

- Что там? – Именно тогда у меня мелькнула первая догадка.

- Мишура всякая, то без чего ни одна женщина не обходится, кошелёк, студенческий билет и книга.

- И вам это не нужно? – Изображая удивление, я щёлкнула замочком (сработал моментально) и заглянула внутрь. Мои глаза машинально зажмурились, я едва не ослепла. Но это было не то сияние, которое ослепляет глаза, я почувствовала силу. И поняла, что овладела сокровищем, за которым пришёл убийца.

Почему он его не нашёл? Как сумочка оказалась в такой дальности от дома? Что за неведомая сила занесла её на высоту и надела на шпиль?

На эти вопросы мне ещё предстоит ответить. Теперь я точно знаю – смерть моей сестры не напрасна, я займу её место в строю. Один в поле не воин. Но мне не на кого положиться. Слишком велика ценность моей миссии, чтобы разглашать её.

- Нет. – Он пристально посмотрел на меня. – В своём деле я волк, который моментально находит след и идёт по нему, ни на шаг не сбиваясь. В конце пути меня всегда ждёт приз — преступник. И, как хищник, знающий ремесло загона жертвы, я могу сказать вам, что впервые в своей жизни проиграл. Следа нет, мне нечего брать. Знаете, как я нашёл сумочку?

- Как?

- Я не доехал до места преступления. Очень спешил, но некая сила заглушила мой двигатель. Машина в порядке, а с места не трогается. Заглохла. Делать нечего, я решил пройтись, тем более, что недалеко. Это был не первый мой визит в ту злосчастную квартиру. Случились кое-какие догадки. Решил убедиться. Мои мысли ни на минуту не оставляли меня, каждый шаг — это новое умозаключение. А тут, словно мозги вышибло, голова закружилась, иду, как пьяный, а под черепом чёрная пропасть. Никогда я так не пугался. Надо бы шаг замедлить, но я побежал. И, чего и следовало ожидать, неудачно наступил на камень и повалился на землю. И не как-нибудь, а кувырком. Врезался затылком, лежу, на небо смотрю и вижу – что-то на шпиле дома, под которым я растянулся, торчит. Это застёжка привлекла моё внимание, поймала солнце на миг и выстрелила фейерверком радужного сияния. Я, конечно, заинтересовался, но никак не связал сей предмет с убийством, над которым работаю. С того момента разум мой приобрёл чёткость мышления. Но появилась навязчивая идея достать блестюльку. Резво вскочив, я ринулся в старую развалину. А в ней как раз рабочие оборудование разбирали, что-то замеряли. Я спросил, не смогут ли они залезть на крышу. Меня поначалу восприняли враждебно, но, когда увидели удостоверение, незамедлительно взялись за дело. Каково же было моё удивление, когда я, открыв сумочку, нашёл там документ убитой девушки, вашей сестры. Понимаете, такого не должно быть. Это абсурд. Я следователь, а не маг. Этот случай не по моей части. Но я не хочу, чтобы преступник остался безнаказанным, потому и позвал вас. Думаю, вы лучше знаете, что со всем этим делать. А теперь прощайте. И пусть Бог пошлёт вам удачу. – Он поморщился, опасливо оглянулся на дверь. – Я коммунист, но вчера сходил в церковь, купил псалтырь и молитвенник, - рука партийца постучала по карману пиджака. – И вам советую забежать в храм.

Вчера вечером я сидела на пляже, прощалась с морем. Пение волн подхватывало мою израненную душу и уносило в Вечность. Временами мне чудилось, что за нестройной мелодией отступающей и набегающей воды, я слышу голоса Рамира и Нади.

Что это было? Напутствие ли? Просьбы? Предосторожности?

Книга лежала у меня на груди, и я не собиралась с ней расставаться. Если надо, я тысячу раз пробегу её от корки до корки, постигну заключённое в ней знание и выполню её предназначение. И ещё я смогу найти убийцу моей сестры. Этот том — единственный сохранившийся экземпляр. Убийца придёт за ним. Я дождусь его.

Когда я подумывала, что пора бы вернуться в дом, меня ждала неожиданная встреча. Ко мне подсел старый мой знакомый — Максим. Повинный взгляд, овеянный налётом фальшивой таинственности, вперился в меня, и мой желудок заявил о себе, всколыхнувшись от отвращения. А Максим, абсолютно лишённый такта, уже загрёб моё плечо своей изящной, привыкшей к безделью ручкой, притянул к себе. Меня конвульсивно передёрнуло. В планы сегодняшнего вечера никак не входило общение с типом из далёкого прошлого.

Боже, как же давно это было!

Если бы Максиму хоть раз в жизни случилось быть отвергнутым девушкой, он бы понял, что моя отстранённость не имеет ничего общего с жеманством и мнимой недоступностью.

Как я могла клюнуть на этого червя?

Я сбросила его руку. Вовсе не обиженный теперь он вился со всех сторон сразу, его стало непростительно много, а мне так хотелось тишины.

- Максим, извини, но я уже собираюсь идти. – Поднимаясь,

- Я провожу.

- Спасибо, но я почти пришла.

- Ах, да! – Он хлопнул себя по лбу, вероятно, чтобы я по звуку убедилась, как пусто у него в голове. Я даже шаг замедлила. Впечатление — будто шлёпнули по воздушному шарику. – Вон же дом твоей тёти.

- А завтра встретимся?

- Я уезжаю.

- Как жаль. А ты повзрослела. Можно я напишу тебе в Кировоград?

- В Кировоград пиши, но я живу во Владивостоке.

- О, точно. В Кировограде у меня тётка обитает. – Нисколько не смутился Максим своим явным проколом. - Можно я напишу тебе во Владивосток?

Его непостижимая наглость заставила меня изменить первоначальному решению, не высказывать свои истинные чувства.

- Знаешь что, Максим. Ты очень симпатичный парень, - глядеть на него мне было крайне неприятно. Щёголь весь подобрался, раздулся, точно индюк. Надо же, не понимает, к чему я веду. – Даже можно сказать красивый. Только для меня с некоторых пор физическая красота утратила значение. По-настоящему красив тот, чей взор светится разумом, чьи слова одновременно и слух ласкают и заставляют задуматься, а ещё подкреплены делом. Кто мягок словно воск, но твёрже гранита… - Сашин образ возник перед моим мысленным взором. – Ты, Максим, ни под один пункт из названных не подходишь. Ты пустышка.

Этого было достаточно. Макс, наконец, догадался, что так приятно прозвучавшие комплименты переросли вдруг в оскорбления.

Надо же, не совсем дурак.

Я сорвалась с места и побежала.

Как бы ни был противен мне этот тощий субъект, он — напоминание о счастливом прошлом. Как мелко и глупо теперь выглядела моя любовь к нему. А я чуть руки на себя не наложила. Остановившись во дворе и переведя дыхание, я с мазохистским сожалением подумала, как бы хорошо было, случись мне тогда истечь кровью и умереть.

Саша стоял у порога, тихо наблюдая за мной. Заметив его, я сжалась в холодный комок.

Ну, за что он меня мучает?

- Зачем пришёл? – Если буду дружелюбной, не получится прогнать его.

Кожа бледная, глаза красные, вид усталый и удручённый. Много думал, мучался, не готов поверить, что всё у нас кончено.

- Увидеть тебя…

- Увидел? – Я пыталась прорваться мимо него к входу.

Сильные руки рванули меня к груди, жарко прижали. Стон томления и нежности вырвался из моей непослушной глотки. Но я нашла в себе силы, чтобы отстраниться. Саша не отпускал, заглянул мне в глаза. О, его очи! Те самые, что я минуту назад описывала Максиму.

- Скажи мне, ты правда хочешь, чтобы я ушёл из твоей жизни навсегда?

- Нет.

- Почему тогда гонишь?

- Потому что, нам невозможно быть вместе.

- Я подожду.

- Не утруждайся. – Я слепла от его сияния, близость с его телом прожигала меня насквозь.

За что мне такая мука? За что?!

- Помнишь слова Ашота?

- Ашот наговорил с три короба.

- «… она выживет только в том случае, если ты будешь рядом». Это про тебя.

- Ага. Твой пророк Ашот ещё говорил, что дольмены не врут.

- Пойми, тебе сейчас как никогда нужно сильное надёжное плечо. Моё плечо. – Он умолял.

- Ещё как нужно. – Из моих глаз хлынули слёзы. – Только однажды, когда я буду искать это плечо, в тот самый решительный момент, я не найду его…

- Это не так! – Он перешёл на крик.

Никогда прежде он не разговаривал со мной в таком тоне.

- Кое-что я всё-таки найду…

- Что? – Он закатил глаза, моё упрямство уничтожало его.

- Кто-то услужливо нож подставит…

- Ты не можешь…

- Не я, дольмены…

- Ты не так поняла!

- Не важно, как я поняла. Я не верю дольмену. Между нами всё кончено! – Я рванулась и толкнула дверь, обернулась к нему напоследок. – Уходи.

Такой была наша последняя встреча. Постараюсь навсегда забыть о ней. И Сашин образ ни к чему хранить в памяти.

Больно.

Не знаю, можно ли привыкнуть к боли. Очень постараюсь. Сейчас моя цель книга, политая кровью четырёх хороших людей. Сашиной крови на ней не будет. Я не допущу этого. Моё сердце умерло для любви и живо только для скорби и мести. Так я решила. И пусть меня ждёт удар в спину, не Саша будет тем, кто его нанесёт…».

***

Строчки оборвались.

Я крутила дневник в руках.

Неужели, это всё? Но должно же быть продолжение.

Хотя…

Я задумалась. Не трудно догадаться о том, что было дальше. Наташа прочла книгу и превратилась в кудесницу, похожую на меня, но не такую импульсивную. Мы во многом похожи, но перенесённые страдания сделали её поступки рассудительными. Я от всей души полюбила Наташу и её сестру Надю. А ведь было время, я ненавидела Надежду, от всей души, желала ей провалиться под землю, в преисподнюю.

Интересно, где Наташа хранила книгу до библиотеки?

Может в банке?

Представляю себе, сколько раз пытались ограбить этот несчастный банк.

А, может, существуют в мире банки подобные нашей библиотеке, защищённые древними магическими приёмами?

Наверное, на этот счёт мне придётся довольствоваться догадками. Как бы там ни было, Наташе удалось не только сберечь книгу, но и каким-то образом доставить её в Непорочное.

Зачем?

Это ж ясно как Божий день, чтобы вручить её Великому Издателю. Теперь эта миссия возложена на меня.

Но где искать Великого Издателя?

За окном продолжали копошиться. Но меня это мало тревожило. Сюда оно не войдёт, а я к нему не выйду.

Отложив тетрадь в сторону, я растянулась на кровати. Надо дождаться утра. С рассветом путь в родную избушку будет свободен.

Глава XXIII Мэ тут камав

Я сидела на скамье перед зданием института и, нещадно догрызая колпачок ручки, зубрила недоученные билеты по истории КПСС. Любая история обрушивает на студентов целый водопад дат, которые, почему-то, необходимо запомнить. Но история КПСС это не водопад, а самая что ни на есть лавина, настоящий ледник, который давит, крушит, расщепляет на молекулы.

Именно такой, расщеплённой на молекулы я себя чувствовала.

Ну, что изменится, если я не буду знать пункты Аграрной программы, принятой на четвёртом съезде в 1906 году?

Да на том злополучном съезде родилась идея конфискации крупных земельных владений, впоследствии принявшая столь извращённую форму, что многим крестьянам не поздоровилось.

Помню,

Даты не лезли в голову. Работы Ленина путались в голове. А всё в купе вызывало бурю возмущения.

Неужели я не смогу работать в библиотеке без всего этого исторического хлама?

Вспомнилось лицо профессора Подболотского. Классный мужик. Только ради него и стараюсь. Будь кто-нибудь другой на его месте, настрочила бы шпор и не мучилась. А этот обидится, от меня он не ждёт ничего такого.

Так, углублённая в свои мысли, я поглядывала на часы, стрелки которых, соревнуясь, гнали к жуткому часу аудиторной экзекуции.

Скоро.

В очередной раз дёрнувшись, я снова углубилась в учебник. В моменты истового учения, когда напряжён мозг, остальные органы моего тела остаются без присмотра и потому начинают вытворять чёрте что.

Я не заметила, как зашаркала ногами: под скамью — на дорожку, под скамью — на дорожку. Выше — дальше. Неожиданно моя нога наткнулась на что-то твёрдое под скамьёй. Не выпуская учебник из рук, я согнулась пополам, дабы уразуметь, что за предмет покоится подо мною. Помнится, устраиваясь, я не заметила ничего лишнего в просветах дощатых реек.

Не успела я определить, что за тёмная масса копошиться подо мною, а моя сокурсница со скамьи напротив уже орала.

- Любка, да это же бомж! Надо милицию вызвать! А я-то думаю, откуда эта вонь невообразимая.

Я ловко вскочила и отпрыгнула в сторону, но совершила оплошность — не удержала учебник. Проскользнув между пальцами, он нырнул под скамью и запутался в одеждах смрадного человека.

Бомж зашевелился, я, брезгливо морщась, готовая в любой момент дать отпор, пошла к нему. Без учебника мне кранты, провалюсь, в двадцатый съезд ещё не заглядывала.

Вонючка пополз мне навстречу, выбрался на дорожку и сел, протягивая книгу.

- Фу, да он ещё и цыган! – Завопила сокурсница.

В воздухе кружился удушающий аромат давно не мытого тела, облепленные грязью пальцы тянулись в мою сторону.

Может, обойдусь без учебника? Разве можно теперь по нему учиться?

Крайне подозрительный субъект точно заражён десятком инфекций. Милицию звать я не собиралась, но мне срочно захотелось, чтобы цыган немедленно куда-нибудь исчез и забрал с собой книгу. Наверное, острота моего желания, была обусловлена странным предчувствием.

- Возьмите свою Историю КПСС. – Проговорил цыган молодым, бархатистым голосом.

Слушай я его с закрытыми глазами, непременно бы прониклась уважением к говорившему. Чистая русская речь в его устах звучала с неким изыском, так говорят только очень образованные люди. Но передо мною сидел отброс со дна общества. И, либо я ослышалась, либо этот фрукт обладает непревзойдённым слухом и умеет копировать голоса и интонации тех, кого ранее слышал. Странно было, что он смог прочитать заголовок на обложке.

- Она мне больше не нужна. Сейчас сдам экзамен и забуду этот предмет навсегда. –

Наверное, в каждой чёрточке моего перекосившегося лица сквозило неприкрытое отвращение. Цыган скособочился, засунул книгу в здоровенный карман чёрного драного пальто и, неуклюже поднявшись, похромал прочь.

- Надо же, у всех лето, а у этого середина зимы. Видала, как вырядился? А зарос! Ну, вылитая обезьяна! – Пищала сокурсница, совершенно не переживая, что предмет её злословия ещё не покинул зону слышимости.

Я смотрела вслед удаляющемуся цыгану, и сердце моё невольно сжималось. Как хотелось мне, чтобы он исчез, растворился в воздухе, перестал существовать. Ну, к чему мне видеть это социально чуждое нашему процветающему обществу явление?

А цыган замедлил шаги. Я уж испугалась, что он передумает и вернёт мне учебник. Но он вдруг накренился, сделал пьяный пируэт и рухнул на асфальт.

- Я ж говорила, милицию надо вызывать! – Орала мне вслед сокурсница. А я, мысленно ругая себя, неслась на помощь цыгану, навстречу судьбе. А всё внутри меня кричало: «Стой! Не надо!».

Поздно. Презрев голос разума, я, зажимая нос и сохраняя дистанцию, склонилась над цыганом. С выбранной точки обзора, я могла видеть только затылок, остальное скрутилось внутри потрёпанного пальто. Из-под высокого ворота торчала всклоченная голова, наверное, вшивая. Жив ли?

Голова шевельнулась, отрывая лицо от усыпанной мелкими камушками дорожки. Сейчас он встанет, и я спокойно, довольная собой, пойду на экзамен. До конца дня я буду упиваться сознанием своего сочувственного участия несчастным людям. Ведь я полна была решимости оказать помощь оступившемуся нищему. Может, денег ему дать? Я вспомнила, что в кармане всего пять рублей. Заколебалась. Всё-таки достала шершавую бумажку.

Готова отдать последнее. Ну, не умница?

Однако цыган не встал. От денег отмахнулся. Ему удалось присесть. И то, не на долго. Я обошла его, чтобы заглянуть в лицо.

- Может, скорую вызвать? – Спросила, задыхаясь.

- Скорая его не возьмёт. – Моя сокурсница таращилась на меня с расстояния пяти метров, активно жестикулируя, показывая то на дверь в здание, то на часы. – Он им там такую антисанитарию устроит, что санэпидемстанция закроет больницу на целый год, а всех, кто был с этим… в контакте, посадят на карантин. Так что, не подходи к нему.

Я пропускала мимо ушей замечания сокурсницы и, скорее ей на зло, чем из уважения к вопрошаемому, ждала ответа на свой вопрос.

Он молчал, уставившись в асфальт, я не уходила. Неожиданно он поднял ко мне лицо. Две чёрные бездны, полные непостижимой муки, впились в меня. Я отшатнулась, мне стало больно. Я едва не рухнула рядом с ним.

Что же это такое?

- Ты иди, Клава. – Махнула я сокурснице, борясь с задыхающимися лёгкими. – Я, пожалуй, милицию вызову. Нельзя же такое безобразие оставлять в людном месте.

- Вот именно. – Клава попятилась к зданию института.

Я уверенным шагом зашагала к телефонной будке.

Когда дверь за сокурсницей закрылась, я сделала разворот на сто восемьдесят градусов и подбежала к цыгану. Ещё раз оглядела жалкое существо, валяющееся у моих ног, не мытое больше года и заражённое всеми болезнями планеты. Сделала глубокий вдох и вцепилась в его плечо, потянула на себя.

Возле меня вдруг нарисовался бравый милиционер с рацией.

- Девушка, что ж вы

Ну, вот, надо отдать цыгана ментам, они с ним разберутся. Пристроят куда-нибудь. Для того и существует милиция, чтобы подбирать вот таких оборванцев, пугающих честных, законопослушных граждан.

- Не надо. – Моя рука вдруг легла на рацию.

Милиционер удивлённо и сердито посмотрел на меня. Я, не менее удивлённо вылупилась на него.

Что я делаю?

– Это мой родственник. Он шизофреник. У него рецидив. Я целую неделю по дворам его разыскивала. Слава Богу, нашла…

- Так я скорую помощь…

- Ой, не надо. Лекарства есть, я один раз забыла дать и вот… Пожалуйста…

Милиционер подозрительно всмотрелся в бомжа.

- Девушка, какой он вам родственник. Он же цыган.

- Нет! – Взвизгнула я. – Грек! Я могу штраф заплатить. У меня пять рублей есть. – Одной рукой придерживая цыгана, я полезла в карман за деньгами.

- Не надо штраф. – Милиционер сделал шаг от нас, поморщился. Похоже, дотронувшись до грязного отброса, я сама стала грязным отбросом. Но решение уже зрело в моей голове. И оттого стало значительно легче.

- Забирайте своего родственника. Да побыстрее. Если через десять минут, он ещё будет вонять на моей территории, я отправлю его в каталажку. - Милиционер пошёл своей дорогой.

Я поволокла спотыкающуюся ношу к трамваю.

Ждали мы транспорта в стороне от всех. Я старалась не дышать. Он молча прислонился ко мне и лишь изредка постанывал. Я чувствовала, что на душе у него установился покой, которого он не знал долгие месяцы, а может, и годы.

Странно, я не только ощущала, как меняется состояние моего подопечного, я сама плавно перетекала в это состояние.

Это какая-то магия.

Меня словно окунули в океан нирваны. Подошёл трамвай, я затолкала цыгана на заднюю площадку. Народ возмущённо пыхтел и отстранялся от нас, но никто не посмел и слова сказать. Уж слишком свирепо выглядела моя физиономия. В конце концов, вся толпа перебежала в середину и нос трамвая. Позади остались только мы.

Вот так.

Как легко стать изгоем. Удивительно, но меня ни сколь не тревожило моё положение. Об экзамене я и вовсе позабыла. Я тащила своего цыгана на окраину города. В дом родственников, где проживала одна, если не считать двух псов и десяток кур. Неугомонное семейство, приютившее меня, отбыло на курорт. И не планировало возвращаться в ближайшее время. Соседи были на работе. Потому, моё вторжение в переулок под руку с покачивающимся бомжём никто не заметил.

Открыв дверь, я втолкнула своё приобретение в прихожую. Ноги его заплелись, но я вовремя подставила стул, на который он сел и тут же обмяк. Желая действовать, я ринулась в ванную. Включила воду, намешала в ней шампуней сразу несколько сортов, приправила всё хвойной добавкой. Потом вернулась к цыгану. Надо его раздеть.

Все библиотекари в обязательном порядке проходят медицинскую практику. На обнажённых мужиков я вдоволь насмотрелась и научилась не робеть при виде того, что раньше могло стать для меня причиной обморока. За бомжа я взялась с уверенным напором, но, скинув с него пальто и, берясь за рубашку, я вдруг ощутила скованное состояние, вызванное робостью.

Да что ж это такое?

Будто бы не было за спиной целого года больничных палат реанимации, куда народ водворяют в чём мать родила. Надо представить, что это не живой мужчина, а большая кукла. Штаны, рубашка и трусы полетели на пол. Краснея и смущаясь, я повела цыгана в ванную. Он не мог переступить борт ванны, я ему помогла. Устала жутко.

Вода тут же потемнела, но вони стало меньше.

- Вы отмокайте, а я сейчас вернусь. Он растянулся в ванной, запрокинул голову, прикрыл глаза и никак не отреагировал на мои слова. Молчание я расценила, как согласие и поторопилась в прихожую. Через пять минут посреди двора пылал костёр, в котором трепыхались зловонные шмотки. Я с удовольствием любовалась приятным зрелищем. Когда вернулась в ванную, застала бомжа в том же умиротворённом положении с закрытыми глазами.

- Вы не могли бы помыть нижнюю часть тела? А с верхней я помогу. - Мой голос выдернул его из пребывания в безмятежности. Растрёпанная голова согласно качнулась. Я вложила мыло в его ладонь и удалилась.

- Закончите – позовёте.

Мне пришлось сделать ревизию в кладовой. Я знала, что тётя складывала туда вещи, которые собиралась отдать кому-нибудь. Вот удобный случай заняться благотворительностью. Мой дядя был высок, цыган тоже. Но, хоть дядя даже близко не был толстяком, вряд ли его жилистая фигура мола сравниться в худобе с измождённым торсом цыгана. Нашлась более-менее приличная рубашка, штанов я откопала две пары. Надо бы и пальто компенсировать. А вот анорак. То, что надо. И почему дядя от него отказался? Носки, майку и трусы, я разыскала в дядином шкафу. Не обеднеет.

Цыган не звал, и я решила проверить, как он там. Я зашла бочком, чтобы нечаянно не увидеть ничего лишнего. Он уже спускал воду и включил душ. С головы по кончикам длинных волос и бороды стекали мыльные струйки. Значит, полностью помылся. Хорошо.

- Вот вам одежда и полотенце. Я жду вас на кухне… М-м-м…, а у вас…нет…блошек?

- Нет.

- Ну ладно.

Порывшись в холодильнике, я не нашла ничего примечательного. Чем можно угостить давно не принимавшего пищу человека? Колбасой — нет, салом — нет, брынзой — нет. Сейчас его желудок непредсказуем и уязвим. Хорошо, что сварила вчера постный супчик.

Водрузив кастрюльку с супом на газовую плиту, я нарезала хлеба, развернула салфетки, достала приборы. Судя по звукам из ванной, цыган уже одевался, я ждала его с тревогой и благоговейным трепетом. Сердце ликовало, разум отказывался верить в реальность происходящего. Это ж надо, притащить в дом на окраине города незнакомого, очень сомнительной внешности человека. Да он может ограбить меня, убить. И не просто убить, а убивать дни напролёт. Крика никто не услышит. Звукоизоляция в доме что надо. И всё же, я не боялась.

Дверь ванной распахнулась, я затаила дыхание…

Походка его была неровной, едва удерживаясь на ногах, он придерживался рукой за косяк, но помощи просить не решался. А я остолбеневшая от представшего зрелища не смела сдвинуться с места.

Даже при всей своей истощённости и болезненности фигура его на зависть античным богам, обладала юношеской изящностью и пропорциональностью. Он держался с беспримерным достоинством, вернее старался держаться, его непрерывно трясло, хоть он, как мог, сдерживал предательскую дрожь. О лице я могу сказать

Как там у Пушкина?

«Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит.Асама-то величава, выплывает, будто пава». Передо мной стоял мужской вариант сказочной пригожести, только без примесей мистики. Хотя нет, присутствовала и мистика — пронизывающий прожигающий взгляд Врубелевского демона. Даже борода, элемент, который я не переношу в мужской внешности, не портила впечатления.

Что я ощущала, глядя на него, ослепительного и блистающего?

В моём сердце проросли подснежники, хрупкие и нежные создания пустили тоненькие корешки счастья внутри меня. Я слышала их звон, я внимала их желаниям. А желания эти были устремлены лишь в одно направление – туда, где стоял неземной мужчина. Он бледен, потому что голоден, его морозит, потому что он болен. Я накормлю его, я приготовлю ему травяной отвар, я укрою его одеялами, и все невзгоды отступят. Я пересажу из своего счастливого сердца в его — разбитое несколько цветков и, когда они окрепнут, он тоже станет счастливым.

- Прошу к столу. – Пролепетала я.

Он оторвался от косяка, неровным шагом добрался до табуретки. Присел. Я налила ему супа. Пододвинула ложку.

- Ешьте.

Взяв прибор, цыган черпнул было из тарелки, но так и не донёс дымящуюся жидкость до рта.

- Зачем ты привела меня сюда? – Его чистый, словно горный ручей голос пронизал мою душу свежим потоком благоговения. «Ты» прозвучало по родному интимно.

- Потому что люблю тебя.

Кто я? Что я? Где я? Казалось, я только что родилась, всё происходившее до нашей встречи было лишь иллюзией, подготовкой к настоящей жизни. Жизни с ним, жизни в нём.

Чёрные глаза недоверчиво буравили моё лицо. Ложка попала по назначению. Съев ещё пять ложек, он отодвинул тарелку.

- Там в ванной на столике резинка, можно я подберу волосы?

- Конечно. – Отозвалась я. Мне не было обидно оттого, что он не откликнулся на моё, даже для меня неожиданное, признание. – Только сначала я причешу тебя. Ты не возражаешь?

- Нет.

Я побежала за расчёской, принесла резинку.

- Тебя как зовут?

- Рамир.

- А меня Люба.

Он никак не прокомментировал наше знакомство, продолжал сидеть и равнодушно взирать на интерьер кухни.

С великим упоением я чесала его немного жёсткие чёрные, как воронье крыло волосы. Что за блаженство касаться этих шелковистых прядей. В ухе под волосами обнаружилась серёжка, скорее всего, серебряная. На шее и на спине я углядела несколько синяков и порезов. Приладила резинку, оттопырила ворот рубашки. О, да моего гостя били. И, видать, не единожды.

- У тебя побои. – Констатировала возмущённо.

- Не все так доброжелательны к грязным цыганам, как ты. – Он усмехнулся. Я поёжилась.

- Давай обработаю.

- Само заживёт.

- Как знаешь. Ты слаб. Возможно из-за ран.

- Из-за одной раны, - уточил он немного удручённым голосом. – Но её невозможно увидеть.

Мне стало всё понятно, я прочла пропасть любовных романов, что давало мне право сделать разумный вывод — разбитое сердце, несчастная любовь. У меня есть соперница. Вот дрянь, до такого состояния довести мужчину.

- Я постелю тебе на диване в зале. – Мне хотелось ухаживать за ним. Стыдно признаться, но слабое состояние Рамира являло для меня тайную надежду удержать его подле себя как можно дольше. Об институте и каких-то прежних своих обязанностях я и не помышляла. Всё было забыто во имя сладостного, безмерно великого чувства, наполнявшего меня.

- Я сейчас уйду…

- Нет, - внутри меня будто взрыв случился, но не развёрнутый, а наоборот.

- Моё присутствие компрометирует тебя.

- Компрометируй меня на здоровье. Я ничего не боюсь. – Сбивчиво, в глупой горячке спорола я.

Он улыбнулся ласковой и беззащитной улыбкой.

- Думаю, и того, что уже сделано достаточно. Ты ведь пропустила экзамен? – Теперь на меня глядели серьёзные, чуточку упрекающие глаза.

Так смотрят отцы на своих проштрафившихся, но безгранично любимых дочерей. Стоп! Любимых? Неужели, не только моё сердце оказалось в плену его чарующего голоса и обволакивающей пелене искрящихся добротой очей? Возможно ль? Чем во мне мог прельститься этот цыганский принц?

- Ну…

Что я могла ответить? Наплести про милосердие?

Этим добром тут и не пахло.

Да я и не могла обманывать Рамира. В поисках нужных слов, меня вдруг осенило – я же влюбилась в него ещё там, у скамейки, когда не знала, как он молод и хорош собой.

Может ли такое быть? Да, но только в единственном случае — если встретил свою половинку, ту единственную, что Богом назначена.

Так вот откуда это чувство покоя и умиротворения. Рамир часть меня, Я – ЕГО ЧАСТЬ.

Знает ли он об этом?

Цыган молча наблюдал за мелькающими на моём лице отголосками чувств. Когда черты моего лица приняли более-менее ровное выражение, умозаключения вывели меня на стезю счастливой уверенности, что Рамир ниспослан мне милостивым провидением. И теперь я благодарила судьбу за волшебный дар. Словно в подтверждение только что сделанных выводов, Рамир предложил:

- Выходи за меня замуж.

- Что? – Наверное, я выглядела уж слишком ошеломлённой.

Я осознавала, что значит для меня Рамир, но не имела представления, что со всем этим делать.

- Я не шучу…

- Но ты ведь меня совсем не знаешь... – Глупо прозвучало?

- А ты знала меня, когда волокла через весь город в своё гнёздышко. Я мог оказаться кем угодно.

- Ничего подобного… Я почувствовала, кто ты…

- И кто же?

- Ты — моя половинка. – Я вспыхнула, боясь, что он сейчас же высмеет меня.

- Я тоже почувствовал. Если бы ты знала, как долго я полз к тебе…

Мне бы вести себя скромно, но случилось так, что внутренние импульсы толкнули моё тело навстречу мужчине. Что же касается души, она прилепилась к Рамиру с первого мгновения нашей встречи и не желала отлепляться. Я утопала в его объятьях, он прижимал меня к себе, улыбаясь и радуясь моему порыву, отвечая на него самым нежным образом.

- Как же я выйду за тебя? У тебя же нет ни дома, ни документов, ни профессии. – Мой нерациональный ум уже сгруппировался и подыскивал решения всех названных вопросов.

- Глупышка, - он ласково потрепал кончик моего носа. – Я же мужчина. И не простой, а влюблённый. Есть у меня документы и профессий аж две. А в доме я никогда не нуждался. Я ведь цыган. Мой дом

- Разрешишь раны твои обработать, тогда подумаю.

Рамир тут же стянул рубашку, я сбегала в комнату за перекисью и синтомициновой мазью. Мои пальцы ловко манипулировали над несколькими порезами. Что делать с синяками, я не знала. В одном месте кожа будто лопнула от сильного удара, гной смытый водой снова натекал.

- Тут надо пластырем прикрепить.

- Не возражаю.

Как же больно мне было видеть то, что сделала с моим любимым человеческая глупость, имя которой шовинизм, национализм, фашизм, бездушие, бессердечие, чёрствость… Много у неё имён, и все они прокляты.

В какой-то момент меня передёрнуло — а ведь ещё предстоит с родителями объясняться.

Что из перечисленного сделает их суровыми и неразговорчивыми?

Мама заплачет, папа замкнётся, оба постараются оттянуть дорогую дочь от нехорошего человека.

Чем же он нехорош?

Не такой, как мы?

Не такой, как нам хотелось бы?

Не такой, каким принято быть?

Натягивая рубашку, Рамир чмокнул меня в щёку.

- Я сейчас уйду, ты пока думай, стоит ли связываться с таким, как я, и что скажут твои родители. У меня много дел впереди.

- Каких дел? – Я вцепилась в дядину одежду, так удачно пришедшуюся впору Рамиру.

- Сниму квартиру, найду работу, заберу у друга вещи и документы. Да и привести себя в порядок надо. Зарос, как бес. Терпеть не могу эту бородищу. Теперь мне есть ради кого жить…

- А если я передумаю? – Я знала, что этого не случится. Даже если весь белый свет восстанет против меня, я ни за что не откажусь от Рамира.

- Если передумаешь, - он заметно погрустнел. – Я всё равно буду жить ради тебя, только в стороне, чтобы не мешать.

- Я не передумаю.

Мы с трудом расстались. Он трижды возвращался, что-то спросить. Я всякий раз норовила вцепиться в его руку и постоять так минутку. Будто срослась с ним намертво, разъединение крайне болезненно.

- Ты там побыстрее решай свои вопросы. – Попросила я. – Ты ещё здесь, а я уже изнываю от тоски.

- Теперь, когда я нашёл тебя, ничего не бойся. Ничто не разлучит нас. Ничто и никогда, любимая. – Слово «любимая» он нарочно произнёс с акцентом.

- Что? – Сама не знаю отчего, но я смутилась.

- Мэ тут камав! – Прокричал он радостно и убежал.

«Мэ тут камав» - незнакомые слова приятным теплом легли на сердце.

***

Рамир вернулся через три дня. Стоит ли говорить, что этот небольшой срок полный счастливой деятельности изменил его. Прежняя его красота на фоне нынешней казалась тлеющим деревцем, теперь же передо мною раскинулись ветви могучего дуба. Несносная борода больше не портила впечатления.

О, нет, ни одна женщина не посмеет меня осудить. Кому под силу устоять перед чарами такого мужчины, моего мужчины?

Они пришли вечерком, их было двое, оба в костюмах, у Рамира в руках огромный букет, его друг держит за горлышко бутылку шампанского, в другой руке коробку конфет. Рамир представил товарища. Симпатичный юноша с редким в наших краях именем Пётр работал в типографии. Рамир не думал брать его с собой, но Петру уж очень захотелось познакомиться с сумасшедшей девушкой, которая ищет женихов под скамейками.

- Завтра же непременно залезу под садовую скамейку, авось кто-нибудь подберёт. – Шутил Петя, я от души хохотала, приглашая мужчин в дом и сетуя на то, что не предупредили о визите. Я бы подготовилась.

- А вот сейчас и посмотрим, что ты за хозяйка. Чем сможешь нежданных незваных гостей попотчевать? Соображай. А то не отдам тебе Рамира. – Возвещал Пётр, быстро осваиваясь на кухне.

Слава Богу, у меня нашлись банка шпротов, грамм двести хорошей колбаски, брынза и корейская морковка. Я скоренько почистила пару картошек, пожарила яйца и, пользуясь ранее данным тётей разрешением, посетила погреб, где смахнула с полок банку грибочков, маринованные огурчики и какой-то салат, как оказалось, изумительного вкуса.

Петя мигом набросился на еду. Рамир с ласковым осуждением смотрел на него. Я трепетно ожидала продолжения действа.

- Ну, что же ты, хозяйка, где бокалы? – Прочавкал нахальный гость и потянулся за новым огурцом. Я принесла три хрустальных бокала.

Петя тут же вскрыл бутылку шампанского, пнул Рамира, чтобы тот пал передо мною на колени.

- Не зря я с тобою напросился, ты бы и не вспомнил, зачем в такую даль притащился.

Я захохотала, запрокидывая голову, но не оттого, что мне было смешно. Нервы мои находились на пределе. К моим ногам припал самый дорогой человек, в руках его мерцала бархатными боками багровая шкатулочка.

- Открой невеста, оцени работу жениха. – Петя покачал головой, - ну, вы сегодня и тормознутые. Воистину, нашли друг друга, два сапога — пара.

Не слушая Петра, я открыла шкатулочку, там, на белой атласной поверхности покоилось колечко восхитительной работы. Даже я, не искушенная в ювелирном деле обывательница, поняла, что стала обладательницей бесценного сокровища.

- Наденешь? – Спросила я Рамира.

- Ты согласна? – Он поднял на меня свои обжигающе-прекрасные очи.

- Да.

- А твои родители?

- Нет.

Он осторожно вынул колечко, я протянула руку и прикрыла глаза. Горячий металл полз по моему пальцу, пленяя, лаская, обещая.

- В чём заключалась твоя работа? – Я открыла глаза.

- Глупышка! – Всплеснул руками Пётр – Твой жених ювелир и философ.

Я возвела глаза на Рамира.

- Ну, да — два образования. Я же говорил.

- Но ты валялся под скамейкой? – Выпалила я, осознавая всю глупость произнесённой фразы.

- Девушка, - раскатисто заржал Пётр, - молодой человек заполз под скамейку, чтобы отдохнуть в тенёчке, который, как я полагаю, был тем прелестней, что большая его часть создавалась вашим, заслонившим светило, грациозным станом.

- У меня был, хм, - Рамир смущённо опустил глаза, - не лучший период в жизни.

- Я обязан тебе возвращением друга, целого и невредимого. – Уже серьёзно, с оттенком горечи, признался Пётр. - Ты замечательнейшая из жён планеты, я преклоняю перед тобой голову.

Мужчины оба склонились передо мною, я, понимая, что не заслуживаю подобной чести, потребовала от них немедленно отдать должное моим нехитрым угощениям, что они исполнили незамедлительно. Пётр тут же продолжил трапезу, Рамир нашёл мою руку, сжал до боли.

- Что будем делать с

- Они поймут. На самом деле они очень хорошие люди.

- Я готов подождать.

- Я не готова. – Твёрдость моего голоса убедила его в моей решимости следовать выбранным путём.

- Тогда завтра в ЗАГС? Подадим заявление?

- Да.

- Ну что ж, мы пойдём. Я заеду за тобой в двенадцать. Будешь свободна?

- Буду ждать. – Моё лицо расплылось в беззаботной улыбке. Со вчерашнего дня я принадлежала сама себе, мне удалось сдать злополучную историю КПСС вместе с группой студентов, провалившихся в первом заходе.

- И ещё, - предупредил Рамир тоном, отметающим возможные возражения. – Как только нас свяжут браком, я увезу тебя из этого дома.

- Не возражаю. – Моё сердце захлебнулось от счастья.

Рамир тянул на выход упирающегося Петра, который протягивал руки к грибочкам и обзывал друга извергом. Я машинально опрокинула тарелку с грибами в банку, накрыла крышкой и вручила Пете.

Тот задыхающимся голосом принялся благодарить, хотел упасть на колени, но Рамир вытолкал его на порог.

- Прожор, подобных тебе, стыдно брать с собой в гости.

- Не дай бог, на свадьбе не будет охотничьей колбасы! – Нёсся голос Петра со двора. – Ты тогда мне не друг.

Я закрыла дверь. Вернулась на кухню и присела у стола. О какой свадьбе речь? Мои родители не дадут нам ни гроша, а у Рамира, как я понимаю, нет родителей и в помине.

Тут моё внимание привлекла небольшая красная книжица, забытая кем-то из друзей на уголке стола.

«Паспорт», - прочла я и, не веря удаче, схватила находку. Первая страница сообщила мне, что обладателя сего документа зовут Зорин Рамир Романович.

Так вот какая скоро будет у меня фамилия!

Двадцать шесть лет, холост, прописан в Одессе. Я перелистала книжку и на последней страничке нашла записочку: «Пусть мои документы пока побудут у тебя, как признак моего наивысшего доверия.

Документы?

Поискав глазами, я нашла на трюмо еще несколько книжиц — водительские права, сберегательную книжку на тысячу рублей и два диплома о высшем образовании.

Неужели?

И каком образовании!

Рамир обучался на философском факультете МГУ и на факультете декоративно-прикладного искусства Московского государственного художественно-промышленного университета им. С. Г. Строганова. Его специализация — художественная обработка металлов. Я приблизила палец, увенчанный колечком к глазам, и драгоценный подарок засиял для меня новым неслыханным светом.

Сколько же лет, веков, тысячелетий понадобится мне, чтобы постигнуть глубину твоей бессмертной души, Рамир?

Мне казалось, что я вот-вот отправлюсь в увлекательнейшее путешествие.

Боже! Как же мне повезло!

На следующий день мы отправились во Дворец бракосочетаний. Молодая администраторша, принимавшая у нас документы, до наглого пристально изучила каждою чёрточку на лице моего жениха. И только вписав в графу «национальность» слово «цыган», заинтересовалась мною. Я нашла в себе силы посмотреть на девушку с вызовом, и та, наконец, смутилась.

Ровно через месяц мы расписались. Нашими свидетелями стали Петя, у которого, помимо прочих достоинств, сиял под глазом ничем не замазываемый фингал, и какая-то незнакомая мне экстравагантно вырядившаяся девица, представленная как Татьяна. На мой вопросительный взгляд Рамир шепнул.

- Ты же не нашла подходящей подружки в свидетельницы…

- Я надеялась на сестру, но она позвонила, что не приедет. – Произнесла я в своё оправдание, не понимая, каким образом это имеет отношение к Петиному «украшению».

- Я поручил Пете найти свидетельницу.

- Он что их, в дурдоме искал?

- Скажешь тоже, Петя задался мыслью отыскать не только свидетельницу для нас, но и верную подругу для себя. Поскольку среди его знакомых таковой не обнаружилось, он решил повторить мой счастливый опыт.

- Не понимаю.

- Петя выскакивал из-под садовых скамеек и хватал девушек за лодыжки.

- Так Таня…

- Единственная не испугавшаяся.

- А синяк?

Рамир прыснул.

- Петю угораздило цапнуть мастера спорта по тейквандо, вернее, мастерицу, по его словам хорошенькую.

Я захихикала. Петя бросил на нас притворно злобный взгляд.

Приближался торжественный момент и только один факт омрачал моё настроение — с моей стороны пришли лишь три наиболее близкие мне сокурсницы. Ни один родственник не почтил меня своим вниманием в этот светлый день. Что ж, это их право.

Чуть позже мы стояли на ступеньках Дворца бракосочетаний, я озиралась, в тщетной надежде увидеть кого-нибудь из своих. Рамир старался отвлечь меня от тягостных дум. Таня курила, притоптывая высоченным каблуком, Пётр иронично на неё поглядывал.

Помню свою неловкость, я в пышном свадебном наряде, ощущала себя чуждым эпохе элементом. Подъехала наша волга. Рамир помог мне устроить юбки, Пётр придержал дверь, чтобы Таня зашла.

- Сейчас, ещё пару раз затянусь. – Прогундосила девица.

- Ты не спеши, - философски закатывая глаза, предложил Пётр, - там под конец самый витамин начинается. Мы подождём.

Я не сдержалась и прыснула, Таня, гордо тряхнув головой, притушила сигарету. Может, я ошибаюсь, но её раздражение было лишь картинкой, на самом деле, она уже испытывала к Петру куда более трепетную привязанность, чем дружба.

Празднование проходило в очень дорогом ресторане. Как оказалось, Рамир не был стеснён в средствах и не нуждался в помощи моих родителей для организации столь дорогостоящего мероприятия. Где-то в середине гулянья случилось очень приятное для меня событие — моя младшая сестра Настёна влетела в зал раскрасневшаяся и запыхавшаяся.

- Успела! – Воскликнула она и под марш для вновь прибывших гостей ринулась ко мне. – Любушка, прости за опоздание!

Мы целовались, одновременно я глотала слёзы. Я представила сестрёнку мужу и усадила подле себя.

- Я сбежала, - сообщила Настя, гордо вздёрнув подбородок. Не хотят тебя знать, и меня знать не будут! Хотя, мама почти оттаяла, а папа, как и положено голове, если шея повернётся, то и он обратит к тебе свой лик. А тётя с дядей тоже… - Она обвела глазами незнакомых людей, веселящихся в зале, почти все новые сослуживцы Рамира, приглашённые для количества.

- Как видишь.

Через год мы крестили Ванечку, на этом празднике подавляющее большинство приглашённых было с моей стороны. «Блудную дочь» приняли в лоно семьи, а вместе с нею и приплод, и инородца, которого поначалу боялись, а потом полюбили, как собственного сына.

Казалось, наше небо всегда будет безоблачным, а фундамент счастья непоколебимым, но…

***

Как-то прекрасным солнечным утром замаячила за воротами цыганка. Я давно привыкла не относить своего Рамира к кочевому племени, потому ничего не заподозрила. Взяла хлеба, пару котлет из кастрюльки, добавила ко всему

- Возьмите, - протянула я подношение.

- Девушка, на хлеб я себе сама заработаю. – Ответила женщина с горечью.

Я всмотрелась в её черты и всё поняла, но мой разум не желал смиряться с увиденным, и потому я спросила:

- Зачем тогда пришли?

- Я пришла к цыгану, который живёт на этой улице.

Ощетинившись, как дикая кошка, я прошипела:

- Но на этой улице нет цыган. – Рамир никогда не рассказывал мне свою историю, но я чувствовала его боль и в любой момент была готова защитить любимого человека.

- Значит, ты та самая девушка. – Глаза цыганки засияли, и я поняла — никакая она не старуха, слезы иссушили эти мучительно знакомые очи, вечная тоска состарила ещё хранящее упругость тело прежде времени.

- Да, это я. А вы его мать?

- Можно мне войти.

- Конечно. Извините, что приняла вас за нищенку.

- Ничего.

Я вела её в дом, а душа моя, смутно предчувствуя грядущие беды, стремилась вытолкать незваную гостью за пределы моего счастливого мирка, в который она так неосторожно вторглась. А за нею уже стремительно неслась чёрная туча моих несчастий.

Я вела себя сдержанно, не проявляя ни теплоты, ни отчуждённости. От меня, как от хозяйки, требовалась любезность, и я была любезна, проявляла гостеприимство, но в разумных пределах.

Цыганка принимала мою манеру поведения стоически и даже испытывала некое наслаждение. У меня сложилось впечатление, что возьмись я оскорблять её, она бы и это приняла с превеликим удовольствием. Казалось, моя гостья доживает последние свои дни, а потому принимает жизнь во всех её проявлениях и каждое из них, неизменно приносит ей только радость, пусть то унижения, или даже побои. Я и не догадывалась, как близка была к истине.

Предложенный чай был с энтузиазмом принят.

Она брала чашку, как аристократка, отпивала мелкими глоточками и надолго возвращала сосуд на блюдце.

- Рамир ничего не говорил мне о вас, - сообщила я наконец.

- Да. – Цыганка согласно качнула головой, - по нашим законам у него нет семьи, он отверженный.

Вот тогда-то я и узнала страшную историю Рамира, как он был оговорён и осквернён, как изгнали его из табора, а когда раскрылась правда, ничего не смогли исправить. Потому что в традиции не предусмотрен обратный ход. Мне бы обрушиться на цыганку с кулаками и вытолкать её за дверь, но я сидела неподвижно, как статуя. Я чувствовала, как страдает моя гостья. Как ни стараться, хуже ей не сделать.

- У вас ведь есть сын? – Глаза её ожили.

- Да. Он спит. – Я повела её в комнату.

Она недолго любовалась внуком, я наблюдала за нею и проникалась к ней тёплым сочувствием. По чертам, по жестам видно было, что скоро она уйдёт и никогда больше не побеспокоит нас.

- Он прекрасен.

- Как ваш сын.

При упоминании сына, лицо её омрачилось.

- Какая-то книга. – Глаза цыганки сделались безумными. – Не позволяй ему писать книгу. Заклинаю тебя. Книга погубит его и всех, кто возьмётся ему помогать. А если не сможешь спасти Рамира, сбереги хотя бы дитя.

Скоро мы расстались и, как теперь мне стало известно, навсегда. О той встрече я ничего не сказала Рамиру. А теперь знаю, что и он утаил от меня свидание с матерью, случившееся многим позже, незадолго до его смерти.

Сколько ночей после не спала я, всё думала, присматривалась к безмятежному лику глубоко спящего супруга. Однажды в почтовом ящике я нашла письмо для Рамира из Одессы. У Рамира оставалась одесская прописка, ежемесячно он высылал деньги какой-то чужой ему старушке, за что она его не выписывала. Я честно отдала письмо мужу не вскрытым. Он читал, хмурился и, наконец, сообщил:

- Бабулька моя умерла.

Я никогда не видела одесситку, потому лишь покачала головой.

- Ничего, припишешься наконец здесь. А то, неровён час, с работы выпрут.

- Нет, не выпрут, меня ценят.

- Хм. – Я знала, что Рамир для своего предприятия приобретение более чем ценное.

- Старушка отписала мне своё имущество. – Растерянно признался мой цыган.

- У неё не было родных?

- Не было. Я должен слетать в Одессу, организовать похороны.

- На которые никто не придёт. – Мне стало грустно и очень жалко далёкую незнакомую женщину. – Мы с Ванечкой тоже поедем.

После похорон Рамир стал задумчив. Нам предстояло пожить в Одессе ещё какое-то время, чтобы продать дом и участок. Предложений поступало много, но Рамир все их отклонял, а однажды сказал.

- Тебе не кажется, что Ване здесь лучше?

Ваня наш часто простужался, большинство врачей склонялись к мнению, что климат ему не подходит.

- Не кажется, так и есть.

- А что если…

- Я согласна.

Так мы и остались жить в Одессе в милом домишке на берегу лимана. Скоро Рамир переманил на новое место жительства Петра. За ним потянулась и Таня. Казалось, ничего не препятствует нашему тихому счастью. Однако, беззаботное житьё длилось не долго.

Однажды мне приснился крайне неприятный сон: я видела Рамира с другой женщиной чуть моложе и гораздо красивее меня. Следующая ночь тоже не порадовала, в новом сне я хоронил Рамира. Сны превратились во вторую сторону моей жизни, по несколько раз в неделю я хоронила кого-нибудь из близких, в остальное время получала на блюдечке явные свидетельства супружеской измены. Сны выматывали меня, доводили до исступления. Сначала начались недопонимания, потом ссоры.

Понятие «мы» кануло в Лету, теперь каждый из нас существовал отдельно. С Рамиром тоже что-то творилось. Сразу по переезду он снял будку напротив Нового рынка, обзавёлся клиентурой и уже через какое-то время процветал. Его маленькое хозяйство блистало беспримерной опрятностью. Но, как-то, посетив место работы мужа, я обнаружила первые признаки неопрятного попустительства, дальше — больше.

Рамир снова опускался, и я не в силах была вытянуть его из трясины, в которой он вяз. Моих увещеваний он не слушал, более того, он их даже не слышал. Ушёл в себя, стал задумчивым, отрешённым. Пределом моему терпению стало его ежевечернее уединение на кухне и корпение над какими-то листами.

- Что это ты делаешь? – Спросила я его.

- Книгу пишу…

О Боже!

Как

- Рамир! Заклинаю тебя, я всё для тебя сделаю, всё, что попросишь. Я стану твоей рабыней, твоей тенью, только оставь ты эту книгу. Пожалуйста.

Он смотрел на меня удивлёнными непонимающими глазами. Но взгляд этот сказал мне гораздо больше, чем собирался. Рамир, как и прежде, любил меня, его чувства ни сколь не ослабли под напором моей раздражительности.

Он ничего не ответил мне.

С того дня сны перестали меня мучить, но их сменила ещё более безжалостная явь. Рамир продолжал писать свою книгу, я коршуном кружила вокруг него, мешая, перебивая, требуя внимания. Однажды он заявил, что больше так не может, и, собрав сумку, ушёл к другу. Две недели я терзалась, но потом решила, что пришла пора помириться и принять Рамира таким, каков он есть. Пусть пишет свою книгу. Авось, что-нибудь получится.

Я приехала к Новому рынку, уверенным шагом направилась к мастерской мужа и…

Бешенство обуяло меня, не знаю, как сдержалась, не бросилась в бой с соперницами. Их было целых две. Одна, правда, немного чуралась цыгана, зато другая буквально поедала его своими жадными глазами. Я поняла этот взгляд и пошла прочь.

Мне бы присмотреться к мужу, он-то оставался прежним. Теперь я знаю, Рамир любил меня до последнего вздоха.

Где он сейчас, знает ли, как изнывает моя душа в одиночестве по нему, как кляну я себя, что не провела те последние дни с ним?

Книга была его путём, его судьбой. И этот последний свой путь он прошёл с другой. И случилось это по моей вине. Я должна была умереть. Моя трусость погубила две не предназначенные для этого жизни. А теперь всё вернулось на круги своя – алтарь готов, костры горят, а жертва продолжает упираться. Теперь на кону жизнь моего сына. Я не дам ему погибнуть.

Это случилось в мой любимый месяц – август. Четвёртого числа меня, ничего не подозревающую, пригласили в морг на опознание. Рамир лежал на больничной каталке бледный, как простыня, которую только что сняли с его лица. Как всегда божественно прекрасен.

- Вы, кажется, с ним в разводе? – Неуверенно спросил следователь.

- Я была и остаюсь его женой. – Ответила я каменеющим голосом.

Мне показали другие тела. Я узнала и шутника Петра, и его странную подругу Таню (перед тем, как открыть её, патологоанатом протянул мне нашатырный спирт, труп девушки был весь исколот, особенно пострадало лицо), и ту девушку, что влюблена была в моего почившего мужа. Вторую я незадолго до опознания встретила выходящей из морга.

Дальнейшее я помню смутно. Позвонила маме и на следующий день нагрянули мои родственники со всех концов света. Беспредельное горе овладело моей душой, не было слёз, стенаний и криков. Я видела лишь огромную серую стену перед собой и размытые образы, мелькающие на её фоне.

Моё сердце начало оттаивать примерно через год уже дома. Родители уладили все дела по продаже дома и забрали нас с Ванечкой. Не знаю, каким образом им удалось меня такую устроить на работу в библиотеку и как библиотекари терпели в своих рядах сомнамбулу. Но, очнувшись, я обнаружила себя среди чутких людей. Я возрождалась быстро, Ваня, так похожий на Рамира, нуждался в матери. Ради него, этой частички моего разрушенного счастья, я и вернулась. Теперь, скорее всего, ради него мне придётся уйти.

Глава XXIV Великий Издатель

Воспоминания ввергали меня в тягостное оцепенение. А я-то, глупая, думала, что порвала с прошлым. Выходит – нет. Как и у цыган, имеется у меня должок перед прошлым, вынужденное обязательство.

Мне припомнилась фотография Наташи. Та, с траурной ленточкой, что встретила меня в вестибюле. А я ведь даже не узнала в изменившемся, исхудалом лице прежнюю мимолётную знакомую по Одессе.

Насколько Наташа смелее меня?

И её Надя тоже. Эх, девоньки, девоньки. Смельчаки уходят первыми. Перед мысленным взором промелькнули лица Петра и Тани. Они собирались расписаться. Не вышло.

Наташа, Наташенька, знала ли ты, кто придёт тебе на смену?

Знала.

Дольмен открыл тебе эту тайну. Жаль, обо мне он ничего не рассказал. Только то, что приду я с сыном и книга окажется у нас.

Стоп.

А зачем Наташа так усердно заговорила свой дом?

Неужели из-за дневника?

Несомненно, он имеет огромную ценность, но только для меня и для Наташи. Для Мали и его окружения в нём нет ничего нового.

Что же тогда?

Надо искать. И я принялась рыскать по тумбочкам и шкафам, простукивать стены и полы. Потом вспомнила, что в детстве прятала свои безделушки за одной из кафельных плиток, закрывающих вход под ванну.

А что если…

Скоро я нашла плитку-тайник. Запустила руку и нащупала что-то шелестящее, осторожно ухватила и потянула. В нескольких пакетах свёрнутая в тугой свиток хранилась бесценная рукопись.

Как я могла забыть о ней?

Наташа умышленно не упоминала в дневнике о судьбе рукописи. Не воспользовалась этим козырем, потому что поверила предсказанию дольмена. Оставила для нас с Ванечкой палочку-выручалочку. Размотав ленточку, стягивающую полиэтилен, я вынула жёлтые листы, исписанные почерком Рамира. От них шла пульсирующая сила. Прислонив к губам бумагу, я поцеловала синие строки.

В это время возня за пределами избы стала похожа на военные действия, пол под моими ногами ходил ходуном. Я скоренько вернула рукопись на место, приложила плитку к стене и выскочила из ванной. Под окном облюбованной мною спальни шла борьба – страшная, громкая, с рыками, с лаяньем и шипением.

Неужели слуги Мали что-то не поделили, или почувствовали нечто новое, не менее опасное, чем книга?

Я не решилась открыть ставни и заглянуть в окно. Но скоро затрещала дверь. Двух ударов извне хватило, чтобы она слетела с петель и разломалась на две ровные половины. Я, выбежав на грохот, едва не врезалась в огромного медведя, стоящего в полный рост.

Мишка (не мой знакомый), не встретив никаких препятствий, вошёл внутрь. Я ринулась на кухню, надеясь быстро обнаружить ножи. Но медведь опередил меня и перекрыл вход в кухню. Тогда я бросилась на выход, думая спрятаться где-нибудь в тайге.

Конечно, самонадеянно, но бывают же чудеса.

Несомненно. Но не на этот раз.

У пролома меня ждали три здоровенных волка. Сколько живу, никогда не видывала таких царственных образчиков детей природы. Ей Богу,

Их глаза умные расчётливые с азартом просчитывали варианты моих дальнейших действий.

Вцепившись в истерзанный наличник, я смотрела в истлевающую ночь. Совсем чуть-чуть до утра осталось. Не успею, не доживу.

Жаль.

Медведь мягко толкнул меня в спину. И я покорно пошла на волков, с упоеньем вдохнула свежий воздух, молитвенно взглянула на Селену. Скоро ночи конец, а вместе с нею и мне. Незаметно пощупав живот, я убедилась, что обе книги никуда не делись и всё ещё там, подле моего тела. Может, удастся разыграть последнюю карту и спасти Ванечку.

Спускаясь по ступенькам, я всё ещё надеялась нырнуть в темноту. Да где уж там, моими тюремщиками были не люди, от этих не скрыться. Медведь обошёл меня и встал передо мною на все четыре мощные лапы, подставил круп.

Неужели сесть приглашает?

Затаив дыхание, я перекинула ногу через спину животного. Не дождавшись пока я устроюсь, мишка побежал с каждым шагом разгоняясь, я судорожно вцепилась в его шерсть. Волки сорвались с мест, помчались за нами, сохраняя некоторую дистанцию. Не оглядываясь, я слышала их прерывистое дыхание позади себя.

Небо понемногу бледнело. Вот-вот солнце взойдёт.

Различая дорогу, я поняла, что путь наш лежит к Велесову капищу. Тут я вспомнила, что медведь олицетворяет великого Бога Велеса и потому не может быть на службе зла. Так вот почему он так легко вошёл в заговорённую Наташей избу. Путь туда изначально был открыт для него. Возвышенное, чистое чувство наполнило меня. Солнечные лучи пробивались из-за горизонта, я тянулась к ним, мысленно улыбаясь своей глупости и ночным страхам. Надо же, в оцепенении ужаса, я позабыла, какими силами сама обладаю, мне и в голову не пришло ими воспользоваться.

Наконец, мы достигли капища. Вот он частокол, а за ним кружок идолов.

Но что за высокая фигура темнеет у самого требища?

Медведь остановился, я сошла на землю. По русскому обычаю поклонилась зверям лесным, все четыре махнули косматыми головами, указывая на вход в капище. И я послушная их воле, шагнула в круг. Человек в светлой мантии стоял ко мне спиной. Могучая рука великана опиралась на жезл. Мысленно я услышала молитву и подключилась к ней, понимая, что должна не просто стоять, но и участвовать в ритуале. В долгожданном действе передачи книги Рамира Зорина Великому Издателю. Свершилось то, ради чего отданы жизни пятерых, из-за чего мой сын томится в плену. Молитва закончилась, я была готова. Великий Издатель развернулся ко мне, в этот миг птичий хор взорвался тысячами голосов, завыли волки, медвежьи рыки огласили лес. Глядя прямо, я знала, что вокруг капища собрались несметные стада и стаи обитателей непорочненского леса.

Что есть красота? Кто красив, а кто нет? Как же глупа была я, когда не распознала в пронзительном, пугающем взгляде попутчика светлой силы божественного разума, не разглядела за телесной оболочкой, поигрывающей мышцами, осанку неземного существа, защитника приняла за врага, а его пристальное, изучающее внимание определила, как гастрономический интерес, чудодейственный жезл спутала со смертоносным копьём.

- Здравствуй, Августин. – Повинно прошептали мои губы.

- Здравствуй, Люба. – Он сделал шаг мне навстречу, я, полная священного трепета, подалась вперёд. – Надеюсь, ты разгадала все тайны?

- Только одна осталась недосягаемой для моего разума.

Его бровь вопросительно вздёрнулась.

- Как вытащить из беды моего сына.

- Твой сын — козырь нашего общего знакомого, а где твой козырь?

Я вынула из-за пазухи «Быть, или не быть», протянула Августину. Он минуту листал книгу, потом усмехнулся.

- С Мали этот номер больше не пройдёт. – «Быть, или не быть» утонула в складках мантии. - Где твой козырь?

Я с готовностью вручила Августину книгу Рамира. Не было смысла упираться, я находилась в полной его власти. Августин перелистал издание, задумался, пристально глянул на меня.

- Читала?

- Да.

- А что ж мишку моего не смогла одолеть?

- Так струхнула, что обо всём позабыла.

- Дурёшка ты маленькая. Ну да ладно, всё равно для Мали твои фокусы, что детские игрушки. С ним и пробовать не стоит. Советую на время позабыть тайное знание, открытое Рамиром. - Он ещё раз взглянул на книгу. – Что делать-то будем?

- Я готова умереть.

- Это всегда успеешь. Для такого нехитрого дела ума большого не требуется. А уж если и умирать, то так, чтобы не стыдно было и не досадно. Ради этой книги не одна жизнь оборвана. Может, хватит жертв?

- Взамен за Ванину жизнь Мали требует меня и книгу.

- Он не отпустит ребёнка, отец которого написал вот это! – Августин поднял книгу на уровень своего лица.

- Что же делать?

- Возьми пока творение своего мужа. Сегодня же расскажи всё своей начальнице, не упуская никаких подробностей. Выложи ей всё. Поняла?

- Да.

- И ещё. В цепочке не хватает одного звена. Это человек, очень нужный человек. Я открыл ему дорогу в Непорочное. Он пройдёт, и мышеловка снова захлопнется, но теперь будет полный комплект. Так что жди гостя и не смей отказываться от его помощи.

- Хорошо.

- Ну, езжай. Даст Бог, свидимся ещё.

Медведь, сопровождаемый тремя царственного вида волками, доставил меня к моей избе. Дождавшись, когда звери скроются из виду, я поскреблась в дверь. Галя тут же открыла, будто стояла в сенях.

- Слава Богу! – Она взволнованно перевела дух. – Ну, как? Получилось?

- Сверх ожиданий. – Заверила я, превозмогая боль, вспыхнувшую в груди. Слишком многое пришлось вспомнить, пройти теми путями, которыми зареклась не ходить.

По дороге на работу мы обнаружили, что «кто-то» вторгся в Наташину избу.

- О, Господи! – Запричитала Пенелопа Витальевна. – Кто ж осмелился-то? И как? Мы же не смогли.

Я не выразила никаких чувств, Галя покосилась на меня. Поняла. Меня беспокоило, что рукопись теперь не защищена, заклятья разорваны. Мы вошли в избу, Пенелопа Витальевна заплакала, Галя едва сдерживалась. Мне было не до слёз. В моём положении уже не плачут и даже губы не кусают. Мой ребёнок погибал в сумрачном мире под нашими подошвами, а я пока что не имела даже размытого плана его освобождения. Пока мои спутницы причитали над Наташиными кроватью

- Сейчас же вызову Валеру, чтобы до темна отремонтировал всё, что возможно. – Сказала Пенелопа Витальевна, покидая избу. – Теперь можно Наташины вещи отправить во Владивосток. Надеюсь, ничего не тронуто. Если чего-нибудь не окажется, как я объясню это её родителям?

- Не переживайте, они очень хорошие люди. – Буркнула я, не подумав.

- А ты откуда знаешь?

- Я? – Вот дура! И дёрнуло же меня за язык. – Я так думаю. Иногда мне кажется, что я знала Наташу.

На пороге библиотеки нас ждала разъярённая Маша. Что это с ней? Ах да, моя «невинная» шутка...

- Привет, Машенька! – Крикнула я издалека.

- Вот тебя-то я и ждала! – Пророкотал отнюдь не нежный голосок.

- А что такое? – Я возвела на красавицу невинные глаза.

- Смотри, что у меня на лбу. – Она приподняла чёлку, оголяя синюю, с красными краями шишку.

- Могло быть и хуже. – Я посмотрела на неё в упор.

- Да, я бы ударилась об угол стола и умерла. – Пискнула Маша, ища поддержки у ничего не понимающей директрисы.

- Не угадала. – Возразила я. – Как тебе жуткая звероподобная тварь, волокущая тебя в самое лоно преисподней? Мали, наверное, шибко удивился, что его призывы остались безответны.

- Так ты снотворное для Маши… - Лицо Пенелопы Витальевны осветила догадка.

- Я не нашла другого способа защитить её. Маша, прости меня.

- Ладно. – Быстро сдалась Маша. Обрисованная мною перспектива охладила её пыл.

- Марья Дмитриевна не приходила? – Спросила Пенелопа Витальевна у Маши.

- На работе. Кажется, в сторону красного уголка пошла. – Маша и Пенелопа Витальевна отправились на поиски уборщицы. Я нашла глазами портрет Наташи, но не успела начать мысленный разговор с нею, как Галя припёрла меня к стене.

- Что ты там искала?

- Отпусти!

- Отвечай!

- Ты хочешь отправиться в полёт? Сейчас устрою, - Прорычала я сквозь зубы.

Галя вспомнила о моих экстраординарных способностях и тут же ослабила хватку.

- Только ты могла сломать дверь.

- Может, и могла, но не сломала, а открыла. – Я показала Гале ключик.

- Откуда он у тебя?

- Нашла.

Нашу «милую» беседу прервала Пенелопа Витальевна.

- Что это вы тут делаете?

Галя, перестав напирать, обняла меня.

- Обнимаемся.

Я оттолкнула её.

- Пенелопа Витальевна, мне надо с вами поговорить.

- Конечно. – Директриса оборотила лицо к Гале. – А ты сбегай к Коршуновым. Обрисуй Валере ситуацию. Пусть возьмёт инструмент и идёт прямо к…Наташиной…избе. Скажи, что Марья Дмитриевна будет ждать его там.

- Уже бегу. – Окинув меня разочарованным взглядом, Галя вышла из библиотеки.

- Идём, Люба, в кабинет. Мне тоже есть, что сказать тебе.

***

Мы сели напротив друг друга. Она вынула из стола кулёк с водорослью.

- Вот.

- Что вот? – Я не понимала.

- Марья Дмитриевна нашла на твоём столе. На часах было восемь тридцать.

- Это сегодняшнее?

- А я о чём тебе твержу. Они прежде никогда не появлялись утром.

- Всё бывает в первый раз. – Решила я пофилософствовать.

Разве не на это я надеялась? Нынешняя ночь будет решающей. Дольше Ване не продержаться.

- Что ты хотела рассказать мне?

- Я встречалась с Великим Издателем.

- Что?!

- Он велел мне открыть вам всё, ничего не утаивая. Конец тайнам.

По крайней мере, тем, что были у меня от вас.

Повествование оказалось долгим, куда длиннее, чем я рассчитывала.

Надо же, сколько скелетов в шкафу насобиралось!

Глаза Пенелопы Витальевны часто лезли на лоб то ли от ужаса, то ли от удивления. Иногда она восхищённо вскидывала ресницы, иногда плакала. Теперь она знала, что цыгане из табора мои родственники. Мне пришлось рассказать ей и о книге, тайно принесённой в библиотеку.

- Можно взглянуть. – Попросила Пенелопа Витальевна, когда я завершила свой рассказ.

Я вынула книгу из-за пазухи, но не позволила листать. Хватит магов. Не хватало, чтобы Мали объявил охоту и на эту прекрасную женщину.

- Что ж, - Пенелопа Витальевна вернула мне моё сокровище. – Тебя ждёт тяжёлая ночь, можешь сегодня не работать, отдохни хорошенько.

Я улыбнулась.

Тоскливая улыбка у меня получилась. Знаете, как у приговорённого. И хочется быть мужественным, но не получается. Дрожат коленки, а в глазах страх и растерянность. Я трусиха. Единственная моя безотказная пробивная сила — упрямство.

- А можно мне в кладовку заглянуть? – Я решила, что теперь могу рассчитывать на некоторые поблажки.

- Загляни. – Удивилась Пенелопа Витальевна.

- Но мне понадобится ключ.

- Раньше ты и без ключа открывала дверь.

- Великий Издатель посоветовал прибегать лишь к общепринятым способам действования.

- Никогда не сомневалась в его мудрости. Вот тебе ключ.

Я приняла ключ от директрисы, не помня себя от благодарности.

Что я надеялась увидеть за той таинственной дверью, в ночные часы скрывающей зыбкую лестницу, ведущую в ад? Я хотела знать, что прячется там в дневное время суток. Пенелопа Витальевна проводила меня печальным взглядом.

Звякнул замок и…

я увидела светлый зал с высокими полками вдоль стен. Отдел комплектования. Маша, Нина и Юля уже занимались привычной своей работой. Моё появление сильно их удивило. Я же обессиленная и расстроенная присела под наличником.

- Привет, Люба! – Нашлась первою Нина.

- Привет, девочки. – Отозвалась я уныло.

- Ты чего из кладовки к нам пожаловала? – Спросила Маша.

- А так короче. – Я встала с корточек и вошла в отдел. Я не знала, чем обернётся для меня предстоящая ночь и потому хотела провести день среди тех, кто мне дорог.

- Девочки, я много принесла вам неприятностей, но…

- Да брось ты, Люба, - Нина пошла мне навстречу, прихватила за плечи. – Думаешь, мы чёрствые, не понимаем, как тяжело тебе было.

- Никто не держит на тебя зла. – Заверила Юля.

- И ты, Маша, запомнишь меня нормальной, приветливой, беззлобной?

Маша тёрла шишку, избегая смотреть на меня.

- Понятно. – Отстранившись от Нины и кивнув Юле, я повернула обратно. – Спасибо вам.

- Не прощайся. – Пропел позади Машин голосок.

- Не прощайся с нами. Всё будет хорошо. – Маша поднялась от стола, плавно и стремительно двинулась ко мне, снимая на ходу деревянный оберег. – Ты справишься. Мы в тебя верим.

- Спасибо. – Я бросилась в Машины объятия. – Но ты не думай, я не из страха…

- Конечно, не из страха. Это как перед представлением. Выходить на сцену всегда немного волнительно.

- Да, немного волнительно, - эхом повторила я.

- Но у тебя столько энергии, ты сильная и, к тому же оберег.

- Оберег. – Я надела браслет.

- А ещё наши молитвы. – Добавила Юля.

- Молитвы.

- Мы договорились с девочками, что этой ночью глаз не сомкнём, будем молиться за тебя и Ванечку. – Рассказала Маша.

Это было уж слишком, я захныкала, как малютка.

- Да, всё будет отлично. С молитвами я устою. Ещё раз спасибо.

***

День прошёл прекрасно. Жаль, что раньше я не понимала, с какими людьми свела меня доброжелательная судьба. Мой эгоизм не дал мне разглядеть за придуманными мною же масками лучших подруг. Они могли стать для меня таковыми, если бы я откликнулась на их дружелюбные призывы, выраженные действиями и поступками.

Вечером я прощалась с девушками. Пенелопа Витальевна и Марья Дмитриевна уходили последними. Пенелопа Витальевна, едва сдерживая слёзы, обняла меня.

- А ты поняла, кто был тот воин? – Неожиданно спросила директриса, отстраняясь от меня.

Я вспомнила о Наташином видении у дольмена.

- Мали.

- А ведь она-то до последнего момента думала, что это Саша.

- Вряд ли. – Возразила я неуверенно. – Наверное, всё-таки догадывалась. Не зря же не пустила его дальше кладовой.

- Может, и так.

Женщины вышли, и я осталась одна. Стемнеет ещё не скоро, а мне уже хотелось действовать. Хотелось, чтобы всё разрешилось как можно скорее. Я поднялась наверх и затолкала рукопись в кресло, проверила книгу за пазухой, попробовала передвигать предметы при помощи мыслей. Августин предупредил, что для Мали это всего лишь игрушки. А вдруг поможет.

Нуждаясь в действиях, я побежала вниз, но не найдя себе работы, присела на диван в вестибюле. Сумерки спускались на лес как никогда медленно. Я так и не смогла привыкнуть к этому ленивому наползанию тьмы. Дома ночь не опускалась, а падала на землю. Здесь всё иначе, а сегодняшний вечер казался куда продолжительнее всех предыдущих.

Сгорая от нетерпения и в то же время пытаясь остудить свой пыл, я склонила голову на плечи и попыталась считать. Раз, два, три…сто одиннадцать, сто двенадцать. Нет. Так не пойдёт. Лучше вспомнить что-нибудь приятное. Вот Ванечка идёт в первый класс, а теперь родители приглашены на праздник Букваря, Ване досталась главная роль в представлении. Ваня…

Щёки мои стали влажными, истосковалось моё сердце по сыну. Сколько же часов и минут я старалась сохранить хладнокровие, чтобы не нарушить трезвость мышления? Но разве это возможно, когда дитя ненаглядное находится в смертельной опасности? Живьём заточено в Ад. Кому ещё из живых такая доля ссудилась?

Неожиданно тьма вестибюля озарилась красными отблесками, алые языки заплясали на стенах.

Что это? Я приникла к окну.

Кибитки подступали к библиотеке так близко, насколько это было возможно. Три больших костра полыхали на подъездной дорожке. Никогда не думала, что в моём сердце найдётся столько тепла и любви для обособленного и своенравного племени цыган. Какой другой народ может сравниться с ними в отчаянном упорстве и бесстрашии? Сколько мужества надо, чтобы сохранять неизменной свою культуру во всех концах земли. Великий цыганский этнос встал на защиту своего отпрыска, посмел воспротивиться самому Аду.

Вместе с цыганами у костров сидели все молодые библиотекарши, Марья Дмитриевна, дед Захар, Валера и дядя Селиван. Не было только Пенелопы Витальевны. А возможно, я просто не видела её из-за кибиток.

Созерцание милых сердцу людей успокоило меня и дало возможность собраться, отбросив страх и сомнения. Сегодня я предстану перед Адом и буду держать слово за всё человечество, за тех, кого люблю, кем восхищаюсь и горжусь.

Я — Человек! И в том моя сила.

Когда ночь вошла в права, моя группа поддержки объявила сбор, все сгрудились подле одного костра, два других потушили. С замиранием сердца я следила за ними, видела, как дядя Лойза принёс какую-то книгу и что-то плоское и большое, завёрнутое в полотенца, Роман Эрнестович развернул покровы, и какой-то короткий миг я с благоговением созерцала прекрасный лик Девы Марии, той самой иконы, привезённой мною.

Все встали на колени, покорно склонили головы перед иконой (Пенелопы Витальевны среди них не было), дядя Лойза, подсев к костру, пролистал книгу до закладки, конечно же, это была Библия.

Молитва началась.

Пора.

Ещё минуту я полюбовалась на чудное зрелище.

Будете возражать? Что удивительного в молящихся людях? О, только не в нашей коммунистической стране, где в христианские праздники доблестная милиция неустанно дежурит в Храмах, дабы выловить заблудших атеистов и предать сии неустойчивые элементы в руки взыскательной общественности.

Я пересекла вестибюль, остановилась у Наташиной фотографии. Моя молитва была обращена ей, незнакомой и родной подруге. Пламени костров было достаточно, чтобы видеть ясные глаза Наташи, они напутствовали меня.

С Богом!

Бодрая и отдающая отчёт своим действиям, я толкнула дверь кладовой, решительно надавила на выключатель. Переступая и обходя коробки, я достигла второй дверцы. На мгновение прислушалась.

Тишина.

Я не собиралась ждать, у меня оставался ключ Пенелопы Витальевны, и я поспешила им воспользоваться, - воткнула в замочную скважину, решительно провернула и рванула за ручку.

Глава XXV Недостающее звено

Затхлый дух преисподней не испугал меня, я ждала, надеялась его учуять. Значит, врата открыты, вот и раздолбанная лестница и серая стена. Нет только Мали.

- Мали! – Позвала я с грубой требовательностью.

Он возник неожиданно перед самым моим носом. Всё тот же очеловеченный образ красавчика, да только мне стало не по себе.

Что есть красота?

Я теперь знала о красоте. Мали не имел к ней никакого отношения. Нелепый образ свирепого осла всплыл в памяти. Когда это люди перед скотами пасовали?

- Ты готова? Приняла решение? Я не буду разочарован?

- Ещё раз повтори условия. – Не имея чёткого плана, я решила потянуть время.

- Пожалуйста. Всё просто. Это разумный и равноценный обмен: жизнь твоего сына на тебя, ну, или твою жизнь плюс, конечно, книга. Сама понимаешь, если я оставлю тебя,

- Я хочу убедиться, что с Ваней всё в порядке.

- Согласен. – Китаец щёлкнул пальцами и вдали хода на ступеньках возник мой сын — худой, бледный с измученным, безучастным лицом. Сгибаясь, как старичок, Ванечка шёл к нам, чёрные глазищи казались больше прежнего, белизна ланит пугала, он избегал смотреть на меня, будто затаил горькую обиду. Оказавшись между Мали и стеной, Ваня застыл словно изваяние.

Не скоро ко мне вернулся дар речи. Я едва узнавала сына, будто подменили его, высосали бессмертную душу, а взамен вложили дух каменного истукана. Ваня не смог долго стоять, потому присел на корточки и прислонился к стене, всё так же неизменно игнорируя меня. Я была так близко, что смогла различить характерные капли болезненной испарины на лбу ребёнка.

Со сжимающимся сердцем, я отступила назад. Надо принимать любые условия и как можно быстрее. Слабый голос интуиции нашёптывал, что не стоит торопиться.

Как же не торопиться, мой малыш едва держится.

- Ваня, с тобою хорошо обращались? – Глупее вопроса и не придумать, но я хотела обратить на себя его внимание.

Ваня не отреагировал на мои слова, будто трепетный материнский голос не сотрясал воздух.

- Ванечка, ответь мне.

Ваня остался глух к моей мольбе.

- Что ты сделал с моим сыном?!

- Не я, а ты. – Мали хитро прищурился. – Мамочка вторые сутки размышляет, что ей дороже, какая-то книжонка, или жизнь сына. Трудный выбор однако.

Ваничкины плечики вздрогнули, но в остальном всё оставалось по-прежнему — мой сын не желал меня замечать.

- Сынок, это не так.

- А как? – Мали оскалился.

- Что надо делать? – Пора прекратить тянуть резину, я больше не могу видеть отстранённости моего, всегда такого жизнерадостного, ребёнка.

- Ну, сначала покажи мне книгу. – Мали превратился в требовательного покупателя. Не стоящий внимания товар не предлагать.

Я вынула из-за пазухи «Что есть красота».

- Вот.

Мали подался вперёд, но некая таинственная защитная магия не дала ему двигаться слишком далеко, он был заключён в пределах мрачной кладовой.

- Кидай сюда.

- Передай мне сына.

- Ага, ищи дурака. Брось мне книгу!

- Отпусти сына и получишь книгу. Я клянусь.

- Мне твои клятвы…сама понимаешь, у нас тут такой товар не катит.

- У нас катит.

- Тогда я клянусь, что, получив книгу и тебя, тут же отпущу мальчонку. – Желчное лицо китайца посетила ухмылка с издёвкой.

- Не юродствуй, - обмен ещё не свершился, но я уже чувствовала себя обманутой. Я находилась не в пределах досягаемости демона, однако, в полной его власти. – Мали, признайся, ты ведь знаешь настоящее имя автора книги. Ерёма Веснушкин — это псевдоним.

Я впилась взором в Ваничкину фигурку. Услышь меня, милый, услышь.

- Конечно, знаю, - Мали презрительно скривился. – Рамир Зорин.

Ваничкина голова дёрнулась.

Слава Богу! Есть контакт!

- Ты расправился с ним, ты не пожалел и его друзей.

- У меня не было другого выхода, - Мали изобразил искреннее сожаление и посмотрел на меня так ласково, что я едва ему не поверила. – Все они владели знанием. Я пришёл не только за рукописью и книгой, у меня имелись чёткие инструкции насчёт читателей проклятого трактата. Тут я немного затупил. Выскочку-писателя и двух идиотов из его Фан-клуба я растерзал в мгновение ока. А не стоило. Это не совсем то, чего желал Астарот. Я несколько погорячился, зол был, долгая охота, знаешь ли, обострила инстинкты. Слава Астароту, наглую девку, что накинулась на меня, когда я прирезал книгопечатника, приберёг, хватило силы воли, оглушил её и только. Пока она валялась без сознания, я занялся тщательным обыском. Но ни книжонка ни рукопись никак не находились. Я надеялся вручить господину оба сокровища, а если учесть, что он не ведал о существовании печатного экземпляра, можно представить, как бы возликовал его искушённый разум, заполучив непредвиденный дар. Но тут-то как раз у меня прокол случился. Ума не приложу, как такое могло произойти? Словно в воду канули труды твоего благоверного. Пришлось привести в чувства стерву и поговорить с ней по душам с применением холодного оружия. Недолго она героиню разыгрывала, я мастер по развязыванию языков. Книгу следовало искать в Надиной сумке, которая, как я уже убедился, бесследно исчезла. А вот рукопись, по словам девушки, которую после общения со мной родная мать бы не признала, я найду в мастерской в надёжно заговорённом от подобных мне субъектов месте. Отправив «красавицу» вслед за друзьями, я взялся за дело: так и не узнав, где сумка, я кинулся в занюханную ювелирную мастерскую. И как городские власти допустили такое убожество в самом центре замечательного города? Ничего, я этот вопрос по благоустройству сам решил. Обстоятельства вынудили. Как думаешь, одесситы оценили мои старания? Правда, недели полторы ходил вокруг да около, всё пытался заклятье снять. Не вышло. Пришлось уничтожить рукопись и продолжить поиски книги. Думал, быстро справлюсь, а вышло… сколько лет потратил. Ох, и хитрой же бестией оказалась эта Наташа, даже убивать её жалко было. Долго прятала она от меня своё сокровище. – Мали мечтательно закатил глаза. - Но сейчас мы совместными усилиями решим эту проблемку, и я буду обласкан господином и одарён многими милостями.

Я вглядывалась в насквозь фальшивое существо, казалось, он предаётся молитвам.

- Не знала, что демоны ни молитв, ни Библии не боятся. – Я вспомнила молельщицу у гроба Рамира.

- Так ты догадалась…

- Не я – Наташа. Она распознала нечисть. Ты ведь надеялся найти книгу у нас дома?

- Искал. Было дело. К тому же, перевернул дома и прочих убиенных мною. Тщетно. Как-то, пока ты крутилась на кухне, я обыскал твоего спящего отпрыска. Едва удержался от соблазна свернуть ему шею. – Два раскосых глаза свёрлами впились в моё лицо.

Я воздержалась от комментариев. Внутри меня тикала бомба замедленного действия. Вот-вот рванёт.

- Рамир твой поднаторел в магических науках и каким-то образом околдовал свою вшивую конуру. Та девка говорила, что книгу он не успел защитить, но, кто знает, может, она ошибалась.

- Ты спалил мастерскую, почему дом наш пощадил? – Слова давались мне с трудом. Скорей бы всё кончилось.

- А смысл? И так шуму наделал. А тут ещё какая-то тварь доложила Астороту

- Надеюсь.

- Кстати, я и типографию обратил в пламя. Не без жертв, конечно.

Я напрягла память и припомнила, как вскоре после похорон видела название в газете, что-то типа: «Страшный пожар на типографии».

- А книжка-то в банке лежала, защищённая не только хитрыми металлическими запорами. – Восхищённо признался Мали. - Управляющий банком смолоду шаманством баловался, причём никак не любительским. И Наташа это знала. Не будь я демоном, положил бы жизнь к ногам прелестной и премудрой Натальи Антиповой. Редкого склада девушка.

Так я и думала — шаман — вот кто сберёг книгу.

- Значит, рукопись погибла? – Кажется, в моём разуме начал созревать план. Потерпи, Ванечка, ещё немного. Кого-кого, а тебя я спасу.

- Да погибла. А книге самое место в библиотеке Астарота. Ох, и расстроится он, если не заполучит её. Мой господин не какой-нибудь неуч. Он по достоинству оценит труд твоего супруга. Представь себе, Астарот искренне сожалеет, что Ангелы успели прибрать чистую душу Рамира.

- А ты уверен, что рукопись сгорела? – Всякое упоминание о Рамире царапало моё сердце тысячами лезвий. Сложно было оставаться хладнокровной. Но я старалась.

- А может быть иначе?

- Ну, если допустить, что это не так. Ты же говорил, что так и не смог её увидеть.

- Почему ты спрашиваешь? – Мали насторожился, впрочем, не так, чтобы очень.

- Хочу перед смертью побольше узнать о труде мужа. Значит, твой высокомудрый господин сильно расстроится, если книга, подобно рукописи, сгинет? – Я снова потянула время. Расширение знаний о книге Рамира даст мне больше шансов на счастливый исход. Хотя, я понимала, что сама вряд ли выкручусь. Главное Ваня.

- Ну, всё же для него главное, чтобы она не попала в руки Великого Издателя. – Замялся Мали. Уж чего я не ожидала, так это увидеть растерянность и даже некое подобие страха на его лице.

- Ты боишься Великого Издателя? – Вот это новость.

- Ничего подобного! – Он даже ногой притопнул, лишь бы я поняла свою ошибку. – Тут дело совсем в другом.

- В другом? – Мне удалось состроить пренебрежительную гримасу. Пусть понервничает.

- Как тебе растолковать? Весть о том, что скоро на земле появиться знаковая книга давно витала как в высших, так и в низших слоях. Такое случается время от времени и, как правило, это приносит больше всего беспокойства нам, органам возмездия, так сказать. У светлых вошло в привычку не слишком суетиться в подобных случаях, они обычно поздно спохватываются. Дисциплинка у них похрамывает, бюрократия тормозит, и скорость передачи информации сильно нашей уступает. Сидят там, в райских кущах, святостью своей упиваются. Так вот, и они и мы о книге знали задолго до её появления. Астарот назначил награду тому, кто доставит ему рукопись и её создателя. Уж мы и расстарались.

- Интересно, что в преисподней котируется в качестве награды? – Мой взгляд осторожно скользил по Ванечке, мой сын внимательно вслушивался во всё, что говорилось.

- Жизнь. – Слово было произнесено так чётко и с подвздохом, что я готова была пожалеть Мали. Но у него мой сын, потому, обойдётся.

- Так ты мёртвый? – Воскликнула я с издёвкой. – А меня бабушка учила не бояться мертвяков.

Пропуская колкость мимо ушей, Мали продолжал:

- Я оказался хитрее всех. - Похоже, он тоже никуда не спешил, смакуя полную победу, в которой ни грамма не сомневался. – Я обратился к самой прозорливой гадалке на земле. Да, да, прибег к помощи человека. Она подтвердила, что великое знание снова стоит на пороге человеческого мира. Изложено оно будет на русском языке, однако писцом станет несправедливо осквернённый цыган. Я тут же ознакомился с законами цыган, и мне подумалось, что причиной осквернения должно послужить ни как не меньше чем обвинение в убийстве. Мой пыл несколько охлаждал размер огромной русскоговорящей страны и рассредоточение цыган по всей её необъятной территории. К тому же цыгане не умеют сидеть на одном месте. Следить за всеми общностями сразу было задачей, даже для меня, трудновыполнимой. Помог случай. Как-то в газете, оставленной пассажиром в метро, я заметил заголовок: «Серийный убийца выходит на охоту». Сама по себе заметка ничего мне не дала, сколько серийных убийц по стране промышляет. Их с каждым годом всё больше. Но ниже, в рубрике «Письма в редакцию» значилась попахивающая шовинизмом статейка под названием: «До каких пор мы будем терпеть засилье цыган». Я узнал, что в облюбованном мною городке есть не только маньяки, но и цыгане. А что если… Смелое предположение, не правда ли? Но я попал в точку. Так я вышел на Рамира Зорина. Достаточно было посмотреть на этот нетипичный образчик не только для цыган, но и для всего человечества. В его сердце вместилась бы целая Вселенная, его разум был чужд предрассудков. То, что надо. Я следил за ним и ждал. Рукопись рождалась под моим трепетным надзором, я не смел мешать прекрасному гению в его творении. Как помнишь, Астарот ясно выразился: ему нужна эта книга и автор к ней в придачу. Я любовался Рамиром и представлял себе, как обрадуется господин, получив такое подношение. Увы, события разворачивались быстрее, чем мне хотелось. Нашлись желающие помочь Рамиру. Я не успевал следить за всеми сразу, а их скорость и изобретательность день ото дня поражали меня. Я ещё не придумал, как сцапать цыгана и книжонку, ан уже печатный экземпляр появился. Я украл компьютер, на котором его отпечатали, но текст был уже стёрт. Узнав о дате и месте празднования, я решил, что там будет всё, что мне нужно: и рукопись, и книга, и автор, и его читатели. Моя задумка была такой: подмешать в питьё слабого притупляющего разум и развязывающего язык зелья, дождаться, когда они изрядно напьются и начнут потихоньку терять ориентацию в

- А она тебе не рассказала?

- Собиралась, но события так стремительно полетели. Ты что-то знаешь? – Глаза Мали сузились. – Почему я не нашёл сумку?

- Потому что Надя не только успела открыть окно…

- Но я перерыл всю улицу, заглянул во все закоулки.

- А надо было лишь обратить лицо к небесам, правда, чуть подальше от дома. Скажем, в соседнем квартале.

- Проклятая ведьма. – Процедил Мали.

Я же в мыслях своих рукоплескала Наде.

- Как бы там ни было, скоро книга займёт своё достойное место на полке нашей библиотеки или сгинет навсегда. Что о-о-о-чень не понравится моему господину.

- А Наташа не могла наштамповать копий?

- Я следил за Наташей, она вела себя беспримерно тихо, училась в институте. Она заставила меня поволноваться только тогда, когда приняла приглашение работать в этой библиотеке. Но я быстро успокоился, понимая, что девушка потащит сюда и книгу, то есть, извлечёт её из заколдованной банковской ячейки.

- И что же помешало тебе ограбить Наташу?

- А грабить собственно нечего было. Хитрая девчонка и на этот раз посмеялась надо мною. Банкир-шаман отправил книгу в Непорочное обычной почтой ещё за два месяца до Наташиного переезда. Пока я сообразил, что к чему, книга уже ждала свою владелицу в директорском кабинете неприступной библиотеки, упакованная в плотный коричневый конверт. Пришлось мне перекочевать в эту проклятую глушь. «Приятно» было обнаружить, что и Небесная Канцелярия, наконец-то проснулась. Теперь, кроме меня, тут рыскал и Великий Издатель. С удовольствием полюбуюсь на его обезьянью рожу, когда он узнает, что проиграл. Ну что, обмен производить будем?

- Ещё один вопрос…

- Ты хочешь спасти жизнь сына или нет?

- Хочу.

- Тогда давай книгу.

Я выразила готовность отдать книгу.

- Я открываю проход. – Он взмахнул рукой, будто снимая со входа невидимое покрывало. Значит, защита двусторонняя, пожелай я пробраться во владения Мали без его дозволения, наткнулась бы на невидимую преграду. Я ухмыльнулась про себя, и кому в здравом рассудке придёт в голову по Аду шастать.

– Путь свободен. – Объявил Мали.

Незаметно подмигнув Ване, я подняла книгу над головой. Мой сын напрягся. Книга описала траекторию над головой китайца, он бросился за ней. Ваня побежал ко мне. Но Мали успел схватить и книгу, и ребёнка. В глазах его вспыхнули дьявольские огни.

- Я вижу, ты себя Наташей возомнила? Надеялась обмануть? Куда тебе до неё. – Его уста изрыгали не только слова, но и бесконечное презрение.

- Я хотела лишь честного обмена. – В полном согласии с Мали я презирала себя за оплошность. Внутри меня всё клокотало от ненависти к себе. Да, я не Наташа.

- Он выйдет отсюда, только если ты умрёшь, или войдёшь ко мне.

- Мама, - прозвенел самый желанный в мире голосок. – Не верь ему, он никогда не отпустит меня, потому что я сын Рамира. – Ванечка отступил назад, будто бы сдаваясь.

- Устами младенца глаголет истина. – Мали удовлетворённо рассматривал книгу.

- Тогда зачем мне умирать? – Я чуть не выла от бессилия.

- Чтобы твой сын ушёл из жизни спокойно. А может… кто знает. Я послал Астароту весточку о поимке дитяти, вылитого отца. Куда краше и разумней своей матушки. Если Астарот заинтересуется, участь этого малыша будет не столь печальна, как предполагалось. Его воспитанием займутся лучшие учённые отступники, коим в качестве наивысшей привилегии предоставлена возможность недурно существовать и в нашем мире возмездия.

- Но я не хочу… - заплакал мой мальчик.

- Я тоже. От одной мысли, что Астарот может обратить к тебе свой священный взор, всё внутри меня сжимается от зависти. Да, я грешен. Так что, остановимся на первом варианте. Мальчишка сгниёт в верхних слоях Ада, и никто о нём никогда не вспомнит.

- Тогда зачем мне умирать?! – Повторила я вопрос более требовательно. – Если мне не дано спасти жизнь сына, оставшись, я смогу отомстить за его смерть.

- Зачем тебе умирать? Хм. Ну, хотя бы, чтобы избавить ребёнка от вот этого. – Китаец развернулся к Ване и со всей силы ударил его кулаком в подбородок. Ваня издал какой-то странный, клокочущий звук, повалился на пол и застыл.

Я бросилась к сыну, склонилась над его телом. Живой. Челюсть, наверное, сломана. И сотрясения не избежать.

- Слава Богу! – Прошептала я, радуясь, что ребёнок дышит.

-

Я приподнялась, с сожалением отрываясь от Ванечки.

- Не спеши радоваться, бес. Игра не закончена.

Он дико заржал. Я зажала уши ладонями.

- Я не зря тебя спросила о рукописи.

- Говорю же тебе, рукопись сгорела вместе с никчёмной конурой твоего мужа.

- А что же тогда я нашла в Наташиной избе?

- Думаешь, я поверю тебе? – Мали воткнул руки в бока. – Всё кончено!

- А зачем тогда Наташа избу заговорила? Даже библиотекари не смогли внутрь пробраться. – Я говорила уверенно, стараясь сохранять спокойствие. Да где там, Ванечка всё ещё лежал неподвижный.

- Ну не знаю, может трусы свои дырявые прятала. Я почём знаю?

- И ты даже не пытался войти в её дом, поискать чего-нибудь интересненького?

Видели бы вы рожу недавнего красавца. Он высох, как пряник трёхнедельной давности. Дошло наконец.

- Врёшь!

- А если нет?

Мали оттолкнул меня, взял бесчувственного Ваню на руки.

- Иди за рукописью.

- Не собираюсь.

- Иди! – Рука с невесть откуда взявшимся диковинной работы ножом, зависла над тонкой шеей моего сына.

- Нет, - выдавила я. – Ваня пойдёт за нею.

Мали спрятал нож, тряхнул ребёнка, и тот пришёл в себя.

- Но, если ты соврала…

- Умру в страшных муках. – Поспешила я заверить. Мне было всё равно. Проблеск надежды замаячил на горизонте, и я вцепилась в него, как за соломинку.

- Слышь, пацан, пойдёшь сейчас, куда мама велит. – Нос Мали почти касался Ваниного носа.

- Я не оставлю маму.

- Солнышко, так надо, – попросила я.

- Говори, где рукопись! – Потребовал китаец.

Я честно рассказала о тайнике. Мали грубо вытолкал упирающегося Ваню в кладовую. Сыночек мой, оказавшись в круге света, обернулся и жалобно воззрился на меня.

- Не возвращайся. Уходи и жди утра. – Прокричала я, падая. Мали, не церемонясь, нанёс мне сокрушительный удар в грудь. Сквозь обволакивающую тьму я слышала как всхлипнул Ванечка.

Я не потеряла сознание. Но тогда мне показалось, что реальность сменилась галлюцинациями.

Ваня убежал, но не успела за ним захлопнуться дверь, как её снова отворили. Сквозь дымку я увидела Пенелопу Витальевну и какого-то молодого мужчину.

- О! Кто к нам пожаловал! – Злобно воскликнул Мали и, взяв меня за волосы, поднял мою голову. – У нас тут трагедия разворачивается в духе любимого кое-кем Шекспира. Вы как раз поспели к финалу. Правда, темка банальная — пропаганда книги. Одна библиотекарша так далеко зашла в своём усердии, что решила жителей Ада приобщить к чтению. Вот дура, мы тут в душах читаем и никакого другого чтива нам не надобно. А книженция, кстати, занятная. – Мали потряс «Что есть красота». - Каждая страничка окроплена кровью. Давайте-ка перечислим: Рамир, Надежда, Татьяна, Пётр, Наталья, те, что в типографии замешкались, трое кажется (простите, не потрудился разузнать их имена, какая разница, никто из присутствующих не водил с ними знакомства), Дойна, Метя, глупая лошадь Жасмин… хотя, зверьё пересчитывать много чести. Сейчас список пополниться новыми именами. Сгораю от нетерпения назвать их…И-и-и-…

- Хватит паясничать! – Прогремел бархатистый мужской голос. – Цена книги всем нам известна.

- И тебе, Александр? Ты-то когда успел её прочитать? – Демон не на шутку испугался.

Мали выпустил мои волосы, голова упала на грудь. Китаец прошагал к двери. А Саша, это был, конечно же, он, поднял руку, и все коробки в кладовой взметнулись к потолку.

- Другие доказательства нужны?

- Нет. – Прохрипел китаец. – Кто ещё?

- Наверное, я последний. Хотя, ситуацию можно исправить. На земле шесть миллиардов народу, думаю, не много времени надо, чтобы всех их посвятить.

- Ты себе представляешь, к чему это приведёт? – Взмолился Мали.

- Да. Потому и отдал рукопись Наташе, чтобы она вручила её Великому Издателю. Человечество пока не готово принять такое знание. Нам нужно время…

- Вы никогда не будете достойны великих перлов…

- О, ты ошибаешься, - возразил Саша.

- Ладно, отложим демагогию. Как получилось, что ты без моего ведома изучил рукопись?

- Прочитал.

- Но где ты взял её?

- В мастерской, конечно. Незадолго до устроенного тобою пожара.

- Ты приезжал сюда… - Мали трепетал от гнева.

- Чтобы отдать рукопись Наташе.

- А я думал – влюблённый идиот…

- Правильно думал. Я и сейчас такой. Следуя примеру любимой, я посвятил себя делу книги… И я не отступлюсь.

- Как благородно. – Мали задумался. – И чего же ты явился? Мог бы свершать своё «дело книги» там, в миру. А я бы оставался в неведении. А теперь я на тебя всех собак спущу.

- Я пришёл, чтобы спасти жену и сына Рамира.

- Опоздал.

- Но, мы можем договориться…

- Хм…

В кладовую вошёл Ваня с пачкой бумаг, упакованных в полиэтилен. Заметив Пенелопу Витальевну и незнакомого человека, он оторопел, но быстро взял себя в руки и сосредоточился единственно на дверном проёме, за которым скрывались я и Мали. Я, уже отошедшая от страшного удара делала знаки за спиной китайца, чтобы все уходили и забирали рукопись. Но, казалось, никто меня не видит.

Мали стоически ждал, сложив руки на груди. У Вани и Пенелопы Витальевны на лицах явственно читалось отчаяние, Саша что-то обдумывал, то и дело, с пугающей пристальностью обращая ко мне свой прекрасный взор. Наташа не заблуждалась, юноша был потрясающе хорош собой. Но, что есть красота?

Мне оставалось только молиться, чтобы нынешний расклад не изменился. Мали проиграл, Ваня жив, рукопись попадёт в руки Великого Издателя. Разве не замечательно. Взгляд мой не отрывался от Ванечки, я жаждала навеки впитать его образ, запомнить каждую чёрточку. Мои родители позаботятся о нём, он, несомненно, вырастет хорошим человеком.

- Послушай, Мали, - заговорил Саша. – Ты же по любому не отпустишь библиотекаршу. Какой тогда смысл отдавать тебе рукопись?

Глаза Мали злобно расширились.

- Я уже несколько раз вынужден был осмотреться, где я. Не на рынке ли? У нас сегодня что, день свободной торговли? Только что мы складывали цену мальчишке, теперь торгуемся за его мать. – Мали почесал голову. – А ведь ты прав, у меня нет никаких козырей. Разве что…

Мои волосы снова оказались в руках демона.

- Я буду мучить мать на глазах у ребёнка. А если вы покинете кладовую, я заставлю её кричать. О, я этому ещё будучи человеком научился, здесь только оттачивал свой талант.

Саша взял Ваню за плечи и, не обращая внимания на отчаянное сопротивление, вытолкал за дверь, предварительно забрав у него рукопись. Меня в это время постиг новый удар, я стиснула зубы, перенесла боль молча.

- Итак? – Мали ждал, разминая руки для дальнейших упражнений.

- Вот я, вот рукопись. – Проговорил Саша. – Обещай, что прежде чем убить, устроишь нам экскурсию по своей преисподней.

У меня от Сашиного заявления даже боль прошла, глаза Пенелопы Витальевны округлились, и стали похожи на жетоны для прохода в метро.

- Ну, преисподняя это громко сказано. – Всем своим видом Мали уже праздновал победу.

Я недоумевала. Ради чего такие жертвы?

– Тут у меня так, камера предварительного заключения. Сортировочная станция строго режима. Выйти отсюда вы сможете только со мною или с моим заместителем.

- Так как насчёт экскурсии?

- С удовольствием

- Что ж. – Саша шагнул к нам. Но Пенелопа Витальевна вцепилась пальцами в его одежду.

- Нет, не делай этого, есть другой способ!

- Нет другого способа. – Решительно возразил Саша, пытаясь освободиться от директрисы.

- Я не пущу тебя! – Она ловко прыгнула, стараясь преградить Саше дорогу. На какое-то мгновение Пенелопа Витальевна оказалась между миром мёртвых и живых. Для Мали хватило бы и десятой доли этого времени. Руки, привыкшие к убийству, сделали выпад, Пенелопа Витальевна мешком отлетела в освещённое пространство, отпрянувший в сторону Саша был захвачен и пленён, Мали уже тянул из его окаменевших пальцев рукопись. В кладовую ворвался Ванечка. Ещё миг и он окажется рядом с нами.

- Ваня! Стой, где стоишь! – Прокричала я что есть мочи, и он застыл соляным столпом. Я читала в его лице осознание надвигающейся потери. Тем временем у меня под носом разворачивалось настоящее побоище. Мали, жаждущий ознакомить Сашу с красотами своих владений, старался не навредить его хрупкому человеческому телу. Саша же в полную силу одарял тумаками китайца, защищая рукопись и, делая вид, что раскаялся и собирается зашвырнуть трактат в мир людей. Даже руку занёс для броска. Мали подпрыгнул, не дотянулся до рукописи, но и бумага, и пакет вспыхнули. Саша уронил пылающий свёрток. Обоим осталось только любоваться огнём.

- Что ты наделал? – В ужасе спросил Саша.

- Ускорил своё решение. – Засмеялся Мали. – Её в любом случае ждало уничтожение. Астарот не простил бы мне такой оплошности. Я давно доложил ему о гибели рукописи. Ни тебя, ни рукопись я не планировал ему демонстрировать.

- Но… - Саша хотел что-то спросить.

- Мне тоже жаль, - закатил глаза китаец. – Хотелось ознакомиться, в точности ли эта рукопись соответствует печатному варианту. Ну да ладно.

Я слушала спор вполуха, взгляд мой приковало неподвижное тело Пенелопы Витальевны. Я надеялась уловить в нём хоть какие-то признаки жизни, доказательство, что она не умерла. Ваня всё так же отрешённо стоял посреди кладовой, знал ли он, что по щекам его текут солёные ручьи горя?

- Осторожно двери закрываются. – Компьютерным голосом объявил Мали. И деревянная преграда навеки разделила меня и Ванечку. Прощай, любимый. Я буду молиться за тебя сколько хватит сил. Я обессилено прислонилась щекой к горячему дереву.

Глава XXVI Чистилище

- Добро пожаловать на станцию «дорога в Ад» - Снова пошутил китаец. – Ну что, двинулись?

Саша обнял меня и повлёк к лестнице. Я подчинилась, жаркие слёзы жгли мне лицо, я даже не пыталась их остановить.

- Не печалься, красавица, скоро эта боль пройдёт, и ты ничего не будешь чувствовать. Здесь не так уж плохо. Впереди у вас целая вечность, жаль, вы об этом знать не будете. – Мали, довольный собой, с наслаждением расписывал наши перспективы, я была совершенно опустошена, Саша крепился и поддерживал меня. – Начнём экскурсию?

- Дай отдышаться. – Саша остановился, заглянул мне в глаза.

- Люба.

- Саша.

- Отдышишься после, - рыкнул китаец. – Скоро вы сдохните и потеряете ко всему интерес. А я потеряю интерес к вам. Так что, идём, познакомлю вас со своим хозяйством.

Мали обогнул нас и зашагал первым, мы потянулись за ним. Лестница казалась бесконечной. Винт за винтом она спускала нас в пропасть, мне с трудом удавалось не думать о глубине и том, что я оставила наверху. Сашины руки были единственной опорой для меня. Кромешная тьма скорее радовала. Я не хотела видеть окружающих меня предметов. Даже невидимые они были мне отвратительны и, более того, ненавистны. Запах мертвечины воспринимался как должное.

А чем ещё может пахнуть преисподняя?

Наконец, Мали остановился.

- Сейчас будет коридорчик, не споткнитесь — пол неровный, камни, ямы, мусор. – Вы, надеюсь, не честите меня за отсутствие свечей, факелов или электрических ламп? Не люблю света. Да и вам полезно посидеть в темноте. Скоро вся ваша жизнь погрузится во мрак. Б-р-р-р. Самому жутко становится.

Саша по-прежнему придерживал меня. И только его близость, его тепло, его ровное дыхание не давали мне упасть духом, поддаться панике, превратиться в дикое потерянное животное.

- Мне показалось, что ты знаешь меня. – Шепнул Саша.

- Я знаю тебя. – Собственный шёпот ободрил меня. – Ты половинка Наташи, так же, как Рамир — моя половинка.

Наверное, там, наверху, мои слова прозвучали бы глупо. Но здесь, в кромешной мгле подземелья, они звучали с мистической истинностью. Жаль только, что ни мне ни Саше теперь не суждено присоединиться к нашим половинкам. Мали ясно выразился — мы станем вечными узниками мрачного мира возмездия, его бесчувственными тенями воплоти.

- Но ты не застала Наташу?

- Что вы там шепчетесь? – Вопросил Мали откуда-то издалека. Выходит, мы от него отстали.

- Знакомимся. – Заверил Саша.

- Да, при другом раскладе из вас бы получилась чудесная пара. Ещё не влюбились? – Голос китайца приобрёл издевательские нотки. Саша предпочёл промолчать.

- Есть вещи, Мали, которые ты не смог усвоить в бытность человеком, а тем более не поймёшь их сейчас. – Я не собиралась глотать обиды.

Впереди злобно засопели. Мой намёк понят, я считаю демонов неполноценными. Более того, раз он разозлился, значит, в глубине души (хотя, откуда у него душа) готов

- Кое-что о вас, людях, я всё-таки знаю. – Мали смаковал каждое слово, потому я приготовилась услышать какую-нибудь гнусность. – Например, непостоянство женской любви, падкость слабого пола на красоту. Любая из вас и все поголовно становятся лёгкой добычей, если применить чуточку изобретательности. Прежние привязанности, коли их нет поблизости, для вас не имеют абсолютно никакого значения.

Саша напрягся, мне стало жаль его. Мали намекал на Наташино к нему чувство, заодно и напоминал мне моё недолгое помешательство.

- Наташа влюбилась в меня без памяти. – Победоносно выкрикнул Мали. – Я мог делать с ней всё, что заблагорассудится.

Саша остановился.

- «Будь осторожен, как бы не повстречать тебе сынов Асторотовых. Ибо мало устоявших, а выживших и того меньше. Ловушка для разума сети их, слова их лживые смятение пробуждают, дух порабощают, волю сокрушают. Чёрное мнится белым, а белое становится тучи темнее. И не будет избавления застигнутому врасплох». – Я уверенно процитировала строки из тетрадки, некогда попавшей мне под руку.

Влезть в записи незнакомой попутчицы было бесчестным с моей стороны. Тогда я стыдилась, а сейчас от души благодарила старую женщину. То, что показалось бредом, оказало мне неоценимую услугу. Именно благодаря украдкой прочитанным строкам я, в отличие от Наташи, не была «застигнута врасплох». Потому чары Мали так быстро рассеялись. Не зря же я запомнила текст слово в слово. Он предназначался для меня. Возможно, если бы я не чуралась чудаковатых попутчиц и внимательнее к ним прислушивалась, мы бы не проиграли.

- Это что ты только что сказала? – Тьме оказалось не под силу скрыть замешательство Мали.

- То, что обеляет Наташины погребальные одежды. Она была околдована тобой. И я тоже…

- Так вот почему ты устояла.

- Да, меня не застигли врасплох.

- Я бы оскорбился. Но там, где не сработали мои чары, сыграла роль твоя глупость.

Саша расслабился, я, понимая, что Мали прав, промолчала.

Вдали забрезжил тусклый неприветливый свет. От близости открытого пространства воздух не стал чище.

- Держи. - Что-то малюсенькое и влажное коснулось моей ладони. – Устрой это понадёжней, чтобы не потерять.

- Что это? – Я попыталась на ощупь, хотя бы приблизительно, определить, чем одарил меня Саша.

- Ягодка-индикатор и наш путь на свободу. Подарок твоего друга Августина. У меня такая же имеется.

- Великий Издатель?

- Он рассказал мне, как надо действовать. Если повезёт, мы ещё порадуемся солнышку. – Прошептал Саша голосом, полным надежды.

Силуэт Мали выделялся далеко впереди, вряд ли он мог расслышать, о чём мы говорим. И не думаю, что его беспокоили наши суетные перешёптывания. Китаец праздновал победу, наслаждался предвкушением обещанных привилегий и наград. До нас ли ему было.

Я шарила по телу в поисках надёжного места. Не нашла ничего лучше кармашка на груди. Туда и определила сокровище.

- Ягодка засохнет, когда мы начнём умирать. Тогда её надо проглотить и ты растворишься здесь, вновь появившись наверху. – Сообщил Саша.

- Как всё просто. – Я не верила своему счастью. Неужели, увижу Ванечку.

- Не спеши радоваться. В самый решающий момент мы будем находиться в состоянии «уже не здесь, ещё не там». Тогда станет трудно принимать решения. Более того, здесь не так просто выжить. Ягодки — это лишь надежда, призрачная, трудно осуществимая. – Саша говорил, гладя мою руку, боясь расстроить меня или напугать.

Но нет. Никому не под силу разрушить непоколебимый замок решимости и упорства, в одночасье выстроенный усилиями маленького существа, покоящегося у меня в кармане. В моём сердце затрепетал счастливый лучик. Утопающий хватается за соломинку.

Интересно, это спасает его?

Конечно, если свято верить, что и соломинка способна вытащить со дна океана. Моя соломинка сейчас находилась в моём кармане, и я сумею ею воспользоваться.

- Мали! – Саша ускорил шаги, мне пришлось последовать его примеру. – Как всё произойдёт?

- Не понял? – Как я и предполагала, китаец витал где-то в дальних далях. Похоже, он напрочь забыл о нашем существовании.

- Ну… с нами.

- А, - Мали оживился, ему нравился садизм во всех проявлениях. А слова порой причиняют несравнимо большую боль, чем действия. – Тут особо не о чём говорить. Ваши страдания не продлятся долго. Скоро ваши чувства и ощущения ослабнут, в душевном плане вы охнуть не успеете, как очерствеете и превратитесь в камень. Безразличие — вот состояние, которое станет вашим неизменным спутником, только с одним отступлением: физическая боль не отменяется. Слабость и усталость тоже в силе. Сами понимаете — первая ступень Ада. Здесь вам не курорт.

Мы добрались до источника света. Им оказалась огромная дыра с неровными, обсыпающимися краями. Мали шустро перешагнул каменный выступ и замаячил на той стороне.

- Ну что же вы? – Обернувшись к нам, китаец поманил рукой.

Саша помог мне преодолеть последнюю преграду. Когда мы вышли на неприветливые просторы преисподней, проход исчез. Мы стояли на высоком холме. Серое, капризное небо, никогда не озаряемое солнцем, касалось наших волос, всё вокруг было окрашено в неброские депрессивные цвета.

На земле таких и не встретишь.

Природа, если можно так отозваться о пожухлой бесцветной траве и редких корягах, претендующих именоваться деревьями, таила в себе угрозу. Перед нами расстилалась бледная равнина, по центру которой протекала река. Водную гладь невозможно было разглядеть из-за окутывающего русло грязного тумана. Вдали прорезали небо острые шпили розовато-белых гор, прямо по курсу, на приличном от нас расстоянии топорщилось нагромождение каких-то зеленоватых кубов, по правую и левую сторону от скопления геометрически-однообразного, как я определила, бетона темнели два леса-близнеца. Никакой зелени, всё те же обглоданные палки. Будто рощу настиг вспыхнувший в одночасье и одновременно во всех уголках пожар, по какой-то причине не успевший довершить своё разрушительное деяние.

Мали чуть не подпрыгивал от счастья, глядя на наши ошарашенные лица. Похоже, ему не часто приходилось выступать в роли экскурсовода. Сюда, как правило, попадают уже мёртвыми.

- Как жаль, что вы скоро превратитесь в инфузорий. – Искренне пожалел наш проводник.

Мы предпочли промолчать. Если бы не зёрнышко в моём кармане, я бы согласилась не тянуть и увянуть прямо сейчас. Обозримый мир не предназначался для взоров живых, он был для нас чужд и противоестественен. Даже пытливые разумом импрессионисты не заходят в своих фантазиях так далеко.

- Ну, как вам мои владения? – Мали растопырил руки. – Я здесь царь, бог и господин.

- Жаль, твои подданные об этом не догадываются.

- Потому и приходится колотить их больше, чем требуется. Так сказать, компенсация за полное неведение. – Хмыкнул китаец, с плохо скрываемым раздражением.

- И где же твои подопечные? – Саша устремил взор к кубам. Мне тоже подумалось, что людей надо искать именно там.

- В городе, - изящная рука Мали взметнулась в ожидаемом нами направлении. – Сейчас они отдыхают.

- Спят? – Мой вопрос был и утверждением.

- О нет, тут не Рай, чтобы спать. Сидят под стеночкой и ждут, когда надсмотрщики выгонят их на работу.

- А что за надсмотрщики? – Саша без труда разыгрывал роль туриста, думаю, старался, чтобы меня успокоить. Наташа ни на грамм не покривила душой, отображая портрет своего жениха. Он был лучшим представителем человечества. – Что за работу выполняют здешние обитатели?

- Надсмотрщики очень колоритные ребята. – Мали вперился в меня своими обворожительными глазами, и я догадалась:

- Каракатицы! И белочка тут?

- Фи, как ты моего заместителя окрестила. Назибо его кличут. Очень злобное, бесполое существо. Имена я даю только самым заметным. Твоя Белочка ещё та! Она в бесконтрольной ярости умудрилась нескольких мёртвых убить. Вы себе представляете, как это возможно? Вот и я до сих пор голову ломаю. Есть ещё парочка индивидуумов, я их выделяю среди прочих. Остальные каракатицы у меня на «эй ты» откликаются. Тоже были когда-то людьми, но так низко павшими, что даже нам, демонам, противно с ними возиться. Но с работой своей они справляются. Плети свистят, как оркестр, музыка не на миг не прерывается.

Мали призадумался. Я растерянно посмотрела на Сашу, он улыбнулся. Мне стало стыдно за себя, так быстро упавшую духом. Я же здесь не одна, а с Сашей. Ванечке моему куда как туже пришлось. Невинное дитя столько времени провело в этом кошмаре, в обществе покойников и каракатиц.

- Работа здесь скучная и бесполезная. Карьер роют. – Очнулся Мали от размышлений.

- А когда выроют? – Отстранённо спросил Саша, будто местный распорядок его никак не касается.

- Зарывают обратно. И так бесконечно. Говорю же — скука беспросветная. – Пожаловался Мали и тут же добавил: – Кстати, мальчонка не работал, я его приберёг. Кто-кто, а он проживёт праведную жизнь. Для него слова «Ад» и «возмездие» не пустой звук.

Даже выскользнувшие из уст Мали воспоминания о Ванечке накрыли меня тёплой волной. Из сказанного я поняла, что мой сын не будет больше мишенью. Его жизнь вне опасности.

- Скука удел бездарностей. – Заговорил Саша. – Ты же не такой. Придумай что-нибудь.

- Например, театр, или художественную мастерскую, а может, танцевальную студию. – Я вспомнила, сколько всего интересного существовало в моём родном городке.

- Где нет чувств, нет дороги к творчеству. Скоро вы это поймёте. – Мали осёкся. – Нет, не поймёте. Я же сказал, духовному здесь не место. В цене только физическое. Боль. Но когда кому-то больно, остальным всё равно. Они даже бояться не умеют. Бьёшь их — они кричат. Прекращаешь истязать — они через минуту забывают, что терпели страдания и бросают работу. Управляющие из сил выбиваются, руководя этим безмозглым стадом.

Мали пригласил нас спуститься. Мы медленно пошли по склону. Постепенно я утрачивала бодрость духа, уныние вновь овладевало моим сердцем. Внизу каракатицы уже гнали людей на работу. Так как мы находились далеко от арены действий, бедные рабы, погоняемые щедро раздаваемыми плетями, выглядели серой копошащейся массой. Чёрные надсмотрщики чётко выделялись на тусклом фоне своих подопечных. Армия каракатиц была пугающе многочисленна.

- Мали, а эти несчастные здесь надолго? – Саша щурился, всматриваясь в картину пробуждающегося города.

- Нет. У нас перевалочная база. Кое-кто останется на какой-то срок, но большинство уйдёт ниже. Там всё более осмысленно. Есть память, духовные страдания, физическая боль. Кого-то заберут вверх. Их дела пересмотрят, дадут шанс исправиться. - Раскосые глаза поднялись на нас. - Вам же я не завидую. Вы тут навсегда. Я предлагал тебе, Люба, покончить собой, как это сделала Наташа. – Саша побледнел. Я промолчала. В этом мире дышалось не так легко, как наверху. Мне приходилось уговаривать свои лёгкие не задыхаться. – Теперь вы никогда не встретитесь со своими любимыми. Даже мне вас жаль.

***

Наконец, мы достигли города, который вблизи казался всё тем же абсурдным нагромождением геометрических фигур, с отклонением на усиление хозяйничающего повсюду зловония.

Люди и каракатицы уже скрылись за лесом, потому в городе царила противоестественная тишина. Повсюду валялись обрывки одежды, на стенах темнела разбрызганная кровь, иногда с кусками плоти. Прямо под моими ногами запутался в траве человеческий палец. Я зажала нос и отвернулась.

Мерзее места представить себе не возможно.

Мали повёл нас вдоль кубов, которые оказались домами. В один из них мы заглянули. Внутри смрад достигал точки, при которой меня уже не мутило, а рвало, что я и сделала в ближайших кустиках. Никакой мебели не предусматривалось. Окна тоже отсутствовали. Одного взгляда мне хватило, чтобы понять: на полу не ковёр, а присохшая жижа, что-то подобное образуется в свинарниках, если их не чистить.

- Гостиницы у нас самого низкого класса, - язвительно сообщил Мали, - но никто не жалуется.

- А на травке отдыхать можно? – Спросил Саша.

- Ну, если согласен терпеть непрерывно наносимые удары плетью, то пожалуйста. – Улыбнулся Мали, изображая гостеприимного хозяина.

Я отошла в сторонку, чтобы отдышаться. Близость к жилищам выворачивала мой желудок наизнанку.

- И много пленников здесь проживает? – Не унимался Саша, беспокойно поглядывая в мою сторону.

Я понимала, интерес его не праздный, любая информация может сослужить нам службу.

- А кто их считает? – Хмыкнул Мали. – Здесь нет канцелярии. Учёт прибывающего и убывающего скота не моё дело. Я обеспечиваю их работой. Иногда наведываюсь на землю, чтобы урезонить какого-нибудь новатора, типа Рамира. Подобные ему смельчаки могут оставить нас не у дел. Сам понимаешь, такой поворот событий не устраивает моего господина. Надо придерживаться равновесия.

Впервые после смерти Рамира, упоминание о нём, не вызвало во мне горечи. Вот оно доказательство существования после смерти. Разве не прекрасно, что мой любимый существует. И не здесь, в царстве уныния, а в высших слоях, где всё живёт по законам радости.

- Хочешь сказать, что вы никогда не пытались захватить мир? – Саша говорил так, будто обсуждал с приятелем мировую политическую обстановку.

- Не без этого, – хохотнул Мали. – Но

- А как же равновесие?

- Вот и я о том же, – тут же нашёлся Мали. – Все кричат о равновесии, а сами лезут со своими книжками. Но вернёмся к теме: если говорить о количестве мертвяков, так тут таких городов сотни тысяч. Сам не знаю точную цифру. Повсюду одно и то же — карьеры роют, а потом зарывают. Пойдём, полюбуемся. А потом вам придётся включиться в общее дело.

Мали повёл нас вдоль мёртвого леса. Сухие ветви, тревожимые ветром, непрерывно трещали. Стоял невыносимый стрекот, и он был единственным звуком. Ни птиц, ни зверей в стране грешников не обитало. Ужас леденил моё сердце.

Вечность в этом мире!

Нет в природе греха, чтобы заслужить такое немыслимое наказание. А местные бедолаги, превращённые в овощи, и ведать ничего не ведают. А ведь там, над земными толщами, кто-то оплакивает их, молится за них.

Как печально.

Хоть бы нас с Сашей не постигла такая участь.

Я с нежностью посмотрела на своего спутника. Влачить существование рука об руку с этим прекрасным мужчиной и не осознавать выпавшего на долю счастья. Нет, никогда мы не станем спутниками, не узнающими друг друга. Это хуже любой смерти. Мы выберемся отсюда.

Тропинка привела нас к реке.

- Это Непороченка. – С экскурсоводовским энтузиазмом сообщил Мали. – Она протекает во всех слоях. Ниже её воды темнеют, выше – искрятся, в самых глубоких слоях она похожа на раскалённый асфальт. У нас, как видите, вполне сносная речушка. Пойдём вброд.

- Столько бесполезной работы, а мост никому не пришло в голову построить. – С упрёком выговорил Саша.

- Сооружение моста тоже бесполезная трата времени. Вот туннель не помешал бы. – Без обиды парировал Мали.

Я ступила в русло Непороченки и тут же поняла, почему нужен именно туннель. Ступни моих ног так и не нашли воды. Туман, который, как мы думали, клубился над рекой, на самом деле и был рекой. Увы, а я мечтала погулять по воде, ощутить её нежные касания на щиколотках. Вместо этого меня объяла ледяная зловонная морось, ноги увязли в трясине. Грязь пудовыми комками налипла на обувь, одежда не просто промокла, теперь она походила на линялый гардероб, сшитый из набора половых тряпок. Выйдя из реки, я с досадой оглядывала себя, словно побывавшую в барабане стиральной машины, куда вместо порошка чья-то проказливая рука намешала кислоты. Надо уносить ноги из этого проклятого мирка. Ничего в нём примечательного нет.

Похоже, Саша думал о том же. Порча одежды не столь бы его расстроила. Мужчины легче переживают, когда приходится расстаться с какой-нибудь полюбившейся вещицей, будь то дорогой костюм, бельё или аксессуар. Но сейчас он утратил нечто большее — тряпки, болтающиеся на наших телах, минуту назад были одним из звеньев, связующих своих владельцев с прошлой жизнью, делали нас людьми, принадлежащими законам верхнего общества. Скорее всего, теперь мы походили на жалких обитателей слоя возмездия.

- Ну вот, вы готовы к грязной работе. И переодеваться не нужно. – Пошутил Мали.

Я едва сдержалась, чтобы не броситься на китайца с кулаками. Саша пропустил замечание мимо ушей, его скучно-сосредоточенный взгляд перебегал с предмета на предмет, не находя, за что зацепиться, лишь устремляясь на меня (страшно представить, как я выглядела), он вспыхивал искорками надежды. И тогда я благодарила небеса, что оказалась не одна в этом царстве, что мне есть на кого положиться, с кем коротать унылые и страшные дни в чистилище, с кем бежать отсюда, а если не удастся — с кем разделить незавидную участь.

Что есть красота?

Я когда-то едва не упустила её, укутанную в рваньё, забившуюся под садовой скамейкой. Теперь она раскрывалась передо мною во всём своём великолепии. Никакая грязь не укроет от меня величие человеческой души и разума. Саша воистину блистал, даже разреженные краски Ада сгущались и приобретали яркость в его присутствии. «Какая же Наташа счастливица», - подумалось мне. Саша — совершеннейшее создание, гордость человечества, впрочем, как и мой Рамир.

Мали повёл нас дальше. Тропинка углубилась в другой, ещё более коварный, лес. Если роща на той стороне реки просто трещала, то новый лесок ещё и ронял ветки, причём, аккурат концами вниз. И минуты не прошло, как наши тела покрылись кровоточащими ранами. Мали оставался неуязвим.

Когда мы шли по деревянному ковру, хворост под нашими ногами елозил. Верхние веточки ломались, те, что пониже рассыпались, а самые нижние, порядком подгнившие, размазывались в зловонную жижу. Создавалось впечатление, что идёшь по болоту и вот-вот провалишься.

- Ну, как ощущения? – Мали испытывал редкое наслаждение, наши вытянутые лица до боли забавляли его.

Всё здесь для нас было ново, и с каждым шагом возрастала наша ненависть к подземному царству, где мы оказались не за содеянные грехи, а по воле коварного случая.

- Жаль тебя. – Ответил Саша. – Мы тут каких-то пару часов находимся, а уже волками хочется выть. В этом мире смерть воспринимается как дар. Я уже хочу умереть.

- Я тоже. – Включилась я в разговор. – И как ты здесь живёшь, вернее, влачишь существование?

Мали болезненно поморщился. Ему нравилось, что нам плохо. Он не ожидал перевода стрелок на свою персону.

- Очень даже не плохо. А что касается смерти…Что ж, скоро это случится. Тут я не властен. Была б моя воля, вы бы ещё пожили, но…

- А как тебе, мёртвому, удаётся оставаться в здравом, хм… почти здравом уме? – Поинтересовался вдруг Саша.

Глаза Мали поползли на лоб. Такой наглости он не ожидал. Не являясь человеком, он всё-таки не причислял себя к покойникам. Но и живым назваться был не в праве.

- Всё! – Отрезал китаец. – Экскурсия окончена. Сейчас придём на место, будете карьер рыть.

Глава XXVII Падший демон

Оставшийся путь Мали пребывал в глубокой задумчивости. Мы шли за ним, сосредоточенно глядя себе под ноги, боясь упасть. Ветки ездили в жиже, что превращало наше передвижение в предприятие неприятное и рискованное.

Когда, наконец, мы вышли на опушку, перед нами вновь раскинулась равнина. Но если с холма она, невзирая на тусклость красок, и казалась грандиозной, то сейчас я её даже в посредственности определила бы с натяжкой. Если искать ей аналоги, то ничего, кроме помойки на ум не приходит. В левой стороне пейзажа топорщились груды камней, шлака и прочего мусора, всё это было облеплено мокрой грязью, утопало в ней

Теперь ничто не препятствовало нашим ногам нести тела к цели быстрее. Карьер приближался, и у нас появилась возможность вдоволь наглядеться на грешных представителей человеческого рода.

Зрелище, скажу я вам, впечатляющее. Слово «уныние» для описания моих чувств это лишь сотая доля от того, что творилось у меня в душе. Окончательная смерть и полное неведение, обещанные атеистами — на самом деле не так страшны, как та участь, что выпала на долю несчастных узников чистилища. Хорошо, что они ничего не понимают, в противном случае, никто бы не стал мириться с таким унизительным положением. Даже последний трус наложил бы на себя руки.

Так мерзко мне никогда не было.

О люди, до чего же вы докатились?!

Постараюсь в нескольких словах обрисовать образ среднестатистического постояльца преисподней. Если вы помните портрет неандертальца из учебника по истории, вам не сложно будет представить выражение лица, в котором нет места эмоциям и переживаниям. Тупая несообразность, полное отсутствие понимания и патологическая, я бы даже сказала, патологоанатомическая неспособность думать, как свидетельство абсолютной и бесповоротной смерти разума — вот что я прочла на лицах.

Печальная картина, особенно если знаешь, что такой исход уготован и для тебя. Рука сама собой потянулась за зёрнышком, дабы убедиться, что оно на месте и ждёт подходящего момента, чтобы свершить своё предназначение.

На одежде не стану останавливаться. Серые, бесформенные лохмотья повсюду трепыхались на ветру и, порой, прикрывали только то, что разнит мужчину и женщину. Я заметила так же нескольких обнажённых женщин, стыдливо глянула на Сашу, но он успел опустить глаза.

То, что он тоже увидел возмутительное непотребство, поняла по розовым пятнам на его щеках. Как стыдно.

Все головы прятались под взбитыми, всклоченными причёсками, отчего казались огромным и неуместным завершением тощих мощей, на которых держались. Толстяков в копошащемся повсюду стаде я не заметила. Пожалуй, я была самой упитанной и впервые гордилась этим. Инстинктивно я потянулась к Саше, и он охотно принял меня в обхват своих горячих рук. Как же приятно видеть человека, касаться его, нюхать. Неужели, чтобы понять, как мы, люди, нужны друг другу, надо спуститься в Ад?

Я испытывала неописуемое отвращение, глядя на то, во что превратился род людской. Ища поддержки своим ощущениям, я запрокинула голову и посмотрела на Сашу. Мой спутник созерцал соплеменников с глубокой, вселенской скорбью в глазах. Он жалел их, казалась, хотел защитить и обогреть всех до единого. Мне стало стыдно. Я постаралась по-другому взглянуть на единоплеменников, одиноких и жалких.

Что же такое надо натворить, чтобы попасть сюда? А ведь есть миры и похуже.

Мали прочёл мои мысли.

- Тут такой контингент: закоренелые вруны, родители, отказавшиеся от детей, прелюбодеи, дети, отказавшиеся от родителей, мелкое жульё. Короче, жалкие людишки. – Китаец брезгливо сморщился. – Смотреть не на что.

- А ты в каком слое отбывал наказание? – Саша явно нарывался на неприятности. Лицо Мали вытянулось.

- Так. Приступайте к работе. – Мали кликнул ближайшую каракатицу, и та не замедлила явиться, одной клешнёй она вцепилась в моё плечо, другой - схватила Сашу за руку. Не успела я сделать вдох и выдох, а нас уже волокли к карьеру.

- Должен предупредить вас! – Кричал вслед Мали. – Тут не кормят. И спать во время отдыха не советую. Заснёте живыми, проснётесь мёртвыми. Без сна дольше протянете. – Закончив смаковать напутствия, Мали громогласно заржал.

***

До того момента меня согревала уверенность, что нас с Сашей не разлучат, однако, как мы узнали впоследствии, наше партнёрство противоречило правилам загробного мира. Мужчинам и женщинам назначались разные по трудности задачи и на различных участках территории.

Сашу каракатица столкнула на хлипкую дощатую платформу, закреплённую (вопиющее нарушение техники безопасности) на жидкой, потрёпанной верёвке. Получив груз, платформа обрушилась вниз, я вскрикнула от неожиданности и страха за Сашу. Он не издал ни звука.

Мне каракатица вручила тачку и пристроила в хвост одной из множества очередей, состоящих из людей, снабжённых такими же, как у меня тачками. Я была новенькая и сильно отличалась от окружающих, однако, это обстоятельство никого не заинтересовало. Меня упорно не замечали. Я попыталась дружелюбно улыбнуться полуобнажённой женщине, занявшей за мною очередь, но выражение последней стадии дебильности, прилипшее к её лицу, убедило меня избегать контактов с «сослуживцами» и вообще стараться не глядеть на них.

Оставшись одна, то есть, без Саши, я вдруг сделала неприятное открытие — люди вокруг меня вовсе не были безмолвными, все поголовно издавали некие звуки, этакий бубнёж, не имеющий ничего общего с человеческой речью, что-то наподобие внутреннего монолога инопланетных пришельцев.

Да что же это такое?

Жутко-то как!

Очередь двигалась медленно. Вопреки своему желанию, я то и дело всматривалась в соседей и скоро пришла к выводу, что стою среди женщин.

Значит, все мужчины в карьере.

Оставалось только догадываться, как каракатицам удаётся определять пол того или иного работника. Им же день ото дня приходиться сортировать однообразную массу, распределяя обязанности.

Карьер приближался. Теперь я сосредоточилась на платформах. Как и очередей, их было множество. Со стоном и скрипом они волочили свои деревянные тела, а вместе с ними и груз — камни, шлак и землю, на поверхность. Половина поклажи из-за плоских краёв платформ по дороге просыпалась вниз, на головы трудяг. Глядя на это безобразие, я не могла не думать о Саше. Каково ему там, в грязи под камнепадом? Что за идиот придумал такие дурацкие грузоподъёмники?

- Неужели нельзя было соорудить ковш или чашу?

- Так веселее.

Я вздрогнула и обернулась. Рядом стоял Мали. Мне стало неловко, неужто, я так быстро заразилась всеобщим умопомешательством — бубню себе под нос всё, что в голову придёт?

- Не смог уйти. – Оправдался китаец.

- Ты тут инженер?

- Ага.

- Идиотская конструкция. Впервые вижу такую тупость.

Мали ни сколь не обиделся.

- Это же тормозит работу. – Продолжила я.

- А нам спешить некуда. – Мали хищно улыбнулся. – Тебе следовало свой рациональный подход оставить на поверхности. А то чего доброго устроишь мне тут стахановское движение.

- Но камни, падающие с платформ, могут убить людей, находящихся в карьере.

- Только живых. – Мали с деланной печалью покачал головой.

Мне захотелось вцепиться в его поганую глотку. Никогда не встречала подобных уродов.

Моя очередь подошла. Камни прибыли. И, благодаря сделанным наблюдениям, я

Я приблизилась к платформе, подняла первый камень. Он оказался тяжелее, чем я ожидала. Мне пришлось придерживать его коленкой. Может, причина в разнице тяготений? Здесь для осуществления таких необходимых для человеческого существования действий, как ходьба и дыхание требовались, хоть и не слишком обременительные, но всё же усилия. Почти сразу резанула боль в низу живота, а в плечах появилось болезненное напряжение. Уронив булыжник в тачку, я с ненавистью посмотрела на Мали. Он в ответ радушно улыбнулся.

- Помочь?

Я промолчала, взялась за следующий камень. Тем временем, Мали высмотрел на платформе камушек размером с кулак, демонстративно вынул его из груды прочего мусора и бросил в тачку.

- Видишь, я стараюсь облегчить твою участь.

- Она станет легче, если ты сгинешь куда-нибудь. – Я едва дышала.

Третий камень оказался неподъёмным.

- Прости. – С почти искренним сожалением протянул Мали. – Не могу отказать себе в удовольствии видеть, как ты горбатишься. Постараюсь не пропустить момент твоего ухода из жизни. Будет что вспоминать следующие сто лет.

- Ох, и скучно же тебе живётся. – Съязвила я.

Справившись с камнями, я взяла лопату, что валялась тут же, и закидала землю с платформы в свою тачку. Опустошённая платформа полетела вниз. А я потолкала тачку в направлении, куда, как я ранее заметила, двигались мои предшественницы. Нелёгкое же было это задание. Приходилось идти медленно. Под колёса вечно попадались мелкие камушки, неудачный наезд на них мог опрокинуть тачку. Да ещё Мали непрерывно трещал что-то то в одно, то в другое моё ухо. Будто хотел, чтобы я отвлеклась и свалилась. Но я назло ему не падала, не слушала его речи и сосредоточенно смотрела на дорогу.

В какой-то момент китаец ловко вывернулся и подставил мне ногу. Такой подлости я никак не ожидала, не успела притормозить и вместе с тачкой и камнями повалилась на землю.

- Надсмотрщик! – Повелительно заорал Мали у меня над головой.

Тут же примчалась каракатица и от души наградила меня парой неслабых тумаков, после чего дёрнула за живот и поставила на ноги. Я выровняла тачку и снова взялась грузить камни. Так как лопаты не было, высыпавшуюся землю пришлось черпать ладошками. За мною уже выстроилась очередь с тачками. Женщины могли б и обойти, но, с их патологической тупостью догадаться, с какой стороны это лучше сделать, не представлялось возможным. Мали изображал раздосадованное нетерпение, истошно орал не на меня, а на каракатицу, и та с пристрастием пинала меня куда ни попадя. В общем… хорошо, что Саша не видел этого унижения.

Опрокинув содержимое тачки в кучу мусора и камней, я поплелась в обратном направлении, к карьеру. Мои ноги едва переступали, все члены ныли от полученных ударов, но я шла назло Мали.

Человек удивительной силы существо. Не физической. Как раз тут мы слабаки из слабаков. Наше богатство — сила духовная. Именно сила духа, в тот момент подкреплённая злобой, вела меня к карьеру. Я набирала тяжёлые камни и уходила и снова возвращалась за новой порцией груза. Я потеряла счёт своим мучительным ходкам и счёт времени. Мали всё ещё волочился за мной, но теперь лицо его вытянулось и стало унылым. Он, давно не человек, оказался не способен понять, почему я до сих пор не рухнула обессиленная. Мали всегда умел ловко разыгрывать великодушие, но сейчас маска оказалась отброшенной. Ненависть сквозила в каждой чёрточке пергаментного лика.

Когда каракатицы пронзительно засвистели, я поняла — рабочий день окончен.

Надсмотрщики принялись выстраивать нас в шеренгу и по тропинке вести в город. Из карьера на платформах поднимали мужчин, я вытягивала голову, но не находила Сашу. Попробовала сделать шаг от остальных, чтобы в сторонке подождать друга. Но, получив толчок в спину, обязана была вернуться. Колонна двинулась, слишком медленно, чтобы унять мою нервную дрожь.

Где же Саша? Почему до сих пор не появился?

Карьер скрылся из виду, мне осталось только мучаться предположениями и тешиться надеждой, что подъём людей из карьера завершится ещё не скоро. Саша может оказаться среди последних.

Мои спутницы то и дело спотыкались. Их мёртвые тела были измождены до предела. На лицах появилась искра осмысленности, но заключалась она в страдании, невысказанной и не до конца осознанной муке.

- Люба. – Я протянула руку ближайшей соседке.

А что, если она пойдёт на контакт?

Увы, не последовало никаких приветственных жестов, мимо меня прошествовали равнодушно, с отрешением. Показалось. Все мертвы. Мертвее мёртвых. Я осталась растерянно стоять, как попрошайка, с вытянутой конечностью. Пробегающая по делам каракатица аккуратно воткнула меня обратно в шеренгу.

Надо же, не ударила.

Я продолжила путь.

В бараке я пристроилась к стене. Так устала, что теперь не замечала ни вони ни грязи. Я сама превратилась в вонь и грязь, стала одной из составляющих мерзких символов преисподней. Мне хотелось есть. От голода кружилась голова, но это было не самым страшным. Мне с трудом удавалось держать голову ровно, сон наваливался, оглушал, ослеплял, я готова была поддаться ему. Спасали шрамом врезавшиеся в память слова Мали: «Еды нет. Уснёшь — умрёшь».

Ну где же Саша?

Оказавшись в состоянии покоя, я прислушалась к своим чувствам, поняла — он жив. Камни, падающие с высоты, сегодня миновали его голову.

В очередной раз, тряхнув головой, изгоняя сон, я решила, что если Саша не появится в ближайшее время, я займусь его поисками. Только отдохну немножко.

Искать никого не пришлось. Очень скоро в бездверном проёме появилась знакомая фигура, немного согбенная и будто похудевшая, не так шикарно, как прежде одетая, но, я узнала бы его и в худшем состоянии. Сердце моё уловило второе сердце, что бьётся в этом глухом мире, где сердцам не должно чертыхаться по причине мёртвости.

Заметив меня, Саша улыбнулся своей лучезарной притягивающей улыбкой и вошёл. При виде его, идущего кособоко, с уклоном направо, припадающего на правую ногу и прижимающего левую руку к телу, но всё ещё улыбающегося, я сжалась от жалости. Может, голове и не досталось, а вот остальному… Мой друг осторожно присел подле меня, но прежде чем начать говорить, судорожно вдохнул.

- Ну, как тебе трудовые будни? – Надо же, у него получилось спросить с иронией.

- Отлично. – Я обернула к нему лицо и тоже улыбнулась, но тут же отворотилась, сглатывая слёзы.

Вблизи Сашино лицо напоминало

- Тебя били? – Спросил он участливо.

Я не поворачивалась к нему. Что мои болячки в сравнении с его повреждениями.

- Нет. – Я решила не расстраивать его.

Саша ласково взял меня за голову, повернул лицом к себе, заглянул в глаза.

- Врунишка. Так вот почему ты здесь. Ты у нас закоренелая обманщица. Я же вижу, надсмотрщики занимались тобой всерьёз.

- А внизу, надеюсь, нет каракатиц? – Меня посетила уверенность, что чёртовы кляксы в карьер не спускаются. По крайней мере, я не замечала их на платформах.

- О, ещё сколько! – Саша развеял моё заблуждение. – Представь себе, они носятся по стенам, как горные козлы. Не удивлюсь, если увижу их разгуливающих по потолку вниз головой.

- Значит, это не камни. – Я осторожно прикоснулась пальцем к Сашиному лицу.

- И камни тоже. – Он приютил мою руку в своей шершавой ладони. – Мы в этом мире, как Адам и Ева в начале человеческой истории. Единственные мужчина и женщина.

- Да. Только это Эдем наоборот. – Прошептала я и осмотрелась.

Повсюду, словно черви, неуклюже ворочались бледные, почти прозрачные существа. Надо бы пожалеть их, но у меня не получалось.

– Как ты думаешь, мы ещё долго протянем?

Мы одновременно вспомнили про ягоды. Я запустила руку в карман. Моя ягодка уже малость поистрепалась, но выглядела вполне сносно. Сашина оказалась намного дряхлее моей. Он вернул её на место, не надолго задумался, а потом рассеянно произнёс:

- Нам бы желательно умирать одновременно.

- Почему?

- Если один уйдёт, у второго может не оказаться сил на возвращение. – Вздохнул. - А ещё надо постараться не погибнуть на работе. Тогда всё пропало. Но если это случится, если вдруг ты останешься одна, пожалуйста, найди в себе силы проглотить ягоду, когда она высохнет. Сделай это ради сына.

- Я сделаю. – Мне хотелось разубедить его, ничего с ним не случится, но любые мои попытки выглядели бы глупо и лицемерно. И я решила промолчать.

Не знаю, как это случилось, но мы заснули. Как сидели, привалившись спинами к стене, так и провалились в сон. Наши головы касались друг друга. Моя рука так и не покинула его ладонь.

***

Грубый толчок пробудил меня. Рядом жмурился и тёр воспалённые глаза Саша. Мы испуганно посмотрели друг на друга и, не обращая внимания на пищащих и пинающихся каракатиц, повынимали ягоды-индикаторы. Живы. Хотя глупо, конечно. Мы же ещё чувствуем, а это и есть главный признак того, что мы пока не присоединились к окружающей фауне.

На работу мы шли, поддерживая друг друга. Несколько раз я видела Мали. Он глядел на нас издалека. По его лицу я не могла понять, что он чувствует — радость оттого, что мы страдаем, или разочарование оттого, что весь наш облик кричит о скором отходе в мир иной. И я и Саша твёрдо знали — нам не долго осталось.

Потом за Сашей пришла каракатица, чтобы спустить его в карьер на одной из сотен платформ. Я вцепилась в его руки мёртвой хваткой, сердце моё готово было разорваться в клочки, губы дрожали, слёзы катились из глаз.

Что это?

Каракатица ударила меня, Саша оттолкнул каракатицу, на миг прильнул ко мне, уста наши сомкнулись. Его оттаскивали. Упираясь, он улыбнулся мне.

- Не плачь, моя Ева. Бог никогда не оставит нас. Ты только верь.

Сашу грубо швырнули на платформу. Он едва удержался и не упал в карьер.

Скоро я стояла в длинной очереди с тачкой в руках. Как ни странно, меня не избили.

Пока мужчин транспортировали на дно карьера, женщины находились в состоянии ожидания, равнодушные и безучастные, как зависшие компьютеры. Я растирала слёзы по лицу, уже стыдясь своего странного порыва.

Что Саша подумал?

Мали подкатил ко мне откуда-то сбоку. Я не сразу его заметила.

- Ну, что, нравится у меня? Не жалеешь, что не наложила на себя руки, когда была возможность? Сидела бы сейчас в райских кущах, бананы поедала. – Раскосые глаза устремились вверх, будто названные райские кущи висят прямо у нас над головой.

- Мали, - мне не хотелось отвечать на его вопросы, пусть лучше он отвечает на мои, - я понимаю, почему ты в нашем мире принимал человеческий облик. Ты хотел ввести нас в заблуждение, очаровать. Но здесь-то тебе это зачем? Точки над «и» расставлены, всем известно, кто есть кто. А ты всё цепляешься за образ восточного принца. Почему?

Он побледнел. Я угодила в яблочко. Мали стесняется своего истинного обличия, оно ему противно.

- Не твоё дело. – Китаец оскалился.

- Признайся, тебе ведь нравятся люди? Ты хочешь быть человеком. Помню, помню, за книгу и нас тебе пожалуют жизнь, а, значит, и тело. Человеческое. Как же опротивело тебе твоё ослиное естество. А почему именно китаец? Почему не европеец, не африканец?

- Потому что дуры, вроде тебя, быстрее западают на китайцев. – Выпалил Мали уязвлено.

И я не могла с ним не согласиться. На перроне (как давно это было) он потряс своей сногсшибательной внешностью всех, без исключения, представительниц слабого пола.

- И всё-таки глупо стыдиться себя самого. – Кажется, я перешла на учительский тон.

- Ты уверена, что хочешь видеть его?

- Кого? – Я опешила.

- Демона.

- А что это изменит?

- Что ж. – Кожа поползла с Мали, как змеиная шкура. Прозрачные кусочки падали на землю, обнажая всклоченную шерсть непарнокопытного. Жуткая морда уже скалилась огромными зубами. Чудовище росло и формировалось на моих глазах. Я пятилась, усилено борясь с наползающей на лицо миной отвращения. Мали не страшно было оскорблять, но вот то, во что он превращался, не стоило даже чуточку расстраивать. Вот он, перевоплотившийся, навис надо мною, а я зажмурилась не в силах смотреть на противоестественное существо, мутанта-переростка.

- Нравится? – Прорычало у меня над головой.

- Лучше навеки сгинуть, чем стать таким… - Потихоньку я открыла глаза и набралась смелость взглянуть на Мали.

Я ожидала гнев, ярость, бешенство. Но в красных глазищах застыла мука. И со мной случилось то, что я считала невозможным — я от всей души пожалела своего мучителя и тюремщика. На какой-то миг его боль током пробежала

Я смотрела ему вслед озадаченная, ничего не понимающая. Скоро ко мне подскочила каракатица, и я, не дожидаясь пинков, стремглав заскочила в очередь и потащила свою тачку к карьеру.

Успокоившаяся каракатица отошла. От дня наступившего я ждала нестерпимой муки, а он оказался на удивление сносным. Я втянулась в работу. Самым трудным было нагружать тачку. Толкать её я приноровилась так, чтобы не тратить много сил. А во время обратного хода с пустой тележкой и стояния в очереди, я и вовсе отдыхала. Правда, мука всё-таки была, нестерпимо хотелось есть. Я даже подумывала слопать ягоду. Но, вспомнив слова Саши, что ягода — единственная надежда на возвращение и подействует только в момент умирания, сдержалась.

Ещё рано.

Пока что я не утратила способности дышать полной грудью и чувствовать жизнь каждой клеточкой своего голодного и избитого тела. Как всё-таки здорово жить, понимать, осознавать.

Позднее, когда каракатицы пропищали окончание работы, я смешалась с толпой, да так, чтобы постепенно быть оттеснённой и оказаться в хвосте женской колонны.

Я неустанно следила за снующими повсюду надсмотрщиками, формирующими строй и ускользала от них, умудряясь избежать битья. С момента бегства Мали каракатицы перестали замечать меня, правда, не на столько, чтобы я могла позволить себе праздные прогулки вдоль карьера, но, не выделяясь средь прочих, можно было рассчитывать на удачу и добраться до города без новых синяков и ушибов.

Все мои уловки имели лишь одну цель — наблюдение за платформами, поднимающими мужчин. Единственным, что волновало меня в этом заблудшем мире, был Саша. Я нуждалась в нём, как удушаемый в глотке свежего воздуха, мои лёгкие слипались, моё сердце билось в полсилы. Губительное одиночество толкало меня в объятия, такого же, как я, уникального в окружающей нас среде, человеческого существа.

Но где же он?

Платформы поднимались, мужчины пристраивались к колоне, голова которой медленно вползала в лес. Но Саша всё ещё не появился.

Скоро моему взору предстало противоестественное зрелище — из карьера, словно зернистая нефть, полились орды каракатиц. Полчища надсмотрщиков оказались столь многочисленны, что у меня потемнело в глазах, к горлу подступила тошнота. Да только блевать было нечем, потому я лишь отрыгнула воздух и собралась отвернуться, чтобы не потерять сознание. Хорошо, что замешкалась. Поток каракатиц редел, на поверхность выбралась последняя с ношей на руках.

Что же такое прижимает она противной клешнёй к своему несуразному плечу?

Тело.

Неужто хладный труп того, с кем связанны мои надежды?

- Саша?! – Крикнула я и хотела бежать к каракатице, мне показалось, что это моя Белочка. Она была крупнее остальных своих собратьев и держалась, как и подобает заместителю демона, особняком. Эта громила всегда находилась поблизости, я заметила её внимание к своей персоне, но, боясь обмануться, не выказывала к ней интереса. – Белочка, что с ним?

На меня напирали, меня толкали. Между тем, Белочка с Сашей скрылись из виду. Мои глаза слепли от слёз, теперь я пробиралась вопреки напирающему движению, врезаясь не только в людей, но и в каракатиц. Те, отчего-то, игнорировали меня.

- Саша! Белочка! – Кричала я, суматошно оглядываясь по сторонам. – Саша! Белочка!

Я знала — Саша жив. Был бы мёртв — ходил. Скорее всего, друг мой ни жив ни мёртв. В таком состоянии он не сможет принять ягоду.

Сопротивление течению совершенно выбило меня из сил. В конце концов, волна людей внесла меня обессиленную в барак. Теперь я не плакала, а рыдала. Моё, близкое к истерике, состояние никого не волновало. Равнодушные маски проплывали мимо меня, пустые глаза искали место подле стены. Когда все, наконец, расселись, я выбежала на улицу.

- Саша! Белочка!

Их нигде не было. Я бегала по баракам, расталкивала людей. Всё тщетно. Саша пропал.

Что же мне делать?

Как жить без него?

Самой страшной была мысль о том, что если Саша не придёт в себя, он навсегда останется в этом призрачном мире.

- Где же ты? – Руки мои опустились.

Неужели всё потерянно?

Со стороны тропинки, из-за холма раздался странный звук. Будто барашек блеял. Я узнала голос Белочки. Даже в самых фантастических мыслях не могла себе представить, что так мил и дорог станет мне контральто демонического создания, что он послужит мне маяком, когда я заплутаю и потеряю надежду. Я бежала на зов. И успела.

Белочка, Мали говорил, что на самом деле её зовут Назибо, сидела в стороне от тропинки на небольшом земельном возвышении. У её ног, если можно было так назвать кляксообразный подол, лежал Саша. Вся голова в крови, цвет разметавшихся волос определить невозможно, глаза прикрыты, мертвенная бледность, слабое дыхание.

Я дотронулась до его щеки, стон заставил меня отдёрнуть руку. Прижав пальцы к губам, я дрожала, ужас парализовал моё сознание. Я не знала, что делать. Тем временем, Белочка взяла в конечности Сашину голову и, не обращая внимания на агонию, охватившую при этом всё его тело, повернула так, чтобы я увидела главное – зияющую рану в черепе с осколками кости и грязи. Один из многочисленных камней, улетевших в карьер, достиг цели.

И как только Саша не умер сразу от такого удара?

Я продолжала сидеть рядом с потухающим другом, ловить его гаснущее дыхание и ничего не делать. Всё, на что я отважилась, это бессвязные молитвы, вытьё и выдирание волос из собственной головы.

- Сашенька, Саша, что же ты творишь со мною?! Как же я без тебя буду?

Его щёки чернели, веки будто сжимались. Он умирал, порой мне казалось, что он уже умер.

Ну нет. Когда умрёт, тогда встанет, посмотрит на меня равнодушно и пойдёт в барак, в стадо.

Вдруг я вспомнила о ягоде.

О Господи! Надо спешить!

Я принялась шарить по Сашиной одежде, боялась, что не найду, не успею. Белочка внимательно наблюдала за моими действиями. Наконец, ягодка нашлась. Она застряла в нитках, торчащих внутрь изодранного кармана. Я достала сухой, сморщенный плодик, поцеловала его и вложила в тёмные губы Сашеньки. Ничего не произошло. Неужели я опоздала?

- Нет! Нет! Не может быть!

Саша пошевелился. Сейчас встанет и навсегда уйдёт от меня, от себя, от Наташи, от всех.

Невыносимо было это видеть. Я бросилась к Белочке, и она приняла меня, обвила своими хлипкими конечностями, прижала к холодному, желеобразному телу. Я рыдала, Белочка гладила мои волосы. Когда моя истерика подошла к завершительной стадии, я обернулась. Саши не

- Где он? – Я впилась взглядом в круглые глаза каракатицы.

- Он не ушёл. Он исчез. – Ответила Белочка. Я принялась её зацеловывать и обнимать.

- Спасибо! Спасибо! Родная ты моя!

Я не пошла отдыхать в барак, устроилась возле Белочки, гладила её, говорила ласковые слова, жалела. Мне хотелось, чтобы Белочка жила наверху, была моей подружкой. Мы бы поладили. Белочка внимала моему голосу, но ничего не отвечала.

***

Весь следующий рабочий день Белочка не отходила от меня. Иногда выводила из начала очереди и устраивала в её конец. Я почти не работала, всё больше ходила с тачкой вдоль строя. Пару раз, когда никто не видел, Белочка поднимала с платформы самые тяжёлые камни и клала в мою тележку.

Ночь мы снова провели вместе. Следующий день она вновь оберегала меня, но я заметно ослабла. Силы покидали измотанное тело. Так прошло несколько дней. В последний мой трудодень к вечеру, я уже не могла стоять на ногах. То и дело присаживалась, но легче не становилось. Мною овладевала апатия. Может, потому я так легко перенесла страшное открытие: решив удостовериться, что ягода ещё не дошла до нужного состояния, я привычным жестом запустила руку в карман и обнаружила, что рука провалилась в дыру.

Я расчёсывала пальцами нитки — обрывки былой ткани, но тщетно. Ягода пропала. Верно, это случилось в лесу, когда меня задела обвалившаяся с высоты ветка, или раньше, когда я оказалась на пути у падающей женщины, была схвачена за одежду и повалилась в грязь, или когда зацепилась за крюк, торчащий из платформы, и едва не улетела в карьер. Слава Богу, Белочка вовремя подоспела, выволокла из провала. Или… это могло случиться когда угодно, вариантов несчастия много, а финал один — я здесь навсегда.

Проглотив понимание свершившейся катастрофы, я приняла всё, как есть. Глупый конец. Так мне и надо.

В тот решающий день колона людей, как обычно, текла через лес, в город. Позади всех шла Белочка со мною на руках. Мали так и не появился. А кроме него некому было осадить своевольничающего зама. Никто не посмел препятствовать Белочке носиться со мной. Когда мы достигли города, моя каракатица уложила меня на жухлую траву на нашем месте. Я глядела в никогда не темнеющее небо, и мне казалось, что сияние звёзд пробивается сквозь толщи земли. Как странно и противоестественно звучали молитвы в этом Богом забытом месте. Но я шептала их, впервые понимая силу, которой обладает слово.

Белочка подвывала мне грустным контральто. Я умирала. И это было не больно и не страшно, это было печально. Мне казалось, что я покидаю, дом, родных, друзей, мою Белочку. Да, здесь у меня была только моя каракатица. Теперь я отчётливо видела звёзды, а Белочка меркла и рассыпалась. Её подобие рук зашуршало по моей одежде и, как и я прежде, нашло оборванный карман.

- Не ищи. – С усилием прошептала я. – Её нет. Ирония судьбы…

Мне вдруг стало нестерпимо жарко. Началось…

Глава XXVIII «Да здравствует Солнце, да скроется тьма!»

- Мама! Мамочка! Ответь мне, пожалуйста! – Меня звал Ванечка, а я никак не могла пробудиться.

- Мама! Я люблю тебя, мама.

Усилием воли я открыла глаза и увидела сыночка, его чернявенькая головка была окутана нимбом солнечных лучей, врывающихся в окна вестибюля.

- Ваня?! – Мне показалось, что у меня во рту ворочается не один язык, а штук пять.

Ручки сына обхватили мою шею. Он заплакал.

- Ну, здравствуй, невестушка. – На фоне потолка замаячила всклоченная голова дяди Лойзы. — Слава Богу, вернулась.

- Я живая? Снова живая? – Мне захотелось вскочить, но чья-то сильная рука припечатала меня к дивану.

- Тихо. Тихо. Капельницу выдернешь.

- Роман Эрнестович?! – Взгляд фокусировался с трудом.

- Я. Я. – Мой свёкор деловито почесал затылок. – А ты умеешь, девушка, друзей заводить. Тебя принесла какая-то клякса. Прямо из преисподней доставила.

- Белочка. – Во рту осталось всего два языка. Говорить стало проще. – А где Саша?

Я обняла Ванечку и со страхом ждала ответа.

- Его пришлось отвезти в Ленинград. – Ответил незнакомый женский голос откуда-то издалека. Я не без труда повернула голову и увидела женщину в белом халате. – Ваш товарищ сильно пострадал. Что, позвольте узнать, приключилось с его головой?

- Я не видела, как оно было. Но, думаю, камень упал с большой высоты.

- Похоже на то. – Женщина готовила шприц.

- Он будет жить?

- В Военно-медицинской академии и не таких поднимали. – Докторша уже шагала ко мне со шприцом в руках.

Я поморщилась.

- Вы что уколов боитесь? – Она усмехнулась.

- Нет, конечно. – Проскулила я, готовясь к экзекуции.

- Странно. Через такое пройти и дрожать перед маленькой иголочкой.

Маленькая иголочка воткнулась мне в руку. Я вздрогнула.

- Ну, что? – Докторша с уважением смотрела на дядю Лойзу. – Капельницу я снимаю. Больная ваша вне опасности. Ей нужен режим плюс хорошее питание. Через неделю может друга проведать. Или кто он ей.

Я на миг задумалась, кто теперь мне Саша. Уж точно не друг. Куда как роднее.

С улицы в вестибюль библиотеки вошла медсестра, взялась снимать капельницу, то и дело с любопытством поглядывая на меня.

Интересно, что им такого понарассказали?

Медработники складывали медицинские чемоданчики, звонко щёлкали замочками. Скоро женщины попрощались и ушли. На улице хлопнула дверь автомобиля. В окно я увидела, как скорая помощь отъезжает от нашего здания. Ещё миг, и она скрылась за зеленью дерев.

Надо же, пока меня не было, не хвойная часть леса распустилась сочной зеленью.

Не рановато ли?

- Можно сесть?

- Садись. – Роман Эрнестович подставил руки, помогая мне приподняться.

Дядя Лойза устроил подушку так, чтобы обеспечить меня наилучшим обзором.

- А где все? – В вестибюле находились только я, Ванечка, Роман Эрнестович и дядя Лойза.

- На могиле. Сегодня уж девять дней. – Грустно напомнил Роман Эрнестович.

- Девять дней от чего? – Я не понимала, о чём речь, но трепетала всем сердцем.

- Девять дней, как погибла Пенелопа Витальевна. – Дядя Лойза уставился на тумбочку, и я рядом с Наташиным портретом разглядела ещё один.

- Нет.

- Разве это случилось не на твоих глазах?

– Но я думала… мне показалось. – Я вспомнила, как Пенелопа Витальевна, отброшенная

Я не могла оторваться от улыбающегося лица на фотографии. Вот. Ещё одна жизнь принесена в жертву ради книги Рамира.

- Она умерла сразу. Не мучилась.

- О Господи! – Я крепче вцепилась в Ванечку. Заплакала. – Она хотела защитить нас. А он…убил её. Он убил Наташу, Рамира, его друзей… Я иду к ней. Где её могила?

- Завтра. – Теперь дядя Лойза прижал меня рукой к дивану.

Роман Эрнестович достал из кармана носовой платок и принялся промокать мои слёзы. За мной ухаживали, как за малым дитятей.

- Ты вот что, внучка, скажи мне, - дядя Лойза напряжённо всматривался в мои черты, - когда ты в последний раз видела того демона?

- Ну, дня три, четыре назад. Я там, - мой указательный палец выровнялся вниз перпендикулярно земле, - времени не замечала. Всё слилось воедино. Не знаю, как это девять дней так быстро пролетели.

- Вероятно, там время подчиняется иным законам. – Высказал гипотезу Роман Эрнестович.

- Ну, а если те сутки наложить на наши? – Настаивал дядя Лойза.

- Тогда, суток пять назад, не меньше.

- Получается, Саша исчез, а китаец и не заметил?

- Китайца самого уже след простыл. Да и там все на одно лицо. – Я с содроганием вспомнила своих братьев и сестёр по несчастью. – Вернее, так кажется поначалу. Я мужчин и женщин не сразу различать научилась.

- Думаешь, Мали не станет вас искать, когда вернётся?

- Непременно станет. Наверное, прикинет время, когда нам должен настать конец и придёт полюбоваться. – Да, Мали не упустит возможности позлорадствовать над нашей участью.

- Это значит что, возможно, уже сейчас он обнаружил вашу пропажу. И что же он предпримет? – Дядя Лойза сложил руки на груди, беспокойно посмотрел за окно.

- Найдёт нас и убьёт. – Я погладила Ваничкины волосы. – Сашу надо срочно забирать из больницы. Только в стенах библиотеки мы сможем пережить ночь.

- Марья Дмитриевна и две цыганки с ним. Его палату надёжно охраняют. – Заверил Роман Эрнестович.

- Для Мали ваша надёжная охрана на один зуб. – Меня начинало колотить от страха за Сашу.

- Не переживай. Августин научил их, как надо действовать в случае чего.

- Великий Издатель?

- Да. – Роман Эрнестович забарабанил пальцами по спинке дивана. – Завтра мы совершим ритуал передачи книги Великому Издателю. И тогда охота на вас потеряет смысл.

- Нет никакой книги! – Обиженно воскликнула я. Неужели, они не догадались, что случилось с книгой Рамира?

- Есть, мама. – Ванечка уверенно посмотрел мне в глаза. – Я отдал дяде Мали какие-то бумажки со стола Пенелопы Витальевны. А от рукописи приложил только первый лист и последний. Я не мог погубить папин труд. А дядя Мали так психовал, что ничего не заметил.

- О, Господи! – Я взялась за сердце, боясь поверить в своё счастье. Если бы только Пенелопа Витальевна осталась жива.

- Когда «Что есть красота» окажется в руках Великого Издателя, вы с Сашей будете в безопасности. – Дядя Лойза встал, взял бумагу и ручку с подоконника.

- Не думаю, Мали ещё больше взбесится. – Но это почему-то меня мало беспокоило.

- Мали за провал разжалуют и опустят в слой пониже. Так сказал Великий Издатель. Китаец попросту не сможет до вас добраться. – Улыбнулся Роман Эрнестович.

Я отвернулась. В улыбке свёкра я узнала черты Рамира.

Дядя Лойза положил мне на колени два листа бумаги, воткнул между пальцами ручку.

- Зачем это? – Неужели меня заставят писать письмо родителям.

Как же давно я им не писала. Они, наверное, с ума сходят.

- Нужно начало и окончание книги Рамира. Завтра ритуал. – Напомнил дядя Лойза.

- Но я не…

- Пиши от сердца.

- Хорошо.

Три моих собеседника оставили меня. Я прислушалась к своему сердцу и услышала голос Рамира. Строчки побежали одна за другой. Иногда мой муж замолкал, и тогда я писала от себя. Наверное, мой вариант заметно отличался от того, что было первоначально, но в нём теперь жила частичка женского мировоззрения, зёрнышко моей вечной любви к Рамиру и росток зарождающегося чувства к… Впрочем, тогда я ещё не осознавала этого.

Но разве чувства нуждаются в осознании?

Когда зашаталась земля под библиотекой, я ставила последнюю точку.

- Мали обнаружил пропажу. – Роман Эрнестович вошёл в вестибюль.

- Знаю. – Я протянула свёкру исписанные листы. – Готово.

- Молодец.

- Кстати, - мне неудобно было говорить о таком, но если до сих пор никто не догадался… - в этом доме кормят?

По меркам верхнего мира я не ела уже девять дней.

- Потерпи ещё немножечко. – Роман Эрнестович присел подле меня. – Для ритуала лучше тебе оставаться голодной. Ваня наш тоже три дня не прикасался к пище.

Шатание прекратилось. Вероятно, Мали взял себя в руки и обдумывает, как всё исправить. Теперь-то у него нет козырей.

- А где Ваня? – Встрепенулась я.

- Сейчас придёт. Не переживай.

- Я хочу нарушить правила. Мы с Ваней будем ночевать в библиотеке. – Потребовала я.

Моё заявление вызвало улыбку на лице Романа Эрнестовича.

- По правилам библиотеки, когда приходит Великий Издатель, чтобы взять избранную книгу, до совершения ритуала все жрицы должны ночевать в храме. Кроме того, сюда допускаются и те, кто хочет охранять книгу. Так что, нас ожидает ещё та ночка. Табор войдёт под своды библиотеки вместе с лошадьми. Не оставлять же их на растерзание нечисти.

У меня отлегло от сердца. Но не на долго. В вестибюль вошла Маша, похудевшая, осунувшаяся, за нею переступили порог такие же душевно измотанные Нина и Галя. А следом шла…

Я едва не задохнулась в горловом спазме. В проёме двери стояла Пенелопа Витальевна.

Да, да, именно та, которую я ещё минуту назад оплакивала!

Или у меня галлюцинации?

- Люба, - взволнованно позвал Роман Эрнестович, - Прости, что не предупредил тебя. Ты ведь знакома с Патрицей Витальевной?

Как же я могла забыть?!

Пенелопа Витальевна и Патриция Витальевна сёстры-близнецы.

Патриция Витальевна обняла меня, как умеет делать только она, заплакала. Я присоединилась к ней. Остальные библиотекари молча стояли над нами. Скоро вернулись Ванечка и дядя Лойза, за ними все оставшиеся в Непорочном цыгане, дядя Селиван и дед Захар. Валера этим утром отбыл в

- Идите с Ванею наверх. – Настоятельно попросила Патриция Витальевна. – А мы будем охранять ваш сон.

- Да. – Безропотно согласилась я. Меня одолевала смертельная усталость. – Пойдём, Ваня.

Я взяла сына за руку, и мы ушли.

В детском отделе я сдвинула кресла, получилось две кровати. Уложила Ванечку. Сама я не удержалась, подошла к тому креслу и окну, где познала книгу «Что есть красота». К моему удивлению кресельная подушка топорщилась. С замиранием сердца я запустила руку в разрыв и извлекла рукопись Рамира с двумя листами, исписанными моим почерком. На окно бесшумно запрыгнула каракатица. Здесь она была намного меньше, чем в своём родном мире.

- Привет! – Я прильнула к стеклу. Спасибо, что спасла меня, подружка.

Белочка приветливо подняла щупальца и ласково застрекотала.

- Что это? – Я не заметила, как Ванечка выбрался из сооружённого мною гнёздышка и приблизился ко мне.

- Познакомься, Ваня, это моя подружка Белочка. Благодаря ей мы снова вместе.

- Спасибо тебе, Белочка, за маму. – Мгновение он сосредоточенно наблюдал за каракатицей, старательно выражающей своё приятие, а потом обернулся ко мне. – Мама, не хорошо, что она за окном. Впусти её.

Я посмотрела на Белочку, та моталась из стороны в сторону, изображая отказ.

- Нет, Ваня, сегодня она будет нашей единственной защитой с наружной стороны. Ей пока нельзя внутрь. Ещё рано.

Белочка согласно закивала.

- Пойдём спать. – Я коснулась его тёплых пальчиков. – Завтра мы должны быть бодрее бодрых. Ваня подчинился.

***

Я не видела снов, не слышала грохота, доносящегося с первого этажа, не чувствовала нешуточной дрожи, сотрясающей всё здание. В креслах, соседствующих с моим ложем, мирно посапывал ребёнок. Мы набирались сил, пребывая в царстве грёз, охраняемые жрицами и цыганами, трепетно оберегаемые тёмным существом, бдящим на подоконнике.

Всю ночь я прижимала к груди рукопись Рамира. Завтра я расстанусь и с этой его частичкой и частицей прошлого и вступлю в новую жизнь, где не будет боли и сожалений. Впереди у меня вечность, я смогу исправить прежние ошибки. Теперь я знаю, что за порогом смерти ничего не заканчивается. Там не так, как здесь, но это не означает, что за пределами человеческой жизни нет места Любви и счастью.

Я проснулась поздним утром. Последние события пронеслись чередою перед моим мысленным взором. Не спеша вставать, я вспоминала пережитое, раскладывала его по полочкам, давала хладнокровную оценку.

Так надо было, именно с этого и начался ритуал. К священному моменту передачи книги в моей голове не должно быть никаких вопросов и сомнений. Я очищалась, Ваня спал, я слышала его дыхание. Справившись с мыслями, я вылезла из кресел, улыбнулась солнцу, буйствующему за окном. Вспомнила Пушкина:

- Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Ты Солнце святое, гори!

- Что? – Ванечка приподнялся, часто заморгал своими эльфийскими глазищами.

- Да здравствует Солнце, да скроется тьма! – Продекламировала возбуждённо. – Ты готов к великим свершениям?

- Всегда готов! – Поспешно отрапортовал Ваня.

- Тогда в путь! – Прорвавшись между сдвинутыми подлокотниками, я закружилась по комнате. Подлетела к окну, распахнула створу и подхватила на руки Белочку, теперь в танце участвовало двое. Белочка весело стрекотала, а Ванечка заливался золотистым смехом.

- Так, я вижу, вы готовы к церемонии! – На пороге стоял дядя Лойза, не выспавшийся, но очень довольный. – А это, как я понимаю, твоя спасительница. Тот самый демон?

- Да! – Я уже протанцевала к дяде Лойзе и, чмокнув его в щёку, вручила ему свою каракатицу. – Знакомьтесь, Белочка, заместитель Мали и моя верная подружка.

Руки дяди Лойзы подрагивали, но он удержал Белочку, и даже нашёлся спросить:

- Как же она тебя вынесла, такая малютка?

- Она способна быть и большой и маленькой. – Гордо сообщила я. - Моя Белочка много чего может. Правда?

Белочка застрекотала.

- Наверное, нам с Ваней надо привести себя в порядок?

- Да. – Согласился дядя Лойза. – Идите в ванную, там вас ждут. Я побуду с Белочкой и познакомлю её со всеми.

- Под вашу ответственность. – Я игриво погрозила пальцем дяде Лойзе и повлекла Ваню на первый этаж. Мне пришлось побороть желание посетить вестибюль, где, судя по шуму, нас уже ждали, чтобы отправиться на встречу с Великим Издателем.

В ванной нас ожидало чудо — всё свободное пространство немалого помещения занимал бассейн, наполненный благоухающей травами водой.

- Что это? – Я подняла глаза на Машу и Галю, стоящих у края чудесного водоёма.

- Валера соорудил по заказу Великого Издателя. – Мягко улыбнулась Маша. Какой бы прекрасной она мне не казалась прежде, нынешний её блеск затмил все предыдущие. – Эта вода смоет с вас грязь преисподней, где вы провели столько времени, и очистит ваши тела и души для предстоящего ритуала.

Не глядя друг на друга и, очень надеясь, что девушки смотрят не на нас, мы с Ваней, не сговариваясь, сбросили одежды и ступили в бассейн. Густая травная амбра безжалостно вонзилась в ноздри, я покачнулась, но нашла Ванину руку и устояла. С каждой минутой становилось всё жарче, кожа горела и истекала желчью, с меня лились потоки мерзости, дрожь сотрясала все члены, перед глазами всё плыло. Падая, я ощутила прикосновение нежных девичьих рук.

- Для того мы и здесь. – Прошептал отдалённый Галин голосок. – Чтобы поддержать вас. Надеюсь, это не больно?

Ничего не видя, я отрицательно помотала головой. Это не больно, это приятно, будто погружаешься в нирвану, сбрасываешь себя суету и всё, что прежде беспокоило.

Постепенно я приходила в себя. Галя, промокшая до нитки, вернулась на свой пост у края бассейна, подле неё стояла Маша.

- Что ж, наверное, пора? – Спросила Галя у Маши, и они вышли из ванной, чтобы вернуться с золотыми мантиями в руках.

Мы с Ваней раскованно и легко покидали воду, жрицы накинули на наши плечи царственные одеяния. Мне хотелось нестись вприпрыжку по коридору, но ритуал начался, от нас требовался мерный шаг и торжественность. В ярко выкрашенном солнцем вестибюле находились только библиотекари. С нашим появлением они повставали с мест и поклонились, что меня сильно смутило, однако, удалось не подать виду.

Патриция Витальевна вручила мне рукопись, упакованную в папку с золочёнными краями. Урезонивая дрожь в руках, я двинулась дальше, Ванечка неотступно

- Всё хорошо, - прошептала я. – Я не дам тебя в обиду.

У ступеней нас ожидали цыгане в праздничных нарядах, восседающие на горделиво перебирающих ногами и потряхивающих богатыми гривами лошадях. Позади нас следовал эскорт жриц и жрецов. Все жители Непорочного служили единому Богу, у которого тысячи имён и всего одна сущность.

Мы спускались по ступеням белокаменной библиотеки.

Боже, как же прекрасно утро, как хороша жизнь, каждый вдох, каждый миг священного бытия полон счастья. И я научилась видеть это счастье, принимать его с благодарностью и дарить окружающим. Если бы меня научили этому ценнейшему умению в первые дни моего земного существования, мне не пришлось бы платить такой дорогой ценой за самое ценное на планете знание.

Все, кто участвовал сейчас в ритуале, понесли невосполнимые потери. Наша радость была омыта и очищена горем, отшлифована страданиями и теперь сияла, как драгоценный бриллиант. Я шла путём своего мужа Рамира, Ваня продолжал дело отца. Сегодня мы подняли знамя, оброненное Наташей. Я знала, что погибшие друзья и любимые глядят на нас с небес и ликуют, нынче мы перевернём великую страницу. И пускай пока человечество не поймёт величия свершившегося чуда, даже не узнает о нём, мы вложили ещё один камень в фундамент будущего Человека, близкого к совершенству, приближённого к Богу.

Всадники разъехались в разные стороны, я вздрогнула. Посреди разорённой аллеи сидели мои старые знакомые: медведь и три великолепных волка. Ваня замедлил шаги, я впервые после нашего совместного купания, повернула к нему голову.

Мой принц медлил не из-за страха, глаза юного цыгана пылали восторгом.

- Садимся, - скомандовала я, и мы приблизились к медведю. Белочка на моём плече задрожала, я погладила её свободной рукой. Благодаря предусмотрительному мишке, подогнувшему лапы, наше приземление на его спину прошло не менее торжественно, чем все предыдущие события.

Ваня сидел впереди, одной рукой я прижимала его к себе, в другой была рукопись, её я держала возле груди, рядом с сердцем. Мишка выровнял лапы, волчьи тела прогнулись, готовые пуститься в путь. Процессия двинулась. Впереди всех мы на медведе, следом три волчьих жреца за ними непорочненская магическая братия, позади верховые цыгане, возглавляемые Романом Эрнестовичем.

Помпезность хода строго сохранялась, двигались мы медленно и величаво. Мимо проплывали знакомые места, каждое заставляло трепетать моё сердце. Сегодня наша миссия в Непорочном закончится, мы с Ваней покинем эти места навсегда, оставив здесь свою боль, много боли.

Наш путь лежал к Велесову капищу.

Скоро.

Мои волосы, не заплетённые в косу, развевались на ветру. Как никогда прежде я чувствовала себя единым целым с лесом, с его обитателями, каждая былинка была мне сестрою, деревья приветственно склоняли зелёные головы, природа, не в силах оставаться безучастной к свершениям человеческого мира, пела нежнейшую мелодию, птицы сообщили мне, что Великий Издатель на месте. Он ждёт.

У Велесова капища медведь снова подогнул лапы, и мы сошли на землю. Я не знала, что нам дальше делать, никто не подсказывал нам, стоять ли, идти ли. З

а частоколом среди деревянных скульптур древнеславянских Богов возвышалась фигура Великого Издателя. Чёрные пронзительные глаза зорко следили за нами. Но он не звал, и потому мы не спешили переступать порог старинного храма.

Я слушала лес и теребила холку присевшего медведя, Ваня отдавал предпочтение волкам. Ни капли не беспокоясь, я наблюдала за тем, как его пальчики скользят по страшным зубам одного из зверей.

Остальные наши спутники стояли поодаль, цыгане спешились и отпустили лошадей пастись, но те отошли немного от людей и остались следить за тем, что будет дальше.

С разных сторон леса подтягивались зверюшки, их любопытные головки мелькали за стволами. Птиц с каждой минутой становилось всё больше, много певчих, однако, не поющих. Никто из присутствующих не издавал ни звука. Более того, привычное шуршание леса затихало.

Тишина становилась противоестественной. Августин чего-то ждал. Я то и дело смотрела в его сторону, надеясь уловить хоть какой-нибудь знак, может, окликнет, может, жестом поманит. Пока ничего.

Нежданно-негаданно случилось чудо — требище засияло золотом, а над головами богов искрами вспыхнули шафрановые нимбы. Янтарное мерцание озарило лес и поляну, солнечный диск всплыл и завис над нашими головами.

Никогда прежде я не лицезрела его таким огромным.

У меня дух захватило, Ванечка оставил волков и подскочил ко мне. Потрясённая, я не сразу уловила тихий напев глубоким бархатистым басом.

Великий Издатель возвёл руки, в одной из которых пылал переливистым пламенем оживший жезл. Его голос окреп, но оставался предельно нежным, я расслышала слова, несомненно, по-русски, но я не узнавала их, лишь некоторые когда-то слышала или читала на уроках по древнерусской литературе. Однако, как божий день было ясно — Августин восхваляет Ярило-солнце.

Догадалась не только я. Все без колебаний обратились лицами к светилу, всегда великолепному, всегда желанному.

Вдруг рукопись затрепетала в моих руках, словно ожила. Я поняла — пора.

- Ваня. – Едва слышно шепнули мои губы.

Вмиг он сосредоточился и взял меня за руку. Под волшебное пение Великого Издателя мы двинулись к капищу. У ворот святилища я, помня пророчество дольмена, остановилась.

- Дальше пойдёшь сам. – Я вложила в руки сына рукопись. Он прижал пульсирующее творение отца к груди, взглянул мне в глаза и всё понял.

- Спасибо, мама.

Я выпрямилась. Ваня вступил в капище, сделал несколько шагов к центру и застыл.

Августин замолк и в оглушительной тишине воткнул жезл в землю, яркая вспышка ослепила нас, земля под ногами задрожала. Мне снова пришлось погладить разволновавшуюся Белочку. Теперь казалось, что солнце светит не сверху, а прямо из древнего святилища, где находились высокий мужчина и крошечный мальчишка.

Августин казался Богом, Ванечка ангелом, сложившим золотые крылышки. Сквозь слёзы я следила, как моё дитя шагнуло к Великому Издателю. Ваня лишь приподнял руки с рукописью, и книга взлетела над требищем, листы вырвались из золотистой папки и устремились к Великому Издателю.

Новая вспышка, ещё более яркая, заставила всех зажмуриться. Когда мы открыли глаза, всё вокруг выглядело как в обычные дни, не было ни Августина, ни рукописи. Посреди капища стоял только Ванечка, немного растерянный.

- Иди ко мне, сынок. – Позвала я, и он ринулся в мои объятья. Скоро к нам приблизились и остальные наши спутники, все обнимались и поздравляли друг друга. Трудно было сдерживать слёзы, но мы старались.

Глава XXIX Адам

Ближе к вечеру я сидела у свежего могильного холмика, последнего земного приюта Пенелопы Витальевны, уместившегося между берёзкой и ольхой. Тут же в пяти шагах жались друг к другу могилки Дойны и Мети. Над каждой качается по стройной берёзоньке, лёгкий ветерок теребит листву и та шумно отзывается золотистым перезвоном, а мне кажется, что то вздрагивает в танце праздничное монисто влюблённой Дойны.

А вот и осина подхватила напев, о нет, то тихо и ласково запела гитара юного цыгана. Где-то совсем рядом у Велесова капища всхлипнула Жасмин, кобыла, пронзённая демоническим копьём Мали.

Час прощания с призраками.

Мой час.

Я беспокойно гладила пока не тронутую травою подзолистую почву, боролась с желанием упасть в неё лицом, заливаясь покаянными слезами.

Подле меня притихшая сидела Белочка. Пышный хвостик расстелился по траве, лапки прижаты к ротику.

Хорошо, что она со мною, самой бы не по себе было, до смерти муторно.

Как хотелось мне поговорить с дорогой сердцу и душе Пенелопой Витальевной, поблагодарить за всё, вспомнить что-нибудь смешное, насмеяться вдоволь.

Да скоро ли я смогу беззаботно хохотать? Случится ли такое?

- Спасибо, Пенелопа Витальевна. Благодаря вам, я многое смогла понять. Жаль, что не сумела сразу вам довериться. Может, тогда бы вы остались живы. Помните, в первые дни нашего знакомства вы учили меня, что библиотекой нашим предкам служили Чистые Поля Вселенной? Я тогда думала, что вы странная тётка, одержимая бредовыми идеями. Теперь я знаю, Чистые Поля существуют. Люди не ведают дорогу к ним. Но это не значит, что её нет. Человечество ищет этот путь и обязательно найдёт. А пока поиск не завершён, роль Чистых Полей выполняют книжные библиотеки. И я уверенна, что новый, светлый день заблудших человеков начнётся именно там, где живут книги. Видите, я усвоила урок.

Словно соглашаясь со мною, по склону холма покатились земляные комочки, один запрыгнул мне в подол. Я приподняла его и раскрошила на могилу.

Здесь, на мягкой траве подле вечного упокоения моих защитников в лучах заходящего солнца безутешная Белочка оставила меня. Ад призывал, а я больше не нуждалась в её покровительстве. Теперь никто не станет преследовать нас с Ваней. Я не боялась приближающейся ночи, в этих краях медлительной и не тёмной. Но как же трудно оказалось расставаться со ставшим родным существом, я любила её в любом обличии и содрогалась при мысли, куда отпускаю хрупкое создание.

Когда ночь оседлала звёздную колесницу, я поняла, что время вышло, мой час истёк.

Пора.

Мне легко дышалось. Я брела по широкой тропинке, радуясь ранним звёздам и тоскуя о прожитых в Непорочном днях. Это была последняя моя ночь в тайге. Завтра Валера отвезёт нас на своём бобике-библиобусе в Ленинград. Я снова увижу Сашу.

Как он?

Сердце взволнованно затрепетало. Тогда, в преисподней, нас разлучила его мучительная смерть. Я положила руку на грудь и твёрдо заверила себя — теперь его жизнь вне опасности. Всё позади.

В родную избушку я вернулась непростительно поздно, мой маленький сын, доселе часовым бдевший на ступеньках, вскочил мне навстречу.

- А где Галя? – Неужели она позволила ему так надолго засидеться вне дома?

- На дежурстве.

- Точно! – Как я могла забыть? – Что же ты, Солнышко, не ложился?

- Мне и тут хорошо. А спать совсем не хочется. – Он с жадностью окунулся в тепло моих объятий и так, не отпуская, усадил меня на порожек. Заворожённая волшебством уходящей ночи, я не стала противиться. Будет ещё время, отоспимся.

Привычно лаская чёрные пряди, я дивилась, как они отросли. Мне не хотелось думать, что и Ванечка подрос, не сравнить с тем забавным малышом, что прибыл в Непорочное вслед за командированной мамочкой. Я называла его своим рыцарем и не подозревала, насколько близка была к истине.

- Мой рыцарь. – Прошептала и застыла потрясённая.

В лунном свете на меня взглянули два чёрных ока, принадлежавших когда-то Рамиру, теперь безраздельная собственность нашего сына. Потрясающее сходство, усиленное серьгой, блеснувшей в ухе и яркой отцовской косынкой, охватившей ещё детскую шейку.

Как же подрос мой Ваня за последние дни! Присмотрелась внимательнее, заметила слезинку на загнутой реснице. Всё-таки ещё маленький.

- Милый, - простонала я, прижимая сына к груди. - Мы победили. Жизнь победила. Не плачь… - Всхлипнула, не сдержавшись.

- Завтра кончится эта сказка…

- Нет, Солнышко, если однажды ты сумел приоткрыть двери сказки и впустить её в свою жизнь, она уже никогда не покинет тебя. Завтра мы начнём новую сказочную жизнь. Веришь мне?

- Да.

Всю ночь мы просидели у нашей избушки. Ваня, согретый и обласканный, задремал, прислонившись к моему острому, исхудавшему плечу. Я осторожно переустроила его, уложив голову себе на колени.

Сама я не могла спать. Словно одержимая, я листала страницы своей жизни, вчитывалась снова и снова, иногда плакала, порой улыбалась.

Сколько сделано ошибок!

А непростительных глупостей!

И, всё-таки, я ни разу не покривила душой, даже когда откровенно трусила, охваченная предательской дрожью, шла напролом.

Что же я такое, если даже Ад не смог меня разжевать?

Обладательница неказистой внешности, я покорила сердце прекраснейшего мужчины.

Помнится, я всё думала, за какие такие достижения мне даровано это неслыханное счастье?

Зря думала. Напрасно сомневалась. Дары надо принимать с благодарной радостью, в противном случае, их отбирают.

Раз сам себя недостойным считаешь, почему другие должны думать иначе?

Извольте вернуть подарочек-с, с адресочком неувязочка вышла-с. Сейчас исправим.

Я посмотрела на лицо ангела, уснувшего в моих руках, лунный отлив делал его кожу похожей на мрамор, точённые черты безупречного профиля будили в памяти читанные в детстве сказки о чудесных эльфах, совершеннейших созданиях, тёмные волнистые пряди, разметавшиеся по юбке, ласкаемые осторожным ветром, дополняли волшебную картину.

Может ли кто-нибудь считать себя достойным касаться руками этого венца творения?

А именовать себя его матерью?

Я достойна!

Никакая сила не убедит меня в обратном. Чтобы утвердиться в своём новом убеждении, а, главное, доказать свою правоту неведомым силам, без сомнения, наблюдавшим за мною, я склонилась над Ванечкой и прижалась губами к его прохладной щеке.

Вот так!

***

Утром, когда я собирала вещи, чтобы, не мешкая, уехать при первой возможности, кто-то робко постучал в дверь.

- Входите, у нас не заперто. – Я удивилась, кто бы это так культурничал?

Давно усвоила, что в Непопорочном принято входить по-свойски, перед дверью особо не расшаркиваясь, я немного растерялась.

- Это я пришла. Захотелось пообщаться. Другого

Я захлопнула видавший виды чемодан, присела на кровать.

- Вы на меня зла не держите? – Мне казалось это так естественно.

- За что? – Она насторожилась.

- Разве вам не рассказали как…погибла…Пенелопа Витальевна?

- Я всё знаю…

- И?

- Ты-то тут причём?

- При всём. Моя глупость — источник всех бед. Таких, как я, ещё в детстве душить надо. Впоследствии меньше жертв будет. – Мои глаза вмиг извергли порцию солёной влаги.

- Ну, ну, - Патриция Витальевна подсела ко мне. – Не вини себя.

Промокая мои слёзы салфеткой, она, знакомо, по-матерински, прижимала меня к роскошной груди.

– Не ты, я во всём виновата. Ведь знала, в какое пекло тебя толкаю, и ребёнка постаралась привязать к тебе. Иначе нельзя было.

- Но Пенелопа Витальевна…

- О, это было предопределено.

- Но…

- Пени предвидела, что так случится и была готова уйти. – Голос Патриции Витальевны слегка подрагивал.

- Но как же вам без неё?

- Не спрашивай. Я всегда чувствовала её. Расстояние не помеха. Теперь словно сердце надвое раскололи. Всё вокруг о ней напоминает — её кабинет, её дом, на трюмо расчёска с волосинкой, дырявые тапки в прихожей. С каждой приметой словно тупая игла в плоть проникает. Зря я в её дом вселилась. Наверное, перееду к Гале. Поживу с ней какое-то время. Как считаешь?

- Так будет лучше. – Я смущённо поморщилась. С сегодняшнего дня Патриция Витальевна вступает в должность директора Непорочненской Кордонной библиотеки. Так что, где бы она ни жила, боль будет преследовать её на каждом шагу. Потому что, каждое деревце, каждая самая захудалая травинка Непорочного, каждая былинка хранят в себе образ Пенелопы Витальевны и невольно служат напоминанием о ней.

Но самое страшное, это глаза библиотекарей.

Когда они научатся не наполняться слезами при виде знакомого лица незнакомки? Когда Патриция Витальевна станет для жриц тем, кто она есть, а не тем, кем была её сестра?

Тяжко мне было оставлять подруг, зная, как туго им придётся. Но это их выбор, а для себя я всё решила. Магическое поселение, упрятанное в глухой тайге, не лучшее место, чтобы растить Ваню. Ему столько всего нужно, и первым делом необходимы сверстники, друзья. Здесь он единственный ребёнок.

Я задумалась, Патриция Витальевна рассеянно бороздила взглядом моё лицо, может, считывала мысли, уж слишком вымученной получилась её улыбка, когда я, отвлекшись от размышлений, решила поздравить её со вступлением в должность.

Надо сказать, что и у меня вышло скомкано и неискренне.

Оно и понятно, я в отличие от прочих своих коллег, была свидетельницей гибели Пенелопы Витальевны. В тот момент я оказалась не в силах понять, что неподвижное тело, распростёртое в нескольких метрах от меня, уже никогда не вздохнёт, не пошевельнётся, смерть склонилась над ним. А я, поглощённая собственными переживаниями, ничего не заметила. Зная кровожадность Мали, я рискнула оставить себе надежду, что моя директриса всего лишь в обмороке.

Напрасная надежда. Глупая.

Сколько их было?

- Я думаю, Галя очень обрадуется вашему соседству. – Меня перенесло на прежнюю тему разговора.

Внутри всё горело, словно прижженное калёным железом. Нет. Так нельзя.

Патриция Витальевна заметила перемены, произошедшие во мне, меня будто надломило, голова упала на грудь. Её горячие руки вцепились в моё лицо. Она приблизилась ко мне близко-близко. Мои губы дрожали, по щекам катились потоки слёз.

- Всё позади. – Прошептала Патриция Витальевна.

- Да. Да. – Промямлила я.

Подумать только, ещё недавно я пыталась в том же убедить расклеившегося Ванечку.

- Есть хорошие новости: Саша в сознании. Его жизнь вне опасности. Но в сиделке он ещё нуждается, причём остро.

- С ним же Марья Дмитриевна и…

- Они приехали ночью. Валера готов отвезти вас в Питер.

- Не проспавшись?

- А кто нынче спит? – Патриция Витальевна крепко обняла меня, и я снова приняла её объятия не отстраненно, а с благородной горячностью.

- Мне надо устроиться в Питере… - Ах, как хотелось побыстрее убедиться, что Саша не сказочный мираж, приснившийся мне.

- Всё уже устроено. Поживёте у Николая Владимировича, он будет ждать вас в назначенном месте…

Мои глаза округлились от удивления.

- Что за Николай Владимирович?

- Привет. – Патриция Витальевна помахала рукой перед моими глазами. – Телефон за твоей иконой лежал. Обнаружили его, когда брали икону для молитвы. Валера звонил ему, узнавал, сможет ли он вас приютить. Кстати, икона твоя, ой шикарная и не простая. Таких по всему миру единицы.

- Знаю. – Я погладила чемодан — там она милая. Там. Снова переезжает со мною. – А, Николай Владимирович — папин друг. Я никогда в жизни его не видела, потому и запамятовала. Но Валера же думал, что я не вернусь из…

- Великий Издатель ему посоветовал позвонить на всякий случай.

- Но условленное место…

- Тоже на всякий случай. День назначен последний из возможных. Ты долго продержалась. Большее невозможно.

Всё встало на свои места. Мои товарищи применили систему всеобъемлющей подстраховки. Знакомая тактика, мама мастерица в этой области.

- А как мои родители? – Мои щёки невольно порозовели.

- Вспомнила! – Воскликнула Патриция Витальевна, шумно отстраняясь от меня. - Думаешь, одно письмо — это всё, что они заслужили?

Я затравленно посмотрела на пальцы ног. Да, тут мне есть в чём виниться.

- Ладно, не грусти. Знаю, не до того тебе было. Я им регулярно передавала приветы от тебя. А перед уездом на похороны…смогла скрыть правду, сказала, что вашей командировке скоро конец.

- Но вы же только узнали о…

- О Пени, - она горестно вздохнула, - а ты была в Преисподней. Нам оставалось только молиться.

- И вы молились?

- Твоя Мадонна с Младенцем переходила из рук в руки. Молитва не на миг не замолкала. Разве что…когда Сашу нашли,…думали, ты тоже где-то лежишь поблизости.

Я вздрогнула. Саша умер вблизи жуткого авангардно-несуразного города.

- А где его нашли?

- В лесу. Если б не волчий вой, нам бы и в голову не пришло искать вас так далеко. Захар решил проверить и… Он поначалу подумал, что мальчишка мёртв, но когда прислушался, уловил захлёбывающиеся всплески сердечной деятельности. Марья Дмитриевна спасла твоего Сашу, если б не её умение,…а он всё твоё имя шептал…

Я сглотнула. «Шептал моё имя»…

Отчего от этих слов

- Лес прочесали, тебя не нашли, в общем, впору было предаться отчаянию. Все рыдали, только дядя Лойза и Роман Эрнестович вернулись к молитвам. Они-то первые и заметили мерзкого демона с тобою на руках.

- Белочка не мерзкая.

- Тебе виднее.

- Николай Владимирович относительно в курсе ситуации. Его жена домохозяйка, ей не в тягость присмотреть за Ваней, пока ты будешь находиться в больнице. Валера сказал им, что Саша попал в аварию,… - она лукаво подмигнула мне, - и что он твой жених. Так что, можешь не переживать. Всё устроено.

- Спасибо.

- Не за что. Вещи собрала?

- Так точно.

- Мы уже уходим? – В спальню влетел запыхавшийся Ваня.

Утром, выспавшись, насколько это возможно в неудобном положении, он заявил, что хочет попрощаться с лесом. Я не стала возражать. Тайга теперь не таила в себе угрозы, я без страха доверила ей своего сына, зная, что нигде он не будет в большей безопасности, как под прикрытием волшебного леса и его обитателей.

Патриция Витальевна помогла нам отнести вещи к библиотеке. Дорогой я старательно думала о предстоящих радостях, избегая размышлять о скором прощании с Непорочным.

Директриса помалкивала, уважая мои чувства. Ваня посапывал, следуя позади нас. Скорее всего, плакал. Я не оборачивалась к нему. Когда рыцари плачут, лучше не подавать виду, что слышишь.

- Можно я пройдусь по библиотеке? – Я бросила чемоданы под ступеньки.

Ваня отошёл за колону, наверное, прячет красные глаза.

- Что ты спрашиваешь разрешения? – Удивилась Патриция Витальевна. – Ступай. Твоё право.

Сама не знаю, отчего мои ноги подгибались, а сердце колотилось, будто спешило вырваться из телесного плена. Вот он, прохладный вестибюль.

Беглый взгляд к фотографиям.

Нет, не могу.

Слишком дороги мне лица, запечатлённые на глянцевых снимках.

Коридор. Дверь директорского кабинета.

Я застыла.

Ах, если бы чуть-чуть отворить её и увидеть в узкую щёлочку Пенелопу Витальевну, склонившуюся над бумагами, неумело нахлобучившую на нос громоздкие очки, свой секрет от всех нас.

Куда дальше? Налево, или направо?

Одинокая и печальная я бродила в прохладных комнатах, скользила кончиками пальцев по книжным корешкам, вздыхала, вспоминая, как в первый раз переступила порог библиотеки. Почему-то меня ни капельки не удивляло отсутствие библиотекарей. Сама бы я тоже не смогла работать. Досадно было, что никто не пришёл попрощаться.

- Люба! – Позвала Галя с улицы, я выбежала на ступеньки. Слава Богу, хоть с нею прощусь.

- Галя! – Педантичная и строгая, она стала мне сестрой. Я надеялась обнять её, но Галя махнула рукой и поманила меня на тропинку.

- Бежим, там табор срывается с места.

Меня кольнула обида. Они же родственники, отчего не пришли повидать нас напоследок. Почему никто не провожает нас с Ванечкой?

Одна Патриция Витальевна с безучастным видом сидела на ступеньках. Первым порывом было сесть рядом с ней и не двинуться с места. Пусть едут, если им так хочется. Но Ванина чернявая головка уже скрылась за углом усадьбы и я, не умеющая долго дуться, ринулась за ним.

Кони были запряжены в кибитки, но цыгане не спешили рассаживаться по местам, стояли тесным кружком с библиотекарями, ожидая нас.

Роман Эрнестович и дядя Лойза отделились от группы соплеменников и пошли нам навстречу.

- Ну что, родственнички, тут наши дороги разбегаются. – Грустно констатировал дядя Лойза. - Вам в город, нам в лес. Даст Бог, свидимся ещё.

Мы обнялись сразу вчетвером. Мои глаза снова оказались на мокром месте.

- Не плачь, девочка моя. – Роман Эрнестович промокнул платком мои слёзы. – Победителям не пристало плакать.

- Я не считаю себя победительницей. Одни бы мы ничего не смогли…

- Не принижай свои способности. – Попросил дядя Лойза.

- А разве не правда? Все вы оберегали нас, наставляли, а я, вместо того, чтобы слушать, только и делала, что глупости.

- Было дело. – Дядя Лойза почесал затылок.

- Без поддержки цыган и библиотекарей, без Саши и Ванечки, я бы проиграла. А там, внизу, у меня не хватило ума даже на то, чтобы сохранить спасительную ягодку. Если б не Белочка…

- Ты отдаёшь себе отчёт, что твоя Белочка страшное демоническое создание из Преисподней? – Серьёзно спросил Роман Эрнестович.

- Да нет же! – Воскликнула я. – Она добрейшее существо. Я люблю её, а она меня.

- Вот видишь, - теперь Роман Эрнестович улыбался, - ты не закрыла своё сердце для демона, и он откликнулся на щедрость твоей чистейшей души. Много ли на земле людей, способных на такое?

- Не знаю.

- Зато я знаю. Единицы. – Роман Эрнестович вздохнул, печально посмотрел на отца. - Что ж, нам пора. Цыгане не могут долго оставаться на одном месте, душа простора просит, кони заскучали, взгляды цыганок померкли, песни утратили мелодичность.

- Прими от нас на память скромный подарок. – Дядя Лойза протянул мне что-то маленькое, завёрнутое в платочек. Я осторожно развернула ткань.

- Колечко? – Простенькое, но очень милое украшение приютилось на моей ладони. По гладким бокам, навострив ушки и вытянув пышные хвостики, спешили куда-то три аккуратно выгравированные белочки. – Спасибо.

- Надень. – Посоветовал старый цыган. – Это первая работа Рамира, для матери старался.

Вытирая слёзы, я поцеловала и только потом надела колечко. Впору пришлось.

Вслед за старейшинами к нам допустили прочих цыган попрощаться. Библиотекари не тронулись с места, словно существовал некий регламент прощания, согласно которому, их очередь ещё не настала.

- Ну, что, братья ромалэ, домой пора! – Скомандовал дядя Лойза. – По коням!

- Как домой. – Заволновалась Маша. Я услышала её громкий шёпот и посмотрела в сторону коллег.

Самая прекрасная из них выглядела сегодня лет на десять старше своего паспортного возраста. В её глазах блуждали растерянность и тревога.

– Разве у них есть дом?

Роман Эрнестович приблизился к красавице. Взял в ладони её тонкие пальчики, прижал к губам.

- Наш дом — дорога. Другого дома цыгану не надо.

Размазывая влагу по щекам, мы долго стояли с Ванечкой, прижавшись друг к другу. Табор отбывал, нетерпеливо постукивали копыта, скрипели на ухабах колёса, ветер шумно трепетал в матерчатых пологах кибиток. Лица цыган, счастливые непринуждённые, открывались навстречу свободе.

Я смахнула последнюю слезу, крепче обняла Ванечку. Он тихо переживал разлуку с недавно обретёнными родными. Мой маленький цыган уходил со мною в цивилизацию, в то время как его племя возвращалось в

Нет, не может быть, а точно, я знаю, обязательно пересекутся.

Когда последний цветастый тент скрылся из виду, мы побрели в библиотеку.

Новое прощанье, размывчатые лица, напутствия и слёзы, слёзы, слёзы.

Мы садились в машину убитые горем. Скоро Непорочное скрылось за густыми шапками молодой листвы и из моей жизни. Навсегда.

Через несколько месяцев в моей родной библиотеке состоялась премьера книги Прокопа Ерохина «Быть, или не быть». Не знаю, как она попала в издательство. Последний её экземпляр я отдала Великому Издателю. Вероятно, он решил сделать мне подарок. Исполнить заветное желание.

После премьеры я, Ванечка и мои родители навсегда покинули городок…

***

Вот и закончилась моя повесть. Я закрыла последнюю страницу и подошла к окну.

Утро.

Геленджикская бухта, объятая сиянием восходящего светила, казалась сказочной цитаделью. Губы дрогнули в улыбке. Я же обещала Ване, что сказка всегда будет с нами.

Обещание сдержано.

Дом просыпался. Его обитатели звонкоголосо перекрикивались, не переживая, что могут кого-нибудь разбудить. Живя в такой красоте, невозможно подолгу залёживаться в постели. Это непростительная расточительность времени, мы рождены для радости, ничто другое не стоит наших минут, часов, секунд.

Сейчас мои родные подхватят полотенца и ринутся к морю.

Может, присоединиться к ним?

Я представила, как мой папа, соревнуясь с Ваней, понесутся впереди всех. Сердце едва не захлебнулось от счастья предвиденного мгновения. Через три коридора, на кухне, мама шумно открывала дверцы шкафчиков и гремела посудой. Планирует сообразить что-нибудь аппетитное, нет, планы составлены накануне.

Кажется, я уже слышу запах жасмина, мой любимый чай.

Минут через двадцать мама накроет на стол и забегает между окнами в ожидании голодных купальщиков. Она у меня, как пушкинская повариха, в лучшем понимании этого образа, жаждет весь мир накормить. Обладатели слабого аппетита сущее наказание для неё. Человек, который мало ест, не иначе как болен. Милая моя мамочка, весь мир я готова бросить к твоим ногам только за то, что ты есть, ты существуешь.

Лёгкий ветерок пронёсся по комнате.

У меня гости.

Я решила не оборачиваться, сделать вид, что не догадываюсь о вторжении. За спиной шумно и с аппетитом вздохнули. Мой человеческий нюх пока не разобрал, что за волшебное блюдо рождается за прозрачной дверцей микроволновки. Но обонянию моей гостьи позавидовало бы любое из земных существ.

Вдруг, позади раздался горький, жалобный всхлип. Не в силах притворяться, я развернулась.

Она сидела у монитора, вчитываясь в строки незавершённой книги. Хрупкая ручка легла на грудь. Моя подружка во всём была совершенством, увы, иногда это приносило ей больше вреда, чем пользы. С такой чуткой душой человек бы в два счёта загнулся, достаточно сходить на спектакль «Ромео и Джульетта». И в финале вынесут три трупа вместо двух. Слава Богу, Белочка не принадлежала к роду людскому.

- Что ты, милая, не плачь. – Я нежнейшим образом погладила её мягкие волосы. – Всё же хорошо. Тебе-то это известно.

- О. Так больно вспоминать. – Она часто-часто заморгала восхитительно пышными ресницами.

Я присела на корточки, положила локти на её колени.

- Ты моя боевая подруга. Воинам света не по чину слёзы проливать.

- Но я в последнее время только и делаю, что плачу. Ты видела новый фильм Спилберга…

Ну вот, понеслась.

- Надя, - произнесла я строго. – Я же предупреждала тебя. Мультфильмы! И ничего больше!

Белочка посмотрела на меня виновато из-под руки.

- Не сдержалась. Такую рекламную кампанию развернули…

- Ну ты, Белочка, даёшь.

- Я же просила называть меня Надей.

- Да. Да. Извини.

После низвержения Мали, Белочка заняла его место. Не скажу, что благодаря перемене власти верхний слой Ада сильно преобразился. Мир возмездия есть мир возмездия. Тут ничего не попишешь. Однако, рассмотрения дел заключённых в нём людей теперь продвигались куда как быстрее. Часто Белочка оставалась недовольна решениями вышестоящих служб и подавала апелляцию в Небесную Канцелярию, почти всегда оставаясь в выигрыше. От Белочки я узнала, что Мали одевался в тело некого великого китайского философа, борца за торжество Света. Разжалованный демон лишился своей пленительной человеческой оболочки. Получившая повышение Белочка, некогда тронутая строками Наташиного дневника (я позволила ей прочесть), тут же перевоплотилась в Наташину сестру Надю. Теперь ходит по мирам памятником чудесной девушке.

- Ты закончила писать? – Белочка понемногу успокаивалась.

- Да. Почти. – Теперь волнение захватило меня. – Как будто пережила всё заново. Как же близка я была к гибели. Если б не ты…

- Ладно, ладно. Это я тебя должна благодарить. Ты вдохнула в меня жизнь, поделилась Любовью. Не знаю, как меня в Преисподней терпят?

- Это потому что ты достала Небесную Канцелярию своими бесконечными протестами. – Я гордилась Белочкой. Уверенная в своей правоте, она неотступно шла напролом.

- Ты же знаешь, как живётся в моём мрачном царстве. Разве это не бесчеловечно обрекать людей на такое?

- Согласна с тобой. Как, кстати, твои успехи?

- Вчера пятерых забрали наверх. – Белочка гордо вздёрнула Надин подбородок.

- Не перестаю удивляться твоей прыти. – Воскликнула я. – У Мали за всю историю его деятельности пересмотренных случаев были единицы.

- Кстати, можешь передать свои поздравления Мали. Он снова выбился в начальники. Теперь главный надзиратель во втором слое.

Я вздохнула. Не могу простить проклятому демону убийство Рамира.

- Передай поздравления. – Процедила я сквозь зубы.

- Как у тебя с Сашей?

- Ждём пополнения. – Я вдохновенно погладила живот. Ещё маленький. Но Белочка не человек, она увидела.

- Как назовёшь малышку?

- Это девочка? Зачем ты сказала?

- Очень здоровая девочка, на Руфь похожа.

Я шумно втянула воздух, Руфь умерла в прошлом году.

- Мама. – В кабинет влетел Ванечка, глянул на Белочку, слегка оробел, но быстро справился. – Привет, Белка. Классно смотришься.

- Ну, ну, нечего на демонов засматриваться. – Пошутила я.

- Привет! – Белочка восхищённо уставилась на атлетический торс моего семнадцатилетнего молодца.

- Демонам тоже советую не таращиться на людей, как вошь на псину.

- У меня есть для тебя… для вас новость. Потрясающая. – Мой красивый сын тряхнул мокрыми смоляными волосами.

- О нет. – На пороге появился Саша. – Я надеялся сказать маме первым.

- Да что случилось? – Я сгорала от нетерпения.

- Пожалуй, я схожу на кухню, займусь дегустацией блюд. Твоя мама изумительно готовит. – Белочка покинула моё писательское кресло.

- Сходи.

Он, безгранично любимый, не является моей половинкойой. Моя, Богом назначенная, половинка ждёт меня на небесах. Часть Сашиной души — Наташа, тоже не по своей воле покинула этот мир. Разлучённые с любимыми, мы нашли друг друга. Мы научились любить по-новому, мы постигли науку земной радости, мы сумели сделать счастливыми всех, кто нам близок, мы, долго не решаясь, всё-таки пошли на смелый шаг и пригласили в жизнь ещё одного человечка (по утверждению Белочки – девочку). Когда-нибудь наше земное существование закончится, и мы сможем объединиться с Рамиром и Наташей. Но пока…

- Я тоже пойду, порадую бабушку. Что-то аппетит разыгрался. – Ваня всегда испытывал неловкость, когда мы с Сашей вот так смотрели друг на друга.

- Иди, порадуй бабушку. – Подождав, пока Ваня скроется за дверью, я спросила: - Ну, что там за потрясающая новость?

- Только что в город въехал цыганский табор. Мы видели с холма…

- Что же вы раньше… - Мой голос дрогнул, глаза наполнились слезами.

- Да вот спорили. Я считаю, что лучше сперва позавтракать. Не хочу получить скалкой по темечку от твоей мамы.

- Какой завтрак. – Я спешно завязывала косынку. – Мама поймёт! Мы столько лет этого ждали.

Через миг я уже стояла на холме, безграничное счастье переполняло меня. В золотом пламени солнечных лучей неспешно и чинно по дороге двигался цветастый строй цыганских кибиток. Молодые цыгане, не пожелавшие прятаться в тени тентов, ехали по бокам повозок, нарядные, верхом на породистых лошадях.

Это был табор Рамира, богатый разросшийся, несущий в Геленджик сказку. Люди выходили на дорогу приветствовать гостей.

- Цирк приехал! – Кричали дети. И только тогда я обратила внимания, что тенты одновременно и афиши.

Нет, это не цирк, а бродячий театр с волками и медведями. О чём же поведает горожанам удивительная труппа?

- Смотрите, красавица какая! – Завопила женщина, стоящая ниже, в десяти метрах от нас. Горожанка нетерпеливо указывала вперёд колоны. – А что за мужчина рядом с нею! Никак, сам Зевс с Олимпа спустился.

Мой взор лишь на миг приковало к указанным объектам, дальше я не смогла удержаться от слёз и уткнулась в плечо Саши. Конное шествие цыган возглавлял ни капельки не постаревший Роман Эрнестович. Его спутницу я тоже узнала. Это была Маша.

Солнечное утро набирало обороты, табор двигался к центру города, собирая всё больше народу. Потрясённые околдованные люди шли следом за обещающим волшебство театром. А мы с Сашей стояли на холме и смотрели вдаль за горы, откуда летели целые тучи, полчища птиц. Большие и малые, они срывали по дороге цветы, красные, синие, жёлтые, фиолетовые. Вместе с пернатыми в Геленджик ворвалось благоухание природы, её мощь, её красота и любовь. Мы подняли руки к небу и указали птицам на табор. Когда кибитки остановятся, цветочный дождь накроет их. И тогда наши родные узнают, что мы здесь, в Геленджике. Что нашей разлуке пришёл конец.

Конец