Бурый. Истинная для медведя

Глава 1

Алисия Небесная

Бурый. Истинная для медведя

Частный самолёт мягко покачивается в воздушных потоках, становясь ареной для напряжённой работы. Я погружён в изучение досье, анализируя разрозненные отчёты, протоколы допросов и медицинские заключения. Эти документы напоминают фрагменты сложной головоломки, требующие тщательного анализа и систематизации. Моя цель — восстановить полную картину происходящего, выявить скрытые мотивы и связи, определяющие действия различных субъектов.

Особое внимание привлекают группировки, нарушающие закон. Среди них выделяются те, кто, осознавая свою противоправность, считает себя выше правосудия. Их стратегия основана на страхе и влиянии, но они забывают, что их противник не просто судебная система, а я, человек с глубокими знаниями и опытом.

В салоне самолёта тишина, нарушаемая только гулом двигателей и шелестом страниц. Стюардесса давно поняла, что ни кофе, ни вежливость не отвлекут меня от работы. Здесь я не судья и не устрашающая фигура — я профессионал, чья деятельность требует не только выносливости, но и психологической устойчивости.

Москва ждёт моего прибытия, и я готов к новым испытаниям на пути к справедливости и порядку.

На экране — последние строки отчёта:

«Установлено, что вещество провоцирует у оборотней неконтролируемые приступы агрессии. Подопытные впадают в состояние психоза. Итог: 12 погибших, 23 раненых, 5 пропавших без вести».

В груди скапливается тяжесть. Жалость? Нет. Я оставил её там, в другой жизни. Осталась работа. Закон. Ответственность.

Нажимаю кнопку вызова. Через секунду дверь в салон открывается. Дорохов. Мой помощник. Волк. Безупречный костюм, чисто выбрит, взгляд — острый, внимательный. За фасадом — хищник.

— Доложи.

— Пятеро задержаны, — отвечает он. — Ещё трое на свободе. Мы знаем, где искать. Осталось только дождаться команды.

Пальцы сжимаются на корпусе планшета.

— Никто не уйдёт, — говорю спокойно.

Он кивает и уходит.

А я снова смотрю в иллюминатор. Москва — далеко внизу. Я не был здесь пять, шесть лет.

Именно с этого мегаполиса началась моя профессиональная деятельность. В памяти всплывают запахи того дня: горелый металл, жженая резина, запёкшаяся кровь. Происшествие представляло собой хаотичную сцену: сирены, крики, мигающие огни аварийных служб. В центре этой драмы находились два автомобиля, подвергшиеся катастрофическому столкновению. Внедорожник, принадлежащий клану оборотней, на высокой скорости врезался в седан, превратив его в искорёженную груду металла. Даже опытные криминалисты не сразу смогли определить количество жертв.

Водитель погиб мгновенно. Супругу и сына вытаскивали из машины по частям.

Среди них выжила только дочь. Ей четырнадцать лет. Ее зовут Мираслава.

В отчётах сухо: «Политравмы. Внутреннее кровотечение. Прогноз — неблагоприятный».

Удар разорвал водителя джипа, оборотня. В салоне были три подростка — наследники влиятельных фамилий. Один из них — сын главы стаи пум, другие — дети влиятельных кланов. Все выжили, что сделало дело громким.

Когда я приехал, следователь шагнул ко мне с напряжением:

— Все пассажиры легковушки погибли, — коротко. — Девочка в реанимации, держится.

— Кто виноват?

— Водитель джипа. Гнали по трассе, как в охоте. Скорость — за пределами допустимого. Они думали, что бессмертны.

Я взглянул на выживших. Подростки. Стояли чуть поодаль. Растерянные, но не испуганные. Для них это была игра. Соревнование. И если бы не человеческие жертвы, они бы отделались штрафами.

— Один из них — сын главы стаи пум, — добавил следователь. — Его отец уже в ярости. Требует закрыть дело.

Я медленно поднял взгляд.

Закрыть? Нет. Не в этот раз.

— Будет суд, — сказал я.

С этого всё началось.

Я не думал о девочке, лежавшей в больнице. Не представлял её страданий, боли, переломов, ужаса. Думал только об одном: наказание неизбежно. Даже если для этого придётся разрушить чью-то жизнь.

Пресса подняла шум. Громкие заголовки заполнили экраны телевизоров, страницы газет и соцсети:

«Смертельные гонки: оборотни убивают людей!»

«Сын главы стаи пум — убийца? Судья Буров против элиты»

«Справедливость или снова прогиб закона?»

Я знал, на что иду. Понимал, что будут угрозы. И не ошибся.

На второй день после обвинения мне прислали конверт с окровавленным когтем внутри.

На третий день меня попытались сбить. Чёрный внедорожник вылетел на перекрёсток, я успел увернуться, но удар приняла машина сопровождения. Водитель выжил, но всё стало ясно: меня предупредили, чтобы я остановился.

Кто-то явно не хотел, чтобы я продолжал своё дело. Но если они думали, что я отступлю, то сильно ошибались.

Оправдания, враньё, попытки выкрутиться. Они верили, что статус защитит их. Что фамилии сильнее закона.

Алексей Яровой, сын главы стаи, известный своей доминирующей позицией в иерархии оборотней, предстал передо мной с выражением, граничащим между расслабленностью и дерзостью. Его взгляд, направленный сверху вниз, излучал уверенность и высокомерие.

— Это было всего лишь развлечение, — произнёс он, словно оправдываясь. — Мы не предполагали, что наши действия могут привести к трагическим последствиям.

В глазах Ярового читалась смесь наглости и самоуверенности, что контрастировало с нервозностью Глеба Морозова, другого члена стаи.

— Виноват водитель! Он нас подставил! Мы всего лишь находились в автомобиле!

Поведение Морозова, проявляющееся в стремлении переложить ответственность на третьих лиц, свидетельствовало о его слабости и неспособности принять ответственность за свои действия.

Савелий Летунов, в отличие от своих товарищей, сохранял молчание, осознавая серьёзность сложившейся ситуации. Он единственный из присутствующих понимал, что этот судебный процесс выходит за рамки их личных интересов.

Однако никто из них не осознавал главного: данный судебный процесс имел более широкое значение. Он был не только о них, но и о законе, о пределах власти даже для таких могущественных существ, как оборотни, и о неизбежной цене ошибок.

Я знал, что моё дело не останется незамеченным. Пресса активно освещала события, а город был охвачен слухами и домыслами. Но самым неприятным аспектом были телефонные звонки, в которых мне угрожали.

— Ты разрушаешь жизни, Буров.

— Стая это не простит.

— Думаешь, ты сильнее нас?

Эти угрозы и давление подчёркивали деликатность моего положения и необходимость принятия тщательно взвешенных решений в условиях, когда даже наиболее влиятельные акторы не могут быть полностью защищены от последствий своих действий.

Однако, несмотря на внешние факторы, я сохранял хладнокровие. Они играли в игру, где победитель определяется количеством располагаемой власти.

Я же являлся их неизбежным следствием.

Наказанием.

Двое из них были отправлены в места лишения свободы.

Судьба третьего осталась неизвестной.

Согласно циркулирующим слухам, отец Ярового принял меры по устранению своего сына, чтобы избежать репутационных потерь.

А что касается девочки… Я знал, что она выжила, но никогда не имел возможности её увидеть.

И даже не предполагал, что

Глава 2

Мы возвращались домой после отпуска.

Миша капризничал в автокресле, требуя у папы телефон. Как обычно, он делал это, когда уставал или скучал. Папа отмахивался, а мама с улыбкой листала турбуклеты, уже мечтая о следующей поездке.

А что я?

Мне просто хотелось домой.

Голоса девочек из чата звенели в голове: «Скорее приезжай!», «Сегодня гуляем до ночи!»

Я представляла, как выбегаю из подъезда, обнимаю их, смеюсь, делясь впечатлениями. Как ночной воздух обнимет меня после долгой дороги.

Сумерки сгущались за окном. Машины на трассе включали фары, и свет тянулся длинными полосами по мокрому асфальту. Дорога блестела от недавнего дождя, отражая свет фонарей.

В салоне пахло морем.

Солоноватый воздух смешивался с ванилью — вата с заправки всё ещё хранила аромат. Мы с Мишаней ели её вместе, смеялись, облизывая липкие пальцы. Сахар прилипал к одежде и щекам, и это казалось таким обыденным, таким настоящим…

Тогда я думал, что это просто день. Один из многих. А потом… Резкий сигнал. Долгий, пронзительный. Толчок. Машину бросает в сторону. Ремень впивается в грудь.

Глухой удар. Металл рвётся. Визг тормозов, шипение шин. Стекло разбивается. Я не успеваю закричать. Мир рушится. Грохот, крики, чья-то рука — или крик? Мама теряется в шуме.

Кто-то кричит. Я? Кто-то другой? Не знаю. Боль приходит не сразу, но когда накрывает — словно цунами. Тьма обрушивается, и мир исчезает. Я прихожу в себя в тишине.

Как будто выныриваю из пустоты, но тело чужое. Оно не слушается. Каждый вдох — через усилие.

Открываю глаза — с трудом.

Потолок — белый. Слепящий. Стерильный. Свет режет глаза, словно нож.

В воздухе ощущается резкий запах медикаментов, медицинского спирта и химических реагентов.

Попытка вдохнуть заканчивается кашлем — горло пересохло, как будто я глотнула песка. Боль вспыхивает, пронизывает изнутри. Хочется застонать, но даже этого не выходит.

Чей-то голос рядом. Женский. Медсестра?

Она говорит что-то, но слова — как сквозь воду. Размытые, далёкие. Мир плывёт.

— Вы меня слышите? — интонация голоса становится более четкой и различимой.

Чьи-то пальцы осторожно касаются моего запястья, ищут пульс.

— Всё хорошо. Вы в больнице.

В больнице…

Попытка восстановить хронологию событий затруднена из-за интенсивной боли.

Что-то случилось. Что-то непоправимое.

Фрагментарные образы воспоминаний всплывают в сознании: свет автомобильных фар, Мишаня, обращающийся к отцу с просьбой о телефоне, смех матери, просматривающей туристические буклеты в предвкушении следующего отпуска, дорожное движение, внезапно переходящее в темноту, звуковой сигнал, сопровождающийся ощутимым толчком.

Крик. Мой?

Страх накрывает мгновенно — острый, давящий, вырывающий воздух из груди.

Открываю рот, пытаюсь сказать хоть что-то, но вместо слов — лишь хриплый сдавленный звук.

Медсестра замечает. Подходит быстро, но спокойно.

— Тише. Не напрягайтесь. Вам пока нельзя говорить. Я сейчас позову врача.

Она исчезает. Дверь мягко хлопает, оставляя меня в одиночестве.

И тут вспоминаю. Удар. Как машину подбросило. Как ремень врезался в тело, будто хотел разорвать меня пополам. Как скрежетал металл, как трещали кости.

А потом — тишина. Глухая, безмолвная, как могила. Она окутывает меня со всех сторон, проникает в каждую клеточку тела. Попыталась пошевелиться, но каждый мускул отзывается резкой болью, словно внутри меня натянуты тысячи невидимых струн, которые рвутся при малейшем движении.

Любое прикосновение — это пытка. Я с трудом поворачиваю голову, и шея отзывается мучительной болью.

Боковым зрением замечаю капельницу, мигающие приборы и экран, на котором мелькают какие-то цифры. Что со мной произошло? Где мои родители? Где Мишаня?

Мелкая дрожь начинает сотрясать тело. Нет, это просто сон. Сейчас я проснусь. Наступит утро. Мама будет ворчать из-за разбросанных вещей. Мишаня хлопнет дверцей холодильника. Папа сварит свой фирменный кофе, который пахнет так, что у меня сразу улучшается настроение.

Но свет слишком яркий. Боль слишком настоящая. Тишина слишком невыносимая. Я понимаю, что это не сон. Это реальность. И она гораздо страшнее любого кошмара.

В абсолютной тишине, нарушаемой лишь жужжанием аппаратуры, осознаю: я одна. Меня знобит, но не от холода. В груди разрастается тугой, обжигающий комок. Что-то внутри сжимается, пытаясь вытеснить мысль, которая не хочет облекаться в слова.

Нет, этого не может быть. Я хочу снова погрузиться в забытье, спрятаться, исчезнуть в темноте. Лишь бы не чувствовать этот липкий, удушающий страх.

Но шаги за дверью заставляют меня вздрогнуть. Щелчок замка, скрип, тихий. Я поворачиваю голову и вижу её.

Тётя Арина стоит на пороге. Её лицо кажется чужим, постаревшим. В глазах краснота, под ними — темные круги, волосы собраны небрежно, как будто она не спала несколько дней.

Она стоит, смотрит на меня, и я понимаю: она не знает, с чего начать. Не знает, как подобрать слова.

Но мне не нужны слова. Я знала это с первого мгновения, как открыла глаза здесь, в этой палате. Но увидеть её в таком состоянии — это окончательное подтверждение.

— Мира… — её голос срывается. Она делает шаг вперёд, но я отворачиваюсь. Если она дотронется до меня, я не выдержу.

— Мне жаль… — шепчет она почти неслышно.

.

Я закрываю глаза, и мир рассыпается на тысячи осколков.

Мама больше не будет ругать меня за разбросанные вещи. Папа не спросит с усмешкой: «Ну что, шкода, опять дурачишься?» Мишаня не попросит телефон, не уткнётся в папино плечо, не закричит от восторга, увидев машину с мороженым. Их больше нет. Боль разрывает меня изнутри, но я не плачу. Смотрю в потолок — белый, стерильный, пустой. В голове звучит лишь одно: что теперь?

Тётя Арина садится рядом, но я избегаю её взгляда. Не могу. Если встречусь с ним — придётся признать реальность, а я ещё не готова. Но тишина не длится вечно.

— Почему? — голос звучит сипло, почти безжизненно, но она слышит.

— Мираслава… — её тяжёлый вздох, как удар в сердце. Она садится рядом, её лицо — усталое, осунувшееся, глаза красные от слёз. Она плакала. Много. — Почему я жива, а они нет?

Тётя закрывает глаза, её плечи дрожат.

— Это была авария. Гонки. Оборотни неслись по трассе, как безумные. Ваша машина оказалась у них на пути.

Меня охватывает трепет, будто ледяные руки касаются моего сердца. Я не могу поверить в это. Не могу смириться с реальностью. Но истина обрушивается на меня, как удар молота. Они больше не придут. Никогда.

— Они выжили? — Мой голос звучит чуждо. Он дрожит, но в нём нет слёз — только холодная, беспросветная ярость.

Тётя молчит, и это молчание страшнее любых слов. Я вижу, как её пальцы нервно

— Да, — наконец выдавливает она, и её голос звучит так, словно она говорит через силу.

Мир вокруг меня рушится. Я цепляюсь за простыню, словно это может удержать меня от падения в бездну. Пальцы сжимаются так сильно, что костяшки белеют, а ногти впиваются в кожу.

— Суд… — Она сглатывает, и её горло судорожно дёргается. — Суд ещё идёт.

Моргаю, пытаясь осознать её слова. В голове словно туман, но я всё равно смотрю на неё, не веря своим ушам.

— Как это «идёт»? — мой голос звучит хрипло, почти шёпотом, но в нём всё равно слышна сталь.

Она отводит глаза, и в её взгляде я вижу боль, смешанную с отчаянием.

— Они из сильных семей. Наследники. Их защищают.

Взгляд цепляется за экран телевизора, который стоит в углу комнаты. Я даже не помню, когда он появился здесь, но сейчас я вижу его отчётливо. На экране мелькает бегущая строка, и я читаю:

«Скандальное дело о смертельных гонках: виновные до сих пор на свободе.»

«Сын главы стаи пум требует прекратить процесс.»

«Оборотни против закона: удастся ли наказать виновных?»

Холод сковывает меня изнутри. Я чувствую, как кровь стынет в жилах, а сердце начинает колотиться с бешеной скоростью.

— Они даже не в тюрьме? — выдавливаю я, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

— Под стражей, — отвечает тётя, но её голос звучит так, будто она сама не верит в то, что говорит. — Домашней. Их семьи делают всё, чтобы вытащить их, Мира.

Вытащить. Оправдать. Эти слова эхом отдаются в моей голове, словно молот, бьющий по наковальне.

Меня трясёт. Я чувствую, как внутри меня поднимается волна гнева, которая грозит захлестнуть всё вокруг. Я потеряла всё — свою семью, свою жизнь, свою веру в справедливость. А они… они просто сидят в своих домах и ждут, когда всё уляжется.

— Они не должны уйти от наказания, — голос звучит неожиданно ровно, спокойно, но в нём чувствуется угроза. — Они не должны уйти просто так.

Тётя смотрит на меня с болью, но я вижу, что она понимает: я не отступлю. Закон для них не существует. Для меня он тоже не существует, пока они остаются безнаказанными.

— Закон разберётся… — тихо произносит она, но я уже знаю, что это ложь. Закон — это лишь инструмент в их руках, и он никогда не будет работать против них.

Глава 3

Шум, гам, суета. Люди движутся по терминалу слаженно, как шестерёнки в механизме. Тележки грохочут по плитке, ленивый голос диспетчера растекается по динамикам, обволакивая бесконечную череду рейсов.

Обычно я уезжаю сразу — приземлился, вышел, сел в машину. Но не сегодня.

Сегодня я жду.

Наводчик должен быть среди прибывших. Тот, кто знает, где прячутся трое оставшихся из группировки.

Толпа рассеивается. Лица сливаются в серую массу. Я быстро сканирую пространство — взгляд, жест, несоответствие.

Выходят пассажиры рейса из Стамбула.

Он среди них.

— Задерживается, — негромко говорит Дорохов. Стоит чуть в стороне, внешне спокоен, но я чувствую его напряжение.

Пожимаю плечами. Через минуту замечаю нужную фигуру.

Худой, невысокий, в мятом плаще. Озирается, будто растерян, но я вижу — он ищет меня.

Наши взгляды пересекаются. Короткий кивок — и контакт установлен.

Мы молча сближаемся.

— Судья Буров, — шепчет он, его голос дрожит, но он старается скрыть тревогу за вежливой маской. — Давайте без лишнего внимания.

Его глаза быстро скользят по мне, оценивая.

— Говори, — коротко бросаю я.

Он облизывает губы, его лицо напряжено.

— Их кто-то прикрывает, — начинает он, но вдруг замолкает.

— Но? — выдавливаю я, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то тёмное.

Он шумно выдыхает, его взгляд становится пустым.

— Их уже нет. Кто-то их убрал, — наконец, выдавливает он.

Интересно. Я бросаю взгляд на Дорохова, его лицо непроницаемо, но я вижу, как он сжимает кулаки.

— Выясни, кто это сделал, — тихо говорю я, и Волк кивает, его движение резкое, но без слов.

Возвращаюсь к наводчику, он нервно оглядывается, его глаза бегают.

— Где последний? — спрашиваю я.

Он сглатывает, его голос дрожит.

— В городе. Говорят, он ищет защиты, — шепчет он.

Защиты? В Москве? Я усмехаюсь, но внутри меня что-то сжимается. Глупо.

И вдруг — запах. Резкий, тёплый, он бьёт в нос, проникает под кожу, расползается по венам, будит что-то древнее и тёмное.

Зверь внутри меня поднимает голову. Он не просто насторожен. Он требует.

Моя.

Глухой рык вырывается из моей груди, он вибрирует в костях, заставляя меня содрогнуться.

— Нет, — хриплю, пытаясь сбросить наваждение. Тело напряжено, кулаки сжаты, но я чувствую, как зверь внутри меня не отступает.

Найди. Возьми. Забери.

— Я здесь не за этим, — шепчу, но медведь внутри меня не унимается.

Ты чувствуешь её. Она рядом. Почему ты стоишь?

Я закрываю глаза, пытаясь удержать контроль. Выдыхаю, пытаясь успокоить бурю внутри себя. Но зверь не отступает. Он требует.

Запах. Он здесь. Он вернулся. Он манит, зовёт, дразнит. Этот запах — как удар под дых. Он заставляет сердце биться быстрее, а кровь — кипеть. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как натягиваются мышцы, готовые к прыжку.

«Это не имеет значения», — шепчу в ответ.

Костяшки хрустят, когда я сжимаю кулаки. Это просто запах.

«Мы ничего не будем делать», — говорю зверю внутри меня.

Запах исчезает. Он растворяется в ночном воздухе, оставляя лишь лёгкий след. Но внутри меня остаётся пустота.

Я едва удержал медведя. Он был в шаге от прорыва. От того, чтобы вырваться наружу, найти её, прижать к себе. Но теперь всё исчезло. И зверь внутри меня беснуется. Он не может успокоиться. Он не может забыть.

Сжимаю в кармане телефон. Так сильно, что ноют костяшки. Хочется что-то сломать. Хочется разорвать всё вокруг. Но я сдерживаюсь. Я должен. Должен остаться человеком.

Дорохов замечает. Он видит, как я сжимаю кулаки, как мои глаза горят.

— Демид? — его бровь чуть поднимается, взгляд становится пристальным.

Он не понял, что произошло, но почувствовал. Точнее — почувствовал меня. Сбившееся дыхание. Натянутость в голосе. Неуверенность.

— Что-то не так? — мягко, с лёгким наклоном головы.

Пауза. Один лишний вдох. Один выдох.

— Всё в порядке, — отвечаю.

— Уверен? — не отступает бета.

Я не отвечаю. Просто бросаю последний взгляд в сторону терминала. Пусто. Запах исчез.

Чёрный внедорожник катит по ночной Москве. Свет фонарей выхватывает из темноты силуэты зданий, отражается в мокром асфальте.

Охранник за рулём молчит. Сосредоточен. Дорохов рядом, вытянулся в кресле. Наблюдает за дорогой, но я чувствую: часть его внимания на мне. Он заметил. Не

Ты упустил. Потерял.

— Не начинай.

Рывок внутри. Не физический — будто меня ударили изнутри. В грудь. В живот.

Зверь не просто злится. Он в ярости. Ты позволил ей уйти. Сжимаю пальцы. Игнорирую.

— Демид, — снова Дорохов.

Поднимаю взгляд резко, на грани.

— Что?

Он не моргает. Изучает. Голова чуть наклонена — вглядывается.

— Ты не здесь.

Щёлкаю зажигалкой, делаю глубокую затяжку.

— Просто устал.

Он не дурак. Но молчит. Москва впереди. Центр власти. Город, где правит Король.

Станислав Король. Лев. Человек, который превратил столицу в крепость. Теперь это не просто город. Это контроль. При нём оборотни подчинились единой системе. Каждый регион — часть механизма. Каждая стая — шестерёнка. Раньше была война. Теперь — порядок. Мы подъезжаем к отелю. Закрытые этажи. Усиленная охрана.

Охранник выходит первым. Дорохов — следом. Пара шагов, взгляд по сторонам.

Я задерживаюсь в машине. Запах мёда и корицы исчез. Но зверь внутри не успокаивается.

Надо найти её. Выдыхаю. Медленно. Но внутри всё ещё тлеет.

Завтра — встреча с Королём. Сегодня — я дышу. Открываю дверь. Вдыхаю холодный московский воздух. Медведь внутри ворчит. Сильнее. Рвётся. Мышцы напрягаются. Всё тело требует — движения. Погони.

— Не сейчас.

"Всегда не сейчас!" — рычит зверь внутри меня. "А когда?!"

Он пытается вырваться, но я удерживаю его.

Я ощущаю его присутствие: горячий, живой, мой.

Острые когти царапают изнутри, словно пытаясь прорвать оболочку моего сознания.

В зеркале я вижу не себя, а зверя. Его зрачки — расплавленное золото, челюсти сжаты, плечи напряжены, как туго натянутые струны. Моя внешность, мягко говоря, выглядит агрессивно. Неудивительно, что Дорохов с подозрением косится на меня, пытаясь уловить признаки нарастающего напряжения.

Косолапый на грани. Дай выйти. Дай волю.

Я моргаю слишком часто, как будто смогу так сбросить наваждение. Очистить сознание.

Чувствую себя подростком на излёте терпения — взвинченным, наэлектризованным, не умеющим сдерживать себя. Всё внутри — сырой, злой инстинкт.

Гребаный ад.

Глава 4

Москва. Аэропорт. Пять лет спустя.

Воздух столицы — холодный, обжигающе плотный. В нём смешались выхлопы, дорогие духи, тревожная суета. Толпы людей текут, как речные потоки, между терминалами: кто-то спешит к выходу, кто-то только что прилетел, кто-то ищет, кто-то теряет.

А я стою. Просто стою у огромного панорамного окна и смотрю на Москву. Я вернулась.

Пять лет назад меня выносили отсюда на носилках — истощённую, сломанную, без остатка разбитую. Сегодня я на ногах. Но внутри всё ещё звенит отголоском того, что было.

С той ночи я училась дышать заново — буквально. Переучивалась жить. Физически. Психологически.

Спасибо тёте. Она держала меня на плаву, когда я уже камнем тонула. Выносила мои истерики, молчание, срывы. Слушала ночные крики, когда боль резала не только тело, но и душу.

Была пустота. Я просыпалась — и не понимала, зачем.

Зачем жить в мире, где нет мамы. Где нет папы. Где нет Мишани.

Зачем дышать, если каждый вдох — как ошибка.

Этот момент врезался в память — остро, до дрожи. Больничная палата. Я стою у окна. Серый асфальт внизу. Десятый этаж. Один шаг — и тишина. Один шаг — и я с ними.

Я бы сделала это. Если бы не тётя.

Она не уговаривала. Не произносила пафосных речей. Не разменивалась на «ты нужна этому миру». Просто сказала правду.

— Ты думаешь, они этого хотят? Чтобы ты бросила жизнь, за которую они отдали свою?

Я сорвалась. Кричала. Орала, что ненавижу всё: этот мир, себя, их убийц.

Но злость удержала от последнего шага. А потом заполнила пустоту. И стала топливом.

В шестнадцать я уже знала, кем стану. Уехала в Петербург. Поступила на лучший курс, к лучшим преподавателям.

Юриспруденция. Защита. Справедливость.

Это была не просто учёба. Это была война. Я вгрызалась в теорию, как зверь. Штудировала кодексы. Заучивала статьи, пока они не отпечатывались в памяти, как тот самый асфальт за больничным стеклом.

Читала всё. До последней строчки. Историю оборотней. Их повадки, слабости, иерархию. Как они живут. Как думают. Как охотятся. Как убивают.

Когда от слов гудела голова — била по груше. Загоняла боль в мышцы.

Бегала до изнеможения. Повторяла удары. Снова и снова. Пока тело не стало крепким, как броня. Пока разум не стал холодным, как сталь.

Теперь я — охотница.

Через несколько дней — защита диплома. Финальная точка. Бумага, подписи, поздравления. Но для меня это не просто формальность. Это пропуск. В жизнь, где я — не жертва, не выжившая, не чья-то племянница. Где я — хозяйка своей судьбы. Где я пишу правила.

Я иду к выходу, сливаясь с людским потоком. Кто-то спешит, кто-то переговаривается, кто-то ловит такси, распахивает воротник, вдыхая мороз вперемешку с запахами дороги.

И вдруг — стоп.

Что-то не так. Сцена, которая не вписывается в общую картину. Глаз зацепился — и не отпускает.

Широкоплечий мужчина в тёмном пальто. Спокойный. Слишком. Движется неторопливо, почти лениво, но в этой расслабленности — стальная пружина. Рядом — худой, нервный тип. Озирается, будто ждет, что его схватят. Дрожит всем телом, хоть снаружи ещё не зима.

Они не пара. Они — антагонизм. Один контролирует. Другой — под каблуком. Свидетель? Должник? Жертва?

Я наблюдаю. Мужчина что-то говорит. Тот кивает, как на автомате. Губы побелели. Выдох — и я понимаю: хищник ведёт свою добычу.

Но не мой цирк, не мои обезьяны. Пока.

Смотрю на часы. Ласточка — через пятнадцать минут. Завтра — новый день. Новая сцена. Новая роль.

Лекции, задания. Гости. Сама шишка города и его лучший друг. Мастер-класс и лекция в одном флаконе. Птицы высокого полёта спустятся к нам — и покажут, как летать.

А если я хочу быть лучшей охотницей — я должна быть там.

Утро. Квартира. Тишина, как ком в горле — ни вдохнуть, ни сказать. Дом из прошлого стал другим. Стены прежние — всё остальное чужое. Тётя сделала ремонт: новые стены, новая мебель, новая жизнь. Чтобы мне было легче. Но легче не стало.

Я провожу ладонью по кухонному столу. Когда-то тут сидел папа — смеялся над мамиными попытками сварить идеальный кофе. Теперь — только я.

Наливаю себе чёрный, крепкий, как ночь перед боем. Завтрак — мюсли. Не по любви. По привычке.

Я больше не ребёнок. Я — та, кто возвращается в прошлое, чтобы изменить будущее.

Отставляю кружку, смотрю на часы. Время ехать.

Москва. Университет.

Толпа

София. Мы сдружились в Питере. Вместе прошли и учёбу, и тренировки, и бессонные ночи перед зачётами. Она уже год в Москве. А я — только сейчас.

Захожу в аудиторию, ловлю её взгляд.

— Ну, привет, охотница, — усмехается София, наклоняя голову. — Привет, профессионал, — улыбаюсь в ответ.

Мы снова вместе.

Через пятнадцать минут зал затихает. Шум голосов стихает сам собой — будто всех накрыло невидимой волной ожидания. Кто-то спешно закрывает ноутбук, кто-то замирает с ручкой в руке. Даже дыхание становится тише.

Все знают — это не просто лекция.

Это не очередной профессор. Не чиновник, читающий по бумажке. Сегодня перед нами — Станислав Король. Глава города. Лев. Двери распахиваются — и он входит.

Высокий. Спокойный. Сдержанный. Каждый шаг — выверен, каждое движение — точно в цель. Ему не нужно повышать голос, чтобы его услышали. Не нужно демонстрировать силу, чтобы её чувствовали.

От него веет звериным спокойствием. Не угрозой — властью. Неоспоримой. Без прикрас. Без слов.

Покой хищника. Того, что лежит, прислушивается… и знает: в нужный момент встанет — и вырвет глотку.

Он идёт вперёд, скользит взглядом по залу. Лёгкий, едва ощутимый взгляд — но не спрячешься. Мы для него — молодые, неопытные, только поднимающиеся на охоту.

Но я не отвожу глаз.

Сегодня я слушаю. Завтра — стою рядом.

для Демида всё будет не так просто.

Его зверь уже выбрал. Она — его пара

А значит, никакой охоты, никаких рисков, никакой погони за оборотнями.

Что победит — закон или инстинкт.

Глава 5

Утро. Просыпаюсь в тишине — вязкой, почти осязаемой. Шторы плотно закрыты, не пропускают свет. Воздух в комнате прохладный, настороженно чистый. Мебель расставлена идеально — ничто не выбивается, всё на своих местах. Так, как я привык. Так, как должно быть.

Медведь молчит. Он не беснуется, не ломится наружу. Но и не спит. Он ждёт.

Провожу ладонями по лицу, задерживаю дыхание и выдыхаю медленно, будто сбрасываю остатки сна вместе с напряжением. Переключаюсь на рутину.

Завтрак — чёткий, выверенный, рациональный. Чёрный кофе. Стейк. Поджаренный тост. Никаких лишних углеводов. Только то, что нужно, чтобы держать тело в тонусе, а разум — на грани.

Я подношу чашку ко рту, готовясь сделать первый глоток, как вдруг в тишине раздаётся стук. Чёткий, не громкий — но сдержанно властный. Через секунду дверь открывается.

Входит Илья. Спокойный, собранный, без лишних движений. Он никогда не приходит просто так. — Босс, к вам Станислав.

Я ставлю чашку на стол. Король не появляется без причины.

— Пусть заходит.

Станислав входит — и пространство меняется. Он не делает ничего особенного: не повышает голоса, не бросает резких взглядов. Он просто входит. Но с его появлением меняется всё — темп, ритм, даже воздух становится другим. Он не занимает пространство — он им становится.

— Доброе утро. — Смотря для кого, — киваю на кресло напротив.

Он садится, откидывается, скрестив ноги. Глядит прямо — цепко, спокойно, внимательно. — В городе неспокойно. — Я в курсе.

Немая пауза. Москва — его город. Его звериный круг. И если здесь происходит что-то без его ведома — значит, кто-то рискнул сыграть в чужую игру.

Я ловлю его взгляд. — Ты не просто так пришёл.

Он слегка усмехается, легко. — Хочу, чтобы ты поехал со мной в университет.

Я поднимаю бровь. Без слов. Он понимает.

Университет? Не в его стиле. Не его территория. Не его методы. Он замечает реакцию и продолжает: — Сегодня у меня лекция. Перед студентами. Но суть не в лекции. Там будут те, кто может нам пригодиться.

Я медленно откидываюсь в кресле, скрещивая руки. — Например? — Охотники.

Интересно. Теперь — действительно.

— Кто именно? — Сам увидишь.

Я щурюсь. Он что-то скрывает. Но Станислав не тратит время зря. Я вдыхаю, встаю.

— Поехали.

Москва. Утро. Внедорожник мягко скользит по улицам, ещё не заполнившимся шумом пробок. Город в полусне, но напряжение уже ощущается — в ритме машин, в стуке каблуков по плитке тротуаров.

Станислав рядом — спокойный, замкнутый, сосредоточенный. Я смотрю в окно, но мои мысли не о городе.

Охотники. Я знаю их лучше, чем они — себя. Они не служат закону. Они — его тень. Моя охрана — лучшие из них. Проверенные, закалённые, выдрессированные.

Если ты нарушил правила, ты становишься дичью. А у дичи два выхода: Сдаться. Исчезнуть. Чаще выбирают второе.

— Что ты хочешь от них? — бросаю взгляд на Станислава.

Он долго молчит, как будто собирается с мыслями. Взвешивает. — Помощи. В нашем деле они могут быть полезны.

Я не отвечаю. Потому что знаю — это только начало.

Дальше можно продолжить с выравниванием следующего куска — с лекцией, запахом, реакцией медведя и внутренним конфликтом. Если хочешь, сделаю это следующим шагом. Охотники знают всё об оборотнях. Их повадки, слабости, инстинкты. Они мыслят как хищники, но действуют как люди — быстро, хладнокровно, без лишних слов и колебаний. Они не спрашивают. Они стреляют.

И вот я еду туда, где их создают — в самое сердце системы, где готовят тех, кто однажды может выйти на таких, как я. Может выйти на меня.

Я усмехаюсь про себя. Что ж… посмотрим, кого они выпустили в этот раз.

Аудитория погружена в сосредоточенное молчание. Молодые лица, свежие, амбициозные, полные энергии. Они сидят, слушают — открытые, внимательные. Но я почти не слышу слов. Вместо этого чувствую.

Запах. Сначала еле уловимый, он проникает в сознание, тянется тонкой нитью, словно невидимый след. Мёд и корица — тепло, пряность, жар. Воздух становится плотнее, как будто накалён от изнутри.

Медведь поднимает голову. Он тянет носом, как зверь, выследивший дичь. Но это не дичь. Это нечто другое. Это — она.

Моя пара. Где-то здесь. В этой комнате. Среди будущих палачей.

Пульс начинает глухо стучать в висках. Я не поворачиваюсь, хотя инстинкт требует этого. Вместо этого — выдыхаю. Медленно. Глубоко. Остановить себя. Удержать зверя внутри.

Медведь рычит. Он не спит. Он ждёт. Его зов услышан, и он не уйдёт просто так.

Я нахожусь в комнате, полной охотников. Людей, которых учили выслеживать, ловить, устранять таких, как я. И среди них — она. Моя пара.

Это не ошибка. Запах не может лгать.

И хуже всего даже не то, что она здесь. Хуже то, кем она стала. Охотница. Та, что по долгу службы должна меня преследовать, ставить на прицел, нажимать на курок.

Медведь внутри взбешён. Для него всё

Я едва не усмехаюсь. Это одновременно глупо и… чертовски опасно. И — привлекательнее всего, что я когда-либо видел. Между нами уже вспыхнул конфликт. Он не утихнет. Он будет только нарастать.

Один из нас сломается. Либо я сломаю её. Либо она — меня.

Лекция продолжается уже сорок минут. Теория, законы, сухие формулировки власти. Молодёжь внимательно слушает, но по их позам, жестам, взглядам видно: им хочется движения. Им хочется действия.

Станислав бросает короткий взгляд Илье — молчаливый, как команда. Волк выходит вперёд, расправляя плечи. Его движения расслабленные, но в каждом — сила, готовая взорваться.

— Ну что, — говорит он с хищной усмешкой, скрестив руки на груди. — Давайте немного развлечёмся. Кто хочет попробовать свои силы?

Зал сразу оживляется. Смех, перешёптывания, азарт в глазах. Это не тренировка. Это испытание.

Илья — волк высшего порядка. В бою он не просто силён — он точен, быстр, беспощаден. С ним не играют — у него учатся.

Из зала выходят пятеро. Два парня. Три девушки. Первый парень — самоуверенный до глупости. Он уже воображает, как одерживает победу. Второй — более сдержанный, но глаза сверкают, он явно жаждет проверить себя.

Девушки — каждая своя. Одна — резкая, уже в стойке, словно не терпится сразиться. Вторая — внешне расслабленная, но движения выдают: всё в ней — результат точной, продуманной подготовки.

И тогда появляется она. Невысокая. Лёгкая. Слишком спокойная.

Медведь замирает. Внутри, на уровне рефлекса, я знаю: она.

Избранница моего зверя. Стоит передо мной. Готова к бою. Охотница.

Глава 6

Нельзя! Это пара!

Медведь внутри меня вскипает, напрягается, рвётся наружу, словно дикая сила, толкается в грудную клетку, требует выхода. Его голос грохочет, как гром, разрывая тишину. Остановить бой. Прекратить. Не позволить.

— Спокойнее, — бросаю ему, сдерживая дыхание.

Это же Илья. Он не причинит ей вреда.

Но я не могу не следить за ней. Она двигается иначе. Не так, как другие. Без лишней нервозности, без суетливых движений. Спокойно, уверенно, с холодной расчётливостью.

Она не просто выходит на бой. Она словно хищник, выслеживающий добычу. Анализирует, изучает, оценивает. Лисица против волка. Против самца, — ворчит медведь, недовольный её решимостью.

Медленно выдыхаю, позволяя зверю внутри меня внимательно следить за каждым её шагом. Её стойка безупречна, она не торопится, словно знает, что время на её стороне.

Илья усмехнулся, давая ей время на размышления. Секунда тянулась за секундой, но она не двигалась, не спешила с ответом. Выбрала момент, и её фигура вдруг метнулась вперёд. Рывок в сторону, резкий выпад — она проверяла его защиту, охотник, изучающий поведение добычи.

Илья ушёл от удара, но она уже захватила инициативу. Её движения стали почти невесомыми, она скользила по татами, подстраиваясь под ритм его атак. Не бросалась в безрассудные атаки, а читала каждое его движение.

Волк внутри Ильи напрягся, насторожился. Его инстинкты требовали ярости, но он сдерживал себя. Этот зверь внутри больше не рвался в бой, но не утихал, словно готовился к решающему удару.

Илья начал давить. Его движения стали быстрее, резче, он смещал вес, резал углы, вынуждая её реагировать. Она уклонялась, снова и снова, но это было лишь временное укрытие.

Он сделал ложный выпад, и она повелась на это. Илья поймал её движение, захватил её тело в свои тиски.

«Останови её!» — взревел медведь внутри него, ударяя инстинктом по его сознанию. Я сжал кулаки, подавляя порыв броситься на помощь.

Она была поймана, но в последний момент перевернула всё с ног на голову. Вместо того чтобы сопротивляться, она использовала его захват в свою пользу. Рывок вниз, перекрут, подножка — и Илья потерял равновесие. Гулкая тишина повисла в воздухе.

Все увидели это. Охотница уложила волка на татами. Но бой ещё не был окончен. Волк никогда не оставался на земле дольше, чем это было необходимо.

Его тело опережает разум, действуя прежде, чем сознание успевает осознать поражение. В этот миг он вновь атакует, и я не успеваю среагировать.

Рывок — и захват. Она ещё не успела подняться, как Илья нависает над ней, словно тень. Его движения безупречны, словно отточены до совершенства.

Её попытка уклониться обрывается жёстким броском, и глухой удар разносится по комнате. Она падает, а её тело содрогается от боли.

Всхлип. Внутри меня просыпается зверь. Он рвётся наружу, требуя защиты, мести и разрушения.

Я едва удерживаю его на грани. Кулаки сжаты, а ярость бушует в крови, заставляя сердце глухо и мощно колотиться в груди.

Я вижу, что Илья не собирается останавливаться. Его взгляд полон решимости, и он готов нанести новый удар. Но я не позволю этому случиться.

— Илья, остановись! — мой голос превращается в грозное рычание, разрывающее тишину.

Илья замер, словно время остановилось. Наши взгляды пересеклись. Волк начал понимать, что происходит, и его глаза вспыхнули осознанием. В следующее мгновение он отпустил её.

Выдохнул, но медведь не успокаивался. Его присутствие нависло над нами, как темная туча.

Мира пыталась казаться сильной, но её дыхание было прерывистым и болезненным. Она пыталась справиться с болью, но силы покидали её. Я видел, как она слабеет, и в этот момент понял: нужно забрать её, унести, укрыть, сохранить для себя.

Я приближаюсь, протягиваю руку.

— Тебе надо отдохнуть.

Она поднимает на меня взгляд, в котором злость и упрямство борются с усталостью.

— Я в порядке, — отвечает она ровно, но дыхание выдаёт её.

Ложь. Откровенная. Она явно не в себе. Я смотрю на неё сверху вниз.

Она слишком ранима. Слишком юна для таких испытаний. Слишком упряма, чтобы это осознать.

Она слишком ранима. Моя. Ей не место в таких сражениях.

— Давай сядем, — предлагаю я.

Она моргает, словно не сразу понимает слова. Встретившись со мной взглядом, осторожно садится на скамейку.

Присаживаюсь рядом. Она всё ещё напряжена. Я накрываю её плечи руками, чувствуя, как в ней борются противоречивые эмоции.

— Расслабься, — говорю я.

Хочется зарычать, как дикий зверь, и спрятать её в своих объятиях, защитить от всех бед и невзгод этого мира. Я осторожно касаюсь её напряжённых мышц, словно глажу дикого зверя, пытаясь снять невидимую броню, сковывающую её тело. Она шипит от боли, но терпит, её губы плотно сжаты, а взгляд устремлён в пустоту.

Гордая и упрямая, она всё же моя. Я чувствую, как

— Ты хорошо сражаешься, — говорю я спокойно.

Она замирает, её дыхание сбивается.

— Я охотница, — отвечает она с гордостью, будто убеждая саму себя.

Я сдерживаю усмешку, но она всё же прорывается.

— Нет, — говорю я, глядя ей прямо в глаза.

Она вскидывает голову, её взгляд становится острым, как лезвие ножа.

— Я тренируюсь, — говорит она с дрожью в голосе. — Я умею выслеживать оборотней, знаю, как…

Я сжимаю её плечи чуть крепче, и она замирает, как пойманная в ловушку птица.

— Думаешь, ты готова к охоте? — спрашиваю я спокойно, но в моём голосе звучит сталь.

Её глаза вспыхивают яростью.

— Вы не имеете права решать за меня! — кричит она дрожащим от гнева голосом.

Я медленно выдыхаю, пытаясь успокоиться.

— Права? — усмехаюсь я без веселья. — Ты понимаешь, что это значит?

Она поджимает губы, её взгляд становится холодным и отстранённым.

Я наклоняюсь ближе, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Ты ещё так молода, — говорю я тихо, но твёрдо. — Ты неопытна, горяча и слаба.

— Охота — это не просто погони и схватки. Это кровь, смерть и предательство. Это когда напарник падает, а ты не можешь его спасти. Это ночь, когда не знаешь, доживёшь ли до рассвета.

Молчу, давая ей осознать сказанное. Её взгляд мечется, словно ищет выход из ловушки, но правда уже вцепилась в её разум, как удав в жертву. Я вижу, как внутри неё идёт борьба: желание отвергнуть мои слова и страх перед неизбежным.

— Я не маленькая, — наконец выдавливает, стараясь придать голосу уверенность.

Я усмехаюсь, но без злобы. Мой голос звучит спокойно, но в нём чувствуется вес прожитых лет и увиденного.

— Для меня — да.

Она сжимает кулаки, но я вижу, как её решимость тает.

Глава 7

Проиграла.

Спина болит, мышцы гудят от усталости. Я сижу на краю татами, пытаюсь восстановить дыхание, но это не помогает. В голове пульсирует одна мысль — я упала.

Рядом кто-то идёт. Поднимаю взгляд и вижу его — того самого незнакомца. Того, кто пришёл с мэром. Высокий, сильный, опасный. В его глазах холодный расчёт, движения уверенные. Он протягивает мне руку.

Смотрю на него настороженно. Кто он такой? Почему он ведёт себя так, будто имеет право указывать мне, что делать? Но мои пальцы всё равно ложатся в его ладонь.

Тепло. Меня будто током бьёт.

Я резко отдёргиваю руку, но он уже садится рядом и кивает на лавочку:

— Сядь.

В его голосе нет приказа, но что-то заставляет меня подчиниться. Я колеблюсь, чувствуя, как всё тело ломит от усталости, и в итоге уступаю.

Он молча кладёт руки мне на плечи.

Наш диалог кажется странным. Он ведёт себя как мой отец: контролирует, раздаёт указания, словно принимает решения за меня. Это раздражает.

Как он может говорить о работе охотника, если сам никогда этим не занимался? И кто он, чтобы учить меня?

Я хочу возразить, но он уже отворачивается.

— Дамы и господа, вы стали свидетелями возможного будущего, — голос Станислава твёрд. Он смотрит на меня, и я ощущаю, как его слова проникают в самое сердце.

— Даже самые сильные могут быть уязвимы, — добавляет, и его слова повисают в воздухе.

Звонок звенит, как удар молота, и шепот волной накрывает аудиторию. Голоса сливаются в гул, но я слышу только его слова, словно они отпечатались на моей коже.

Я ощущаю его прикосновения, как горячие угли, оставшиеся после костра. Сильные руки, твёрдые, как сталь, и горячие, как огонь. Они обжигают меня изнутри, оставляя след, который я не могу стереть.

Его прикосновения не были грубыми, но они были слишком уверенными, слишком интимными. Это вызывает во мне бурю эмоций, которую я не могу контролировать. Я сжимаю кулаки, пытаясь скрыть своё раздражение.

— Я могу идти? — мой голос звучит резче, чем я хотела.

Он смотрит на меня, как хищник на добычу. Его взгляд тяжёлый, пристальный, словно он видит меня насквозь. Он не делает ни шага, ни слова не произносит, но я чувствую, как его присутствие заполняет всё пространство вокруг меня.

Софи появляется рядом, как спасительный островок в бушующем море. Она передаёт мне рюкзак и книги, её движения быстрые, но уверенные.

— Ты знаешь, кто это? — её голос тихий, но в нём слышится напряжение.

Я хмурюсь, пытаясь понять, о ком она говорит.

— Нет. А должна?

Она оглядывается через плечо, словно проверяя, не следит ли кто-то за нами. Её взгляд полон тревоги, но она молчит.

Я разворачиваюсь и выхожу из аудитории, чувствуя, как его присутствие всё ещё висит в воздухе, как тень на стене.

— Демид Бурый. Судья, — произнёс она.

Я замерла. Несколько секунд я не могла найти слов. Затем меня словно током прошибло.

Судья! Теперь ясно, почему он ведёт себя так уверенно и раздаёт указания. Человек, перед которым трепещут преступники. Оборотень, которого уважают даже самые влиятельные стаи. Мужчина, который вершит судьбы. Теперь понятно, почему в аудитории повисла напряжённая тишина. И почему внутри меня поднимается странное чувство?

Не страх, не уважение — что-то другое, противоречивое.

— Что он здесь делает? — спросила, будто это что-то меняло.

Софи пожала плечами.

— Станислав Король привёл его сюда для лекции, — сказала она. — И, кажется, не только для неё.

Я замолчала. В голове царил хаос.

Меня всё ещё раздражало, как он говорил со мной: снисходительно, как с ребёнком, будто я ничего не понимаю.

После лекции Демида Бурого я его больше не видела.

Остальные занятия прошли спокойно. На меня никто не смотрел, никто не уделял мне особого внимания. Но только теперь, в конце дня, я осознала, как сильно его появление меня потрясло. Последняя пара — спарринг. Здесь я точно не проиграю.

Мой партнёр, Владимир, сильный, выносливый, быстрый. Я хорошо знаю его стиль. Мы тренировались вместе, его тактика для меня знакома.

Перед выходом на татами быстро переодеваюсь в удобный костюм.

В раздевалке слышатся разговоры. Кто-то обсуждает прошедшие занятия, кто-то смеётся, создавая лёгкую атмосферу перед боем.

Пара движений, чтобы размять плечи.

На татами Владимир усмехается, не сводя с меня глаз.

— Слышал, ты сегодня уложила на лопатки главу охраны Бурого, — говорит он, легко перемещаясь по кругу.

Я не отвлекаюсь. Делаю первый шаг, внимательно следя за его движениями.

— Много всего говорят, — отвечаю спокойно.

Он смеётся.

— Но редко охотники могут похвастаться таким успехом.

— Значит, мне повезло, — парирую, не отводя взгляда.

Он резко переносит вес, проверяя мою защиту. Я ухожу в

Наступает тишина. И бой начинается. Владимир сразу атакует.

Шаг вперёд, ложный выпад, чтобы отвлечь меня. Но я вижу его приём.

Не на того напал. Сдвигаюсь в сторону, избегая удара, но он быстро меняет направление.

Опытный. Сильнее меня. Но не быстрее. И не осторожнее.

Я использую его движение, делаю подножку, и он теряет равновесие.

Но Владимир не падает.

Только ухмыляется.

— Быстро, но этого мало.

— Проверим?

Он снова идёт в атаку, но теперь я не жду.

Резко сокращаю дистанцию, ухожу под его удар, выворачиваюсь, наношу свой.

Он блокирует, но не полностью.

Моя ладонь касается его рёбер, не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал.

Он прищуривается.

— Вот это уже совсем другое дело.

Не отвечаю. Он снова делает движение, снова наносит удар.

Снова пытается поставить меня на место.

Но я не намерена проигрывать.

Мы двигаемся по кругу, ищем слабые места друг друга.

Владимир давит физически, старается загнать меня в угол, но я не поддаюсь.

Читаю его движения, предугадываю следующую атаку.

В очередной раз он делает резкий выпад, пытаясь поймать меня на ошибке.

Ловлю момент, уверенно ухожу в сторону, подныриваю под его руку и резким рывком выталкиваю его из равновесия.

Владимир теряет опору, пятится назад, но удерживается на ногах.

Он щурится, оценивающе смотрит на меня.

— Я начинаю верить слухам, — с усмешкой говорит он, потирая бок.

Я лишь пожимаю плечами в ответ.

Готовлюсь к очередной атаке.

Но вдруг бой останавливается. Атмосфера в зале меняется.

Чувствую, как спины ребят слегка напрягаются, а аудитория затихает.

Как будто что-то тяжёлое опустилось на нас. Не сразу понимаю, что произошло.

Но когда вижу его, всё встаёт на свои места.

Демид Бурый стоит у входа.

Прямой, уверенный, с тем же холодным, оценивающим взглядом.

И смотрит на меня.

Глава 8

Я не свожу глаз с неё, пока она уходит. Каждое её движение, каждый шаг отзываются в висках, будто раздражающий звук, который не заглушить.

Пара исчезла.

Медведь внутри меня рычит, ворочается, недовольный. Его нетерпение давит на нервы, толкает изнутри, словно заставляя сорваться и вернуть её обратно.

Но я не двигаюсь. Держу себя в руках.

— Босс? — раздаётся голос Ильи.

Я моргаю, медленно поворачиваюсь. Передо мной напряжённый Илья, в глазах — непонимание. Он чувствует напряжение в воздухе. Ему не нужно быть гением, чтобы понять: что-то не так.

Он нервно трёт шею, подбирая слова.

— Я… эм… не знал.

Голос осторожный, он избегает моего взгляда. Значит, он всё-таки что-то почувствовал. Я смотрю на него дольше, чем нужно.

Илья выдерживает мой взгляд. Волки не отступают первыми.

— Всё нормально, — говорю я, стараясь сохранить спокойствие, хотя это даётся мне с трудом.

Илья кивает, не веря, но молчит. Я не хочу сейчас разговаривать. Не хочу обсуждать её.

Я делаю шаг в сторону.

— Босс, что-то не так? — тихо спрашивает Илья.

Я не сразу отвечаю.

— Мне нужна вся информация об этой девушке. Собери всё, что сможешь.

Илья замирает, прищуривается, но не задаёт лишних вопросов. Кивает и уходит. Я медленно выдыхаю, сдерживая зверя внутри.

— Ого, друг, да ты не просто так завелся, — раздаётся насмешливый голос за спиной.

Я не оборачиваюсь. Станислав всегда всё замечает. И, судя по тону, он уже предвкушает, как припомнит мне этот момент.

— Похоже, ты нашёл пару.

Он смеётся, словно уже знает, чем всё закончится. Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него спокойно, без слов.

Но внутри меня бушует огонь. Ярость. Желание.

— Помолчи.

Станислав ухмыляется, но молчит. Он помнит, как срывался два года назад. Тогда он думал, что сможет сдерживаться, но понял: с парой это невозможно. Правила больше не действуют.

— Пойдём, — сухо говорю я и разворачиваюсь. — Дел ещё много.

Не оглядываюсь назад. Пора забыть её. Но медведь внутри не согласен.

Мы сидим у окна. В зале играет тихая музыка, создавая спокойную атмосферу. Идеальное место для важного разговора без спешки и суеты.

Смотрю на Станислава. Он выглядит расслабленным — редкое для него состояние. В его лице что-то изменилось. Не мягкость, а скорее внутренняя гармония. Он получил то, что хотел.

— Как Сабина? — спрашиваю, поднося бокал к губам.

Станислав улыбается, и в его глазах вспыхивает тёплый свет.

— Отлично. Близнецы не дают ей покоя ни на минуту.

Он смеётся искренне, легко, без всякой фальши. Год назад он стал отцом. Медведь внутри затихает. Семья. Потомство.

Делаю вид, что не замечаю его реакцию, но наблюдать за ним становится всё интереснее.

Станислав всегда был жёстким, расчётливым и без сантиментов. Но сейчас, когда он говорит о семье, его голос звучит тепло, чего раньше не было.

— Как долго ты её добивался? — удивлённо спрашиваю я.

Он ставит бокал на стол и слегка усмехается.

— Почти год.

Я приподнимаю бровь. Год? Да даже для оборотней это срок. Но в его глазах нет ни тени сомнения. Он не жалеет ни об одном дне.

— Но это того стоило, — говорит спокойно, без пафоса. Просто констатация факта.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Она ведь сначала не признавала тебя?

Станислав ухмыляется шире.

— Помню, как она посмотрела на меня, когда я сказал, что мы пара, — говорит он.

— И как?

— Как будто я сошел с ума.

Я усмехаюсь. Сабина — не из тех, кто сдается без боя. Настоящая львица.

— Они ненавидят, когда им ставят условия. Что ты сделал?

Станислав спокойно режет мясо.

— Все, что нужно, чтобы она поняла, — отвечает он коротко. Бросает на меня взгляд. — Теперь мы семья.

Это все, что он говорит. Медведь внутри доволен. Так и должно быть.

— У тебя все просто, — хмыкаю, сжимая вилку сильнее, чем нужно. — Вы ведь одного вида. А моя — человек. Охотница.

Станислав приподнимает бровь, откидывается и ухмыляется.

— Хуже, — спокойно говорит он. — Она лучшая на курсе. Уже в списке элитного пополнения.

Моя челюсть сжимается. Медведь внутри рычит — и я вместе с ним. Она не просто справилась. Она превзошла все ожидания.

И сейчас она на грани. Вилка гнется в моих пальцах. Станислав молчит, наблюдает, ждет. Я не спешу отвечать. Просто перевариваю информацию. Злюсь.

— Можешь повлиять? — спрашиваю наконец. Голос ровный.

Он прищуривается, задумывается.

— Могу. Но тебе не жалко девчонку?

Медведь внутри поднимается. Мне — нет. Она не должна быть на линии огня. Не рядом с ними. Я смотрю на Станислава без тени сомнения.

— Нет. Ты знаешь, что они делают. И что делаем мы.

Он кивает в знак согласия. Как никто понимает. Это не вопрос, а твёрдое решение.

— И как ты это сделаешь? — Станислав смотрит внимательно, его голос спокоен, почти ленив. Он изучает меня, оценивает, проверяет, насколько серьезны мои намерения.

Усмехаюсь. Не отвечаю. Пусть сам догадается, на что я способен.

— Я найду способ, — говорю наконец, глядя ему прямо в глаза. В голосе ни капли сомнения.

Я не гадаю и не ищу лазейки. В моей жизни ещё не было ситуации, из которой я бы не вышел победителем.

— Я всегда нахожу, — добавляю тише. Станислав качает головой.

Его усмешка больше не насмешливая — теперь в ней понимание и лёгкий скепсис.

— Ты правда думаешь, что сможешь просто вырвать её из этой жизни? — спрашивает он. В голосе нет упрёка, только предупреждение.

— Она моя, — отвечаю спокойно.

Без угроз и пафоса. Просто факт. Станислав усмехается.

— Сабина тоже была моей, но это не сделало её покорнее. Если она настоящая охотница, то просто так не сдастся.

Молчу. Пусть его слова повиснут в воздухе.

— Я не собираюсь ждать год, как ты, — его голос спокоен, но твёрд. Чужих сценариев не будет.

Станислав прищуривается, но не спорит. Лишь коротко качает головой.

— Посмотрим, — бросает он.

Но нет, не посмотрим. Я не позволю обстоятельствам решать за меня.

Буду действовать по-своему. В тишине раздаётся тихий скрип двери. Входит Илья. Спокойный, сосредоточенный. В руках у него папка — тонкая, закрытая, но тяжёлая. Он подходит, кладёт её на стол и слегка двигает ближе.

— Всё, что смог найти, босс, — говорит он ровно.

Не спешу брать папку. Просто смотрю на её закрытую обложку. Внутри — несколько листов бумаги. Но за ними — её жизнь. То, что она скрывает. И теперь всё это знаю я.

Глава 9

Бурый вошёл в зал так, будто это его личное пространство. Его тяжёлый, ощутимый взгляд, казалось, проникал в самую душу, даже если я старалась не смотреть в его сторону. Остальные замерли, как будто ждали чего-то неминуемого, а я пыталась сделать вид, что всё в порядке.

Но раздражение уже нарастало, словно невидимая волна, заставляя мои кулаки сжиматься.

— Добрый день, Демид Викторович, — тренер подошёл к нему с явным почтением, приглашая в кабинет.

— Продолжайте, — ответил он равнодушно, даже не взглянув на нас.

После этого всё пошло наперекосяк. Тренировка потеряла свою привычную динамику. Никто не хотел сталкиваться с его взглядом, движения стали осторожными, а глаза то и дело устремлялись к тренерской комнате. Даже Владимир, с которым мне предстояло провести спарринг, выглядел напряжённым, словно ожидал, что судья сейчас выйдет и всех разгонит. Я пыталась сосредоточиться, но в голове всё ещё звучали слова, сказанные им на лекции.

Дверь тренерской комнаты открылась.

— Мирослава, иди на татами, — спокойно произнёс тренер.

Меня охватило тревожное предчувствие.

— С кем? — спросила я, поправляя перчатки.

Тренер не успел ответить.

— Со мной, — раздался голос Демида, и моё сердце пропустило удар.

Он стоял передо мной, высокий, невозмутимый, с хищной грацией в своей расслабленности.

— Это нечестно, — усмехнулась я, скрестив руки на груди.

— Я буду сдерживаться, — пожал он плечами, будто это не имело значения.

Люди вокруг притихли. Понимаю, что это больше похоже на показательную порку, чем на честный бой. Но он ошибается, если думает, что я отступлю.

Пусть он крупнее и сильнее, лёгкой победы не будет.

— Мираслава, готова? — тренер говорит ровно, замечаю в его голосе напряжение.

Он волнуется. Это мне не нравится. Втягиваю воздух, выпрямляюсь. Стараюсь не выдать эмоций.

— Да, — отвечаю твёрдо, хотя внутри что-то сжимается.

Готовлюсь к спаррингу, но тревога не уходит. Мой противник — не студент. Он другой. Бурый, мощный, внушительный, словно высеченный временем камень — несокрушимый, неуязвимый.

Каждое его движение — как у хищника, который уверен, что он здесь главный. Он сильнее и не видит во мне соперника. Я чувствую себя добычей, а он — судьёй, который соблюдает закон и работает с документами.

Думала, он будет просто наблюдать. Спокойно, с оценивающим взглядом. Но когда началось движение, всё пошло не так. Он не должен был так двигаться.

И через пару секунд я понимаю: это не просто спарринг.

Это вызов.

— Покажи, насколько ты готова, Мира, — голос Демида низкий, глухой, в нём чувствуется предупреждение.

Он не торопится. Двигается медленно, будто прогуливается по татами. Но это обман. Каждый мускул напряжён, тело под контролем до миллиметра.

Не делает первый шаг — выжидает. Стоит напротив, как будто предлагая начать, дать повод. Его поза расслабленная, но я вижу — это маска. Внутри он собран, как натянутая тетива. Следит за каждым моим движением. Глаза прищурены, дыхание ровное. Это спокойствие пугает больше, чем агрессия.

Держит дистанцию. Не суетится, не делает лишнего движения — будто знает, чем всё закончится. Специально? Или просто развлекается? Как будто я — охотница, а он — беззащитная жертва. Но всё наоборот. Он уверен, что я не опасна. Это бесит.

Гнев раздувается в груди.

Просто делает шаг в сторону, ускользая от удара. Не блокирует, не отбивает — как будто это ему не нужно. Он играет. Даёт мне поверить в мой шанс.

Рывок. Атакую первая — быстро, резко, с яростью. А он… даже не напрягается.

И это бесит ещё больше. Следующий удар — ниже, быстрее. Но он снова уходит. Будто знает, куда я направлю силу. Сжимаю зубы, стараясь не показать злость. Он не должен её видеть. Бью ещё — резко, упрямо.

На этот раз он не отступает. Просто перехватывает мой кулак. Плавно, без усилия. Как будто ловит мяч, а не удар. И в эту же секунду — движение. Он делает шаг в сторону, разворачивая меня, и одним рывком тянет вперёд. Мир переворачивается. Мгновение — и я оказываюсь спиной к его груди. Он держит меня крепко, одной рукой за запястье, второй — фиксирует плечо.

Я в ловушке. Холодной. Точной. Необратимой. Тело в напряжении, мышцы горят от злости. А он дышит ровно, спокойно — прямо у моего уха. Даже не сбился. Просто держит меня так, как ему удобно. Резко дёргаюсь, пытаясь вырваться — но его хватка не сдвигается ни на миллиметр.

Как будто я и не сопротивляюсь вовсе.

— Спокойно, Мира, — голос ровный. Без насмешки, но с такой уверенностью, от которой подгибаются колени.

— Ты не соперник.

Слова бьют сильнее, чем удары. Я вздрагиваю. Гнев снова вспыхивает — жарко, ярко.

— Отпустите, — рычу, всё ещё пытаясь вырваться. Но

— Давай заключим пари, — вдруг произносит он. Голос — лениво-насмешливый. Словно вся эта сцена его забавляет.

Я замираю, прислушиваясь. Но ярость перекрывает смысл.

— О чём вы? — бросаю раздражённо, вырываясь уже не из тела, а из слов.

Демид отпускает руку — внезапно, без предупреждения. Резко оборачиваюсь — и ловлю его взгляд. Он смотрит прямо на меня, слегка склонив голову.

— Всё просто, — говорит медленно, будто смакуя каждое слово. — Положишь меня на лопатки — больше меня не увидишь. Проиграешь — пойдёшь со мной.

Я моргаю, сбитая с толку.

— И всё? — изумлённо приподнимаю бровь, как будто он только что предложил продать душу за плитку шоколада.

— Идёт? — спрашивает с той же самоуверенной ухмылкой.

Я уже собираюсь кивнуть — но он опережает меня. Голос становится ниже, твёрже:

— Подумай. Обратного пути не будет.

Его глаза не мигают. Он не блефует. Что-то внутри дрожит — но азарт уже бурлит в крови. Я прикусываю губу. Смотрю на него.

— Идёт, — шепчу.

Я принимаю вызов.

Глава 10

Медленно открываю папку. Первая страница, фотография. Взгляд мгновенно цепляется — будто сам решает, на чем мне сейчас остановиться.

Замираю. Легкий спазм сжимает легкие. Глубоко вдыхаю, но воздух обжигает горло, как раскаленный металл. Шок.

Это не просто удивление или гнев. Эмоция холодная, пронизывающая до костей. Она скручивает нутро в болезненный ком. Это она. Девочка, которая выжила. Мираслава. Имя глухо звучит в голове, застревает на языке.

Смотрю на фотографию, но вижу не только то, кем она стала. Перед глазами другое.

Четырнадцать лет. Тело на носилках. Сломанное, хрупкое. Вся в синяках, ссадинах, крови.

Запах горелой резины и металлический привкус страха в памяти.

Гул сирен, нарастающий, глухой. Паника вокруг. Люди мечутся, кричат, но я вижу только её. Моргнуть — перед глазами вспышка. Автокатастрофа. Сломанные металлоконструкции, искореженные корпуса машин.

Я помню отчет наизусть. Тогда это были просто факты. Прочитал, принял, перелистнул страницу.

Её семья погибла, она выжила. Тогда я ничего не чувствовал. А сейчас понимаю: если бы в тот день все пошло иначе, я бы потерял её. Навсегда.

Медведь внутри замолкает. Мы осознаем это вместе. Второго шанса не было бы. Нас не было бы никогда.

Пульс глухо стучит в висках. Я опоздал на пять лет.

Медведь внутри рычит. Смотрю на папку. Пальцы сжимаются крепче, будто хваткой можно изменить то, что уже написано. Но реальность не перепишешь. Факты врезались в сознание, зацепились за каждый угол.

Это она. Та самая девочка. О чьём деле я знал больше, чем о своих людях. Чьи рапорты перечитывал снова и снова. Которую никогда не видел вживую.

Выжившая. Потерявшая все.

— Что-то узнал? — голос Станислава возвращает меня из глубины мыслей.

Медленно поднимаю на него взгляд.

— Она — та девочка.

На секунду он замирает. Не моргает, не дышит — но я вижу, как внутри срабатывает память.

Щелчок. В голове Станислава промелькивает всё: год, протоколы, шум. Он помнит.

Пять лет назад он только принял власть. Москва ещё не подмяла остальные города, но уже диктовала правила.

Это дело было тогда слишком громким, чтобы замять. Политическим. Опасным.

Он знает. Не хуже меня.

— Чёрт… — Станислав откидывается на спинку стула, ладонью проводит по лицу. — Тебе досталась не просто охотница. Это она.

Я киваю. Молча. Он выдыхает, качает головой, будто не верит. Но уже понимает, с чем мы столкнулись.

— Значит, ты для неё — тот самый судья.

Я знаю, о чём он говорит. Для неё я — просто новый человек. Преподаватель. Возможно, мужчина, который смотрит слишком внимательно. Но на деле — я куда больше.

Не просто оборотень. Не просто тот, кто заявил права. Я — тот, кто подписал приговор тем, кто уничтожил её семью. Последняя инстанция. Судья.

Она об этом не знает. Пока. И пусть не знает.

Что она увидит во мне, когда правда всплывёт? Того, кто восстановил справедливость? Или того, кто отнял у неё месть?

Но прежде, чем она получит ответы, я скажу главное: она — моя. Её жизнь больше не принадлежит ей одной. Это будет не просто. Но я не привык отступать. Медведь уже всё решил.

Она — наша. И в этом я не сомневаюсь ни на секунду

— Забрать её нужно как можно скорее, — коротко бросаю Станиславу, пожимая руку.

Он ухмыляется, но не спорит.

Я направляюсь в университет. Параллельно решаю вопросы по её обучению. Если она всё ещё думает, что у неё есть выбор — скоро поймёт: его нет. Медведь недоволен. Её запах уже здесь — доносится из зала. Значит, снова на татами.

После того, как уже получила удар?

Я едва сдерживаю усмешку. Решила доказать, что сильная? Вхожу в зал. Направляюсь к тренеру.

Он смотрит на меня с интересом.

— Демид Викторович, — кивает.

— Есть разговор.

Пара коротких фраз — и вот уже звучит предложение: провести показательный бой с лучшим из студентов. Не нужно спрашивать, кто это будет. Среди шума слышу её имя.

— Мираслава.

Она выходит вперёд. Сконцентрированная и напряжённая. Бой начинается внезапно. Она двигается быстро, старается держать дистанцию. Но эмоции берут верх. Она злится. Раздражена.

И это правильно. Потому что злость — враг разума.

Она ошибается снова и снова — даже не замечает, как я загоняю её в ловушку. Если бы была опытнее, не повелась бы на такой очевидный манёвр. Но ей не хватает хладнокровия.

Молодость. Упрямство. Эмоции вместо расчёта. Я вижу всё. Она — нет.

Мне остаётся только ждать, пока она сама не подставится.

Шаг вперёд — и бой ломается. Она не успевает перестроиться.

Я перехватываю движение, блокирую руку, тяну — и в следующую секунду она уже в моём захвате. Спиной к моей груди. Запястье в моей руке. Запах. Тёплый, пряный. До боли знакомый.

Медведь внутри вздрагивает. Замирает — и тут же рвётся вперёд.

Проклятье. Годы контроля. Подавленных инстинктов. И одного прикосновения достаточно, Чтобы зверь оскалился. Глубокий вдох. Сжимаю хватку крепче. Пусть чувствует. Пусть понимает — она уже проиграла, даже если ещё этого не осознала.

Смотрю сверху вниз. Вижу, как в ней всё кипит: злость, упрямство, пульсирующее «не сдамся».

Но она не думает. И в этом её слабость. Она уже вырыла себе яму. Осталось только дождаться, когда шагнёт внутрь.

— Давай заключим пари, — бросаю, лениво, спокойно. Ослабляю хватку, но не отпускаю.

Её дыхание сбивается. Настороженность во взгляде.

— О чём вы?

Она хочет вырваться — и одновременно понять, чего

— Всё просто, — отвечаю. — Положишь меня на лопатки — больше меня не увидишь. Проиграешь — пойдёшь со мной.

Молчание. Я вижу, как мысль проносится в её взгляде. Секунда — и она кивает.

Без раздумий. Импульсивная. Опять. Но мне и не нужно, чтобы она думала.

Я выиграл в тот момент, когда она не спросила: а что будет потом?

Потому что потом — уже моя игра. И её выбор — теперь в моих руках.

Глава 11

Я не слушаю. Я не хочу слышать. Этот голос — холодный, как лёд, уверенный в своей правоте, словно высечен из гранита, режет слух, как лезвие ножа.

Он смотрит холодно, словно видит во мне лишь пустоту. Ни раздражения, ни сочувствия. Только отстранённое наблюдение, как за неудачным экспериментом.

— Ты слишком торопишься, — говорит он ровным, почти безразличным голосом.

Сжимаю зубы до боли и, не раздумывая, бросаюсь вперёд. Механически, как раненный зверь, который уже не чувствует ни боли, ни страха.

Но его там нет. Он уходит с траектории с пугающей лёгкостью, будто заранее знал, где я окажусь. Это не бой. Это демонстрация нашей разницы.

— Напор — это хорошо, — произносит он с ленивой насмешкой. — Но без расчёта ты становишься мишенью.

— Замолчите! — кричу, теряя самообладание. Снова бросаюсь вперёд, подавляя сомнения.

Удары в пустоту. Шаги глухие, как по воде. И только его голос звучит ясно, словно прорезая тишину.

— Слишком широкий шаг.

Лёгкое прикосновение — и он ловит меня за запястье. Холодное, как лёд. Центр тяжести смещается, я теряю равновесие и падаю. Но он удерживает меня.

— Не спеши, — говорит мягко, но с лёгкой насмешкой. — Думай.

Пытаюсь вырваться, но его хватка крепка. Он не причиняет боли, но не отпускает. Он не ломает — контролирует.

— Думай, — повторяет тихо, как приговор.

Рывок — и он отпускает меня. Я отступаю, едва удерживая равновесие. Тяжело дышу, но стою.

Я не сломлюсь. Не позволю себе.

Он снова не атакует, просто уклоняется от удара, будто не хочет играть всерьёз.

— Не повторяй одно и то же, — говорит он. — В реальном бою тебя бы уже не было.

— Если я бесполезна, зачем всё это? — срываюсь.

Я тренировалась. Я заслужила быть здесь. Я не игрушка. Он усмехается, но не вслух, а глазами.

— Чтобы ты поняла.

Сжимаю кулаки. В груди поднимается ярость. Рывок — и я бью со всей силы. Вкладываю в удар злость и отчаяние. Но его уже нет на месте. Удар пропадает впустую. Снова и снова. Быстрее, быстрее. Я бью воздух, а он уходит. Даже не сопротивляется.

Словно знает все мои движения заранее. Я злюсь. Вскрикиваю и бросаюсь вперёд.

Он встречает меня. Его ладонь ловит мою кисть. Лёгкий поворот — и я уже лечу.

Татами ударяет меня в спину. Груди не хватает воздуха. Перед глазами белый шум.

Я снова проиграла. Поднимаю голову. Он стоит надо мной, его тёмные глаза спокойны.

— Упрямая, — говорит он тихо. — Но упрямство без понимания — безумие.

Пытаюсь встать. Он кладёт ладонь мне на плечо.

— Безумие — это смерть, — произносит он, как приговор.

Хочется кричать, броситься на него, но я не двигаюсь. Сегодня я не выиграю. Он поднимается первым. Я остаюсь лежать, смотрю в потолок.

— Вставай. Урок окончен, — говорит он.

Протягивает руку. Я принимаю её — и сразу жалею об этом. Поднимаюсь. Спина ноет, зубы сжаты, чтобы не выдать слабость. Но его взгляд уже не на моей боли. Он смотрит на меня как на добычу.

— Теперь ты идёшь со мной, — говорит он спокойно, но в его голосе чувствуется хищник.

Я отшатываюсь, но поздно. Он двигается легко и уверенно. И я уже в его руках. Подхват. Лёгкий, непринуждённый.

— Отпусти! — бью его по плечу, но он не реагирует.

Мне не хватает воздуха — от ярости или оттого, как легко он меня удерживает.

— У меня пара! — кричу я, пытаясь вырваться. — Ты не имеешь права!

Он молчит. Просто несёт меня. Воздух в зале будто застыл.

Каждый шорох и движение теперь гулким эхом разносятся в тишине. Чувствую на себе взгляды. Люди переглядываются. Кто-то что-то шепчет, но никто не осмеливается вмешаться. Даже тренер молчит. Он знает, кто перед ним.

Демид Бурый — не просто судья. Он закон. Но не для меня.

— Ты пока не в том положении, чтобы принимать решения, — его голос ровный, ленивый, словно происходящее его совсем не волнует.

Я на мгновение замираю. Потом снова пытаюсь вырваться, но всё бесполезно. Он даже не напрягается.

— Ты не имеешь права! — крикнула, пытаясь вырваться из его рук.

— Ты проиграла пари, — ответил он спокойно. — Значит, идёшь со мной.

Я тяжело дышала, сердце колотилось. Как же глупо было соглашаться на этот вызов! Эмоции захлестнули меня, и вот я здесь, в плену его безразличия.

Я знала, что он сильнее меня. Знала, что у меня не было шансов. Но всё равно приняла этот вызов. И теперь он имеет полное право на свой приз.

Демид усмехнулся.

— Я всегда напоминаю тем, кто торопится, что за свои слова нужно отвечать, — его голос оставался ровным, но в нём слышалась сталь.

Я злилась. Дёргалась, пыталась вырваться, но его хватка была железной. Он нёс меня, как будто я была бездушной вещью.

— Я могу идти сама, — процедила я сквозь зубы. — Отпусти.

Он остановился, но только на мгновение.

— Уверена? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.

Я стиснула зубы.

— Да! — выкрикнула я.

Он поставил меня на ноги резко, но без грубости. Я едва удержалась на ногах, спина была напряжена, дыхание сбилось. Подняла голову, посмотрела ему в глаза. В его взгляде, горячем и уверенном, не было ни капли сомнения. Он знал, что я не отступлю. Что не сбегу. Что этот выбор — тоже часть проигранного мной пари.

— Тогда иди, — тихо сказал он, но в его голосе звучала сталь.

Глава 12

Она стояла неподвижно. Глаза горели, губы сжаты в упрямую линию, плечи напряжены. Казалось, она готова броситься в бой снова, несмотря на поражение.

Маленькая лисица — упрямая, дикая, без границ.

Она понимала, что проиграла, но не признавала этого.

Я видел, как в ней борются эмоции: злость, обида, гордость, желание бросить мне вызов, даже понимая, что результат будет прежним.

Интересно, что она предпримет?

— Ну? — тихо спросил я, изучая её, словно редкое животное.

Она молчала. Только сжимала кулаки, словно надеялась, что сила поможет ей взять себя в руки.

Я медленно шагнул вперёд.

Хорошо. Проверим, сколько в ней истинного огня.

— Ты говорила, что можешь идти сама, — напомнил, наклоняя голову и сокращая дистанцию.

Она резко выдохнула, но всё ещё молчала. Я ждал. Она сделала шаг. Не назад. Вперёд.

Напряжённая, злая, но идущая сама. Хороший выбор. Я улыбнулся краешком губ.

Теперь игра перешла на новый уровень.

— Это был нечестный бой! — крикнула, стоя передо мной, сжав кулаки и дрожа от гнева. Её грудь вздымалась от сбившегося дыхания, а глаза пылали.

О, хорошая девочка.

Она кипит, сопротивляется, ищет выход из безвыходной ситуации. Верит, что может что-то изменить.

— Тогда учись быть честной, — говорю я, не оставляя места для спора. — Хочешь быть охотницей? Веди себя, как охотница. А не как избалованный ребёнок, который устраивает истерику из-за того, что у него отобрали игрушку.

Её запах меняется. Он становится резким, колючим, как первые заморозки. Зверь внутри меня делает глубокий вдох, наслаждаясь её раздражением.

Она злится, но не знает, куда выплеснуть эмоции.

— Я не ребёнок! — рычит, делая шаг вперёд, словно пытаясь оказать давление.

Как забавно.

Я медленно выдыхаю, позволяя лёгкой усмешке скользнуть по моему лицу.

— Докажи.

Она замирает, её взгляд встречается с моим. Я вижу, как внутри неё идёт борьба. Она ищет выход, но его нет.

Её упрямство почти забавно. Но толку от него — никакого.

Она может злиться, бросать на меня взгляды, полные ярости и отчаяния. Но решение уже принято. Она не выйдет на охоту за теми, кто способен свернуть ей шею одним движением. Пара будет в безопасности.

— Вот и замечательно, — киваю, пропуская её к выходу. Мира хочет возмутиться, но пока не знает как. Пока что. Но я чувствую, что она найдёт способ. Попытается сбежать. Попытается доказать, что я не имею права её контролировать.

Ах, малышка… Я жду этого момента. Жду, чтобы снова показать ей, что её упрямство — это не оружие, а нож без рукояти. Если ты хочешь играть — играй. Но правила в этой игре устанавливаю я.

Её документы уже у меня. Диплом? В моих руках. Она может злиться сколько угодно, но теперь она — моя. Я не позволю ей сделать шаг туда, где она не выживет.

Станислав понял, зачем это нужно. Благодаря ему я избежал лишних вопросов. Теперь девочка будет учиться у моих парней.

У лучших охотников. Тех, кто знает границы. Тех, кто покажет ей, что бой — это не изящная дуэль с равными шансами, а жестокая, грязная схватка за выживание.

Если она хочет драться — пожалуйста. Но по моим правилам. По тем, которые её не убьют. Если попытается сбежать?

Я знаю, где её искать. Знаю, как её остановить. И когда этот момент настанет…

Она поймёт, что выбора у неё не было.

Помогаю ей сесть в машину. Приглушённый свет приборной панели, тихий гул мотора, дыхание города за стеклом. Мираслава сидит на заднем сиденье, но внутри неё напряжение, ощутимое, как натянутая струна. Зверь в груди лениво приоткрывает глаза, словно пробуждаясь от долгого сна.

Её злость, обида и негодование ощутимы каждой клеткой моего тела. Она не привыкла к контролю, не привыкла, что кто-то может просто взять и решить за неё. Добро пожаловать в мою реальность, малышка.

Илья за рулём. Он молчит. Не задаёт вопросов. Слишком хорошо знает, когда лучше не лезть.

— В номер, — коротко бросаю я.

Илья молча кивает, и машина плавно трогается с места. В салоне тишина. Она хочет заговорить, её дыхание становится чаще, грудь вздымается быстрее. Но сдерживается. Умница. Дай себе время осознать, в каком положении ты теперь находишься. Потому что назад пути нет.

— Куда мы едем? — её голос звучит резко, почти требовательно. Я не сразу отвечаю. Солнце бросает блики на стёкла машины, снаружи — оживлённый город: спешащие люди, шум машин, короткие сигналы.

— В отель, — отвечаю ровно, не глядя на неё. Она моргает, осмысливая слова.

— А мои вещи?.. — голос её дрожит, но в нём всё ещё слышится сталь.

Я киваю Илье, коротко, но уверенно.

— Заберут, — мой ответ звучит как приговор.

Её лицо искажается от гнева, губы сжимаются в тонкую, напряжённую линию.

— Документы? Учёба? — она выдавливает из себя, словно каждое слово стоит ей огромных усилий.

— Закончила, — отвечаю я, не дрогнув ни на мгновение.

— Я сама решу, когда… — начинает, но я перебиваю её, поворачивая голову и встречая её взгляд.

— Уже решено, — мой голос холоден, как лёд.

Она тяжело дышит, словно пытается найти силы для новой атаки. Взгляд её метнулся к окну, будто она ищет там спасение или выход.

— То есть вы просто… забрали меня? — в её голосе слышится смесь недоумения и ярости.

Я чуть наклоняюсь вперёд, опираясь локтем о подлокотник, и моя улыбка, холодная и кривая, напоминает лезвие ножа.

— Ты сама согласилась, — говорю, и в этих словах — вся правда.

Её щёки вспыхивают, но она быстро берёт себя в руки, словно гася огонь внутри. Малышка ещё не понимает, что спор с нами — это как пытаться погасить бурю в океане голыми руками. Пока что.

— И долго я там должна сидеть? — её голос дрожит, но в нём уже нет прежней ярости.

Я улыбаюсь, но эта улыбка — не для неё. Это улыбка хищника, который уже получил свою добычу.

— Столько, сколько потребуется, — отвечаю я.

— Вы нарушаете статью 3, пункт 7 Кодекса безопасности оборотней! — её голос звучит резко, поворачиваю голову, чтобы встретиться с ней взглядом.

Её слова — это карта, брошенная на стол, но я уже знаю, что она не козырь.

Она что, всерьёз думает, что закон, который я сам же и написал, сможет меня остановить?

— Забавно, — усмехаюсь, приподнимая бровь. — Веришь, что это сработает?

Она вскидывает голову, подбородок вздёрнут, спина прямая.

— Закон для всех один.

Я коротко смеюсь. Смело. Безумно, но смело.

— Мой же кодекс мне цитировать? — голос ленивый, но с металлом. — Интересный подход.

Она молчит, но я вижу, как внутри неё бушует буря. Гордая. Упорная. Верит, что законы на её стороне. Наивная.

— Хорошо. Раз ты такая умная, скажи, что в статье 2, пункте 4?

Она хмурится, молчит. Но вот её глаза расширяются. Поняла. Теперь мы на одной волне.

— Оборотни, нашедшие истинную пару, имеют исключительное право на её защиту, контроль и опеку… — задыхается на последних словах, будто они застревают в горле.

Резко замолкает, сжимает кулаки, пытаясь удержать себя. Но я вижу, как в ней всё кипит.

Довольно киваю, глядя, как осознание накрывает её.

— Умница.

Она глубоко

— Ты не можешь мной командовать, — хрипло произносит она.

Я усмехаюсь и наклоняюсь ближе, позволяя ей почувствовать тепло моего дыхания на коже.

— У меня есть право делать всё, что нужно, чтобы ты не навредила себе.

Глава 13

Машина плавно останавливается у входа в один из самых роскошных отелей Москвы.

Закрытый внутренний двор окутан мягким светом фонарей. Здесь царит идеальная тишина, которую изредка нарушают приглушённые голоса охранников. Чужих здесь не бывает.

Кажется, что это место создано для покоя. Но под этой кажущейся безмятежностью скрывается абсолютный контроль.

Демид сидит неподвижно, как и всю дорогу. Но я знаю — это иллюзия. Его спокойствие лишь маска.

Когда открывается дверь с моей стороны, сжимаю кулаки. На пороге стоит Илья — тот самый, кто уложил меня на лопатки в спортзале.

Его лицо невозмутимо, но в движениях чувствуется напряжение. Это игра по правилам Демида.

— Илья, отведи её в мой номер, — спокойно говорит Демид, словно всё уже решено.

Гнев вспыхивает внутри. Выдыхаю, пытаясь сдержать его, но безуспешно.

— Не нужно меня никуда «отводить». У меня есть свой дом, — слова вырываются быстрее, чем успеваю подумать.

Илья молчит, просто ждёт. Он знает, что я не решаю.

Смотрю на Демида.

— Это смешно. Вы действительно думаете, что можете держать меня взаперти?

Демид медленно поворачивает голову, смотрит на меня с видом снисходительного учителя.

— Нет, — говорит он спокойно. — Я не думаю. Я знаю.

Его голос тихий, но от этого только страшнее.

— Вы бредите, — выдыхаю, раздражённая до предела. — Это безумие!

— Безумие? — его усмешка резкая, но глаза холодны, как лёд. — Ты, очевидно, знаешь другие варианты.

Вопрос риторический. Его спокойствие обманчиво. Выхода нет.

— Илья, — повторяет Демид, не отрывая от меня взгляда, в котором слишком много власти. — В номер.

Илья кивает и жестом указывает на дверь.

Гостиница поражает роскошью, но я не обращаю на это внимания. Вместо этого замечаю детали, выработанные годами. Всё, чему нас учили, всплывает само собой.

Охрана стоит на каждом повороте. Камеры. Персонал движется по идеально выстроенным маршрутам, чтобы ни один человек не задерживался без необходимости.

Сбежать отсюда будет сложно. Илья ведёт меня к лифту. Он не торопится, но и не даёт времени задуматься. Попытка сбежать сейчас — ошибка. У него гораздо больше опыта.

Поэтому я молчу и жду. Двенадцатый этаж. Двери лифта бесшумно раздвигаются, открывая просторный холл с мягким освещением. Коридор тихий, без суеты.

Мы подходим к двери. Илья прикладывает карту-ключ, и дверь открывается с тихим щелчком.

— Проходи, — говорит он, чуть отступая.

Я захожу внутрь и сразу оглядываюсь. Всё здесь соответствует своему владельцу.

Просторно, но без излишеств. Лаконично, строго. Дорогая мебель, но без показной роскоши. Чистая функциональность. Место, где всё под контролем.

— Сколько мне здесь быть? — спрашиваю, оборачиваясь к Илье.

Он смотрит спокойно, слегка склонив голову. Волк. Я уже поняла, кто его зверь.

— Как получится, — отвечает он лёгким тоном, но взгляд внимательный. — Но не советую проверять свои навыки здесь.

Лёгкая усмешка. Самодовольная.

— А если захочу? — бросаю вызов, намеренно дерзко.

Он качает головой, усмешка становится шире.

— Я был мягок в аудитории. Если понадобится… — он делает шаг ближе, наклоняясь вперёд, — ты узнаешь, что такое схватка в полную силу.

В голосе нет угрозы, но я верю каждому его слову. Стук в дверь.

Я молчу, надеясь, что меня здесь нет. Но дверь открывается, и на пороге появляется незнакомец.

Молодой человек, около двадцати лет, высокий, поджарый, двигается плавно и уверенно. В нём есть что-то хищное — неторопливость, вежливая настороженность, контроль.

Волк. Ещё один. Как Илья. Они все здесь такие.

Хищники, оценивающие пространство, чужие границы, чужие страхи.

— Здравствуй, Мираслава, — говорит ровным, спокойным голосом, но в нём проскальзывает изучающий интерес.

Не показываю раздражения.

— Здравствуй, — отвечаю также ровно, но внутри что-то напрягается.

Он не выглядит угрожающе.

Но я уже научилась видеть глубже, чем кажется.

— Глеб, — представляется он, делая пару шагов внутрь комнаты, словно проверяя, насколько близко я позволю ему подойти.

— Теперь ты моя подопечная, — продолжает, не меняя тона, но взгляд становится твёрже.

Скрещиваю руки на груди.

— И зачем мне охрана?

— Потому что ты больше не просто охотница, — его голос остаётся ровным, но в нём звучит что-то, чего я пока не понимаю.

Воздух в комнате становится тяжёлым, как перед грозой.

Знаю, как волки используют молчание, чтобы заставить собеседника реагировать. Но я не волчица и не собираюсь подчиняться их правилам.

— Допустим, — наконец говорю, скрестив руки на груди. Глеб чуть наклоняет голову, внимательно наблюдая за мной, слишком спокойно, слишком уверенно.

— А куда делся Илья? — решаю сменить тему, чтобы проверить, насколько мой новый охранник разговорчив.

— Он работает только с Демидом Викторовичем, — отвечает Глеб коротко, без эмоций.

Конечно, всё крутится вокруг Бурого.

— Понятно, — фыркаю, не отводя взгляда, — и что теперь?

Глеб лениво пожимает плечами:

— Может, ты голодна?

Я удивлённо моргаю.

Из всех возможных тем этот вопрос был последним, который я ожидала услышать.

— Ты шутишь?

— Нет, — Глеб смотрит серьёзно и прямо, как будто разговор — это чистая логика, ничего личного. — Ты сегодня выложилась на полную, так что логично предположить, что ты голодна.

Хмыкаю и скрещиваю руки на груди, но ответить не успеваю. Чувствую движение. Кто-то другой, не Глеб, появляется на границе моего восприятия. Он двигается иначе — не так прямо и жёстко. На расстоянии, но полностью контролирует ситуацию. Лениво, плавно, словно эта комната принадлежит ему, но он просто разрешает нам здесь находиться.

Слегка поворачиваю голову, и мой взгляд останавливается на незнакомце. Другой зверь. Но какой? Он улыбается. Не так, как Глеб или Демид. Его усмешка лёгкая, словно ему безразлично, что я вижу его игру.

— Анализируешь? — спрашивает он, наблюдая за мной с насмешливым интересом.

Я замираю.

— Меня зовут Артём, — представляет он себя, делая пару неторопливых шагов ближе.

— Много ли охранников для хрупкой девушки? — ворчу, скрещивая руки на груди.

Артём усмехается, лениво опираясь о дверной косяк:

— Демид Викторович считает, что за вами нужно следить внимательнее, чем за обычным человеком.

Я прищуриваюсь, уловив в его голосе скрытое веселье.

— Почему же?

— Во-первых, — вступает Глеб, его тон более нейтральный, — вы лучшая охотница на курсе.

— А во-вторых? — холодно уточняю.

Артём усмехается и переглядывается с Глебом.

— Вы не из тех, кто сидит на месте, — замечает он, выпрямляясь.

— А в-третьих, — Глеб чуть качает головой, но в голосе звучит одобрение, — Демид Викторович разрешил нам тренировать вас.

— Тренировать? Я напрягаюсь:

— Он не хочет, чтобы

— Разве это не противоречит его словам? — приподнимаю бровь.

— Он не хочет, чтобы вы охотились, — уточняет Глеб. — Но если вам нужна борьба, вы получите её, но на его условиях.

— Медведь, — думаю.

— Посмотрим, — отвечаю, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

Глеб выглядит невозмутимым и спокойным, как камень. Он не показывает эмоций, но его уверенность чувствуется в каждом движении.

Артём, напротив, улыбается с лёгкой самоуверенностью. Кажется, он уверен, что я приму их вызов.

Они молча наблюдают за мной, ожидая моего решения.

Я знаю, что смогу справиться с этим быстрее, чем они предполагают.

Глава 14

Она встаёт. Неторопливо, будто обдумывает что-то, но всё же следует за Ильёй.

Хорошая девочка, но я вижу — не сдалась, лишь выжидает подходящего момента.

Лисица, притворяющаяся покорной, но с огоньком в глазах.

Я не смотрю ей вслед. Выхожу из машины. Уверен, что следующее противостояние будет ещё интереснее. Шаг за шагом иду к входу, где уже ждёт Дорохов.

Его руки скрещены на груди, взгляд холодный, оценивающий.

Охрана на месте. Ни вопросов, ни лишних движений — только ждут приказов.

— Мираслава остаётся здесь. — Голос твёрдый, без лишних эмоций. — Личная охрана будет её охранять.

Дорохов кивает, не уточняя ничего.

— Кто-то из наших будет рядом постоянно. Незаметно.

Эта девочка слишком умна, чтобы просто сдаться.

Она будет искать выход.

— Все перемещения только по моему разрешению. Без исключений.

— Кто с ней? — короткий, деловой вопрос.

Осматриваю людей перед собой и отвечаю:

— Глеб и Артём.

Они молча кивают.

Глеб — волк. Хладнокровный, терпеливый, но если вцепится — не отпустит.

Артём — барс. Быстрый, резкий, с хорошей интуицией.

Если она попытается сбежать — перехватят.

— Ключевой момент, — говорю, делая паузу, чтобы слова осели. — Если она решит что-то предпринять глупое, сразу доложи мне.

— Опекаем? — интересуется Дорохов, в его голосе нет сомнений, но в глазах мелькнуло понимание.

Я усмехаюсь.

— Не опекаем, а контролируем.

Дорохов кивает и раздаёт инструкции.

Глеб и Артем принимают приказ без возражений, но я вижу — они всё поняли. Она — моя ответственность. И если она решит бунтовать… Я подавлю этот бунт.

Подзываю их ближе, взгляд твёрдый, взгляд требовательный. Они достаточно меня знают, чтобы понимать — любая ошибка будет дорого стоить.

— Парни, ваша новая задача — ответственность за неё. Голову за неё отвечаете.

Глеб кивает, глаза холодные, сосредоточенные. Он не спорит, не задаёт вопросов. Просто принимает приказ.

Артём чуть ухмыляется, но через мгновение его лицо становится серьёзным.

— Будет непросто, — лениво замечает он, словно размышляя вслух.

Я прищуриваюсь.

— Не для вас двоих.

Глеб молчит, но в его взгляде читается согласие. Он привык работать с трудными задачами. Артём наклоняет голову, пристально смотрит на меня.

— Значит, нам можно её обучать?

Я делаю паузу. Не просто охранять, а тренировать. Дать ей возможность привыкнуть к моим правилам. Если она хочет драться — пусть. Но на моих условиях.

— Разрешаю, — спокойно бросаю я. — Но никаких поблажек. Пусть знает, на что подписалась.

— Выдержит ли? — тихо спрашивает Глеб.

— Эта девица вас на лопатки уложит, — усмехаюсь я, глядя на Илью.

— Посмотрим, как быстро, — хмыкает Артём.

Я скрещиваю руки на груди.

— Она попытается сбежать.

Глеб кивает.

— Мы учтём это.

Артём усмехается, но в его глазах нет веселья.

— Пусть попробует. Мне нравятся азартные ученики.

Я задерживаю на нём взгляд, оцениваю, но не вмешиваюсь.

— Без фанатизма, но жёстко.

Я не повторяю дважды. Они оба это знают. Моя охота началась, и теперь Мирслава должна осознать, куда она попала.

Медведь внутри меня рычит, недовольно ворочается, требуя, чтобы я остался рядом. Его инстинкты вопят: «Охраняй её! Контролируй!» Она моя. Но я не могу позволить себе это. Я — судья, и у меня есть работа, которую никто другой не выполнит.

Я не имею права срываться, запирать её в клетке и охранять, как дикое животное. Хотя это желание разрывает меня изнутри, до боли в костях. Глубокий вдох. Сжимаю пальцы, пытаясь усмирить зверя. Пока что.

— Глеб, — мой голос низкий, ровный, без намёка на сомнение. — Ты отвечаешь за неё.

Кивок. Чёткий, мгновенный. Без вопросов. Глеб понимает, что ему поручили. Я поворачиваюсь и направляюсь к машине. Спина напряжена, каждый шаг даётся с трудом.

Медведь внутри меня неспокоен. Ему хочется развернуться и вернуться назад. Схватить её, крепко обнять, пометить. Никто не должен узнать об этом.

Если хоть одна тварь в городе поймёт, что у меня есть слабость, они ударят именно туда. Вдруг появляется Дорохов и молча протягивает мне папку.

Я спокойно принимаю её и лениво просматриваю страницы.

Грязь. Много грязи, но это моё дело.

Вырываю из документов нужный лист и задерживаюсь взглядом на карте.

— Мы нашли одно место, — голос Дорохова ровный, без эмоций, но я слышу в нём удовлетворение. — Думаю, нас там не ждут.

Поднимаю глаза. Мои люди не задают лишних вопросов, они просто делают свою работу.

Но Дорохов знает, что я люблю детали. Люблю ломать чужие планы. Он чуть ухмыляется, чувствуя ход моих мыслей.

— Это будет приятный сюрприз.

Сюрпризы — моя любимая часть игры.

Медведь доволен: раз ему не дают побыть с парой, он сделает всё быстро и максимально жёстко.

— Они уверены, что скрыты?

— Абсолютно. Засели глубоко, не шевелятся.

Захлопываю папку, кладу её на капот машины и делаю шаг вперёд. Два телохранителя замирают в ожидании. Тишина в воздухе напряжена, как перед грозой. Я щёлкаю пальцами.

— Тогда давайте их пошевелим.

Сегодня ночью у кого-то определённо не будет спокойного сна. Листаю документы, отмечая в голове каждую деталь. Имена. Адреса. Контакты. Все они — части сети, которую я рано или поздно разорву.

— Какие подтверждения? — коротко спрашиваю, закрывая папку.

— Перехваченные сообщения, записи с камер, разговоры с осведомителями, — спокойно говорит Дорохов, словно перечисляя список покупок. — Этого хватит, чтобы накрыть их с головой.

Идеально. Я работаю только с фактами. Слухи и догадки меня не интересуют. Только чёткие улики, от которых никто не отвертится.

— Время?

— Через два часа.

— Подготовь группу. Мы идём первыми.

На губах Дорохова мелькает едва заметная ухмылка.

— Как скажешь, Бурый.

Он знает, как я работаю. Чисто. Быстро. Без компромиссов.

Слишком много лет он видел, как оборотни, пользуясь безнаказанностью, стирали границы дозволенного. Теперь границы устанавливаю я.

— Контакты на месте?

— Наши люди уже там. Ждут сигнала.

Поднимаю на него взгляд.

— Сигнал будет.

Глава 15

Через час

Мужчины, которых мы пришли арестовать, уже связаны. Они сидят на холодном бетонном полу, их руки заведены за спину, лица бледные и напряжённые. Кто-то тихо бормочет ругательства, кто-то стиснул зубы и молчит. Каждый из них понимает, что это конец их истории.

Я не спешу. Пусть они осознают, что всё, чему они верили, рухнуло в одно мгновение. Делаю шаг вперёд — тяжёлый, размеренный. Они замирают, словно чувствуя, что каждое моё движение — это приговор.

Я не кричу, не угрожаю, не бью. Мне это не нужно. Просто смотрю, и этого достаточно.

— Вы обвиняетесь в нарушении Кодекса безопасности оборотней, — говорю ровным, безэмоциональным голосом. — Нелегальный оборот веществ, угрожающих обществу.

Один из мужчин резко дёргается. Его движение похоже на попытку сбежать.

— Это… это ошибка! — его голос срывается, дрожь выдаёт его страх, но он старается говорить уверенно.

Я приподнимаю бровь. Ошибка?

Делаю ещё один шаг, позволяя своей тени накрыть его, отделяя от остальных. Он нервно облизывает губы, не решаясь отвести взгляд.

— Ошибки не стоят двенадцати жизней, — тихо говорю я.

Он замолкает. Я не тороплюсь, давая им время осознать своё положение.

Суд состоится. Но приговор я уже знаю.

Мера пресечения? Это зависит от того, насколько они умны или глупы.

— Кто ваш начальник? — спрашиваю я спокойно, но твёрдо.

Они молчат. Кто-то отводит взгляд, кто-то стискивает зубы. Но один не выдерживает.

— Пошёл ты, — бросает он, пытаясь придать своему голосу уверенность, но я слышу дрожь в его словах.

Дурак. Я слегка улыбаюсь, но в моей улыбке нет ни капли тепла. Медленно перевожу взгляд на него. В зале становится тихо, почти звенящая тишина.

Делаю ещё шаг вперёд, и тень полностью накрывает его, отделяя от остальных и лишая чувства безопасности. Он с трудом сглатывает, но пытается держаться нагло, как будто это его последняя защита.

Бесполезно.

— Я пойду, — говорю ровным, спокойным голосом, без намёка на спешку. Я не тороплюсь, даю этим словам осесть в воздухе и проникнуть в каждую клетку его сознания. Пусть осознает, пусть прочувствует.

— А вот они — нет. Никто из вас не выйдет отсюда, пока я не получу ответ.

Зал замирает. Наглость исчезает, и те, кто ещё секунду назад пытались казаться крутыми, теперь сидят тихо, как мыши. Остаётся только страх.

Я трачу время не на то, что нужно. Медведь внутри меня рвётся, злится и глухо рычит. Я знаю, как решить вопрос быстро, как убрать грязь, чтобы она больше не поднималась. Разорвать, сломать, добиться тишины.

Но я не могу. Я судья. И этот статус обязывает меня держать лапы чистыми. Грязь должна быть уничтожена по закону.

Я не должен был уезжать. Медведь внутри рычит, его ярость нарастает. Я давлю зверя, но он не успокаивается.

Наблюдаю, как их грузят в машины, как захлопываются двери, оставляя их в тёмных тесных пространствах фургонов. Только там они начинают осознавать, что произошло.

Набираю Глеба, и он отвечает мгновенно и спокойно:

— Демид Викторович.

Голос слишком спокойный. Выдыхаю, позволяя себе мгновение тишины, прежде чем задать вопрос:

— Как там моя подопечная?

Моя лисица. Та, что ни секунды не умеет сидеть на месте.

— Пока что спокойно, — отвечает Глеб, но я чувствую, что он пытается подобрать правильные слова.

Не нравится мне всё это. Тихая Мираслава — это временно. Медведь внутри ворчит, будто предупреждая, что так и будет.

Но подтверждение моих мыслей приходит быстрее, чем я ожидаю.

— Демид, я не собираюсь сидеть тут сутками! — слышу её громкий голос.

Звон разбитого стекла. Я закрываю глаза и медленно вдыхаю, сдерживая раздражение.

— Эй, полегче, малышка, — голос Артёма звучит ровно, но я слышу в нём напряжение.

Началось. Теперь она точно не будет молчать.

— Выпустите меня отсюда! — кричит она, и за этим криком следует грохот. Я слышу звуки потасовки.

Что-то с глухим стуком падает на пол. Глеб резко выдыхает сквозь зубы.

— Босс… хорош… у нас тут…

Почему она не пытается защищаться? Почему не пытается драться с теми, кто может её убить за секунду?

Медведь внутри меня раздражённо фыркает, как старый самец, вынужденный разнимать своих детёнышей.

— Ты вообще понимаешь, с кем ты связалась?! — рычит Глеб, но в его голосе больше усталого веселья, чем злости.

— Ай, киска, полегче, — усмехается Артём, но я слышу, что её слова задели его.

Детский сад. Два взрослых охотника играют, позволяя ей почувствовать себя в роли маленького хищника.

Я слышу, как Артём ловит её резкое движение, как Глеб вздыхает, понимая, что девчонку придётся успокаивать.

Знал же, что так будет. Я сжимаю переносицу, борясь с желанием громко выдохнуть в трубку.

— Ждите. Скоро буду, — говорю я и сбрасываю вызов.

— Вот тебе и пара, — бурчу, обращаясь к медведю, который уже вторые сутки не даёт мне покоя. — Думал, с ней отдохнём?

Зверь ворчит недовольно, встряхивается, будто отгоняя мои слова.

Отдохнуть? Нет, с этой девчонкой можно всё, кроме отдыха.

— Ты хотел самку? А получил непоседливого медвежонка, который пытается драться с теми, кто может сломать её пополам, — говорю, чувствуя, как внутри меня нарастает раздражение.

Медведь издаёт низкий утробный звук, но это не злость. Это интерес. Ему нравится её характер, её огонь, её дерзость. Её храбрость, которая иногда граничит с глупостью.

Он не хочет кроткую и послушную. Он хочет такую.

Зверь доволен. Упрямая, дикая, с оскалом и готовностью рваться в бой, даже если у неё нет шансов. Это его выбор.

— Так что теперь? — ухмыляюсь, чувствуя, как он принимает это решение. — Будешь охранять её, как маленького медвежонка? Не только от врагов, но и от неё самой?

Медведь рычит, но на этот раз в его рыке нет раздражения. Это… согласие. Он уже выбрал её. Признал. Понял, что теперь она — его задача.

И, чёрт возьми, он доволен. Доволен своей парой.

Глава 16

Четыре часа. Четыре долгих, невыносимых часа.

Я сижу в этом номере, как в клетке, и чувствую, как внутри меня закипает ярость. Глеб и Артём, мои спутники, которые сначала пытались хоть как-то развлечь меня разговорами, теперь смотрят на меня так, будто я пустое место. Их расслабленные позы, ленивые взгляды, будто я просто мираж.

Но это не мираж. Я не для того училась все эти годы, чтобы сидеть здесь и ждать, как заключенная. Ждать какого-то судью? Чушь!

Поднимаюсь с дивана и начинаю

— Мираслава, не вздумай, — лениво бросает он, но я лишь усмехаюсь.

— Ишь какие они тут умные, — бормочу себе под нос, останавливаясь у окна.

Но внезапно раздается звонок. Буров. Как триггер. Одно упоминание его имени вызывает во мне вспышку ярости, которая обжигает изнутри.

Телефон у Глеба, но я уже слышу этот ровный, спокойный голос Бурова. Как будто он решает, ставит границы, решает за меня.

Гнев вскипает во мне, вспыхивает так резко, что я даже не замечаю, как рука сама тянется к ближайшей вазе. Крупной, тяжелой.

Секунда — и она уже летит, разбиваясь о стену. Громкий звук эхом разносится по комнате, осколки разлетаются по ковру, и в воздухе повисает напряженная тишина.

Глеб и Артём замирают. Я знаю, что он слышал.

— Мираслава… — голос Глеба становится ниже, тише, но в нем слышится предостережение.

Мне плевать.

— Ты на себя много берёшь, — бросаю в пространство, чувствуя, как внутри меня всё кипит. Не знаю, слышит ли меня Буров, но это и не важно.

Я не буду сидеть и ждать. Я не позволю ему решать за меня. Я найду выход. Или разнесу этот номер к чертовой матери.

Глеб не стал выключать звонок. Артём, видимо, не успел меня остановить. Всё происходит слишком быстро, но в моей голове всё складывается в четкую картину.

Я знаю, что просто так не уйду. Но я могу попытаться. Я не для того столько лет училась, чтобы позволять себя запирать.

— Мираслава… — Глеб пытается говорить спокойно, но в его голосе слышится предостережение. — Успокойся, детка. Тебе же это ничем хорошим не кончится.

Ошибаетесь.

— Вы меня не понимаете, — выдыхаю, чувствуя, как дыхание сбивается. Внутри меня пульсирует только одна мысль.

Бежать.

Кувырок. Осколок вазы, как молния, оказывается в моей руке. Сердце колотится, дыхание сбивается. "Опасно. Необдуманно", — шепчет внутренний голос, но сейчас это неважно. Краем глаза замечаю, как Глеб и Артём синхронно напрягаются. Их лица — как маски, но я вижу, что они не ожидали такого поворота.

— О-о-ой, киска, какая ты смелая, — лениво тянет Артём, но его глаза горят холодным огнём. В них — готовность к бою.

— Поосторожнее, а то порежешься, — с издёвкой бросает он, но я лишь усмехаюсь.

— Или порежу тебя, — огрызаюсь, сжимая пальцы вокруг острого стекла. Мои вены пульсируют от адреналина.

Глеб делает шаг вперёд, хищник, готовящийся к прыжку. Я тут же отвечаю ему шагом назад, контролируя дистанцию.

— Ты сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия, — его голос звучит твёрдо, но без угрозы. Сдержанный.

— Я вам не кукла! — кричу, чувствуя, как злость закипает внутри. Кровь стучит в висках, и я готова взорваться.

Артём и Глеб переглядываются, как два хищника, решающие, кто первым бросится в атаку. Но они ошибаются, мальчики.

Резкий рывок вперёд, разворот корпуса, и осколок скользит по моей коже, оставляя кровавый след.

— Твою мать, — выругивается Артём, но я уже обхожу его сбоку, как тень.

Слишком быстрый. Его пальцы ловят моё запястье, и я чувствую, как осколок вырывают из моей руки. Короткая вспышка боли, но она быстро исчезает, затмеваемая гневом.

Второй удар. Глеб перехватывает меня, разворачивает резким движением, но не причиняет боли. Его хватка жёсткая, но не жестокая. Без вариантов.

— Хватит, — его голос звучит глухо у моего уха, как гром среди ясного неба.

Мои руки зажаты, дыхание сбивается, грудь вздымается, как у загнанного зверя. Артём стоит напротив, небрежно отряхивая рукав, как будто ничего не произошло.

Он поднимает на меня глаза, и в них я вижу что-то новое — смесь угрозы и предупреждения.

— Мираслава, перестань, — его голос низкий, без капли раздражения, но с предупреждением. Хриплый, как у дикого зверя.

Глеб тоже не улыбается. Его взгляд ледяной, оценивающий.

— Ты пока что студентка. Мы — охотники, — добавляет, и я чувствую, как внутри меня всё сжимается от его слов.

Глеб качает головой, его движения медленные, но уверенные.

— И если мы позволяем тебе дерзить, это не значит, что мы не умеем ломать таких, как ты, — его слова режут меня, как ножом.

— Я же вроде как неприкосновенна, — рычу от бессилия, пытаясь вывести их на эмоции. Но они остаются холодными, как лёд.

Артём ухмыляется, его улыбка — это смесь угрозы и презрения.

— Пока что мы сдерживаемся, — бросает он, и я чувствую, как внутри меня поднимается волна ярости.

— Но если ты ещё раз нападёшь… — голос Глеба становится ниже, как раскаты грома. — Мы тебя успокоим. И будет больно, — его слова звучат как приговор.

Меня усаживают в кресло, как куклу. Жёстко, без лишних движений.

— Сиди тут, — рычит Артём, и его голос звучит, как раскат грома.

В этом рыке нет места снисхождению. Он не шутит. Его глаза — ледяные осколки, которые режут глубже любого ножа. Замечаю его регенерацию: порез, оставленный мной, исчез, как будто его и не было. Я чувствую жжение на ладони, ещё одно доказательство моей глупости. Но я не успеваю додумать, потому что парни выходят, оставляя меня одну.

И в тот же момент дверь снова открывается. На пороге стоит Демид. Злой. Настороженный. Его глаза темнее обычного, как грозовое небо перед бурей. Движения плавные, уверенные, как у зверя, который только что почувствовал запах крови.

— Вот, значит, как ты показываешь свою взрослость? — его голос низкий, тягучий, с лёгкой насмешкой. Но в этой насмешке я вижу не веселье, а разочарование. Как будто отец смотрит на ребёнка, который снова устроил бессмысленный бунт.

Я молчу. Мне нечего сказать. Я даже не могу оправдаться, потому что он прав. Он стоит передо мной, спокойный, уверенный, неподвижный, как скала.

— Покажи, — его голос твёрдый, безапелляционный. Без вариантов. Я сжимаю ладонь сильнее, будто это может спрятать очевидное. Глупое упрямство.

Демид не торопится. Его рука движется медленно, не давит, но даёт понять, что выбора у меня нет. Я разжимаю пальцы, и капля крови скользит по коже. Не успеваю отдёрнуть руку, как его пальцы перехватывают её аккуратно, но так, что вырваться невозможно. Он изучает порез, и я чувствую, как воздух замирает вокруг нас.

— Собираешься истекать кровью каждый раз, когда злишься? — его голос звучит глухо, но в нём чувствуется сталь.

Я сжимаю зубы, не отвечаю, просто смотрю ему в глаза. Он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. Он достаёт платок и спокойно, без лишних движений, прижимает его к моей ране.

— Слушай внимательно, — наконец говорит он, его голос ровный, но

Я хочу возразить, но он не даёт мне шанса.

— Первое. Ты под моей защитой. Нравится тебе это или нет — не имеет значения.

Я открываю рот, но он продолжает:

— Второе. Пока я рядом, ты не имеешь права лезть в опасность. Это касается всего — драк, погони за преступниками, миссий.

— Это твоя работа сидеть в кабинете, а не моя! Я охотница, мне не нужна нянька! — взрываюсь, чувствуя, как внутри всё закипает.

Демид щурится, его взгляд становится острым.

— Ты ещё ничего не понимаешь, Мираслава. Ты не знаешь, что значит быть парой оборотня. Ты не знаешь, что значит быть моей.

— Я не твоя, — цежу сквозь зубы, сжимая кулаки до боли в ногтях.

Он склоняется ближе, его голос становится низким, почти интимным.

— Ты моя, и это не обсуждается.

Жар охватывает моё тело, но это не страх. Внутри поднимается волна гнева.

— Третье, — продолжает он, сохраняя спокойствие, но в его голосе чувствуется угроза. — Я принимаю решения, если речь идёт о твоей безопасности, потому что я за тебя отвечаю.

— Ты не можешь этого делать! Я не ребёнок! — кричу, чувствуя, как внутри меня всё бурлит.

Демид даже не моргает, его взгляд остаётся ледяным.

— Для меня ты ребёнок. И это не изменится, пока я не решу иначе.

Его губы трогает ухмылка, но глаза остаются серьёзными.

— Когда тебе исполнится восемнадцать, малышка, у нас будут совсем другие разговоры, — его слова звучат как угроза, но в то же время как обещание.

Я резко вдыхаю, пытаясь взять себя в руки.

— Ты не можешь просто взять и запереть меня!

Он едва заметно улыбается, его взгляд становится хищным.

— Я только что это сделал, — его слова эхом разносятся по комнате, оставляя меня в состоянии шока и гнева.

Глава 17

— Когда тебе исполнится восемнадцать, малышка, мы будем говорить совсем иначе.

Эти слова повисли в воздухе, наполнив его густым, вязким напряжением.

Она была сбита с толку. Я видел это по тому, как её глаза моргали слишком быстро, как она ловила воздух, словно ей не хватало кислорода.

— Что ещё за «иначе»?! — её голос сорвался на требовательный.

Я не спешил отвечать. Хотел, чтобы она сама догадалась. Наклонился чуть ближе, изучая её внимательно. Такая маленькая. Такая хрупкая. Но в глазах — огонь. Бестия, мать её на мою голову. Видел, как её тело предательски замерло, как сердце сбилось с ритма.

Она догадывалась.

— Ты умная. Догадайся.

Её взгляд вспыхнул, она отступила на шаг.

— Вы… больны.

Её губы дрожали, но голос оставался твёрдым.

— Я здоров, как бык, малышка.

— Мне семнадцать! — выпалила с таким отчаянием, словно это могло что-то изменить. — Только через две недели исполнится восемнадцать!

Я медленно кивнул.

— И я могу подождать.

— О чём вы вообще?! — голос её был резким, злым.

Но я не был ребёнком, чтобы играть в её игру. Смотрел ровно, оценивающе, изучая каждую эмоцию, мелькавшую в её взгляде. Она не понимала. Но скоро поймёт.

— Скоро узнаешь, малышка.

Мира тряхнула головой. Сделала резкий шаг назад, развернулась, собираясь уйти…

И вдруг — свист, выстрел. Всё произошло в одно мгновение.

Я едва успел осознать звук, как плечо пронзило острой вспышкой боли.

Пуля. На вылет. Горячий металл разорвал плоть, оставив за собой обжигающее жжение.

Я пошатывался, но не падал. Слышал движение сбоку. Мираслава дёрнулась ко мне, её пальцы потянулись к ране. И в этот момент — второй выстрел.

Время словно застывает. Вижу, как она идёт вперёд, как её глаза расширяются от непонимания, когда свист пули сливается с тупым звуком, предвещающим смерть.

Пуля летит прямо в неё. Срываюсь с места, хватаю её за запястье и рывком прижимаю к себе, сбивая с ног. Её тело с глухим звуком ударяется о пол.

Крик тонет в грохоте, а я ощущаю, как второй выстрел проносится над нами, впиваясь в стену позади. Эта маленькая дикая девочка, которая даже не представляет, как близко была к смерти. Секунды растягиваются в вечность. Я прижимаю её к полу, вдавливая в паркет. Чувствую, как её грудь тяжело поднимается подо мной.

Её руки дрожат, зажатые между нами. Я не позволю ей пошевелиться. Она пытается сказать что-то, но я уже знаю, о чём пойдёт речь. Слышу, как её сердце колотится, как оно сбивается в бешеном ритме.

Медленно поднимаю голову, оглядываю пространство. Снайпер. Он был так далеко, что его присутствие почти не ощущалось.

Но он здесь. Стискиваю зубы, борясь с яростью. Я сломаю ему череп. Вырву глотку.

Поставлю на колени и заставлю его осознать свою ошибку.

— Ты… раненый… — её голос, тонкий и едва слышный, звучит в тишине.

Я смотрю ей в глаза — огромные, испуганные, но упрямые. Она думает обо мне больше, чем о себе. И это сводит меня с ума.

— Закрой рот и не двигайся, — рычу, крепче прижимая её к полу.

Она сжимает губы, но не шевелится. Её пальцы медленно, почти нежно, сжимаются в моей рубашке. Она пытается вырваться. Два рывка — но я держу крепко.

Её пальцы судорожно впиваются в мою руку, но я не даю ей и миллиметра свободы.

— Ты ранен! Нужно что-то сделать!

Её голос, полный паники и отчаяния, разрывает тишину. Сжимаю челюсти, пропускаю сквозь зубы тяжёлый выдох.

Рана пульсирует, кровь тёплым потоком растекается по плечу, но я не чувствую боли. Её дыхание становится прерывистым, грудь вздымается и опускается.

И вдруг дверь распахивается — врываются Глеб и Артём.

Я не оборачиваюсь. Только команда:

— Уведите её. Немедленно.

Глеб кивает, не говоря ни слова.

Артём уже хватает её за плечи, сильно, но без излишней жестокости. Она вырывается, но их хватка крепче.

— Но ты же… — её голос срывается, злость борется с тревогой.

Я смотрю в её большие, полные протеста глаза.

— Иди, — мой голос жёсткий, без вариантов.

Если ты останешься, я не смогу думать о себе.

Она ещё секунду смотрит на меня. Этот взгляд. Беспокойный, острый, полный страха за меня. А потом её уводят. Я слышу, как она пытается вырваться, но безуспешно. Её дрожащие губы, сжатые кулаки врезались в память.

Не отвлекаюсь. Не имею права.

— Закрыть периметр, — мой голос твёрдый, ровный. — Живо.

Илья кивает и сразу уходит выполнять приказ. Дорохов остаётся. Он смотрит на мою рану, его губы сжаты в тонкую линию.

— Пуля на вылет, — замечает он. — Дерьмово, но жить будешь.

Умён, чёрт. Едва сдерживаю усмешку.

— Не так-то просто меня убить, — выдыхаю, выгибая

Внутри рычит медведь, недовольный.

— Снайпер?

Илья мгновенно исчезает в тени, его взгляд цепко изучает окна напротив.

— Десятый или одиннадцатый этаж. Удобная позиция. Он нас видел, мы его — нет.

Дорохов снова смотрит на мою рану и скептически хмыкает.

— Берём живым?

Я резко поднимаю на него взгляд.

— Мне нужны ответы.

Глубоко вдыхаю, чувствуя, как мышцы наполняются силой. Кровь больше не течёт — регенерация работает, как всегда. Но боль остаётся. И это хорошо. Это злит. Это питает.

Срываю испачканный пиджак и бросаю его на пол. Теперь начинается охота.

— Выдвигаемся.

Дорохов молча кивает. Мои парни действуют быстро и чётко. Снайпер не успевает уйти. Его вычисляют по горячим следам и отрезают пути к отступлению. Пара минут — и он загнан в угол.

Двигаюсь уверенно, рана в плече почти зажила, боль превратилась в фон. Но ярость осталась. Дорохов впервые за долгое время смотрит на меня с уважением.

— Чёртов ублюдок даже не понял, на кого поднял руку, — хмыкает, наблюдая, как мои парни прижимают снайпера к стене.

— Ещё поймёт, — отвечаю спокойно, шаг за шагом приближаясь.

Теперь он начинает понимать, во что вляпался. Парень молчит, но я вижу — он знает, что конец близок. Я останавливаюсь перед ним и смотрю прямо.

— Кто тебя нанял?

Молчание. Дорохов усмехается.

— Живым ты будешь или нет — решать тебе, Бурый.

— Если сейчас заговоришь, у тебя есть шанс выжить, — сообщаю спокойно. — Если нет…

Мои парни занимают позиции в тени, зная, что будет дальше. Снайпер дёргается, пытается вырваться, но Илья ловит его за горло легко, будто щенка.

— Тебе дали цель. Ты выстрелил. Но промахнулся, — напоминаю ему, делая ещё шаг ближе. — Значит, ты не снайпер. Ты — мертвец.

Он смотрит на меня, тяжело дышит, но молчит. Глупый, обречённый дурак.

Я даю Дорохову знак.

— Переломайте ему пальцы.

Снайпер замирает. Теперь он заговорит.

Глава 18

— Отпустите меня! — кричу, извиваясь.

Глеб и Артём тащат меня по холлу отеля, словно я мешок с картошкой.

— Не так мы себе представляли этот вечер, — небрежно бросает Артём, удерживая меня за плечо. — Но приказ есть приказ.

— К чёрту ваш приказ! — вырываюсь, хотя это бесполезно.

Они сильнее. Чёртовы оборотни.

— Какая ты упрямая, — недовольно хмурится Глеб, перехватывая меня покрепче. — Слушай, не заставляй нас применять силу.

— Я его не оставлю! — огрызаюсь, царапая ногтями рукав его куртки.

Демид ранен. Ему нужна помощь.

— Ты уже сделала всё, что могла, — спокойно, но твёрдо говорит Глеб. — Теперь наша очередь.

Сжимаю зубы. Артём задумчиво смотрит на меня, склонив голову, будто оценивает.

— Малышка, — тянет он, словно я ребёнок. — Ты понимаешь, в чём разница между нами?

Зло смотрю на него. Я не ребёнок!

— Мы охотники, — спокойно продолжает он. — Мы умеем убивать и выполнять приказы. А ты…

Он замолкает, усмехаясь.

— Ты просто девчонка, которая не знает, во что ввязывается.

Замираю, дыхание сбивается.

— Так ты считаешь, что я ничего не могу? — мой голос дрожит от ярости.

— Именно, — кивает Глеб и тащит меня дальше. — Ты пока не готова к таким вещам. А если Демид сказал забрать тебя, значит, так надо.

Так надо… Но я не хочу. Снова пытаюсь вырваться, но в следующий миг меня подхватывают на руки.

— Чтоб тебя! — кричу, лупя кулаками по плечу Глеба.

Он не реагирует.

— Будешь орать — свяжем, — раздражённо бросает Артём. — Нам не сложно.

Замираю, стиснув зубы. Несут через подземную парковку, открывают дверь машины.

— Садись.

Становлюсь на землю, но тут же бросаюсь обратно. Артём ставит блок, кладёт руку мне на плечо, не давая сделать шаг.

— Хватит, — говорит холодно. Больше нет насмешки, нет игривости.

— Мы не шутим, Мираслава, — Глеб рядом, его взгляд непреклонен. — Ты не остаёшься здесь.

Дрожу. Гнев сжимает грудь, но понимаю — выхода нет. Они не отпустят. Не дадут вернуться. Артём тяжело вздыхает, открывает дверцу.

— Залезай.

Глеб теряет терпение, резко подхватывает меня за талию и сажает внутрь.

— Если выйдешь — привяжем к сиденью.

Глеб захлопывает дверь. Машина трогается с места. Оставляю Демида позади. Ощущение разрывает меня изнутри.

— Почему меня увозят?

Слезы текут по щекам, но почти не чувствую их. Внутри всё сжимается, разрывает на части.

Не понимаю. Не понимаю, почему они не дают мне вернуться. Почему держат.

Глеб за рулём. Лицо каменное. Пустое.

— Потому что ты не готова увидеть, что делает Демид Викторович.

— Что он делает? — голос дрожит. Я не уверена, хочу ли знать.

Секунда. Ещё одна. В салоне повисло молчание. Воздух стал тяжёлым, словно прилип к коже. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Сердце колотится, словно хочет выпрыгнуть из груди. Артём усмехается. Почти незаметно, но эта усмешка давит на меня, как тяжёлое покрывало.

— Ты правда думаешь, что он просто судья? — он смотрит так, будто прожигает насквозь. — Думаешь, он просто решает, кто прав, а кто виноват?

Я знала, кто он такой. Но никогда не видела, как он действует.

— Бурый — это закон, девочка, — говорит Глеб спокойно, почти бесстрастно. — А иногда закон приходится отстаивать кулаками.

Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Пытаюсь сглотнуть, но не могу.

— Ты хочешь сказать, он… — не договариваю, слова застревают в горле. Глеб молча смотрит в зеркало.

— Я хочу сказать, ты даже не представляешь, что там живёт, — голос звучит глухо, но твёрдо.

— Поэтому тебе надо было уйти, — Артём говорит тихо, но в его словах нет ни капли мягкости, только сухие факты.

— Но я… — пытаюсь возразить, но Глеб перебивает меня.

— Ты видела человека, — его взгляд холоден, как сталь. — А теперь там медведь. Он защищает свою территорию.

Я сжимаюсь. Горло перехватывает, в голове — пустота. Что он задумал? Насколько далеко он готов зайти?

Артём усмехается, но без улыбки.

— Ты даже не представляешь, каково жить рядом с таким, как он, — произносит он.

Я отворачиваюсь к окну, но вижу только его. Фонари, шоссе — всё это словно растворяется в его присутствии.

Мы резко въезжаем во двор. Первое, что бросается в глаза, — охрана. Они повсюду, и это не для вида. Их глаза сканируют, их внимание сосредоточено.

Глеб и Артём выходят первыми. Они не напряжены, наоборот, выглядят уверенно. Обмениваются короткими фразами с охранниками, их голоса спокойны, без лишней суеты.

Я оглядываюсь. Чистые дорожки, детская площадка вдалеке, массивные окна с затемнёнными шторами.

— Где мы? — спрашиваю, не отрывая взгляда от высотного здания.

— В элитном жилом комплексе, — отвечает Глеб. — Он небольшой, но полностью под контролем.

Я хмурюсь, поворачиваясь к нему.

— Под контролем?

Артём смотрит на меня. Его губы изгибаются в ухмылке.

— Весь? — мой голос звучит тише, чем хотелось бы.

Глеб кивает.

— Полностью.

Я обвожу взглядом окрестности. Это не обычный жилой комплекс. Люди здесь расслаблены, но собраны. Охрана здесь не для вида. Здесь не прячутся, здесь защищают.

— У него много людей, — продолжает Глеб. — Он отвечает за их семьи.

Я знала его другим человеком. Холодным, жестким, властным.

Но здесь он не хищник. Здесь он хозяин. Он не просто отдает приказы. Он создал мир, где каждый понимает, кто здесь главный. Машина останавливается. Артём выходит первым, осматривается.

— Чисто, — бросает он.

Глеб глушит двигатель и смотрит на меня.

— Выходи, хозяйка. Добро пожаловать домой.

Я моргаю.

— Кто?

Он скрещивает руки, усмехается.

— Ты же не думала, что он оставит тебя?

Он наклоняет голову, становится ближе. Его голос становится ленивым:

— Привыкай, Мираслава. Это теперь твой дом.

Артём молча протягивает мне руку. Но я не двигаюсь с места.

Смотрю на здание: стекло, свет, охрана. Всё идеально выверенное, бесшумное, сильное.

Мы знакомы всего один день. Один. А я стою у его порога. Глеб терпеливо ждет. В его глазах насмешка: он знает, что я войду.

— Привыкай, — повторяет он. — Здесь всё теперь для тебя.

Глава 19

Внутри всё гудит. Медведь жаждет крови. Быстрой. Точной. Без капли сожаления.

Я стою перед снайпером. Он смотрит на цель. Но не бросаюсь. Спокойствие. Расчёт. Терпение. Моё оружие тише, но смертоноснее.

— Кто заказчик? — голос ровный, но в нём приговор.

Он привязан к стулу. Лицо разбито, дыхание тяжёлое, но на губах ухмылка.

Он всё ещё думает, что это игра. Глупец. Дорохов и Илья молчат. Это не их бой.

Мой враг. Он чуть не забрал её. Снайпер сплёвывает кровь, хрипит:

— Девочка… хороша. Я бы…

Договорить он не успевает. Вспышка. Грудь сжимает изнутри. Выдыхаю. Пальцы хрустят.

Он только что подписал себе приговор. Наклоняюсь ближе. Пусть почувствует, как воздух становится тяжёлым.

— Повтори, — говорю тихо, но даже воздух леденеет.

Он замирает, пальцы дрожат, взгляд мечется. Я улыбаюсь.

— Кто заказчик?

Снайпер молчит.

Я спокойно беру нож со стола и перекладываю его в пальцах. Лезвие скользит по его плечу — не сильно, просто обозначая границу. Давая ему шанс заговорить.

Но он делает свой выбор. Ухмыляется, стиснув зубы.

«Давай порвём его, он чуть не убил пару», — думаю мой зверь.

Покушение на судью — это смерть. Я перевожу взгляд на Дорохова.

— У нас есть другие методы? — спрашиваю я.

Дорохов пожимает плечами. Его руки скрещены на груди, взгляд равнодушен, но в голосе звучит лёгкая насмешка.

— Есть и другие методы, — говорит он, словно обсуждая погоду. — Но твои работают быстрее.

Медленно киваю, позволяя словам осесть. Разворачиваюсь к снайперу, всматриваясь в его лицо. Кровь засохла на подбородке, правая щека опухла, но взгляд полон наглости, несмотря на неизбежный конец.

Даю ему последний шанс.

— Говори, — прошу я.

Пауза. Он выдыхает, морщится, но вместо страха он улыбается.

— Привет из прошлого, — говорит он.

Что ж, прошлое напомнило о себе. Я внимательно смотрю на него, запоминая каждую деталь.

Теперь передавай привет в аду. Резким движением ломаю ему шею.

Тишина. Я смотрю на его безжизненное тело, чувствуя, как зверь внутри меня успокаивается. Но ненадолго.

Машина скользит по ночному городу. Фары разрезают темноту, освещая мокрый асфальт, дорожные знаки и силуэты редких прохожих. В салоне царит напряжённая тишина.

Илья держит планшет, пролистывая страницы в поисках зацепок. Его лицо сосредоточено, взгляд цепкий, но я замечаю глубокую складку у переносицы. Он раздражён, недоволен, что ещё не нашёл ответ.

Дорохов сидит рядом, погружённый в свои мысли. Я знаю, что они все о том же.

А я думаю о другом.

Об аварии, изменившей всё. О деле, не завершённом до конца. О Мираславе, чья судьба теперь тесно связана с моей. Я нарушаю тишину.

— Нужно найти Ярового.

Дорохов поворачивается ко мне, его взгляд чуть прищурен.

— С чего бы это?

Я молчу пару секунд, давая ему время самому додуматься.

— Дочь тех, кто погиб в аварии, — Мираслава.

Дорохов напрягается, едва заметно, но я вижу. Он всё понял. Он осознаёт, насколько всё сложно. Мы оба были в этом деле, оба его разбирали. Но, похоже, финал ещё не близок.

За полночь. Территория погружена в тишину, только редкие шаги охранников нарушают темноту. Всё под контролем. Охрана приветствует меня кивком, и я захожу внутрь.

Глеб ждёт у входа, опираясь на стену. Его взгляд внимателен и сосредоточен.

— Как она? — спрашиваю ровным, но твёрдым голосом.

— Неплохо, — отвечает. — Даже поела.

Это уже хорошо. Хоть что-то позитивное.

— А сейчас?

— Спит. В гостиной. Дальше не пошла.

Я хмурюсь — она пока не чувствует себя здесь как дома.

Глеб смотрит на меня внимательно, но не задаёт вопросов. Я отпускаю его и захожу в дом.

В гостиной приглушённый свет. Она лежит на диване, свернувшись клубком. Одеяло сбилось, рука вытянута, а на запястье всё ещё виден след от пореза.

Дыхание ровное, спокойное.

Мира не спит. Её веки подрагивают, пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Я стою над ней, позволяя себе эту короткую паузу. Внутри меня просыпается медведь, но я подавляю его рычание.

Опускаюсь рядом, убираю прядь с её лица. Она резко выдыхает, но глаза не открывает.

— Ты здесь… — её голос звучит тихо, почти шёпотом, в нём слышится тревога.

Я смотрю на неё. Её глаза затуманены сном, но в них читается беспокойство.

— Как ты? Как плечо? — спрашивает, слегка усмехаясь.

— Всё в порядке, Мираслава. Я же оборотень, — отвечаю, но её губы сжимаются в упрямую линию.

— Почему ты здесь? — она опускает взгляд и нервно теребит край пледа. — Наверху есть спальня.

— Без тебя я здесь чужая, — говорит она, запинаясь. — Это… некрасиво.

Моя малышка такая стеснительная. Медведь внутри меня фыркает.

— Она наша, — рычит он. — Какая чужая?

Я усмехаюсь и протягиваю руку, чтобы обнять её. Она дёргается, но я успеваю её поймать. Легко поднимаю её и прижимаю к груди. Она тёплая и лёгкая, как пушинка.

— Демид! — шипит она, но без злости, только слабый протест.

— Не упрямься, малышка, — шепчу я ей на ухо.

Шагаю наверх уверенно, без спешки. Её тело напряжено, но она не борется всерьёз.

— Ты же не собираешься спать на диване вечно?

Она молчит, но зарывается носом в мою шею. Ну вот. Совсем другое дело.

Осторожно укладываю её на постель. Одеяло мягко окутывает её хрупкое тело.

— А теперь спать, — говорю, но без нажима.

Она упрямо сжимает губы, будто хочет возразить… но веки

Но ночь коварна. Резкий крик вырывает меня из сна.

— Нет… нет! Мама, папа!

Вскакиваю с кровати, сердце бешено колотится.

— Миша… нет, пожалуйста… не стреляй!

Не сразу понимаю, где я. Это Мирослава.

Бросаюсь в коридор, распахиваю дверь. Она мечется на кровати, простыни в беспорядке, пальцы сжаты. Лицо искажено болью, губы беззвучно шепчут. Подхожу, сажусь на край кровати, кладу руку ей на плечо.

Глава 20

Солнечные лучи пробиваются сквозь плотные шторы, мягко разливаясь по комнате, но чувствую их тепло не сразу. Первое, что осознаю — чужое присутствие. Оно невидимо, неосязаемо, но его следы повсюду: в лёгком запахе дорогого парфюма, пропитавшем подушки, в чуть смятом кресле у окна, в невидимом взгляде, который, кажется, только недавно следил за мной.

Но стоит мне резко приподняться, как тепло исчезает, а сердце гулко ударяется в рёбра, разгоняя остатки сна.

Где я?

Паника вспыхивает на секунду, но затем память врывается, словно всполохи огня: отель, выстрел, Демид, его сильные руки, легко несущие меня прочь. Я медленно выдыхаю, голова проясняется, а взгляд цепляется за детали — просторная спальня, аккуратно заправленные покрывала, кресло с примятым подлокотником.

Демид.

Стоит только о нём подумать, и по спине пробегает дрожь.

Телефон на тумбочке вибрирует, вырывая меня из мыслей. Схватив его, сразу же замечаю вспыхнувший экран. Сообщение.

София:

Ты забрала документы? Моргаю, перечитывая слова несколько раз, но смысл доходит не сразу.

Документы?

А затем, словно удар в грудь.

Судорожно сжимаю телефон, пальцы белеют от напряжения.

Одеяло сброшено, ноги касаются холодного пола. Поднимаюсь, даже не задумываясь, двигаюсь инстинктивно, словно хищник, поймавший след добычи.

Он забрал мой диплом. В одну секунду перечеркнул всё.

Пять лет. Пять лет бессонных ночей, лекций, жёстких тренировок, бесконечных экзаменов.

Всё рухнуло.

Из-за него. Практически лечу вниз по лестнице, едва замечая, как задеваю плечом перила.

Демид сидит за столом, расслабленный, невозмутимый, как будто в мире нет ни одной проблемы, которая могла бы его беспокоить.

Перед ним чашка кофе, телефон в руках, его пальцы лениво пролистывают экран. Он даже не смотрит в мою сторону.

Гнев обжигает изнутри, рвёт на части.

— Ты что, совсем с ума сошёл?! — Голос звенит в тишине, отдаётся эхом в просторной кухне.

Демид лениво поднимает голову, его взгляд встречается с моим. Ни капли удивления, ни тени раскаяния.

Бровь медленно ползёт вверх, а уголки губ трогает лёгкая усмешка.

— Доброе утро, малышка.

Он даже не собирается оправдываться.

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу ладоней, боль еле сдерживает накатывающую волну злости.

— Не называй меня так.

Демид не спешит отвечать. Невозмутимо откидывается на спинку стула, медленно кладёт телефон на стол и с откровенной ленцой осматривает меня, будто я — просто забавное зрелище.

— Что-то не так, Мираслав

— Ты забрал мой диплом.

Не моргает, не подаёт виду, что это хоть как-то его трогает. Просто спокойно делает ещё один глоток кофе, словно я говорю о чём-то незначительном.

— Я в курсе.

В курсе?! Задыхаюсь от возмущения.

— Ты не имел права!

Голос срывается от ярости, дрожит от эмоций.

Но Демид остаётся спокойным.

Его взгляд ледяной, в нём нет ни раздражения, ни злости. Только чёткая уверенность в своей правоте.

Он уже решил всё за меня. И это бесит сильнее всего.

Демид медленно наклоняет голову, изучая меня холодным, оценивающим взглядом. В его движении нет спешки, ни одной лишней эмоции.

— Имел.

Простое слово, сказанное без нажима, но от него внутри всё закипает.

Я не верю своим ушам.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал?! — голос срывается, чувствую, как внутри всё дрожит от напряжения.

Демид не моргает, его выражение остаётся непроницаемым.

— Обеспечил твою безопасность.

Безопасность?!

Нервно смеюсь. Этот смех пустой, без капли веселья.

— Ты уничтожил мою жизнь.

Глаза Демида темнеют.

Он зол. Но по-своему. По-хищному.

Голос его остаётся ровным, но теперь в нём слышится холодная сталь.

— Ты перегибаешь, Мираслава.

Ах, перегибаю?!

Я делаю шаг вперёд, слишком резкий, слишком импульсивный, но мне уже всё равно.

Он должен понять, что натворил.

— Пять лет! — моя грудь вздымается от сбившегося дыхания. — Пять, чёртовых, лет я шла к этому! Это была моя цель, моя мечта, моё будущее! А ты…

Слова застревают в горле, перед глазами всё плывёт от ярости и отчаяния.

Я судорожно сглатываю, пытаясь взять себя в руки, но не могу.

— Ты просто взял и все перечеркнул.

Демид молчит, но затем медленно поднимается, и в этом движении чувствуется нечто неизбежное. Он больше не видит смысла сдерживаться — хищник, который принял решение. Воздух в комнате сжимается.

— Нет, Мираслава, — голос низкий, чуть хрипловатый, но в нём сталь. — Я просто не позволю тебе сломаться.

— Почему тогда другие остались?! — голос звучит громче, чем я планировала.

Демид молчит, но я вижу, как напрягается его челюсть.

— Чем они лучше меня?

Его взгляд темнеет. Воздух между нами становится плотнее.

— Они не моя пара, Мираслава, — голос звучит ровно, но в нём проскальзывает нечто звериное.

Делает шаг вперёд, и я вижу, как мышцы его спины напрягаются под тонкой тканью рубашки. Он медленно выдыхает, словно старается сдержать что-то внутри.

— Сядь, — голос низкий, с хрипотцой.

Не двигаюсь.

— Сядь и успокойся, — повторяет он, уже жёстче, без намёка на терпение.

Его взгляд приковывает к месту, словно волчий оскал, что предупреждает о границе, которую лучше не переступать.

Мои ноги подкашиваются, я падаю на стул прежде, чем осознаю это.

Демид опускает голову, проводит рукой по подбородку, сдерживая тяжёлый выдох.

Зверь недоволен.

Он смотрит на меня долго, будто видит насквозь.

Поднимаю голову, смотрю прямо в глаза Демиду, чувствуя, как внутри всё застывает в напряжённом ожидании.

— Ты серьёзно? — голос мой дрожит, но не от страха.

Он даже не моргает.

— Ты хочешь стать охотницей? Отлично, Мираслава. Тогда я покажу тебе, что это значит.

Что-то в его голосе заставляет меня напрячься ещё сильнее.

Глеб стоит чуть позади, скрестив руки на груди, взгляд отстранённый, но внимательный. Артём хмурится, словно уже предчувствует, что сейчас произойдёт.

— Ребята, покажите Мирославе реальность, — ровно, но твёрдо произносит Демид.

Артём бросает на него быстрый, недоумевающий взгляд.

— Демид Викторович, может, не стоит?..

Но осекается, когда встречает его взгляд.

— Я сказал покажите.

Воздух в комнате становится густым, вязким, как перед грозой.

Артём переводит взгляд на Глеба, но тот уже всё понял. Медленно кивает, затем смотрит на меня.

— Хорошо, — произносит он

Я не двигаюсь. Но Глеб не давит. Просто ждёт.

Поднимаюсь со стула, ощущая, как напрягаются мышцы, как тело инстинктивно готовится к чему-то большему, чем просто тренировка.

Демид делает шаг назад, позволяя мне пройти.

— Не разочаруй меня, — тихо говорит, но в этом тихом голосе звучит хищное предупреждение.

Чувствую, как его взгляд прожигает спину, даже не оборачиваясь.

Как будто он уже знает, чем всё закончится. А я — нет. Но скоро узнаю.

Глава 21

Она уходит. Дёрзкая. Упрямая. Глупая.

Смотрю, как её силуэт исчезает за дверью вместе с Глебом и Артёмом. Ни единого взгляда назад. Шаг быстрый, плечи напряжены, в каждом движении вызов.

Вот же лисица.

Медведь внутри ворчит, раздражённо следя за уходящей добычей.

Пара пострадает

Зверь приподнимается на лапы, ощетинивается, беспокойно переступает с ноги на ногу.

— Зато живой будет, — отрезаю резко, накидывая пиджак, чувствуя, как злость расползается под кожей.

Медведь скалится в ответ, глухо рычит.

— Она охотница, — поправляю его. — Если хочет выживать — пусть доказывает, что способна.

Медведь не унимается. Его голос тише, но от этого только настойчивее, почти вкрадчивый.

Сам будешь ее лечить..

Я осознаю, что сам толкнул её на это, знаю, что пожалею, но другого выхода нет. Сейчас Мираслава — бешеная кошка, что рвётся из клетки, не понимая, что снаружи её поджидают хищники пострашнее.

Собрав бумаги, выхожу на улицу. Утро только набирает силу — воздух ещё прохладный, асфальт влажный после ночного дождя, а солнце едва пробивается сквозь редкие облака. Территория закрытая, охрана привычно кивает, когда я прохожу мимо. Пока что здесь тихо — редкие машины, несколько сотрудников, потягивающих кофе на крыльце. Но скоро оживёт и этот островок спокойствия, наполнится звонками, переговорами и привычной суетой.

Илья уже ждёт у выхода, ровно подтянутый, как всегда, с планшетом в руках. Дорохов, сидящий в машине, едва заметно кивает, отмечая моё приближение.

Мы трогаемся с места, плавно вливаясь в утреннюю дорогу. Пока что город не полностью проснулся, но это ненадолго. Скоро начнётся привычный хаос, но сейчас — ещё есть время, мгновение тишины перед бурей.

Захожу в кабинет.

Запах лакированного дерева смешивается с тонким ароматом бумаги и чернил — терпкий, привычный. Этот кабинет всегда остаётся неизменным: здесь порядок, здесь контроль, здесь власть.

Массивный стол — центр этого пространства. На нём аккуратно разложены папки с делами, их тонкие корешки кажутся невесомыми, но я знаю цену каждому из них.

Пять слушаний.

Пять судеб, которые сегодня окажутся в моих руках.

Дорохов уже на месте. Как всегда, первым занимает место у отдельного стола, сосредоточенно проверяет документы. Чёткий, внимательный, методичный. Дорохов не просто работает — он просчитывает всё на несколько шагов вперёд.

Молча опускаюсь в кресло, ощущая знакомую тяжесть ответственности, скользя пальцами по первой папке.

Смертельное нападение.

Переход границ территории.

Кто-то решил испытать систему на прочность.

Постукиваю пальцами по кожаному переплёту, перечитывая ключевые моменты.

— Всё готово, Демид, — голос Дорохова ровный, спокойный, будто не несёт в себе ничего значимого. Но я знаю — он уже просчитал исход.

Киваю, не отрывая взгляда от дела.

— Первое слушание?

— В двенадцать. Второе в час. Потом короткий перерыв.

— Остальные?

— С трёх до семи.

Долгий день. Закрываю папку, позволяя себе короткий вдох.

Но сегодня что-то иначе. Сегодня в голове только Мираслава.

— Демид Викторович, они на месте. — Голос Ильи прерывает ход моих мыслей.

Медленно отрываюсь от документов, перевожу взгляд в окно. Серый свет отражается в стекле, за которым раскинулся город. Где-то там, вдалеке, среди деревьев и холмов, Мираслава проходит своё испытание.

Надеюсь, она запомнит этот урок раз и навсегда.

— Держи меня в курсе, Илья. — Голос звучит ровно, без эмоций.

Но стоит мне снова вернуться к бумагам, как раздаётся вздох Дорохова. Тот опускает планшет, хмурится.

— Демид, может, рано ты её туда отправил?

— Обоснуй.

— Там половина сильнейших не выдерживает и часа. — прищуривается, словно оценивая мою реакцию. — А она? У неё нет ни опыта, ни подготовки. Ты же понимаешь, что это не тренировка в спортзале?

Сжимаю челюсти.

— Вот именно. Это не спортзал.

Дорохов молчит, но в воздухе чувствуется его напряжение. Он не из тех, кто говорит просто так.

— А если что-то случится? — наконец спрашивает, внимательно изучая мою реакцию.

Я не сразу отвечаю. Позволяю тишине повиснуть между нами, прежде чем спокойно, размеренно выдохнуть:

— Там Артём и Глеб. Они знают, что делают.

— Это не отменяет рисков.

Перевожу на него взгляд.

— Риски есть всегда.

— Но это не просто тренировка, Демид. Это охота.

— Да. И именно поэтому она должна пройти её.

Дорохов сжимает губы, словно хочет сказать что-то ещё, но в итоге только качает головой.

Первый процесс проходит спокойно. После которого приходит Станислав.

Заходит без стука, как обычно, закрывает за собой дверь и бесшумно опускается в кресло напротив. В его движениях — вечное спокойствие, но в глазах мелькает внимательный прищур.

Станислав входит в кабинет уверенным шагом, без стука — ему не нужно спрашивать разрешения. Я едва поднимаю взгляд от дела, пока он усаживается в кресло напротив.

— Как ты?

Спокойный, ровный голос, но в нём слышится не только формальный интерес.

Я откладываю папку в сторону, переплетаю пальцы.

— Работаю.

Станислав хмыкает, скрещивая руки на груди.

— Вижу. — губы чуть дёргаются в ухмылке, но глаза остаются внимательными. — Но я спрашивал не про работу.

Молчу, позволяя паузе повиснуть. Несколько секунд, прежде чем выдать ответ.

— Всё под контролем.

— Конечно. — хмыкает. — Ты же у нас всегда всё контролируешь.

Я не реагирую.

— Как она? — уточняет, облокачиваясь на подлокотник кресла. — Девчонка.

Я медленно выдыхаю.

— Жива.

— Это хорошо.

Пауза. Он внимательно всматривается в моё лицо, будто считывая эмоции, которые я не собираюсь показывать.

— Ты с ней разговаривал? Как она восприняла покушение?

Чуть прищуриваюсь, вспоминая её взгляд. Как пальцы дрожали, как упрямо прикусывала губу, как не пыталась скрыть страх — но и не позволяла ему взять верх.

— Слишком спокойно, как для человека, на которого целились пули.

Станислав качает головой, губы сжимаются в тонкую линию.

— Значит, ещё не осознала.

Молча соглашаюсь. Пока не осознала. Но это — вопрос времени.

— Сегодня что у тебя? — меняет тему он.

— Пять процессов, все дела на рассмотрении, плюс разбор полётов с Ильёй.

— Напряжённый день.

— Как всегда.

Глава 22

Спортивный костюм, крепкие ботинки, учебное оружие.

Всё это оказывается у меня в руках, прежде чем я успеваю задать хоть один вопрос.

Осматриваю вещи, пальцы пробегают по гладкой ткани. Всё

— Ого… — провожу ладонью по металлическому лезвию тренировочного ножа. Холод стали отзывается мурашками на коже. — Откуда?

Глеб ухмыляется, опираясь на капот внедорожника.

— Мы тоже тренируемся, Мираслава. И, поверь, у нас нагрузки пожёстче, чем в твоём универе.

Я поднимаю бровь.

Пожёстче? Что, чёрт возьми, у них за тренировки?

— Надевай, — коротко бросает Глеб, кивая на форму.

Я сглатываю, глядя на них, но подчиняюсь.

Брюки, куртка, крепкие ботинки. Костюм садится идеально, как будто шили по моим меркам. Учебный нож удобно ложится в ладонь. Всё слишком продумано. Слишком серьёзно.

Я оглядываюсь на парней.

— Так куда мы? — спрашиваю, когда Глеб открывает дверь машины, а Артём усаживается за руль.

— Туда, где ты сможешь показать всё своё мастерство, — ухмыляется Артём, заводя двигатель.

Я хмурюсь, но ничего не говорю. Что-то мне подсказывает, что я вряд ли готова к тому, что будет дальше. Окраина города. Лес глухой, тёмный, почти давящий. Тучи низко висят над кронами деревьев, воздух влажный, прелый, наполненный запахом хвои и сырой земли. Мокрый асфальт отражает свет фар. Где-то вдали торчат ржавые заборы, за ними — остатки разрушенных зданий. Здесь давно не ступала нога человека.

Слышу, как сзади захлопывается дверь внедорожника.

Глеб стоит напротив, скрестив руки на груди. Глаза внимательные, оценивающие. Он не просто смотрит — он сканирует, словно оружие перед боем.

— Мираслава, мы тебя предупреждали, но ты упрямая, — говорит он, закрепляя на моём запястье металлический браслет.

Холод прикасается к коже, неприятный, липкий.

Я хмурюсь.

— Что это?

Глеб молчит. Только закрепляет ремни бронежилета, проверяет учебное оружие.

— Глеб, — повторяю, уже настойчивее.

— Носи, — коротко бросает он, не объясняя.

Я смотрю на Артёма. Тот только ухмыляется.

Что за хрень?

— Это таймер, — наконец объясняет Глеб, пристёгивая последнюю крепёжную лямку. Чувствую, как внутри всё холодеет.

Таймер.

Глеб медленно поднимает на меня взгляд.

— У тебя тридцать минут, чтобы скрыться.

Я замираю, осознавая: у меня есть всего тридцать минут, чтобы скрыться, а потом начнётся..

— Охота, — лениво добавляет Артём, крутя в пальцах тренировочный нож.

Судорожно сглатываю.

Хотела быть охотницей? Получай.

Резко разворачиваюсь, оценивая местность.

Где укрытие? Лес справа, слева — заброшенные здания. Дорога уходит назад, но туда мне не вернуться.

Я делаю шаг. Потом ещё один.

Артём стоит чуть в стороне, ухмыляется, будто предвкушает шоу.

— Надеюсь, ты хороша в беге, — лениво замечает он, крутя в пальцах резиновый тренировочный нож.

Я судорожно сглатываю, но быстро беру себя в руки. Нет времени на страх. Надо думать, а не паниковать.

Глеб делает шаг назад, его мышцы напрягаются, взгляд становится тяжелым, застывшим. В этом взгляде нет ни капли человеческого.

Он меняется.

Треск костей, сухожилия перестраиваются, мышцы растягиваются под новой формой. Тело хрустит, будто заново складывается в другую реальность. Где только что стоял человек, теперь возвышается огромный зверь. Волк. Гигантский, с серым мехом, который чуть колышется под порывами ветра. Глаза — не просто звериные. Они разумные. И в них читается азарт охоты.

Я не двигаюсь.

Он опускает голову, принюхивается, лапа мягко смещается, проверяя почву.

Вой. Резкий, пробирающий до дрожи, заполняющий всё вокруг.

Время пошло. Я — добыча.

Тело реагирует быстрее, чем сознание осознаёт происходящее. В следующий миг я уже срываюсь с места, несусь вперёд, не разбирая дороги. Ветви секут лицо, ботинки вязнут в мокрой земле, сердце гулко бьёт в висках.

Позади, совсем рядом, слышен треск веток, движение.

Тридцать минут.

Скрыться. Затеряться. Уйти из поля зрения.

Они дали мне ровно полчаса, чтобы создать дистанцию, но я знаю, что это слишком мало.

Не теряю времени зря.

Оглядываюсь, оцениваю окружение. Ветви, камни, мох, даже куски ржавого металла — всё идёт в ход. Работаю быстро, руки ловко скручивают примитивные ловушки.

Этого недостаточно. Но это лучше, чем ничего.

Мои ноги несут меня вперёд, минуя корни и заросли кустарника. Контролирую дыхание, заставляю себя не сбиваться на хаотичный бег.

Осталось пятнадцать минут. Ровно столько мне дали, чтобы выбрать маршрут и затеряться. Прижимаюсь к стволу дерева, затаиваюсь, пытаясь замедлить дыхание.

Волна адреналина накрывает меня, сердце пропускает удар. Они рядом.

Едва успеваю сделать шаг в сторону, когда позади меня мелькает тень.

Чёрт! Тело реагирует быстрее, чем разум. Срываюсь с места, рваный вдох заполняет лёгкие смесью хвои, сырости и запаха зверя.

Оборотня нельзя победить в открытом бою. Но можно перехитрить. Делаю быстрый рывок за ствол дерева, скрываюсь в тени. Прижимаюсь спиной к коре, прислушиваюсь.

Шорох в кустах, приглушённый хруст веток. Вглядываюсь в темноту между деревьями, прищуриваюсь. Три волка. Два барса. Кровь стынет. Значит, Демид не шутил.

Меня наполняет ярость. Сердце колотится о рёбра, но разум остаётся холодным.

Если побегу — они догонят. Если останусь — разорвут. Но если сыграть иначе…

Сжимаю нож крепче, глаза цепляются за ближайшее дерево.

Они уже двигаются, смещаются, окружая меня. Теперь посмотрим, кто на кого охотится.

Глава 23

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Всё слилось в единый вихрь боли, усталости и отчаяния. Но я ещё держусь.

Вырубила двух волков. Не насмерть, не слишком серьёзно — просто дала себе шанс скрыться.

Убегаю, прячусь, замираю, снова бросаюсь вперёд. Лёгкие горят, воздух режет горло, тело отказывается слушаться.

Но останавливаться нельзя.

Ветка хлещет по щеке, оставляя кровавый след. Влажная одежда липнет к телу, царапины саднят.

Первое правило охотника — не быть добычей, но я слышу, как волки и барсы окружают меня, а слева мелькает тень — гибкая, песочно-золотая, её мускулистое тело плавно движется в высокой траве, сливаясь с солнечным светом.

Он двигается иначе. Осторожно. Выжидающе. Не бросается в лобовую атаку — он давит тишиной, хищной уверенностью, заставляя меня нервничать. Артем наблюдает, ждёт, когда я сделаю ошибку.

Справа рычит волк — крупный, мощный, его шерсть переливается в лучах солнца оттенками серого и бурого. Он стоит, чуть пригнув голову, уши поданы вперёд, взгляд пронзительный. В отличие от барса он не просто оценивает — он давит. Его рык — предупреждение, а в позе читается явное превосходство.

Глеб.

Он не атакует сразу, как и прежде. Нет, он играет.

Заставляет почувствовать себя слабее. Ждёт момента, когда страх окончательно впитается в мои кости. Мой взгляд метается между ними. Остальные хищники остаются тенями среди деревьев, но я знаю — они здесь. Тяжёлые шаги по земле, треск веток, дыхание, которое почти слышно.

Только Глеб и Артём не прячутся. Они слишком хорошо знают, что я чувствую.

Мне кажется, что время замедляется. Второе правило охотника — не показывать

Вжимаюсь в землю, задерживаю дыхание, судорожно сжимаю в руке резиновый нож.

Барс медлит, выслеживает, будто оценивает — стоит ли уже нападать или я ещё продержусь.

Волк давит, его лапы двигается по земле, уши дрожат, улавливая каждый звук моего сердца.

Я сжимаю зубы. Но они уже сделали свой выбор. Светлый мех взъерошен, пасть приоткрыта, клыки блестят. Глаза янтарные, внимательные, холодные.

Барс кружит по периферии, выжидая, а волк больше не играет.

Глеб делает резкий шаг вперёд, и мне кажется, что в этот миг всё сжимается — воздух, пространство, даже моё сердце пропускает удар.

Вижу его движения в замедленном темпе. Он слишком быстр. Слишком сильный.

Глеб срывается с места в тот самый момент, когда я делаю шаг назад. Ошибка.

Не успеваю развернуться, не успеваю уйти — только чувствую, как огромный зверь сбивает меня с ног. Воздух резко вырывается из лёгких, голова глухо ударяется о землю. Перед глазами вспышка, а затем — боль. Жжёт. Острая, жгучая, чужая. Ощущаю, как его зубы впиваются в плечо.

Не глубоко. Не так, чтобы разорвать плоть. Но достаточно, чтобы я почувствовала его силу. И яд. Чёрт… Тепло разливается от укуса, разрастается, проникая в мышцы, в кровь. Чувствую, как что-то обжигающее распространяется по телу — сильнее, чем обычная боль. Хочется закричать. Он убирает клыки. Воздух наконец возвращается в лёгкие, но облегчения нет. Пытаюсь подняться, но падаю обратно, как будто тело вдруг стало на сотню килограммов тяжелее.

Земля подо мной кажется зыбкой, словно болото, затягивает, не давая опоры.

В голове шумит, словно кто-то включил белый шум на полную громкость. Глеб уже не волк, а расплывчатое пятно, его глаза светятся сквозь туман.

Я моргаю. Нет. Это не туман.

Это яд, распространяющийся по венам, заставляющий сердце биться медленнее, тяжелее.

Если бы это был настоящий бой — я была бы уже мертва.

Стоит неподалёку, его массивное волчье тело напряжено, хвост чуть опущен, но в янтарных глазах — холодный приговор. Стоит неподвижно, не добивая, лишь пристально наблюдая, как я медленно осознаю своё поражение.

В груди рождается паника, инстинктивный страх, который не поддаётся контролю. Внутри всё дрожит от осознания, что я беспомощна.

— На сегодня с тебя хватит, — раздаётся хрипловатый голос Артёма.

Он уже в человеческом облике, встряхивает плечами после оборота и одним плавным движением подхватывает меня на руки. Пытаюсь сопротивляться, но сил не остаётся даже на слабый рывок. Тело ватное, пульс гулко отдаётся в висках, а плечо жжёт, как после ожога.

Артём не говорит больше ни слова, просто уверенно несёт меня к машине, а я, бессильно уткнувшись лбом в его грудь, закрываю глаза.

Дальше всё расплывается, сознание дрейфует на грани реальности и горячечного бреда, словно я напилась до беспамятства. Тело тяжёлое, мысли путаются, даже дыхание даётся с трудом.

— Зря ты её укусил, — злится Артём, его голос отзывается вибрацией где-то на краю восприятия.

— Если бы не укусил, она бы так и не поняла, чем ей грозит настоящая опасность, — Глеб отвечает спокойно, но в его тоне слышится упрямство.

Меня осторожно укладывают на сиденье машины. Кожу холодит прикосновение пластиковой бутылки — вода. Кто-то касается губ, заставляя сделать глоток. Жидкость обжигает горло, резкий привкус чего-то горького пробирается вглубь.

— В машине противоядие, но её надо в медпункт, — Артём говорит резко, сжав зубы. — Она слишком упрямая. Три часа продержалась, но дальше нельзя.

Кто-то касается моего лба, пальцы прохладные, изучающие. Но я не могу разобрать, кто это. Голоса глухие, рваные, сознание проваливается в темноту.

Глава 24

Стас сидит напротив, удобно откинувшись в кресле, но взгляд не расслабленный. Внимательный. Проникающий.

— Что ты решил с её дипломом? — в голосе нет осуждения, но есть чёткое ожидание ответа.

Я спокойно делаю глоток кофе, никуда не торопясь.

— Ничего. Просто забрал.

Сажусь удобнее, скрещиваю руки на груди.

Стас медленно выдыхает, усмехается.

— Думаешь, она это оценит?

— Неважно. — Смотрю прямо в его глаза, голос звучит ровно, без колебаний. — Главное, что будет цела.

После покушения на меня я не хочу, чтобы Мираслава оказалась под прицелом каких-нибудь маньяков. Достаточно одного раза. Стас качает головой, его пальцы постукивают по подлокотнику кресла.

— Демид, не делай ошибок, которые когда-то совершил я.

Говорит спокойно, но в этих словах слышится не просто совет.

Предупреждение. Прищуриваюсь и с явным раздражением откидываюсь на спинку кресла.

— Стас, мы это уже обсуждали. Я не ты.

Он чуть наклоняет голову, пристально смотрит.

— Да. Но ты не знаешь, что такое — видеть свою пару на больничной койке.

Голос становится глуше, тише. — Без сознания. Под мониторами. Замечаю, как его пальцы напрягаются, как мелькает что-то в его глазах. Воспоминания, которые он бы хотел стереть. Меня передёргивает, и вместо ответа я просто молча смотрю, обдумывая сказанное.

— Я не повторяю чужих ошибок. — Произношу глухо, почти шёпотом.

Но почему-то именно сейчас мои слова не звучат так уверенно, как обычно.

Четыре часа тишины. Я мельком смотрю на часы. Скоро следующее слушание.

Четыре чёртовых часа — и тишина от Мираславы. Меня это не должно волновать. Она же хотела доказать, что справится? Вот и пусть. Но что-то внутри сжимается, когда взгляд снова падает на экран телефона. Никаких сообщений. Никаких звонков.

Телефон завибрировал, издав резкий, короткий звук.

Артём.

Чуть сильнее сжимаю телефон в руке.

— Слушаю.

На том конце — секунда тишины, затем ровный, спокойный голос Артёма:

— Мы везём её в медпункт.

Грудь сдавливает тисками, пальцы напрягаются так, что суставы побелели.

— Насколько всё плохо? — Голос звучит слишком ровно. Слишком холодно.

Артём выдыхает в трубку.

— Сознание не теряла, но на грани. Укус Глеба дал о себе знать.

Они укусили пару.

Закрываю глаза, пару секунд держу себя в руках, прежде чем спросить:

— Где вы сейчас?

— Через десять минут будем на месте.

Я молча встаю, беру пиджак.

— Буду там.

Прерываю звонок, пальцы с силой сжимают телефон, когда в динамике раздаётся тяжёлый выдох.

— Только не говори, что ты отправил её в лес. — Голос Станислава звучит с явным упрёком.

Я молчу, потому что он слишком хорошо меня знает.

— Демид, ты меня удивляешь. — В его тоне недоумение, граничащее с раздражением. — Она же совсем девочка.

Медленно выдыхаю через нос, сдерживая желание зарычать от бессилия.

Медведь внутри раздражённо ворочается, рычит низко, злится на мой выбор.

— Она охотница. Или хотела ей стать.

— Но не для того, чтобы стать кормом для твоих волков, — отрезает друг.

По позвоночнику пробегает горячая волна гнева, мышцы напрягаются, пальцы с силой сжимают

— Она сама это выбрала.

— Ты дал ей выбор?

Я резко встаю, тяжело опираюсь руками о стол.

— Она бросила мне вызов. Я просто дал ей возможность доказать, что она готова.

— Готова к чему, Демид? К смерти?

Чёрт.

Сердце сжалось в груди на миг, но я сразу же подавляю это чувство.

— Нет. К реальности.

Станислав выдыхает, но в его молчании больше вопросов, чем ответов.

— Ты хочешь сказать, что ради её же блага позволил её покусать?

Я чувствую, как медведь внутри скалится, ворчит, недовольный.

— Глеб знал, что делал.

— Да? А ты знаешь, что ты делаешь, Демид? Или просто пытаешься убедить себя, что твои методы работают?

Я сжимаю челюсти, пытаясь удержать нарастающий гнев.

Стас думает, что у меня есть выбор. Что я могу просто позволить ей уйти.

— Стас, я не могу дать ей свободу. Не сейчас. — Голос выходит низким, почти рыком.

Тишина на том конце провода. Я слышу, как он выдыхает, но не отвечает сразу.

— Ты уверен, что не загоняешь её в угол?

— Я уверен, что она ещё не понимает, в какой мир хочет влезть.

Вибрация подсказывает о новом вызове. Телефон снова звенит в пальцах, но прежде чем я отвечаю, голос раздаётся от двери.

— Демид Викторович, что с процессом?

Я поднимаю голову.

Илья. Стоит в стороне, спокойно, без лишних эмоций. Но я вижу, что он внимательно наблюдает за мной.

Я моргаю, осознавая, сколько времени прошло.

Твою мать.

— Процесс… — Резко выдыхаю, щёлкаю пальцами, заставляя себя переключиться.

Голова тяжёлая, мысли путаются.

— Попроси Сабурова подменить меня. Я скоро.

Илья кивает, не задавая вопросов.

Медленно опускаюсь обратно в кресло, сжимаю переносицу пальцами, но вместо спокойствия внутри растёт только одно — злость на неё, на себя и на этот чёртов день, который полностью вышел из-под контроля.

В больничном крыле оказываюсь быстро, шаги гулко отдаются в коридоре.

Глеб встречает меня у палаты, напряжённый, с опущенной головой.

— Демид Викторович… — голос глухой, виноватый.

Окидываю его взглядом, замечаю, как плечи чуть напряжены, но он не прячется.

— Всё нормально. Молодец. — Голос твёрдый, но без злости. — Лучше ты, чем какая-то шавка, что сделала бы это в разы больнее.

Он коротко кивает, но в янтарных глазах всё ещё читается беспокойство.

Шаг в сторону — и я вижу её.

На стуле рядом с кроватью аккуратно сложенный костюм. Запах крови бьёт в нос мгновенно, смешивается с её ароматом.

Моя маленькая упрямая девочка.

Смотрю на неё.

Бледная кожа, тёмные ресницы, слегка дрогнувшие во сне.

Взяла вызов. Выстояла.

Но какой ценой?

Глава 25

К нам выходит врач — Лариса, опытная волчица, не раз вытаскивавшая моих парней с того света.

Она встречает меня строгим, испытующим взглядом, скрещивает руки на груди.

— Демид Викторович.

Голос ровный, сдержанный, но в нём читается напряжение.

— Говори, Лариса. Как она?

Лариса медлит. Бросает короткий взгляд на дверь палаты, сжимает губы, словно решает, насколько жёстко мне стоит услышать правду.

— Постельный режим. Антидот каждые шесть часов. Неделя полного отдыха.

Хмурюсь, сдерживаю раздражённый выдох.

— Ты преувеличиваешь.

Лариса вспыхивает, плечи напрягаются, взгляд становится холодным.

— Нет, Демид Викторович. Это ты преуменьшаешь.

Она делает шаг вперёд, резко отрывает от груди сложенные руки.

— Её организм нестабилен. Укус дал осложнение, иммунная система перегружена, давление скачет. Она держится, но если встанет раньше времени — возможны последствия.

Стискиваю зубы.

— Насколько сильные осложнения?

— Если нагрузки продолжатся, нервная система может не выдержать. К тому же, её тело ещё адаптируется к изменениям после укуса. Если она снова будет истощена — может быть хуже.

В её голосе проскальзывает едва заметное раздражение.

— Скажи ей, что геройствовать сейчас — это самое глупое, что она может сделать.

Я молчу. Она никогда не слушала запретов.

Лариса качает головой, раздражённо выдыхает.

— Если хочешь, чтобы она пришла в себя быстрее — контроль за питанием, вода, полный покой. Если встанет раньше времени — давление упадёт, возможны судороги.

Медведь внутри рычит.

Сжимаю челюсти.

— Ясно.

Лариса кивает и, прежде чем уйти, бросает через плечо:

— И пусть кто-нибудь объяснит ей, что упрямство — не залог выживания.

Смотрю ей вслед.

Захожу в палату, воздух пропитан стерильностью, но мне кажется, что даже здесь ощущается её запах — тёплый, слабый, с примесью боли.

Артём вскакивает со стула, мгновенно собираясь.

— Демид Викторович.

Бросаю на него короткий взгляд, считывая напряжение в его позе.

— Выдохни. Идите отдыхать. Я побуду с ней.

Артём колеблется, но затем кивает, бросает на неё последний взгляд и выходит, оставляя нас наедине.

Медленно подхожу к кровати, присаживаюсь на край, касаясь её руки.

Пульс чуть замедленный, дыхание ровное, но слишком лёгкое, будто сил даже на вдохи не хватает.

Моя малышка. Глупая, упрямая девчонка.

Сжимаю её ладонь, большим пальцем провожу по запястью, ощущая тонкую жилку, медленно бьющую под кожей.

Зверь внутри доволен, его низкий рык эхом отдаётся в груди.

— Дурочка, — голос выходит хриплым, одни губы формируют это слово, но в нём нет злости.

Она вздрагивает во сне, едва слышно бормочет что-то, её ресницы трепещут. Я знаю, как ей помочь. Не лекарствами и не капельницами. Моей слюной.

Природа оборотней — жестокая, но справедливая. Мы не только убиваем, но и лечим. Но не всех. Слюна медведя ускоряет регенерацию. Она помогает тканям восстанавливаться и заживляет раны. Но только с истинной парой. Её тело примет это без отторжения, потому что оно моё. Потому что я — её. Я провожу пальцем по её ключице, находя след от укуса.

Медведь внутри меня замирает в ожидании.

Её веки дрожат, дыхание сбивается, а взгляд ещё не может сфокусироваться. Она моргает, пытаясь прийти в себя.

— Демид…

Голос хриплый, сорванный. Тонкий. В нём больше чувств, чем она, вероятно, осознаёт.

Руки судорожно сжимают простыню, катетер болезненно врезается в вену. Она вздрагивает.

Я медленно наклоняюсь, касаясь губами её плеча.

— Тише, — шёпот у самого уха. — Ты в больнице.

Она моргает снова, тяжело, медленно. Ещё не до конца осознаёт, где находится.

— Зачем… я тут?

— Чтобы нейтрализовать волчий яд.

Её пальцы дрожат. Она медленно кивает, будто каждое движение даётся ей с трудом.

— Прости, Мираслава, — его голос звучит тихо, но в нём чувствуется тяжесть признания.

Она едва заметно моргает и шевелит губами, словно пытаясь что-то сказать, но не произносит ни слова. Провожу большим пальцем по её запястью, ощущая слабый пульс и тепло её кожи.

— Надеюсь, впредь ты будешь слушать меня с первого раза, — его слова звучат тихо, почти интимно, но в них чувствуется предупреждение.

Откидываю край больничной пижамы и касаюсь её кожи. След укуса воспалён, красный и горячий. Я чувствую, как под кожей пульсирует остаточное тепло — её организм всё ещё борется с ядом.

Наклоняюсь ниже, осторожно касаясь языком её плеча, прямо над раной. Слюна мгновенно впитывается. В следующую секунду она вздрагивает.

Тело напрягается, спина выгибается дугой, дыхание срывается на резкий вдох.

Пальцы судорожно сжимаются в кулаки, ногти вонзаются в простыню.

Грудь её быстро вздымается и опадает, словно пытаясь осознать происходящее.

Её разум ещё не в силах это понять, но тело уже знает истину. Задерживаюсь на мгновение, позволяя себе почувствовать её дыхание.

— Демид… что ты… делаешь? — хрипло и прерывисто.

Запрокидывает голову, ресницы трепещут, губы приоткрыты в немом вопросе.

Провожу языком по следу укуса, снова и снова, запоминая её вкус. Тёплая, живая, родная.

Поднимаю глаза, задерживаюсь на её лице, пытаясь запомнить каждую его черту.

— Лечу свою пару, — голос выходит низким, ровным, но даже я чувствую, как в нём проскальзывает нечто большее.

Она вздрагивает, губы приоткрываются, дыхание сбивается.

— Ты… — её голос хрипит, срывается, будто ей не хватает воздуха. — Меня… лихорадит.

Её пальцы судорожно сжимают простынь.

— Температура… — Мираслава дёргает голову в сторону, будто пытается справиться с ощущением, но не может.

Чувствую, как её тело становится горячее, как жар разливается по коже.

— Моя слюна действует как антидот, нейтрализуя яд. Из-за этого у тебя поднимается температура. — Голос остаётся ровным, уверенным.

Чувствую, как её тело продолжает гореть, мышцы дрожат под кожей.

— Спокойнее, Мира. — Провожу рукой по её запястью, ощущая бешеный пульс. — Я рядом.

Глава 26

Сознание возвращается рывками, как будто выныриваю из глубины. Всё пульсирует — кожа, сердце, воздух.

Тепло.

Густое, обволакивающее, разливается под кожей и сжигает изнутри, как огонь, пробуждающий чувства, о которых я не знала.

Я не понимаю, где я. Но чувствую — он рядом.

Демид.

Его присутствие не спутаешь. Оно давит, греет, подчиняет.

Я хочу открыть глаза, но веки слишком тяжёлые. Хочется спрятаться обратно в забытье — там не так жарко, не так странно. Но он касается меня.

Слышу его голос, но будто сквозь вату. Он мягкий, спокойный. Теплее, чем обычно. Почти ласковый.

Но в этих словах всё равно — приказ.

— Но я надеюсь, впредь ты будешь слышать меня с первого раза.

Я не отвечаю.

Голова кружится, тело слабое, в груди — гулкое эхо боли и жара. Но я слышу. И чувствую.

Он подходит ближе. Воздух рядом с ним становится плотнее, насыщенней, как будто мир замирает. И вдруг — он поднимает меня на руки. Легко, будто я ничего не вешу.

Я не сопротивляюсь. Просто прижимаюсь к нему, потому что нет сил. И потому что… так спокойнее. С ним — даже в этом странном состоянии.

Потом он отгибает край пижамы, и я вздрагиваю — прохладный воздух касается плеча. Я знаю, что там — рана. Она пульсирует, горит, будто внутри всё тлеет.

И тут — он касается меня.

Тёплый, влажный язык скользит по коже. По самой ране.

Я не успеваю даже понять, что он делает, как внутри всё взрывается.

Выгибаюсь, словно ток пронёсся по телу. Воздуха не хватает. Каждая клетка будто пробуждается, откликается на него. На Демида.

Пальцы сами вцепляются в простыню, ногти впиваются в ткань. Я едва дышу. В глазах темнеет — не от боли, а от… чего-то другого. Глубокого. Жгучего. Необъяснимого.

— Демид… Что ты… делаешь?

Голос дрожит, срывается. Я не узнаю себя.

Он не отвечает сразу. Его язык снова касается раны — нежно, почти ласково.

Я зажмуриваюсь. Это не должно… быть таким. Но я чувствую, как от каждого прикосновения поднимается температура, как тело откликается, как будто он внутри меня — не физически, а на уровне инстинктов.

— Лечу свою пару, — отвечает наконец. Голос низкий… Такой, от которого по позвоночнику бегут мурашки

Мне хочется спросить: «Что ты имеешь в виду?»

Но язык не слушается. Лишь губы приоткрываются, дыхание сбито, грудь то поднимается, то замирает. Словно в кровь впустили наркотик — всё плывёт, мысли ускользают. Тело горит изнутри, дышать тяжело, я не думаю — чувствую.

Его запах сбивает с ног, кружит голову и не отпускает. Он рядом — тёплый, сильный, настоящий, и от этого сердце стучит прямо в горле.

Я хочу его — поцеловать, прижаться, не отпускать. И от этого желания становится страшно.

Мы знаем друг друга меньше недели, и я должна бояться. Но всё внутри тянется к нему, будто он уже мой.

— Ты так сладко пахнешь, — шепчет мне на ухо, и его губы касаются виска, мягко, почти нежно.

Потом осторожно укладывает обратно на подушку.

Я успеваю только вцепиться в рукав его рубашки:

— Куда ты?.. — голос дрожит, слабый, но тянется за ним.

— Мне нужно вернуться, а тебе — отдыхать, — говорит спокойно, но в голосе что-то смягчается, когда он смотрит на меня. Будто заглядывает внутрь, будто видит не просто тело, а… душу.

Его взгляд обволакивает. Тёплый. Сильный. Спокойный.

— Не уходи… — прошептала, даже не осознавая, как слова срываются с губ.

Мне сразу становится тоскливо, будто уносит с собой часть меня. Воздух в палате будто сжимается, становится тяжёлым. Как в пустом доме после праздника.

Урчание в животе становится таким громким, что его уже не скрыть. Я моргаю, смущённо опуская глаза, но Демид резко замирает — а потом тихо рычит, раздражённо проводя рукой по лицу.

— Какой же я идиот, — ворчит он. — Ты же с утра ничего не ела.

Он подаёт жест куда-то за стекло, и почти сразу за дверью начинается лёгкое движение. Через десять минут палату наполняет вкусный, тёплый аромат: мясо, специи, хрустящий салат и что-то цитрусовое.

Живот сжимается ещё сильнее.

Поднос аккуратно ставят на выдвижной столик, и он перекладывает еду мне на колени, словно я совсем беспомощная.

И странное чувство… не унижения. Заботы.

Он берёт вилку, отрезает кусочек стейка, подносит к моим губам.

Я не успеваю удержаться от улыбки и открываю рот.

Мясо — горячее, сочное, с лёгким запахом специй и дыма. Оно буквально тает на языке, напоминая, как давно не ела нормально. С каждым кусочком моё тело будто получает сигнал: живи.

Демид молча кормит меня, не торопясь. Его движения точные, заботливые, и

Каждый его взгляд — как прикосновение.

Каждое прикосновение — как глоток воздуха.

Он снова подносит вилку, а я морщу нос, откидываясь на подушку.

— Я больше не могу, — тихо выдыхаю, покачав головой. — Там больше нет места.

Он улыбается краем губ, чуть хрипло смеётся, убирая приборы в сторону.

— Половина — уже хорошо, малышка. Остальное — позже.

Его голос такой тёплый… такой неправильный для судьи, которого боятся даже альфы.

Вот переписанный фрагмент с более лёгкой, ребяческой атмосферой, где Глеб и Артём ведут себя как заботливые, слегка подначивающие старшие братья:

Но именно в этой интонации я слышу что-то своё. Тихое, настоящее. Как будто кто-то впервые сказал мне: «Ты дома».

— Поспи. Я вернусь быстро, — шепчет Демид, целует в лоб, а я ловлю себя на том, что не хочу, чтобы он уходил. Но он всё равно уходит.

И буквально через пару минут дверь палаты распахивается, и вваливаются они.

— Та-даам! — весело выкрикивает Артём, небрежно закидывая на стул рюкзак. — Поставка выжившему номер один!

— Сервис «Глеб-экспресс» доставил тапочки, зарядку, и… — Глеб театрально поднимает вверх книжку. — «Как не свихнуться в четырёх стенах». Классика.

Закатываю глаза, но губы непроизвольно растягиваются в улыбке.

— Серьёзно? Книги? Вы решили превратить меня в библиотечную мышь?

— Ну, ты же не киборг, чтоб сутки в потолок пялиться, — пожимает плечами Глеб. — А читать полезно. Особенно в твоём положении.

— В каком это «моём»? — прищуриваюсь.

— В лежачем, — хохочет Артём, кидая мне мягкий плед. — Привыкай. Ты теперь на больничной спа-программе.

— Программа включает кормёжку с ложечки, сериалы и рассказы про то, как Глеб в детстве боялся мультика про волков, — добавляет он с насмешкой.

— Не боялся, а стратегически оценивал угрозу, — бурчит Глеб, криво усмехаясь. — Между прочим, я тогда был моложе тебя.

Я не сдерживаю смешок. Ну да. Может, эта неделя и не будет такой уж скучной. Особенно с этими двумя балаганщиками.

Конечно! Вот переписанный отрывок с упором на логичность, естественность диалога и мягкую, дружескую атмосферу:

— Спасибо, — тихо говорю, и на секунду правда становится спокойно. Впервые за весь день.

Глеб садится на край кровати, краем глаза поглядывая на меня.

— Ещё раз укусишь — получишь обратно, — говорю серьёзно, но с лёгкой улыбкой. — Я не мстительная, но память у меня хорошая.

Он усмехается.

— Ну-ну. Кто бы говорил. Ты сама на меня с ножом тогда кинулась, между прочим.

— Это была оборона, — фыркаю. — Ты выглядел угрожающе.

— Ага, особенно когда ползком пыталась спрятаться за дерево, — вставляет Артём с ухмылкой, входя в палату с бутылкой воды. — Еле от смеха сдержался.

— Смешно, да? — закатываю глаза. — В следующий раз я не побегу. Посмотрим, кто первый сдастся.

— Кстати, про следующий раз, — Глеб хмыкает. — Нам одобрили с тобой тренировки. Так что готовься. И без поблажек.

— Надеюсь, без укусов? — бросаю с прищуром.

— Не обещаю, — пожимает плечами. — С тобой иначе не получается.

— Я серьёзно, Глеб, — устало говорю. — Один укус на день — моя норма. Больше не потяну.

Артём смеётся, подаёт мне подушку, поправляя одеяло.

— Не бойся, он тебя теперь беречь будет. После того, как ты три часа выживала с шестью оборотнями — ты у нас почти легенда.

Я улыбаюсь. Устало, но искренне. Эти двое — шумные, вредные, но рядом с ними тепло.

Глава 27

Медведь недоволен. Ворчит. Не отпускает. Хочет остаться. Хочет быть рядом.

Не останавливаюсь у дверей. Не поворачиваю головы. Хотя чувствую её. Её запах всё ещё на коже, в лёгких. Слишком живой, слишком родной.

Она не спит. Я знаю это, даже не глядя. Оборотни чувствуют. Малышка притворяется, будто отдыхает, но я слышу, как бьётся её сердце. Не так, как у спящей. По-другому.

Зверь внутри царапает медленно, хрипло. Рычит: «Останься».

Никто, кроме меня, не разберётся с этим. Работа не ждёт. Я не из тех, кто сдаётся, когда становится тяжело.

Выхожу на улицу. Холодный сквозняк тут же врезается в лицо, выдувая остатки тепла. Надеюсь, она поспит. Ей это нужно. Организм на пределе.

Хотя… с этими двумя? Скрестив руки, замираю на ступенях и слушаю приглушённые голоса за спиной. Глеб и Артём — взрослые, закалённые бойцы. Те, кто ходил в бой стаей и видел смерть вблизи.

Рядом с ней они вели себя так, будто забыли, кто они есть. Словно котята или щенки, потерявшие нюх. Если бы у них были хвосты, они бы уже вовсю виляли ими.

Я сдержанно усмехнулся, но внутри меня что-то сжалось. Ревнивый медведь царапал грудную клетку, но пока не рвался наружу.

«Тихо, медведь, не рычи, — сказал я себе. — Рядом с ней свои, не тронут».

Телефон в моей руке вздрогнул, выдёргивая меня из мыслей. Маленький прямоугольник пластика и металла казался то спасением, то новой удавкой, затянутой незаметно, но намертво.

— Буров, — раздался голос Дорохова, холодный и прямой, как лёд под кожу. — У нас находка. Геолокация уже у тебя.

— Что именно? — спросил глухо, хотя внутри всё сжалось.

— Упаковка, остатки. Всё указывает на тот же состав. Свежесть. Либо только что варили, либо не успели подчистить.

Сел в машину и передал телефон Илье. Он молча принял его и сразу проложил маршрут. Даже не спросил, почему так срочно. Он понимал — если звонит Дорохов, дело серьёзное.

Двигатель зарычал, словно зверь проснулся.

Дом был именно таким, как я и ожидал — заброшенный, с провалившейся крышей и пустыми оконными проёмами. Трава вокруг была выжжена, а на ступенях виднелись примятые, свежие следы. Внутри царили грязь, пыль и запах химии.

Воздух пропитался резким, приторным запахом амфетамина, но под ним скрывалось нечто иное, чуждое и опасное. Яркий свет выхватил людей — моих ребят и людей Станислава.

Волки у периметра, внутри — бойцы, криминалисты и химик в перчатках. Дорохов раздавал команды, говорил мало, двигался быстро.

Каждый шаг отзывался хрустом мусора в тишине.

Прохожу внутрь, и слева замечаю стол с разбросанными остатками порошка, стеклом, ватой и резиной — всё выглядит так, будто здесь только что работали.

— Их спугнули, — говорит Дорохов, не глядя на меня. — Тут были не больше часа назад.

— Или ушли сами, — отвечаю, глядя на брошенный шприц.

Принято. Заменим Ларису другим персонажем — например, фельдшером от группы Станислава или одним из тихих, но толковых экспертов, чтобы не отвлекать Ларису от медцентра и Мираславы.

— Возможно.

— Как она? — Дорохов смотрит внимательно, слишком внимательно. Знает,

— Справится, — коротко. — Не сейчас.

Оборвал. Жёстко. Без объяснений.

Не хочу, чтобы вокруг знали. Не хочу взглядов, шёпотов, разговоров в курилках и под нос.

С тех пор как попробовал её кровь, всё изменилось. Привязка стала не просто сильнее, а личной. Вкус её боли остался под языком, а память о ней жгла изнутри. Я стиснул зубы и старался дышать через нос, чтобы не сорваться. Нельзя было терять контроль здесь.

В воздухе витал густой запах химии, пропитанный чем-то мертвым. Не резкой, быстрой смертью, а медленной, грязной, растянутой до предела. Слева в комнате копался Никитин — эксперт Станислава. Он был молчаливым и сосредоточенным, его внимание было приковано только к уликам. Никитин работал в перчатках и маске, освещая место фонариком.

Он даже не здоровается — сразу кивает на металлический поддон.

— Тут не только варили, — бросает он тихо. — Тут что-то испытывали.

— На ком?

— Пока не знаю. Но кровь на стене — свежая. Слой под ней старый. Это не первая партия.

Медведь внутри напрягается, чувствуя угрозу — кто-то испытывал этот яд не на случайных жертвах, а прямо на нас, на оборотнях.

Это уже не просто грязная торговля — это прицельное, продуманное уничтожение.

Я вхожу глубже в дом, и с каждым шагом запах становится тяжелее, гуще, будто сама смерть просочилась в стены.

География крови, угол пятен, мусор в углу — всё говорит о спешке. Место ещё тёплое, как будто за дверью только что кто-то вышел. Они были здесь совсем недавно — почти чувствую их след в воздухе. Телефон вибрирует в кармане — вызов без имени, номер не определён.

Странно. Эти линии защищены. Такие просто так не пробиваются. Прижимаю трубку к уху, не говоря ни слова.

— Буров, — тишина после имени тянется слишком долго. Голос мужской. Спокойный. Скользкий.

— Ну, здравствуй, судья.

Что-то в тоне цепляет. Знакомо. Не лицо — голос. Как будто тень из прошлого заговорила.

— Узнал? — продолжает он. — Нет… Вижу, что нет. Ничего. Это даже забавно.

Я молчу. Слушаю.

Внутри уже поднимается медведь, медленно, тяжело.

— А я вот смотрю… Ты снова вернулся. К девочке.

— Не маловата ли она для тебя, Буров? — голос в трубке скользкий, с ядовитой усмешкой. — Совсем ещё девчонка.

Молчу.

— Интересно, как она наркотик воспримет… — продолжает, будто проверяет границы дозволенного. — Говорят, если колоть по чуть-чуть, особенно таким, как она… становятся очень послушными.

Пальцы медленно сжимаются в кулак.

Не дышу. Не двигаюсь.

Медведь внутри напрягся, выпрямился, но я держу его на цепи.

Пока.

— Ошибаешься, — тихо говорю.

Голос ровный. Холодный. Смертельный.

— Ты ведь всегда любил верить, что всё под контролем. — в трубке усмешка. — А зря.

— Кто ты?

Смех в трубке — тихий, мерзкий, без искренности.

— Думай. Вспоминай. Ты же умный. Судья. А пока — береги её.

Глава 28

Связь оборвалась, и я остался один на пустой тёмной улице. Ни сигнала, ни следа от звонка. Только ночь и слабый запах химии из дома. Но запах исчез. Теперь только горький вкус злости — холодный, обволакивающий. Он знает обо мне и о ней, о Мираславе.

Словно нож под рёбра. Медленно. С контролем. Он хотел, чтобы я понял — она в опасности.

Медленно развернулся и вернулся в дом. Все внутри замерли. Плечи выпрямились, взгляды обратились ко мне.

— Дорохов, — голос вырвался глухо, низко.

Он вышел из тени мгновенно.

— Да.

— Телефон. Только что. Неизвестный номер. Пробить всё.

— Уже перехватываю линию, — отзывается быстро. — Мы сохранили метку, даже если она скрыта.

— Мне не «всё в процессе». Мне нужны результаты. Кто, откуда, зачем. Хочу знать, на каком языке он думает, с кем спит, кого боится.

Чувствую, как уходит контроль. Не резко. Не вспышкой. А как лёд, что трескается под ногами.

Медленно, со скрежетом.

— Он знает меня, — говорю, не глядя ни на кого. — Но хуже — он знает её.

Илья напрягается рядом, ловит мой тон. Все чувствуют. Даже воздух становится плотнее.

— Кто-то наблюдает и сообщает, и нам нужно найти этих информаторов.

Поворачиваюсь к выходу.

— Переверните всё. Найдите. И если кто-то хоть на шаг был рядом с этим номером — мне его сюда. На коленях. Или в мешке.

Дорохов отходит первым — быстро, бесшумно, как всегда. Просто исчезает в темноте, сливаясь с ней, будто и не было.

Илья задерживается на полшага. Взгляд цепкий, короткий кивок. Он понял. Теперь им обоим есть чем заняться — и каждый знает свою задачу.

Остаюсь один. Воздух в доме густой, пропитан страхом и химией. Но запахи меня уже не трогают.

Тишина нарастает, и внутри поднимается то, что не унять.

Достаю телефон. Вызываю Глеба.

— Босс, — отвечает быстро. На фоне слышен чей-то шаг, короткий шорох — он не один.

— С ней кто-то рядом? — сразу.

— Да. Артём. Девочка спит, проверяли. Всё стабильно.

— Не расслабляйтесь. Нам дышат в затылок. Кто-то ведёт нас. Профессионально.

— Уточнить задачу?

— Удвоить охрану. Проверить камеры по периметру. Мне нужен каждый, кто был в радиусе пятидесяти метров от медцентра за последние сутки.

— Принято. Увеличу зону наблюдения.

— Это ещё не всё.

Я делаю шаг к двери, смотрю в ночь. Там, за границей света — он. Тот, кто говорит шёпотом, но знает слишком много.

— Тот, кто звонил, знает её. Не просто видел. Знает.

На том конце повисает тишина.

— Понял. Подниму архив по всем контактам. Мы найдём его.

— Найдите.

Иначе я сам выйду на след. И тогда не будет суда. Будет только приговор.

Собираю себя по кускам.

Зверь внутри ворчит, не хочет отпускать, но я заталкиваю его обратно. Слишком много эмоций — значит, нужно действовать чётко. Холодно. По протоколу.

Сажусь за руль и через полчаса уже в офисе. Знакомый запах бумаги, кофе, сталь в воздухе.

Моё место. Территория, где всё под контролем. Почти.

Спустя тридцать минут на мой стол ложится тонкая папка. Отчёт. Подробный, до отвратительного скрупулёзный.

Всё о той дряни, что нашли в доме: химический состав, концентрация, механика воздействия.

Судя по описанию, это не просто наркотик — это оружие, рассчитанное на нас.

На оборотней.

Рядом ещё пара документов. Папки серые, маркировка чёткая. Погибшие.

Список короткий. Лица — разные. Но почерк смерти — один.

И чем дольше смотрю, тем больше понимаю: это только начало.

Беру телефон и нахожу нужное имя — Станислав. Нажимаю вызов, он отвечает сразу, без промедлений. Между нами не бывает случайных звонков.

— У нас серьёзные проблемы, — говорю прямо, без вступлений. — Закрывай периметр.

— Насколько серьёзно? — голос

— Полный досмотр. Каждого. Всё по протоколу. Как два года назад.

Молча делает тихий вдох и сразу понимает — активирован протокол «Ловушка».

— Подтверждаешь? — голос тихий, но серьёзный.

— Подтверждаю, — отвечаю, зная, что с этой минуты всё меняется: ни люди, ни оборотни, даже свои — никто не входит и не выходит.

— Вхожу в режим, — спокойно отвечает Станислав, но по голосу понятно, что уже начал действовать. — Приказы отданы, охрана на местах, посты усиливаются.

— Камеры подключены? Архивы под контролем? — уточняю, разворачиваясь к окну. Мне нужно видеть улицу, даже если там сейчас пусто.

— Работаем. Архивы зачищаем, сигнал по внутреннему каналу идёт. Доступ к серверам получишь в течение часа, максимум.

— Мне нужны все, кто входил на территорию за последние трое суток. Абсолютно все. Без исключений.

— Понял тебя. Уже передаю список в шифровку. Люди знают, что делать.

Выключаю телефон и остаюсь в полной тишине.

Протокол запущен, стая отрезана от внешнего мира — ловушка захлопнулась.

Если враг рядом, значит, он уже внутри.

И это значит только одно — он теперь в моей ловушке. И выбраться не получится.

Нужно возвращаться к ней. Открываю дверь в медблок. Тихо.

Там полумрак. Аппаратура больше не шумит. В воздухе — её запах. Тёплый, родной, успокаивающий. Она лежит на боку, укрытая до плеч. Лицо расслабленное, дыхание ровное. Спит.

Подхожу ближе. Она чувствует меня — не просыпается, но будто становится тише.

Внутри всё замирает.

Я сажусь рядом и медленно провожу ладонью по её спине, чувствуя, как с каждым движением возвращается спокойствие.

Глубоко вдыхаю, словно весь мир сжался до её запаха — тёплого, родного, настоящего.

Катетер уже снят, рука свободна, тело спокойно и полностью расслаблено.

Рядом тихо пищат её часы — уведомления вспыхивают на экране одно за другим.

Поднимаю взгляд, замечаю: режим учебной боевой подготовки.

Ну конечно. Она всё ещё числится студенткой. Охотницей.

Хоть сейчас и лежит под капельницей, система помнит её статус.

И значит — даже она будет включена в протокол.

Глава 29

Прошло три дня. Сегодня меня наконец выписывают.

В палату заходит Демид. Сегодня он не просто приносит фрукты и шоколад — он разговаривает больше, чем за все предыдущие дни.

— Как ты себя чувствуешь? — голос ровный, но в нём есть напряжение.

— Намного лучше, — отвечаю. — Бок почти не тянет, врачи сказали, что восстановление идёт нормально.

Он кивает. Приближается, ставит пакет на край тумбочки, но садится ближе, чем раньше. Его взгляд на мне держится дольше обычного.

— Есть заключение. Врачи допускают лёгкие нагрузки и прогулки под присмотром. Без перегрузок. Без одиночек, — говорит он строго.

— Это значит, что я могу… вернуться к тренировкам? — спрашиваю осторожно.

— Это значит, что ты не остаёшься здесь. Ты поедешь со мной. Дом безопаснее. — А Артём и Глеб?

— Ждут нас там. Они знают, что делать. И они получили те же инструкции, что и я. Никто не отходит от тебя дальше, чем на два метра.

Он говорит это спокойно, почти обыденно. Но я слышу за этими словами не заботу. Страх. Контроль. Систему, которая уже сработала — и закрылась.

— Спасибо, — тихо говорю, кивая на всё, что он приносил. На то, что просто сидел рядом, даже молча.

Он смотрит на меня долго, потом мягко выдыхает:

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя пленницей, — говорит спокойно. — Гуляй по территории. Дома есть бассейн, библиотека, спортзал. Не сиди в четырёх стенах.

Он встаёт, поправляя манжеты рубашки.

— К сожалению, сейчас у меня слишком много работы, и я не смогу уделять тебе столько времени, сколько хотелось бы. Но ты не одна.

Подаёт мне руку, помогает встать. Движения чёткие, уверенные, но бережные. Уже возле машины, открывает передо мной дверь, ждёт, пока я устроюсь на сиденье, и только после этого садится сам — рядом.

Молча берёт мою руку и кладёт на свою ладонь. Сжимает, словно оценивая. Рассматривает пальцы, кожу, запястье. Его прикосновение не холодное и не требовательное — просто есть.

Внутри разливается странное ощущение. Тёплое. Спокойное.

Мне приятно, что он рядом. Приятно, что он не требует. Не ограничивает. Просто держит меня — и этого достаточно

Когда мы приближаемся к дому, он не спешит отпускать мою руку. Внутри прохладно, пахнет деревом и его парфюмом — запах теперь уже знакомый.

— Твоя комната наверху, — говорит спокойно. — Я взял на себя смелость и приобрёл тебе немного одежды. Но лучше тебе самой выбрать — если что-то не подойдёт, скажи парням, они отправят всё обратно.

Он смотрит внимательно, будто ждет реакции. Я молчу, просто киваю.

— Кухня после гостиной. Не голодай. Чуть позже зайдёт Татьяна, моя домработница. Приготовит что-нибудь домашнее.

Он подходит ближе, на секунду задерживается. Затем наклоняется и мягко целует в щёку. Неожиданно. Тихо. Уверенно.

— Отдыхай, — говорит уже у двери.

Поднимаюсь наверх в свою комнату — и на секунду замираю. Буквально теряю дар речи.

Коробки. Пакеты. Ряды одежды на вешалках, аккуратно расставленные полки, ящики, ярлыки.

Демид не просто купил мне три вещи — он собрал гардероб лет на пять вперёд. На все случаи жизни.

Платья, брюки, спортивная форма, домашние халаты, пальто. Обувь в коробках выстроена по росту, как на витрине бутика.

Я провожу рукой по подолу одного из платьев и чувствую, как внутри растёт странное, тёплое ощущение.

Он подумал обо всём. И даже больше. Без слов. Без указаний. Просто — сделал.

И я снова не знаю, как к этому относиться. Но внутри — не страх. Пока — просто восхищение.

Прошёл почти час, а я и половины не пересмотрела — не говоря уже о том, чтобы что-то померить. Всё ещё стояла среди коробок, когда дверь в комнату открылась.

Артём появился на пороге без стука, как всегда.

— Переодевайся в спортивную форму. Жду внизу, — сказал коротко, без лишних слов.

Быстро переодеваюсь и спускаюсь вниз. В гостиной Глеб тут же срывается с места, бросает короткий взгляд и молча указывает следовать за ним. Мы идём по длинному коридору, поворачиваем направо — и передо мной открывается просторный спортивный зал.

Маты, турники, беговая дорожка, шведская стенка, груши, тренажёры — всё на своих местах.

Меня не встретили с улыбкой. Глеб молча подал перчатки. Артём закрыл дверь и встал у стены, будто в ожидании начала схватки.

— Готова? — спросил Глеб. — Вроде бы. — Тогда забудь всё, чему тебя учили раньше.

Он двинулся первым. Без предупреждения.

Успела среагировать — но не до конца. Удар по плечу. Не сильный, но чёткий. — Реальный

Через минуту я уже пыталась отбиться от них обоих. Ни времени на разминку. Ни передышки. Ни пощады.

Отлично, ты подвела к мощному завершению тренировки. Вот отредактированный вариант финального абзаца, чуть усиленный по образности и эмоциональной насыщенности, но в рамках твоего стиля:

Каждое их движение напоминало: в следующий раз ты не будешь на мате. Будешь на асфальте. Или в подвале.

К концу я уже не чувствовала тела. Только горячее пульсирующее усилие — держаться. Не упасть. Не поддаться. Не сдаться.

Глеб кивнул. В его взгляде впервые мелькнуло уважение — тихое, без слов. Артём бросил мне полотенце и хрипло сказал:

— На сегодня хватит.

Глава 30

Захожу в дом. На часах — восемь вечера. Охрана доложила: территория спокойна. Протокол работает. Снимаю пиджак, вешаю на спинку стула. Тишина. Только слабый треск камина и еле уловимый запах моей девочки. Он тянется по дому, оседает на коже, как пепел. Уютный, тёплый. Прохожу в гостиную. Свет от огня мягко разливается по комнате.

На ковре — она. У пледа, прямо у очага. Лежит на боку, укрывшись, волосы растрёпаны, пальцы сжаты в подушку. Дышит глубоко. Слишком глубоко для сна.

Зверь внутри замирает, но с подозрением. После больницы на полу, не хорошо.

Подхожу ближе. Она чувствует — шевелится, открывает глаза.

Смотрит прямо. И сразу — улыбается.

— Привет, — голос хрипловатый от сна. Мягкий.

— Почему ты тут? — сажусь в кресло напротив. Не прячусь от её взгляда. Удерживаю.

— Скучно, — отвечает просто. Потягивается под пледом, как котёнок.

Хочется рявкнуть. Поднять. Отнести в постель. Сказать, что пол — не место для неё.

— Скучно, говоришь? — прищуриваюсь. — Может, стоит ввести тренировки и вечером?

Она морщится.

— Нет уж. Мне хватает твоих бойцов днём.

— Моих?

— А чьих же ещё? — усмехается, подтягивая плед выше.

Губы прикусывает. Ловит мой взгляд — и не отводит.

Зверь внутри выпрямляется. Ему нравится этот взгляд.

— Тебе холодно? — спрашиваю.

— Уже нет, — отвечает, но я всё равно накрываю её вторым пледом, что лежит рядом.

Пальцы касаются её плеча — и внутри всё стягивает в один тяжёлый узел.

Молчит. Смотрит. Чувствует.

— Я… — она запинается, потом выдыхает. — Не хочу есть одна. Поужинаем вместе?

Молчу.

Она тянется. Сама. Не по приказу. Не из страха.

— Ты должна была поесть раньше, — говорю наконец. — Врач оставил предписание. Регулярное питание. Тебе нельзя пропускать приём пищи.

— Я знаю. Просто… хотелось, чтобы рядом кто-то был.

Это простое объяснение бьёт сильнее, чем любая угроза. Потому что теперь я не просто её защитник.

— Хорошо, — киваю. — Но ты ешь. Нормально. Без разговоров про “не голодно”. Я прослежу.

— И ты поешь?

— Вместе, — подтверждаю.

Она улыбается.

Разогрел еду, поставил на стол — две тарелки с пастой, морепродукты, соус с базиликом.

Салфетки, сок в графине, две тарталетки с сыром и зеленью, и маленькое пирожное в середине — сладкое, мягкое, как она.

Она сидит напротив. В спортивной кофте, волосы собраны, взгляд внимательный.

Голодна. Но ждёт.

— Приятного аппетита, — говорю коротко.

Она улыбается, берет вилку.

— Спасибо, что согласился.

— Ты должна есть. И не одна. Это разумно.

— Иногда ты пугающе рационален, — тихо говорит, пробуя пасту.

— Кто-то должен сохранять холодную голову.

Мы едим молча пару минут. Только звуки посуды и потрескивание огня за дверью.

— Кстати, — она поднимает глаза, — я не успела сказать. Там… в комнате. Это всё ты выбирал?

— Нет.

Она хмурится — и я позволяю себе усмешку.

— Я дал список. Размеры. Указал стили. Цвета — исключил всё вызывающее. Дальше работали профессионалы. Но я проверил каждую позицию.

Пауза.

— Ты недовольна?

— Нет. Наоборот. Просто… немного ошеломляет.

— Что именно?

— Слишком много — тихо говорит, отставляя вилку. — Через чур.

В голосе нет упрёка. Только смущение.

Смотрю на неё спокойно.

— Не думаю. Ты же здесь не на неделю.

Пауза.

— И… иногда мне будет нужна спутница. На вечер. На встречу.

Молчит. Вижу, как щёки наливаются розовым.

Зверь внутри медленно выпрямляется. Ему нравится эта реакция.

— А что за обстановка в городе? — спрашивает уже осторожно.

— Непростая, — отвечаю отстранённо, глядя в бокал. — На улицах сейчас… не спокойно.

— Опасно? — наблюдает за мной.

— Да, — решаю не вдаваться в детали

Она молчит пару секунд. Потом, будто решившись, смотрит прямо:

— У нас через шесть дней выпускной. Мне можно пойти?

Глаза — как у оленёнка. Большие, открытые, прозрачные.

Зверь внутри замирает. Подкупается. Он хочет сказать «нет». Оставить рядом. Спрятать.

Но я — не только зверь. Нам нужно доверие.

Если хочу, чтобы она оставалась рядом добровольно — должен отпускать. Хотя бы на шаг.

А ещё — завтра ей исполняется восемнадцать.

И с этого момента… многое изменится.

— Если поедешь со мной — можно, — говорю медленно.

Смотрю, как её плечи расслабляются.

— Но только при усиленной охране. Ни шагу без сопровождения.

— Ты пойдёшь со мной?

Голос едва слышен.

— Да.

Её улыбка — не просто благодарность. Это первый шаг. К тому, что она начинает мне верить.

А я — начинаю бояться, как сильно она уже для меня значит.

Мы остановились у двери её спальни.

Дом затих. Ни шагов, ни голосов — только ровное дыхание, только её глаза, тёплые от огня и чего-то ещё.

Я медлю. Она чувствует это — замирает, не торопится открыть дверь.

— Я уеду рано утром, — говорю негромко. — И хотел… успеть кое-что сделать до этого.

Вытаскиваю из внутреннего кармана небольшую коробочку. Тонкую, почти потерявшую цвет от времени. Кладу на её ладонь.

— Открой.

Она делает это осторожно, словно боится сломать что-то важное.

Внутри — медальон. Старое серебро с мягким блеском. Старинный узор — стёрт местами, как будто кто-то носил его всю жизнь.

Гладкая сердцевина, крошечный потайной замок. Она молчит. Только смотрит.

— Это… — едва слышно.

— Принадлежал моей матери, — говорю медленно, глядя на неё. — До неё — её матери.

Она поднимает глаза. В них — трепет и лёгкая дрожь.

— Демид… Это же… фамильная ценность…

Пальцы скользят по медальону, как будто она чувствует его историю.

— Да. — Молчу на мгновение. — И он передаётся только одной. Той, что разделит со мной жизнь.

Слова ложатся между нами, как шаг за грань. Ничего не требуется объяснять — всё уже сказано.

Она дышит неровно. В уголках глаз — напряжение, которое не может скрыть.

— Я… — шепчет. — Но я же не…

Беру медальон из её рук. Цепочка чуть звенит, когда разворачиваю её к себе спиной.

— Не говори ничего. — Мой голос тише, чем обычно. Грубее. —

Она не двигается. Стоит, чуть опустив голову, пока я застёгиваю цепочку у неё на шее.

Мои пальцы задерживаются на коже — тёплой, уязвимой. Слишком близко. Слишком важно.

— Ты — мой мир, — произношу почти шёпотом. — Я уже не смогу жить без тебя.

Она смотрит прямо в глаза. Не отводит взгляда, не торопится. Просто стоит напротив, и в этом молчании — вся правда.

Дышит чуть чаще, чем обычно.

Серебряный медальон лежит у неё на груди, поблёскивая в мягком свете.

— Демид… — голос тихий, будто прошёл сквозь тысячу мыслей. — Спасибо.

Её ладонь касается моей. Тонкие пальцы, тёплая кожа. Она не отдёргивает руку — наоборот, чуть крепче сжимает.

И прежде чем я успеваю ответить, она делает то, чего не ожидал.

Наклоняется. Медленно, будто боясь разрушить тишину.

Её губы касаются моих. Легко, почти невесомо.

Поцелуй — неуверенный, робкий, но в нём нет сомнения.

Он — её.

На мгновение всё останавливается. Нет протокола. Нет охраны. Нет угроз.

Только она. Только этот короткий, почти невинный момент.

Когда она отстраняется, в глазах — растерянность. Щёки залиты румянцем, дыхание сбито.

Она будто ждёт от меня границы. Возврата к дистанции.

Но я не отступаю. Поднимаю руку, аккуратно откидываю с её щеки прядь.

Смотрю в глаза. Касаюсь подбородка.

Тишина между нами больше не пугает — она полна смысла.

— Не извиняйся, — говорю тихо. — Я ждал этого.

Глава 31

Едва я открываю глаза, как тёплый пряный аромат наполняет мои лёгкие и вырывает меня из сна. Тёплый, густой, с нотками пряных лепестков и чем-то тёплым, почти древесным — не приторный, а глубокий, как будто цветы только что срезали и положили на холодный мрамор. Бархатные лепестки — плотные, тугие, с тонкой каймой по краям, словно обведённой вручную. Некоторые бутоны распустились полностью, обнажая сердцевину, другие ещё сомкнуты, как тайна, которой не касались.

Края лепестков чуть темнее — почти винного цвета. Где-то на стекле осели капли влаги, и кажется, будто на розах — утренняя роса.

Прикасаюсь к одному из них — лепесток прохладный, чуть шершавый снаружи, как тонкий бархат, а изнутри — глянцевый и мягкий.

Поворачиваюсь на бок. На тумбочке — коробка. Матовая, чёрная, перевязанная золотой лентой. На крышке, аккуратным, строгим почерком: «С восемнадцатилетием».

Никто и никогда не дарил мне столько цветов.

Нет… вру. Папа однажды принёс жёлтые тюльпаны. Из ближайшего ларька, когда мне было десять. Я тогда фыркнула: — Они же вянут. Он рассмеялся, потрепал по голове: — Зато пахнут весной.

Сейчас я не фыркаю. Не могу. Улыбка сама появляется, пока я перебираю лепестки пальцами.

Надеваю платье из шкафа — мягкое, струящееся, тёмно-синее, под цвет глаз. Линия выреза строгая, но изящная, тонкий пояс подчёркивает талию. Оно будто создано для того, чтобы этот день начался с ощущения чего-то особенного.

Медальон — на шее. Не снимала его с вечера. Холодное серебро слегка касается кожи, как напоминание: он был рядом. Он выбрал меня.

Фамильная вещь. Символ. И с каждой минутой он становится всё ближе к сердцу — буквально и в самом прямом смысле.

Спускаясь по лестнице, улавливаю запах кофе и чего-то сладкого, слоёного. На кухне пахнет выпечкой, а солнечный свет заливает стол.

Тарелки — фарфоровые, с тонкой золотой каймой. В центре — небольшая коробочка, перевязанная грубой лентой, как контраст к утончённости остального.

— Доброе утро, именинница, — Глеб отрывается от газеты, взгляд скользит по мне чуть внимательнее обычного.

Артём стоит у стола, в идеально выглаженной рубашке, ворот расстёгнут, руки заняты графином с соком. — Мы, конечно, не Демид Викторович, — произносит он с усмешкой, — но кое-что умеем.

Из коридора раздаётся шорох. Затем — глухой, тяжёлый удар. Я оборачиваюсь. И замираю.

На пороге — медведь. Не плюшевая игрушка. А настоящее произведение. Огромный. Примерно с меня ростом. Шерсть — густая, тёплая, играет оттенками от тёмно-коричневого до золотистого. Лапы сшиты с такой детализацией, что даже когти выглядят убедительно, но при этом мягко.

— Ого… — подхожу, провожу рукой по меху. Он приятный. Удивительно натуральный. — Это… намёк?

Артём смеётся, отряхивая манжет: — Чтобы ты не забывала, кто в доме хозяин.

Прижимаюсь щекой к мягкой морде медведя. Не могу удержаться — он будто создан для объятий. Даже запах у него особенный. Тёплый, почти животный.

— Парни, вы меня удивили. — Сажусь за стол, улыбаюсь. — И превзошли все мои ожидания.

— Тебя ещё день впереди ждёт, — Глеб поднимает бровь. — Прогулка. — Не просто прогулка, — уточняет Артём. — Пробежка.

Закатываю глаза, но без сопротивления.

— День рождения — не повод откладывать тренировки, — торжественно объявляет Глеб, делая глоток кофе. — А после — сюрприз. Отвезём тебя в одно особенное место.

Смотрю на них обоих, на медведя у стены, на солнце, играющее бликами на столе. И понимаю: этот день я запомню. Навсегда.

День выдался насыщенным с самого утра. Сначала — лёгкая пробежка по тенистым аллеям сада. Солнце только-только поднималось, воздух был прохладным и свежим, а дыхание легко ложилось в ритм шагов. Потом — неспешная прогулка между цветущими клумбами, где птицы перебивали друг друга пением, а листья шептались на ветру.

Чуть позже — разминка в спортзале. Не изнуряющая, но бодрая: как будто тело само просилось в движение.

Поздравления приходили одно за другим. Первой написала тётя — тёплое сообщение с воспоминанием из детства. Потом — друзья, те, кто остался после всего, через что я прошла. Кто-то звонил, кто-то присылал голосовые, кто-то просто скидывал старые фото и писал: «Ты стала сильнее».

К шести вечера в дверях появился Артём. На плече у него небрежно болтался длинный чехол.

— Через полчаса спускайся, — бросил он, вешая его на крючок. — Выезжаем.

Как всегда, без лишних объяснений. Только быстрый взгляд — проверяет, поняла ли.

Чехол оказался увесистым. Ткань слегка шевелилась под пальцами, словно внутри скрывалось что-то живое.

Расстёгиваю молнию — и дыхание перехватывает.

Платье. Не просто элегантное — ослепительное.

Гранатовое, густое, как закатная краска, вылитая в шёлк. Ткань струится, холодная и гладкая, а поверх — лёгкая дымка органзы, едва уловимая, как утренний туман. Корсет облегает, но не сдавливает, лишь подчёркивает линии тела. Узкие бретели, открытые плечи, шлейф, падающий мягкими волнами.

На вешалке — конверт. Разворачиваю. Тот же ровный почерк, те же чёткие линии:

«Жду мою красавицу вечером. Д.»

Буквы слегка давят на бумагу, будто он писал, не отрывая пера.

Пальцы сами находят медальон на шее.

Глава 32

Я почувствовал её, как только она вошла. Даже не шаг — дыхание

Пара пришла.

Ресторан сегодня был закрыт. Полностью. Ни персонала, ни посторонних. Только свечи, живая музыка — и она.

Тот самый вечер. Только для неё.

Я встал. Сидеть не мог.

Платье облегало фигуру, будто было соткано под неё. Глубокий оттенок граната подчёркивал глаза, оттенял кожу, превращая её в королеву из древней баллады.

И шла она так, как будто знала — её ждут.

— Добрый вечер, — её голос звучал иначе. Тише, спокойнее. Но с тем оттенком, что застревает под кожей.

Я подал руку. Пальцы её слегка дрожали, но она не отводила взгляд.

— Ты выглядишь… — голос поднимается к горлу, но становится сухим. — Безупречно.

Она улыбается — легко, не кокетливо. Как та, которой больше не нужно притворяться. Она знает, что она — та самая. Медальон на её шее блеснул в свете свечей. И внутри что-то сжалось. Желание. Не телесное — глубже. Быть рядом. Принадлежать. Удержать.

Разливаю шампанское по бокалам. Тонкая золотистая струя поднимается пузырьками, мерцая в свечах. Подношу ей бокал.

— С днём рождения, Мирослава, — произношу негромко и легко касаюсь её бокала своим.

Наблюдаю, как её пальцы обвивают ножку. Как она смотрит. Как улыбается — и в груди что-то мягко сдвигается. Теплеет.

Меню подбирал сам. Без излишеств, но с заботой.

Бефстроганов по старинному рецепту, пюре, свежие салаты, домашние закуски. Не ради впечатления. Ради уюта.

Сегодня — не показ. Сегодня — она.

Она расслабляется. Не от еды — от тишины, от атмосферы.

— Спасибо за букет, — её голос мягкий, чуть смущённый. Голова склонена, взгляд вниз. — Он… он прекрасен. Мне ещё никогда не дарили столько цветов.

Улыбаюсь, замечая, как к её щекам подступает румянец.

— Рад, что понравились. Значит, буду дарить чаще, — голос мой звучит теплее обычного. — Теперь — не только по праздникам.

Она поднимает глаза. И в этот миг между нами — тепло. Без суеты. Без нужных слов.

Просто она. Просто я.

Первый вечер, когда мы не чужие.

— Предлагаю… — чуть наклоняюсь вперёд, — сделать наше знакомство… более правильным.

Её брови поднимаются. Взгляд — настороженный, но не испуганный. Скорее — заинтересованный.

— Мы начали с хаоса, — продолжаю. — С угроз, с контроля. Не лучший способ заслужить твоё доверие. Или… симпатию.

Хочу, чтобы ты была рядом не по долгу. А по своему выбору.

Она молчит, но что-то меняется в лице. Я замечаю — её это тронуло.

— Расскажи мне о себе, — прошу тише. — Не как охотница. Не как та, за кем следят. Просто… как девочка, которой сегодня исполнилось восемнадцать.

Слежу за её лицом. За сменяющимися эмоциями. Удивление. Тревога. Тёплая тень улыбки.

Значит, я иду правильно. К ней.

— У меня была… обычная жизнь, — начинает она. Тихо. — Подруга, школа, младший брат… мама, папа.

Голос ровный, но в глазах уже сгущается — как небо перед бурей.

— Всё изменилось, когда мне было четырнадцать, — продолжает. — Мы возвращались с моря. Я помню, как смеялись… а потом…

Пальцы сжимаются на вилке. Взгляд опущен. Губы дрожат.

— Был удар. Свет. Потом темнота. Я… не сразу поняла, что всё кончено.

Я знаю эту историю. Вёл дело. Видел фото. Читал отчёты.

Знал, кто сидел за рулём той машины.

— Я очнулась в больнице, — шепчет она. — Одна. Только тётя рядом. Маму… папу… брата не спасли. Осталась только я.

Пауза. Пронзительная. Бьёт под рёбра.

Зверь внутри молчит. Не рычит. Он слушает. Потому что это её боль.

Тянусь к её руке. Не властно. Не резко. Просто — дотрагиваюсь. Проверяю: она рядом. Тёплая. Живая.

Она не отдёргивается. Только вздрагивает.

— Ты говоришь об этом… слишком спокойно, — произношу глухо. Не вопрос. Это злость. Затаённая.

— Сейчас — да, — отвечает твёрдо. — А тогда… я хотела спрыгнуть с окна больницы.

Тишина. А потом — вспышка.

Медленно сжимаю её пальцы.

Зверь внутри встаёт на дыбы. Не от внешней угрозы — от прошлой.

Она могла исчезнуть. Одна секунда — и её бы не стало.

А я бы даже не знал, что потерял. А уже тогда потерял бы всё.

Челюсть сводит. Отвожу взгляд, чтобы не сорваться.

— Ты хоть понимаешь, что могла сделать? — Голос срывается, хриплый, сдержанный. — Одно движение — и тебя не стало бы. Не для них. Для меня.

Она молчит. Смотрит. Понимает.

— Я не знал тебя тогда, Мирослава. Но ты уже была моей.

Встаю, отхожу. Дышу. Зверь в клетке.

— Никогда больше. Ни одной мысли. Слышишь?

Возвращаюсь. Присаживаюсь рядом. Касаюсь её щеки — почти нежно.

— Если с тобой что-то случится…

Я не договариваю.

Потому что не хочу знать, что будет.

Пальцы скользят по её щеке. Она тёплая, мягкая. Но глаза уже не те.

Боль уходит. На её месте — твёрдая, упрямая решимость.

Она дышит чаще. Сердце, уверен, колотится так, что слышно даже мне.

Медленно поднимает глаза. Прямо на меня. В них — не страх. Не благодарность. Что-то другое. Сильнее.

— Демид… — произносит тихо, почти одними губами.

Я не двигаюсь. Не навязываюсь. Но внутри — тишина перед взрывом.

Зверь напряжён, как струна. Он ждёт. Но не давит. И тогда она делает шаг. Маленький. Но достаточный. Наклоняется. Плавно. Медленно. Она тянется ко мне — неуверенно, но сама. Чувствую, как тёплое дыхание касается кожи.

Полсекунды. Взгляд. Молчание. И вот её губы — на моих. Мягко. Осторожно. Словно пробует. Словно боится сломать. Но с первым касанием что-то хрустит внутри — как лёд под пальцами. И я проваливаюсь. Отвечаю. Не просто — забираю. Прижимаю её ближе, сжимаю в талии, втягиваю запах. Этот запах — вожделение, сплетённое с теплом кожи. Он садится на язык, как вино — терпкое, сладкое, дурманящее.

Губы Мирославы податливы. Готовы. Но каждый её ответ — как искра.

Её дыхание сбивается. Пальцы сжимаются на моей груди. Она горит. Медленно. Чувствую, как внутри неё загорается пламя, как оно расползается по венам, как дрожь проходит от губ до самых коленей. И я хочу, чтобы она плавилась в этом огне. Только для меня. Я углубляю поцелуй — с нажимом, с правом. Почти хищно.

Задерживаюсь дольше. Касаюсь её языком — неторопливо, как будто пробую вкус.

А он — мёд и страх, влечение и стыд, всё вместе, и ещё больше.

И всё — моё. Она не отстраняется. Открывается. Тело податливое, губы влажные, дыхание горячее. Она звучит — тихо, едва слышно, но каждый

Глава 33

Я не думала. Просто потянулась. Моя рука нашла его ладонь — тёплую, тяжёлую, живую. Он не шелохнулся. Только чуть сжал в ответ, будто разрешая.

В его глазах — тень. Глубокая, слишком личная, чтобы пройти мимо. И я поцеловала его. Первая.

Коснулась губ — мягко, осторожно. Словно боялась, что он исчезнет, если зайду дальше. Но он не исчез. Он остался. Ответил.

И в этот миг всё, что было между нами до этого — сдержанность, холод, паузы — исчезло. Растворилось, как дым. Остался только он. Его жар. Его рука на моей талии. Его губы — жадные, но бережные.

Меня затопило. Не страхом. Не сомнением. Желанием. Тягой.

Глубокой, дикорастущей, как буря в крови. Но вместе с тем — правильной. Такой, какой и должна быть.

Он наклоняется ближе, и по позвоночнику — дрожь. Замирает грудь. Сердце будто сжалось и отпустило в один миг.

Ноги подгибаются, стоит мне коснуться его плеча. Он чувствует это — и углубляет поцелуй

Губы становятся настойчивее. Горячее. Язык касается моего — и мир исчезает. Остаётся только он. Его дыхание. Его вкус. Его власть над моим телом.

Я растворяюсь. Слышу, как срывается тихий стон. И понимаю — это я.

Тело само знает, чего хочет. Быть с ним. Быть рядом.

Огонь внутри уже не скрыть. Я горю — и мне не страшно.

Его пальцы скользят по моей спине. Нежно, почти благоговейно. Но внутри всё кричит: «Не останавливайся…»

Я не знаю, что будет дальше. Но не боюсь.

— Идём, — голос Демида мягкий, низкий, но в нём нет места для возражений.

Он берёт меня за руку. Легко. Уверенно. Его пальцы обвивают мои, и он ведёт меня сквозь мягкий свет, сквозь приглушённую музыку.

Свет в зале меркнет. Над головой — тёплые лампы. Где-то играет живая музыка. Сердце пропускает удар. Я останавливаюсь.

— Я не умею танцевать, — шепчу, встретившись с ним взглядом.

Он не улыбается снисходительно. Не делает вид, будто это пустяк. Просто смотрит — спокойно, надёжно:

— Я поведу.

Этого достаточно.

Он кладёт руку на мою талию, другую сплетает с моей. Его ладонь — большая, уверенная.

Музыка наполняет пространство между нами, и даже неловкие шаги вскоре становятся ритмом. Мы двигаемся, как единое целое.

Он ведёт. Мягко. Спокойно. Я плыву — в его прикосновениях, в его взгляде.

И впервые чувствую себя не чужой. Не гостьей. Не обязанностью.

А женщиной, которую хотят.

Он притягивает меня ближе. И я слышу — не музыку, а его сердце.

После танца подали десерт — бокал с шоколадным муссом, покрытый вуалью из малинового соуса. Первый кусочек растаял на языке, оставляя горчинку и кислинку. И я закрыла глаза.

Вкус — как вечер: насыщенный, сбалансированный, с акцентом, который запоминается.

Улыбалась. Просто сидела и улыбалась, глядя, как огонь свечей играет на его бокале, на его пальцах.

А потом он напомнил: дома ждёт торт.

Он не просто продумал вечер. Он выстроил историю. Деталь за деталью. От платья до последнего глотка шампанского.

Я не хочу, чтобы этот вечер закончился. Не хочу возвращаться в ту реальность, где боль и одиночество. Потому что здесь — я рядом с ним. И впервые… я живая. Настоящая.

В салоне машины — тишина. Редкая, наполненная, которую не хочется нарушать.

Свет от фонарей скользит по стеклу, по его лицу, по моим коленям.

Его рука лежит рядом. Тёплая. Сильная.

Не думаю. Просто прижимаюсь плечом. Не из страха. Из желания быть ближе.

Он чуть сильнее сжимает мою ладонь.

И в этом молчании — обещание. Он рядом. Он здесь.

Сердце бьётся ровно. Но в груди — странная тяжесть. Тёплая. Сладкая. Как воспоминание, которое не хочется отпускать.

Этот вечер — больше, чем просто праздник.

Это — шаг. Настоящий. Бессловесный. И я его сделала.

Стою у входа в кухню, едва сдерживая смех. Картина — как сцена из комедии.

— Вы что тут забыли? — голос Демида звучит с угрозой, почти рыком. Холодильник, кажется, прижимается к стене.

Артём невозмутимо крутит вилку:

— Ждём вас, шеф.

Глеб, с ложкой в руках, смотрит с видом обиженного ребёнка:

— А как же торт, Демид Викторович?

Он кивает на коробку с надписью «С днём рождения, Мирослава»:

— Значит, охрана, сон — не в приоритете? Главное — десертная атака?

— Вы сами сказали: торт вечером, с именинницей, — хлопает глазами Глеб. — А мы… ждали. Полтора часа, между прочим.

— Вы оба завтра получите, — глухо отвечает Демид, но без злости.

Я не выдерживаю — смеюсь. Смеюсь громко, искренне.

Все оборачиваются.

— Я могу… разделить вашу добычу, — говорю, проходя внутрь. — Если, конечно, Глеб не съел всё до меня.

— Обидно, — тянет тот. — Я, между прочим, сдерживал Артёма.

— А я за кремом следил, — добавляет Артём.

Демид качает головой. Но уже с усмешкой:

— Пятнадцать минут. Один кусок. Только потому, что именинница сама пришла.

Он достаёт нож и открывает коробку.

— Но первый — ей. Без споров.

— Как скажешь, шеф, — отзывается Глеб. — Но я всё равно возьму тот, где вишенка.

Когда мы поднимаемся наверх, ночь уже полностью накрыла город — тёплая, тихая, обволакивающая. В доме — ни звука. Всё замерло. Но внутри меня — наоборот: сердце бьётся громче, дыхание — неровное, кожа — слишком чувствительная.

Иду впереди. Босиком. Платье скользит по ногам, шелестит, как дыхание. Останавливаюсь у двери в свою комнату. Чуть замираю. И, не оборачиваясь, слышу его:

— Устала?

— Нет, — отвечаю тихо, почти шёпотом. — Даже наоборот… Будто только проснулась.

Поворачиваюсь к нему. Медленно. Потому что боюсь — если сделаю это резко, всё, что чувствую, вырвется наружу.

А чувств много. Слишком. И все — острые, настоящие.

Он подходит ближе. Не торопится. Не давит. Просто идёт ко мне — и с каждым его шагом дышать становится всё труднее.

Его ладонь касается моей щеки. Я не отстраняюсь. Наоборот — подаюсь к его прикосновению. Щекой. Внутри — как будто тает лёд.

— Это был лучший день рождения, — шепчу.

— Так и должно быть, — отвечает он, его голос низкий, тёплый. — Всё, что касается тебя — должно быть лучшим.

Я улыбаюсь. Но в этой улыбке прячется нечто большее. Боль? Надежда? Страх? Всё вместе.

— Мираслава…

Он произносит моё имя так, будто даёт клятву. Я уже чувствую: сейчас он скажет что-то, что изменит нас.

— Сегодня ты стала взрослее… — говорит, и голос немного дрожит, будто это трудно. — Но дело не в

Не отвечаю словами. Просто делаю шаг. Совсем маленький. Но его тело теперь рядом, так близко, что чувствую биение его сердца.

Он склоняется ко мне. Его губы касаются моего лба — и это не просто поцелуй. Потом — мой висок. Щека.

А когда он касается моих губ — нежно, медленно, будто впервые — всё вокруг исчезает.

Я отвечаю сама — уверенно, без сомнений, потому что больше не боюсь и потому что верю именно ему. Холод медальона между нашими телами — как напоминание. Это не просто украшение. Это — мы. Он — отдал мне фамильную вещь. А теперь — отдаёт себя.

Его рука скользит по моей спине, вздрагиваю. Всё внутри горит, но не в панике — в принятии. В желании.

— Останься, — шепчу. Неуверенно. Но искренне.

Он не переспрашивает. Не уточняет. Просто смотрит мне в глаза… и кивает.

И в эту секунду я понимаю: сегодня я — его. Не телом. Не по статусу. А всей собой.

Глава 34

Засыпать в одной постели с парой — не мой стиль. Не по привычке. Не по тем законам, по которым я живу. Женщины были. Не одна. Все — как по шаблону: красивые, удобные, ненавязчивые. Они приходили по ночам и уходили на рассвете, не задерживаясь.

Тишина. Не гнетущая — освобождающая.

Мирослава прижалась ко мне. Тепло моей кожи, её лоб у плеча, пальцы, сжимающие запястье.

Будто боится, что я исчезну. Но я здесь. И никуда не уйду. Она верит не словами. Телом. Дыханием. Сном.

— Вместе, спокойно, дома, — урчит внутри медведь.

Её запах забивает всё: алкоголь, кровь, даже память. Он въелся в лёгкие, остался на коже, впитался в постель. Любое прикосновение будит тело. Пальцы. Шея. Ключица. Внутри сжимается. Тянет. Ломает.

Медведь скребёт:

— Метку. Оставь метку. Она твоя.

Но я держу себя. Не потому что нельзя. Потому что не время. Она сама выберет. Придёт. Осторожно выскальзываю из-под одеяла. Не разбудить. Ей нужен сон. Особенно сейчас.

В доме полумрак. Гудит охрана. Всё под контролем.

Кофемашина оживает, наполняя тишину уютным механическим звуком. Воздух наполняется ароматом крепкого кофе — горьким, как мои мысли.

Первый глоток обжигает рот, горечь разливается по языку, тянется к горлу. Это возвращает меня в реальность.

Собираю себя по кускам. Просыпаюсь окончательно. Планшет включается с сухим щелчком.

Пальцы машинально пролистывают: охрана, патрули, периметр. Всё по плану. Спокойно.

И тут — сообщение от Дорохова.

«Пробили нитку. Сигнал связан с тем самым звонком. Смотри вложение.»

Открываю сразу. Файл весомый, внутри — трассировка сигнала. Три уровня шифровки. Почти чисто. Но в самом начале — вспышка IP. Короткая. Почти незаметная. Кто-то проморгал. И мы это поймали. Геолокация — южная промзона. Тот самый район, где недавно нашли лабораторию.

Совпадений не бывает. Координаты фиксирую моментально. Пальцы сжимают кружку — кость скрипит в суставе. Перед глазами встаёт не карта. Лицо. Её лицо.

И голос в трубке: «Если по чуть-чуть… становятся очень послушными…»

Медведь внутри рычит. Я — молчу. Но держу крепче.

— Доброе утро, — Глеб. Спокойно. Будто не было ночи.

За ним — Артём. Оба в костюмах. Чистые, собранные.

Вчера — дурачились на кухне. Сегодня — снова хищники. Служба. Дисциплина.

Смотрю на них — и каждый раз поражаюсь:

Как быстро они умеют перестраиваться. Мгновенно. Чётко. Без лишних слов и суеты.

Вчера — расслабленные, с ложками в руках и тортом на столе, с ленивыми шутками и дерзкими подколами.

Сегодня — строгие костюмы, собранные лица, спина прямая. Хищники, знающие своё место. — И вам, — киваю, не отрывая взгляда от планшета. Глоток кофе. Горечь. Возвращение к делу.

— Готовы? — спрашиваю спокойно, без интонаций, всё ещё просматривая сводку.

Наступает пауза. Они переглядываются. Один миг — и в этом взгляде всё: вопрос, ожидание, осторожность.

Понимают — сейчас не тот момент для болтовни.

— К чему, босс? — осторожно спрашивает Глеб.

Артём напряжён. Уловил раньше. И правильно. Сегодня — будет жарко.

Поднимаю взгляд. Откидываюсь на спинку стула.

— К тренировке. Я вчера обещал вас размять.

Секунда. Глеб моргает. Потом всё догоняет. Ужас на лице — почти комичный.

— Демид Викторович, вы же… не всерьёз?..

— Более чем, — отвечаю спокойно.

Судья не шутит. Даже если улыбается. Особенно — если улыбается.

Они это знают. Чувствуют по взгляду, по голосу, по тембру, в котором исчезает всё лишнее.

Поэтому без слов занимают места.

Каждый — на своём.

Глеб берёт кружку, делает глоток, даже не поморщившись от крепости.

Артём запускает планшет, тут же вчитываясь в сводку, пальцы быстро пролистывают данные.

Кофе. Документы. Каналы связи.

Никакой суеты. Только работа.

Я допиваю свой кофе, ощущая, как горечь окончательно выживает остатки сна.

Медленно поднимаюсь из-за стола, тело включается в нужный режим — собранный, сосредоточенный.

День начинается. И с каждым часом он будет становиться только жёстче.

— Сегодня работаю из дома, — бросаю. — До десяти спокойно. Потом — Мира проснётся. И начнём.

Сравним, кто из вас сильнее. Вы… или она. Глеб фыркает, но не спорит — знает, что всё уже решено.

Я выхожу, закрываю за собой дверь. Начинается обычный день судьи. Никаких эмоций. Никакой пары в постели. Только система. Проверка логов. Сопоставление времени и действий. Верификация всех событий, зафиксированных за сутки.

Сегодня без заседаний. Нет обвиняемых, нет криков, нет давления с Совета.

Можно заняться тем, что обычно остаётся за кадром — рутиной.

Холодной, точной, необходимой. Документы, сводки, сигналы с границ.

А значит — порядок будет наведен.

Одновременно набираю Станислава. Он берёт трубку после первого гудка.

— Тебе бы поспать в объятиях своей пары, — ворчит, но голос уже собранный. Не спал, просто ждал моего звонка. Знаю его.

— Спится. Но дел много, — отзываюсь спокойно, бросая взгляд на планшет с обновлённой аналитикой.

— Есть что-то? — сразу меняется тон. В голосе — настороженность. Он знает, когда шутки заканчиваются.

— Первая зацепка. Дорохов пробил звонок. Сигнал шёл через три уровня шифровки. В начале — вспышка IP, проморгали маскировку. Геолокация — южная промзона. Там, где недавно лабораторию накрыли.

Станислав молчит. Думает.

— Совпадение?

— Нет. Кто-то не просто следит — работает внутри цепи. Возможно, старый след.

— Из наших?

— Есть вероятность. Пока без имён. Но почерк знакомый. Работа точная, как по протоколу. Кто-то знает, как мы двигаемся.

— Сколько тебе нужно?

— Два дня максимум. Потом — или вытаскиваю

— Без огласки?

— Как всегда. Ни Совет, ни кланы не узнают

Он хмыкает.

— Ты даже не спросишь, можно ли?

— Я не прошу разрешения, Станислав. Я ставлю в известность.

Короткая пауза. Потом тише:

— Потому ты и здесь. Потому я и держу тебя ближе, чем других.

Ещё секунда тишины. Потом он добавляет:

— В пятницу собираю старый круг. Закрытый ужин. Только свои. Сабина требует твоего присутствия. И… её тоже.

Я не уточняю, кого он имеет в виду.

— Мы будем.

— Доклад подготовь. Только факты. Без политики, без завуалированных угроз.

— Только факты, — подтверждаю.

— До пятницы, Судья, — и отключается первым.

Он — лев. Стратег. Смотрит на доску сверху.

Я — медведь. Тот, кто выносит фигуры, когда партия зашла слишком далеко.

И пока мы оба на своих местах — в этом городе будет порядок.

Глава 35

Слышу, как она спускается.

Не топот, не шарканье. Лёгкие, собранные шаги. Чёткие, уверенные. Не в полусне и не в рассеянности — она полностью здесь, в моменте.

Потом — шорох ткани, скрип стула, тихий звон посуды. Мирослава завтракает.

Выдыхаю, отодвигаю планшет. Пора. Работу можно отложить пока что.

На кухне пахнет кофе, мёдом и чем-то ещё… живым.

Я вхожу — и вижу, как Мираслава сидит за столом, уплетает хлопья, жмурится от хруста и увлечённо спорит с Артёмом. По интонации — не шутка. Она в бою. Не на шутку.

Артём стоит напротив, в спортивной форме. Руки скрещены, плечи расслаблены, лицо спокойное. Но глаза — с искоркой. Он слушает её, и, судя по лёгкому прищуру, явно получает удовольствие.

Он не перебивает. Не обесценивает. Он просто даёт ей возможность — выговориться. Пройтись по аргументам. Напрячься. Сбросить пар.

Я останавливаюсь на секунду в дверях.

Она поднимает глаза. На мгновение — замирает. Глаза в глаза. Там нет испуга. Но есть другое. Что-то между “заметила” и “проверяю твою реакцию”.

— Доброе утро, — говорю спокойно, проходя к столу. Будто не почувствовал этой паузы. Хотя, конечно, почувствовал.

— И о чём спор? — спрашиваю, опираясь ладонью о край стола. Голос ровный, ленивый.

Мираслава молчит, сосредоточенно ковыряет хлопья. Взгляд упрямый, прямой, с вызовом.

Артём не выдерживает. Усмехается:

— Она считает, что мы расслабимся и дадим ей выиграть.

Я фыркаю, глядя на неё:

— Смелое заявление. Особенно после вчерашнего.

Мира не моргает. Всё так же смотрит в упор.

Губы поджаты. Щёки чуть раскраснелись — то ли от гнева, то ли от обиды. Упертая.

В зале всё расставим по местам. Через пятнадцать минут они уже внизу. Маты, вентиляция гудит, запах свежей резины и нагретого пола. Артём и Глеб уже разминаются. Тела привыкшие, собранные, в них чувствуется боевая память.

Мираслава — молча стоит в стороне, тянется, проверяет дыхание. Серьёзная. Не игриво, не показушно — по-настоящему.

— У вас одна задача, — говорю, выходя на середину. — Положить меня на маты.

И даю им минуту. На осознание.

Артём выходит первым, как барс из тени. Его движения — плавные, уверенные, словно танец хищника. В воздухе витает запах опасности и свободы.

Он не рычит, не скалит клыки, но каждый его шаг — это предупреждение. В глазах, глубоких, как ночное небо, — холодная решимость. Артём не атакует сразу, он выбирает момент, как истинный стратег.

Сбоку, незаметно, он скользит к цели. Его тень удлиняется, а время замирает. Удар — и Артём ловит уязвимость, словно охотник, поймавший добычу. Нога касается земли, и его жертва теряет равновесие.

Я перехватываю его, корпус и плечо — и Артём падает. Его тело в воздухе мгновенно группируется. Но на земле он уже снова на ногах. Его глаза холодны, но в них нет гнева. Он не спорит, он ищет победу, но всегда по правилам.

Глеб — волк. Его атака — не удар, а шквал. Серия резких движений, рваный ритм, постоянное давление. Он ломает систему, а я едва справляюсь с контролем. Глеб рискует, но проигрывает. Сажаю его на маты — аккуратно, но уверенно. Он улыбается, не злится. Ему интересен сам процесс.

Мираслава — последняя. Она не торопится, но и не отступает. Наблюдает, слушает, дышит. В ней нет зверя — но есть упорство. Она собирает атаку, как конструктор. Запоминает. Считает. Подбирает момент. Я позволяю — и всё равно ловлю. Ставлю на место. Уверенно. Она не сдаётся. Но одна — не справляется.

— В одиночку не победить, — говорю. — Даже сильнейшим.

— Тогда вместе, — Глеб потирает плечо.

Я киваю.

— По сигналу.

Теперь они — стая. Настоящая. Артём пытается отвлечь внимание. Глеб уходит в боковой проход. Мираслава прикрывает правый фланг. Я иду вперёд, уже с трудом.

Первым хватаю Глеба, он пытается уйти в сторону. Артём неожиданно появляется сзади.

Мираслава блокирует выход. Резко. Слаженно. Без пауз.

— Вот так. — Выхожу из-под атаки. — Это и есть сила стаи.

Полчаса. Мы дерёмся на износ. Без скидок. Без подыгрываний. Мираслава падает первой.

Не “проигрывает”, а просто падает — как обесточенный аккумулятор. Ложится на спину, раскидывает руки, тяжело дышит. Подхожу ближе, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Сажусь рядом, стараясь не нарушить тишину. Осторожно беру на руки, ощущая тепло и хрупкость. Не говорю ни слова — молчание становится красноречивее любых фраз.

— Молодец, — шепчу.

Она качает головой, хмурится:

— Не сказала бы…

— Я сказал, — смотрю в глаза. — Ты билась наравне с волком и барсом. У тебя нет их подготовки. Но ты держалась.

Она шепчет:

— Может… чуть-чуть…

— Чуть-чуть — зачтётся, — усмехаюсь.

Поднимаю её. Уношу в душ. Тело горячее, потное, тяжёлое — но она не против.

Сжимает ткань моей майки, как будто боится упасть. Ставлю на ноги. Открываю дверь.

— Приведи себя в порядок, — говорю. — У тебя пять минут.

— А потом? — хрипло.

— Увидишь. Одевайся. Выйди на улицу. У меня для тебя сюрприз.

Она не спорит. И я знаю — сегодня она увидит то, что прячу от мира. То, что внутри меня с рождения. Сегодня — она встретится с медведем. Она должна увидеть меня настоящего. Без прикрытий. Без формы. Без слов. Медведь внутри ворочался давно. Не просто звал — требовал. Ему мало было запаха с одежды, следов на простынях, памяти на коже.

Он хотел большего. Живого. Настоящего. Убедиться. Почувствовать. Признать.

Я выхожу первым. Свежий воздух цепляет грудь, туман стелется по земле, деревья обрамляют путь. Территория под контролем — всё закрыто. Сегодня можно быть собой.

Мира задерживается. Минуты на три. Не больше. Я уже разворачиваюсь, чтобы вернуться за ней, когда дверь открывается.

Она выходит. Волосы убраны

— И что за сюрприз? — тихо.

Я улыбаюсь. Медленно.

— Сейчас увидишь. Только… не кричи.

Она моргает, напрягается — но не отступает. Делаю шаг назад, выдыхаю глубже — и отпускаю его. Мы уходим в лесополосу. Чем дальше от домов, камер, людей — тем проще дышать. Трава влажная, холодная. Земля мягко пружинит под ногами. Воздух — густой, тягучий, в нём хвоя и влажная кора.

Здесь можно сбросить маску. Останавливаюсь. Закрываю глаза. И отпускаю.

Щёлкают суставы, хрустят кости, тело выворачивается, как будто вспоминает первозданную суть. Боль? Нет. Привычно. Почти спокойно. Тело ширится, тяжелеет, дышит иначе.

Вдох — уже не человек. Вдох — зверь. Когда открываю глаза — она стоит на месте. Ни визга. Ни шага назад. Смотрит. Дышит быстро. Сердце колотится — я слышу каждый удар. Но она не боится. Она просто… принимает. Пытается осознать. Теперь она кажется совсем маленькой. До плеча едва достаёт. Хрупкая. Лёгкая. Но запах… Запах тот же. Мёд, корица, тепло. Родной до мурашек. Я делаю шаг вперёд. Осторожно. Без напора. Мира медленно тянет руку. Не дотрагивается. Ждёт.

Я наклоняю голову. Молчу. Разрешаю. Дышу ровно и тихо. Хочу, чтобы она почувствовала: я рядом. Я тут. Я не враг.

Она улыбается и тихо говорит с искрой в голосе:

— Демид… ты как тот мишка, которого мне парни подарили.

Хихикает. Я ворчу, глухо и тяжело, по-звериному:

— Мишка? Правда?

Фыркаю, трясу головой и наклоняюсь ближе, словно обиженный.

Мишка, значит? Один лёгкий тычок — и она падает в мох. Смеётся. Заливисто.

Я нависаю сверху, массивный и тяжёлый, но не давлю. Просто смотрю.

Её сердце успокаивается. Она дышит легче. Её ладонь ложится мне на лоб — тёплая, изучающая. В этот момент я — не хищник. Не судья. Не тот, кто карает. Я — медведь. И я — её.

Глава 36

Он возвышался надо мной — настоящий бурый медведь. Не как в зоопарке, не плюшевый, а живой, массивный. Он был почти вдвое выше меня, широкий в плечах, с лапами, каждая из которых казалась больше моей грудной клетки. Его мощные передние конечности с когтями, напоминающими загнутые ножи, могли разорвать дерево или кого угодно. Но не меня.

Я сделала шаг вперёд не из страха, а потому что меня тянуло к нему. Запрокинула голову и посмотрела в его глаза.

В них я увидела не зверя, а его — Демида. Спокойного, холодного, человеческого. Он не двигался, не рычал, только тяжело и медленно дышал.

Медленно протянула руку и коснулась его груди. Под пальцами была грубая, плотная шерсть, сухая, как густой подшёрсток. Тепло под ней было живым. Его кожа была горячей, и я чувствовала, как под ней тяжело и глухо бьётся сердце.

— Ты настоящий, — прошептала я.

Моя вторая рука легла чуть выше, пытаясь дотянуться до его плеча. Он был действительно огромным. Просто стоять рядом с ним — всё равно что стоять у скалы, только эта скала дышит и смотрит на тебя.

Обошла его осторожно, не спеша. Смотрела на лапы, на спину — длинную, широкую, как у дикого бизона. Пальцами вела вдоль бока — шерсть густая, но не спутанная.

Никакой сказочной мягкости — только сила. Я почувствовала её в каждом движении, в каждом вздохе. И поняла, что передо мной не просто зверь, а нечто большее.

Он не поворачивается за мной, только следит взглядом. Спокоен. Как будто знает — я не причиню вреда. А я — знаю, что он и пальцем меня не тронет, если не придёт угроза.

Я замираю сбоку, всматриваясь в его морду.

— У тебя глаза не зверя, — говорю. — Ты смотришь, как человек. Как… судья.

Он не отвечает. Но я чувствую — слышит.

Медленно тянусь вперёд, кладу ладонь на его голову, провожу по широкой переносицы. Его дыхание обдаёт моё запястье. Тепло. Глухо.

— Мишка… — улыбаюсь. — Только не плюшевый. Грозный. Упрямый. Мой.

И он шевелится.

Осторожно. Аккуратно. Толкает меня носом — прямо в бок. Не сильно, но я всё равно пошатываюсь и отступаю на шаг. Хихикаю.

Он склоняется, прижимаясь к земле. Распластан, передние лапы вытянуты. Лопатки расправлены — между ними целая платформа. Его взгляд — внимательный.

Он приглашает.

— Ты хочешь, чтобы я залезла?.. Прямо… на тебя? — переспрашиваю, не веря.

Он не отвечает. Только коротко, низко рычит — будто говорит «давай».

Снова кидаю взгляд на его спину. Она такая широкая, что я бы поместилась на ней вдоль, вытянувшись полностью. Но он не дёргается, не отводит глаз. Ждёт.

Подхожу. Осторожно беру его за шерсть у холки — крепко, как за ручку, — и подтягиваюсь. Залезаю, как на лошадь — только в десять раз крупнее. Устраиваюсь у основания шеи. Мои ноги даже не касаются земли — он в полтора метра высотой в холке, если не больше. И тут он встаёт.

Поднимается плавно, уверенно. Я слегка наклоняюсь вперёд, вцепляюсь в шерсть. Он двигается — и это как качка. Но не дикая, не резкая. Напротив — плавная, как лодка на воде.

Он ведёт меня в лес. Под ногами пружинит мох, шуршит сухая хвоя. Деревья шепчут, пахнет сыростью, листвой, бездной. Я держу его крепче, но не боюсь.

Когда он ускоряет шаг, я смеюсь. От счастья, от ощущения полёта. Как будто ветер подхватил меня. Как будто я в сказке.

Он несёт меня бережно, как сокровище. Как медведица своего детёныша. Я чувствую это всем телом.

На открытой поляне, среди деревьев, внизу проступает город — крыши, стекло, линии дорог. Но отсюда он кажется далёким, как будто нереальным. Здесь только тишина, лёгкий ветер. И мы.

Демид останавливается у края поляны, давая мне осмотреться. Потом мягко ложится на землю с глухим звуком, словно рухнул валун. Я сползаю с его загривка, цепляясь за мех, осторожно иду к спине, а затем к боку. Прыгать не нужно — он припал к земле так низко, как только мог.

Когда мои ноги касаются земли, я немного шатаюсь. Он тут же подстраивается, мягко страхует. Никаких резких движений. Спокойный, надёжный.

Я устраиваюсь между его лапами, почти у груди. Он смыкает их, как будто создаёт для меня укрытие. Тепло, безопасно, замкнуто. Под боком — ровное биение его сердца.

А потом он начинает обнюхивать меня.

Прямо у шеи.

Один раз. Медленно. Шершаво.

— Эй! — вздрагиваю и хихикаю одновременно. — Мишка, ты что, метишь?

Он только глухо рычит, чуть прищурив глаза. Слишком довольный.

Ну конечно. Метит. Как же без этого.

Я фыркаю, прижимаюсь к его боку, устраиваясь удобнее. Он не двигается. Только слегка сжимает лапы, прижимая меня ближе. Как будто говорит:

“Моё.” И я не спорю. Потому что — да. Его. Решаюсь рассказать Демиду про себя.

Сначала неуверенно, немного сбивчиво — как будто проговариваю вслух то, что раньше держала внутри. Про первый год в университете. Про то, как было тяжело. Физические тренировки — изнуряющие, как будто тебя ломают заново. Постоянное давление. Постоянная злость — на себя, на других. Были слёзы. Много. Были ночи, когда хотелось всё бросить к чёрту.

— Я думала, что не справлюсь, — говорю почти шёпотом. — Что всё это зря.

Медведь не отвечает. Конечно. Но он слушает. Не отворачивается. Не дремлет.

Просто лежит рядом. Массивный, тёплый, живой.

Иногда чуть поворачивает голову, будто всматривается — не в то, что я говорю, а в то, как.

Как будто пытается понять глубже, чем слова.

Глажу его по шее, по грубой тёплой шерсти. Он не отстраняется. Только моргает чуть медленнее, тише дышит.

И этого — достаточно. Я знаю: он услышал. Понял. И не осудил.

Спустя два часа возвращаемся к дому. Я, словно свалявшийся комок, полусплю, прижавшись к его шерсти, убаюканная поступью, ритмом дыхания и тем особенным теплом, которое невозможно объяснить словами — только чувствовать.

Просыпаюсь от знакомого голоса:

— Ну вот, стоило на пару часов выпустить, и они уже как будто век в лесу прожили, — Глеб стоит у крыльца, лениво крутя в пальцах бутылку с водой. — Мира, признайся, он тебя к берлоге приучает?

Сонно моргаю, приподнимаюсь, всё ещё прижавшись к массивной шее.

— Мы всего пару часов гуляли, — бурчу, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть.

— Ага, и вернулись как после отпуска, — не унимается он. — У тебя вид “счастливо вымотанной”, у него — хищник на дожоре.

В этот момент Демид, всё ещё в форме медведя, рычит приглушённо, по-медвежьи, низко и внятно.

— Вот. Подтвердил, — хмыкает Глеб и делает шаг назад, на всякий случай.

Сползаю вниз, аккуратно, при его помощи, и, когда ноги касаются земли, слышу, как сзади раздаётся тихий хруст костей. Демид возвращается. Шерсть исчезает, на её месте — его кожа, плечи, руки. Тот же взгляд, только чуть глубже.

Глеб усмехается, будто заранее знал, что скажет:

— Вам только табличку повесить осталось: “Опасно. Тренировки и объятия по расписанию”.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

А Демид просто бросает:

— Табличка будет на твоей койке, если не заткнёшься.

Глеб делает жест ртом: мол, молчу, молчу — и отступает с улыбкой.

А я… я всё ещё чувствую, как внутри осталось его дыхание. Его тепло. Его зверь.

Глава 37

Два часа — именно столько мне понадобилось, чтобы заглушить внутренний гул. Чтобы медведь успокоился, насытившись её запахом, её голосом, её доверием.

Мираслава пахла мхом и солнцем, когда засыпала, уткнувшись лбом в мою шею. Сначала говорила — вспоминала первый год обучения, тренировки, слёзы, злость, желание всё бросить. Зверь внутри слушал молча, дышал вместе с ней. Не вставлял ни звука. Потому что она — не просто говорила. Она раскрывалась. Доверяла.

Что-то тёплое. Вязкое. Тихое.

Я никогда не был мягким. Никогда не был тем, кто сидит у постели или слушает признания. Но с ней… всё иначе. Мираслава — это постоянная угроза моим границам. И, чёрт возьми, я не хочу их защищать.

Когда она проснулась — мы уже подходили к дому. Я чувствовал, как её дыхание меняется, как тело шевелится, как пальцы слабо цепляются за мою шерсть.

Возле дома нас встречает Глеб. Стоит, как всегда, расслабленный, но глаза внимательные. В руках — бутылка воды, крутит её пальцами.

— Ну вот, стоило на пару часов выпустить, и они уже как будто век в лесу прожили, — лениво бросает он.

Смотрит не на меня — на неё. На то, как она лежит, прижавшись к шее, как будто это нормально.

— Мира, признайся, он тебя к берлоге приучает?

Чувствую, как она шевелится. Просыпается. Медленно. — Мы всего пару часов гуляли, — бормочет, хрипло и чуть раздражённо.

— Ага, и вернулись как после отпуска, — не отстаёт Глеб. — У тебя вид “счастливо вымотанной”, у него — хищник на дожоре.

Рычу. Не громко, но достаточно, чтобы он понял: хватит. Глухой, тяжёлый звук из груди — не угроза, но напоминание. Кто тут главный.

— Вот. Подтвердил, — фыркает Глеб, но делает шаг назад, по-волчьи осторожно. Хвостом бы махнул, если б был.

Мираслава начинает сползать, помогаю — подаюсь вниз, подставляю бок, сгибаю лапу. Она соскальзывает осторожно, руки чуть дрожат.

Только когда её ноги касаются земли, позволяю себе смену формы.

Глеб наблюдает с улыбкой, готов выдать ещё одну фразу. Я вижу, как губы дёргаются.

— Вам только табличку повесить осталось: “Опасно. Тренировки и объятия по расписанию”.

Я даже не вздыхаю.

— Табличка будет на твоей койке, если не заткнёшься, — бросаю мимоходом.

Он делает театральный жест ртом: мол, молчу, молчу. Отступает, но с довольной ухмылкой. Волк. Всегда найдёт, где подколоть — если уверен, что за это не отгрызут ухо.

А я смотрю на Мираславу. Она улыбается, хотя и старается спрятать это. Щёки всё ещё розовые. Волосы растрёпаны. Запах леса, травы и меня — впитался в неё так, что чувствую даже в человеческом обличье.

— Пойдём пообедаем. А потом поговорим, — тихо бросаю, беря её за руку.

Она не возражает. Не дёргается. Просто идёт рядом, слегка сжимая мои пальцы. Тепло её ладони ощущаю отчётливо — не жаркое, не пульсирующее, а ровное. Спокойное.

На кухне — всё готово. Лазанья, салат, бокал воды. Без изысков, но сытно. Удобно. Домашне. Она ест с аппетитом, даже не подозревая, насколько непривычно для меня — просто сидеть за столом и наблюдать, как кто-то уплетает еду, которую не отдал в протокол, не заказал в переговорке, а выбрал сам. Для неё.

После обеда веду её в кабинет.

Как только входим — она останавливается. Погружается взглядом в пространство. Это не комната. Это — мой порядок. Моя система. Архивы, папки, папки, книги. Полки выстроены чётко. Каждая вещь на своём месте.

Она делает несколько шагов вперёд и останавливается у витрины. За стеклом

— Ого, — выдыхает. — Вот это круто… Это что, приз?

— За работу, — коротко отвечаю. — Судебное дело особой категории. Тогда было жарко.

— Тебя наградили?

— Скорее, признали, что был прав. Даже если половина Совета сперва считала иначе.

— Но награду дали, — поднимает на меня взгляд.

Я киваю. Она улыбается — искренне, с лёгким оттенком восторга. Для неё это важно. Для меня — просто знак. Но то, как она на него смотрит, делает эту вещь чем-то большим.

— Присаживайся, — киваю на кресло. Сам устраиваюсь за столом. Спина привычно выпрямлена, локти на подлокотниках. Слежу за ней. Она медлит, потом садится. Не напротив, а немного по диагонали — как будто ближе, чем положено.

И всё равно — держит дистанцию. Физическую. Эмоциональную — не очень.

Вдыхаю глубже. Нужно говорить по делу.

— Завтра у тебя выпускной. Помнишь наш уговор?

— Помню, — чётко. Без сомнений. — Ты со мной.

— Да. И не только я.

Пауза. Она не перебивает. Слушает.

— Обстановка в городе нестабильная. Вечер — открытый. Площадка — большая. Люди — разные. Потому мои ребята будут охранять территорию, работать по периметру. В зале, у входов, на выезде. И — Глеб с Артёмом. Лично. Только за тобой.

Она хмыкает:

— Прямо как охрана президента.

Я усмехаюсь краем губ.

— Почти. Только я не президент. И ты — не объект. Ты моя. И я не позволю, чтобы кто-то подошёл, если ты не захочешь.

Она на секунду замирает. А потом кивает. Медленно. Уверенно. Без слов.

— У тебя есть время подготовиться, — говорю спокойно, отпуская Мираславу.

Она не задаёт вопросов. Просто кивает и уходит лёгким шагом, почти бегом. Волосы прыгают на плечах, тишина за ней будто подсвечивается её присутствием. А я уже переключаюсь.

Планшет. Сводки. Зацепка от Дорохова — короткий выброс IP, неприкрытая вспышка в шифровке, едва уловимая, но настоящая. Такой след не оставляют случайно. Это была ошибка. И таких больше не будет.

Подзываю Артёма.

Он появляется молча, но глаза внимательные. Чуть прищурен — уже в работе.

— Узнай всё, что сможешь, — бросаю. — Быстро. Тихо. Без следов.

— Под маской или открыто?

— Смотри по ситуации. Главное — не вспугни. Нам нужна не паника, а путь.

— Принято, Демид Викторович, — короткий кивок, и барс уже исчезает в коридоре.

Дальше — Илья. Тот никогда не спешит, но появляется вовремя, как будто знает, когда его позовут.

— Завтра выпускной, — начинаю. — Нужна полная готовность. Команда — в полном составе. Отпечатки, каналы, машины, связи — всё должно работать, даже если сядет свет в половине города.

— Уже работаем, — отвечает спокойно. — Периметр вокруг площадки усилен. С внешней стороны — две группы наблюдателей, по периметру — пятеро. Внутри — наши, под видом персонала. В зале — Глеб и Артём, ближний круг.

— Бронежилеты?

— У охраны — лёгкие под одеждой. У тех, кто ближе — с усилением. Глушилки подготовлены. Маршрут твоей машины продублирован, смена транспорта — в экстренном протоколе.

— Хорошо. Если кто-то дернется — не предупреждать. Сразу работать.

— Понял, — чуть наклоняет голову. — Есть ещё кое-что. Один из входов — слишком открытая зона. Можем перекрыть, но будет заметно.

— Слишком заметно — значит, правильно. Сделай это. Пусть знают, что охота отменяется.

Илья кивает. Ни вопросов, ни пафоса. Он знает: если я говорю перекрыть, значит, вариантов нет.

Когда он уходит, в комнате вновь становится тихо.

На поверхности — покой. Но под ним — натянутость. Сжатая пружина.

Глава 38

С самого утра всё казалось нереальным.

Будто проснулась не в доме Демида, а в чужой сказке. Где ты не решаешь, как будет, а просто принимаешь — как данность. Тёплое, мягкое платье на вешалке — по фигуре. Стилист — без слов, но с полным арсеналом: косметика, причёска, духи. Всё — до мелочей. До мурашек.

Демид не спросил, хочу ли я. Он просто выбрал. Заказал. Организовал. И это… было приятно. Странно приятно. Будто за контролем пряталась забота.

Машина мягко скользнула по асфальту и остановилась у зала. Уже играла музыка, скапливались выпускники, фотографы ловили кадры, кто-то визжал от эмоций.

У входа в зал — Глеб. Перехватывает меня за локоть. Серьёзный, без привычной усмешки. Рядом — Артём. Молчит, но взгляд — внимательный, цепкий. В спортивной куртке поверх костюма. Будто не на выпускной, а на операцию.

— Маячок, — коротко говорит Глеб, доставая крошечное устройство. — Защёлкну под воротник. Не трогаешь.

Он аккуратно закрепляет его под тканью, на внутренней стороне платья. Никто не заметит. Передаёт наушник.

— Связь. Один канал. Только мы. Если что — кодовое слово. Без паники, без импровизации. Ты говоришь — мы рядом.

Я киваю. Он слишком спокоен, чтобы не воспринимать это всерьёз.

— Глеб…

— Не спорь, Мира, — его голос становится ниже. — Демид сказал: ни малейшего риска. Всё должно пройти идеально. Но если хоть один сигнал — реагируем мгновенно. Не геройствуй. Не ищи нас глазами. Мы рядом, но в тени.

Артём кивает. Коротко.

— Я на южной стене. Глеб — у главного входа. Камеры, выходы, задний двор — всё под контролем. Если кто-то решит испортить тебе вечер — не успеет сделать шага.

— Вытащим, даже если вырубят свет и рухнет потолок, — добавляет Глеб. — Но лучше без шоу. Ладно?

Он касается моего плеча — быстро, точно. Привычный якорь. Жёсткий, но ободряющий.

— Иди. Это твой вечер. Мы прикроем.

Я киваю. Один вдох. Расправляю плечи. И иду в зал.

Я не одна.

Толпа у входа гудела, как улей. Возбуждённые голоса, вспышки телефонов, духи, лак — всё смешалось в предвкушении. Выпускной. Последний день в статусе студентки. Последний — прежде чем всё изменится.

— Мира! — визжит Соня, подбегая. — А вот и ты! Где ты пропадала? Две недели, между прочим! Я уже думала, тебя инопланетяне украли!

Она обнимает крепко, будто боится, что я снова исчезну. Я обнимаю в ответ — коротко, но тепло.

— Всё хорошо. Просто… обстоятельства.

— Обстоятельства, говоришь? — прищуривается, осматривая меня с ног до головы. — Это Буров тебя так приодел?

Я киваю.

Платье, туфли, причёска — не мой выбор. Даже стилиста он прислал, не задав ни единого вопроса. Всё продумал. Всё устроил. И странно — мне с ним не страшно.

— Вау… — Соня выдыхает. — Ты будто на красной дорожке. Мира, серьёзно… ты сияешь.

Я сдержанно улыбаюсь.

— Пойдём, — она хватается за мою руку. — Оля и Саша только вчера прилетели, вон там, у сцены! Убьют, если не подойдёшь!

В ухе шуршит связь. Потом

— Проверка. Маячок активен. Слышишь меня?

— Слышу, — шепчу в сторону, чуть поворачивая голову.

— Хорошо. Радиус ноль. Держись в пределах зала. Мы на месте.

Я выдыхаю. Спокойно. Уверенно.

Он рядом. Они рядом. Всё под контролем.

— Что-то случилось? — шепчет Соня, глядя с удивлением.

— Нет, — улыбаюсь. — Просто… охрана на месте.

Она моргает. Потом усмехается:

— Тебя точно украли. Только не инопланетяне. Кто-то покруче. С охраной, загранпаспортом и правом на приказ.

Я смеюсь. И впервые за долгое время — легко.

Торжественная часть началась минут через пятнадцать. Свет приглушили. В зале повисла напряжённая тишина — та самая, что бывает перед чем-то важным. Перед шагом, после которого назад дороги нет.

На сцену вышел ректор. Величественный, сдержанный, с папкой в руках и усталым, но гордым взглядом.

— Сегодня вы заканчиваете не просто академию. Вы завершаете первую фазу своей жизни. Дальше — только сложнее, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть. — У вас за плечами знания, тренировки, испытания. И главное — выбор. Быть охотником — не значит носить оружие. Это значит — брать на себя ответственность. В городе неспокойно. Вам придётся принимать решения. Иногда — в одиночку. И делать это так, чтобы потом не пришлось отводить взгляд от собственного отражения.

Аплодисменты были негромкими. Будто все понимали: это не пафос. Это — реальность.

Затем на сцену поднялся Станислав. Улыбка — мягкая, почти отеческая. Лев. Уверенный. Властный. Но сегодня — тёплый.

— Вы — будущее этого города. Кто-то пойдёт в патрули, кто-то — в архивы, кто-то — в управление. Не важно, где окажетесь. Важно — как себя поведёте. Мы верим в вас. Я верю. И когда начнутся первые рейды, вы вспомните этот вечер. Вспомните, что не одни. Напарники, кураторы, мы — с вами. Всегда.

Аплодисменты громче. Его слова разбудили что-то внутри. Станислав не говорил пустого. Он передавал ответственность. И доверие.

А потом — он. Демид.

Он не нуждался в представлении. Просто вышел на сцену. Чёрный костюм. Прямые плечи. Спокойное лицо. В зале мгновенно стихли разговоры. Даже дышать стали тише.

— Здесь есть те, кто думает, что готов. И те, кто уверен, что не готов вовсе. Ни те, ни другие не правы, — голос глухой, низкий, цепкий. Не повышает тон, но каждое слово врезается под кожу. — Готовности не существует. Есть только решение. Выйти. Сделать шаг. Встать на сторону закона. Или отступить.

Он делает паузу. Смотрит на нас. Тяжело. Прицельно. Будто видит каждого насквозь.

— На улицах вас не будут ждать. Не будут подсказывать. Второго шанса не дадут. Но если останетесь человеком — значит, всё это было не зря.

Он разворачивается и уходит. Не дожидаясь аплодисментов.

И, может, именно поэтому зал аплодирует дольше всего.

По спине — мурашки. В ушах — глухое эхо. А в груди — лёгкий, странный жар. Как будто кто-то подкинул уголь прямо в сердце.

— А вот и ты, — Владимир появляется сбоку и хлопает по плечу, по-дружески, как раньше. — Слава богам, жива-здорова. Мы с Сашей уже думали, тебя в бункер увезли.

— Не совсем, но было близко, — усмехаюсь, киваю в сторону сцены.

— Ты не появлялась почти две недели, Мира. Ни звонка, ни сообщения. Тут такие слухи ходили… — он осекается, взгляд становится серьёзнее. — А в городе и правда неспокойно. Троих охотников сняли с патруля. Травмы. Яд. Есть погибшие. Кто-то работает из тени. Жёстко и расчётливо.

Я замираю. Внутри — холод.

Владимир продолжает:

— Нас держат в курсе по верхам. Но ты ведь с Буровым, да? Говорят, он сам себе отдел безопасности. И методы у него… без сантиментов.

— Он делает, что должен, — тихо.

И сразу вспоминается его взгляд. Тот, звериный. И то, как сдерживал в себе медведя. Ради меня.

Владимир замечает перемену в лице, чуть усмехается:

— Если честно — он пугает. Не только студентов. Некоторые преподаватели переходят на другую сторону коридора, когда он идёт.

— А ты? — смотрю прямо.

Он приподнимает бровь:

— Я-то его уважаю. Потому что если что-то случится — именно он будет стоять между нами и настоящей бедой.

Он замолкает, потом добавляет тише:

— Просто будь осторожна, Мира. Он другой. Не из тех, кто спасает ради благодарности. Он держит на себе целую систему. И если решит, что ты — часть конструкции… ты уже не сойдёшь с доски.

Я киваю. Понимаю.

В ухе — тихий щелчок. Кто-то на связи. Но молчит.

— Всё будет в порядке, — выдыхаю.

Владимир улыбается. Но взгляд — серьёзный:

— Очень надеюсь.

Глава 39

— Такое уже было когда-то, — тихо говорит Владимир, наклоняясь ближе, перекрывая шум зала. Голос ровный, без нажима — будто просто вспоминает. — Лет шесть назад. Тогда весь город гудел — было громкое дело. Вёл его Буров.

Я едва слышно втягиваю воздух.

— Авария, — продолжает он. — Семья погибла. Осталась вроде бы только девочка. Маленькая. Говорят, выжила чудом. Москва тогда была другой — грязной, шумной, гнилой изнутри. Но он дотащил это дело до суда. До конца.

Он говорит спокойно, почти равнодушно. Но внутри у меня всё стягивается — будто петля затянулась под рёбрами. Холодно. Как от сквозняка под кожу.

— Только один оборотень тогда исчез. Был в деле… и стал вне. — Владимир сужает глаза. — Слухи ходили, что его убрали. Но официально — тишина.

Всё.

Одним словом — всё.

Я не чувствую пальцев. Бокал, казавшийся лёгким, выскальзывает. Падает на пол. Хруст. Стекло.

— Мира? — Владимир тут же берёт меня за плечи. Мягко, но крепко. — Эй, с тобой всё хорошо?

С трудом нахожу голос:

— Да… Прости. Просто задумалась.

Он смотрит внимательно. Не верит. Но не давит. Не сейчас.

В ухе — глухо, но ясно — включается голос Глеба:

— Мира, тебе нужна помошь?

Отвожу взгляд. Будто пытаюсь вынырнуть из собственных мыслей.

А внутри — будто кто-то открыл дверь. Ту самую. Давно заколоченную.

Тот день. Те лица. Кровь. Гул в ушах.

Шесть лет назад. Это была я.

— Я пойду… подышу, — говорю, не глядя ни на Владимира, ни в пустоту перед собой. Мягко. Почти шёпотом. Но достаточно громко, чтобы услышали оба — он рядом. И Глеб в ухе. Разворачиваюсь. Не бегу. Просто иду. Мимо колонн. Вдоль ограды. Сквозь полутень сада.

Под ногами — шуршит листва. В воздухе — прохлада, влажная, вперемешку с цветами и вечерней землёй. Вдох — будто через иглы. Больно. По-настоящему.

Сад тихий, уединённый. Здесь не слышен шум праздника, и это именно то, что мне сейчас нужно.

Останавливаюсь и закрываю глаза. Внутри

Шесть лет назад был суд. Я помню всё до мелочей. Я — единственная, кто выжил в той трагедии.

Демид знал об этом всё это время. Знал и молчал. Почему? Я пытаюсь найти ответ в его поступке. Может, он хотел не напугать меня раньше времени? Или хотел дать возможность справиться с этим, не сломаться под тяжестью воспоминаний?

Или были причины, о которых мне не следует знать? Я не могу отделаться от мысли, что здесь что-то большее, чем просто желание меня защитить.

Сжимаю кулаки и глубоко вдыхаю. Не плачу. Сейчас не время для слабости. Нужно всё обдумать, собраться с силами и поднять голову. Я должна разобраться во всём этом.

Я уверена, что ответы найдутся, и я смогу их принять. Я справлюсь.

В ухе — тишина. Глеб, кажется, понял: сейчас лучше молчать. Но внутри гудит одно: почему он ничего не сказал?

У дальнего края дорожки замечаю Артёма. Стоит как бы случайно. Взгляд ни за что не цепляется. Но я знаю — он следил. Не охранял. Держал рядом. Медленно поднимаю руку. Кивок, короткий жест: всё в порядке. Пока. Он не двигается. Только еле заметно кивает в ответ и уходит в тень.

За спиной раздался тихий, твёрдый шаг. Я почувствовала, как кто-то приблизился ко мне. Знакомый запах, мягкая и тёплая ткань пиджака…

— Поговорим? — раздался низкий, ровный голос.

Знала, что он знает. Не обернулась сразу. Стояла неподвижно, дышала, пытаясь сдержать бурю внутри. Потом медленно развернулась. Его лицо было спокойным, но в глазах читались внимание и забота. Он слышал всё и был готов поддержать разговор.

— Ты знал, кто я такая? — мой голос дрожал, в нём звучали горечь и растерянность.

Демид посмотрел на меня прямо, не прячась. Я увидела в его глазах искренний интерес и готовность понять. Голос — всё такой же ровный. Но в нём появляется вес.

— Запах. Инстинкт. Ты прошла мимо меня. А когда Илья на следующий день принёс досье — я открыл документы и… Увидел. Фамилию. Возраст. Архив. Ты — та девочка.

Я молчу. Всё внутри сжалось, как в кулак. А он продолжает:

— И с того дня всё изменилось. Я не искал тебя. Не преследовал. Но теперь ты — часть моей стаи. Моя. Не потому что это красиво звучит. Потому что так есть.

Я отвожу взгляд. Слишком многое стучит внутри.

— Почему ты не сказал сразу?

— А ты была готова услышать?

Он делает шаг ближе. Почти вплотную.

— Я не прятал правду, Мира. Просто ждал момента, когда ты увидишь не судью. А меня.

Отвожу взгляд. Слишком много. Слишком вдруг. Грудь сдавливает — не от злости. От осознания.

Он не двигается. Стоит рядом.

— Ты молчал, — шепчу. — После аэропорта. Когда понял, кто я.

— Молчал, — кивает. — Осознанно.

— Почему?

Он чуть выдыхает. Смотрит прямо, не прячет ни взгляда, ни смысл.

— Эти две недели… я смотрел на тебя. Как ты живёшь. Дышишь. Смеёшься. Тренеруешься. Ты сильная. И ты не сломалась. Я не хотел, чтобы ты увидела во мне только судью. Или того, кто связан с твоим прошлым.

Я молчу. Он продолжает, чуть тише:

— Ты многое во мне увидела. Больше, чем другие. А если бы я сразу сказал, кто я и как связан с твоим прошлым… Всё бы изменилось. Всё бы свелось к аварии. К делу. К боли.

— А что изменилось бы для тебя?

Он смотрит серьёзно:

— Ничего. Ты была важна и до того, как я понял, кто ты. Просто стала ближе.

Глава 40

Беру Мираславу за руку и веду обратно в зал.

Шум, музыка, огни — всё гудит, накатывает волной. Но её пальцы в моей ладони — якорь.

У входа останавливаюсь, наклоняюсь к ней:

— Всё хорошо. Отдыхай.

Целую в висок.

Она кивает — едва заметно. Я отпускаю. Смотрю, как уходит к подругам.

Разворачиваюсь и возвращаюсь туда, где ждут не друзья — собеседники по должности.

Киваю Станиславу — тот чуть отступает, уступая место рядом. Вокруг — ректоры, кураторы факультетов, кулаки с дипломатами.

Говорят о политике, реформах, благотворительности. Всё чинно, по протоколу — но фон напряжён. Слишком много слухов.

— Демид Викторович, — подаёт голос один из ректоров. — Вы же, надеюсь, поддержите вылазку наших выпускников?

Складываю руки на груди, смотрю поверх бокала:

— Такая необходимость?

— Практика, — быстро отвечает второй. — Сейчас в секторах спокойно. Периметры чисты, охотники справляются. Но выпускникам нужна реальная обкатка — под контролем. Один из южных районов. Идеальный вариант.

Звучит дипломатично. Но между строк читается: пустить. Мы всё устроим. Без шума.

Станислав косится на меня. Молчит. То ли соглашается, то ли ждёт, что скажу.

— Если идут — только группами, — говорю. — С обязательной связью, маячками, прикрытием. Никакой самодеятельности.

— Разумеется. Всё по уставу.

— И список мне на стол. Каждый — с профилем и назначением. Без моей подписи никто никуда не выйдет.

Они кивают. Благодарят. Привычно.

Снова смотрю в зал. Вижу, как Мираслава смеётся с подругами.

Она — причина, по которой я не отпускаю всё это на самотёк.

Раньше подобное не особенно волновало. Документы, маршруты, списки — всем этим занимался Илья. У него нюх на кадры, я ему доверял.

Но сегодня всё иначе.

Другая обстановка. Другая ответственность.

И дело не в рейде. Не в выпускниках. А в ней.

Моя девочка — охотница.

Мог бы запереть её дома. Один приказ — и останется. Поворчит, вспылит, будет злиться… А потом простит. Потому что поймёт.

Но стоит ли?

Медведь внутри ворчит — утробно, низко, глухо. Его инстинкт однозначен: пара должна быть в безопасности. Дома. Под лапой. Где тихо, тепло, и ни одна тварь не подберётся ближе, чем я позволю.

По звериным меркам — он прав. Сто процентов.

Но если бы я всегда слушал его — не дошёл бы туда, где стою сейчас. Не стал бы судьёй. Не смог бы смотреть в глаза тем, кто теряет своих.

После ещё пары тем мы со Станиславом отходим в сторону.

— Ты приедешь завтра? — он быстро считывает эмоции на моём лице.

— Думаю, да. Не вижу причин не приходить, — отвечаю с лёгкой улыбкой.

— Вот и прекрасно. Сабина давно хочет с тобой пообщаться.

Он хлопает меня по плечу и уходит.

Смотрю на время. Нам тоже пора.

Даю Артёму знак — пусть готовит машину.

— Милые дамы, позвольте украсть у вас Мираславу, — подхожу, обнимаю девушку за талию и отвожу чуть в сторону.

— Ты не устала?

— Немного, — уклончиво отвечает

— Поехали домой, — смотрю ей в глаза и нахожу в них покой для своего зверя.

— Дашь попрощаться? — её голос тихий, но в нём всё ещё звучит улыбка.

— Иди. Я буду ждать у выхода, — отпускаю её, пальцы с неохотой скользят с запястья, и поворачиваюсь к Илье и Артёму.

Домой возвращаемся поздно. Ребят сразу отпускаю — они сегодня отработали на пределе. Сам же поднимаюсь наверх. Свет в спальне приглушён, пахнет её духами и чем-то тёплым, домашним. Она стоит у окна, всё ещё в вечернем платье.

Подхожу. Помогаю расстегнуть замок, обнажая спину. Касаюсь кожи — медленно, чуть дольше, чем надо.

— Ты выглядела невероятно, — шепчу у самого уха.

— Это ты меня такой сделал, — отвечает сонно, почти шутливо, но я чувствую: она вымотана.

— Платье на вешалке не вызывало у меня желания остаться с тобой, — целую в плечо, медленно, вдыхаю её аромат.

— То есть ты хочешь, чтобы я всегда ходила в платьях? — она оборачивается, лениво, с полуулыбкой, но глаза внимательные.

— Хочу, чтобы ты была собой. А ты — не про платья, — сажусь на край кровати, тяну её за руку.

Она садится рядом, прижимается плечом. Тепло. Спокойно.

— Тогда к чему этот взгляд? — спрашивает, не отпуская руки.

— Ты ведь собираешься в первый рейд охотников, да? — смотрю ей в глаза.

Молчание. Потом — вспышка в зрачках. Восторг. Азарт.

— Я доверяю тебе, — сдерживаю зверя, глушу рёв внутри. — Но он… не хочет тебя отпускать.

— А чего он хочет? — шепчет. Прижимается ближе.

Не отвечаю. Просто вдыхаю её запах — кожу, тепло, волнение. И целую. Глубоко. Жадно.

Она — всё. Моя.

Пальцы скользят по спине. Платье соскальзывает, обнажая её. Укладываю на постель, нависаю.

Целую — губы. Шею. Ключицы. Её дыхание сбивается.

Руки чувствуют каждый изгиб. Тело отвечает — дрожью, мурашками, готовностью.

Скользну ниже. Медленно. Целую живот, слышу тихий стон, ощущаю, как она раскрывается.

Её ладони скользят по моей груди. Я — ниже. Кожа под губами — горячая, как шёлк. Живая.

Когда пальцы касаются внутренней стороны бёдер — она замирает. Напряжение — как вибрация в воздухе.

— Всё хорошо? — шепчу, прикасаясь лбом к её животу.

Она кивает. Едва. Пальцы сжимаются в моей руке. Понимаю без слов: я первый.

— Я буду осторожен, — гляжу в её глаза. — Только скажи, если…

Она улыбается. Сдержанно. Но потом тянется ко мне. Целует — уверенно.

Вновь опускаюсь ниже. Медленно, мягко. Изучаю.

Она замирает. Бёдра подаются навстречу. Её трепет — острый, звенящий.

Каждое движение — будто в первый раз.

Вхожу медленно. Чувствую, как она сжимается — узко, горячо, тело не готово, но принимает.

Мира закрывает глаза. Вцепляется в меня — ногти царапают спину, оставляют следы.

Замираю. Даю ей секунду. Сам на грани — медведь внутри ревёт, рвётся вырваться, но я держу. Пока.

— Дыши, — шепчу ей в висок, прижимаюсь крепче. — Всё хорошо. Я с тобой.

Она кивает, почти незаметно. Движется навстречу — неуверенно, но хочет.

Начинаю двигаться. Медленно. Осторожно.

Каждое движение — как толчок по нервам. Она дрожит, дышит обрывками, не знает, куда деть руки. А я знаю. Я веду. Я чувствую её — каждый спазм, каждый отклик.

Моя. Теперь точно. Без сомнений. Без возврата.

Медведь внутри меня рычит от удовольствия. Он ждал. Он знал.

Это пара. Это его. Он взял. И теперь не отпустит.

— Моя, — выдыхаю, целуя её в губы. — Только моя.

Она раскрывается — подо мной, для меня. Движется, впускает глубже.

Трепещет. Но больше не боится.

Глава 41

Просыпаюсь от жары. Тело будто сжали в капкане из мягких объятий и горячего дыхания. Простыня сбилась куда-то к ногам. А ещё — что-то давит на бок.

Медленно открываю глаза. Пытаюсь пошевелиться — и понимаю: меня прижали. Надёжно, тяжело.

Моргаю несколько раз, привыкая к полумраку. Демид. Он рядом. Всё ещё спит. Его рука лежит поперёк моей талии, грудь прижата к спине, дыхание касается шеи. Он такой близкий, что кажется — всё ещё внутри меня. Не телом. Присутствием.

В теле — глухая, тянущая боль. Не резкая. Не неприятная. Просто след. От того, как держал. Как двигался. Как знал, что делает.

В памяти — обрывки. Смазанные желаниями, жаром. Как смотрел. Как целовал. Как касался — то жадно, то осторожно, будто боялся сломать. Его пальцы. Его губы. Его голос, шепчущий на ухо, когда я терялась в себе.

И во всём этом — нежность. Не просто страсть. Не только потребность. А что-то большее. Будто впервые позволил себе быть по-настоящему близким.

Осторожно поворачиваю голову. Он спит. Черты лица спокойны, смягчённые сном. Но даже так — в них остаётся что-то хищное. Приручённое. Только мной. Только сейчас.

И всё равно, даже сейчас, когда он безоружен, я знаю — принадлежу ему.

Закрываю глаза снова. Просто чтобы ещё немного полежать рядом. Пока это утро — только наше.

Выбираюсь из-под него с осторожностью. Настоящий медведь. Тяжёлый, тёплый, упрямый — и совершенно не умеет спать по-человечески. Бесшумно выскальзываю, направляюсь в душ. Вода помогает вернуться в реальность, смыть остатки ночи.

Через двадцать минут, уже переодетая, спускаюсь на кухню. Аромат кофе заполняет воздух.

— Уф… вот это парфюм, — раздаётся сзади голос, вздрагиваю. Глеб. Как всегда, появляется внезапно. Собранный, в спортивной форме, будто уже успел пробежать десятку до завтрака.

— И тебе доброе утро, — отвечаю, стараясь звучать спокойно. Но чувствую как начинают гореть уши.

Он усмехается, прищуривается, сканируя меня с головы до ног: — Ага. Выспалась, значит?

Нахмурившись, опускаю взгляд в чашку. Делая вид, что процесс помешивания ложечки в кофе — крайне важен.

— На что ты намекаешь?

— Кто, я? — хлопает глазами почти невинно. — Просто вижу: утро у тебя было… продуктивным.

Поджимаю губы, стараясь не улыбнуться.

— Не мешай мне пить кофе. Пока ты цел.

Он хохочет, вытаскивает из шкафа кружку.

Медведь спит наверху. А волк, похоже, уже в курсе всего.

— Ну, кто из нас будет цел через сорок минут, — лениво тянет Артём, усаживаясь за стол, — это мы ещё посмотрим.

— Тренировка? — уточняю. Вопрос больше формальный — ответ я и так знаю.

— Ага, — кивает Глеб. Футболка, перчатки, сосредоточенный взгляд — полностью готов. — Вчера были чёткие инструкции.

— Когда он всё успевает? — бормочу, отпивая глоток карамельного кофе.

— Всегда, если это касается тебя, — слышится за спиной знакомый, низкий голос.

Демид появляется бесшумно. Подходит. Его пальцы берут меня за подбородок, разворачивают, и он целует. Спокойно, открыто.

Ответить нечем. Только щёки вспыхивают от жара.

— Ой-ой… какие мы нежные с утра, — протяжно усмехается Артём.

Я резко отвожу взгляд, стискиваю чашку.

— Даже слепой почувствует, — добавляет Глеб с ухмылкой. — Чья теперь ты самочка.

Лицо пылает.

— Мальчики, — рык Демида звучит спокойно, но с той самой сталью, которая не требует повторов. — Хотите остаться без языка — продолжайте.

Кухня на пару секунд замирает в тишине.

— Ладно-ладно, — сдаётся Артём, приподнимая ладони. — Просто кто-то ей бы объяснил: поцелуи — это фон. А вот запах — это уже заявление. Весомое.

Я прячу лицо в ладонях:

— Утро доброе…

Внутри всё гудит. Пульс стучит в горле. Страшно не от их слов — от того, что это правда. Это уже не просто моё ощущение. Теперь об этом знают все.

Тренировка выжала меня досуха. Не осталось ни сил, ни мыслей, способных родиться без боли. Мышцы ныли, как будто меня выжали, растянули и оставили сушиться на солнце.

С трудом поднялась с матов, почти повиснув на стене. Голова кружилась, дыхание — рваное, прерывистое.

— Вы садисты, — хриплю, стирая пот со лба. Была бы сила — запустила бы в них бутылкой воды.

— Мира, да мы так… размялись, — фыркает Артём с самым невинным видом.

Но, перехватив мой взгляд, тут же сбрасывает ухмылку. Видимо, в моих глазах было что-то такое, что даже волку стало не по себе.

— Эй, спокойно, — отмахивается. — Держалась лучше, чем половина стаи в свои первые недели.

Тяжело выдыхаю, стараясь не рухнуть обратно на пол:

— Напомни мне больше никогда не соглашаться на «разминку».

Глеб усмехается сбоку:

— Это ещё не полноценная тренировка.

Смотрю исподлобья. Если бы взглядом можно было поджечь — уже бы пылал.

— Зачем так жестоко?.. — бурчу, сползая по стене. Мои мышцы явно взяли отпуск и забыли предупредить.

— Ты же пойдёшь в рейд, — отвечает Глеб. Спокойно, как будто не он только что довёл меня до состояния амёбы. — Должна быть готова. На тысячу процентов.

— А вы?.. — поднимаю взгляд снизу. Уже не представляю, как без них. Они как тень. Как привычка. Как щит.

Глеб бросает взгляд на Артёма. Тот усмехается:

— И да, и нет. — Глеб пожимает плечами. — По документам нас там быть не должно.

— Но будем, — добавляет Артём, присаживаясь рядом. — Слишком ты к нам прикипела.

Закатываю глаза, откидываю голову на стену:

— Не ко всем.

— Но точно ко мне, — доносится сзади голос Демида, хриплый, довольный.

И я понимаю: отдыхать не дадут. Ни телу. Ни сердцу.

— Ребята, на сегодня свободны, — спокойно бросает Демид, чуть махнув рукой.

Глеб и Артём исчезают без лишних слов. А он подходит ко мне и, не спрашивая, поднимает на руки.

— Ай!.. — вскрикиваю. Боль в мышцах пронзает всё тело.

— Замучили тебя, — усмехается, шагая к выходу.

— Всё по твоей прихоти, — бурчу, прижимаясь к его груди. — Мог бы и полегче.

— А ты ведь не мечтаешь сидеть дома в платье и печь пироги? — спокойно уточняет он. — Вот и ищу тебе подходящую альтернативу.

Закатываю глаза. Спорить в его объятиях — дело бесполезное.

— Куда мы?.. — хриплю. — Надеюсь, на кровать.

— Не совсем, — отвечает с той самой интонацией, от которой внутри всё сжимается от предвкушения. — Но тебе понравится. Обещаю.

И я знаю — если он говорит, что понравится, значит, впереди будет что-то особенное.

Глава 42

Я ожидала чего угодно — прогулки, разговора, может, даже допроса с пристрастием в его стиле. Но не того, куда он меня привёз.

Демид вывозит меня за пределы жилого комплекса. Проезжаем охрану, блокпосты, и, наконец, останавливаемся у дверей дорогого салона. Всё здесь — от архитектуры до запаха — говорит о деньгах и умении их тратить правильно. Минимализм, мягкий свет, тишина. Место, где расслабление — не услуга, а образ жизни.

На ресепшене — идеальные девушки с бархатными голосами. Они перебивают друг друга, предлагая весь спектр: массажи, обёртывания, уход за лицом, за телом.

Я теряюсь. Смотрю на Демида. Он — спокоен.

— Комплекс восстановительных процедур, — говорит, глядя на администратора. — Антистресс-массаж, ванна, уход. Без перегруза. По высшему уровню.

Администратор кивает, уже вносит данные в планшет.

Он поворачивается ко мне:

— Отдыхай. Ты заслужила. И нет — не спорь.

Я только киваю.

Сам Демид уходит в зону ожидания. Вроде бы расслаблен — но я знаю, он уже уткнулся в планшет. Судья за работой. Лоб чуть нахмурен, пальцы листают документы. Он всегда контролирует. Даже если с виду кажется спокойным.

Меня провожают в спа-комнату. Воздух — с ароматом трав, свет мягкий, музыка почти не слышна. Тепло. Уютно. Меня укладывают на стол, и через несколько минут я будто растворяюсь. Пальцы массажиста находят каждую точку напряжения — и отпускают. Плечи, спина, ноги… и я, кажется, засыпаю.

Дальше — как в дымке. Маска с охлаждающим эффектом. Эпиляция — быстрая, точная. Плед, тепло, тишина. С каждым этапом я словно сбрасываю с себя слои усталости, боли, тревоги.

Потом — макияж. Меня усаживают в кресло, и почти сразу появляется он.

Вадим.

— Моя драгоценная орхидея! — восклицает, подходя с театральной грацией. — Снова ты в моих руках!

Я улыбаюсь. Легче становится сразу — как будто на время можно быть просто собой. Или — новой собой.

— Привет, Вадим.

— Сегодня приём. И ты должна всех покорить, — заявляет он, оценивая меня взглядом художника. — Нам не нужна наивность. Нам нужна уверенность. Хищная, без компромиссов.

Он делает шаг назад, будто оценивает холст. Подбирает палитру, приглаживает, растушёвывает. Каждое движение — выверено.

— Вадим, — спрашиваю, когда он подкручивает локон, — что за приём?

Он замирает на секунду, смотрит на меня в зеркало:

— А тебе Демид не сказал?

— Нет, — качаю головой.

Вадим хмыкает:

— Тогда считай, что ты в первом ряду. Будет жарко.

Образ завершает платье в пол. Глубокий цвет, текучая ткань, обнимающая тело. Подчёркивает нужное. Скрывает остальное. Я не сразу узнаю себя в зеркале. Сильная. Цельная. Уверенная.

Позади раздаётся низкое, рычащее:

— Ты прекрасна. Пара которая сводит моего медведя с ума.

Демид подходит вплотную. Ладони ложатся на талию, голос — прямо у уха, вибрация уходит под кожу. В отражении — он. Смокинг. Безупречно сидящий. Сдержанная тень на скуле. Холодный, сосредоточенный взгляд. Мужчина, которому достаточно просто стоять рядом — и всем становится ясно: я под его защитой.

— Ты скажешь, куда мы? — спрашиваю, не сводя с него взгляда.

Он склоняет голову чуть набок, будто рассматривая меня заново:

— В гости к Станиславу.

Холод пронизывает грудь. Значит, всё серьёзнее, чем казалось.

Дом Станислава — не особняк. Крепость. Стильная, мощная, дорогая. Светлый

Внутри просторно. Спокойные тона — беж, графит, тёмное дерево. Много света, но ничего лишнего. Всё расставлено со вкусом и смыслом. Не музей, но видно — к мелочам тут относятся серьёзно. Тишина — не гнетущая, скорее естественная. Здесь не привыкли суетиться или поднимать голос. Всё идёт своим чередом.

Станислав встречает нас у лестницы. Без лишнего официоза — просто и уверенно, как человек, которому не нужно никому ничего доказывать. Тёмный костюм сидит идеально, но он будто не замечает этого. Его улыбка — тёплая, настоящая, без показухи. — Наконец-то, — бросает он, легко хлопая Демида по плечу. — Уже начал думать, что передумаешь.

— Я ведь обещал, — отвечает Демид, спокойно, с тем спокойствием, которое бывает только между близкими.

Они обмениваются взглядами, в которых нет напряжения, только взаимное уважение и давняя история.

Потом Станислав переводит взгляд на меня. Долго смотрит, прямо, не отводя глаз. В его взгляде нет настороженности или высокомерия, как это часто бывает у альф. Он оценивает иначе — как человек, который привык видеть суть.

Строго, внимательно. Но без угрозы. Скорее… по-семейному. Будто бы уже знает обо мне достаточно, просто хочет убедиться лично.

— Рад познакомиться лично, — наконец произносит он, протягивая руку.

Я подаю свою — его пальцы тёплые, уверенные. Он склоняется и легко касается её губами.

— Станислав, — добавляет с лёгкой улыбкой. — Лучший друг этого медведя.

Кивает в сторону Демида. А тот, будто бы между прочим, кладёт руку мне на талию — незаметно, но крепко. И я чувствую: он рядом.

Появление Сабины невозможно не заметить — даже если она двигается бесшумно. В ней всё выверено до мельчайших деталей: от походки до изгиба бровей. Хищная грация. Статная, высокая, с той самой львиной статью, которую не спутать ни с чем. Каждое её движение — будто вырезано из мрамора, отточено годами власти и привычки быть в центре внимания.

Она выходит из-за колонны, и мягкий шелест платья едва заметен в воздухе. Свет скользит по её волосам — густым, тёмно-рыжим, собранным высоко. Взгляд цепкий, но сдержанный. Тёплый — в меру. Приветливый — на грани опасности.

— Демид, так давно не видела тебя, — говорит, подойдя ближе. Голос бархатный, обволакивающий, но с острым послевкусием.

Она целует его в щеку — легко, но без лишней фамильярности. Близость — ровно на ту дистанцию, которую позволяет статус.

— Да, много дел, — спокойно отвечает Демид. Голос у него ниже, собранный. Взгляд скользит ко мне, и он мягко, но отчётливо подаёт жест.

— Сабина, знакомься. Это моя Мира.

Моя

Сабина поворачивается ко мне. Взгляд — тёплый, внимательный. Ни капли надменности, ни показной вежливости. Просто женщина, встречающая гостью в своём доме.

— Рада знакомству, — говорит она с мягкой улыбкой и протягивает руку. — Добро пожаловать.

Жест — уверенный, но доброжелательный. В голосе нет ни намёка на напряжение. Только спокойствие и настоящая, почти домашняя приветливость. Хозяйка дома. Жена Станислава. Львица, но без когтей. Сейчас — просто женщина, которая рада видеть меня рядом с Демидом.

Глава 43

Мира отвечает на жест и пожимает руку Сабины. Уверенно, по-своему — без заискивания и без вызова. В глазах — лёгкое напряжение, но я вижу, как оно медленно уходит.

— Спасибо, — говорит Мира, тихо, но чётко. — У вас… очень красиво.

Сабина улыбается. Без благодарности — просто лёгкий кивок. Внимание её меняется — уже не формальное. Она будто настраивается на Мирославу, считывает, примеряет. Не давит. Изучает.

Я краем глаза замечаю, как Станислав отходит в сторону, не вмешивается. Он знает момент. В этой паре даже молчание согласовано. Здесь не кричат. Здесь решения принимаются полутоном, взглядом, весом слов.

— Чувствуйте себя как дома, — говорит Сабина. — У нас спокойно. Дети у бабушки. Только взрослые. Только свои.

И уходит. Её платье скользит по полу, как вода. Без запаха. Но остаётся ощущение — тёплое, весомое. Как будто в комнату зашла власть, улыбнулась… и оставила дверь открытой.

Мира смотрит на меня. В её взгляде — сомнение. Не паника, нет. Но как будто всё это чуть слишком. Словно она не до конца верит, что сейчас здесь. Что это — правда. Что она — не временная. Не случайность. А моя. И часть этого — тоже её.

Я наклоняюсь ближе. Почти касаясь, но не дотрагиваясь.

— Всё хорошо, — говорю. — Это не представление. Просто вечер. Мы среди своих.

— Я знаю, — шепчет она. — Просто… непривычно.

— Привыкай, — отвечаю. Сухо. Но спокойно. — Я не собираюсь отпускать тебя обратно.

Из арки машет Станислав:

— Пошли. Виски под дых уже дышит, а у Сабины по минутам всё расписано. Лучше не заставлять — она не любит, когда стол ждёт пустыми тарелками.

— Сейчас, — киваю и мягко касаюсь поясницы Миры. — Пошли, малышка. Ты теперь не просто гость. Ты — часть. И львы это уже поняли.

Сабина встречает нас у стола взглядом — не резким, но несомненным.

— Только не о работе, — говорит строго, как бы между делом.

В зале становится чуть тише. Все слышат.

Мира хихикает. Тихо, с вином у губ. Прячет улыбку — но я её вижу.

— Саби, ты жестока, — усмехается Станислав. — У нас столько накопилось…

— Нет. Хватит, — отрезает Сабина, даже не моргнув. — За эту неделю я наслушалась про смены, периметры и «реагировать быстро». Сегодня — перерыв.

Станислав закатывает глаза. Молчит. Видно — не первый раз проигрывает в этом споре.

— Дорогая, — говорит Сабина, поворачиваясь к Мире с мягкой, почти домашней улыбкой, — ты тоже не позволяй ему говорить только о работе.

Она кивает в мою сторону. Глаза чуть прищурены, в голосе лёгкая игра.

— Этот мужчина, поверь, знает массу интересного помимо протоколов. Просто редко вспоминает. Напоминай ему. По необходимости.

Мира кивает. Всё ещё с бокалом. Но уже без напряжения.

Я хмыкаю, приподнимаю бровь:

— Серьёзно? Вы теперь в сговоре?

— Разумеется, — отвечает Сабина. — Женская солидарность — страшная сила. Особенно против двух перегруженных альф с тремя календарями в телефоне.

Станислав усмехается, поднимает бокал:

— Тогда — за вечер без работы. Хотя бы первый час.

— И за женщин, которые напоминают, что мы не только звери, но и мужчины, — добавляю я, касаясь спины Мирославы.

Она отвечает движением плеч. Уверенно. Как будто уже давно — часть всего этого.

— Мирослава, расскажи о себе, — мягко говорит Сабина, опираясь на локоть. Голос тёплый. Не вежливый — настоящий. Заинтересованный.

Мира бросает взгляд на меня. Проверяет — можно ли? Я киваю, чуть

— Даже не знаю, что сказать… — она чуть смущена. — Я обычная. Училась, тренировалась. Были моменты, когда хотелось всё бросить, но… — короткая усмешка, — упрямство подвело.

— Упертая — это отлично, — подмигивает Сабина. — Это значит — выживешь. Особенно здесь.

— Сейчас выпустилась. Планирую в рейд. Пока, может быть, в сопровождении. Хотя… — снова взгляд в мою сторону, — кажется, меня просто так не отпустят.

— Не отпустят, — говорю спокойно. — Без подготовки — точно. С охраной — может быть.

— Ты охотница? — Сабина удивляется по-настоящему. Станислав, похоже, что-то недоговаривал. Или специально.

— Да… — отвечает Мира. Голос чуть тише. Но не слабее.

Сабина смеётся. Не громко — звонко. От души.

— Демид, тебе стоит завидовать, — говорит она с лукавой улыбкой.

— Что-то не так? — спросила Мира, слегка нахмурившись и приподняв бровь.

— Всё именно так, дорогая, — улыбается Сабина и касается её руки. — Просто ты даже не представляешь, какое это совпадение. Этот человек… — кивок в мою сторону, — женат на своей работе. Его круг — бородатые, немногословные охотники.

— Глеб не бородатый, — вставляю.

— Но абсолютно молчаливый, — смеётся Сабина. — Так что ты — глоток свежего воздуха. И если ты правда охотница… у вас есть шанс говорить на языке не только дел.

— Вы точно сговорились, — бурчу. Сабина улыбается шире. Мира — тоже. Воздух будто теплеет.

— Хотя… — Сабина склоняется ближе, заглядывая Мире в глаза. — Мне кажется, ты скоро будешь дома. И с маленькими копиями Демида.

Мира захлёбывается вином, кашляет. Щёки краснеют, взгляд мечется между нами.

— По-моему, ты торопишься, — вмешивается Станислав, с лёгкой усмешкой.

— Я просто предсказала будущее, — пожимает плечами Сабина. — Интуиция. Женская.

— У тебя интуиция как у хищника в засаде, — бормочу я. Смотрю на Мирославу. Она всё ещё краснеет — но улыбается.

— Я же львица, — отвечает Сабина. — А ты, Демид… помни: мы знаем больше, чем говорим. Всегда.

Спустя два часа — разговоры, вино, мягкий свет люстры, женский смех, который звучит всё смелее. Мирослава уже не наблюдатель — она вплетена в ритм вечера. Легче двигается, шутит.

И вот — взгляд. Один-единственный, короткий. Женщины переглядываются, и в следующую секунду просто исчезают. Сабина бросает через плечо:

— Мы вас оставим.

Мира мелькает в дверном проёме. Я ловлю её последний взгляд.

Мы остаёмся на балконе.

В саду тихо. Слишком тихо. Только мягкий свет и еле слышный шорох — что-то движется в траве, в ветках, в самой ночи.

Станислав закуривает. Протягивает мне сигару.

— Ну? — спрашивает. — Нашёл, кто пробился?

Голос ровный, но глаза острые. Он всё понял ещё до вопроса.

— Почти. Один маршрут перекрыт. Второй… пока дышит.

— Сколько у нас?

— День. Может, два. Если не начнут двигаться раньше.

Он затягивается. Молчит. Потом:

— Ты метку поставишь?

Я смотрю в темноту сада. Воздух кажется плотным, как перед бурей. Ночь слушает.

— Должен, — говорю. — Без неё она будет уязвима. Даже с охраной. Если пойдут по следу — найдут.

— Но ты сомневаешься.

— Не хочу, чтобы она решила, что это повод. Или собственничество. Она — не вещь.

— Она — не вещь. Но ты не человек, Демид.

Тишина на пару секунд становится почти оглушительной.

— И ты знаешь, — продолжает он, — если не ты метку поставишь, то она очень уязвима.

Мой кулак непроизвольно сжимается— Не сегодня, — отвечаю. — Послезавтра рейд. Я боюсь, что принятие метки затянется.

— Думаешь, тяжело пойдёт?

Он поворачивается ко мне, делает затяжку. Я смотрю в сад.

— Она человек. Всё может быть.

— Значит, рейд лично поведёшь? — бросает он и выкидывает сигарету в пепельницу.

— Да. И её охрану тоже.

Он молчит. Только кивает.

— Понял.

Глава 44

Просыпаюсь слишком рано. Ещё темно. Тишина давит — такая, что слышно, как сердце качает кровь. Внутри всё спокойно, тело будто ещё во сне, но голова уже включилась. По привычке — за час до будильника. Это мой способ выживать: взять паузу до того, как начнётся день. До того, как включится команда, оружие, инструкции. Сегодня — рейд.

Выбираюсь из-под одеяла, двигаюсь бесшумно. Выхожу из спальни — и замираю на секунду.

Демид уже на ногах. Он не просто проснулся — он готов.

Форма застёгнута, кобура на месте, планшет в руках. Его движения — отточенные, быстрые, как у человека, который уже внутри задачи. Не учения. Не рутинный выход. Что-то большее.

Смотрю на него и не задаю ни одного вопроса. Ответ в том, как он стоит. В том, как держит планшет. Он идёт с нами — это факт. А если Демид выдвигается лично, даже в «учебном» режиме, значит, кто-то что-то знает, но не говорит.

Про Глеба и Артёма можно не спрашивать. Эти двое не в поле зрения, но они всегда рядом, всегда готовы. Фоном. Тенью. Тылом.

— Доброе утро, — говорю я, нарушая тишину.

Он не смотрит. Только короткий кивок. Этого достаточно.

Вчера был обычный день. Спокойный, как выдох. Мы не тренировались, не обсуждали выход. Я помыла голову, дочитала статью про городскую зачистку.

Слишком спокойно.

Сегодня — улица. По карте — спальный район, по факту — дыра, где скапливаются остатки чужого.

Нам сказали: всё под контролем. Просто пройтись, отработать взаимодействие.

Но под кожей — зуд. Лёгкое ощущение, будто всё, что было вчера, — фальшивое затишье.

— Ты плохо спала, — говорит Демид, не отрываясь от экрана.

Я вздрагиваю. Он слышит даже то, чего не говоришь. Даже то, что не осознаёшь сама.

— Просто думала, — отвечаю, стараясь говорить ровно.

Он переводит взгляд на меня. Глубокий, цепкий. Не осуждающий. Просто фиксирует: есть отклонение. Не мешает. Но замечает.

— Завтрак готов. Пять минут — и выезжаем.

И уходит. Не оглядывается. Он доверяет, что я справлюсь. И я справлюсь.

Всегда.

Машина движется плавно. За окнами — город в полудрёме, выцветший от ночи. Серый, тихий, пустой. Внутри — привычная настройка: снаряжение, инструкции, контроль за дыханием. Мы получаем форму, оружие, краткий брифинг. Инструктор проходит по списку, голос у него без эмоций.

— Всегда реагируем. Думаем — потом делаем. У каждого маячок. Мы вас видим. Даже если вы не знаете об этом.

Меня ставят в пару с Вовой. Он обычно шутит, что-то бурчит, ерничает — а сегодня молчит. Взгляд расфокусирован, руки в движении, но без души. Он здесь — и не здесь.

Не напряжён. Пуст. Как вымытая оболочка.

Ни Глеба, ни Артёма не видно. Но я чувствую — они где-то рядом. Они всегда рядом.

Мы на точке. Узкая улица, застройка старая. Балконы обсыпанные, фасады облезлые. Воздух сухой.

Редкие прохожие, пара машин. Всё — в рамках нормы. Тактика стандартная. Я — на правом фланге. Периметр,

Мозг включён, тело под контролем. Всё спокойно.

Слишком. Выстрел. Короткий. Сухой.

Где-то впереди.

Другая группа уходит в ту сторону. По рации — «проверяем источник». Нам — стоять.

— Пойдём, — говорит Вова, и я оборачиваюсь.

— Куда?

Он показывает рукой — на переулок через три дома.

— Там, — отвечает. — Что-то было.

Я напрягаюсь.

— Нам приказ — держать позицию.

Он смотрит прямо.

— Да. Мы просто проверим. Разворачивается. Уходит.

Я стою секунду. Две. Потом иду за ним. Потому что напарника не бросают. Даже если что-то внутри уже орёт, что-то не так.

Переулок. Кирпичная стена. Тени. Пусто.

— Осматриваемся. Тебе показалось, — выдыхаю, но слова застревают.

Движение. Лёгкое. Сбоку.

— Не показалось, — слышится голос.

Из тени выходит мужчина. Высокий. Массивный. Двигается слишком легко. Глаза — стальные. Прямой контакт. Оборотень.

— Мы давно вас ждём.

Тянусь к оружию. Всё срабатывает автоматически — пальцы, мышцы, дыхание. Всё, как учили. Всё, как всегда.

Но… Удар.

Чёткий. Выверенный. Прямо по запястью.

Пистолет вылетает. Мой пистолет. Из моей руки.

Он. Я смотрю — и не верю. Это Вова.

— Что ты делаешь?! — крик вырывается сам, как удар изнутри. Громкий, хриплый.

Он стоит в шаге. Близко. Как всегда. Только… не как всегда.

Глаза… пустые. Не злые. Не испуганные. Просто — ничего.

Будто Вову вычистили изнутри и оставили оболочку.

— Ты… — не могу выговорить. Слова застревают, ломаются.

— Прости, — говорит он.

— Прости?! — почти кричу. Горло сдавливает, дыхание рвётся.

Он не отвечает сразу. Только смотрит. Без фокуса. Без себя.

— Я… — он сглатывает. — Я не мог иначе. Мне сказали… Либо ты — либо вся моя семья.

— Ты мог сказать мне! — кричу. Это уже не гнев. Это отчаяние. Лёд, смешанный с огнём. — Мы же… Мы были вместе. Я тебе доверяла! Ты был…

— Я знаю, — он перебивает. Тихо. Почти шёпотом. — Мне жаль. Правда.

Он делает шаг назад. Оборотень кивает. Один жест. Выстрел Не понимаю, что произошло. Мир рухнул в одно мгновение. Вова падает. Просто… гаснет. Как будто кто-то выключил свет внутри него. Грудь. Прямо в сердце.

Глухой звук тела о бетон разрывает мою реальность на части.

— Нет… — шепчу я. Или думаю. Сама не знаю. — Нет, нет, нет…

Он только что был рядом. Он только что…

Он жил. Он дышал. Вместе мы были непобедимы. Он защищал меня на тренировках, поднимал, если я падала, смеялся, когда я злилась. Мы были связкой. Парой. Своими.

А теперь его нет.

Из-за меня? Нет, из-за них. Из-за всех них.

Голова кружится. Всё вокруг сливается в один сплошной поток звуков и движений. Кто-то приближается. Тени. Руки.

Меня схватили чужие сильные руки и тащат куда-то. Я пытаюсь вырваться. Бьюсь, кричу. Ударил кого-то локтем в лицо. Ударил коленом в живот. Мне тоже ударили в бок, больно, но я не сдаюсь.

— Отпусти! — мой голос срывается. — Скотина! Вова… Вова!

Никто не слышит меня. Или не хочет слышать.

Кто-то срывает с меня рацию. Кто-то держит за волосы.

— Держи её! — слышу я чей-то приказ.

Мир вокруг кажется нереальным. Я не могу поверить в происходящее. Но это реальность, жестокая и беспощадная.

Где я? Что происходит? Почему это случилось со мной? С нами?

Я хочу проснуться. Хочу, чтобы это оказалось страшным сном. Но это не сон.

Я должна выжить. Я должна найти того, кто это сделал. Я должна отомстить за Вову.

Но сейчас я просто стою и смотрю, как уходит жизнь из человека, который был мне так дорог. И ничего уже нельзя изменить.

Голос грубый и тяжёлый. Вижу движение и блик. Шприц острый, прямо в шею.

Мгновенное жжение, затем провал. Тело становится вялым, как будто кости расплавились.

Мир расплывается, цвета тускнеют. Они что-то говорят и смеются, а я не могу ответить.

Глава 45

Как только Мираслава показалась из корпуса, я сразу же начал следить за ней. С третьего этажа открывался отличный вид на всю улицу. Дом стоял на холме, а вокруг были мои люди.

Всё казалось спокойным, но я не мог расслабиться. Не тогда, когда она была вне моего поля зрения. На планшете у меня была карта, маячки и рации. Я подключился к её каналу связи.

Слушал фоновые шумы, её инструкции и дыхание. Голос инструктора был сухим и стандартным, всё шло по плану. Но через минуту всё изменилось. Раздался глухой хлопок, взрыв. Низкий, короткий, но чёткий звук. Это был не холостой выстрел и не учебная имитация. Резкий толчок по ушам заставил меня напрячься.

— Глеб, доклад, — произнёс ровно, но с акцентом на последнее слово.

— Сработала какая-то самодельная хрень, — отозвался спустя секунду. — Группа рядом, выдвинулись. Без пострадавших.

Спокойствие, но без иллюзий. Это не по плану. На карте ничего подобного не было.

Интуиция сдавила грудь. Не просто тревога, а тугой узел в животе. Тонкий аромат беды.

Медведь внутри проснулся, поднялся на лапы. Внутри всё сжалось от напряжения.

Связь ещё держала нас.

Голос Мираславы — ровный, сконцентрированный. Она держала себя как надо.

Команда выполняла обход. Всё — по протоколу.

А потом…

— Нам приказ — держать позицию.

— Да. Мы просто проверим.

Резко поднял голову от планшета. Это был голос напарника. Он ушёл с маршрута. Увёл её. Без приказа. Без сигнала.

— Артём, переулок через три дома. Он её туда тянет. Ты где?

— Бегу, — коротко отозвался. В его голосе прозвучало то же, что чувствовал я: холод, стягивающий горло, как удавка.

Перед глазами — маршрут. Камеры. Маячок. Мгновение — и я слышу в канале её голос.

— Осматриваемся. Тебе показалось…

Я слышу щелчок. Затем — искажённое движение и шорох в микрофоне. Сначала звук выстрела. Короткий, резкий. Затем слышу посторонние голоса. Они мне не нужны.

И тут я слышу её голос. Он сбит, пропитан паникой, болью и химией.

Зверь во мне срывается. Я не думаю, просто бросаюсь вперёд. Оборот происходит мгновенно. Всё остальное уходит на задний план. Я несусь сквозь улицу, сквозь бетон и воздух.

Вижу четверых. Первый наклонился слишком близко, слишком самоуверенно.

Я врезаюсь в него без тормозов. Рву его, не щадя. Он даже не успевает вскрикнуть, разрывается в моих лапах, как слабое мясо.

Второй пытается убежать, но Глеб уже на хвосте. Волк в бешенстве, и я знаю, что он не отпустит его.

Третьего атакует Артём. Барс бьёт быстро и точно. Четвёртый смотрит прямо на меня, бледнеет и делает шаг назад. Поздно. Я уже здесь. Нападаю на него всем весом. Он пытается отбиться, трясёт пистолетом, но это бесполезно. Сегодня зверь не

Он скулит, дергается. Я его рву — сначала ломаю. Слышу треск костей, визг того, кто её коснулся. Мне этого мало.

Медведь не думает, он просто делает — медленно, с нажимом, до хруста, до мяса. Ты тронул мою пару — живым отсюда не выйдешь.

Всё кончено, тяжело выдыхаю, возвращаю форму. Пот по спине, грудь ходит ходуном.

Тянусь к Мираславе. Она сидит на асфальте, как кукла: ноги подогнуты, плечи опущены, голова чуть склонена, взгляд стеклянный, в пустоту, словно выключили.

— Мира… — голос хрипит. Опускаюсь рядом, трясу за плечи. — Ты меня слышишь?

Реакции нет, руки ледяные. Она здесь, но внутри как будто пустая.

Артём присаживается рядом, осматривается.

— Шприц, — тихо говорит он, подбирает его в перчатке, — вкололи что-то. Заберу на анализ химикам.

Я киваю, молча. Гнев душит меня, мешая дышать.

Вижу тело парня, который был рядом с ней. Он лежит на спине с дырой в груди.

Предатель, и его наказание — смерть.

— Нужно что-то сделать, — выдыхает Артем, наклоняясь и втягивая воздух. — Пахнет химией. Тяжелый состав. Я уже такое чувствовал — если не вывести его быстро, может повредить систему.

Мои челюсти сжимаются. Выбор ограничен.

— Есть только один вариант, — говорю я глухо.

Артем молча кивает, понимая. Я беру Мираславу на руки. Она безжизненная, очень легкая. Не реагирует на движения, голос или прикосновения. Только слабый всхлип внутри, как эхо боли. Этот звук заставляет зверя внутри меня зарычать.

Опускаюсь на колени и прижимаю её к себе крепче. Убираю волосы и обнажаю её шею.

Её кожа бледная и теплая. Жаль, что это необходимо. Жаль, что первый укус не от желания, а от нужды. Я медленно и решительно вонзаю клыки.

Моя отметка. Мой яд. Он пройдет по её венам, вытесняя вещество, которое ей ввели.

Начнется процесс — болезненный и долгий. Но это спасет её. Я знаю, что это единственный способ. Она вздрагивает и тихо всхлипывает. Её мышцы дергаются. Пульс меняется — значит, процесс идет.

У нас есть три часа, чтобы яд полностью сработал. Поднимаю голову. Артем уже идет к нашим, передавая указания.

Место взято под контроль. Зона оцеплена. Работают специалисты. Криминалисты работают. Возвращается Глеб. Взгляд жёсткий, руки в крови.

Он тащит за шиворот того, кто осмелился поднять руку на мою девочку. Человек еле стоит на ногах, но всё ещё жив. Хорошо. Есть с кем поговорить. Но сейчас важна только она.

Глава 46

Просыпаюсь медленно. Вокруг тишина, но я слышу какие-то звуки. Чувствую, что кто-то держит мою руку. Не буквально, а как будто невидимая нить тянется из моей груди наружу. Нить живая и натянутая.

Это Демид. Он далеко, но я чувствую его внутри себя. У меня тяжесть и давление в груди. Я чувствую обжигающую ярость и вину.

Демид держит себя ради меня. Но если бы он был ближе, я не знаю, кто бы выжил. Это слишком сильно. Эта связь настоящая. Я делаю глубокий вдох. Воздух режет горло.

Слышу звуки вентиляции, капли за окном и шаги в коридоре. Они как будто проникают сквозь мою кожу. Пытаюсь сесть, но тело кажется чужим и тяжёлым. Внутри меня есть что-то новое. Это что-то тёплое, дикое и живое.

Кажется, часть Демида перешла ко мне и останется навсегда. В комнате кто-то двигается. Я узнаю запах — это Артём. Он у стены и говорит по рации. Его голос глухой и собранный. Я не слышу слов, но понимаю, что он охраняет периметр.

И тут меня накрывает воспоминание. Это вспышка, без звука и без пощады. Я вижу Вову.

Его глаза пустые. Он направляет оружие на меня, а не на врага. Он делает выбор не в мою пользу. Он выбирает свою семью.

Слёзы вырываются внезапно. Он предал. Он умер. А я… не спасла.

Обнимаю себя. Сжимаю плечи, живот, грудь. Словно пытаюсь удержать то, что уже утекло. Тихие всхлипы. Еле сдерживаемые. Рядом кто-то есть. Тепло. Он двигается бесшумно, но я чувствую его присутствие. Артём садится рядом.

— Мира, — тихо говорит он. Голос низкий, бархатный, не давящий.

Его рука ложится на моё плечо. Тёплая, большая, уверенная. В этот момент я ощущаю его зверя. Мягкое рычание — будто внутри меня отзывается что-то большое, урчащее.

Я поднимаю глаза. Смотрю на него. В его взгляде нет жалости, страха, власти.

— Оборот прошёл хорошо, — произносит Артём с лёгкой, почти незаметной улыбкой.

— Я… ощущаю твоего барса, — хриплю, слова рвутся наружу.

Он кивает.

— Это нормально, — мягко говорит Артём, не повышая голоса. — Ты изменилась.

Выдыхаю. Слёзы продолжают течь, но внутри появляется опора — твёрдая, тихая.

Я стала другой. И больше не одинока. Где-то глубоко, под рёбрами, будто второе сердце, отзывается медведь. Словно кто-то огромный и сильный осторожно опускается рядом, не нарушая тишины.

Я не вижу его, но ощущаю его присутствие — ярко, осязаемо. Тело вспоминает знакомый запах шкуры, тепло под рукой, ритм дыхания. Кажется, будто его лапа скользит вдоль моих рёбер и накрывает плечи, крепко обнимая. Не нежно, а мощно, по-звериному. Без слов, без объяснений. Просто он здесь, и я его.

Вдыхаю, и его запах — густой, лесной, с примесью чего-то дикого и родного — наполняет мои лёгкие. Внутри меня просыпается рычание. Глухое, низкое, едва ощутимое, оно проносится сквозь грудь, но не на меня, а на другого зверя. На Артёма. На барса. На того, кто слишком близко.

Это не угроза. Это утверждение.

Артём не делает резких движений, но я вижу, как он меняется. Он поворачивается ко мне, смотрит иначе. Понимает.

— Привыкай, — говорит он спокойно. — Я не буду мешать.

Затем разворачивается и уходит. А медведь остаётся. В воздухе, в ритме дыхания, в том, как моё сердце бьётся чуть спокойнее.

Пробуждение мягкое, но внутри что-то натягивается. Связь. Прямая, живая. Моя пара совсем близко. Я открываю глаза и слышу голоса за дверью. Глухой, уверенный баритон. Я узнаю его с полувздоха. Это Демид. Он разговаривает с врачом, сдержанно и точно.

Дверь открывается, и он заходит. Тяжёлый взгляд сразу падает на меня. Он сканирует, читает, дышит мной.

— Моя маленькая, — его голос хриплый, словно это говорит сам зверь. — Как ты?

Я не думаю. Я просто вскакиваю с кровати и бросаюсь к нему. Сжимаю его грудь руками, впиваюсь в шею. Дышу часто, горячо.

— Мне было так страшно, — выдыхаю ему в горло. — Я не справилась. Я подвела…

— Нет, родная, — шепчет он. Голос чуть охрип. — Ты не подвела. Ты всё сделала

Он осторожно стирает слёзы с моих щёк.

И в тот момент, когда он поднимает меня на руки, что-то щёлкает. Под кожей пробегает импульс, словно электрический разряд. Жажда.

Он опускает меня на кровать, и всё меняется. Тело охватывает пламя. Я никому не отдам его, никогда. Ревность и потребность настолько сильны, что поглощают всё вокруг.

Это мой мужчина. Мой медведь. Сердце колотится бешено. Слишком близко, слишком много. Я тянусь, вцепляюсь в его плечи. Целую жадно, без разрешения, без паузы.

Его губы горькие, грубые, родные. Он отвечает сразу, без вопросов. Как будто тоже на грани.

Каждое его движение делает воздух вокруг плотнее, горячее. Никаких чужих, никаких потом. Только сейчас. Только он. Пальцы в его волосах, его ладонь на моей талии, вторая — на затылке. Он не отпустит. Я не позволю ему уйти. Моё. Целиком. Без остатка. Без «если», без «вдруг».

Плевать на стаю, на правила, на статус. Пока его сердце под моей ладонью, пока его дыхание сбивается в такт с моим — он мой.

— Чёрт, я знал, что метка свяжет нас, — голос Демида срывается на хрип. Тяжёлый, низкий, пропитанный звериной силой. — Но не думал, что настолько.

Он прижимает меня к себе, его дыхание жаркое, сбившееся, одна ладонь на затылке, другая сжата на бедре.

— Родная… — шепчет, чуть склонив голову к моему виску. — Тут не место для такой страсти. Я и так на грани.

Глава 47

Я не помню, как мы добрались до спальни, словно мир вокруг нас растворился в тумане. Всё смешалось: её губы — мягкие, манящие, её горячее дыхание, царапающие пальцы, её запах — такой сладкий, такой пленительный. В голове — туман, в венах — огонь.

Зверь внутри меня рычит, но не яростно, а довольным, предвкушающим рыком. Теперь сдерживаться нет смысла. Она — моя. По инстинкту, по метке, по крови.

Я смотрю на неё, и передо мной уже не та девочка, что когда-то дрожала от страха, опустив глаза. Теперь передо мной женщина. С диким, не прячущимся взглядом, который бросает вызов. И я этот вызов принимаю с радостью.

Мне больше не страшно ни сжать её, ни укусить, ни придержать за горло. Она выдержит. Потому что хочет этого не меньше, чем я.

Её эмоции разрывают меня изнутри. Не телом — нет, телом она покорна. Но её душа, её сердце, её дух — они словно ураган, который сносит всё на своём пути. Она не просит, она требует. Не ждёт, она тянется ко мне.

Раньше в ней было что-то хрупкое, воздушное. Сейчас — огонь. Ярость. Инстинкт. Каждое её движение, каждый вздох говорят мне: «Моё». И я чувствую, как это «моё» становится частью меня, как оно проникает в самую глубину моей души.

Моя Мира. Моя.

Она больше не девочка. Уже не скромница. А хищница. Моя лисица. Та, что прижимается ко мне, но с рычанием. Та, что больше не позволит себе быть тихой только ради моего спокойствия. Теперь она знает себе цену. И цену мне.

И поэтому никому не даст подойти. Чувство собственничества в ней — дикое.

А мое в ответ — поднимается волной, хлещет изнутри. Хочется вгрызться, оставить на ней след, чтобы все видели — не трогать. Не приближаться. Не мечтать.

Она моя. До последней клетки. До последнего вздоха. Это сводит меня с ума.

Я больше не мужчина — хищник. И я урчу от удовольствия. Она не просит нежностей.

Она хочет живого. Без фильтров. Меня. Без остатка. Она моя, и будет помнить это каждой клеточкой. Ткань не выдерживает — рву её. Хочу видеть её целиком. Хочу гладить взглядом, губами, ладонями. Запомнить каждый изгиб. Каждую точку, от которой у неё перехватывает дыхание.

Мира стонет. Звук, от которого слабеют ноги. От которого хищник внутри встаёт в полный рост. Я опускаюсь ниже. Медленно. Терпеливо.

Я чувствую, как её тело горит под моими руками. Она подаётся навстречу, словно её манит неведомая сила. Я шепчу ей в губы:

— Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел. — Её взгляд затуманен, руки впиваются в мою спину.

Всё происходит тихо, но полно тепла, пульса и тесноты. Я двигаюсь медленно, но решительно, до конца. Теснота и жар — всё правильно. Её тело словно создано для меня, будто с рождения знало, кого ждёт.

— Теперь ты моя, — рычу я в её губы. — По-настоящему.

Она выгибается, подставляется, впускает меня целиком, без остатка и защиты. Я теряю контроль, но не силу. Тяну её за волосы, чтобы поймать взгляд, и вижу понимание в её глазах. Она понимает, кто я и кто она теперь.

Её стоны и укусы — то, что мне нужно. Нежности мало, мне нужен жар, мрак, безумие. Наша игра на грани, почти жестокость.

Мы — одно. Я веду её, наполняю словами, теплом, весом. В какой-то момент замираю. Она дрожит, глаза закрыты, щёки красные. Вся горит, пульсирует. Я отпускаю себя. Медленно, глубоко, как обещание зверя своей самке. Теперь она точно моя. Знаю: примет, впитает, понесёт. Медведь внутри довольно рычит. Он нашёл пару, женщину, мать детёныша. Прижимаю её к себе: грудью, щекой, всей массой. Чтобы не сомневалась — никуда не уйду. На шее — след от зубов, на бёдрах — мои ладони. Внутри — мой запах, мой след, мой смысл. Это всё, что мне нужно.

Мира засыпает, уткнувшись носом мне в грудь, как будто здесь — единственное безопасное место. Я лежу, смотрю в потолок. Зверь внутри не успокаивается. Он спокоен, но не отпустит. Будет держать сутью, весом, нитями, которые уже вплетены в неё. Это не дикость, а природа. Норма для тех, кто знает истинную связь. Для нас она такая: остаётся на коже, в голосе, в каждом утреннем вдохе.

Мы не скрываем нашу пару. Мы обнимаемся, прижимаемся друг к другу. Мы рычим, когда кто-то подходит слишком близко. И не отпускаем её. Дни. Недели. Пока она не поймёт, кто её защищает.

На несколько часов. На ночь. Пока её плечо тёплое. Пока её дыхание ровное. Пока её рука лежит на моём боку. Но я не просто медведь. Я не просто зверь, наслаждающийся своей парой.

Я — судья. И те, кто осмелится встать между мной и ею, те, кто попытается её использовать, уже совершили роковую ошибку. Я не отпускаю её сразу.

Я смотрю на неё. Впитываю. Запоминаю. Её запах, тепло, следы на шее, оттенок кожи.

Моя женщина. Моя.

Но… Я знаю, как устроен этот мир. Здесь не выживают те, кто позволяет себе слабость.

И уж тем более — те, кто осмеливается забыть обо всём.

Мне дали одну ночь. И я взял всё, что хотел. То, что принадлежало мне по праву.

Но теперь хватит. Пора вспомнить, кто я есть. Не просто медведь. Не просто мужчина рядом с женщиной. Я — судья. Я — закон. И я решаю, кто останется жив.

А кто — нет. И вот кто-то решил, что я стал мягким. Что моя пара — это удобная приманка. Что её можно трогать, пока я отвлечён. Что в моём городе можно рычать громче меня. Ни за что. Я найду каждого. Вытащу из их нор, клубов, офисов, подвалов.

И задыхаться они будут не от страха, а от моего запаха, когда я встану над ними.

Потому что если ты осмелишься бросить вызов медведю — готовься умереть раньше, чем поймёшь, насколько это было глупо.

Глава 48

Проснулась резко. Не потому что что-то потревожило — потому что всё слышала. Капли, тиканье часов, как лифт гудит в соседнем крыле, как машина проехала по гравию у соседнего дома. Мир будто подстроился под мой слух.

И запахи… Пряные, острые, сладкие. Их было слишком много. Даже воздух пах: утренним холодом, древесной пылью, остатками кофе, который кто-то пил на первом этаже.

Поднялась — резким движением, с лёгкостью, как будто ночь была не бурной, а спокойной. Хотя мы с Демидом… я покраснела. И всё равно внутри — не усталость, а силовой заряд.

Комната была пустой. Он ушёл. Чувствовала это. И чувствовала его. Где-то далеко, но рядом. Как будто нить протянулась от меня — туда, где он был. Пульс уверенный, сосредоточенный. Живой.

Поплелась в гардеробную — и тут начался хаос. Никогда не была капризной, но… теперь всё раздражало. Эта ткань — слишком скользкая. Эта — слишком душная. Фасон здесь давит, там тянет. Перебрала с десяток вещей, потом второй десяток, но всё было «не то».

— Блин… столько шмоток, а надеть нечего! — прошипела, плюхнувшись на пуфик.

И тут — треск. Один короткий, злобный звук. Застыла. Поднялась. Оглянулась — ножка у пуфика покосилась. Чёрт.

Вдох. Выдох. Спортивный костюм. Лучше надёжно, чем красиво. Сегодня я зверь, а не принцесса.

Спустилась вниз — на удивление легко. Мышцы работали иначе, быстрее, сильнее. Тело слушалось, будто зная каждую команду ещё до того, как её отдала.

На кухне был Артём. Уже в форме, бодрый и ухмыляющийся.

— У кого-то с утра настроения нет, — протянул, подмигнув.

Я — рычу. По-настоящему. Глухо. Не специально. Просто вырвалось.

Артём застыл. Как вкопанный. Его глаза расширились, уши напряглись, улыбка исчезла. Он моргнул.

— Понял. Не дурак, — буркнул и… плавно ретировался к кофеварке.

Вдохнула глубже, прикрывая глаза. Внутри всё кипело, бурлило. Но с каждой минутой начинало упорядочиваться.

Я была не той, кем была раньше. И мне это даже… нравилось.

Рука сама тянется к кофейнику. Хочу просто вдохнуть запах. Вернуться в нормальность хотя бы через вкус — карамель, горечь, тепло.

Но не успеваю.

Стоит лишь коснуться крышки — трещина. Едва слышно. Как будто лёд под подошвой. А потом — резкий хруст. Пластик рассыпается в ладони, осколки со звоном падают на пол, отскакивая, разбивая утро вместе с собой.

Резко отдёргиваю пальцы. Внутри — вспышка. Не страх. И не боль. Не стыд. Недоверие. К себе. Как будто всё вокруг — не моё.

— У-у, девочка, тебе нужно успокоиться, — Артём появляется мгновенно. Спокойный голос, мягкая тень усмешки. Но глаза — острые, внимательные. Он наготове.

Я смотрю. И чувствую.

Его барс. Не просто присутствие — энергия. Плотная, собранная, массивная. Внутри него — зверь. И он знает, как с ним жить.

— Всё утро так, — выдыхаю, опускаясь на стул. Осторожно. Будто от собственного веса пуфик подо мной не треснет. — Всё раздражает. Всё громко. Слишком много запахов, звуков. Всё… чужое.

Он кивает. Пододвигает ко мне кружку кофе.

— Ты научишься. Это просто… первая волна. В тебе нет даже половины нашей силы, Мирослава. Лишь отпечаток. Метка. Но её хватит, чтобы перевернуть восприятие.

Сжимаю пальцы, чувствуя, как кружка будто липнет к ладони. Слишком горячая. Или это я стала чувствительней.

— А как вы это выдерживаете? — хриплю. Даже голос кажется другим.

— Мы с этим родились, — спокойно отвечает Артём. Садится напротив. Его движения плавные, как у зверя, что не спешит, потому что контролирует всё.

В кухню заходит Глеб. Волк в нём не дремлет — чувствую это остро. Смотрит на меня как-то особенно. Прицельно. Внутренне готов к чему-то большему, чем просто завтрак.

— Тебе нужна йога, — произносит он, будто между прочим.

Поднимаю на него взгляд. Медленно. Очень медленно.

— Что?

— Йога, — повторяет с той самой спокойной интонацией, как будто это не звучит абсурдно, учитывая моё текущее состояние. — И желательно прямо сейчас.

— Серьёзно? — моргаю. — А при чём тут йога? Я что, проснулась Буддой?

— Йога — это не просто потянуться, — спокойно говорит Артём. — Это чтобы ты научилась тормозить себя, когда всё летит. А у тебя сейчас перебор: эмоции, запахи, сила, гормоны. Надо учиться держать баланс, а не срываться.

— А тренировка не подойдёт? — киваю в сторону спортзала. — Ринг, крики, пот, удары — вот это я понимаю.

— Нет, — в разговор вклинивается Артём, даже не подняв глаз от телефона. — Мы только вчера пересчитывали бюджет на случай, если ты снесёшь стену в зал. Второй раз за месяц не потянем.

— Очень смешно, — шепчу, но взгляд бросаю в пол. Там всё ещё осколки крышки от кофейника.

Глеб подходит ближе, садится на корточки напротив. Его глаза — спокойные, но с хищной внимательностью.

— Мира, послушай. Йога — это не про спокойствие. Это про то, как взять под контроль внутренний хаос, — говорит Артём, спокойно, но серьёзно. — Управляешь дыханием — управляешь телом. А через тело — эмоциями. Сейчас ты как оголённый провод, метка Демида дала тебе силу, но не зверя. Ты ощущаешь его инстинкты, его напор, но не умеешь с этим справляться. Даже запах твой скачет — будто ты на грани. Мы это чувствуем.

Я молчу. Говорить нечего. Всё правда. Внутри — как будто перегретый двигатель. Шумы, запахи, ощущения — слишком много всего сразу.

— Хорошо, — выдыхаю наконец. — Йога, так йога. Только не заставляйте меня петь мантры и сидеть в позе журавля.

— По рукам, — улыбается Артём. — Хотя если

— Попробуешь — потеряешь палец, — бурчу, вставая.

Глеб распрямляется. В его взгляде — чуть меньше напряжения. Но он не уходит далеко. Волки не расслабляются.

А я иду стелить коврик. Осторожно. Без рывков. Словно учусь заново находить себя в теле, которое уже не совсем моё.

Глава 49

Уезжаю в здание суда. Именно туда доставили того, кого Глеб притащил за шиворот. Единственного, кто может вывести нас на кукловода — того, кто снабжает оборотней отравой и посмел угрожать мне. Моей паре.

У меня хватило сил не прибить его ещё вчера. Хотя медведь внутри рычал, вырывался — требовал крови. Но приказ Станислава был чётким: не трогать. Пока. Этот урод — единственная нить, ведущая к тому, кто в тени. Тому, кто слишком много себе позволяет.

Машина несётся по утреннему городу. Смотрю в окно, но вижу не улицы. Вижу, как он хватает Мирославу. Как её взгляд стекленеет. Как она падает.

Сжимаю кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Сегодня я узнаю всё. Или этот подонок выйдет из допросной в мешке.

Станислав уже в моём кабинете. Сидит в кресле у окна. Дорохов рядом, с планшетом и распечатками криминалистики. Илья, как всегда, тень за спиной, не привлекает внимания, но замечает всё.

— Как она? — Станислав поднимает взгляд, и в голосе — не дежурный интерес, а настоящая тревога.

— Неплохо, — отзываюсь коротко. — Обращение прошло спокойно. Пока без осложнений.

Он кивает, отводит взгляд. На секунду в его глазах проскальзывает облегчение.

— Держись, — произносит тихо. — Я знаю, ты хочешь его растерзать. Хочешь — и можешь. Но он единственная зацепка.

Молчу. В груди всё кипит. И не только зверь.

— У нас не будет второго шанса, — напоминает Станислав, спокойным, но жёстким тоном. — Не спугни того, кто за этим всем стоит по-настоящему.

Я молча киваю. Один раз. Чётко. Всё уже решено.

В груди чуть дрожит — не страх, не сомнение. Просто еле уловимый толчок. Связь. Мираслава. Её эмоции фонят через метку — беспорядочные, острые, вспыхивают и гаснут. Она чувствует моё отсутствие. Я это знаю.

Надеюсь, выдержит. Хотя бы ещё немного.

Глеб и Артём рядом, прикроют. А я… я должен закончить то, что начал. Тюремная камера. Холодная, с облупленными стенами и запахом сырости. Под потолком — одна тусклая лампочка, её дрожащий свет едва освещает углы. Тени ходят по полу, как призраки. За бронированной дверью — охрана. Вдоль периметра — мои люди.

Он сидит на койке. Доходяга. Сгорбленный, в серой робе, с сальными волосами, которые давно не видели воды. Пальцы дрожат. Глаза — бегают, не фокусируются. Не зверь. Волчонок. И тот уже скулил от страха.

Он чувствует меня ещё до того, как я вхожу. Поднимает голову, когда дверь скрипит. Тишина становится плотной, почти вязкой.

Я не произношу ни слова. Просто вхожу. Молча. Мой взгляд — прямой, холодный. Давящий.

Он уже догадывается, зачем я здесь. И знает: никто не спасёт. Ни юрист, ни крыша. Только я и правда.

Правда, которую он либо выложит — либо сгорит вместе с ней.

— Какие люди, сам судья пожаловал, — скалится, пытаясь выглядеть дерзким, но голос дрожит. — И как там куколка? Очухалась?

В следующий миг мой кулак врезается ему в скулу. Хруст — как треск сухой ветки. Его тело валится на бетонную стену, кровь выступает на губе. Он сдавленно хрипит, пытаясь выровнять дыхание.

Я не даю ему времени.

— Вопросы тут задаю я, — рык срывается с глубины груди. — Ты отвечаешь. Быстро и чётко. Или я забуду, что нам с тобой ещё нужно побеседовать официально.

Он сплёвывает на пол, криво усмехается, но в глазах — уже меньше бравады. Страх пробирается под кожу. Он понял.

— Начнём сначала, — медленно приближаюсь, нависая. — Кто дал приказ. Где наркотик. И кто стоит за всей этой поганой историей.

Он сглатывает. И впервые отводит взгляд. Загнанный зверёныш. Только выхода у него нет.

— Он сказал… она тоже была там. Тогда, в той аварии. Единственная, кто выжил.

Слова будто гвоздями вбиваются в череп. Я не сразу понимаю. А потом — понимаю всё.

Дело. Шестилетней давности. Машина, превращённая в груду искорёженного металла. Родители — мертвы. Девочка — в крови, но живая. Молчаливая. Сломанная. Я тогда дотащил это дело до суда, в одиночку, когда все от него открестились. Один оборотень пропал, остальное списали.

Яровой.

Вот кто стоит за этим.

Тот, кого объявили мёртвым. Тот, кто исчез. Говорили — убит. На деле — затаился. Прятался. Ждал.

И теперь вылез. Не просто так. Не с улицы. А с планом. Со злобой. С точным знанием, куда бить.

В неё. В мою пару.

Всё срастается. Пазлы защёлкиваются один за другим. Слишком чётко, чтобы быть совпадением. Шестилетняя тишина, один выживший ребёнок, один “погибший” оборотень, и наркотик, нацеленный не просто на стаю — на меня. На неё.

— Зайди ко мне, — бросаю в трубку, уже набирая Станислава.

Он появляется мгновенно, как всегда. Он уже понял — что-то серьёзное.

— Не справляешься? — усмехается по привычке, но тут же стирает улыбку, когда видит мой взгляд.

Я не отвечаю. Просто киваю на дверь камеры.

— Послушай его, — рычу, проходя мимо, сжимая кулак, в котором всё ещё зудит желание добить.

Отхожу к окну. Молчание гудит в ушах. Пока Станислав слушает, я в голове уже выстраиваю план. Без истерик. Без лишних эмоций.

Шаг первый: найти логово.

Шаг второй: изолировать канал поставки.

Шаг третий: вытащить Ярового. Любой ценой.

Первым пунктом станет стая пум. Яровые. Шесть лет назад они уже провернули трюк, выдернув Алексея из-под моего суда. Тогда отец, Олег Яровой, закрыл все ходы: спрятал сына, подмял дело, разложил нужные купюры по нужным карманам. Я не забыл. Ни одного лица. Ни одного имени.

Теперь всё срастается. Теперь у меня есть повод. И возможность.

Пока Станислав занимается остальными нитями — пробивает счета, маршруты, переписки — я обдумываю, с чего именно начать разговор с Яровым. Вариантов немного. Все — с хрустом костей.

Меня отрывает от мыслей короткий, глухой выстрел. Станислав выходит из камеры, спокойно застёгивая манжету рубашки.

— Псина, — бросает, почти равнодушно. — Не сдержался. Пристрелил.

Он отряхивается, словно просто побывал на пыльной стройке.

— Пошли, — добавляет, даже не оборачиваясь. — Дел ещё много.

И я иду за ним. Потому что охота только началась.

— У меня к тебе просьба, — говорю тихо, когда мы уже почти у выхода. Станислав оборачивается, внимательно смотрит. — Мира может остаться у вас

Он кивает без паузы.

— Не вопрос. Сабина будет только рада. Ей как раз не хватает женской компании, особенно такой боевой, — усмехается.

— Спасибо.

— Ты ведь знаешь, — говорит он уже чуть тише, — у нас с ней всё будет под контролем. Никто не подойдёт ближе, чем на два метра, если ты не разрешишь.

Я молча киваю.

И этого достаточно.

Глава 50

Кабинет. Всё на своих местах — как и должно быть перед выездом. Бумаги разложены, планшет включён, голова холодная. Почти.

Илья расстилает карту, Дорохов загружает данные на голограмму, отмечает маршруты.

— Есть три варианта, — начинает Илья. — Первый — через центральный пост. Быстро, но можем засветиться. Второй — крюк на север. Дольше, но чище. Третий — вообще через чёрт знает где, но гарантированно без свидетелей.

— Второй, — говорю сразу. — Нам нужна тишина. Мы не войной идём, но и с цветами не появимся.

Станислав в кресле у стены. Тихий, наблюдательный. Но в любой момент готов сорваться. Такой он и был всегда — спокойствие перед рывком.

— Людей сколько? — спрашивает Дорохов.

— Только свои. Без стажёров, без вторых линий.

— Артём, Глеб? — уточняет Илья.

Я медлю. На секунду. Не потому что сомневаюсь, а потому что знаю — они нужны, но не со мной.

— Нет, — отрезаю. — Они остаются с Мираславой.

Станислав поднимает взгляд, хмурится.

— Уверен?

— Более чем. После оборота она нестабильна. Эмоционально — в норме. Физически — привыкает. Но если что-то произойдёт — мне нужен кто-то рядом, кому она доверяет без оглядки.

— Думаешь, ей что-то угрожает? — в голосе друга нет иронии. Только прямой интерес.

— Не исключаю. Мы рвём гнездо. Не факт, что ответ будет только мне.

— И ты всё равно едешь сам? — поднимает бровь.

— Это мой долг, — коротко.

Он кивает, принимает. Без лишних слов. Он бы поступил так же. Сабина справится, девочка под присмотром, а если что — у Станислава свои люди в доме, надёжные.

— Хорошо, — говорит Станислав. — Тогда Артём — охрана, Глеб — разведка. По периметру дома. Только тренировочный двор.

— Они в курсе, — подтверждаю. — Я оставил им приказы. Если что — действуют по ситуации. Без звонков. — Принято, — отзывается Илья.

— Илья поедет со мной, — смотрю на него. — Ты — связь и контроль. Дорохов, ты ведёшь наблюдение с удалённой точки.

— Как обычно, — усмехается Дорохов. — Сижу в тени, пока вы носитесь по чьим-то головам. — Именно.

На стол падает тишина. Финальные приготовления. Мы выезжаем утром.

А пока — последний штрих: я проверяю канал. Внутреннюю связь с ней.

Тепло. Спокойствие. Мира тиха. Значит, Артём и Глеб сделали всё, как я просил.

Теперь я могу ехать. Конечно. Вот продолжение сцены — с живым, чуть ироничным, но в то же время искренним разговором двух мужчин, уставших от войны, но готовых добивать до конца

Спустя час обсуждений все вышли — Илья, Дорохов, оперативники. Подготовка пошла по схеме, а в кабинете остались только мы вдвоём.

Зажигаю сигару. Станислав усаживается на край стола. Берёт одну из моих — жест привычный, почти семейный. Мы с ним много лет в этой игре. Иногда кажется — слишком много.

— Всё началось шесть лет назад. Я это закончу, — произношу глухо, глядя на карту. Затягиваюсь, никотин обжигает горло. Нерв притупляется, но не исчезает.

— Надо завязывать с этим, — выдыхает Станислав. — Город устал быть крепостью. Люди хотят просто жить, не считать, где чья граница и на чьей стороне стрелять начнут.

Он прав. Он всегда был ближе к людям, чем я. У него — улицы, школы, дома, дети. У меня — суды, стаи, кровь, законы.

— Понимаю, — отзываюсь. — Потому и рвём корень. Не просто отрезаем ветку. Это должен быть финал.

— Надеюсь, потом в отпуск, — усмехается, бросая взгляд в сторону окна. — Ты как, Миру куда-нибудь вывезешь?

— Хорошая идея, — усмехаюсь уголком губ. — Тоже хочу ей мир показать. Ну и не только.

— Ага, — прищуривается. — Мишка подстраховался. Я смотрю, запах семейных дел витает в воздухе.

— Скоро, — бросаю коротко, закуривая.

— Так-так… значит, пора ждать пополнения в клане Буровых? — с прищуром тянет Станислав, опершись на подлокотник.

— С тем, как я вкладывался, удивлюсь, если не двойня, — фыркаю, не отводя взгляда.

Он хохочет — так, по-мужски, с хрипотцой. Как давно мы не смеялись? Слишком давно. А сейчас можно. Пока не началась настоящая охота.

— Ты, как всегда, основательно подошёл к вопросу, — качает головой. — Даже не знаю, то ли восхищаться, то ли сочувствовать.

— Лучше сразу крёстным готовься стать, — усмехаюсь. — Всё к тому идёт.

— Стас, — тихо бросаю, глядя в огонь сигары. — Спасибо, что не отговариваешь.

— А смысл? — отзывается спокойно. — Ты бы всё равно пошёл.

Пауза. Он добавляет:

— Да и я бы тоже. А значит — лучше вместе.

Молчим.

В комнате оседает тишина. Только сигары потрескивают, дым стелется по воздуху. Мы оба чувствуем — в животе сжимается, как перед броском. Эта тишина — не покой. Это затишье. Перед чем-то большим. И либо после — будет чисто.

Либо начнётся настоящее. Но если есть шанс положить конец… мы им воспользуемся.

Вечер медленно опускается на город. День выдался тяжёлый — допросы, сборы, решения. Хотел закончить всё раньше, быть дома до темноты, рядом с ней. Но, как обычно, вышло иначе.

Зато теперь я здесь.

Стоит только переступить порог — и всё внутри сжимается. Её запах сразу же сбивает дыхание. Мой. Тёплый. Смешанный с её собственным. Слышу, как сердце меняет ритм. Медведь внутри замирает, а потом будто срывается с цепи. Тоска по ней — животная, обнажённая.

Нахожу её в спальне. Она сидит на кровати, босая, в моей рубашке. Свет мягкий, глаза чуть уставшие, но тёплые. Смотрит прямо. Не прячет взгляд.

Глаза в глаза.

И всё. К чёрту самоконтроль. К чёрту усталость.

Подхожу, рычу — тихо, срывающимся низом. Не как угроза. Как предупреждение. Как зов.

Срываю с неё всё. Каждую ткань, каждый барьер. Прижимаю к себе, вжимаю в грудь, как будто недостаточно близко. Как будто без этого — не дышу.

Её тело помнит меня. Моя кожа жаждет её. Неважно, что сутки назад я имел эту женщину. Хочу ещё. Хочу снова. И буду брать — столько, сколько нужно.

Потому что она — моя. И я не наигрался.

Ещё нет.

— Я скучала, — выдыхает она, хрипло, прерывисто, между поцелуями. Её пальцы запутываются в моих волосах, ногти слегка царапают кожу. Зовет ближе. Кусает губы— дерзко, по-своему.

Моя маленькая, ненасытная девочка.

Ладонь скользит по

Движение — одно, плавное. И я в ней. Там, где горячо. Где тесно, будто создано только для меня.

Её стон — короткий, сорвавшийся, тянет меня за собой в самое пекло. Мы двигаемся в одном ритме, не думая, не планируя. Только чувствуя.

Она — мой наркотик. Моя необходимость. И этой ночью я снова напомню ей, кому она принадлежит.

Глава 51

Просыпаюсь от легкого прикосновения к щеке. Он рядом — но уже не со мной. Собран. В костюме. Слишком сосредоточен.

— Почему мне кажется, что ты вернёшься не скоро? — хриплю в полусне, не открывая глаз.

— Малышка, мне нужно уехать. Ненадолго, — голос ровный, но в нём чувствуется напряжение.

Приподнимаюсь, смотрю на него. Он поправляет галстук, как будто идёт не в командировку, а на боевую операцию.

— Как надолго? — спрашиваю, замирая. Внутри — знакомый холодок.

— День, может, два. Не больше. Не переживай, — он улыбается чуть уголком губ. — Все перемещения только с Артёмом и Глебом.

Наклоняется, целует в губы. Глубоко. Страстно. Я хватаю его за пиджак, обнимаю — не хочу отпускать. Никаких дней. Никаких «потом».

— Мира, — выдыхает мне в ухо, голос хрипнет. — Я с тобой забываюсь.

— Так останься, — шепчу, вжимаясь в него.

Он на секунду замирает, а потом всё же отстраняется. Целует в макушку.

— Прости, малышка. Надо решить вопрос. Я должен.

Глядит прямо в глаза. В нём — вся его сдержанность. И страх, который он прячет даже от себя.

— Я надеюсь, тебе уже проще… совладать с собой?

— Йога помогает, — улыбаюсь сквозь грусть.

— Я рад, — кивает. Задерживает взгляд ещё на миг. Словно хочет сказать больше, но сдерживается. А потом — разворачивается и уходит.

Гулко хлопает входная дверь. И всё замирает. Слишком резко, слишком тихо.

Связь между нами натягивается. Незримая, но ощутимая. Где-то внутри отзывается его зверь — тяжёлый, косолапый, как всегда, виновато-ласковый. Он рядом, хоть и далеко. Бдит. Ощущаю это телом, как поглаживание изнутри.

— Знаю я, что надо, — шепчу в пустоту, опуская взгляд.

Иду на кухню босиком.

Завтрак в тишине. Ни Глеба, ни Артёма. Даже странно. Обычно хотя бы один из них маячит рядом — невидимый, но ощутимый фон. А сейчас — пустота.

Я пью кофе. Он уже остыл. Но всё равно допиваю.

Привыкаю к новой тишине.

Спустя полчаса оба моих охранника появляются в дверях гостиной. На этот раз — без формальной строгости. Одеты просто: Артём в чёрной футболке, Глеб в тёплой кофте.

— Мира, собирайся, — говорит Артём, проходя вглубь комнаты. — Поедем в гости к львам.

Я приподнимаю бровь.

— К Сабине и Станиславу?

— Ага, — кивает Глеб. — На два дня. Демид Викторович обо всём договорился.

— Без него? — в голосе проскальзывает недовольство, которое я даже не пыталась спрятать.

— Так надо, — мягко, но твёрдо отвечает Артём. — Он бы не уехал, если бы не был уверен, что с тобой всё будет хорошо.

Я задерживаю взгляд на них, чувствую — за этим «всё будет хорошо» скрывается гораздо больше. Молча направляюсь в гардеробную.

Сабина встретила нас с лёгкой улыбкой и теплом в голосе. Как будто я не пара оборотню и не девочка, за которой охотятся, а просто — гостья, подруга. Кто-то, кому здесь действительно рады.

— Заходи, располагайся. У тебя своя комната. Всё, что нужно — спросишь у Марты, — мягко говорит она, проводя меня вглубь дома.

А через час мы уже сидим на тёплой веранде, в плетёных креслах, под мелодичный шелест садового фонтана. Перед нами — чай, какие-то печенья, фрукты и лёгкий пар от свежей выпечки

Сабина наливает чай. Пахнет жасмином, медом и чем-то уютным, настоящим.

— А вы со Станиславом давно? — спрашиваю, заворачиваясь в плед, больше ради привычки, чем от холода.

— Три года в браке, — отвечает Сабина с лёгкой усмешкой. — А до этого почти год я от него бегала

Удивлённо поднимаю брови, и она, хохотнув, качает головой:

— Не в прямом смысле, конечно. Но тогда мне было вообще не до отношений. Я работала в выездной группе — медицина, зачистки, спасение раненых. Из подвалов, из завалов. По ночам с подлатанными оборотнями, днём с бумагами. И тут Стас. Слишком серьёзный, слишком альфа. Я сразу сказала: не моё.

— И как он отреагировал?

— Как мужчина, которому отказ не указ, — хмыкает она. — Было всё. И ругань. И сцены. И драки, если честно. Я пару раз бросала всё и уходила. Он возвращал. Без скандалов. Молчаливый, уверенный, как танк. Просто появлялся снова и снова. А однажды… поставил условие.

— Условие?

— Что я должна понять, кто мы друг другу на самом деле. Без беготни. Без “не сейчас”. Только я тогда слишком упёртая была.

Сабина на секунду замолкает. Во взгляде — уже не улыбка.

— Всё изменилось после зачистки в Восточном квартале. Я тогда по дурости осталась с бойцами в подвале. Крыша рухнула. Раненые, пыль, бетон. Я думала — конец. Он вытащил меня. Сам. Один. Голыми руками. Полуразрушенный дом. Я тогда поняла: неважно, как он говорит. Важно — что он делает. И как чувствует.

Я молчу, слушая, затаив дыхание. А Сабина легко пожимает плечами

— А потом метка?

— Да. Всё стало иначе. Но это был только старт. Он ведь не просто глава стаи. Он — мэр. Тогда в городе было адское месиво. Нападения, серые зоны, делёжка территорий между кланами и человеческими структурами. Полуночники, наркота, саботаж. Город тонул в хаосе. Он взял всё на себя. Власть, ответственность, политику. Выстроил силовой блок, зачистил районы, заключил контракты даже с теми, кто считался «вне закона».

— Я слышала, что с ним не спорят…

— А ты ещё с ним не спорила? — Сабина хмыкает. — Поверь, умеет он слушать. Но если решение принято — не свернёт. Он выстроил систему. Не идеальную, но работающую. И за каждую ночь без выстрелов, за каждую зону безопасности он платил — людьми, нервами, своей личной жизнью.

— И ты рядом?

— Я сменила поле боя, Мира, — говорит она, глядя прямо. — Но я по-прежнему в бою. Просто теперь мой фронт — дом, дети, он сам. Поддержка. Я знаю, когда он молчит — значит на грани. Я знаю, как держать его, когда он падает. И поверь — падал он не раз. Но всегда вставал. Потому что я рядом. Потому что нам нельзя иначе.

Я молчу. Потому что понимаю слишком хорош — А ты готова быть рядом

Я не отвечаю сразу. Только выдыхаю.

— Я стараюсь

Сабина кивает. Тихо, как будто уже знает мой ответ.

Глава 52

Мы прибыли точно по времени.

Старый дом стоял на отшибе, серый, тёмный, будто сам спрятался от чужих глаз. Воздух — густой, сырой, пахнет древесной пылью и хвоей. Тихо. Слишком. Не место для встречи — точка сбора. Рубеж. Последний перед тем, как переступить границу территории Ярового.

Выхожу первым. Позади — Станислав и Илья. Остальные рассыпались по периметру — наблюдают, не вмешиваются. Мы у чужой земли. А это значит — действуем по правилам. Пока.

— Прямо как в старые дни, — бросает Станислав, разглядывая лес, чернеющий на горизонте.

Внутри всё сжимается. Медведь не молчит, не отступает. Он гудит, как буря под кожей. Метка на Мире — теперь она во мне. В каждом дыхании. Если с ней случится хоть что-то… я сровняю эту стаю с землёй. Без сожаления.

Дом внутри — пустой, но готовый. Комнаты — под хранение, под отдых, под короткую передышку. На столе — карта. Рядом — оружейный кейс. Дорохов уже сверяет данные, разложил бумаги, работает быстро, как всегда.

— Они ждут? — спрашиваю.

— Да. Яровой предупредил. Говорить будет только с тобой, — отвечает Илья.

— Разумеется, — усмехаюсь. — С кем ещё ему попрощаться, как не со мной?

Станислав приближается к карте, бегло оглядывает метки.

— Войдём вдвоём. Остальные — по периметру. Если дёрнется — замкнём кольцо.

— Не дёрнется, — мрачно бросаю. — Он не дурак. Он знает, за что мы идём.

Беру планшет. На экране — лицо. Архивное фото. Алексей Яровой. Моложе. Злее. Тогда — просто сын альфы. Сейчас — беглец, убийца, тень с окровавленным следом. Он разрушил баланс, перешёл черту. И я пришёл за ним.

До стаи добрались без проблем. Пропуск сработал чисто, охрана ждала, всё — без суеты. Территория у пум — не деревня и не глушь, как у многих. Здесь — порядок, вычищенный до блеска. Камеры, ровные дороги, даже архитектура — будто у цивилизованных. Но это — иллюзия.

Звериныe запахи — по углам. Они прячутся за стеклом, но я чувствую их. Они знают, кто пришёл.

Зал Совета встречает нас камнем и деревом. Просторно, строго, без показухи. Два трона — два хищника. Они уже ждут.

Олег Яровой. Альфа. Седина гуще, плечи шире, но взгляд — остался. Тяжёлый. Режущий. Пума, научившаяся ждать.

Анфиса. Его жена. Такая же — грациозная, холодная, настороженная. Не мягкая — гибкая. Не добрая — опасная. В этом зале нет пустых фигур.

Олег встаёт.

— Чем обязан визиту Судьи? — голос ровный. Без удивления. Но глаза… они скользят. За моё плечо. На Станислава. И вот там — короткое напряжение в челюсти.

— И мэр столицы. Значит, дело серьёзное.

— Ещё какое, — отзывается Станислав и подходит ближе. — Мы не пришли болтать.

Я не сажусь. Не предлагаю компромиссов.

— Где твой сын, Олег?

Тишина. В зале — ни дыхания. Только лёгкий, почти незаметный вздрагивает край уха Анфисы. Но я вижу. Я замечаю всё.

— Мой сын погиб, — отвечает Олег, будто читает текст. Чётко, без эмоций.

— Я сам кремировал его тело.

Я смотрю. Долго. Не моргая. Не верю. И он это знает. Если бы хоронил — не говорил бы так. Даже зверь воет, когда теряет своё. А он — молчит. Холодно. Выучено.

— Не заставляй меня применять силу, — выдыхаю, делаю шаг.

Он чуть напрягается, будто улавливает запах. Понимает — перед ним не политик. Перед ним — хищник.

— Ты забыл, кто я, Олег? Я не тот, кто проверяет. Я тот, кто ставит точку.

Тишина в зале — гулкая, как эхо перед бурей. Атмосфера сгущается. Воздух — тяжелее.

— Пока я молчу. Пока. Но твой сын — не просто беглец. Он часть цепи. И она уже на пределе. Одно движение — и порвётся. Вместе с вашей стаей.

Яровой не отвечает. Его глаза ищут слабость — моей, своей, чужой. Но здесь нет слабых.

— Найди его сам. Или я начну искать. А когда начну — спрашивать буду с тех, кто рядом.

Анфиса встаёт. Её движение — будто вода льётся, но когти уже вонзились в подлокотник трона.

— Демид… — голос мягкий, почти ласковый, но внутри — сталь. — Мы надеялись, что ты оставишь мёртвых мёртвыми.

Я смотрю ей прямо в глаза.

— А я не верю в смерть без тела.

Пауза. Молчание. И только шаг за дверью ломает момент.

Даниил. Младший брат. Самодовольный, дерзкий, слишком уверенный.

— Зря приехали, — бросает он. — Алексей мёртв.

— Он сбежал. Нарушил закон. И ты знаешь, где он, — отвечаю спокойно.

— Может, ты сам что-то перепутал, судья.

Охрана пум делает шаг вперёд. Не по приказу — по инстинкту. Защита. Готовность.

Станислав рычит. Глухо, низко. Это предупреждение. Земля будто отзывается.

— Стоять, — бросает он. — Мой город тонет в крови.

Он замолкает. Сдаёт сцену мне. Я делаю шаг вперёд. Медленно. Давя воздух.

— А твой сын играет в бога. Устраивает зачистки. Убивает. Нарушает договор.

Поворачиваюсь к Даниилу. Хватает одной секунды. Пальцы сжимаются на его горле. Он не успевает вдохнуть.

Анфиса взвизгивает. Вскрикивает. Я не слушаю.

— Я не разговаривать приехал, — рычу, глядя в глаза Олегу. — Я пришёл за правдой.

Станислав не двигается. Он — рядом. Но не тень. Если дойдёт до боя — он будет драться со мной.

— Ты знаешь, что всё это — ложь. — уже тише. Прямо в глаза. — И ты знаешь, чем всё закончится, если я начну копать.

— Мальчик ни в чём не виноват… — хрипит Анфиса. Шаг. Её голос — с надрывом, с дрожью, но в нём — не каприз, не женская истерика. В нём — материнский зверь. Страх, перемешанный с яростью. Поздно.

Глава 53

Я чуть сжимаю пальцы на горле её сына. Не душу. Просто — напоминаю. Кто здесь альфа. Кто здесь зверь.

Мальчишка дёргается, пытается цепляться за моё запястье, толкает, вырывается. Пустое. Слабые мышцы, слабые попытки. Он ещё не жил, чтобы знать — против кого играет.

— Малец у тебя с гонором, — рычу, не глядя на неё. — Только воспитание подкачало. Не научили, к кому можно, а к кому — нет.

Он замирает. Глаза — распахнуты. И вот в них, наконец, пробегает то, что важно. Не бравада. Не глупость. Страх. Настоящий. Пробирающий до костей.

— Отпусти моего сына, — звучит от Олега. Тихо. Хрипло. Это не приказ. Это просьба. Почти мольба.

Я бросаю на него взгляд. Прямой, тяжёлый, без слов.

— Тогда начни говорить, — отвечаю. — Пока ещё кто-то здесь может говорить.

И отпускаю.

Парень оседает на колени, хватается за горло, жадно глотая воздух, будто его до этого не было. Смотрит снизу вверх — с ненавистью. Но я не смотрю на него больше. Он — не соперник. Не угроза. Просто шумный щенок. — Он пишет… — всхлипывает Анфиса. Ладони — к лицу. Плечи трясутся. — Раз в месяц. Просто… пишет. Что жив. Что всё хорошо…

Злость рвётся наружу. Звук в ушах — низкий, будто что-то во мне скребётся по костям. Но я держу себя. Один шаг — и…

— Уже что-то, — спокойно говорит Станислав. Голос — как якорь. Холодный. Ровный. — Значит, он на связи.

Я киваю. Резко. Коротко. Игры закончились.

— Где он, Анфиса? — голос мой тихий. Почти ласковый. Но в этой тишине — смерть.

Женщина поднимает взгляд. Глаза — красные, блестят, слёзы текут по скулам.

— Я не знаю… — шепчет. — Он не пишет, где. Клянусь. Он говорит, что… где-то на окраинах Москвы. Без адреса. Всегда по-разному.

— Окраины Москвы… — повторяю. Взгляд — на Станислава. Он уже считает. В уме — список мест, где можно спрятать стаю, наркотики, смерть. Складские зоны, нелегальные клубы, логова, где звери забывают, кто они. Он кивает. Молча. Нам не нужно больше слов.

— Поехали, — выдыхаю. — Он прячется за письмами, за ложью, за чужими страхами. Но он увидит меня. И посмотрит мне в глаза.

Станислав усмехается краем губ. Бросает коротко:

— И на колени встанет. Если повезёт.

Я не отвечаю.

Слова здесь больше не нужны. Внутри всё уже готово.

Это будет не разговор.

Это будет приговор.

— Обучай мальца, Анфиса, — бросаю, удерживая взгляд на её дрожащих пальцах, прижатых к груди. — Если не хочешь повторения.

— Ты угрожаешь, Демид? — рычит Олег, вставая с места. Его глаза сверкнули янтарным, голос прорезан звериным тоном.

Я поворачиваю к нему голову, медленно, почти лениво. Рык поднимается из груди сам — глухой, уверенный, с хребтом силы, которую не нужно демонстрировать. Достаточно намёка.

Пума сжимается. Не на виду. Почти незаметно. Но я вижу. Он знает, кто перед ним.

— Нет, Олег. Я не угрожаю. Я констатирую факт.

Делаю шаг ближе. Чувствую, как воздух в зале меняется, натягивается.

— Твой сын мог бы сейчас сидеть. Под охраной. Даже со снисхождением. Но нет. Ты позволил ему сбежать. Ты прикрыл его. И теперь — шансов у него почти не осталось.

Станислав рядом молчит, но я чувствую, как его зверь готов сорваться, стоит кому-то дернуться.

— Это не месть, — говорю ровно. — Это приговор. И ты, Олег, сам его подписал шесть лет назад, когда дал ему уйти.

Голос твёрдый, без надрыва. Без угроз. Просто факт. Юридически выверенный и морально неизбежный.

— Теперь моя задача — довести начатое до конца. И я это сделаю. С твоей помощью или без неё

В зале — тишина. Давящая. Без надежды.

Уходим без шума. Без рывков. Всё уже сказано. Мы не бросаем угроз, мы расставляем точки. И они услышали всё, что нужно.

Вернувшись в домик, первым делом сбрасываю с плеч пальто. Оно, как и напряжение, тянет вниз. За столом уже работают Илья и Дорохов — чертят новые маршруты, сверяют сигналы, выстраивают алгоритмы, ищут зацепки. Ловко. Чётко. Слаженно.

Я же сажусь в кресло, опуская взгляд в планшет, но мыслями — не здесь.

Пробую нащупать связь с Мирославой. Тонкая ниточка — внутри. Её состояние. Эмоции. Спокойные. Даже умиротворённые. Возможно, Сабина нашла способ отвлечь. Или Артём с Глебом справились, как я просил. Радует.

Но под поверхностью — ещё что-то. Едва уловимое. Новое.

Не как боль или страх. А как мягкий, тёплый отклик. Другой тип энергии. Не звериная. Более хрупкая. Но такая… живая. Словно внутри неё появилось ещё одно сердце.

Скоро утро, когда мы будем вдвоём. Дорога домой казалась короче, или я просто гнал, не отрывая рук от руля. Илья предлагал пересесть, но я отказался. Хотел быть за рулём сам. Хотел быстрее вернуться.

К вечеру мы в Москве. Знакомые улицы, знакомые запахи. Дом встречает тишиной, которую я люблю. Чистой, настоящей. За дверью спальни — всё, что мне нужно.

Она спит, свернувшись калачиком на моей стороне кровати. Её ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное. Тёплая, живая.

Я раздеваюсь почти бесшумно и осторожно подхожу. Прижимаю её к себе, накрывая ладонью живот. Он почти не изменился… Пока. Но я уже чувствую. Уже знаю.

Моя девочка меняется изнутри. В её теле не только метка, но и новая жизнь. Наша.

— Малышка, — шепчу, вдыхая её запах. Смешанный. Её и ещё чей-то. Крошечный, но уже родной.

Скоро моя девочка станет мамой.

Глава 54

За окном слышалось пение птиц. Но в комнате всё ещё было полутемно и жарко. Воздух стоял густой, будто тёплое одеяло укрывало сверху.

Потянулась — и тут же почувствовала: меня крепко прижимают к себе. Массивное, горячее тело. Узнаваемое. Родное. Демид.

Тихонько повернулась, стараясь не разбудить. Он спал, лицом ко мне. Чуть нахмуренный лоб, глубокое дыхание, расслабленные пальцы. Вернулся. Целый. Без царапины. И почему я вообще боялась, что он придёт потрёпанным?

— Долго будешь на меня смотреть? — сонный, чуть хриплый голос вырывает меня из мыслей.

— Сколько захочу, — улыбаюсь, не прячась.

В следующее мгновение он уже сажает меня на себя, ловко, будто и не спал вовсе. Прижимает за талию, скользит пальцами по спине, глядя прямо в глаза.

— Всё хорошо? — спрашивает серьёзно. — Да. — Киваю. — А ты?

— Приехал поздно, ты спала… Не стал будить. — берет мою руку, прижимает к губам, целует каждый палец, один за другим. Потом тянет ближе, и поцелуй уже совсем другой — глубокий, жадный. Страстный, как будто не видел меня вечность.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — шепчет в ухо, дыхание горячее, как и его ладони на моей коже.

— Да, — чуть сбивчиво, — а что?

Он смотрит с привычной внимательностью, но просто кивает:

— Просто спросил.

И в этом «просто» я почему-то чувствую больше, чем в любом «я люблю тебя».

Немного утренней ласки и совместный душ возвращают меня в мирное состояние… Тепло, вода, его руки — всё переплелось в одном большом “мы”.

К завтраку спускаюсь бодрая, волосы ещё чуть влажные, на губах — усталая, но счастливая улыбка.

— О, а вот и наши молодожёны, — потягивается Станислав, урчит почти по-львиному, в голосе — лукавое довольство.

— Садись, завтракать пора, — улыбается Сабина и машет рукой. — Принесите, пожалуйста, ещё один комплект приборов Она выглядит такой же сияющей, как и я. Кажется, в этом доме счастье подаётся вместе с омлетом и горячим кофе.

— Мы вроде не женились, — бросаю взгляд на Демида, прищурившись.

Он лишь усмехается, совсем по-мужски, с тем самым взглядом, в котором больше смысла, чем в словах.

— По нашим правилам, — вступает Сабина, — метка пары — это не хуже обручального кольца. Даже, я бы сказала, куда серьёзнее.

— Ах вот оно что… — протягиваю, переводя взгляд на своего… оказывается, уже мужа. — Значит, всё-таки женаты?

— Если ты хочешь, — спокойно, почти торжественно отвечает Демид, — мы устроим свадьбу. Настоящую. Со всеми традициями. И клянусь, ты не сбежишь с неё. Я улыбаюсь, чувствуя, как щеки наливаются теплом.

— Эй, влюблённые, — с усмешкой вставляет Станислав, ставя чашку на стол. — Романтика — дело хорошее, но не сейчас. Сначала разберёмся с тем, что висит над городом. А потом хоть в ЗАГС, хоть в отпуск на год — ваше дело.

— В отпуск на год — это хорошо, — мурлычет Демид, делая глоток кофе.

— А ты сможешь? — приподнимаю бровь, глядя на него.

Он усмехается, не отводя взгляда:

— Нет.

И в этом “нет” — всё: и честность, и привычка держать всё под контролем, и то, что даже в отпуске он всё равно будет думать о нас, о стае, о городе.

Сабина смотрит на нас тепло. Её рука мягко ложится на плечо Станислава — спокойное, невесомое касание. Затем она уходит, не спеша, почти бесшумно, растворяясь в заботах — детей нужно собрать, проводить, обнять.

Мы с Демидом поднимаемся чуть позже. Собираем вещи в тишине. Не натянутой — домашней. Той самой, в которой не нужно говорить. Всё уже сказано. Всё понятно.

У двери я обнимаю Сабину. Тепло. С благодарностью.

— Спасибо, — шепчу.

Станислав коротко хлопает Демида по плечу:

— Береги её.

— Всегда, — просто отвечает он. Без пафоса. Без лишнего.

Машина уже ждёт. Сумки в багажнике.

Мы садимся. Двери закрываются. Город встречает нас молчанием.

Словно затаился. Словно знает — впереди что-то меняется.

Смотрю в окно. Всё знакомо: улицы, дома, лица. Но ощущение дома приходит не сразу. Оно… задерживается где-то на краю.

Рядом — Демид. Его пальцы касаются моей руки — легонько, мимолётно. Как будто случайно. Но в этом прикосновении — не нежность. Напряжение. Задержка дыхания. Сигнал.

Он молчит. Но я чувствую: внутри него — тревога. Недосказанность. Тень.

Значит, что-то ещё не решено.

Глеб и Артём спереди ведут себя непривычно тихо. Без привычных шуток, без разговоров на перебой. Иногда бросают на меня взгляды — внимательные. Словно пытаются что-то понять. Или проверить, что уже поняли.

— Босс, а Мираслава теперь может спортом заниматься? — Глеб говорит с ленивым равнодушием, но смотрит при этом цепко — на меня, потом на Демида.

— В меру, — отвечает тот, не отрывая взгляда от планшета. В голосе — сталь. И это не рекомендация.

— Отлично, — Глеб потирает ладони. — Интересно, как ты теперь двигаешься.

Я усмехаюсь, легко приподнимая подбородок:

— Вам не терпится? Что ж, посмотрим, кто кого сегодня удивит.

— Вот это настрой, — Артём хлопает в ладоши. — Прямо мурашки пошли.

Через полчаса мы на матах. Всё как всегда, и в то же время — иначе.

Глеб чуть быстрее обычного. Артём — осторожнее. Проверяют. Тестируют. Но делают это аккуратно, будто не хотят пугать.

Первый заход — Артём. Я ловлю его движение раньше, чем он решается на бросок. Обхожу сбоку, ставлю подножку. Он падает, смеясь:

— Всё. Нас размазали, брат. Это конец.

— Не так быстро, — бросает Глеб и сразу идёт в атаку.

Но я вижу его ещё до того, как он дёрнулся. Двигаюсь, будто заранее знаю, куда он пойдёт.

И сажаю его в партер. Мягко, точно.

— Сколько прошло? Неделя? — шипит он. — А уже вот так?

— А ты слабее стал? — улыбаюсь.

Сердце бьётся часто, но приятно. Тело живёт по-новому. В каждой клетке — сила, лёгкость, уверенность.

Артём подходит ближе. Смотрит внимательно. В голосе — спокойствие, но взгляд — ищущий.

— Всё нормально? Голова не кружится?

— Нет. Наоборот. Впервые за долгое время… легко дышится.

Он переглядывается с Глебом. Театрально моргают, и в унисон:

— Тогда продолжаем!

Но я чувствую: стали бережнее. Паузы — длиннее. Контакт — мягче.

Словно не хотят навредить. Словно берегут.

Через сорок минут мы сидим на краю мата. Усталые. Мокрые. Довольные. И немного тише, чем обычно.

— Ты точно не устала? — спрашивает Глеб. Его бровь приподнимается чуть-чуть — почти незаметно.

— Всё нормально, — хмурюсь. — Почему вы так на меня смотрите?

— Просто, — говорит Артём. — Ты теперь немного… другая.

У тебя новое тело. Нужно прислушиваться.

Я киваю. Машинально. Но внутри — дрожь. Небольшая. Вспышка.

Они знают. Или почти уверены.

Но не говорят.

Глава 55

Прошла неделя.

Мы так и не нашли Ярового. Ни запаха, ни движения, ни намёка. Будто стёрли.

Но с пустыми руками не остались — две нарколаборатории прикрыли, две группировки снесли подчистую.

Город стал тише. Чище. Спокойнее. На поверхности — порядок. Но под кожей всё ещё тлеет. Я это чувствую. Запах Мираславы… меняется. Он сильнеет, тянется за мной, как нить.

В нём — новое. Жизнь. Я не просто догадываюсь — знаю.

Она беременна. Сама пока не поняла. Слишком рано для человека.

Но для меня — достаточно одного вдоха, чтобы услышать.

И забыть уже не выйдет. Сижу в кабинете. Бумаги перед глазами, но мысли всё время уводит в другое место.

В другое тело.

Дверь открывается. Заходит Станислав. Без стука, как обычно. Без пафоса.

— Стас, к какому врачу ты Сабину водил, когда она была беременна? — спрашиваю, не поднимая глаз от бумаг.

Он останавливается на полпути к креслу, чуть приподнимает бровь — и усаживается напротив. Слишком спокойно. Слишком быстро всё понял.

— Ого, — протягивает с довольной улыбкой, потирая ладони. — Всё-таки крёстным быть?

Я молчу. Он, как обычно, берёт паузу, чтобы насладиться моментом.

— Дам тебе номер. Клиника хорошая, врач — проверенный. Всё строго. Полная конфиденциальность, уровень — выше некуда. Своих не подставляет.

Он замолкает на секунду, потом усмехается:

— Ну как будущая мама? Бросается вещами? Требует клубнику в феврале?

— Спокойна, — отвечаю. — Ещё не поняла, что в положении. Срок совсем маленький.

— У-у-у, брат… — тянет Станислав с сочувствующей улыбкой. — Держись. Это опыт, который ни с чем не

Я хмыкаю, бросая на него взгляд через стол:

— Да я уж по тебе вижу.

— А вот зря, — усмехается он. — Я, между прочим, стойко держался. Хотя один раз… чуть не вылетел в окно, когда Сабина решила устроить перестановку в детской. Представляешь? Жить-не-быть, комод, оказывается, стоял не там.

— Наверное, занятное было зрелище, — усмехаюсь. — Ты полусонный, а комод уже почти в полёте со второго этажа, — усмехаюсь.

— Ага, — фыркает он. — Пять утра. Она в халате и с пледом на плечах — как супергерой на минималках. Смотрит на меня и говорит: «Милый, мне срочно нужно переставить кроватку и шкаф, иначе он мешает потоку энергии».

— Ну, тогда мне точно к твоему врачу, — качаю головой. — Чтобы он мне заодно что-нибудь для нервов выписал.

— Поверь, это недолго. А дальше — держись. Будет всё: слёзы, смех, перестановки посреди ночи. Но знаешь что?

Он встаёт, кладёт руку мне на плечо. Короткое касание.

Слова звучат спокойно, но в голосе есть что-то весомее привычного совета:

— Это самое настоящее. И ни с чем не сравнимое.

Я не отвечаю. Просто смотрю на циферблат. До суда осталось пятнадцать минут.

Зал освещён ровным светом. В нём чисто и холодно.

Подсудимый уже на месте. Один из приближённых Ярового. Пиджак идеально сидит, волосы аккуратно уложены. Во всём его облике читается уверенность: он не боится.

Начинается суд. Я зачитываю постановление. Мой голос спокоен и точен, как скальпель.

Пункты, нарушения, санкции. Он слушает, будто это не о нём. Сидит прямо, с интересом.

Словно он не приговор слушает, а старого знакомого. Я почти у финала.

Остаётся только назвать срок. Он медленно поднимает взгляд.

— Тебе не скучно, судья? — лениво спрашивает, почти добродушно. — Или уже мыслями дома, у жены? Сейчас ведь тихий час. Она любит сидеть у окна с книгой. Сегодня в серой кофте, до середины бедра, и распущенные волосы. Очень уютно. Очень беззащитно.

Он замолкает, словно ждёт реакции.

— Я прав?

Я не шевелюсь, но внутри всё сжимается. Да, прав.

Сегодня утром Мира вышла на террасу в его кофте, без макияжа, с кружкой. Волосы слегка пушились от влаги. Она улыбнулась и сказала, что хочет «немного тишины, пока Глеб не приедет». А потом махнула рукой, мол, иди, тебе пора. Я ушёл.

Он продолжает, его голос становится чуть глуше, ниже.

— Удивительно, как быстро привыкаешь к рутине. И как легко она может стать уязвимостью.

Он улыбается. Взгляд пустой, но точный.

— Два часа дня, судья. Не опоздай, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде был вызов, но без крика или агрессии. Он был уверен, что сделал всё, что хотел.

Внутри меня всё застыло. Даже зверь затаился, не издавая ни звука. Я опустил взгляд на бумаги.

— На основании изложенного, — начал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — суд постановил признать подсудимого виновным по всем пунктам обвинения. Назначить наказание — лишение свободы сроком на двенадцать лет в колонии строгого режима. Без права на условно-досрочное освобождение.

Я сделал паузу. Не для эффекта, а чтобы услышать тишину. И она наступила. В этой тишине было слышно дыхание моих ребят за спиной, лёгкий скрип стула и щелчок рации в руках Станислава.

— Заседание окончено, — произнёс я.

Конвоиры подошли к подсудимому.

— Встать, — коротко приказал я.

Он поднялся спокойно, выпрямился, как будто только что закончил обычную встречу. Его взгляд не отрывался от меня. На губах играла всё та же усмешка. В его глазах не было ни страха, ни сожаления. Он уже сделал то, зачем пришёл.

Когда его взяли под руки, он едва заметно сказал:

— Два часа, Демид, — и его увели. Дверь захлопнулась.

Я остался стоять, не двигаясь. Внутри меня что-то тяжёло сдвинулось. Граница между спокойствием и яростью начала трескаться.

Станислав быстро, почти шёпотом, говорил в рацию:

— Где Глеб? Почему он молчит?

— Повторяю: свяжитесь с домом немедленно, — ответил он.

Илья уже стоял у стены, тоже на связи. Его голос был жёстким, коротким, без пауз.

— Мираслава не отвечает. Последний контакт — два часа назад. Камеры молчат. Машина на месте.

Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Ярость начала заполнять меня.

Глава 56

После лёгкой тренировки тело приятно ломит. В мышцах усталость, но правильная. Не та, что заставляет лежать пластом, а та, что манит укутаться в плед, взять книгу и забыться.

Я устраиваюсь на террасе. Тёплый воздух, мягкий свет, тишина. В руках книга, страницы шелестят. Это стало моим ритуалом — единственный способ скоротать время до возвращения Демида. Он редко говорит, когда вернётся. Иногда не говорит вообще. Просто приходит.

Глеб с Артёмом тоже пропали, погрузившись в рабочие дела, операции, разборы и анализы. Вся неделя такая: мужчины уезжают, а меня не выпускают.

Пыталась выбраться хотя бы на прогулку, в лес, подышать свежим воздухом, сменить обстановку. Но Демид лишь спокойно посмотрел на меня и сказал:

— Не в ближайшие дни. Пока небезопасно. Никаких объяснений, никаких «может» или «посмотрим». Просто точка. Я знала, что спорить бесполезно. Он из тех, кто отвечает один раз и точка. Сейчас всё спокойно, но дом — моя крепость, окружённая охраной.

Смотрю на край леса, на тени, которые подбираются ближе, чем утром. Прижимаю книгу к груди. До двух ещё полчаса, и Демид должен скоро вернуться.

И вдруг всё одновременно: сигнализация, короткий, резкий звук, потом второй, и дом взрывается тревогой. Красные индикаторы на стенах, дребезжащая сирена, автоматические замки.

Я вскакиваю, плед падает с колен. Артём появляется из ниоткуда, хватает меня за запястье и рывком тянет внутрь.

Мы в коридоре, навстречу — Глеб, собранный, в броне, с оружием.

— Периметр. Двенадцать. Оборотни, — бросает он коротко. — Плохо, но бывало и хуже, — рявкает он, перезаряжая оружие. Он поворачивается ко мне, взгляд на секунду замирает. — Мира, сиди здесь. Ни шагу. Понятно? Я киваю.

— Закрыть зону! — командует Артём. — Контроль второго уровня. — Снайперы на крышу. Выходы под охрану.

Дверь защёлкивается с громким звуком. Сигнал тревоги обрывается, утопая в тишине.

За стеной слышны приглушённые шаги и переговоры по рации.

Артём уходит первым, и тут же раздаётся выстрел. Ещё один. Рык, похожий на звериный, раздаётся совсем близко.

Глеб появляется в дверном проёме, его лицо напряжено.

— Держи, — он вкладывает пистолет мне в руки. — Без героизма. Только если кто-то войдёт. Поняла?

Я киваю, он уходит. Дом гудит напряжением, но не звуками.

Секунда — и я остаюсь одна в тишине. Времени на раздумья нет. Я не знаю, где кто. Где-то слева раздаётся скрежет металла. Кухня. Кто-то

Я крепче сжимаю пистолет. Пальцы дрожат, но я стараюсь успокоиться. Команда в голове звучит чётко: дыши медленно. Шаг. Ещё шаг.

Вспоминаю, чему меня учили. Как держать оружие. Как двигаться. Как не выдать себя запахом паники. Я крадусь вдоль стены к кухне.

— Она где-то в доме, — слышу приглушённый мужской голос. Грубый и уверенный.

— Проверь наверху, я останусь здесь, — отвечает второй, тоже тихо и уверенно.

Шаги. Скрип половиц. Один из них уходит. Второй приближается к кухне. Он идёт прямо на меня, не торопясь.

Как только он появляется в проёме, я выбиваю оружие у него из рук. Резко и чётко, попадая в сустав. Он даже не успевает отреагировать. Пистолет падает на пол, я бью его локтем под подбородок, и он беззвучно валится на пол.

Но передышки нет. Второй уже рядом. Он рычит и атакует меня. Мощная лобовая атака. Я отшатываюсь и вскидываю пистолет, но он сбивает его в сторону. Его кулак летит мне в лицо. Блокирую удар, затем бью его коленом в живот. Он сгибается, но успевает схватить меня за плечо. Мы падаем на пол.

Теперь это ближний бой. И я не могу проиграть.

Всё происходит очень быстро.

— Какая шустрая, — рычит, наваливаясь на меня сверху, пытаясь прижать к полу.

Его движения жёсткие, но у меня есть секунда. Если бы не Глеб и Артём, возможно, я бы не справилась. Выстрел. Он валится на пол без звука. Я стою, тяжело дыша. Пистолет кажется тяжёлым в руке, но я держу его.

Шаг. Ещё шаг. Выход в коридоре. И тут я чувствую резкий толчок. Меня разворачивает назад. Я стою в полной темноте, руки дрожат. Холод проникает сквозь кожу, вызывая мурашки по телу. Ощущение, словно меня сковало льдом, парализуя каждый мускул.

В тишине комнаты слышен только стук моего сердца, оглушающий, как набат. Я чувствую его присутствие, его дыхание на своей шее. Холодное лезвие ножа касается моей кожи, и я вздрагиваю от страха.

— Не дёргайся, — его голос звучит приглушённо, но в нём слышится угроза.

Я застываю, не в силах пошевелиться. Каждое его движение, каждое прикосновение ножа к моей коже — как электрический разряд, пронзающий меня насквозь.

Он медленно ведёт лезвием вниз, по моей шее, ключице, груди, животу. Я ощущаю каждую грань этого прикосновения, как будто он режет мою душу.

— Демид тебя неплохо натаскал, — произносит он с усмешкой. — Умная, быстрая. Только вот вопрос… Он тебе не говорил? Нет?

Пауза затягивается, чувствую его дыхание на своей щеке.

— Вот в чём его ошибка, — добавляет он. — Не сказать своей паре. Не предупредить.

Мышцы живота сжимаются от страха. Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с силами.

— Что ты… — начинаю я, но голос срывается.

Он приближается ещё ближе, его дыхание обжигает мою кожу.

— Вот в чём его уязвимость, — шепчет он. — Не рождённый детёныш, его кровь, его имя.

Нож слегка касается моего живота, вызывая дрожь по всему телу.

— Ты носишь его первенца, — продолжает, словно смакуя каждое слово. — Его жизнь, его уязвимость.

Я чувствую, как страх сковывает меня, но пытаюсь не показывать этого.

— Демид придёт, — шепчу, надеясь, что это придаст мне силы.

Он лишь хмыкает, не отводя ножа.

— Конечно, придёт, — говорит он. — Он теперь герой. Судья, спаситель своей пары.

Он наклоняется ближе, его голос становится тише.

— А знаешь что?

Он убирает нож в сторону, медленно, словно наслаждаясь моментом.

— Давай сделаем ему подарок, — шепчет он, доставая телефон.

Я понимаю, что он собирается сделать, и в этот момент страх становится невыносимым.

Глава 57

Мы едем. Илья жмёт газ до упора. Асфальт уходит из-под колёс, но даже на такой скорости тесно. Не хватает воздуха. Станислав рядом, молчит, смотрит. Он всё понял. Связь мертва. Глеб не отвечает. Артём молчит. Внутри натяжение, как струна. Скрипит. Я чувствую её, свою пару.

Где-то там страх. Слабый пульс. Она на грани. Телефон вибрирует. Номер неизвестен. Экран загорается. Мира. Съёмка с руки, дёргающаяся. Свет тусклый. Камера поворачивается — Яровой. Смотрит прямо на меня.

— Смотри внимательно, Демид. Сегодня ты можешь потерять всё.

Сжимаю челюсти. Зверь внутри рвётся. Я держу.

— Девушка ни при чём. Отпусти её, — хриплю.

Он чуть склоняет голову, будто заскучал. Щёлкает пальцами. Всё в нём насмешка.

— Как же так… не сказать своей паре, что она беременна? Такая глупая ошибка.

Кулаки хрустят. Кровь под ногтями. Дышать тяжело. Грудь рвёт изнутри.

— Ошибка в том, — выдыхаю, — что ты ещё дышишь.

Он усмехается. Резко дёргает Миру за волосы, заставляя её поднять голову. Она шипит, но молчит, сдерживая себя. Он плотно прижимается к ней сзади. В одной руке у него телефон, в другой — нож. Лезвие скользит к её шее.

— Пожалей её, судья, — шепчет он. — Она твоя пара. Беременна. Слабая.

Мира замирает на месте. Он толкает её вперёд, не грубо, но с ощутимой силой. В центре кадра появляется стул. Она опускается на него, как будто сама, но я вижу, как дрожат её руки. Он всё ещё стоит за её спиной, телефон в кадре, нож у горла.

— Но в этот раз, — шепчет он, — она не выживет. Не так, как тогда. Сейчас всё будет по-другому. Медленно. Чисто. Сначала она, потом ты.

Мира закрывает глаза, её губы дрожат, но слёз нет.

— Мирослава, — произносит он. — Знаешь, что ты упустила?

Наклоняется слишком близко, слишком спокойно.

— Это я убил твоих родителей.

Мира замирает. Её взгляд стекленеет, спина напрягается. Она выдыхает и резко откидывает голову назад, затылком ударяя его в лицо. Хруст. Сдавленный рык.

Камера срывается, падает. Экран не гаснет — только тьма и звуки: шорох, рывок, удар, рычание:

— Бестия!

Следом раздался тихий, сдавленный вскрик. Камера снова поднялась вверх, показывая смазанный кадр. Яровой в крови и улыбался. Он слизывал кровь с губ.

— Мы снова в эфире, — прошептал. Камера дернулась, пытаясь поймать фокус.

В кадре появилась Мира. На её скуле виднелся след от пощёчины. Она тяжело дышала, не смотрела в камеру, но не сдавалась.

— Маленькая дикарка, — усмехнулся он. — Демид, представляешь, она меня ударила.

Он медленно сел, поправил воротник и посмотрел в камеру:

— Где ты, судья? Твоя девочка ждет. Хочешь увидеть, как она ломается?

Он схватил её за волосы и откинул голову. Мира вскрикнула.

— Покричи, красавица, — прошептал он. — Пусть он услышит, как звучит слабость.

— Пошел к черту, — глухо выдохнула она сквозь зубы.

— Грубо, — усмехнулся он, доставая нож.

Нож

— Демид… — обратился он в камеру. — Кого ты потеряешь первым? Сына?.. Или её?

Он медленно поднес лезвие к её животу и провел по ткани.

Мира замерла, дрожа, но держалась. Звонок оборвался, экран погас. Всё вокруг погрузилось в тишину. В машине стало так тихо, что можно было услышать, как колотится сердце.

— Я убью его, — сказал ровным голосом, в котором звучал лед. — Каждую кость. Каждое ребро. За каждый её всхлип. За каждый крик.

Станислав сидел рядом, молча, но его лицо выдавало напряжение. Он был на грани.

— Сколько? — бросил я, не оборачиваясь.

— Три минуты. Можем управиться за две, — ответил Илья.

— Жми.

Машина срывается с места. Я чувствую связь. Тонкая нить между нами дрожит, готовая оборваться. Но она держится. Она жива, пока жива.

Мы врываемся на территорию, и мир взрывается. Хаос, крики, вой — это не просто нападение, это зачистка. Чужая стая пытается нас уничтожить.

Оборотни лежат в траве с переломанными позвоночниками и разорванными грудными клетками. Запах крови давит на виски, проникает в лёгкие и стелется по земле.

Глеб у крыльца. Весь в крови, он похож на бешеного пса. Быстро, без слов, он разрывает очередного противника.

Артём чуть дальше. Ловкий, как танцор, и хищный, как барс, он режет с хирургической точностью. Одно движение — и враг падает замертво.

Я выпрыгиваю из машины, не думая и не колеблясь. Дом перед глазами, внутри — она.

Мирослава. Моя пара. Моя жизнь. Тот, кто к ней прикоснулся, умрёт медленно. Я позабочусь об этом.

Она в его руках. Он держит её перед собой, как щит, прижав к груди. Лезвие у её горла, правая рука держит запястье, не давая вырваться. За ним — дом.

Дверь выломана, кровь на стенах. Четверо человек стоят передо мной. Глеб, Артём, Илья и Станислав. Все готовы к бою, но пока молчат. Я в центре. Смотрю только на неё. Мирослава, моя пара, моя жизнь. Она заложница.

— Не торопись, — шепчет Яровой с усмешкой. — Не спеши, судья.

— Один неверный шаг, и я лишу тебя самого дорогого, — добавляет он.

Мира дрожит. На её щеке кровь, взгляд полон боли, но он живой, упрямый. Она не сдаётся. Я делаю шаг вперёд. Подхожу ближе к Яровому, который держит нож у её горла и скалится.

— Что ты сделаешь, Демид? — спрашивает он.

— Выстрелишь? — повторяет Яровой.

— Она моя любимая, моя пара, — говорю я спокойно.

Глеб пытается сдвинуться, но я поднимаю ладонь, останавливая его. Яровой тут же усиливает давление ножа.

— Такая красивая, — шепчет он Мирославе в висок. — Жаль, что ты связалась с тем, кто не может тебя защитить.

Делаю шаг вперёд. Зверь внутри меня рвётся наружу, но я держу его под контролем. Мира тяжело дышит, но не отводит взгляд от меня. Её глаза полны решимости и спокойствия. Она говорит мне одними глазами: «Я здесь. Я держусь».

Яровой начинает пятиться, таща за собой Миру.

— Последний шанс, судья, — шипит он. — Отступишь — останешься один.

В этот момент Мира действует. Она быстро и резко бьёт пяткой по ноге Ярового. Её локоть врезается ему в рёбра. Нож соскальзывает, оставляя лишь царапину. Глеб срывается с места как пуля. Он хватает Миру, оттаскивает её назад и прикрывает собой. Артём и Илья тут же смыкают вокруг них защиту.

Мира в безопасности. Яровой остаётся один. Он делает шаг назад, затем вперёд. Пытается выглядеть уверенным. Но я вижу: он уже проиграл. Он понял это первым. Я медленно снимаю куртку. Под кожей рвётся зверь, бурлит ярость. Не гнев — решимость.

— Ты хотел суд, — мой голос хрипит. — Получи.

Я выхожу. Зверь. Слышен тяжёлый хруст. Плоть разрывается. Медведь вырывается изнутри, сжимая землю лапами. Яровой бросается в сторону. Поздно. Один удар в грудь. Второй по шее. Он больше не встанет. Я стою над ним. Дышу тяжело. Кровь капает с клыков. Позади — она.

Эпилог

— Александр! — зову с террасы, придерживая Агату на руках. — А ну слезай с дерева! Я сказала — обедать!

В ответ — только звонкий смех и треск веток. Сын мчится вверх по стволу, как белка, игнорируя все законы гравитации и здравого смысла.

— Демид, — устало бросаю, — скажи своему сыну, что мама в доме — не просто часть интерьера.

С крыльца, с чашкой чая в руке, мой муж поднимает взгляд. Вздыхает. Откладывает книгу на стол.

— Александр, — спокойно, но с той самой ноткой, после которой даже взрослые спешат подчиниться. — Я уже начал считать?

— Нет, пап, — раздаётся сверху.

— Считаю. Один.

И всё. Александр уже спрыгивает вниз — быстро, но с видом, будто сам так и планировал.

Демид смотрит на меня, чуть приподнимает бровь. Мол, довольна?

— Вот видишь, — шепчу Агате, — твой папа и слова не скажет — уже порядок.

Дочка хлопает в ладоши. Ей всего год, но характер в ней — железный.

Вся в отца. Только глаза — мои.

Демид подходит и берёт её на руки. И всё.

Альфа растворяется. Остался только папа. Нежный, надёжный, совершенно беззащитный перед этой крошкой.

— Принцесса, — улыбается, прижимая её к себе. — Кто у нас тут проголодался?

— Я! — выкрикивает Александр, вбегая в дом. — Я тоже принц!

— Принцы не висят на деревьях, когда мама зовёт, — строго отвечает Демид. — И за принцессами не повторяют.

— Мам, — оборачивается ко мне сын, — ну скажи ему, а?

— А ты попробуй поспорить, — усмехаюсь.

Агата щекочет отцу бороду, хихикает. Демид улыбается, укачивая её на руках.

— Ну что, мои дикари, марш к столу, — командует он.

— А ты? — поднимаю бровь.

— У меня важная миссия, — целует дочку в макушку. — Уложить маленькую принцессу спать.

Я смеюсь, наблюдая, как он уносит её в дом.

Судья. Альфа. Зверь.

Но стоит взять на руки дочь — и становится мягче шёлка.

Мы с Александром накрываем на стол, а из комнаты наверху слышен голос Демида — сказка, убаюкивание, тихий смех.

Через несколько минут он возвращается. Подходит ко мне, кладёт ладонь на талию — тёплую, сильную, знакомую.

— Он весь в тебя, — улыбаюсь, целуя его в висок.

— А вот Агата унаследовала твой характер, — отвечает он. — Взгляд у неё взрослый, а упрямства — на троих.

— Но ты же не будешь, как мама, охотницей, правда? — шепчет дочке, которая уже почти спит на плече. — Будешь папина принцесса. Тихая, послушная… домашняя.

Агата хмурится даже во сне. Мы оба смеёмся.

— Опоздал, — качаю головой. — Уже хищница. Просто в платьице.

Он целует её в лоб, прижимает

— Ну хоть не в броне, как мама.

Я смеюсь. Он улыбается, и, с ленцой в голосе, продолжает:

— Нет, моя принцесса, ты охотницей не будешь. С нас мамы хватит.

— Демид… — ворчу, расставляя столовые приборы.

Он делает вид, что не слышит.

— А что — Демид? — невинно поднимает брови. — Глеб уже доложил, что тебе снова предложили возглавить отдел охотников.

— Я ещё не согласилась. — Но и не отказалась, — подхватывает он, сжимая губы.

— Потому что ты не имеешь права решать за меня, — поднимаю подбородок.

Он смотрит на меня тем самым взглядом, от которого когда-то у меня дрожали колени. И, если честно, до сих пор дрожат.

— Мира, у тебя двое детей. Одна только-только начала ходить, второй — уже по потолку собирается прыгать. И муж, между прочим, который не готов снова видеть тебя в роли мишени.

— Демид, ты сам судья. Опасности у тебя не меньше.

— Родная, я тебя просто запру в спальне.

— Не выйдет.

— Ещё как выйдет. Хотя бы до тех пор, пока не родишь третьего, — усмехается Демид и, будто бы случайно, проводит рукой по моей спине.

Обед проходит удивительно мирно. Даже Саша не спорит — поедает суп с видом голодного медвежонка и прислушивается к каждому слову Артёма и Глеба, как будто они готовят его к чемпионату мира.

После — я поднимаюсь наверх. Агата уже уснула. Укладываю её в кроватку, тихо пою пару строк и, не успев выйти, вдруг ловлю себя на мысли: хочется прилечь рядом. Всего на минуту. Просто… рядом.

Распластавшись на постели, чувствую, как за плечами растворяется усталость. Ещё бы чуть-чуть — и я бы уснула.

Но дверь тихо скрипит. Шаги. Тепло.

— Вот тут ты на своём месте, — слышу знакомый голос, и он садится рядом. Наклоняется, целует в шею.

— В моей спальне. В нашей кровати.

В голосе — то особенное: тяжёлое дыхание, насыщенное томлением, в котором сразу распознаётся он. Мой мужчина. Мой альфа. Мой зверь.

Я оборачиваюсь, тянусь к его щеке.

— Демид, скоро гости, — шепчу, едва не прикасаясь губами.

— Мы успеем, — отвечает он, и в этих двух словах — всё.

Не спешка. Не страсть.

А право. На близость. На дом. На нас.

И когда он тянет меня к себе — всё остальное, правда, становится неважным.