Брачный приговор

Пролог

Натаэль Зика

Брачный приговор

Иллариту раздирали противоречивые чувства.

С одной стороны, она вот-вот станет супругой мужчины, давно укравшего её сердце. С другой стороны, с момента гибели любимой старшей сестры прошло меньше месяца.

Радость и горе переплелись, не позволяя в полной мере отдать дань каждому чувству.

Девушка осторожно скосила глаза на жениха — тот стоял, сохраняя суровое выражение лица.

Илларита тихо вздохнула: «Если бы не несчастье, на моём месте сейчас стояла бы сестра, а я, внутренне умирая от боли, держала бы её накидку. Милитта, почему судьба над нами так жестоко подшутила? Почему мы обе не могли стать счастливыми?»

Она осторожно скосила глаза на жениха, и её сердечко дрогнуло — как он величественен, как красив! И как печален!

Будто присутствует не на брачном обряде, а на погребальном…

Илларита перевела взгляд на жреца.

Тот продолжал произносить речитативом слова обряда, а его помощник заканчивал украшать цветами алтарный камень.

Наконец жрец обратился непосредственно к паре:

— Ваша светлость, протяните невесте свою левую руку ладонью вверх. Невеста, встаньте лицом к жениху и приложите свою правую руку к его ладони.

Илларита почувствовала, как к горлу подступает жаркая волна то ли слёз, то ли волнения. Она посмотрела на руку герцога и, ловя себя на предательской дрожи, медленно положила свою ладонь поверх его.

В этот же миг между ними пробежал едва различимый ток, и древняя магия, веками хранимая в стенах храма, пробудилась от сна.

Из углублений жертвенного камня потянулись призрачные нити — тонкие, серебристые, будто высвеченные лунным светом. Они мягко обвились вокруг ладоней, почти неощутимые, но завораживающие взгляд. С каждым произнесённым жрецами словом руническая вязь на алтаре вспыхивала то ярче, то тише, откликаясь на их силу.

Тонкий аромат ладана и вереска наполнил воздух: это магия увязывала между собой две судьбы. На мгновение воцарилась тишина, и время словно остановилось. Казалось, стены зала дрожат, перехватывая шёпот принесённых клятв. Несколько лепестков белых цветов, нарочно оставленных на жертвеннике, разлетелись вихрем, а серебристый свет от рун поднялся лёгкой вуалью, обнимая молодожёнов и даря ощущение защищённости.

Жрец обернул их руки тонким, почти прозрачным платком цвета льда. И его голос зазвучал особенно торжественно:

— С силой, рождающейся в союзе двух судеб, клянетесь ли вы, лорд Авелан Виллем, герцог де Эмер, взять под защиту душу и плоть леди Иллариты, графини де Сафир, быть ей надёжной опорой и каменным берегом во все дни данной вам жизни?

Его светлость на мгновение задержал дыхание, перевёл взгляд на невесту — её рука в его ладони казалась неимоверно хрупкой — и ровно, но очень тихо, ответил:

— Клянусь.

От волнения сердце Иллариты сбилось с ритма: близость счастья и призрачная нота горя снова сплелись воедино!

— А вы, леди Илларита, графиня де Сафир, — продолжил жрец, — принимаете ли руку и сердце этого мужчины, разделяете ли с ним радость и тяготы пути, что вам отпущен судьбой?

На миг ей показалось, что жизнь вокруг замерла в ожидании её ответа — она ещё может отступить!

Но через мгновение её глаза встретились с глазами жениха, и Илларита поняла — она не хочет от него отказываться! Её сердце снова припустилось вскачь, прогоняя вину.

Они с его светлостью словно остались наедине — мир остался за пределами круга, а здесь лишь их переплетённые руки и только вера и нежность, приправленные печалью. А ещё слабая, почти исчезающая, но несломленная надежда.

«Сестрица, прости меня!»

— К-клянусь! — голос Иллариты всё-таки дрогнул, но никто этого не заметил.

Выражение лица герцога неуловимо смягчилось, но только на одно мгновение. А потом снова приняло отрешённое выражение, и только в глубине его глаз по-прежнему плескалась давящая тень скорби.

Свет рун усилился, окутывая присутствующих белым маревом.

Жрец медленно развязал платок, но руки оставались соединёнными. При этом магические нити не растаяли, а наоборот, словно растворились в коже, оставив на запястьях обоих тонкие светящиеся браслеты.

И тут же над головой Иллариты появился непонятно как пробившийся в храм солнечный луч. Он скользнул по волосам девушки, пробежался по каплям — камням в её диадеме и замер, осветив сцепленные руки уже мужа и жены.

Жрец замер, свидетели затаили дыхание.

— Союз одобрен, — священнослужитель с трудом справился с волнением, — духами обоих родов! Это невиданная честь, счастливый знак! Поздравляю, ваши светлости!

И отвесил глубокий, полный почтения, поклон.

Глава 1

Пир шел своим чередом.

Виллем с неудовольствием покосился на вязь — та мерцала, напоминая, что брак ещё не скреплён.

Любой жених с нетерпением и радостью ждал бы первой ночи. Любой, но не он.

К сожалению, избежать консуммации не получится, ведь ему нужен законный союз, а не его суррогат. И от мысли, что придётся прикасаться к девушке, герцог передёрнулся.

«Легче лягушку поцеловать, чем эту дрянь! Обойдётся без нежности. Потерпит. И я тоже как-нибудь — пробормотал он про себя, — перетерплю один раз. А потом… она мне за всё ответит!»

Его взгляд снова опустился на запястье.

«Духи одобрили брак, надо же! Но как они могли одобрить, если я едва сдерживаюсь, чтобы не размазать жену по стенке? Это людей можно обмануть, а духи видят самую суть… Скорее всего, они исходили из той пользы, какую союз несёт нашему герцогству. Да, так и есть. Что ж, дело сделано, теперь духи предков могут быть спокойны за судьбу потомков. Почти сделано, осталось завершить обряд… Боги, дайте мне сил вытерпеть и в процессе девчонку не придушить!»

Виллем вздохнул и окинул взглядом пиршественную залу, а потом бросил короткий взгляд на супругу. И едва не подавился воздухом, потому что юная герцогиня встретила его взгляд сияющей улыбкой.

«Дрянь без чести и совести! Убийца… Думаешь, что победила, добилась своего? Ошибаешься, я заставлю тебя горько пожалеть!»

Его светлость сжал руки в кулаки, благо длинная скатерть надёжно их прикрывала от любопытствующих взглядов, и поспешно отвернулся.

Этот брак на самом деле очень ему выгоден, но не как мужчине, а как главе государства.

Графство Сафир, хоть и было небольшим, но занимало исключительно выгодное положение — на стыке сразу трёх государств. Такой себе перекрёсток в обрамлении высоких гор и непроходимых лесов.

Все дороги в любую часть мира вели через Сафир! И тот, кто получал контроль над небольшим графством, вместе с ним обретал огромное преимущество перед соседними странами. Например, мог назначить

Понятное дело, что к графству было приковано повышенное внимание — у его сиятельства не было сыновей, только две дочери. Даже касик, правитель Восточного Предела — а это, на минуточку, другой край огромного мира! — уже не единожды присылал к дочерям лорда де Сафир предложения матримониального характера.

Но граф отказывал всем претендентам — сначала потому, что девочки ещё не вошли в брачный возраст. А потом — потому что старшая, красавица Милитта, была уже сговорена. Это он, Виллем, подсуетился и успел первым!

И претенденты вынужденно переключились на младшую, скромницу Иллариту. Резонно рассудив, что после смерти отца сёстры, а значит и их мужья, получат равные права на графство.

Но Илларита всех претендентов категорически отвергала. И он, Виллем, знал, по какой причине — потому что дурочка по уши влюбилась в жениха своей старшей сестры!

Каждый раз, когда он приезжал к невесте, то замечал эти короткие, полные обожания взгляды Иллариты. И румянец на её щеках, стоило ему оказаться поблизости.

И нет, герцог не поощрял интерес будущей свояченицы, хотя, поначалу такое внимание ему даже нравилось. Но не потому, что Илларита его привлекала — вовсе нет! А просто потому, что неприкрытое обожание девушки льстило его мужскому эго.

Но Лари во всём проигрывала Милли.

Невысокого роста, худая и угловатая фигура, бледная кожа, почти бесцветные волосы, прозрачные, льдистые глаза — девушка выглядела блёкло и скучно. К тому же она всегда держалась скромно, как бы в тени старшей. Говорила мало и только если к ней обращались напрямую. В общем, ничего общего с яркой Милиттой!

Но если бы он только знал, к чему приведёт её влюблённость и ревность, он бы….

Его светлость снова стиснул кулаки и покатал желваки по скулам.

«Я бы не стал идти на поводу у невесты и ещё до обряда увёз бы девушку из дома её отца! Но она так хотела, чтобы всё было по правилам, что я не стал настаивать и в результате её потерял… Ах, Милли, Милли!»

Герцог на мгновение прикрыл глаза, и тут же перед мысленным взором возникло милое личико любимой.

Старшая пошла в мать, редкую красавицу. Высокая, всего на четыре пальца ниже его самого, черноволосая и кареглазая, смуглокожая, с пухлыми вишнёвыми губами, с изумительно грациозной и гибкой фигурой, Милли покорила его с первого взгляда.

Яркая красота девушки, её весёлый нрав, острый ум и не менее острый язычок сразили Виллема наповал. Он взял бы её в жёны, даже если бы за ней не стоял перекрёсток дорог графства Сафир!

Как же он переживал, что своенравная красавица откажет! И поначалу ему казалось, что девушка отвечает на ухаживания против воли, натянуто. Но когда всё наладилось, он списал первоначальную холодность графской дочери на естественное смущение и врождённую скромность.

Наконец была назначена свадьба. В замке герцогства заканчивались приготовления к пиршеству и отделка покоев для будущей герцогини. Милли сшили роскошное платье — Виллем не скупился, да и Пьетро экономить на дочке не собирался.

Тем более что благодаря уникальному расположению, графство буквально купалось в деньгах, а тратить их графу было особенно некуда.

Супруга умерла, рожая вторую дочь, и его сиятельство утратил интерес к роскоши и развлечениям. Всё шло дочерям.

Но за день до обряда младшая потащила Милитту на прогулку — якобы попрощаться с родными местами.

А спустя час в замок вернулась только одна из девушек — Илларита. В порванном платье, босая, мокрая, вся в синяках и ссадинах. Девушка успела прошептать, что лошади понесли, и вместе с коляской и Милли упали с обрыва в реку, а её вытряхнуло по дороге.

И потеряла сознание.

Виллема снова накрыло ужасом того дня. Перед глазами встали картины — как он получил вестник, разделивший его жизнь на «до» и «после».

Как потом гнал, не щадя лошадь, в надежде, что всё поправимо. Как надеялся, что Милли спаслась, что старик Пьетро с перепугу что-то напутал…

Герцог вспомнил, как бросился к обрыву и если бы не слуги и граф, то так и полез бы вниз — без страховки. Но Пьетро буквально вцепился в него и не отпустил до тех пор, пока Виллем не позволил обвязать себя крепким канатом.

— Мы найдём Милитту, — всхлипывал отец девушек, — и что я ей скажу, если вы, милорд, разобьётесь насмерть? Здесь и по верёвкам спускаться опасно, а безо всего — верная гибель!

Но их надежды не оправдались — спасти Милитту не получилось. Как и найти её тело.

Слишком высоко, слишком много в горах диких зверей, слишком полноводная внизу река…

Под обрывом, почти у самой воды, нашлись зацепившиеся за корни остатки коляски и мертвая лошадь. Вторую выловили в пяти километрах вниз по течению — всю переломанную до неузнаваемости. Если бы не частично сохранившаяся на ней упряжь с графским гербом, то никто не связал бы находку с произошедшим несчастьем.

И на этом всё — ни следов, ни свидетелей.

Граф буквально почернел от горя, герцог выглядел немногим лучше.

Расспросы слуг показали, что идея с прогулкой исходила от младшей дочери, но Илларита утверждала, что именно Милли была инициатором поездки. Причём, по её рассказу, старшая настояла, чтобы сёстры отправились одни, без сопровождения. Якобы Милли хотела провести время вместе с Лари, наобщаться, наговориться перед разлукой, а то дома ни минутки наедине — то слуги, то портниха, то жених…

— Но Милитта терпеть не могла ездить в коляске, она предпочитала верхом или карету! — недоумевал безутешный отец. — И я скорее бы поверил, что это Лари подбила её на прогулку. Но… Илларита последние дни ходила, как в воду опущенная — всё переживала, что сестра уедет, и они почти не будут видеться. За неимением матери Лари привязалась к сестре сильнее, чем нужно, — пояснял он герцогу. — А Милли ни в чём не могла ей отказать! Но раз Илларита утверждает, что это была идея Милитты, то… Наверное Милли просто хотела утешить младшую, чтобы та не сильно горевала!

После этих откровений Виллем сложил всё воедино и пришёл к неутешительному выводу — это не был несчастный случай, старшую сестру погубила вероломная Илларита!

И вот убийца стала его женой.

Он ещё раз окинул взглядом пиршественный зал и решил, что с него хватит.

«Пусть гости и подданные продолжают веселье, а я больше не могу терпеть этот фарс! Надо

Он резко поднялся на ноги и, стараясь сдерживать силу, потянул Иллариту за руку, вынуждая встать.

— Дорогие гости, родичи!

В зале наступила тишина.

— Ни в чём себе не отказывайте — на кухне и в погребах ещё много вкусных кушаний и выдержанных вин! Пейте, ешьте, слушайте игру и песни менестрелей, а мы с женой удаляемся в свои покои. Время пришло!

И он многозначительно посмотрел на супругу.

Присутствующие немедленно разразились криками — поощряя и подбадривая молодожёнов.

А невеста потупила взор и залилась румянцем.

Несколько женщин из числа родни со стороны жениха окружили Иллариту и повели её на верхний этаж по левому ответвлению лестницы. Герцог же, в сопровождении камердинера и троих ближайших родственников мужского пола, отправился туда же по правому.

Виллем знал, что сейчас невесту введут на женскую половину супружеских покоев, помогут снять свадебный наряд и облачиться в сорочку. А потом сопроводят в собственно спальню. И оставят там одну — ждать мужа.

Вполуха слушая скабрезные советы и подначки, он не сводил глаз с дальней двери смежных покоев. И как только из неё вышли сопровождающие Иллариты, он жестом велел всем замолчать.

— Хватит! Теперь исчезните, дальше я справлюсь сам.

— Да ну, Лем, — продолжил кривляться двоюродный брат, — как же без…

— Все — вон! — припечатал герцог.

И на этот раз родственников буквально ветром сдуло. Остался лишь младший брат Виллема — граф Арвид Виддар де Монтерей.

— Ар, тебе держать вахту до утра. Выдержишь? На вторую лестницу я поставил двоих самых надёжных слуг, а этот пост могу доверить только тебе.

— Справлюсь, — вздохнул тот. — Будь с ней поласковее, — он глазами показал в сторону спальни. — Ты, вообще, как?

Граф был единственным, кто оказался в курсе подлинных чувств Виллема — и к погибшей невесте, и к новоиспечённой супруге.

— У меня нет выбора, — буркнул старший. — И у неё теперь тоже.

После чего он вошёл в покои и плотно прикрыл за собой дверь. Постоял несколько секунд, выравнивая дыхание, а потом двинулся в сторону спальни.

На ходу снял камзол и, не глядя, отбросил его в сторону. Затем стянул сапоги, оставив их валяться посреди комнаты. Следом вытянул из-за пояса рубашку и, расстёгнув её до середины, вошёл в комнату.

Илларита была там.

Но не в постели и, как он думал, укрывшись одеялом до самых бровей.

Девушка стояла у окна, сложив руки у груди и бесстрашно глядя прямо на мужчину.

Виллем мысленно усмехнулся: «Храбрая или дура?»

И, смерив невесту взглядом, сам себе ответил: «Скорее, второе. Дура, причём, непуганая. Неужели вообразила, что я не понял её роли в том несчастье? Неужели верит, что я буду с ней учтив и осторожен? Ничего, сейчас она у меня всё осознает».

В этот момент Ночное Око вынырнуло из-за облака, осветив фигурку девушки призрачным светом. И Виллем невольно сглотнул — серебряные лучи осветили волосы невесты, придав им необыкновенное сияние, скользнули по её лицу, оттенив его так, что Илларита на мгновение показалась ему ослепительно прекрасной. А потом прошли сквозь тонкую ткань брачной сорочки, позволяя увидеть почти всё, что до этого было скрыто тканью.

А дурочка стояла и не сводила с него обожающего взгляда. Даже не понимала, что её сорочка теперь мало что скрывает!

— Раздевайся! — буркнул Виллем и, отвернувшись, окончательно сдернул с себя рубашку.

Сзади раздался потрясённый вздох.

— Ну? — он обернулся — предсказуемо, девица и не думала выполнять приказ.

— Я не… Я не могу! — прошептала Илларита.

— Тебя что, не научили, как нужно себя вести в первую брачную ночь? — он сдерживался.

Пока.

Но раздражение буквально рвалось наружу.

Ему хотелось схватить дрянь, сорвать с неё тряпки и сжать горло, чтобы вместо обожания в её глазах появился страх. Даже нет, не страх — ужас!

Она не имела права жить и радоваться, отныне её удел — страдания.

«Рано, — остановил он сам себя. — Консуммация должна быть добровольной! Если я сейчас её напугаю, то придётся ловить по всему замку, и всё неизвестно насколько затянется. Это не говоря о неизбежных слухах. Ещё дойдёт до Пьетро — зачем мне дополнительные проблемы?»

— Научили, — прошелестела Илларита.

— И что тебе сказали?

— Что я должна во всём вас слушаться, не волноваться и не сопротивляться. Вы всё сделаете сами и мне не навредите.

— Так и есть. Я велел тебе раздеться. Выполняй!

Девушка замерла, потом дрожащими руками подтянула вверх сорочку и сняла через голову.

— Отбрось в сторону, — приказал он. — И опусти руки.

Снова судорожно вздохнув, она послушалась.

«Боги, и это — моя жена? Тощий цыплёнок, а не женщина. Грудь, правда, есть, что весьма удивительно. И талия, и бёдра. Но всё равно, какая-то она мелкая!» — мысленно фыркнул его светлость.

И с изумлением почувствовал, что его плоть уже отреагировала и приняла боевую готовность.

«Ну хоть обошлось без возбуждающего снадобья, — подумал Виллем, не сводя глаз с пунцовой от смущения молодой жены. — Признаю — фигурка у неё более-менее. Если бы ещё не видеть её лица…»

И тут его осенило.

— Где твоя накидка?

— Что? А… Там, — девушка, неловко пытаясь прикрыться рукой, показала на дверь в женскую половину.

— Ложись в кровать, — скомандовал герцог и вышел в смежную комнату.

Когда он вернулся с накидкой в руках, Илларита уже лежала в постели, укутавшись по самый нос.

— Нет, жена, так не пойдёт! — он рывком сдёрнул одеяло с девушки и бросил его на пол.

А потом кинул ей кружевную накидку.

— Ляг на спину, раздвинь ноги и накройся вот этим.

Девчонка молча выполнила и это указание. Но опять неверно.

— Да не тело! — рыкнул Виллем, теряя терпение — ему тут и так сложно настроиться, а эта тупит и бесит! — На голову накинь, что б я не видел твоего ли… слёз. Терпеть не могу, когда плачут!

Говоря это, он стянул, наконец, брюки, затем, прогнув перину, взобрался на кровать.

И оглядел открывшуюся картину — на этот раз жена сделала всё, как он приказал. То есть, лежала на спине, лицо закрывало кружево, позволяя дышать, но скрывая её черты, ноги слегка раздвинуты. И только мелко дрожащий мизинец ближайшей к герцогу руки выдавал её состояние.

«Ага, наконец-то дошло, что брак — это тебе не нянькины сказки?»

— Молчи, не реви, терпи, все женщины проходят через это, — буркнул он.

И накрыл её тело своим.

Глава 2

Илларита так и не поняла, удалось ли этой ночью ей уснуть. Она то проваливалась в вязкое марево, то грезила наяву, то просто лежала, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Как только его светлость скрепил их союз, он тут же встал, не говоря ни слова, выдернул из-под неё простынь и ушёл.

Молча.

И она подумала, что муж решил скорее показать гостям и родичам свидетельство её чистоты. И сообщить всем о свершившемся браке, чтобы потом никто их не беспокоил до самого утра.

Старинный обычай, его, как она слышала, давно уже не применяли. Но, возможно, в герцогстве Эмер оно всё ещё было в ходу?

Если так, то хорошо, что Авелан позаботился о её репутации, иначе им бы покоя не дали, требуя представить доказательство невинности невесты.

Она поёрзала и приготовилась ждать возвращения супруга, гадая, можно ли ей надеть сорочку и взять одеяло или надлежит лежать так, как он ей велел?

И осталась, как была.

Единственно, что она себе позволила — стянула с головы накидку и накрылась ею, как покрывалом. Потом замерла, предвкушая, как любимый ворвётся в спальню и сожмёт её в объятиях. А потом скажет, что уже соскучился, расцелует и между прикосновениями губ успеет нашептать много ласковых и тёплых слов.

Например, как она красива. И как он счастлив, что они теперь настоящие супруги.

Но — увы! Время шло, герцог не появлялся.

Илларита сначала лежала неподвижно, потом принялась ёрзать — ужасно хотелось ополоснуться, потому что завершение брачного обряда оставило на ней следы. И те, подсыхая, неприятно стягивали кожу.

Да и лежать на голой перине оказалось не очень удобно — то тут, то там сквозь наперник высовывались части того, чем та была наполнена.

Разумеется, перина для брачной ночи была набита пухом, но даже у самого мягчайшего пуха есть небольшие стерженьки. Они-то, царапая, и доставляли дискомфорт.

Потом к прочим неудобствам добавилось ощущение, что она замерзает. Ведь одеяло так и осталось где-то на полу, а кружево почти не грело.

Помучившись ещё несколько минут, Илларита быстро встала и первым делом посетила купальню, а потом нашла новую простыню и застелила перину. Следом новоиспечённая герцогиня покрутила в руках сорочку, решая надевать или нет. И отложила в сторону, сделав выбор в пользу одеяла.

«Когда любимый вернётся, его встретит чистая постель и свежая жена, — подумала Илларита. — Ему будет приятно, что я об этом позаботилась!»

И всё-таки провалилась в полусон-полуявь.

Очнулась, как от толчка и первые мгновения не понимала, где она и что происходит.

А потом вспомнила — вчера была её свадьба, она вышла замуж. А это её брачная ночь.

За окном слегка посерело, но в спальне по-прежнему царил полумрак, лишь слегка разбавляемый зависшим в углу световым шаром.

Осознав, что точно не спит, она повернула голову и посмотрела на вторую половину кровати.

Пустую. Холодную.

Непримятая простыня, нетронутая подушка лишь подтверждали то, что она уже и сама поняла — Авелан Виллем так и не вернулся…

Её муж провёл ночь в другом месте.

Не выдержав, она закрыла лицо руками. Всхлипнула раз, другой. И непрошеные слёзы побежали по щекам и пальцам. Закапали, пятная белый лён простыни.

Как больно, как обидно!

Только вчера она была на седьмом небе от счастья! Только вчера её чествовали, засыпали подарками и добрыми пожеланиями!

И каким же горьким оказалось пробуждение — не от сна. От грёз и девичьих надежд на счастье!

— Выспалась? — голос герцога раздался неожиданно.

Илларита невольно вздрогнула. И повернулась на звук.

Его светлость обнаружился сидящим на стуле, у дальней стены, что позади кровати. Когда он вошёл и давно ли здесь находится, она не поняла.

А спросить не успела. Потому что супруг ледяным голосом повторил свой вопрос:

— Выспалась? Отвечай, когда я к тебе обращаюсь.

— Д-да, — пробормотала она, пытаясь поймать его взгляд.

А когда поймала, то поняла, что лучше б этого не делала — муж смотрел на неё, как на врага. Или нет, хуже, ведь достойных врагов принято уважать.

На свою молодую жену его светлость смотрел так, будто она была покрыта коростой и источала зловоние — с брезгливостью и пренебрежением.

— Хорошо, — герцог продолжал сверлить её взглядом, — Одевайся и выходи.

Одеваться? Да, сейчас, — Илларита, стыдливо прикрываясь накидкой, бросилась сначала к сорочке, а потом выскочила в смежные покои — туда, где ночью оставила свадебный наряд и где должны были лежать её вещи.

Её сундуки привезли в замок вчера утром — вместе с кортежем невесты. А за день служанки должны были их разобрать и разложить по полкам.

К изумлению Иллариты, полки в гардеробе оставались пустыми. Больше того — нигде не было видно ни одного сундука, и даже свадебный наряд исчез.

— Твоя одежда там, — герцог вошёл за ней следом.

Она посмотрела, куда он указывает, и увидела скромную стопку на краю оттоманки.

Там находились простые хлопчатобумажные чулки, льняная, грубой выделки, сорочка и скромное серое платье. На полу стояла пара крепких ботинок — одежда и обувь простолюдинки, но никак не герцогини.

— Не нравится? — хмыкнул супруг. — Ну, извини, ничего другого ты не заслужила.

И рявкнул:

— Быстро одевайся, сколько тебя ждать?!

Дрожащими руками она натянула одежду, прямо поверх брачной сорочки. И торопливо обулась.

— Волосы подбери, — его светлость указал на чепец, который жена в спешке пропустила.

Она тут же исправила оплошность.

Окинув жену недовольным взглядом, он приказал:

— Иди следом! Не отставай!

И ей пришлось за ним почти бежать, потому что Виллем и не подумал соизмерять свою скорость с её возможностями.

Не сбавляя шага, он пронёсся по коридорам господского этажа. Затем по боковой лестнице, которой, как определила Илларита, пользовались слуги, спустился на самый первый ярус и свернул в новый коридор.

Дойдя до его конца, он показал ей на единственную дверь:

— Входи! Отныне это твоя комната.

Илларита, уже понимая, что увидит, толкнула створку и переступила через порог.

Небольшое помещение с двумя дверьми и одним небольшим окошком. Обставлено скромно, если не сказать — бедно: узкая деревянная кровать с соломенным матрасом и стопкой сероватого белья на подушке. Один простой стол, один стул и массивный шкаф. Каменные стены комнаты, равно как и каменный пол, ничем не прикрыты — ни одного гобелена или ковра.

«За что?!» — она не произнесла ни звука, лишь развернулась, ловя взгляд мужа.

Но он всё прочитал по её лицу.

— Не нравится? — хмыкнул герцог.

И, в один шаг преодолев разделяющее их расстояние, наклонился над Илларитой, заставив ту в испуге прижаться к стене.

— Виллем! — всхлипнула девушка.

— Молчи! — оборвал он её. — Возжелала то, что тебе не принадлежало и убила сестру, так отчего не рада? Или ты думала, я прощу тебе гибель любимой? Ты — не она, Илларита, и никогда, слышишь? — никогда не заменишь её в моём сердце.

Он покачнулся и сжал кулаки.

— Я потерял всё — из-за тебя, — прохрипел, словно ему не хватало воздуха. — Вспоминай об этом каждое утро, когда просыпаешься и каждую ночь, когда ложишься спать! И не жди от меня ни тепла, ни участия, ни любви!

— Если бы я могла изменить прошлое, — прошептала она. — Я бы всё отдала, чтобы мы не поехали на эту прогулку!

— Прошлое изменить невозможно, — бросил герцог, отстраняясь от неё. — Но я могу изменить твоё настоящее и будущее. Отныне ты здесь не госпожа, а чёрная служанка. И каждый день, каждый час, пока дышишь, будешь страдать, искупая свою вину.

Следом, повернув голову в сторону выхода, он крикнул:

— Ома Теофана, войдите!

Через порог переступила опрятно одетая женщина, явно из хорошей семьи.

Но не леди.

— Ома Теофана — моя экономка, — коротко пояснил он Илларите. — Она главная над всеми слугами. Ты тоже обязана ей подчиняться, иначе последствия тебе не понравятся.

Затем Виллем ткнул в Иллариту пальцем, обращаясь уже к домоправительнице.

— Это ваша новая работница. Всё, как я вам объяснял. И… ома, никаких поблажек!

— Конечно, ваша светлость, — ответила та.

Герцог бросил на жену последний взгляд и ушёл, а Теофана упёрла руки в бока и фыркнула:

— Ну, чего стоишь столбом? Работа сама себя не сделает! Быстро за мной — уже Дневное Око взошло, а у нас до сих пор пиршественный зал не приведён в порядок!

Дни сливались в один бесконечный, настолько они были одинаковыми. Впрочем, Ларита к вечеру так уставала, что ей было уже ни до чего — скорее бы ополоснуться, проглотить порцию каши и лечь в кровать.

Ни серые простыни, ни комковатая подушка и слишком тонкое одеяло, ни соломенный колючий матрас уже не приводили её в ужас. Наверное, она просто привыкла, смирилась. И в том состоянии, в каком оказывалась к ночи, уснула бы даже на каменном полу.

Теофана держалась с ней строго, но справедливо.

Илларита не могла сказать, что экономка требует от неё больше, чем от других. Просто другим не пришлось привыкать к новым условиям и физическому труду, они жили так с самого детства. И домашняя работа была для них не в новинку.

Чего не скажешь про графскую дочь.

Нет, она не росла совсем уж белоручкой и кое-что умела — заправить кровать, например. Или накрыть на стол и подшить к платью воротничок.

Но одно дело, когда ты занимаешься этим по собственной инициативе, в охотку, и совсем другое, когда вынужден работать каждый день с рассвета и до заката.

Причём её ставили на самую грязную и тяжёлую работу!

Раньше ей не никогда приходилось оттирать копоть с каминной решётки, выгребать и выносить золу, скрести каменные полы и мыть посуду. Не удивительно, что Ларита делала всё медленно и неумело, постоянно допуская огрехи. И пока она не наловчилась, Теофана заставляла её переделывать работу. Иногда не по одному разу, отнимая время у и так короткого отдыха.

К концу второй недели от бесконечного мытья руки герцогини огрубели и покрылись болезненными красными царапинами. И именно в это время экономка перевела её в кухню.

Сначала Илларита даже обрадовалась — там было тепло, а в бесконечных коридорах и залах замка гуляли сквозняки. Постоянно сползающие чулки и тонкое платье почти не грели, и она откровенно мёрзла. Но выбор одежды, предоставленный ей, оказался невелик.

Шкаф хранил лишь несколько пар самого простого, судя по грубой некрашеной ткани, белья, одно платье — клон того, что она сейчас носила, только коричневого цвета. И один запасной чепец.

Ни шали, ни безрукавки, ни плаща там не было.

Единственная роскошь, какая оказалась ей доступна — собственные купальня и отхожее место. Тоже не бог весть что и ничего лишнего или дорогого. Причём, всё располагалось в одном помещении: небольшая — только сидеть — каменная купель и туалетный стул.

Даже не разделённые ширмой!

Вода бежала самотёком и только холодная. Чтобы ополоснуться, следовало набрать в кухне горячей воды и дотащить её до купальни. Если же девушка хотела искупаться, то одним ведром было не обойтись, и времени на помывку уходило изрядно.

Но не ходить же грязной?

Зато ей не надо было бегать через половину этажа в купальню для женской прислуги. А узнав, где находится отхожее место для слуг, Илларита смирилась и с отсутствием ширмы.

Причём, в отличие от основного помещения, купальня явно была пристроена недавно.

Герцог не обманул — он на самом деле приготовил дом к появлению молодой жены.

Просто не так, как она ожидала.

Голодом её не морили, герцогиня ела то же самое, что и наёмные работники. Конечно, никаких разносолов, сладостей и фруктов — простая, но сытная еда: по утрам каши, на ужин раз в неделю жаркое, два раза рыба, густые похлёбки в другие дни и ежедневно кисель или взвар и много свежего хлеба.

Кормили прислугу в замке дважды — ранним утром и уже после заката, перед сном.

Может быть, потому что она привыкла к другому распорядку или потому что ей приходилось много работать и мало спать, Илларита постоянно была голодна.

Вроде, наелась и встала из-за стола сытой, но уже через три-четыре часа внутри вновь появлялось сосущее чувство.

А до ужина ещё ждать и ждать!

На кухне её сразу приставили к мытью посуды. И вот тут-то она поняла, что зря радовалась теплу — от едкого мыла её руки распухли и саднили ещё сильнее, а краснота не проходила даже к утру.

На третий день её мучений в кухне появился его светлость.

Скользнув равнодушным взглядом по скорчившейся у лохани жене, он сообщил кухарке:

— Через час я жду гостей. Приготовь хороший сладкий стол на двоих.

Превозмогая боль, Илларита машинально оттирала миски, не вслушиваясь, что Виллем говорит.

Ей хотелось есть, спать, освободить ноги от неудобных, слишком тяжёлых для неё башмаков. И чтобы кожа на руках перестала гореть огнём.

— Справляешься? — внезапно раздавшийся над ухом голос мужа заставил её вздрогнуть и выронить очередную миску.

— Справляется, но с трудом. Перевела сюда, но она и тут еле шевелится, — экономка возникла, словно из ниоткуда, ведь ещё минуту назад её

«Наверное, кто-то из слуг за ней сбегал», — отрешённо подумала Ларита.

Она так устала, что грубость супруга почти её не задела.

Одна мысль — скорее бы ужин и… спать!

Его светлость ещё пару секунд молча постоял возле жены и прежде чем уйти, приказал Теофане:

— Когда соберут закуски, пусть их отнесёт мне она. Я буду в своей гостевой.

И вышел.

Глава 3

— Поторопитесь, леди, — бросила ей ома Теофана. — Вам надо перемыть всё за час, иначе придётся доделывать после того, как выполните приказ милорда. И вы рискуете остаться без ужина.

Илларита мысленно пожала плечами — она, конечно, постарается, но…

Руки горели огнём.

«Удивительно, — чтобы хоть как-то отвлечься от боли, она попыталась переключиться, — экономка и остальные слуги обращаются ко мне исключительно, как к леди. То есть, все в замке прекрасно знают, кто я такая. При этом Теофана помыкает мной, как самой ничтожной из служанок, а другие старательно избегают любого общения. Но такое положение не может длиться вечность! Если я не сломаюсь раньше, не заболею и не умру — ведь лечить меня никто не собирается — то мне осталось потерпеть пять месяцев и две недели. Когда выйдет срок уединения молодых, ко мне приедет папа. Увидит, как со мной тут обращаются, заберёт домой и попросит жрецов аннулировать брак!»

И как могла, ускорилась, потому что пропустить ужин — последнее, чего она хотела. Ей нужны силы, иначе она просто не дотянет до освобождения!

Едва Илларита отставила последний бокал, как её уже позвали:

— Леди, блюда для гостя и его светлости готовы. Несите скорее, милорд не любит ждать!

Она сполоснула руки и промокнула их чистым полотенцем, мельком отметив, что кожа кое-где полопалась и из ранок сочится прозрачная жидкость.

— Ох, леди, — ахнула кухарка, — что это с вами?!

Экономка услышала и тут же подошла, с неудовольствием уставившись Иллариту.

— Опять с вами проблемы! Надо же — цыпки, но какие запущенные! Почему не сказали раньше? И как вы собираетесь показаться перед гостями и его светлостью? Леди, какая же вы бестолочь! Стойте тут!

После чего обратилась уже к кухарке:

— Тарина, есть чистые перчатки для выпечки?

— Есть, ома Теофана. Принести?

— И поскорее.

Тарина вернулась буквально через полминуты и протянула девушке белые хлопчатобумажные перчатки.

— Надевайте скорее!

Прикосновение к ранкам вызывало боль, но Илларита перетерпела и справилась.

— Ну вот, теперь другой вид! — довольно кивнула Теофана. — Вечером принесу вам мазь.

Она что-то ещё говорила, но Ларита уже взяла поднос и пошла с ним на выход из кухни.

— Гайко, проводи леди до гостиной его светлости. А то она, чего доброго, заблудится, чай остынет, и мало нам всем не покажется.

Мальчик догнал Иллариту уже в коридоре, обернулся и подмигнул:

— Леди, держитесь за мной! Я покажу короткую дорогу!

И припустил вперёд.

Идти с тяжёлым подносом было не так легко, тем более что она боялась споткнуться. И когда она, наконец, добралась до нужной двери, мальчик уже начал приплясывать от нетерпения.

— Вот, туточки, — выпалил он и рванул обратно.

Илларита несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, выравнивая дыхание и успокаиваясь.

Потом изловчилась постучать.

— Входи! — голос его светлости.

Она толкнула дверь, вошла и на мгновение замерла — герцог сидел на диване, а рядом с ним — в недопустимой близости, если только они не были родственниками — находилась очень красивая женщина.

Дорого и со вкусом одетая, совершенно Илларите незнакомая. По крайней мере, она не помнила, чтобы эта леди присутствовала на их свадьбе.

Скользнув по вошедшей девушке равнодушным взглядом, гостья, нисколько её не стесняясь, потянулась к Виллему и провела пальцами по его скуле, задевая подушечками губы мужчины.

А потом мурлыкнула, чтобы у Иллариты уж точно не оставалось сомнений в характере их отношений:

— Мой лев, как я соскучилась! Не дождусь, когда ты отнесёшь меня в спальню.

Руки Лариты невольно дрогнули, поднос опасно наклонился, посуда звякнула. А сердце девушки жалобно трепыхнулось и рухнуло куда-то вниз.

— Чего стоишь? Накрывай на стол! — рыкнул на неё Виллем.

Затем, глядя жене в глаза, снял руку любовницы со своего плеча и запечатлел на ней поцелуй.

Это послужило своеобразной пощёчиной — Илларита отмерла и повернула к столу.

Опустив голову, чтобы муж не заметил, насколько ей не по себе, опальная жена переставила на него посуду с закусками и кувшин с горячим напитком. Но больные руки плохо слушались, и одна тарелка выскользнула, упав прямо на стол. К счастью не разбилась, но звон привлёк внимание сидящей на диване парочки.

— Милый, — подала голос незнакомка, — где ты нашёл такую неумеху? Выгони её прочь и скажи экономке, чтобы наняла другую прислугу.

И прежде чем герцог успел что-нибудь ответить, женщина встала, быстро подошла к Илларите и схватила её за рукав:

— Ты только посмотри — она строит из себя благородную? Жалкая деревенщина, зачем ты их надела и где только взяла? Белые перчатки не сделают тебя леди, — поучающим тоном добавила она. — Тем более такие, как эти — короткие, грубые, даже не из тонкой кожи.

Она сдёрнула одну перчатку и замерла, увидев покрасневшую, воспалённую кожу.

— Духи предков, что это?! Виллем, кто её прислал, она же больна?

Его светлость молча наблюдал за сценой.

— Это проказа, да? — завизжала его гостья. — Или холера?! Боги, я заболею и умру?! Кто тебя подослал, мерзавка? Или нет, не отвечай, просто исчезни! Виллем, душа моя, немедленно избавься от этого недоразумения и пригласи ко мне лекаря!

И герцог, наконец, отмер.

В два шага он очутился перед Илларитой, схватил её руку и поднял повыше, рассматривая.

— И… давно это у тебя? Дедея, помолчи!!!

Визг прекратился.

— Несколько дней, — ответила Илларита. — Было лучше. Наверное, это из-за едкого мыла.

Его светлость скрипнул зубами:

— Едкое мыло? И… кто тебе его дал?

— Никто. Я просто мыла посуду…

— Иди к себе, — буркнул герцог.

— Милый, ты что, не прогонишь её? — всхлипнула Дедея. — Но как же я? Вдруг это зараз…

— Дедея, тебя это тоже касается — иди к себе, — рыкнул Виллем. — И не выходи, пока не позо…

И это последнее, что Илларита успела услышать, прежде чем за ней закрылась дверь.

— А где посуда? — ома встретила её уже у лестницы. — Вы что, оставили всё там? Или его светлость послал вас за добавкой?

И только тут она обратила внимание на руки Иллариты без перчаток.

— А где… Зачем вы их сняли?

Лари, не останавливаясь и ничего не объясняя, прошла мимо. И Теофана припустила следом:

— Леди, да

— Его светлость приказал мне уйти к себе, — на ходу объяснила Илларита.

— А-а! Ну тогда ладно, — обескуражено пробормотала экономка.

И отстала.

Ларита дошла до своей комнаты и первым делом направилась в купальню. Там она сполоснула горевшие огнём кисти, потом осторожно промокнула их полотенцем.

Жжение несколько уменьшилось, но не прошло совсем.

Устало вздохнув, девушка присела у стола, опустила голову на сложенные крест-накрест руки и ненадолго провалилась в забытьё.

— Леди! — непривычно-подобострастный голос экономки вернул в действительность. — Лекарка пришла. Покажите ваши… повреждения.

Лари открыла глаза и выпрямилась — кроме омы в комнате находилась незнакомая женщина: среднего роста, телосложения и возраста, одетая в тёмное платье. Волосы незнакомки были спрятаны под чепец, в руках корзинка. А ещё от женщины шёл довольно приятный аромат скошенного луга с тонким цветочным шлейфом.

— Ясного дня, миледи! — неожиданно звонким голосом поздоровалась она. — Я — Каррина, травница. Покажите, что с вашими руками? Ома Теофана сказала, что они пострадали от мыла для посуды?

Опальная герцогиня молча протянула к ней обе ладони.

Лекарка бережно взяла её правую руку за неповреждённое запястье и, осторожно поворачивая, внимательно осмотрела. Потом то же самое проделала с левой. Затем провела пальцем по коже на тыльной стороне кисти и чуть дальше — по предплечью.

— О…

— О!

— О!!!

— Леди, у вас очень нежные ручки, — произнесла она после паузы. — Они не привыкли к грязи, холоду и постоянной влажности — в этом вся причина! Мыло ни при чём, оно обычное.

— Я так и сказала его светлости, — оживилась экономка. — Мы много лет берём мыло в одной лавке, и ни у одной посудомойки ничего подобного не возникало!

— Я приготовлю для вас особую мазь, — продолжала лекарка, — и через час пришлю с мальчиком. Она быстро заживит повреждения, даже следов не останется. Но, леди, вам нельзя возиться с водой! По крайней мере, с холодной и долго! А если всё-таки этого не избежать, тогда лучше защищать руки непромокаемыми перчатками. Такие носят алхимики, передайте его светлости, что вам нужно две-три пары.

И, воспользовавшись тем, что Теофана как раз выглянула в коридор, травница быстро прошептала:

— Леди, в замке столько прислуги, зачем вы стараетесь всё делать сами? Вы новобрачная, ваше дело наслаждаться жизнью и поскорее родить мужу наследника! А уборкой пусть занимаются горничные и поломойки! Милорду не понравится, что у его жены руки простолюдинки!

И громко, так как экономка уже вернулась:

— Смазывать надо три раза в день, а на ночь ещё надевать перчатки из мягкого хлопка.

Илларита благодарно ей улыбнулась, но ответить не успела — в комнате появился ещё один гость.

Вернее, не гость, а хозяин и этой комнаты, и всех, кто здесь присутствовал, включая герцогиню.

— Ну что там? — спросил он, коротко мазнув по жене взглядом. — Это излечимо?

— Да, конечно! — залебезила Теофана. — Трав…

— Помолчи, с тобой я позже побеседую, — оборвал её герцог и переключился на лекарку:

— Я слушаю!

— Ничего страшного, просто у вашей…, - Каррина осеклась, не зная, как обозначить пациентку. — У леди слишком нежная кожа. Всё случилось из-за холодной воды и сквозняков в коридорах. Руки леди постоянно были мокрыми, поэтому кожа на них воспалилась и потрескалась. А потом горячая вода с мылом довершили начатое. Я пришлю мазь, которая за неделю вылечит все цыпки. Но чтобы не случилось повторения, не разрешайте леди заниматься стиркой и мытьём посуды и полов!

И она склонила голову в знак того, что закончила.

— Хорошо, держи, — герцог кинул лекарке монету, которую та ловко поймала и тут же спрятала в складках юбки. — Иди и скорее пришли лекарство! Гайко тебя проводит.

Травница исчезла, и тогда его светлость повернулся к экономке:

— Ома, объясни! Ведь это, — он небрежно кивнул на Иллариту, — не за час произошло. И не за день. Куда ты смотрела?!

— Но вы сказали — без поблажек, — пролепетала та. — Я не требовала от… леди ничего сверх того, что обычно выполняют другие служанки!

— Без поблажек не значит — до болезни или членовредительства! В следующую седмицу открытие ярмарки в Лаепро, мы с моей… обязаны присутствовать. Что скажут подданные, если увидят это?

Он ткнул пальцем в воспалённые кисти Иллариты.

— Они заживут! — воскликнула экономка. — Травница обещала, что даже следа не останется.

— Надеюсь, иначе…, - его светлость бросил на Теофану многообещающий взгляд.

И повернул к выходу.

— Милорд, — кинулась за ним ома. — Что мне делать с… леди? Она должна продолжать работу или пусть сидит в комнате, пока руки не заживут?

Виллем бросил на жену короткий взгляд, и поморщился.

— Сегодня никакой работы. А завтра… Ты слышала, что сказала лекарка? Без воды! Пусть выполняет другие обязанности, где ей не придётся пачкать и мочить руки.

И он шагнул через порог.

Илларита медленно выдохнула — пронесло, да?

Но оказалось, что рано — герцог тут же вернулся и навис над ней, приподняв пальцами её голову за подбородок.

— Ты это, — другой рукой он показал на её пострадавшую кожу, — заслужила. Моя бы воля, я бы тебя вообще не лечил, но… Но не хочу объяснять твоему отцу, что это не жестокость, а восстановление справедливости. Он не переживёт, если узнает, кто погубил его старшую дочь!

Ларита почувствовала, как по щекам побежали непрошеные слёзы.

— Даже не надейся, — его светлость искривил губы в презрительной усмешке, — что я куплюсь на твоё раскаянье и жалкие попытки надавить на жалость!

И, повернув голову в сторону коридора, громко позвал:

— Ома Теофана!

— Я здесь, ваша светлость! — тут же в дверном проёме материализовалась экономка.

— Я придумал, чем будет заниматься леди Илларита: с завтрашнего дня она поступает в подчинение к Дедее. Будет подавать ей одежду, накрывать на стол и выполнять обязанности личной горничной, за исключением той работы, какая требует применения воды. Проследи, чтобы леди не отлынивала, и моя гостья была всем довольна.

Глава 4

Мазь, которую прислала травница, оказалась просто чудодейственной!

Уже после первого применения воспаление уменьшилось, а зуд и жжение почти сошли на нет.

Наутро Теофана, как и накануне вечером, лично принесла ей еду прямо в комнату.

— Его светлость приказал, чтобы вы пока не появлялись в общей столовой. И когда выходите из своей комнаты, то всегда надевали перчатки.

«Герцог не хочет, чтобы слухи о плохом обращении дошли до моего отца», — догадалась Илларита.

Но вслух, конечно же, ничего не сказала.

Ей даже удобнее есть у себя,

Затем экономка придирчиво осмотрела руки герцогини и, поджав губы, вынесла вердикт:

— Сегодня вы можете приступить к обязанностям горничной при гостье милорда, оме Дедее. Но помните — никакой воды и непременно перчатки!

— Я не забуду, — ответила Ларита.

Ома Дедея — высокая, стройная, очень красивая и ухоженная женщина, свою новую горничную встретила у порога покоев.

Будто не только ждала, но и готовилась.

— А ты горазда спать, как я погляжу! — выпалила она, тыкая Илларите, словно та была простолюдинкой. — Ну ничего, ты у меня быстро избавишься от этой привычки! Итак, для начала…

И ома пару минут перечисляла, что именно Ларита должна выполнить «для начала».

День тянулся и тянулся, она уже не чуяла под собой ног, а фаворитка его светлости придумывала всё новые и новые задания.

— Перевесь мои платья по цветам! Нет, так нехорошо… Верни, как было.

А платья все длинные, с оборками, воланами, тонким шитьём — очень дорогие и мнущиеся. Пока одно снимешь, пока на поднятых вверх руках, чтобы подол не касался пола, перенесёшь на новое место — умаешься. А их пятнадцать!

Не успела разобраться с одеждой, как гостья придумала следующее поручение.

— Милорд вчера никак не хотел расставаться, и мы почти два часа гуляли в саду. Мои ботинки для прогулок изрядно запылились, немедленно приведи их в порядок. Что значит — тебе нельзя мочить руки? Да хоть языком мой, мне без разницы. Но если через полчаса они не заблестят, я пожалуюсь Виллему, и ты будешь наказана!

С ботинками она кое-как справилась и даже почти не намочила перчатки. Но Дедея всё равно осталась недовольна.

— Безрукая! Смотри — царапина! Откуда она? Тёрла сухой тряпкой?! Им цена три серебряных!

— Но она уже была!

— Замолчи! Я доложу милорду, пусть он взыщет с тебя стоимость новых ботинок! А ты… Принеси мне взвар из груш и чего-нибудь вкусного на перекус.

— Что именно принести — булочек, сухариков или чего-то другого?

— Откуда я знаю, что из готового есть на кухне? Возьми на свой вкус.

А когда Илларита внесла в комнату уставленный яствами поднос, Дедея сморщила носик:

— Ты для кого это принесла, для посудомоек? Я такое не ем! Впрочем, не сомневалась, что твой вкус далёк от уровня настоящей леди! Унеси всё обратно, я передумала. Как вернёшься, набери мне ванну. И проследи, чтобы вода была приятно-тёплой, ни в коем случае не горячей и не холодной!

— Но я не могу мочить руки, — осторожно напомнила Илларита.

— Это ты его светлости можешь заливать, пока он ещё не поймал тебя на лжи! — фыркнула Дедея. — А лично мне уже сейчас всё равно, что там у тебя не так, что нельзя, что можно. Просто имей в виду — если ванна меня не устроит, ты сильно пожалеешь!

Выкрутилась и тут, но для этого пришлось изловчиться и проверять температуру воды локтем. Но сначала натаскать с первого этажа горячей воды.

К концу дня Лари едва держалась на ногах.

После купания несносная гостья продолжила муштру. Или издевательство?

— Принеси оливковое платье, и помоги переодеться — любимый ждёт меня к ужину. Пока я с его светлостью, прибери всё в ванне и спальне, приготовь лучшую сорочку и не входи, если на двери будет висеть розовый шарф. После ужина милорд непременно захочет меня проводить и почти наверняка решит остаться на ночь. Чтобы к нашему возвращению тут и духу твоего не было!

Забегавшись по бесконечным поручениям, Лари не смогла пообедать, а к ночи так устала, что ей кусок в горло не лез.

Но силы завтра ей понадобятся, поэтому она вяло жевала остывший ужин, представляя, как её муж проводит время со своей… гостьей.

Сомнений ни у кого в замке больше не осталось: Дедея — фаворитка герцога. И прислуга, почувствовав откуда дует ветер, уже заискивающе заглядывала ей в глаза и наперебой старалась угодить.

И тем унизительнее было положение настоящей герцогини — Виллем заставил законную супругу прислуживать любовнице!

Герцог появился, когда она уже легла в постель, но уснуть ещё не успела.

Без предупреждения, без стука — он просто распахнул дверь и шагнул внутрь комнатки.

— Дедея на тебя жаловалась.

Сказал это и посмотрел так, что ей захотелось провалиться сквозь кровать, а лучше и сквозь пол.

— Кажется, я вчера всё объяснил и не понимаю — чего ты добиваешься? Думаешь, будешь игнорировать мои распоряжения, и я их отменю?

— Я делала всё, что она мне поручала и не моя вина, что ваша, милорд, гостья сама не знает, чего желает, — буркнула Илларита. — Ей и духи не угодили бы.

И испуганно сжалась: «Что я творю?! Разве можно перечить мужчине, тем более, супругу?!»

— О, голосок прорезался, — усмехнулся герцог. — Напомню — ты не в том положении, чтобы требовать к себе какое-то особое отношение. Вернее, оно у тебя и так особое — обычно я так с женщинами не обращаюсь! Подчеркну — только с достойными женщинами, ты же к ним не относишься.

Он помолчал, внимательно наблюдая за выражением лица Иллариты.

— А если я беременна? — прошептала девушка. — Ведь вы… мы… брачную ночь…

И порозовела.

— Ты не можешь быть беременной, — ответил герцог, — потому что я не дарил тебе своё семя. И раз уж ты сама заговорила о ребёнке, то…

Он помолчал, словно собираясь с мыслями или подбирая слова.

— Ребёнок очень нужен, но мне противна сама мысль, что я могу смешать свою кровь с кровью убийцы. Поэтому наследника родит Дедея, но все будут считать его матерью тебя, мою… супругу.

Последнее слово он буквально выплюнул.

— Буквально час назад выяснилось, что она уже носит моего сына, поэтому завтра я пошлю твоему отцу гонца с радостной вестью. И сообщу, что ради покоя герцогини лекари рекомендуют до рождения малыша отменить все посещения. Ты увидишь отца только на обряде принятия ребёнка в род. Что до Дедеи — её жизнь теперь намного важнее твоей, поэтому ты будешь выполнять все её капризы! А если попробуешь расстроить, нагрубить или огорчить…

Он полоснул Лариту взглядом.

— То моя жена подарит мне наследника и умрёт от родовой горячки.

С последними словами он наклонился над Илларитой, вынудив её буквально вжаться в подушку.

Девушка зажмурилась, натянув одеяло до самого носа, но его светлость не уходил, продолжая над ней нависать. И она не выдержала — приподнялась, храбро посмотрела в глаза

— Вы, милорд, только что сказали, что Дедея для вас важнее всех? Странно, а куда подевалась ваша любовь к Милитте? Её тело ещё даже не нашли, не предали земле, а вы уже ждёте ребёнка от другой? Получается, Дедея у вас была одновременно с Милиттой. Вы изменяли моей сестре, лицемерно называя её любимой!

— Не смей! — зарычал его светлость. — Не смей касаться имени Милли! Да, Дедея была и раньше, но только потому, что я мужчина и у меня есть определённые потребности! После свадьбы с Милиттой фаворитка бы вышла замуж за кого-нибудь из преданных вассалов, оскорблять жену я не собирался. А теперь мне не для кого хранить верность и истязать себя воздержанием. К тому же, ребёнок сейчас весьма кстати.

— Ребёнок от любовницы, — задумчиво произнесла Илларита. — Как вы хорошо всё распланировали, милорд! Но что будет, если я не доживу до её родов?

— С чего бы это? — после короткой паузы поинтересовался его светлость. — Ты про руки? Но от этого не умирают, я узнавал у лекарки.

— Что будет с вашим бастардом, — повторила девушка, — если я покину этот мир до того момента, как ваша фаворитка разрешится от бремени?

Виллем молчал, с изумлением наблюдая за супругой: «Надо же, голос прорезался? Осмелела… Видимо, я был с ней слишком мягок!»

— Ничего хорошего, верно? — не дождавшись ответа, добавила Ларита. — Ни для вас, ни для этого ребёнка.

И неожиданно произнесла, нет, почти приказала:

— Отойдите, милорд, вы заслоняете мне свет!

Он машинально отступил, глядя на жену так, как смотрел бы на говорящего коня или внезапно ожившую мебель — недоверчиво и с неподдельным изумлением.

Девушка приподнялась, принимая сидячее положение, и его взгляд невольно прошёлся по её плечам, ключицам и тонким рукам.

«Набор костей, — фыркнул Виллем про себя. — Но какие вопросы она задаёт! Откуда что взялось?!»

— Так вот, милорд, я нужна вам, — она продолжала, не замечая выражения его лица, — как жена, как единственная наследница своего отца! Моя репутация — это ваша репутация! Моё унижение — это ваше унижение. И моя смерть — это, в каком-то роде и ваша смерть. То есть, ваших планов. Поэтому определитесь уже, что для вас важнее — месть или графство Сафир? Если первое — то зачем вам ребёнок от фаворитки? Бастард никогда не наследует отцу, даже если тот его признал и растил наравне с законными детьми. Даже если он единственный его сын!

Герцог стиснул кулаки — девица говорила правду — если с женой что-то случится, то он никогда не сможет узаконить ребёнка от Дедеи!

— А если для вас важнее графство, тогда зачем вы рубите ветку, на которой сами же и сидите? Боюсь, девять месяцев мне не выдержать… И рано или поздно слух о том, как вы обращаетесь с женой, выйдет за пределы замка. Подумайте, вам точно нужна такая слава?

— Ты погубила мою невесту, свою старшую сестру, — глухо бросил Виллем. — И я отношусь к тебе так, как ты этого заслуживаешь — не больше, не меньше.

— Да, я виновата и за это сама себя корю каждый день! — горько произнесла Лари. — Но всё случилось непреднамеренно, без злого умысла! А вы убиваете меня специально! Каждый день, медленно и неотвратимо. Думаете, Милитта была бы счастлива, если бы узнала, как вы надо мной издеваетесь?

— Ты не понимаешь, — рявкнул герцог, — я любил, а ты её погубила! Живёшь тут, дышишь, даже права качать пытаешься. А Милитты больше нет!!!

— Если вы не остановитесь, то скоро и меня не станет, — ровным голосом произнесла Илларита. — Долго так я не выдержу, и если не вы сведёте меня в могилу, то это сделает ваша фаворитка!

— Тебя не морят голодом, не заставляют работать в лесу или в поле. Ты не делаешь ничего сверх того, что выполняют обычные служанки, а от унижений ещё никто не умирал, — буркнул его светлость. — Если же ты рассчитываешь, что я пойду на поводу и отменю наказание, то ты просто тратишь время впустую. Я не позволю убийце жить долго и счастливо!

— Знаете, милорд, — Илларита отбросила одеяло и выбралась из кровати, — если вы рассчитываете, что я испугаюсь и признаю этого ребёнка, то вы просто тратите время впустую. Я лучше умру, чем позволю моему палачу и его бастарду стать владельцами графства Сафир! Не советую забывать, что без меня у вас не может быть наследника, а вот у меня без вас — может!

Последние слова девушки произвели на Виллема сокрушительное впечатление: «Она что, смеет мне угрожать?! Совсем с ума сошла? Кажется, я на самом деле слегка перегнул…»

Девушка стояла перед ним — тоненькая и хрупкая, с идеально ровной спиной и высоко вздёрнутым подбородком. В одной сорочке, правда, грубой и мешковатой, но всё равно не до конца скрывающей изящную фигурку жены.

И босиком.

— Спасибо за предупреждение, — процедил он. — Я приму меры.

По телу Иллариты прошла дрожь, но она и с места не двинулась.

«Слабоумие и отвага — убийственное сочетание!» — фыркнул он про себя.

А сам никак не мог отвести от неё глаз.

Почему-то Виллема особенно зацепили не отчаянно-храбрый взгляд юной герцогини, не глупая попытка девушки противостоять ему, не ещё более глупые намёки о её возможной измене, а вот эти изящные ступни с тонкими щиколотками и трогательно-розовыми пальчиками. На фоне тёмного, истёртого каменного пола они смотрелись особенно пронзительно.

Он знал, как быстро камень вытягивает тепло и удивлялся, что жена терпит и даже не переминается.

И впервые за всё время он увидел перед собой не убийцу и не обманщицу, а очень юную, испуганную, но не сломленную девочку.

Всего на одно мгновение.

Потом он сморгнул, и наваждение пропало.

— Ты хочешь заболеть? Не надейся на поблажки — для тебя простуда не повод отлынивать от работы, — буркнул Виллем, уводя разговор от скользкой темы. — Потом, меня никогда не привлекали тощие, синие цыплята, поэтому лучшее, что ты можешь сейчас сделать — это залезть обратно в кровать. Будет так, как я решил, ясно?

И вышел, со всей силы саданув дверью о косяки.

Глава 5

Илларита тут же, будто у неё разом закончились все силы, сломанной куклой упала на кровать. И несколько минут просто лежала, пытаясь осмыслить, что только что произошло.

Ничего нового, просто муж в очередной раз её унизил. Но заодно — специально или нечаянно — Виллем приоткрыл завесу над их будущим, и ей стало окончательно понятно, что выхода нет и не будет.

Чтобы она

Не Дедея, так другая — герцог всегда найдёт, кем её заменить. А когда вдоволь наиграется, когда натешит своё самолюбие или ему просто надоест её видеть, она умрёт…

И внезапно пришло осознание, что она больше ничего не чувствует — ни горечи из-за потери сестры, ни любви к своему супругу.

— Я же не хотела ехать к обрыву, — прошептала Илларита. — Но Милли сказала, что хочет принести домой букет жарков. А они растут только на той скале. И я, глупая, решила не портить ей последний день в отчем доме. Если бы я тогда отказалась, Милли была бы жива, а я так и не узнала бы, в какое чудовище меня угораздило влюбиться!

Она замолчала, понимая, что уже не испытывает к Виллему нежных и тёплых чувств. Что её к нему совсем не тянет, а как раз наоборот. И единственное, о чём она мечтает — вернуться в родительский дом и снова стать незамужней.

Любовь, подарившая ей столько радости и горя, ушла, оставив после себя дыру в груди и твёрдое убеждение — больше никогда, ни за что, ни кого!

А ещё она так устала бояться и молчать, что совершила непоправимое — вступила с герцогом в спор. Более того, посмела ему угрожать. Да, не напрямую, а завуалировано. Но сам факт!

Не удивительно, что его светлость пришёл в бешенство, но на этот раз чаша её терпения переполнилась.

«Лучше смерть, чем такое существование! Милли, почему ты, а не я? Как бы я хотела поменяться с тобой местами!!!» — простонала она мысленно.

И залилась слезами, незаметно для себя провалившись в тяжёлый, тягучий и мутный сон.

Очнулась, будто от толчка.

Вернее, от голоса когда-то любимого мужчины. Звук пробивался, словно сквозь толщу воды, безжалостно возвращая в реальный мир.

— Вставай!

Толком не проснувшись, она буквально слетела с кровати. И обнаружила, что его светлость, полностью одетый и как всегда, в отвратительном настроении, стоит напротив и сверлит её взглядом.

— У тебя десять минут, — продолжал командовать Виллем. — Быстро одевайся и выходи на улицу.

— Зачем?

— Не забывайся! Если вчера я, проявив терпение, не наказал за дерзость, то это не значит, что так будет всегда. Я — мужчина, супруг. Ты — преступница и моя жена. Я говорю — ты делаешь. Молча!

Но что-то внутри неё продолжало противиться и самому герцогу, и его приказам, не позволяя держать язык за зубами.

— Иначе что? Учтите, милорд, я больше не собираюсь молча терпеть! — выпалила Илларита, подспудно ожидая, что его светлость вспылит и запретит ей покидать комнату.

Ей бы этого так хотелось — целый день без Дедеи, без Теофаны и без него самого! Пусть запрёт её, оставит без еды, накричит — она будет этому только рада.

Но неожиданно Виллем снова спустил ей дерзость.

— Ты хочешь знать? Хорошо, я отвечу. Я много думал над тем, что ты мне сказала. И признаю — ты права, без тебя не обойтись, но и жить в постоянном противостоянии тоже не годится. Дедее нужен покой, чтобы спокойно выносить и родить, я не могу рисковать здоровьем ребёнка. А ещё относительный покой нужен и тебе самой, ибо я не хочу раньше времени тебя сломать. Сейчас мы съездим в одно место, и я объясню, как ты можешь заслужить если не прощение — согласись, смерть невесты простить невозможно! — то хотя бы сносную жизнь. Через десять минут жду во дворе.

И вышел, оставив её в растрёпанных чувствах.

Несколько дезориентированная, Илларита, тем не менее, не растеряла способность мыслить. И понимая — выдержки Виллему надолго не хватит, тем более что злить мужа ещё больше не в её интересах, она поспешила привести себя в порядок.

— Леди, его светлость приказал мне вас сопроводить, — стоило выйти в коридор, и к ней подошла служанка. — Идите за мной!

Скоро стало понятно — они идут не к парадному входу, а к чёрному: герцог не уставал напоминать, какое место в его сердце и доме занимает законная жена.

Выйдя во двор, Ларита увидела у крыльца запряжённую двумя лошадьми коляску. Точь-в-точь, как та, на которой они с Милли отправились гулять…

Воспоминания накрыли с головой, Илларита попятилась, но муж не позволил ей сбежать.

Он в два шага настиг её, схватил на руки и не слишком аккуратно буквально забросил на сиденье. Затем запрыгнул сам и, взяв вожжи, пустил лошадей крупной рысью.

Спустя полчаса она поняла — они направляются к границе графства!

И отчаянная надежда затопила её с головой — неужели жестокий супруг решил вернуть её отцу? Это позор, да, но зато ей не придётся терпеть издевательства!

И тут же поникла — Виллем ясно сказал, что собирается узаконить бастарда, а для этого нужна герцогиня. Живая и, что более важно, якобы выносившая ребёнка. Но если она будет жить в доме отца, то выдать её за беременную не получится!

«Значит, он придумал мне что-то другое. Что-то такое, из-за чего я перестану протестовать и окончательно смирюсь со своей участью…»

И её сердечко похолодело от плохих предчувствий.

Между тем коляска бодро катилась по накатанной и ухоженной дороге. Его светлость уверенно правил лошадьми и совсем не обращал внимания на сжавшуюся в углу Иллариту.

Пока впереди не показалась граница графства.

Тогда Виллем свернул в сторону и остановил упряжку. А потом встал, извлёк из-под сиденья отороченный мехом горностая лёгкий женский плащ и бросил ей в руки.

— Надень так, чтобы плащ полностью закрывал платье! И накинь на голову капюшон.

Решив не спорить, она выполнила требование, но не удержалась от вопроса:

— Куда… мы едем?

— Увидишь, — ответил супруг, возвращая коляску на дорогу. — Учти, максимум, что тебе дозволено сделать, это помахать рукой. Но не смей отрывать рот или высовываться — последствия тебе совсем не понравятся.

Скоро она поняла, что он имел в виду: стоило им въехать на территорию Сафир, как все встречные, узнавая его светлость и догадываясь, что за женщина сидит с ним рядом, сначала отвешивали им почтительные поклоны, а потом принимались выкрикивать приветствия и добрые пожелания леди Илларите.

А у той сердце кровью обливалось — вот же спасение, совсем близко! Крикни она, что герцог удерживает её силой, обижает, хочет убить, и подданные тут же окружат коляску, не позволяя двигаться дальше. Кто-нибудь непременно бросится к графу, и он…

Тут она вспомнила, что отец с трудом

Новый скандал его просто добьёт!

Тогда герцог, наконец, получит то, ради чего на ней женился. А она… она последует за Милиттой.

Ларита до крови прикусила себе внутреннюю поверхность щеки — прогоняя несбыточные мечты, возвращая себя в реальность.

«Я не смогла спасти Милли, но я могу защитить отца! Пока фаворитка Виллема не родила, я в относительной безопасности. А это значит, что я должна с пользой распорядиться этим временем. И для начала будет полезно узнать, куда и с какой целью он меня везёт».

Она высвободила одну руку и, осторожно подглядывая из-под капюшона, помахала ею, отвечая этим на крики подданных.

Подспудно Илларита ждала, что герцог направит лошадей влево — к графскому замку, но он повернул вправо, всё дальше и дальше уезжая от тракта, от людей, от спасения.

Неширокая лесная дорога всё время петляла, и через некоторое время до девушки дошло — его светлость правит к обрыву! Туда, где погибла его невеста…

Внутренне сжавшись, Лари пообещала себе, что при муже не проронит ни слезинки, а оплачет сестру по возвращении, когда останется одна. Горе — искреннее горе — не терпит публичности. Тем более что герцог всё равно ей не верит.

Наконец, коляска качнулась, останавливаясь, и лошади тут же зафыркали и потянулись к растущей у дороги траве.

Ларита откинула капюшон, огляделась: интуиция не подвела — они неподалёку от обрыва. Вон там, за деревьями, где виднеется просвет…

Она судорожно вдохнула внезапно ставший колючим воздух, и почувствовала, что её бьёт крупная дрожь.

— Плащ оставь на сиденье, — приказал Виллем, — он только помешает. И выходи.

Руку подать ей он, разумеется, даже не подумал. Пришлось справляться своими силами и не очень удачно.

Потому что она умудрилась зацепиться подолом и вместо того, чтобы грациозно покинуть коляску, буквально выпала из неё, больно ударившись коленями о каменистую землю.

Герцог фыркнул, пробормотал что-то вроде «обе левые», рывком поставил её на ноги и сразу отошёл. Словно любое прикосновение к ней вызывало у него отторжение.

Ларита поправила платье и осмотрела подол — к счастью, немаркий цвет платья почти не изменился, а грубая ткань выдержала удар и не украсилась прорехами. Так что пострадали только колени Иллариты. И её гордость.

— Идём, — муж схватил её за предплечье и потянул за собой к просвету.

Туда ей точно не хотелось, ещё и ранки саднили, но его светлости было всё равно на состояние нелюбимой жены и её собственные желания. Он шёл и тащил за собой с такой решимостью, словно собирался дойти до обрыва и столкнуть вниз…

Вот и это место — высокий уступ, с одной стороны которого открывался красивый вид на лес и горы, а с другой стороны тут и там среди деревьев мелькали огненные головки жарков.

Цветов, которые Илларита теперь почти ненавидела.

«Если бы Милли не захотелось нарвать букет… Если бы я отговорила её от поездки или мы хотя бы взяли с собой слугу! Если бы я удержала вожжи…»

Девушка тряхнула головой, прогоняя лишние мысли. И вернулась в реальность.

Дорога шла поодаль от собственно обрыва, только на короткое расстояние выходя на открытое место, а затем снова ныряя под сень высоких крон.

Именно здесь Милитта внезапно воскликнула:

«Смотри, какой яркий!»

Одновременно с этим она всунула в руки Лари вожжи…

А что случилось дальше, Илларита так и не поняла, потому что лошади вдруг рванули в сторону обрыва, она не удержалась и выпала на землю, ударившись головой о камень.

И провалилась в темноту.

А когда сознание к ней вернулось, на уступе не было ни Милитты, ни коляски…

От воспоминаний закружилась голова, и она затормозила, отказываясь идти дальше.

— Нет, нет!

— Шевелись! — рыкнул Виллем. — Я не буду тебя упрашивать: не пойдёшь добровольно — потащу силой. И не трясись так, я не собираюсь тебя толкать вниз, но заглянуть туда тебе придётся!

От ужаса у неё подкосились ноги, каждый шаг давался с огромным трудом, герцог же не отступал, продолжая тянуть её за собой.

Наконец, он замер у самого края, Илларита тоже.

Ей казалось, что её сердце вот-вот пробьёт грудину и выпадет наружу — так сильно оно колотилось.

— Смотри! — его светлость наклонился, показывая ей пальцем куда-то вниз. — Видишь?

С трудом переборов страх, она взглянула — везде, куда хватало глаз, простирались верхушки деревьев, отсюда выглядевшие, как зелёный ковёр. А за ними — горы. И тракт, вернее, часть его — небольшой кусок, который вёл через герцогство и дальше — в Западные земли.

— Вниз смотри! — рявкнул Виллем. — Опусти голову. Ну, что видишь?!

— Воду. Река течёт, — с запинкой ответила она.

А перед мысленным взором раз за разом прокручивалось лицо Милли, в ушах звучал её возглас: «Смотри, какой яркий!»

— На обрыв смотри! — напомнил о себе его светлость. — Вон туда! Видишь — блестит?

Она с трудом сосредоточилась и на самом деле увидела, что внизу что-то сверкает.

— Это кулон, который я подарил перед Милитте на нашу помолвку, — пояснил Виллем. — Когда моя… девочка падала, он слетел и зацепился за ветку.

Теперь и она рассмотрела тонкую цепочку с блестящим камнем, которые повисли на небольшом деревце.

— Это каменка, — пояснил герцог, имея в виду растение. — Я пытался достать кулон и даже нашёл трёх добровольцев, которые за хорошее вознаграждение согласились спуститься по скале. Но…

Он вздохнул.

— Первый сорвался ещё до того, как добрался до деревца. Второй успел взять кулон в руку, но не сумел подняться назад. Он оступился, выронил украшение и рухнул в реку. А цепочка снова повисла на той же ветке. Третий догадался обвязаться верёвками, но те внезапно лопнули, как только он дотронулся до кулона. Не удивительно, что больше никто не захотел попытать удачу, и никакие деньги не смогли изменить общее мнение: украшение проклято. Как ты видишь, скала почти отвесная, а летать люди не умеют.

Илларита снова взглянула вниз — висит, сверкает. Метров шесть до деревца и в два раза больше от него до реки.

— Тогда один местный подсказал — не надо рисковать, лучше просто подождать, ведь каменка вырастает в год примерно на два метра. Иногда больше, иногда меньше. Я прикинул — чтобы дотянуться до края этому дереву понадобится от двух с половиной до четырёх лет. И я смогу спокойно забрать кулон.

Илларита продолжала молчать, не понимая, что муж имеет в виду.

— Это единственное, что мне осталось от любимой, он дорог мне, как память о ней!

И после непродолжительной

— Я много думал, как поступить с тобой, ведь ты не должна жить, как ни в чём не бывало! Ты должна искупить свою вину! И когда я вспомнил про кулон, то меня осенило — твоим наказанием станут три года покорности и тишины!

— В каком смысле?

— В прямом. Смотри, Илларита — мы возвращаемся в мой замок, и с этого момента ты ведёшь себя тихо, послушно и незаметно. А когда это понадобится, выходишь в зал и принимаешь вместе со мной гостей. Впоследствии ты признаешь моего сына и ни словом, ни делом никогда ему не навредишь. Со своей стороны я обещаю, что тебе больше не придётся прислуживать Дедее и выполнять работу обычной служанки. У тебя будут свои покои — не та убогая комнатка, а настоящие, но не на хозяйском этаже, а в восточном крыле замка. Думаю, тебе и самой не захочется видеть, как я счастлив рядом с фавориткой и нашим сыном. Обещаю, что ни я, ни Дедея никогда там тебя не потревожим. Далее — тебе сошьют приличные платья и тонкое бельё. У тебя будет своя горничная, свои украшения и свой выезд.

— И… как долго мне придётся играть эту роль?

— Пока дерево не дорастёт до края. Как только я заберу кулон Милли, ты станешь свободна от всех обязательств передо мной. Скажем, что мы так и не смогли полюбить друг друга, что тень Милитты всегда стоит между нами. Нас поймут и не осудят. Мой сын к тому моменту достаточно подрастёт, чтобы обходиться без матери, и никто не удивится, что я оставлю ребёнка себе.

— Что за мать, которая бросила своё дитя?

— Ты всегда сможешь его навестить, — пожал он плечами. — Я не собираюсь этому препятствовать. Только что-то мне подсказывает, что ты и сама не захочешь сюда приезжать. А что подумают другие — какая тебе разница?

— А когда мой папа…

— Умрёт? — герцог не стал её щадить. — Мой сын станет графом де Сафир, а я, наконец-то, получу доступ к перекрёстку дорог. К слову, тракт нуждается в реформах, но это уже моя забота. Для тебя же почти ничего не изменится. К сожалению, одобренный духами брак аннулировать невозможно, но меня вполне устроит, если мы просто разъедемся, и дальше каждый будет жить, как захочет. Ещё раз жениться я не собираюсь, сын у меня будет, а с обязанностями жены прекрасно справятся фаворитки. Думаю, тебя такое положение тоже устроит. Итак, я жду ответа.

Она снова посмотрела вниз — на деревце, потом окинула взглядом пространство, оглянулась назад — на лес и цветы.

— Пока каменка не дорастёт до верха?

— Да. После ты будешь свободна. Ну, относительно, конечно, но это лучшее, что я могу тебе предложить. У меня есть и запасной вариант, но он точно тебе не понравится.

— Смерть сразу после родов Дедеи? — тихо произнесла Илларита.

И вскинула голову, храбро посмотрев Виллему прямо в глаза.

— Я согласна, если вы, милорд, в храме перед статуями духов поклянётесь не вредить мне ни словом, ни делом, ни бездействием, ни посредством других людей и отпустить сразу, как возьмёте кулон в руки!

Глава 6

Из храма герцог вышел, придерживая жену под руку. Правда, поначалу Илларита попыталась от этого отказаться, но он напомнил — она обязана поддерживать легенду и не давать пищи для слухов.

— Я выполнил твоё условие, — прошептал ей на ухо, — дал клятву перед духами. Теперь твоя очередь.

И сделал руку крендельком.

Ей ничего не оставалось, как подчиниться.

Так, под перекрёстными взглядами жрецов и зевак, они продефилировали к коляске, где его светлость галантно помог жене сесть, а затем занял место рядом с ней и пустил лошадей рысью в сторону замка.

— Твои новые покои ещё не готовы, — буркнул Виллем, не поворачивая головы. — Сегодня придётся переночевать на прежнем месте.

Она молча кивнула.

В принципе, какой бы бедной ни была её комната, она имела два неоспоримых преимущества.

Во-первых, находилась достаточно далеко от хозяйского этажа и избавляла Иллариту от «счастья» часто лицезреть Дедею и Виллема. А, во-вторых, на двери имелась щеколда. В большей степени она защищала от визита Дедеи, чем от супруга. Потому что герцога никакие запоры не остановят, если он решит навестить опальную жену.

Тем не менее, это была какая-никакая возможность на уединение — именно то, в чём она сейчас особенно нуждалась.

Очутившись у себя, Лари задвинула щеколду и только потом сняла платье.

На подоле сорочки и нижней юбке остались следы крови из ранок на коленях. Но сами ссадины уже подсохли и больше не кровили, хоть и продолжали доставлять дискомфорт.

Она переоделась, кое-как отмывшись холодной водой. И села, перебирая в памяти произошедшие события.

Поездка к обрыву подняла в её душе целую бурю из охвативших девушку чувств: горечь потери, сожаление, вина.

И — неожиданно — ярость.

«Я смогу! — шептала она про себя. — Я справлюсь!»

Да, три года — это много. Но зато потом у неё будет целая жизнь без унижений и приказов. Ради этого стоит потерпеть?

Следом пришло озарение: «Но я сама, своими руками и по собственной воле отдам наследие моих предков в руки чужого ребёнка! Если бы я на самом деле родила малыша, то он получил бы графство по праву, а так… Так я предам свой род! Единственное, что спасёт — если фаворитка не доносит или ребёнок родится неживым».

И следом возразила: «Не родит в этот раз — родит в следующий. Или не она — раз герцог решил во что бы то ни стало забрать Сафир, он ни перед чем не отступит. У него три года — вполне достаточно времени, чтобы получить сына от одной из своих фавориток. А я связана клятвой и не смогу не признать малыша. Но…»

И она замерла, поймав новую мысль.

«Но герцог тоже дал клятву. Не вредить — да. Обеспечивать нормальную жизнь — да. И самое главное — вернуть мне свободу, то есть, позволить уехать из замка и жить отдельно. Но только тогда, когда он возьмёт в руки кулон. А что если есть способ заставить деревце расти быстрее? Можно было бы узнать у садовника, но тот непременно донесёт Виллему. Значит, надо пойти другим путём — выпросить разрешение навестить отца, и расспросить уже наших слуг. Правда, надолго он меня не отпустит, максимум, на час. И то под присмотром, но я и за час успею всё разузнать, ведь это мой родной дом!»

Следующие

Новые покои Ларите даже понравились: спальня, столовая, комната для рукоделий или других женских занятий и гостиная. Отдельные выходы в купальню, в уборную и в гардероб. Также имелись прихожая и небольшой закуток для горничной.

Все комнаты обставлены добротной, красивой мебелью, в спальне на кровати новое бельё, пуховые подушки и одеяло.

Одежда, правда, пока только та, что она привезла с собой из дома, но уже выглаженная и аккуратно развешенная.

С каким удовольствием Илларита приняла горячую ванну, а потом — отмытая до скрипа, вкусно пахнущая и свежая, надела любимое платье!

— Может быть, вы что-то хотите, миледи? — казалось, что новая горничная изо всех сил старалась ей угодить.

— Хочу, — после короткого раздумья, ответила Лари. — Принеси мне перекусить и чаю.

Служанка обернулась быстро: не прошло десяти минут, как она вернулась с подносом и ловко переставила его содержимое на изящный — чайный! — столик.

— Прошу, миледи! Если вам ещё что-нибудь понадобится — позвоните в колокольчик, я буду там, — и показала на дверь, намекая, что посидит в прихожей.

«Чай! Настоящий чай, а не травяной отвар, который мне тут приходилось пить!»

Илларита налила напиток в чашку и с наслаждением вдохнула аромат. Потом пригубила — по языку разлился насыщенный, яркий вкус некогда любимого ею напитка.

Следом она взяла небольшое — на два укуса — пирожное и с наслаждением его съела.

Да, в роли прислуги голодом её не морили — если бы она захотела, то могла взять и две порции, и три. Другой вопрос, что это была хоть и сытная, но самая простая еда, без изысков. То, что ела вся прислуга, а не то, к чему привыкла графская дочь. Не то, что обычно подают на стол в домах аристократов. И уж конечно в меню слуг не входили ни пирожные, ни ветчина, ни сдобные булочки…

Лари мысленно усмехнулась — как же мало нужно для счастья! Её участь по-прежнему незавидна, но стоило искупаться в горячей, а не холодной воде, надеть красивую, удобную одежду и вкусно поесть, как жизнь заиграла новыми красками.

В этот момент дверь неожиданно распахнулась, и перед ней появилась разряженная в пух и прах Дедея.

Взгляд герцогини метнулся за спину вошедшей — на служанку. Но та, потупив взор, быстро прикрыла створку, скрывшись из виду.

«Горничную придётся заменить, — пронеслось в голове. — Эта явно служит не только — или не столько? — мне. Но теперь я сама выберу, а герцог не станет препятствовать. Ведь Дедея только что нарушила наш с ним уговор! Надеюсь, скоро он на себе это почувствует…»

— Я тебя не ждала и не приглашаю, — произнесла вслух, намеренно «тыкая», чтобы напомнить, кто здесь герцогиня. — Выход за спиной.

— Я уйду, — парировала фаворитка, — но только тогда, когда сама решу. Заглянула, чтобы напомнить, что ты тут временно и не хозяйка. Думаешь, раз Виллем сделал тебе послабление, переселил и всё такое, то он уже у тебя в кармане? Ошибаешься — будет так, как я захочу, ясно?

Говорила, а сама жадно смотрела на Иллариту. Словно, чего-то ждала.

Внезапно Лари повело, горло перехватило, и она покачнулась от нахлынувшей слабости.

— Что — поплохело? — довольно произнесла Дедея. — Скоро затошнит, а потом ты побежишь в уборную освобождаться от всего, что съела.

Она рассмеялась. И тут же, став снова серьёзной, добавила:

— Не бойся, это не смертельно — ну, пополощет тебя денёк, ну полежишь тряпочкой, зато будет время подумать о своём поведении. Виллему можешь даже не жаловаться, он всё равно тебе не поверит, а лекарь подтвердит, что недомогание вызвано неумеренностью в еде. Зачем было есть столько пирожных?

И она зло рассмеялась.

— Живи, раз пока ты нам нужна. Но помни, что каждый раз, когда ты станешь вести себя, будто ты настоящая хозяйка, с тобой будет происходить какой-либо конфуз. А любая попытка привлечь внимание моего мужчины понесёт за собой более серьёзное наказание! Даже в сторону Виллема не смотри и помни, что я терплю тебя только до рождения нашего с любимым сына.

После чего, показательно погладив свой живот, Дедея вышла из комнаты.

Недалеко.

Почти сразу дверь снова распахнулась, и вовнутрь ворвался его светлость.

— Что здесь происходит? — проревел он, обращаясь к Илларите.

Но из-за спазмов она не могла ни слова произнести, только скрючилась ещё больше.

— Дедея! — не церемонясь, герцог втащил в комнату упирающуюся фаворитку. — Я запретил тебе приближаться к моей жене — объясни, почему я тебя застал выходящей из её покоев?

— Я…, - пролепетала та. — Милорд, ничего такого, я всего лишь решила проведать её светлость! Увидела, что Кло несёт ей чай и подумала — почему бы нам не помириться?

В этот момент Лариту со страшной силой замутило, и она, кое-как поднявшись на ноги, бросилась в уборную.

Но не добежала и её стошнило на пол.

— Илларита? — с беспокойством спросил Виллем. — Что с тобой?

— Плохо…, - прошептала девушка.

Герцог бросил быстрый взгляд на зелёную жену, второй — на Дедею, которая выглядела донельзя довольной. Третий — на сервированный столик.

И тут его самого сначала согнуло пополам, а потом вывернуло прямо на ковёр.

— Что за…, - пробормотал он.

А через мгновение сложил кусочки в целую картину и, наливаясь яростью, рявкнул на фаворитку:

— Дедея, ты сошла с ума?! Что ты ей подлила, идиотка?!

— Я не, — залепетала та, испуганно попятившись, — виновата! Только вошла. А эта… она просто объелась! Накинулась на пирожные, будто никогда их не видела.

— Я дал ей клятву! — продолжал бушевать герцог. — И мне прилетел откат — видишь? — он ткнул пальцем в пятно на ковре. — Значит её состояние, — теперь его рука указывала на Иллариту, — не случайность, а чей-то злой умысел.

И, повысив голос, он приказал:

— Немедленно лекаря сюда. И жреца. Сейчас выясним, кто это устроил.

Дедея побледнела, и с её лица стёрлось самодовольное выражение.

— Ох, мне нехорошо, — она схватилась за живот. — Наш малыш! Виллем, мне срочно надо прилечь. Отнеси меня в спальню и пригласи повитуху!

Но он только рукой махнул, потому что даже слова сказать не мог от накатившей вдруг слабости.

Спустя пару часов всё более-менее устаканилось.

Прибывший травник начал было что-то бормотать о переедании, но стоило герцогу на него рявкнуть, как тот мигом определил и причину недомогания миледи, и собственноручно приготовил лечебный отвар.

Правда, обнаружив, в каком состоянии его светлость, лекарь пытался в первую очередь напоить Виллема. Но тот отмахнулся и приказал заниматься герцогиней.

Не столько из-за беспокойства

И та полностью подтвердилась — отвар Илларите помог. А как только её перестало полоскать, и девушка почувствовала себя здоровой, без всякого лекарства поправился и герцог.

— Значит, я не ошибся — кто-то специально тебя отравил, — произнёс Виллем. — Что ж, тогда продолжим.

За час с помощью жреца установили не только причину недомогания миледи — выжимка рвач-травы в кувшине с чаем — но и тех, кто принял участие в диверсии.

Наказаны были все — и кухарка, и горничная, и Дедея.

Первые две лишились места и жалованья. Также милорд сообщил, что им с семьями лучше покинуть герцогство.

Не будь любовница беременной, её постигла бы та же участь. Но ребёнок!

Его сын, ради которого он до сих пор терпит возле себя предательницу!

И, как следует отчитав Дедею, его светлость пригласил к ней повитуху. А когда та заверила, что ребёнок вне опасности, Виллем сослал фаворитку в её покои и запретил покидать их без его разрешения. Потом приставил к женщине доверенных слуг, которые должны были круглосуточно при ней находиться.

И на этом успокоился.

Чего нельзя было сказать про Иллариту.

После отвара ей на самом деле стало лучше, а показательное изгнание провинившихся и домашний арест Дедеи давали понять, что его светлость не намерен нарушать клятву.

Но три года жить, оглядываясь?

Ларита не сомневалась — фаворитка не успокоится, а наказание её только разозлит.

Нет, больше так топорно она не полезет и наверняка на какое-то время затаится, но потом…

Потом она обязательно ударит. Но теперь Дедея знает о данном обете и будет бить, во-первых, наверняка. И, во-вторых, примет меры, чтобы при этом Виллема не зацепило.

«Три года, — прошептала Илларита. — Нет, столько времени у меня нет! Раз она уже беременна, то до родов не больше восьми месяцев, а скорее — ещё меньше. Как только она родит, то поспешит от меня избавиться. Надо действовать!»

И передала через новую горничную, что просит его светлость зайти.

Виллем пришёл на следующее утро.

Вошёл в покои, мазнул по ней равнодушным взглядом:

— Что ты хотела?

— Поговорить.

— О чём? Виновные наказаны, Дедея больше в твою сторону даже не посмотрит.

— Я хочу навестить отца.

— Исключено — у нас время уединения, — отрезал герцог. — И сегодня я собирался отправить ему весть, что он скоро станет дедом.

— Подождите с вестью, — она старалась говорить ровным голосом и убедительно. — Какой срок у вашей любовницы?

— Это важно? — нахмурился он. — Лекарь сказал — почти три месяца.

— А свадьба была месяц назад, — она мысленно порадовалась, что верно всё рассчитала. — Значит, придётся минимум шестьдесят дней скрывать, что ребёнок уже родился.

— За пару недель до родов я перевезу Дедею в поместье, — буркнул он. — То есть, вы туда уедете вместе. Нельзя, чтобы даже лёгкая тень коснулась моего наследника! Он — законный сын, первенец, и точка!

— И вы, милорд, надеетесь полгода удерживать в стороне моего отца, не позволяя ему увидеться с единственной дочерью? Уверяю вас, как только минует срок уединения, он приедет сам, и никто не сможет его остановить. Или вы дадите людям повод сомневаться — всё ли у нас хорошо.

— Что ты предлагаешь? — после короткого размышления поинтересовался Виллем.

— Разрешите навестить отца сейчас, пока у меня не видно живота. Было бы хорошо, если бы я смогла какое-то время пожить в родном доме. Это поддержит отца, он успокоится за меня. И уже не станет рваться сюда, когда — после моего возвращения в ваш замок — вы сообщите ему о беременности.

— Что ты задумала?!

— Я просто хочу покоя — для себя и него, — вздохнула Илларита. — А ваша… И Дедее мой отъезд, хоть и временный, тоже пойдёт на пользу. Она ревнует вас, милорд, нервничает, а это плохо сказывается на малыше. Я не лекарь, но слышала, что первые месяцы беременности крайне важны, ведь именно в это время закладывается и здоровье, и характер ребёнка.

— Если ты рассчитываешь, что сумеешь аннулировать наш брак, то зря!

— Я помню — мы получили благословение духов, — пробормотала она.

И добавила, глядя прямо ему в глаза:

— Могу дать клятву, что никому не расскажу, что у нас происходит. И не обращусь ни к жрецам, ни к отцу с просьбой помочь разорвать нашу связь.

— Я услышал тебя. Подумаю, потом сообщу своё решение, — буркнул герцог, вставая.

И ушёл.

Она приготовилась ждать день, два, неделю.

Но его светлость вернулся уже через час.

— Выходи, мы едем в храм!

— В храм? — растерялась она. — Зачем?

— Дашь перед духами клятву, и завтра я сам отвезу тебя к отцу. Ты права — Дедее нужен покой, да и мне тоже — видеть тебя не могу, а приходится! Когда родится мой сын…

— А если родится дочь?

Спросила и испугалась: «Куда я лезу? Зачем его дёргаю? Согласился на время отпустить — уже победа. Вдруг этот вопрос его разозлит, и он передумает?»

— Девчонка мне не нужна, — отрезал его светлость. — Значит, для всех будет выкидыш или ты родишь мёртвого ребёнка. А потом я подумаю — ждать, когда восстановится Дедея и пробовать ещё раз с ней, или подобрать другую. Чего стоишь — передумала ехать в графство?

— Нет!

— Тогда быстро собирайся!

Глава 7

Сама по себе процедура принесения клятвы была ей уже знакома и не заняла много времени.

Единственно, пришлось поломать голову, составляя текст обета — придравшись к некоторым фразам, Виллем трижды заставлял её переписывать всё заново. Посчитал, что те могли иметь двойное трактование, а для клятвы это недопустимо.

Наконец, его всё устроило, и жрец смог начать обряд.

Он нараспев прочитал форму обращения и вывел на алтарном камне специальным составом руну призыва.

Через несколько мгновений камень посветлел, показывая, что духи откликнулись.

Настала очередь Иллариты.

Еле сдерживая волнение, она приблизилась к алтарю, возложила на него правую руку и вполголоса произнесла текст клятвы. Тут же что-то кольнуло её в ладонь, и кровь девушки — немного, капель десять или чуть больше — окропила камень.

Добровольная жертва духам и выражение благодарности от просящего.

Все замерли, ожидая ответа.

На втором ударе сердца кровь впиталась, и алтарная чаша снова стала чистой. И жрец торжественно провозгласил:

— Духи приняли обет!

После чего отступил в сторону, давая понять, что им пора уходить.

Но в этот момент в голове Лариты чётко прозвучал женский голос: «Ему достаточно взять амулет в руки, и ваш союз будет расторгнут! Вспомни слова клятвы, не жди три года».

— Что ещё? — буркнул Виллем. — Миледи, очнитесь уже! В отличие от вас у меня полно неотложных дел. А завтра вообще весь день на выброс — пока отвезу, пока вернусь…

Он крепко ухватил её за руку и не слишком деликатно потащил к выходу. И дальше — к коляске.

Жрецы, конечно, косились на герцогскую чету, которая за короткое время уже во второй раз беспокоила духов земными проблемами. Но связанные обетами не могли ни отказать просящим, ни поделиться с кем-то их тайнами. Даже обсудить друг с другом то, что слышали, жрецы не могли — духи тщательно следили за соблюдением правил и строго наказывали ослушников.

В замок герцог с супругой возвращались в молчании, но стоило лошадям остановиться, как Виллем произнёс:

— Будь готова с рассветом.

Затем он спрыгнул на землю, перебросив вожжи подбежавшему конюху.

И ушёл, оставив жену сидеть в коляске.

Спасибо слугам, которые помогли миледи безопасно спуститься, иначе она могла снова упасть!

К первым лучам Илларита была полностью готова: одета в дорожное платье, её вещи упакованы, а сама она даже успела выпить чаю и съесть булочку.

— Не проспала? — Виллем вошёл, как всегда, без стука.

Придирчиво осмотрел жену, покосился на приготовленный к выносу из комнаты сундук — он разрешил ей взять только самое необходимое из одежды — и приказал:

— Это, — палец на ящик, — привязать к задку кареты. Эту, — палец на герцогиню, — препроводить на улицу и усадить внутрь. Постарайтесь не перепутать!

Слуги растерянно переглянулись — его светлость так пошутил? А Илларита вздохнула — скорее бы всё закончилось!

Ехали молча — всё, что Виллем хотел, он давно ей сказал. А больше им говорить было не о чём — каждого тяготило присутствие другого, оба считали минуты, когда избавятся от необходимости изображать супругов.

Наконец карета проехала каменные ворота, окованные серебряными вставками. Илларита выглянула наружу, сердце её колотилось от нетерпения и тревоги. Она уже видела, что слуги торопятся принять лошадей, а на верхней ступени крыльца, опираясь на трость, стоит её отец, граф Сафир.

Дверца открылась, и Виллем, изображая галантность, протянул жене руку:

— Не затягивай, я не собираюсь торчать тут до завтрашнего утра, — буркнул он сквозь зубы. — Скажешь, что у меня дела, и я не могу остаться даже на обед.

Она кивнула, заглушая лёгкое щемящее чувство, и в следующую секунду уже бежала по ступенькам — к отцу.

Граф открыл объятия навстречу:

— Илларита! Моя звезда! — он счастливо рассмеялся, сразу став моложе лет на десять, и обнял дочь так осторожно, будто она всё ещё была ребёнком. — Наконец-то ты вернулась домой. Как же мне тебя не хватало!

— Папа… Как ты себя чувствуешь? — спросила она, заглядывая ему в лицо.

— Прекрасно! Особенно теперь, когда вижу тебя, — уверенно произнёс граф, хотя лицо оставалось бледным.

Слуги тем временем поспешно взялись за багаж, а Виллем сдержанно наблюдал за воссоединением жены с отцом.

— Милорд герцог, вы лучший муж для моей девочки, — с трудом оторвавшись от дочери, произнёс граф Олав, подавая руку его светлости. — Я… всегда буду заботиться о ней, — немного с запинкой ответил тот.

Граф ничего не заметил и снова повернулся к дочери:

— Постой, Илларита, дай я на тебя посмотрю… Всё же ты теперь герцогиня, но для меня всегда останешься маленькой упрямой бунтаркой. Помнишь?

— Помню, — улыбнулась Илларита, и на миг её лицо стало по-настоящему ясным, даже безмятежным.

Они вместе поднялись в гостиную, и только у самого входа Илларита обернулась на Виллема. Его губы искривила недовольная гримаса — вспомнила, наконец!

— Папа, моему мужу надо возвращаться. Прости, он не может остаться ни на минуту!

— Уже? — огорчился граф. — А обед? Как только вы, милорд, прислали весть о скором визите, в замке начался переполох. Слуги так старались и с кушаньями, и с покоями — уж очень хотели угодить вашей светлости.

— Неотложные дела, — пожал тот плечами. — Но я спокоен за жену — она в надёжных руках. Разрешите, я попрощаюсь?

— Лёгкой дороги, милорд! Лари, я подожду тебя в гостиной.

И его сиятельство отступил, чуть подтолкнув дочь к мужу.

— Пройдёмся? — предложил Виллем, понизив голос, чтобы слуги не слышали.

Он повёл её прочь от крыльца, к старой липовой аллее, оставшейся ещё со времён детства Иллариты. И остановился, уставившись куда-то вдаль.

— У тебя есть месяц, Илларита, — произнёс герцог и, чуть сжав руки жены, пристально посмотрел ей в глаза, — чтобы успокоить отца и убедить его не мешать нам в следующие месяцы. Тридцать дней — ты вернёшься ко мне и будешь исполнять свою роль до самого конца. Как мы договаривались.

В голосе не было ни нежности, ни явной угрозы, лишь усталость и суровая необходимость.

— Помни о клятве, — тихо и отчётливо произнёс он. — Я наблюдаю. Всегда.

Илларита не пыталась вырвать рук, только кивнула.

Он провёл ладонью по её волосам, жест короткий и сдержанный, будто проверяя, запомнит ли она его тепло. После этого резко повернулся, давая понять, что разговор окончен.

— У вас всё хорошо? — спросил отец, когда она вошла в гостиную.

— Да, — кивнула она. — Просто я немного расстроена… из-за расставания, но безумно рада, что хоть ненадолго снова вернулась домой!

Граф приобнял дочь за плечи:

— Всё будет хорошо, моя девочка. Дом исцеляет лучше любых зелий.

Остаток дня она провела с отцом — граф не отпускал от себя дочь ни на минуту.

Они гуляли по саду и аллеям, вспоминали истории из детства Лари и по молчаливому уговору старательно обходили упоминания Милитты.

Не потому что забыли или разлюбили, а потому что боль от утраты ещё слишком свежа, слишком болезненна.

Ночью Илларита спала, как младенец. А под утро ей привиделась незнакомая женщина, чьё лицо скрывала полупрозрачная накидка.

«Ему достаточно взять амулет в руки, и ваш союз будет расторгнут! Вспомни слова клятвы, не жди три года», — произнесла незнакомка.

И Лари проснулась.

Вскочив, она огляделась и обнаружила, что кроме неё в комнате никого нет. И что Дневное Око уже встало.

«Мне показалось или духи хотят о чём-то меня предупредить? — задумалась девушка, машинально выполняя положенные утренние процедуры. — Надо будет попозже заглянуть в наш храм, принести дары и поблагодарить предков за заботу. Но хоть убей меня — не понимаю, что они пытаются мне сказать?»

Утро выдалось тихим и серым.

Илларита позавтракала с отцом: за столом было непривычно мало слов, и даже горячий чай не разогревал прохладную атмосферу. Отец несколько раз погладил её по

После завтрака Илларита поднялась наверх и аккуратно приоткрыла дверь в комнату Милитты. Сквозь плотные шторы скользил мягкий свет, выхватывая из полумрака знакомые детали: старую гребёнку, книжку с закладкой, вышитую салфетку…

Она медленно осмотрелась, вдыхая такой родной запах засушенных цветов. Сердце болезненно сжалось — Милитта ушла слишком рано, её светлое лицо больше никогда не появится на пороге.

— Прости, сестра, — шепнула Илларита, едва дыша. — Прости, что не смогла тебе помочь, прости, что вышла за твоего жениха! Я… Я любила его, представляешь, какая я дурочка?! Но теперь, когда он открыл своё лицо, единственное, о чём я мечтаю — это снова стать незамужней. С тобой он был другим человеком, Милли. И я не знаю, с кем из нас он был настоящим — с тобой или со мной? Это очень пугает… Кто знает, возможно, погибнув, ты избежала более страшной участи? Виллем готов на всё, лишь бы получить наше графство!

Она вздохнула и погладила подушку на кровати сестры.

— Но знай — я не позволю ему захватить этот дом и наше графство! Не допущу, чтобы родовой титул украл бастард герцога! Пока ещё я не знаю, как, но клянусь — я найду способ.

Пару мгновений Илларита молча стояла, опираясь о деревянную спинку стула. Вечная тишина комнаты стала её свидетельницей.

А потом вышла и плотно прикрыла за собой дверь.

Вечером, когда по дому разлились тишина и запах травяного чая, она пожелала отцу доброй ночи, а сама отправилась в библиотеку, где хранились толстые тома с переплетами из потрескавшейся кожи, десятки свитков и дневников.

Вошла и на мгновение замерла, окутанная воспоминаниями счастливого прошлого.

Вот они с сестрой играют тут в прятки, вот получают нагоняй от строгого учителя, ибо книгохранилище — не место для беготни и смеха. Вот она учится читать, а Милли, сидя рядом, старательно складывает цифры…

Тряхнув головой, она прогнала видения прошлого и пошла вдоль полок, проводя пальцем по корешкам.

«Цветы и дерева древних царств», «Магия и породы леса», «Тайны зелёных аркан». Вспомнив, что должно ей помочь, она принялась разыскивать рецепты искусственного ускорения роста растений: час за часом штудировала труды по магической ботанике, редкие рукописи алхимиков, заметки о древних лесных культах.

Перелистывая страницы, Илларита делала заметки, выписывала важные ингредиенты, отдельно складывала в стопку особенно интересные рецепты и схемы ритуалов, не замечая усталости.

Свет Ночного Ока, падая в окна, выхватывал золотые буквы на корешках, а она продолжала просматривать книгу за книгой, томик за томиком, но всё, что попадалось, не давало гарантий и быстрого успеха.

Неожиданно за окном начало сереть, и Ларита поняла, что просидела всю ночь, но так ничего стоящего и не нашла!

Нет, кое-какие ритуалы она выписала, но все они, во-первых, предназначались для ускорения роста и созревания фруктов, ягод, овощей и злаков, а не деревьев. И, во-вторых, судя по описаниям, ускорение это было совсем небольшим — на месяц-два. А ей надо заставить каменку за три недели вырасти так, будто прошло три года!

Отложив в сторону очередной свиток, она устало потёрла висок, потянувшись, загасила последнюю свечу.

И на пару мгновений прикрыла усталые глаза.

Внезапно перед мысленным взором девушки вспыхнули слова, складываясь в уже знакомые фразы:

«Ему достаточно взять амулет в руки, и ваш союз будет расторгнут! Вспомни слова клятвы, не жди три года».

— Духи, да что же это такое?! — взмолилась Илларита, вскакивая на ноги. — Вы хотите что-то мне сказать, да? Но я не понимаю, как трактовать вашу подсказку! Клятву я помню дословно, и ума не приложу, что должно натолкнуть меня на разгадку!

И, пометавшись, она пришла к выводу — раз духи настойчиво повторяют одно и то же, значит, это на самом деле важно!

— Мне надо в храм! — пробормотала Илларита. — Прямо сейчас!

И бросилась к выходу — сначала из библиотеки, потом и из замка. Не замечая, что на ней не самые подходящие для прогулок платье и обувь.

Она влетела в храм, испугав помощника жреца, который как раз гасил ночные огни.

— Леди Илларита, — пробормотал тот, — Что-то случилось? Я сейчас же разбужу его преподобие!

— Нет-нет, никого будить не надо! — выпалила она. — Просто оставь меня на полчаса одну, подожди за дверью. Мне было… видение, я должна поговорить с духами предков. Прямо сейчас!

— Но… леди, — он с сомнением оглядел её, — а где дары? Вы знаете правила.

Да, про дары она забыла напрочь — у неё нет ничего, что можно положить на алтарь — ни украшений, ни монет, ни соли, ни…

И тут её осенило — кровь и волосы! Это самая ценная жертва, но и вопрос у неё наиважнейший. Можно сказать — вопрос жизни и смерти!

Волосы отрастут, а кровь восстановится.

Она вскинула вверх подбородок, отгоняя панические мысли: «А вдруг не получится? А вдруг они потребуют за ответ всю кровь? А вдруг ответ мне не понравится или ничем не поможет?»

И твёрдым голосом приказала младшему служке:

— Принеси ножницы или нож!

Глава 8

— Принеси ножницы или нож! — повторила Илларита.

Младший служка замер, но спорить не посмел и поспешил исчезнуть за дверью, ненадолго оставив леди одну.

Тени от умирающих свечей прыгали по стенам, отбрасывая высоко в сумрак причудливые силуэты — искривлённые лица, переплетённые ветви, несуразные фигуры то ли людей, то ли зверей. Сквозняк завывал по аркам, и временами Лари казалось, будто в полумраке она видит призрачные лица.

Аромат воска смешивался с сыростью стен. Алтарный камень под ладонями был холоден, хоть и хранил в себе эхо множества горячих молитв. За окнами слышался негромкий шелест ветра, и в стёкла стучали сухие листья.

Духи молчали, словно ждали, когда она решится. Словно взвешивали: «Достойна ли она ответа?»

Миновала минута, быть может, целая вечность, и служка, наконец, вернулся. Он молча протянул девушке ножницы. Руки Иллариты дрожали, когда она их принимала — не миниатюрные, какими пользуются белошвейки, а тяжёлые, с длинными острыми лезвиями, какими обычно режут ткань для плащей или кожу для переплёта книг.

Она шагнула к алтарю и, торопясь, пока решимость её не оставила, распустила волосы, отделила одну прядь и отхватила её у самых корней. И сразу же разжала пальцы, позволяя волосам упасть на алтарный камень.

Служка — безмолвный свидетель — даже не шелохнулся.

Теперь ей предстояло самое сложное — нанести себе рану. Илларита приложила лезвие ножниц

Ладонь тут же перечеркнула узкая полоса, быстро наливающаяся кровью, и леди сдавленно зашипела от боли, прижав пострадавшую конечность к груди. Но уже через пару мгновений она сумела подавить порыв и простёрла руку над алтарём, позволяя крови свободно стекать на камень.

— Вот мой дар, — прошептала. — Ради правды, пусть даже она будет страшной!

Серебряное пламя алтарной свечи дрогнуло и погасло. Храм накрыла вязкая тишина, и она отчётливо услышала шёпот:

— Этого мало. Пары капель недостаточно, Илларита. Ты просишь много, а отдаёшь так мало! На кону твоя жизнь, судьба рода и всех, кто под его защитой — расплата должна соответствовать. Ты готова отдать всё?

По спине девушки пробежал холод, сердце отчаянно застучало, будто пустилось в пляс. И она заплакала — молча, позволяя слезам катиться по щекам и падать на алтарь, смешиваясь там с каплями крови.

— Всё? — прошептала Ларита.

— Отдай всё, — раздалось во мраке, — и ты получишь то, чего жаждет твоё сердце!

— Вы не только дадите ответ, но и научите, как сберечь свою жизнь и графство?

— Торг неуместен, дитя, — прошелестело под сводами храма, — но мы прощаем тебе эту дерзость. Ведь часть вины лежит и на нас — мы дали своё благословение на слияние двух родов!

В горле пересохло. Она смотрела на ножницы в своих пальцах, смотрела на кровь, что уже начала подсыхать, смотрела в темень над головой, где маячили едва различимые лица предков. И понимала, что у неё нет выхода.

— Мама, — выдохнула Илларита, — если ты меня слышишь… Помоги мне не бояться.

А затем сразу — пока не передумала — собрала волосы, быстро заплела их и с трудом перерезала косу у основания.

Голова сразу стала легче, будто сбросила тяжёлое покрывало, а вот на сердце, наоборот, навалилась тяжесть — острая и глухая, как от потери близкого.

Но она напомнила себе, ради чего эта жертва.

Положив волосы на алтарь, Ларита снова взялась за ножницы. И уже не зажмуриваясь, с силой провела ими по своему запястью.

Руку обожгла боль, и кровь хлынула уже не каплями, а струёй — горячая, живая.

— Заберите… всё, — с трудом выговорила Илларита, стараясь держать руку прямо над камнем, — только дайте ответ! А если ответа нет и иначе спасти Сафир невозможно, то заберите мою жизнь в уплату за графство. Нельзя, чтобы Виллем им завладел, он недостоин, он только разрушает!

В этот миг её ноги подкосились, и она навалилась на алтарь, уткнувшись в него лбом.

Последняя надежда, последний крик души — лишь бы её не бросили одну, лишь бы хоть кто-то ответил.

А кровь продолжала течь, собираясь в озерцо.

Илларита дрожала — то ли от боли, то ли от холода. Голова гудела, дыхание стало тяжёлым. Она шептала, словно молитву: — Возьмите всё… только помогите… только избавьте…

Но внезапно, когда перед глазами уже поплыли чёрные круги, холодные невидимые пальцы легли ей на рану. Это было странное прикосновение — острое, как лёд, и ласковое, как материнская ладонь.

Два удара сердца, и рана затянулась, а боль ушла.

Перед Илларитой на мгновение вспыхнули призрачные лики — силуэты предков, тени женщин и мужчин. Голоса зазвучали в темноте, перекатываясь эхом:

— Мы приняли твои дары, Илларита… Мы видим, что ты по-настоящему готова отдать всё ради наследия предков. Но умирать тебе рано — наш род не должен прерваться! Твои волосы и кровь — не цена за свободу, а доказательство решимости. Живи. Твоё время ещё не пришло. Мы ошиблись с этим браком, мы исправим. Но тебе придётся самой выполнить условие!

Внезапно и кровь, и волосы — она не поняла, как это произошло — исчезли с поверхности камня, будто их там вообще никогда не было.

И алтарь снова стал безупречно чистым.

В этот же миг тьма снова сгустилась, и сквозь шепот невидимых духов, отчётливо прозвучало:

— Вспомни клятву! Единственный ключ — слова, которые произнёс супруг.

— Он сказал, — забормотала Илларита, напрягая память, — он поклялся, что… не причинит мне вреда ни словом, ни делом, ни бездействием, ни через другого человека. И отпустит сразу, едва только возьмёт в руки кулон Милитты.

Она произнесла это раз, другой, мучительно пытаясь найти подсказку или зерно истины.

Перед глазами вспыхнули картины: поездка в коляске, огненные головки жарков, обрыв, бьющий в лицо ветер и глаза Виллема, когда он, показав на висящий на ветке кулон, произнёс:

— Ты должна искупить свою вину! Твоим наказанием станут три года покорности и тишины. Как только это дерево дорастёт до края, я заберу кулон Милли, и отпущу тебя.

— Всё-таки, три года, — прошептала Илларита. — Если сильно повезёт, то два. Но Дедея не станет столько ждать! Как только я признаю ребёнка, то стану не нужна… С учётом её срока, у меня не больше девяти месяцев: полгода беременности и ещё три, в течение которых новорождённого придётся прятать, чтобы никто не усомнился в законности его рождения.

— У тебя нет даже трёх дней, не то что трёх лет, — прозвучало в храме. — Уже послезавтра герцог будет здесь. Он заберёт тебя с собой, и ты больше никогда сюда не вернёшься.

— Но герцог обещал мне месяц! — воскликнула она. — А прошло всего…

«Он приедет послезавтра, — прошелестело снова. — Тебе придётся уехать с ним!»

— Только два дня! — простонала она, стискивая руки. — Даже меньше, ведь Виллем не будет ждать вечера, приедет к полудню. А если отправится в путь затемно, то будет в графстве ещё раньше.

И через пару секунд взмолилась:

— Помогите мне, подскажите! Я не понимаю, что должна сделать!

— Иди к обрыву, — промолвила темнота под куполом храма. — Конец там же, где и начало. Повторяй слова клятвы его светлости — в них ответ и твоё спасение!

Тут же мрак оттянулся к стенам, и в храме снова стало светло и тихо.

— Леди, — нерешительно вымолвил служка, бросив короткий взгляд на коротко остриженные волосы Иллариты, — духи ушли. И вам тоже надо идти…

И она, накрыв голову капюшоном плаща, покинула родовой храм.

«Обрыв, клятва, конец там же, где начало», — бормотала графиня про себя, пока шла к замку.

И когда до входа оставалось несколько шагов, Илларита вдруг замерла и, развернувшись, отправилась в противоположную сторону.

К конюшне.

День приближался к полудню, если идти пешком, то до места она доберётся часа через три-четыре. А если там придётся задержаться, если она не сразу найдёт ответ, то возвращаться придётся и вовсе в темноте.

«Поеду верхом!» — решила Ларита.

Правда, на ней надето обычное

Она поманила конюха, попросив его:

— Кромви, оседлай Незабудку, только седло возьми мужское.

— Леди, неужели вы позволите мужчине ездить на вашей любимой лошади? — удивился тот.

— Нет, Кромви, я поеду на ней сама. У меня нет времени на переодевания, поэтому мужское седло. Хочу погулять до ужина.

— Слушаюсь, леди, — растерянно пробормотал конюх и отправился готовить Незабудку.

Через десять минут он вывел кобылу из конюшни и остановился, не зная, как быть дальше — по идее надо позвать ещё кого-то, кто поможет леди сесть в седло, пока он держит лошадь.

Но ещё один свидетель Лари был не нужен.

— Подведи её к тому пеньку, — попросила она конюха. — Набрось поводья ей на шею и придержи за уздцы, пока я не сяду.

И не успел Кромви моргнуть, как девушка ступила на пенёк, а потом птичкой вспорхнула на спину кобылы, подобрала повод и аккуратно расправила юбку и плащ, полностью прикрывая свои ноги.

— Пожалуйста, не рассказывай никому, что я уехала — вот так, — она улыбнулась. — Иногда так хочется вспомнить детство! Хотя бы на час или два.

После чего Илларита толкнула пятками Незабудку, пуская лошадь крупной рысью.

Через час с небольшим кобыла остановилась на опушке леса. В том самом месте, где дорога ненадолго выходила на открытое пространство.

Позади темнел лес, ласково шелестя листьями, и мелькали оранжевые огоньки жарков.

Впереди — голая серая скала, где дорога делала роковой поворот.

Лари спешилась и, оставив лошадь под защитой леса, шагнула на открытое место. Ветер тут же проник под капюшон, взъерошив остатки её волос, кинул в лицо дорожную пыль и унёсся прочь.

Она сделала шаг. Второй. Пятый.

Пока перед ней не оказался край скалы, за которым находился обрыв — глубокий и холодный, как чужая тайна.

Опустившись на колени, она осторожно заглянула вниз — увы! — если за прошедшие дни деревце и подросло, то совсем незаметно. Злосчастный кулон по-прежнему висел на ветке, чуть покачиваясь на ветру.

Илларита прошептала:

— Виллем сказал: «Перед духами предков клянусь, что не причиню вреда своей жене, леди Илларите, графине де Сафир, герцогине де Эмер — ни словом, ни делом, ни бездействием, ни через другого человека. И отпущу её сразу, как только кулон Милитты окажется у меня в руках».

Через секунду она добавила:

— А ещё он говорил — не духам, а мне: «Как только я заберу кулон Милли, ты станешь свободна от всех обязательств передо мной».

Снова налетел порыв ветра — стянул с её головы капюшон, дёрнул за полы плаща и опять бросил в лицо пригоршню песка и сухих листьев.

— Перед духами предков клянусь…, - снова забормотала она, изо всех сил стараясь поймать ускользающую отгадку.

Но стоило ей дойти до слов — «Как только я заберу кулон Милли…» —как новое завихрение ощутимо толкнуло её в спину.

Охнув, Илларита отползла от края подальше и задумалась.

Ветер стих, даже деревья перестали раскачиваться.

— Неужели? — пробормотала она. — А ну-ка…

И стоило добраться до последней фразы, и воздух, собравшись в ветровой жгут, чуть не столкнул её с обрыва вниз.

— Как же я сразу не заметила! — воскликнула Лари. — В клятве нет условия, что герцог возьмёт кулон только тогда, когда дерево вырастет! Нет временных ограничений и рамок! Смысл не в сроке, а в действии — кулон должен оказаться в его руках! Через час, через год или пять — не важно.

Она вспомнила, как духи пообещали: «Мы исправим ошибку, мы снимем с тебя ненужное! Но найти ответ и выполнить условие ты должна сама…»

— Я должна придумать, как уже завтра поднять украшение наверх, — прошептала Ларита, будто боясь, что её кто-нибудь подслушает. — И тогда клятва Виллема освободит меня от всех перед ним обязательств, а духи аннулируют брак!

Девушка медленно поднялась на ноги и впервые за долгое время посмотрела вниз без страха.

«Мне нужны самые крепкие, самые прочные верёвки! И крючок из стали…»

Ларита вернулась к Незабудке, села на лошадь и погнала её галопом к замку.

Теперь она знала, что делать.

Глава 9

Обратно в замок она летела так, будто за ней гнались все духи разом.

Незабудка чувствовала настроение хозяйки и шла резво, почти не сбавляя шага, только ушами прядала туда-сюда, словно спрашивала: «Куда спешим, что стряслось?»

— Домой, милая, домой, — бормотала Илларита, вцепившись в повод. — Надо успеть, пока не стемнело.

В голове крутилось одно: верёвки, крюк, верёвки, крюк...

Как их взять, чтобы не привлечь лишнего внимания?

Конюшня.

Там есть сбруя, есть верёвки, которыми привязывают лошадей, есть упряжь. И крючья — те, на которые вешают тяжёлые сёдла, уздечки, попоны.

Она завела Незабудку в стойло сама, не дожидаясь Кромви. Сама обтёрла лошадь, расседлала и накинула ей на спину попону. Руки дрожали, путались в пряжках, но она справилась.

— Потерпи, девочка, — прошептала лошади в тёплую шею. — Через час тебя накормят и напоят. А завтра… завтра ты снова отвезёшь меня туда. Может быть, последний раз.

И отправилась в маленькую каморку рядом с конюшней, где хранилась упряжь. Ларита сразу подошла к стене, на которой висели мотки верёвок. Пальцы скользили по туго скрученным моткам — толстые, тонкие, пеньковые, льняные. Какие крепче? Какие выдержат, если ветер рванёт или если она оступится?

«Не думай об этом. Не смей думать!»

Она выбрала два самых длинных и прочных мотка — таких, какими привязывают лошадей в поле.

Подходящий крюк нашёлся поблизости — небольшой, железный и… намертво вбитый в стену для сёдел.

Придётся выдирать. Илларита ухватилась за него и дёрнула раз, другой. Крюк не поддавался.

Тогда она упёрлась ногой в стену, рванула изо всех сил. И вместе с крюком полетела на пол, больно ударившись спиной о деревянную колоду.

В руках ржавое железо, в глазах — слёзы от обиды и боли.

Но крюк — вот он. Добыла!

Она замерла, прислушиваясь.

Тихо.

Только ветер шуршит соломой во дворе, да где-то вдалеке перекликаются слуги.

Илларита сунула крюк за пояс, верёвки перекинула через плечо и выскользнула из каморки так же тихо, как вошла.

В замок пробиралась, прячась за кустами и деревьями сада — через чёрный ход.

Верёвки жгли плечо, крюк больно впивался в бок через платье, но она шла, кусая губы, чтобы не разреветься от усталости и нервного напряжения.

В комнату влетела и замерла: сидя у стола и подложив руки под голову, спала горничная.

«Меня хватились... Искали..., -

Она машинально коснулась головы — короткие прядки торчат в разные стороны, щекочут шею, лезут в глаза.

«Что я скажу папе? Он же сразу увидит! Он же...»

Сердце ухнуло куда-то вниз, к самому седлу.

Но тут же она одёрнула себя:«Придумаю. Я всегда придумывала. Скажу, что... что...»

И придумала.

Она разбудила девушку прикосновением.

— Всё хорошо, я вернулась. Гуляла дольше, чем думала. Прости, что заставила волноваться.

Горничная вскочила, сонно хлопая глазами:

— Леди! Ваш батюшка уже три раза спрашивали! Мы обыскались!

— Я сейчас спущусь. Иди и скажи, что я у себя, переодеваюсь к ужину.

Служанка выскользнула за дверь, а Илларита прижалась лбом к холодному косяку.

«Три раза спрашивал. Папа волнуется. А я тут...»

Она посмотрела на верёвки, которые второпях запихнула под кровать, на крюк, спрятанный в рукаве.

— Прости, папа, — шепнула в пустоту. — Завтра всё закончится. Или я буду свободна, или...

Граф Олав ждал её в малой гостиной. Он сидел в кресле с книгой в руках, но не читал — смотрел на дверь.

И как только Илларита переступила порог, поднялся навстречу.

— Лари! — в голосе столько облегчения, что у неё сердце сжалось. — Ну наконец-то! Я уж думал посылать людей на поиски или самому седлать коня.

— Папа, прости, — она бросилась к нему, обняла, прижалась щекой к груди, чувствуя, как сильно колотится его сердце. — Я не хотела, чтобы ты волновался. Просто... гуляла. Дышала воздухом. Соскучилась по нашим лесам.

— Гуляла? — он отстранил её, заглядывая в лицо. — Весь день? Без провожатых? И твои волосы?! — он отступил на шаг, вглядываясь. — Лари, что с твоими волосами?!

Илларита прикусила губу.

«Сейчас. Сейчас самое главное — не заплакать, не выдать себя. Смотри ему в глаза, говори спокойно, он должен поверить».

— Ой, папа, — она улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла беззаботной. — Это такая глупая история... Я и сама не знаю, смеяться или плакать.

— Тебя кто-то обидел? Этот... - граф нахмурился ещё сильнее.

Она поняла — хотел сказать про герцога.

— Нет-нет! — поспешно заверила она. — Что ты! Просто... Помнишь, в детстве ты рассказывал нам про держи-дерево? Я думала, это сказки, а оно вон где растёт — в лесу, у самой дороги, где мы с Милли...

Она запнулась на имени сестры, и отец вздрогнул.

— Я захотела набрать жарков, — продолжила тише. — Сама не знаю зачем. Ноги понесли. А потом засмотрелась и не заметила, как коса зацепилась за ветки. Да так, что не распутать. Дёрнулась — больно, не пускает. Ещё дёрнулась — ещё больнее. А вокруг никого, помощи просить не у кого. И тогда я...

— Ты отрезала косу? — догадался граф.

— Мне пришлось, — она развела руками. — Хорошо, у меня с собой ножик был — помнишь, ты подарил мне маленький, на совершеннолетие? Сказал: «В дороге пригодится». Вот он и пригодился.

Она говорила и смотрела на отца, боясь, что он не поверит, что увидит в её глазах ложь.

Но граф вдруг улыбнулся.

— Глупая моя девочка, — он притянул её к себе, обнял, погладил по коротким, торчащим в разные стороны волосам. — Испугалась?

— Ещё как, — прошептала она в его камзол, чувствуя, как отступает напряжение. — Думала, останусь там до утра, пока ты меня не хватишься и не отправишь слуг на поиски. А тут ещё ветер, обрыв рядом, страшно...

— Ничего, — он отстранился, заглянул в лицо, и в глазах его стояла такая нежность, что у Иллариты защипало в носу. — Волосы отрастут. Главное, что ты цела, что не пострадала. А причёска...

Граф усмехнулся.

— Носить тебе теперь чепец, пока не отрастишь. Или парик. Надо наказать горничным, чтобы они поискали в маминых вещах — у неё был, кажется, светло-русый.

— Парик? — растерялась Илларита.

— А почему нет? Всё лучше, чем собирать сочувствующие взгляды, — он взял её за руку, повёл вглубь дома. — Ты, наверное, проголодалась? А я только тебя и ждал, за стол не садился.

Ужин тянулся бесконечно.

Отец говорил о каких-то пустяках — о новом коне, о том, что сливы в этом году уродились на редкость сладкие, о соседях, которые до сих пор не могли смириться с тем, что герцог Виллем стал супругом наследницы графства Сафир.

Илларита кивала, улыбалась, подкладывала отцу самые вкусные кусочки, а сама считала минуты.

— Ты какая-то бледная, дочка, — вдруг сказал граф, внимательно вглядываясь в её лицо. — Не приболела?

— Устала немного, — не задумываясь, соврала она.

И с досадой подумала, что изрядно в этом поднаторела.

— Воздух тут... другой.

Отец согласно кивнул, и она мысленно выдохнула.

«Прости, папа. Прости, что вру. Но если я скажу правду, ты умрёшь от горя или отправишься к герцогу, и он тебя не пощадит. А мне нужно, чтобы ты жил».

Ночью она долго не спала.

Лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове завтрашний день. Раз за разом, шаг за шагом.

Привязать верёвку к дереву. Обвязаться. Закрепить крюк. Лечь на живот. Дотянуться.

«А если не дотянусь? Если ветер снова сбросит? Если я сорвусь?»

Она зажмурилась, прогоняя страхи.

«Если сорвусь — верёвка удержит. Я же привяжусь. Я умная, я всё продумала».

Заполночь провалилась в тяжёлый, липкий сон.

Дневное Око ещё не взошло, когда Лари уже выбралась из постели.

Оделась в самое простое платье — серое, неприметное, чтобы издали не разглядели. Поверх накинула плащ с капюшоном.

Верёвки — под плащ, крюк — в карман.

В конюшне было холодно и тихо. Незабудка всхрапнула, узнавая хозяйку.

— Тш-ш-ш, девочка, — Ларита гладила её по морде, успокаивая.

Седлать пришлось самой — конюх спал, и будить его она не рискнула.

Руки дрожали, пальцы не слушались, но она справилась. Затем вывела кобылу во двор, вскочила в седло — и вперёд, пока замок спит.

На опушке её встретил ветер. Он хлестал по лицу, забивался под плащ, норовя сдернуть капюшон.

— Я не боюсь тебя, — шепнула Илларита, спешиваясь. — Ты мне не страшен.

Врала, конечно.

Страшен. Но отступать некуда.

Она привязала Незабудку подальше, там, где ветер не так злобствует, и пошла к обрыву.

Выбрала дерево — покрепче, потолще, из тех, что росли почти у самого края, и примотала к нему одну из верёвок. Потом взяла второй её конец и, помедлив мгновение, обвязала вокруг талии.

Дёрнула, проверяя.

Держит.

Ко второй прикрепила крюк. Тяжёлый, ржавый, он болтался в воздухе, так и норовя ударить по ногам.

— Ну, помогите мне, — прошептала Илларита, обращаясь неизвестно к кому — то ли к духам, то ли к ветру, то ли к погибшей сестре. — Пожалуйста. Я должна.

Она легла на живот у

Ларита вытянула вперёд руку с верёвкой, размотав её настолько, насколько хватило длины.

Крюк качнулся и повис над пропастью.

Внизу блестел кулон. Она видела его — яркую точку, которая то вспыхивала, то исчезала, когда ветер раскачивал ветку.

— Ещё чуть-чуть, — прошептала она, подползая к самому краю.

Камешек сорвался из-под локтя и ухнул вниз. Долго летел, стуча по скалам, и наконец, булькнул в воду.

«Если я сорвусь, то верёвка меня удержит, —повторила она как заклинание.— Я привязалась. Всё будет хорошо».

Выдохнув, Илларита опустила ниже.

Ниже.

Ещё ниже.

А потом медленно стала тянуть вверх, стараясь, чтобы крючок прошёл по цепочке.

Вот он уже почти у цели — ветка качается, кулон сверкает, цепочка блестит...

Она затаила дыхание, боясь, что рука дрогнет. И этот миг ветер налетел с такой силой, что девушку едва не сдуло с обрыва.

Верёвка выскользнула из пальцев, и крюк с глухим стуком ударился о скалу.

И через несколько мгновений послышался характерный «бульк»!

— Нет! — выдохнула она. — У меня нет времени снова возвращаться, нет времени искать новый крючок… Потом, все уже проснулись.

Она застонала.

— И почему я, привязав себя, не догадалась привязать к дереву и вторую верёвку?

Ветер стих на мгновение, будто прислушиваясь.

Или усмехаясь.

— Я не сдамся, — прошептала она в каменистую крошку. — Буду пробовать снова и снова. Пока не получится.

Новый порыв ударил в спину, подтолкнув её в сторону обрыва.

— Да что же ты делаешь?! — крикнула она, подняв голову к небу. — Я тебе ничего плохого не сделала!

Ветер завыл в ответ, рванул ворот платья, растрепал короткие волосы, обжёг щёки холодом.

Илларита уткнулась лицом в холодную землю и зажмурилась, чтобы не видеть, как далеко внизу качается проклятое украшение.

В этот миг ветер закрутился так, будто разозлился не на шутку. Налетел стеной, ударил в грудь, в лицо, вышибая дыхание.

Илларита не удержалась.

Земля ушла из-под локтей, колен, и она полетела вниз.

Крик вырвался сам — тонкий, звериный, отчаянный. Она падала, а время будто растянулось, превращая каждое мгновение в вечность.

Скала пронеслась перед глазами — серая, шершавая, с острыми выступами.

Первый удар пришёлся в плечо.

Боль вспыхнула такая, что потемнело в глазах. Её развернуло, швырнуло о камень, и рёбра противно хрустнули, отозвавшись жгучей вспышкой где-то внутри.

Колено — об острый выступ. Нога онемела сразу, будто не её.

Илларита ещё падала, ещё цеплялась пальцами за воздух, за скалу, за жизнь...

И вдруг — рывок.

Верёвка натянулась, впилась в талию, пережав дыхание. Девушку мотнуло в сторону, со всего маху приложило спиной о камень и…

И падение остановилось.

Она висела над пропастью, раскачиваясь, как тряпичная кукла.

Воздух не шёл в лёгкие — верёвка сползла выше, передавив грудь, рёбра горели огнём, перед глазами плыли красные круги.

— Дыши... - прошептала она сама себе. — Дыши, дура, иначе... иначе...

Вдох получился со всхлипом, с болью, но лёгкие наполнились воздухом.

Она висела.

— Живая, — выдохнула вслух.

И рассмеялась — истерично, заходясь кашлем от боли в рёбрах.

Смех оборвался резко.

Потому что до неё донёсся звук, от которого сердце провалилось куда-то вниз, в реку, на самое дно.

Треск!

Илларита задрала голову — наверху, там, где верёвка была перекинута через край обрыва, она увидела, как пеньковые волокна медленно, но неотвратимо расползаются в стороны.

— Нет... Нет-нет-нет! — вскрикнула, будто крик мог остановить неизбежное.

Верёвка лопнула.

И девушка снова полетела вниз.

На этот раз закричать не получилось. Воздух просто не успел войти в лёгкие. Всё, что она видела — серая стена, несущаяся мимо, да где-то внизу сине-зелёное пятно реки и растительности возле неё.

«Деревце!»

Мысль пришла откуда-то извне, будто кто-то чужой вложил её в голову.

Руки сами дёрнулись вперёд, пальцы растопырились, ловя воздух, ветки, жизнь...

Она врезалась в каменку всем телом.

Удар пришёлся в грудь, в живот, в ноги — сразу везде, сдирая кожу. Ветки хлестнули по лицу, по рукам, одна ткнулась прямо в глаз, чуть его не выстегнув.

Но пальцы успели ухватиться за ствол.

Тонкий, гибкий, он прогнулся, затрещал, но выдержал.

Илларита повисла, концами туфель зацепившись за небольшой уступ, вжимаясь в него всем телом, будто хотела вплавиться в камень.

— Держись... — шептала она деревцу. — Держись, пожалуйста... Только не ломайся...

Ветки впивались в тело, царапали лицо, но она не чувствовала боли.

Только страх.

Липкий, холодный, сосущий где-то под ложечкой.

Она боялась дышать, боялась шевельнуться, боялась даже смотреть вниз — вдруг от этого движения ветки не выдержат?

Минута прошла. Или вечность.

Деревце держало.

И тогда она подняла голову.

Кулон висел прямо перед ней. Совсем рядом. Цепочка блестела в скудном свете, камень переливался холодным огнём.

— Здравствуй, Милли, — прошептала Илларита. — Вот мы и встретились.

Она протянула дрожащую руку. Пальцы коснулись серебряной вязи. Холодный металл скользнул по коже, цепочка соскользнула с ветки — и кулон послушно лёг в ладонь.

Тяжёлый. Настоящий.

— Получилось, — выдохнула Илларита. — Получилось...

И тут же замерла, осознав, где находится.

Она висит на хлипком деревце над пропастью. Верёвки нет — лопнула. Под ногами пустота и камни. А до края обрыва, наверное, не меньше трёх её ростов. И ни единой души рядом, кто бы помог ей выбраться…

Глава 10

Она осторожно выдохнула, боясь сделать резкое движение.

Рёбра немедленно отозвались резкой болью — так, что потемнело в глазах. Илларита закусила губу, пережидая, пока схлынет.

«Тише, тише… Главное — не дёргаться».

Краем глаза осмотрелась.

Слева, в двух локтях, темнел небольшой выступ. Узкий, но если дотянуться и ухватиться за него руками, а потом перенести ноги повыше… Если сначала упереться в деревце, потом переступить на вон тот кусок скалы, а дальше, перебирая руками по длинной расщелине, пройтись по ней на цыпочках…

Она мысленно проложила путь. Раз за разом, шаг за шагом.

— Получится, — шепнула она одними губами. — Должно получиться.

Если позволят духи.

Если не помешает ветер.

И если она сможет пользоваться обеими руками.

Но в правой до сих пор зажат проклятый кулон. Потерять его — всё равно что умереть. Он же и есть ключ к освобождению.

«Надо его надеть!»

Она прижалась к стене — максимально плотно, насколько позволяла боль в рёбрах. Пальцы левой руки вцепились в трещину, правую она поднесла к лицу, разжала.

Кулон лежал на ладони. Камень мерцал тускло, будто нехотя.

«Продеть голову сквозь цепочку. И всё. Всего одно движение».

Она повела руку выше, и

Илларита вжалась в камень, зажмурившись. Ветер хлестал по лицу, забивал рот и глаза пылью, выл, будто живой, будто кричал:«Не смей! Не смей!»

Она переждала.

Открыла глаза.

И снова попыталась просунуть голову в цепочку.

Всё повторилось — тот же порыв, та же ярость, та же слепая злоба.

Илларита ударилась о скалу, удержалась чудом — пальцы соскользнули было с камня, но успели вцепиться вновь.

«Не позволяет, — поняла она вдруг. — Что-то не позволяет мне надеть кулон сестры. Но почему?»

Некогда думать.

Ноги, которыми она вжималась в уступ, начинали дрожать от напряжения. Сказывались ушибы, травмы, ссадины. Колено, разбитое при падении, горело огнём, и каждый раз, когда приходилось переносить на него вес, перед глазами вспыхивали белые искры.

«Ещё немного — и я никуда не выберусь. Просто не останется сил. Ни сил, ни времени».

И тогда она сделала то, что подсказал инстинкт.

Поднесла цепочку ко рту.

Закусила зубами.

Металл противно скрипнул на зубах, холодный и чужой. Кулон повис под подбородком, раскачиваясь при каждом движении.

В голове пронеслось:«Будет страшно — даже закричать не смогу».

Она усмехнулась мысленно. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь всё.

«Может, это и к лучшему».

Вторым действием — медленно, осторожно, стараясь не делать лишних движений — она подтянула конец верёвки, что болтался где-то сбоку, обмотанный вокруг талии.

Пальцы не слушались, но она справилась и кое-как привязала свободный конец к деревцу.

Криво, наспех, кое-как.

«Если сорвусь — дерево замедлит падение. Если даже сломается, я не рухну вниз со всего размаху. Может, это поможет выжить».

Плохая страховка. Но лучше, чем ничего.

Она примерилась.

«Выступ — в двух локтях. Надо до него дотянуться».

Илларита перенесла вес на левую руку, правую вытянула вперёд. Пальцы нащупали камень, ухватились, закрепились.

Боль в рёбрах вспыхнула, и девушка замычала сквозь зубы, но не отпустила.

Потом осторожно перенесла одну ногу выше, уперев её в основание деревца. Стопа скользнула по коре.

«Давай, Лари. Давай, родная. Ещё чуть-чуть».

Она подтянулась.

Вторая нога нащупала выступающий кусок скалы. Тоже удержалась.

«Есть!»

Она выдохнула. И едва не задохнулась от боли.

Но устояла.

Теперь обе руки — на длинную узкую ложбину. Передвинуть их вправо. Перешагнуть.

Она передвинула.

Перешагнула.

И в этот миг правая нога соскользнула.

Не попала. Не нащупала щель с первого раза. Наступила в пустоту.

Илларита повисла на руках.

Сердце ухнуло куда-то вниз, в реку, на самое дно. Пальцы скользили по камню, срывались, но она держалась. Держалась из последних сил.

«Только не падать. Только не…»

Шок от предыдущего падения уже проходил, и повреждения начинали гореть огнём. Рёбра, колено, содранные в кровь пальцы — всё кричало, всё молило о пощаде.

Она ещё раз махнула ногой, пытаясь нащупать опору.

Не попала.

Слишком резко, слишком отчаянно. Сбила равновесие.

И полетела вниз.

Молча.

Потому что не могла закричать — боялась раскрыть рот и потерять кулон.

Но пролетела совсем немного и недалеко: в последнюю секунду пальцы снова вцепились в каменку. В то же самое многострадальное деревце, но теперь она повисла ниже, почти у самого его основания.

И обнаружила, что появилась новая информация: традиционно — хорошая и плохая. Вернее, плохих оказалось целых две.

Лари решила начать с хорошей: её ноги нащупали выступ. Довольно широкий, в ладонь. Можно было стоять, не опасаясь сорваться.

А плохие…

Первая неприятность: теперь Илларита оказалась ещё дальше от края скалы, и до верха теперь не меньше четырёх её ростов.

Второе неприятное открытие: падение разрушило два из трёх уступов, на которые она рассчитывала. Камни посыпались вниз, на их месте зияли гладкие, неприступные участки.

«Наверх мне не выбраться»,— приняла спокойно.

Даже удивительно спокойно, будто не о своей жизни думала.

И посмотрела вниз.

Расстояние до реки примерно такое же, как до верха. Но чем ближе к воде, тем больше на скале деревьев и кустов. Хлипких, чахлых, но за них можно цепляться.

Невесть какое подспорье, да. Но лучше, чем отвесная голая стена, которая тянулась вверх от каменки с кулоном до самого края.

«Спускаться всегда труднее, чем подниматься, —вспомнила она слова старого учителя. — Но если нет выбора…»

Выбора у неё не было.

И только Лари приняла решение, как ветер стих.

Сразу. Резко. Будто подслушал её мысли и затаился в ожидании.

«Или я выберусь, —подумала она, глядя вниз,— вручу Виллему кулон и тем самым спасу Сафир от узурпатора».

Она перевела дыхание.

«Или я разобьюсь. Но тогда герцог тоже не сможет объявить своего внебрачного сына моим. И не получит графство».

Она усмехнулась. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь слёзы, что застилали глаза.

«Значит, любой исход на пользу. Так что нечего раздумывать».

Она подбадривала себя, как могла.

«Вперёд, Лари. Пока ноги ещё держат. Пока руки способны хвататься за ветки и уступы».

Но прежде чем спускаться, надо было освободиться от верёвки.

И от обуви.

Верёвка убережёт от удара о землю, но она же не позволит спуститься к основанию скалы. Потому что её длина меньше, чем расстояние до реки.

А босыми ногами легче нащупывать крошечные выбоины. Пальцы чувствуют камень лучше, чем грубая подошва.

Сначала Лари разулась.

Ботинки полетели вниз. И она услышала, как они упали: одно — характерное«бульк», другое —«бряк».

Потом принялась за узел.

Тот затянулся намертво. Она ковыряла его, опасаясь применить зубы, чтобы нечаянно не выронить кулон.

Наконец верёвка поддалась, и Илларита осталась совсем без страховки.

Побитая.

С саднящими рёбрами, отбитым коленом и содранными в мясо пальцами.

И с зажатым в зубах кулоном сестры.

Ветер молчал.

Скала ждала.

А внизу кипела река, равнодушная к её судьбе.

— Ну, — прошептала Илларита сквозь зубы, и слово вышло невнятным, звериным, почти рычанием. — Начинаем.

Она медленно спустила ногу.

Носок нащупал выступ — маленький, с ладонь величиной. Перенесла вес. Камень выдержал.

«Хорошо. Теперь руку».

Пальцы скользнули по скале, нашли трещину, вцепились. Она потянулась, перенося вторую ногу ниже.

Оступилась.

Сердце подскочило к горлу, но пальцы успели вцепиться крепче, колено на миг приняло на себя вес, ободрав кожу об острый край.

И она устояла.

— Тихо, тихо, — прошептала сквозь зубы, не разжимая их, чтобы не упустить цепочку. — Не спешить.

Боль от ссадин и ушибов обжигала, но Ларита заставила себя не думать.

«Ниже. Только ниже».

Она двигалась крошечными шажками.

Сантиметр за сантиметром.

Нога нащупывает опору. Рука ищет трещину. Перенести вес. Зафиксироваться. Передохнуть

Нога ниже. Рука ниже. Ещё нога. Ещё рука.

Пальцы стёрты в кровь — она оставляла на камне тёмные влажные следы, но уже не чувствовала боли.

Только холод. Только скользкую поверхность под ладонями.

Колено распухло и отказывалось сгибаться, но она заставляла его работать. Каждый раз, когда приходилось переносить на него вес, перед глазами вспыхивали белые искры. Она жмурилась, пережидала и двигалась дальше.

«Ниже. Ещё ниже. Не смотреть вниз. Не смотреть! Просто ногу — на тот корень».

Корень оказался скользким, но она вдавила пальцы в него так сильно, будто хотела прорасти в дерево.

«Теперь руку на тот камень. Да, вот так. Передохнуть».

Она повисла на руках, прижимаясь щекой к холодной скале. Рёбра горели, дыхание вырывалось со свистом. Кулон стучал по ключице при каждом вздохе.

«Три удара. Всего три удара. И снова».

Илларита усилием воли заставила себя двинуться дальше.

Вторую руку — ниже. Закрепиться. Опустить вторую ногу.

Кусты!

Она едва не расплакалась, когда пальцы нащупали не голый камень, а живое дерево. Тонкие ветки хлестнули по лицу, царапнули щёку, но она схватилась за них мёртвой хваткой.

Дышать стало чуть легче.

Теперь можно было хвататься за ветки, а не искать трещины в скале.

Она двинулась дальше.

Ветки цеплялись за платье, рвали ткань, но девушка не обращала внимания. Острые сучки впивались в ладони, оставляя новые ссадины поверх старых, но она только сильнее сжимала пальцы.

«Ниже. Ещё ниже».

Она уже не считала, сколько прошла. Время исчезло, остались только движения: нога, рука, нога, рука, закрепиться, передохнуть.

И снова.

И снова.

И снова.

В какой-то миг под ногой хрустнуло.

Тонкое деревце, на которое она опёрлась, не выдержало веса и сломалось. Нога провалилась в пустоту, Илларита дёрнулась, пытаясь удержаться, но…

Одна рука соскользнула с камня, вторая вместо ветки поймала воздух, и…

И Лари полетела вниз.

Падение длилось одно мгновение — или целую вечность.

Она не успела испугаться. Не успела подумать. Только сжала зубы крепче, до звона в ушах, и зажмурилась.

Удар.

Холод.

Тишина.

Вода сомкнулась над головой — ледяная, обжигающая, чёрная. Река подхватила, потащила, закрутила, но девушка и тут не растерялась.

«Выныривай!» —приказ себе.

Илларита рванулась вверх, туда, где сквозь толщу пробивался мутный свет.

Вынырнула.

Воздух ворвался в лёгкие со всхлипом, с болью, с кашлем. Вода заливала рот, нос, глаза, но она гребла, гребла из последних сил, борясь с течением, которое тянуло её вниз и на середину потока.

«Не спи — греби, греби! К берегу, только не останавливайся!»

Она не помнила, как доплыла.

Просто в какой-то момент пальцы вцепились в камни, и она выползла, дрожа, трясясь, но живая.

Ларита лежала на каменистой отмели, раскинув руки, и смотрела в небо.

Голубое.

Вода плескалась совсем рядом, облизывая камни, норовя стащить её обратно. Но она не двигалась. Просто не могла.

Тело перестало слушаться.

Руки дрожали крупной дрожью, зубы выбивали дробь, но она всё ещё сжимала их — намертво, до боли в челюстях.

«Кулон»,— всплыло в голове.

Она разжала зубы.

Тяжёлое украшение скользнуло на ладонь — мокрое, холодное, но целое. Камень тускло мерцал, будто спрашивал:«Ну что, допрыгалась?»

Илларита всхлипнула.

Не от боли. От облегчения.

— Живая, — прошептала она вслух, и голос прозвучал хрипло, чуждо. — Я смогла!

Потом приподнялась на локтях и огляделась.

Река справа и слева. Впереди и позади. Тёмная, быстрая, равнодушная.

Над головой возвышалась скала. Та самая, с которой она только что спустилась. Сверху доносился шум ветра, но здесь, внизу, было тихо.

Метрах в двадцати справа виднелся другой берег — пологий, поросший низким кустарником. Близко. И одновременно бесконечно далеко.

В обе стороны от скалы, насколько хватало глаз, тянулась сплошная каменная стена.

А она, Илларита, наследница графства Сафир, законная герцогиня Эмер, сидела на крошечном каменистом островке посреди реки.

Избитая.

Промокшая до нитки.

В драном платье, босая и растрёпанная.

С кулоном сестры в руке.

И ветер наверху вдруг стих.

Совсем.

Будто понял наконец, что проиграл.

Илларита посмотрела на украшение. Потом на другой берег. Потом снова на камень.

— Ну что? — прошептала она, обращаясь неизвестно к кому — то ли к сестре, то ли к ветру, то ли просто в пустоту. — Я это сделала! Я дошла.

Ветер молчал.

Река плескалась у ног.

А впереди был другой берег — граница герцогства.

И ей надо было как-то выбираться.

Глава 11

Арвид Виддар де Монтерей, граф и младший брат герцога, покинул родовой замок на рассвете — сразу после того, как Виллем объявил, что брачная ночь свершилась, а брак скреплён по всем правилам.

Он уезжал, не оглядываясь.

Не потому что не хотел видеть замок — просто боялся: если оглянется, то не сдержится, вернётся и наделает глупостей. Наговорит брату такого, о чём потом пожалеет. Или, хуже того, ворвётся в покои новобрачной, схватит её за плечи и спросит: «Ты точно этого хотела? Ты счастлива? Он тебя не обижает?»

А какое право он имел спрашивать?

Никакого.

Ларита была женой его брата. Герцогиней. Женщиной, которая смотрела на Виллема так, будто тот был солнцем, вокруг которого вращается весь мир.

И Арвиду оставалось только одно — уехать и не мешать.

Конь под ним шёл ровно, мерно переставляя ноги, и дорога уносила графа всё дальше — от замка, от герцогства, от всего, что причиняло боль.

Картины прошлого накатывали сами собой, не спрашивая разрешения.

Он вспомнил, как впервые увидел сестёр Сафир.

Граф Олав привёз их с ответным визитом — знакомиться с семьёй будущего родственника. Старшей, Милитте, тогда исполнилось двадцать, младшей, Илларите, только пятнадцать.

Милитта приковывала к себе все взгляды. Высокая, статная, черноволосая, с яркими карими глазами и точёной фигурой — она словно сошла с полотна придворного художника. Держалась уверенно, говорила гладко, улыбалась ровно настолько, чтобы очаровать, но не показаться навязчивой.

Арвид тогда ещё подумал:«Слишком правильная. Слишком… отполированная. Будто всю жизнь репетировала перед зеркалом».

Но Виллем смотрел на неё и не дышал.

А вот Илларита…

Она стояла чуть поодаль, и он заметил её не сразу. А когда заметил, то не смог отвести взгляд.

Невысокая, худенькая, голубоглазая и светловолосая, в отличие от тёмненькой сестры, она казалась блёклой тенью рядом с пышущей здоровьем и красотой Милиттой. Но было в ней что-то такое, отчего хотелось смотреть снова и снова.

Она смущалась. Отчаянно, трогательно, по-детски. Краснела, когда к ней обращались, опускала глаза, теребила край платья. И при этом улыбалась

«Какая же ты… настоящая»,— подумал он тогда.

А потом заметил, куда смотрит Илларита.

Она смотрела на Виллема.

С такой затаённой нежностью, с таким обожанием, что графу стало холодно.

«Она в него влюблена»,— понял он.

И почувствовал, как что — то острое кольнуло под рёбрами.

«Ничего, —сказал он себе через минуту.— Милитта выходит за Виллема, и младшая скоро забудет о своей влюблённости. Она ещё так юна, а первое чувство не бывает долговечным. А я буду рядом. Я буду терпеливым. Она меня узнает и, может быть, поймёт, что я ничем не хуже брата. И, в отличие от него, могу взять её в жёны».

Затем воспоминания перекинулись в тот день, когда Виллем, сияющий и счастливый, объявил о выбранной дате свадьбы.

— Ты только посмотри на неё, Ар! — брат хлопнул его по плечу, довольно улыбаясь. — Она совершенна! Красива, умна, остра на язык — боги, я думал, таких не бывает!

— Бывает, — улыбнулся Арвид, стараясь, чтобы улыбка вышла искренней. — Поздравляю.

А через неделю Виллем сам зашёл к нему в комнату. Сел в кресло, внимательно посмотрел и вдруг спросил в лоб:

— Нравится малышка Лари?

Младший поперхнулся воздухом.

— Что?

— Нравится? — повторил Виллем. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на неё смотришь?

— Ну… да, — признался тот, чувствуя, как щёки заливает краской. — Нравится.

— Отлично! — Виллем довольно откинулся на спинку кресла. — Я уж думал, придётся тебя уговаривать, а оно вон как сложилось!

— Ты о чём? — нахмурился младший.

— О том, что после свадьбы я попрошу у графа де Сафир руки младшей дочери. Для тебя, Ар — ей как раз через месяц исполняется восемнадцать. Убьём сразу двух зайцев — ты получишь ту, о ком мечтаешь, и нам не придётся впоследствии делить перекрёсток с мужем Иллариты.

Арвид тогда воспрял духом — ждать осталось не так уж долго! И решил, что постарается использовать это время с пользой: то есть, приложит все силы, чтобы понравиться девушке, завоевать её доверие. Может быть, даже сердце.

Он строил планы, мечтал, надеялся.

Но вмешался случай…

Тот день он запомнил навсегда.

В замок из графства примчался гонец — бледный, запылённый, едва державшийся на ногах. И принёс весть, от которой земля ушла из-под ног — коляска сорвалась с обрыва, старшая дочь графа погибла, младшая чудом осталась жива.

После безуспешных поисков Виллем почернел лицом, ушёл в свои покои и три дня не выходил. Арвид не смел к нему сунуться и сам едва держался, думая о Лари.

«Как она там? Что с ней? Она же видела всё! Бедняжка, что ей пришлось пережить!»

Когда Виллем наконец появился, Арвид заметил, что брата словно подменили.

Глаза — пустые, колючие, губы сжаты в тонкую линию, смотрит в пустоту, говорит сквозь зубы.

— Свадьба состоится — я женюсь на Илларите.

Арвид тогда не поверил своим ушам.

— Что?!

— Графство Сафир не должно уйти в чужие руки, — жёстко отрезал Виллем. — Я дам храму столько даров, что духи одобрят и этот брак.

— Но…, — вырвалось у младшего. — Милитту ты боготворил, а Лари… Ты же её не любишь!

— Больше скажу — я её ненавижу! — выплюнул Виллем с такой злостью, что Арвид отшатнулся. — Из-за глупости Иллариты, а может и злого умысла, погибла моя невеста. Но мне нужен доступ к перекрёстку, и я его получу, чего бы мне это ни стоило!

— Так давай я женюсь на Лари! — взмолился брат, чувствуя, как внутри всё горит. — После обряда я сразу увезу жену в земли нашей матери. Ты будешь сам заниматься перекрёстком, я не него не претендую! Клянусь духами!

Виллем посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Прости, — сказал он тихо, но твёрдо. — Но у нас нет выхода. Герцогству не выжить без графства Сафир. И передавать права на него в другие руки — даже твои, Арвид — я не собираюсь. Жизнь длинная, всякое может случиться. Я не хочу, чтобы однажды из-за этой дороги нам пришлось стать врагами.

— Но как же… ты… вы…, — граф задыхался от несправедливости. — Если ты её ненавидишь — что это за семья будет? Ты сделаешь её несчастной! Она ведь влюблена в тебя, Лем! Так нельзя!

— Нельзя сталкивать сестру в пропасть, желая получить её жениха, — отрезал Виллем. — Но это Лариту не остановило! Что ж, я исполню желание графини, но, боюсь, только наполовину — она станет моей женой, да. Что до влюблённости… От девчонки мне нужны права на тракт и наследник, а чувства — лишние. Я помогу ей разлюбить. И когда она родит, больше никогда к ней не прикоснусь.

Арвид хотел спорить, хотел кричать, доказывать, умолять. Но Виллем уже отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

И младший смирился.

Потому что выбора не было — Виллем глава рода, он обязан ему подчиняться.

На свадьбе Ларита светилась.

Он стоял в толпе гостей и смотрел, как она идёт к алтарю — лёгкая, воздушная, счастливая до дрожи. Глаза её сияли, щёки горели румянцем, губы улыбались сами собой.

Она смотрела на Виллема так, будто тот был её спасением, её судьбой, её единственной любовью.

И Арвид поймал себя на мысли:«Может быть, всё не так плохо? Может быть, она сумеет растопить его сердце? Её невозможно не любить. Она такая светлая, такая чистая… Виллем одумается. Он поймёт. Обязательно поймёт».

И почти заставил себя в это поверить.

А потом была брачная ночь. И брат доверил ему охранять покой новобрачных.

Только духи знали, чего ему стоило не ворваться, не закричать, не остановить этот фарс.

И не умереть на месте, когда Виллем вышел и коротко бросил:

— Брак свершился, больше тебе здесь делать нечего. И, Ар, не возвращайся, пока я не позову!

Младший не стал спрашивать, как прошла ночь. Боялся услышать ответ.

Он просто уехал.

Дальше были недели скитаний.

Княжество Загор встретило его дождями и холодом, Восточный предел — палящим солнцем и чужими лицами. Арвид смотрел по сторонам, делая вид, что интересуется жизнью, торговлей, политикой, а сам думал только об одном:«Как там она?»

Он обменивался с братом короткими вестниками. Раз в неделю, иногда в две.

«Жив, здоров. Как у тебя?»

«Дома всё в порядке. Не спеши назад».

Он и не спешил.

Возвращаться в замок, где живёт с другим та, что украла его сердце, где она счастлива.

Наблюдать это изо дня в день — весьма сомнительное удовольствие.

Но через несколько недель граф понял, что безумно устал

Арвид связался с братом через зерцало* и попросил разрешения вернуться, пообещав остановиться в охотничьем доме.

— Хочу тишины и покоя, — объяснил он, глядя в серьёзное лицо Виллема. — Заодно поохочусь — себя потешу и вас побалую дичиной. Поселяне ещё прошлой весной жаловались, что олени чересчур расплодились и портят посевы. Может, и на уток схожу, или на кабана — зима не за горами, мясо вам не помешает. В общем, на ближайшие пару месяцев я найду, чем заняться.

Виллем слушал, не перебивая, а потом спросил прямо:

— Ты всё ещё к ней неравнодушен?

Арвид промолчал. Не мог он врать брату в глаза.

— Плохо, — вздохнул герцог. — Но в любом случае я не готов пока принимать у себя гостей. Даже тебя. Завтра отправлю слуг в охотничий дом — пусть всё там приведут в порядок. Тебе понадобятся кухарка и слуга. Продукты и прочее будет доставляться из замка. Отправь вестник, когда окажешься на месте, и не приезжай, если я сам тебя не приглашу.

Младший кивнул.

— Договорились.

Охотничий дом встретил его тишиной и уютом.

Всё и правда было готово — горячая еда на столе, свежее бельё на кровати, в камине потрескивали дрова. Камердинер, присланный из замка, разбирал вещи. Кухарка хлопотала на кухне, слуга таскал из родника воду.

Арвид отоспался впервые за долгие недели. А утром третьего дня, едва рассвело, решил осмотреть окрестности.

Места здесь были дивные: с трёх сторон дом окружал густой лес — сосны, ели, кое-где берёзы. Воздух стоял прозрачный, чуть горьковатый от прелой листвы. Где-то вдалеке перекликались птицы, в траве шуршала мелкая живность.

С четвёртой стороны открывался выход к реке.

Арвид знал это место — бывал здесь мальчишкой, когда отец брал их с братом на охоту. Тогда ему здесь нравилось. Понравилось и сейчас.

Он углубился в лес, наслаждаясь тишиной и покоем.

Тоска, преследовавшая его все эти недели, наконец отпустила. Дышать стало легче, а мысли — чище.

Он шёл и шёл, отмечая оставленные дичью приметы — содранную кору деревьев, обглоданные ветки, следы копыт возле подсыхающей лужицы.

«Охота будет удачной!»

Через некоторое время захотелось пить. И Арвид задумался — вернуться в дом или дойти до реки? До неё ближе.

Он свернул резко вправо, и через несколько минут в просвете между деревьями показалась вершина скалы.

Граф продолжил путь вперёд, пока не вышел из леса на заросшую кустарником прогалину.

Красота здесь открывалась невероятная.

Быстрая, холодная даже на вид река несла свои воды. Заросший ивняком и ольхой ближний берег, на котором стоял Арвид, полого спускался к воде. Противоположный же вздымался отвесной стеной — серый, холодный камень, лишь кое-где тронутый зеленью мха, да корявые деревца, вцепившиеся мёртвой хваткой в голые уступы.

Он засмотрелся, и вдруг что-то кольнуло внутри.

«Это же тот обрыв? Тот самый, где погибла Милитта?»

Прищурился, вглядываясь.

Точно, он! Вон там искали тело, но нашли только тушу лошади и обломки коляски.

Арвид поёжился, отворачиваясь — нечего ворошить прошлое. Тем более — такое.

И пошёл вдоль берега, раздвигая кусты, пока не наткнулся на узкую тропку, протоптанную, судя по всему, оленями. Следы вели к воде.

Мужчина спустился к самой реке, опустился коленями прямо на мокрую гальку и, зачерпнув воду ладонями, с наслаждением припал к ним губами.

Вода оказалась ледяной, обожгла горло, но жажду утолила мгновенно.

Он зачерпнул ещё раз, выпил, умылся. И в этот момент краем глаза уловил движение.

Замер, не меняя позы, только голову чуть повернул, скашивая взгляд — на отмели, метрах в двадцати от берега, лежал человек.

Сердце пропустило удар, потом забилось чаще.

«Кто это?»

Он всмотрелся внимательнее.

Маленькая, тщедушная фигурка. Платье — тёмное, всё в песке и тине, прилипло к телу, обрисовывая худые руки и ноги. Волосы — короткие, растрёпанные, торчат в разные стороны, закрывают лицо. Не разобрать — девушка или ещё подросток.

Она лежала на спине, раскинув руки, и не шевелилась.

«Жива ли?»

Арвид присмотрелся — вроде бы грудь поднимается, дышит.

Он выдохнул.

«Поселянка. Видно, упала в воду, а течение вынесло сюда. Плавать не умеет, выбраться сама не сможет, сил нет. Лежит, отдыхает. Или сознание потеряла».

Нужно было что-то делать.

Он осторожно поднялся, стараясь не хрустеть галькой, и замер, наблюдая.

Девчонка не отреагировала.

«Не напугать бы, —подумал Арвид.— Если окликнуть — дёрнется, упадёт в воду, утонет».

Он вспомнил, что ниже по течению, отсюда метрах в двухстах, должны быть мостки и лодки. На лодке добираться намного удобнее и безопаснее, тем более если поселянка не умеет плавать и сильно замёрзла.

Граф бросил последний взгляд на неподвижную фигурку и бесшумно скользнул обратно в кусты.

Только когда заросли сомкнулись за его спиной, он позволил себе перевести дух.

«Ну и дела, —мелькнуло в голове.— С утра пораньше такая находка — почти утопленница. Не было печали».

Он двинулся вдоль берега, пробираясь сквозь ивняк, то и дело поглядывая на реку.

Мысли скакали, цепляясь одна за другую.

«Кто она? Откуда? Неужели с того берега? С обрыва упала?»

Он снова вспомнил Милитту, и сердце неприятно сжалось.

«После такого падения не выжить, а эта дышит! И Милитта пропала несколько недель назад, её давно нашли бы, если бы это была она. К тому же леди выглядит и одевается иначе, чем та… на отмели. Нет-нет, замарашка посреди реки не может быть графиней де Сафир!»

* Зерцало — магическое зеркало, позволяющее видеть собеседника на расстоянии.

Глава 12

Мостки обнаружились там, где он и предполагал, — чуть ниже по течению, в небольшой заводи, защищённой от быстрины выступом берега.

Две лодки, привязанные к деревянному настилу, мерно покачивались на воде.

Граф вышел из кустов, огляделся — отсюда до отмели было рукой подать.

Девчонка лежала всё там же, не шевелясь. Только теперь, с этого ракурса, Арвид разглядел, что платье на ней не просто мокрое, а местами порванное. И некоторые разводы на платье подозрительно напоминали пятна от крови.

«Бедняжка»,— кольнуло где-то под сердцем.

И в этот миг девушка пошевелилась.

Стон — тихий, жалобный, едва слышный за шумом воды — донёсся до его ушей.

Арвид замер.

Она жива.

Он отвязал лодку, впрыгнул в неё и взялся за весло.

Грести против течения оказалось непросто, но он справился. Стоило спрыгнуть в воду, как холод обжёг ноги, но граф почти не обратил на это внимания. Он подтянул лодку за верёвку и придавил её камнем, чтобы посудину не унесло течением. И, приблизившись вплотную, склонился

Девчонка. Молоденькая совсем. Под слоем грязи и синяков лица не разобрать, но видно — юная. Худая, тощая, кожа да кости.

Волосы короткие, неровно обрезанные, будто их рубили тупым ножом в спешке. Сплошной колтун, не поймёшь даже, какого цвета — то ли русые, то ли просто грязные.

Платье, когда-то серое, дешёвое, грубой выделки, превратилось в лохмотья. Мокрое, рваное, облепило худое тело.

Без обуви. Босая.

«Из простых, — понял Арвид. — Поселянка. Может, из той деревушки, что выше по реке?»

Она дышала. Слабо, прерывисто, но дышала.

— Повезло тебе, — пробормотал мужчина. — Ещё немного — и у рыб был бы хороший обед.

Девушка молчала.

Арвид осторожно подсунул руки под худое тело, приподнял.

Лёгкая. Будто пёрышко. Ни веса, ни силы. Таких тощих даже в деревнях не бывает — видно, недоедала.

Находка не охнула, не открыла глаз — только голова мотнулась, безвольно запрокинувшись.

«Может, из сирот? Чья-то бедная родственница — взяли в дом «из милости» и завалили бедняжку работой, а кормить досыта скупились. Простолюдины бывают такими жестокими…»

Лодка ждала там же, где он её оставил. Арвид шагнул в неё прямо в мокрых сапогах, бережно уложил ношу на дно, на сухое сено, прикрыл своим плащом.

Девчонка замёрзла, ещё неизвестно, чем ей аукнется купание в холодной воде.

И погрёб к берегу.

А когда причалил, то сразу же опять подхватил девушку на руки.

— Сейчас, — бормотал он на ходу, продираясь сквозь кусты. — Сейчас донесу, прикажу Гайку запрячь телегу, и отвезут тебя в деревню. Там бабы выходят, обстирают, обогреют. Не впервой им.

Он сам не понимал, зачем говорит. Просто — чтобы не молчать.

В домике было тепло. Гайко, старый слуга, возился у очага. При виде хозяина с ношей на руках он вытаращил глаза:

— Милорд?! А это кого вы...

— В реке нашёл, — отрывисто бросил Арвид, укладывая девушку на широкую лавку у стены. — Выжила чудом. Надо запрячь лошадь — отвезёшь мою находку в ближайшую деревню. Пусть местные разбираются — чья.

— Слушаюсь, милорд.

Гайко исчез за дверью.

Арвид выпрямился, разминая затёкшую спину. И задержал взгляд на девушке.

Грязь на лице уже подсохла, кое-где потрескалась. Из-под неё проступала бледная кожа — белая, почти прозрачная.

«И откуда у деревенской такая белая кожа? — мелькнуло в голове. — В поле она вряд ли работала. Кто ж ты такая?

Но тут же сам себя остановил — какая ему разница? Может, болезная. Может, в доме сидела, пряжу пряла. Не его дело.

Граф шагнул к двери, собираясь позвать кухарку, чтобы та занялась девушкой. А сам собирался отправиться в купальню — после лесной прогулки и незапланированных спасательных мероприятий ему надо было освежиться и сменить одежду.

Но в этот момент взгляд мужчины задержался на правой руке поселянки — в отличие от безвольно лежащей левой, та была сжата в кулак.

Очень крепко, будто держала нечто бесконечно дорогое или ценное. Такое, что даже угроза жизни, даже беспамятство не позволяли разжать пальцы.

Арвид нахмурился.

— Что там у тебя? — пробормотал он, останавливаясь.

Смотреть, собственно, незачем. Не его вещи, не его забота. Сдаст деревенским — пусть они сами с ней валандаются. Но что-то кольнуло. Любопытство? Или просто привычка всё контролировать?

Он вернулся к лавке. Осторожно коснулся тонкого запястья.

Девушка не отозвалась. Пальцы не разжались.

Он попробовал ещё раз — аккуратнее, стараясь не сделать больно.

И вдруг они поддались.

Сами.

Будто она услышала его сквозь беспамятство. Будто захотела отдать.

На ладонь Арвида упало что-то тяжёлое. Холодное. Металлическое.

И мир остановился.

Кулон.

Тонкая золотая цепочка искусного плетения — такие дорого стоят, у простых ювелиров не купишь. И на ней тёмно-красная капля, с глубоким внутренним свечением, будто в глубине кристалла горит маленький огонь.

Карбункул. Редчайший камень, каких днём с огнём не сыщешь.

Арвид узнал бы его из тысячи.

Он помнил, как они с Виллемом таскались по ювелирным лавкам полгода назад. Брат метался между мастерами, требуя идеальной огранки, идеальной оправы, идеального камня. И когда нашли этот карбункул — кроваво-красный, с искрой внутри — старший чуть не плясал от радости.

— Для Милитты, — сказал он тогда. — Она достойна самого лучшего!

Арвиду пришлось самому съездить к ювелиру за готовым заказом — в тот день брат был занят.

Поэтому граф отлично помнил, как держал в руках этот кулон. Помнил его вес, холодок металла, гладкость кристалла под пальцами, и как под лучами Ока блестела цепочка, а карбункул вспыхивал алыми искрами.

Внутренним зрением видел, как потом, в замке, Милитта примеряла украшение перед зеркалом, как камень лежал на её шее, как она улыбалась, довольная подарком.

— Красиво, правда? — спросила она тогда у него, у Арвида. — Ваш брат такой щедрый!

Он кивнул. А что ещё оставалось?

Но потом Милитта упала в обрыв, а подарок Виллема зацепился за ветку и повис высоко над рекой.

Лорд снова склонился над обморочной девушкой.

— Откуда ты его взяла?

Та не ответила. Только ресницы дрогнули.

Арвид опять посмотрел на кулон. Перевернул. Ощупал оправу, провёл пальцем по карбункулу.

Сомнений нет.

Это оно.

То самое украшение, которое он держал в руках полгода назад, когда рассматривал работу, проверяя, надёжно ли закреплён камень. То самое, что брат подарил невесте.

Арвид сжал кулон в кулаке так, что цепочка впилась в ладонь. Боль отрезвила.

«Откуда он у неё? Брат же пытался достать, но у него ничего не получилось. А эта смогла спуститься по обрыву? Бред! Скорее, украшение сорвал ветер, возможно, вместе с веткой, та упала в реку, её понесло течением. А девчонка как раз была на берегу и заметила сверкающее украшение. Бросилась за ним, но не смогла сразу выплыть — вот почему она вся мокрая, грязная и побитая. Не удивительно, что она так вцепилась в этот кулон — он стоит целое состояние! Тем более для бедной поселянки».

Он снова посмотрел на неё.

Грязь. Синяки. Ссадины. Короткие, неровно обрезанные волосы. Руки в цыпках и мозолях — но странное дело, кожа под грязью белая, нежная, будто не знавшая солнца. И пальцы... тонкие, длинные, не крестьянские.

«Кто ты такая?»

Ответа не было.

— Гайко! — рявкнул, не оборачиваясь.

Слуга мгновенно появился на пороге:

— Милорд?

— Лошадь пока не запрягай. — Голос Арвида звучал глухо. — Приготовь лучше комнату. Воду горячую. И мази — всё, что есть лечебного. Поселянка остаётся здесь.

— Но, милорд, вы...

— Я сказал — она остаётся! — отрезал граф.

Гайко исчез быстрее, чем появился.

Арвид снова посмотрел на кулон — красный камень горел в свете очага, переливался, дразнил.

Та по-прежнему лежала, не отвечая и не открывая глаз.

— Держись, — сказал он. — Пока я всё не выясню, никуда тебя не отпущу.

Арвид ещё раз взглянул на кулон, переливающийся в свете очага, — и в груди кольнуло.

Странное чувство, будто он держит в руках не просто украшение, а чью-то судьбу. Чужую тайну. Может быть, даже ключ к разгадке того, что случилось с Милиттой.

Он сунул кулон в карман и приказал Гайко:

— Литу позови.

Слуга исчез за дверью и через минуту вернулся в сопровождении дородной женщины в чистом переднике и плотно повязанном платке. Кухарка вытирала руки о фартук, но при виде хозяина замерла, почуяв неладное.

— Чего изволите, милорд?

— Смотри, — Арвид кивнул в сторону лавки, где оставил девушку. — Помощь твоя нужна.

Лита шагнула следом и, едва взглянув на неподвижное тело, охнула и всплеснула руками:

— Мать честная! Кто это? Где вы её подобрали?!

— Нашёл на реке, — голос Арвида прозвучал глухо. Он и сам не понимал, почему ему не по себе. — Живая ещё. Займись ей.

— Охти мне...,- кухарка уже склонилась над лавкой, ощупывая лоб девушки, приподнимая веки. Пальцы её дрогнули. — Холодная-то какая! И дышит еле-еле... Милорд, её в тепло нести надо, а не тут держать. У меня в каморке постель свободная — дочка моя, почитай, с полгода как замуж вышла, в деревню перебралась. Пусть эта бедняжка там полежит, пока не очухается.

— Делай как знаешь, — Арвид махнул рукой.

Лита кликнула Гайко, и вдвоём они перенесли бесчувственное тело в маленькую комнатку рядом с кухней — скромное помещение с узкой кроватью, сундуком и парой полок. Кухарка тут же засуетилась, разжигая очаг, ставя греть воду, доставая чистое бельё.

— Идите, милорд, — бросила она через плечо. — И ты, Гайко, ступай! Нечего вам тут делать, пока я буду её раздевать да обтирать.

Арвид со слугой вышли. Гайко тут же взялся за деревянный ящик с пузырьками, баночками, свёртками сухих трав.

Граф молча наблюдал, как тот хмурится, перекладывая склянки.

— Настойка девясила нужна, — сказал слуга, переворошив содержимое в третий раз. — Только она и поднимет, ежели девчонка сильно ослабла. Мать моя всегда так делала, когда кто из наших болел.

— Есть? — Арвид подошёл ближе, заглядывая в ящик.

Гайко покачал головой:

— Нету, милорд.

Арвид нахмурился. В груди шевельнулось беспокойство.

— В замке его светлости такая настойка точно есть, — продолжал Гайко. — Я сам видел, когда в позапрошлый раз приезжал за припасами. Хотите, сейчас съезжу? Дело недолгое: если лошадь не жалеть, то часа два туда, да столько же обратно.

— Куда ты, на ночь глядя? — Арвид покачал головой. — Да и без спросу ехать...

— Ваша правда, — кивнул слуга. — Милорд после свадьбы затворником живёт — видно, души в жене не чает, боится, чтоб её не сглазил кто.

Арвид дёрнулся, как от удара. Слова Гайко полоснули по сердцу острее ножа.

«Души не чает... Значит, принял жену. Полюбил её. Что ж, этого следовало ожидать — Иллариту невозможно не полюбить! Я рад за неё. Правда рад! Она заслужила счастье».

— Сейчас предупрежу брата, а ты с утра отправишься, — буркнул он, отворачиваясь.

Слуга ушёл, и Арвид достал зерцало. Посмотрел на него, подумал и сунул в карман — почему-то разговаривать не хотелось. Лучше написать.

Затем он достал из почтовой шкатулки лист особой бумаги. Рука на мгновение замерла — стоило ли вообще впутывать Виллема в эту историю? Но девясил нужен девчонке, а другого способа его достать нет. Девчонка же нужна ему, графу — он твёрдо намерен разгадать все загадки. Её и... кулона Милитты.

Взяв стило, его сиятельство вывел послание:

«Брат, нужна настойка девясила. Завтра утром пришлю за ней слугу».

Дописал, и буквы поплыли, исчезая на глазах. Арвид знал, что в это же мгновение почтовая шкатулка в замке издала пронзительный звон, и на дубликате бумаги проявилось его послание.

Ответ прилетел быстро — лист в руке потеплел, проступили новые строки:

«Что случилось? Ты ранен? Если да, я сейчас же отправлю к тебе лекаря».

Арвид усмехнулся. Виллем всегда был таким — порывистым, заботливым, когда дело касалось близких. С чужими мог быть жёстким, даже жестоким, но своих не бросал никогда.

Он тряхнул головой, прогоняя лишние мысли, и написал ответ:

«Я здоров. Настойка нужна на всякий случай — проверил запасы и обнаружил, что этого снадобья не хватает. Мало ли что на охоте случится? Пусть будет под рукой».

Отправил и задумался:«Почему я не рассказал о девушке?»

И не находил ответа. Как объяснить, что его словно что-то останавливало, заставляя выдумывать иные причины интереса к зельям? Странное чувство — будто если он скажет, произойдёт что-то непоправимое.

«Глупости, —одёрнул он себя.— Просто не хочу лишних вопросов. Виллем начнёт допытываться — кто такая, откуда? А я и сам не знаю. Только зря его побеспокою».

Шкатулка звякнула.

«Настойка есть. Завтра пусть слуга заберёт у Теофаны. Меня в замке не будет — с рассветом еду в Сафир».

Сердце пропустило удар.

Сафир.

Графство отца Иллариты.

Пальцы сами сжали бумагу так, что та жалобно хрустнула. Опомнившись, он бережно её расправил.

Если почтовый лист испортится, как ему связываться с братом? Кроме того, что такая пара листов стоит довольно дорого, её ещё и найти непросто — почтовую бумагу делают в Северном Приграничье, а это противоположный край света…

Поколебавшись, Арвид написал:

«Что-то с графом? Моя помощь нужна?»

Секунды тянулись бесконечно. Он смотрел на лист, боясь даже дышать.

Через минуту пришёл ответ:

«Граф не совсем здоров. Ничего критичного, просто возраст. Я еду за супругой — она гостила у отца и завтра возвращается домой».

Младший замер.

Воздух кончился. Лёгкие сдавило.

«За супругой. Она возвращается домой».

Илларита.

Он представил её — тоненькую, светловолосую, с глазами цвета первого льда на реке, когда из-под него проглядывает синева вод. Представил, как она сидит в карете рядом с братом, как улыбается, как радуется возвращению в замок...

Арвид стиснул зубы до скрежета.

«Она замужем. Она счастлива. Не лезь. Ты всё для себя решил ещё тогда, на свадьбе. Там, где стоял под дверью спальни и знал, что в это самое время твой брат...»

Он не дал себе додумать. Рванул мысль под корень, как сорную траву.

Почти вернул бумагу в шкатулку, но вдруг вспомнил о кулоне.

И внезапно его осенило.

«Что если я завтра сам перехвачу брата по дороге в Сафир? Заберу настойку, отдам кулон, а то держать при себе столь ценную вещь… Нет, слуги не

И ещё одна мысль, которую Арвид гнал от себя, но которая всё же пробилась, острая и болезненная:

«Но встретить Виллема надо строго по дороге туда. Потому что по дороге обратно, во-первых, перехватить его будет сложнее — он может выехать не сразу, а через какое-то время. Не караулить же его весь день! А во-вторых, он будет уже не один, а мне Иллариту лучше не видеть. Даже мельком. Даже издали».

И пока не передумал, быстро написал:

«Тогда незачем гонять слугу — я всё равно собирался рано утром в лес, мне нетрудно подождать тебя у излучины и забрать настойку».

Отправил.

Ответ пришёл сразу:

«Договорились. Не опаздывай».

Глава 13

Арвид убрал бумагу и пробормотал себе под нос, репетируя:

— Скажу, что обходил окрестности, вышел к реке и увидел у берега что-то блестящее на коряге. Подошёл ближе — а это тот самый кулон...

Он вздохнул.

Враньё выходило гладким. Почти правдивым. Почти.

«Кроме той мелочи, что украшение было не на коряге, а в руке у полумёртвой девчонки. У поселянки, которая сейчас лежит в комнате Литы. А я тут голову ломаю, как бы половчее соврать родному брату».

Он тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и пошёл к Лите — узнать, как там девушка.

Кухарка крутилась у постели, но при появлении графа выпрямилась и отступила в сторону, давая ему заглянуть.

Девушка лежала под одеялом — только затылок виднелся, и короткие, неровно обрезанные волосы торчали неряшливыми сосульками.

Лита уже успела снять с найдёныша мокрые лохмотья — те валялись на полу грязной кучей, и Арвид поморщился: платье действительно было никуда не годно. Серое, местами порванное, в тине и песке. Такое даже стирать бесполезно — только выкинуть.

— Очнулась? — спросил он негромко, хотя сердце уже знало ответ.

— Нет пока, — Лита покачала головой. — Думаю, к утру придёт в себя. Я не стала слишком усердствовать с мытьём — сняла основную грязь с лица и всё. Отдых и тепло ей сейчас нужнее, чем купанье. Воды бедняжке пока достаточно.

Арвид кивнул, разглядывая тонкую шею, выглядывающую из-под одеяла. Бледная. Слишком бледная для крестьянки.

— Сильно пострадала? — спросил он, имея в виду: ты же раздевала её, видела тело.

— Синяков много, — Лита вздохнула. — На плечах, на рёбрах, на ногах. Ссадины, порезы, сильные ушибы. Я не лекарка, но, кажется, обошлось без переломов — я пощупала осторожно, ничего не хрустит.

— А... — Арвид запнулся, не зная, как спросить. — А что ещё ты можешь о ней рассказать? Не узнала, чья она? Может быть, её лицо знакомо?

— Нет, не узнала. Да тут и рассмотреть сложно — лицо сплошной синяк.

Лита помолчала, потом понизила голос:

— А ещё, милорд, у бедняжки была очень тяжёлая жизнь.

И она многозначительно покивала.

— Почему ты так решила? — удивился он. — Она попала в реку, её несло течением и било о камни — оттуда и раны с ушибами.

— Руки! Я даже решила их пока не отмывать — бесполезно. В мозолях и цыпках, кожа потрескалась до крови. Такие повреждения быстро не проходят, даже если их лечить. А уж если не лечить... - кухарка вздохнула. — Нужны ванночки с травами, заживляющая мазь. И покой.

— От чего это? — спросил Арвид, хотя уже догадывался.

— От грязи и холодной воды, милорд. Такое случается, если подолгу полоскать бельё, например. Или мыть полы, оттирать стены от копоти, и при этом постоянно попадать под сквозняк. Это следы тяжёлой работы, ваше сиятельство. Река тут ни при чём.

«Вот как, —подумал Арвид.— Значит, я не ошибся. Она жила в услужении. Работала с утра до ночи, мыла, стирала, убирала...»

Он посмотрел на тонкие пальцы, выглядывающие из-под одеяла. Длинные, изящные, не крестьянские. Даже в цыпках и мозолях видна порода.

«Видимо, сиротка, —продолжал он додумывать мысль. — Причём осиротела относительно недавно, а раньше жила хорошо. Может, лавку отец держал? Или писарем был? Надо будет поспрашивать у местных... Наверное, была единственным ребёнком, возможно, поздним, её берегли. Вот откуда у неё такая белая кожа! Но случилось несчастье, родители погибли, девочку забрал кто-то из родни и заставил сироту отрабатывать кров и пищу...»

Он поймал себя на том, что придумывает ей историю. Целую жизнь. И снова почувствовал себя… странно.

— Спасибо, Лита, — сказал он. — Если что — зови.

Кухарка кивнула и вышла.

Арвид постоял ещё минуту, глядя на спящую девушку. Почти прозрачная, бледная, израненная — она вызывала неуместно-щемящее чувство.

Будто он уже видел её раньше. Будто когда-то они встречались.

«Глупости, —одёрнул он себя.— Может, и встречались, только я никогда не рассматривал поселянок. Зачем бы мне это?»

Он покачал головой и отправился в свою спальню.

Усталость навалилась внезапно, тяжело, будто мешок с камнями. Не успев толком раздеться, Арвид рухнул на кровать и провалился в сон.

Утром он встал за час до рассвета.

Быстро умылся ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна. Гайко уже хлопотал у очага, раздувая угли.

— Лошадь готова?

— Да, милорд.

Арвид кивнул и отправился к кухарке — узнать, как прошла ночь. Лита сидела у постели девушки с чашкой в руках. При виде графа женщина обернулась — и в глазах её Арвид увидел то, отчего сердце кольнуло: надежду.

— Ну как она? — спросил, хотя ответ уже читался на её лице.

— Спит, — Лита улыбнулась. — Но теперь именно спит, не в обмороке. Дышит ровнее, согрелась, не такая бледная. Я вчера по чайной ложечке споила ей половину чашки тёплого молока и половину чашки бульона. Сейчас завтрак приготовлю и попробую разбудить, накормить.

— Хорошо. Всё правильно делаешь, — Арвид кивнул. — Я скоро вернусь.

Он вышел во двор, где Гайко уже держал под уздцы оседланного коня. Вскочил в седло и поскакал к излучине.

Дневное Око только позолотило горизонт, когда Арвид добрался до места встречи.

Дорога здесь разветвлялась на три рукава. Правый шёл вдоль границы герцогства — до пересечения с трактом из Восточного предела. Левый скрывался в густой чаще и вёл в ближайший город. А тот, что, расширяясь, тянулся прямо, уходил к тракту графства Сафир.

«Туда, где сейчас она»,— подумал Арвид и тут же одёрнул себя.

Он спешился, привязал коня к дереву и вышел на середину дороги, вглядываясь вдаль.

Ждать пришлось минут сорок.

Наконец показалась карета — небольшая, дорожная, запряжённая парой лошадей. Виллем правил сам и выглядел озабоченным.

Слишком озабоченным для человека, который едет за любимой женой.

«Правильно, что взял карету, —подумал Арвид, стараясь унять глухую боль в

Подъехав ближе, Виллем спрыгнул на землю, и братья сошлись, обнялись, похлопывая друг друга по плечам. Привычный жест, столько раз повторённый.

— Рад видеть, — Виллем улыбнулся, но его глаза оставались серьёзными. Даже тревожными. — Держи свою настойку.

Он протянул небольшой флакон, Арвид взял и спрятал его в карман камзола.

— Спасибо. Подожди, — сказал он, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — У меня для тебя кое-что есть.

— Что? — Виллем нахмурился. — Я спешу...

Арвид сунул руку в карман, нащупал холодный металл. Вынул кулон, но так, что камень полностью скрывался в ладони. На мгновение задержал дыхание.

«Сейчас ты удивишься!»

Затем он взял руку Виллема и вложил в неё украшение.

— Держи, брат.

Герцог машинально сжал пальцы, повернул кисть к себе, раскрыл ладонь...

И замер.

Красный карбункул горел на утреннем солнце, переливался, метал искры, будто живой. Цепочка золотой змейкой свисала между пальцев, позвякивая на ветру.

— Откуда он у теб… — начал Виллем.

И не договорил.

Воздух взорвался.

Он сгустился в одно мгновение — так, что графу показалось, будто его сдавило со всех сторон невидимой стеной. А в следующий миг над головами мужчин пронёсся вихрь — резкий, холодный, даже не осенний, а зимний. Лошади заржали, забили копытами, карета качнулась, едва не опрокинувшись.

Арвид отшатнулся, вскинув руки, пытаясь защитить лицо от летящей пыли и мелких камней.

А Виллем вдруг вскрикнул.

Не просто вскрикнул — закричал так, что у младшего кровь застыла в жилах.

Герцог вскинул левую руку, глядя на неё с таким ужасом, будто вместо конечности увидел змею.

— Что?! — Арвид рванулся к нему, забыв про ветер, про лошадей, про всё на свете. — Что случилось?!

Виллем не отвечал. Он смотрел на своё запястье. Туда, где совсем недавно золотилась брачная вязь — магическая метка, скрепляющая союз с Илларитой.

Там было чисто.

Ни следа. Ни намёка. Гладкая кожа, будто никогда никакой вязи и не было.

— Клятва... - выдохнул Виллем. Голос его дрожал, срывался, будто у старика. — Духи...

Он перевёл взгляд на кулон. Сжал его так, что побелели костяшки, а цепочка впилась в ладонь.

А потом глаза герцога метнулись к брату. И то, что Арвид увидел в этом взгляде, заставило его отшатнуться.

Ненависть. Дикая, слепая, всепоглощающая ненависть.

— Ты! — рявкнул Виллем. — Ты всё подстроил!!!

И прежде чем граф успел сказать хоть слово, герцог схватил его одной рукой за грудки, второй стиснул горло и рванул на себя с такой силой, что у младшего перехватило дыхание, а ноги едва не оторвались от земли.

— Выманил меня! — Виллем тряс его, как тряпичную куклу. Глаза его налились кровью, лицо перекосилось от ярости. — Обманул! Как ты узнал про клятву?! Вы с Ларитой что — всё это время общались за моей спиной?!

— Виллем, пусти! — Арвид вцепился в руки брата, пытаясь разжать мёртвую хватку. — Я ничего не знаю! О чём ты говоришь, какая клятва?! И Ларита... Клянусь, я не видел её со свадебного пира!

— Предатель! — голос герцога сорвался на полный отчаяния вопль, от которого у Арвида похолодело внутри. — Она ведь уже носит моего наследника, а теперь... Из-за тебя, предатель, мой сын… Тебе не жить!!!

Виллем занёс кулак для нового удара, но вдруг замер. Смотрел на Арвида — и не видел его. Смотрел сквозь. Куда-то в пустоту, где только что рухнул весь его мир.

— Предатель, — прошептал одними губами.

И разжал руки.

Младший осел на землю, хватая ртом воздух, растирая горло, пытаясь отползти. Но сил не было. Лёгкие горели огнём, в голове гудело от нехватки воздуха.

Старший стоял над ним, тяжело дыша. Потом повернул голову и посмотрел на дорогу.

Туда, где за поворотом начинался тракт на Сафир.

Туда, где была его жена. Без которой все планы, все надежды… Да вообще вся жизнь! — летели в тартарары.

«Увы, уже не жена... Но если духи один раз передумали, можно уговорить их передумать ещё раз!»

— Ехать туда незачем, — сказал он вслух. Голос звучал глухо, мертво. — Точно не сегодня. Сначала я верну то, что у меня украли. Верну права на неё. А потом… Потом она у меня до самых родов Де…

Он осёкся, бросил короткий взгляд на брата.

— Будет сидеть взаперти.

Снова посмотрел на чистое запястье, где ещё утром золотилась брачная вязь. Перевёл взгляд на кулон Милли — красный карбункул мерцал, словно насмехаясь. И жёг кожу.

Глаза метнулись к брату. Арвид сидел на земле, пытаясь прийти в себя, растирая шею, глядя на Виллема с ужасом и непониманием.

Рядом. Только руку протяни. Виноватый. Живой. Дышащий.

Идеальный, чтобы сорвать злость.

Герцог шагнул к нему.

— Виллем! — Арвид выставил вперёд ладони, пытаясь защититься. — Остановись. Ты не в себе. Мы поговорим, когда ты…

Удар.

Короткий, страшный. Вложив всю ярость, всю боль, всё бешенство, кулак вошёл точно в челюсть.

Арвид даже не вскрикнул — только голова мотнулась, и тело обмякло, рухнув на землю тряпичной куклой.

Виллем стоял над ним, тяжело дыша, сжимая и разжимая пальцы. Кровь на костяшках — брата, своя — он не различал.

— Никто не встанет между мной и моим! — прошипел он. — Я столько терпел, столько ждал. И отступить, когда цель так близка?

Наклонился, рванул с пояса собственный ремень. Кожаный, широкий, крепкий.

Арвид даже не шевелился, когда герцог заламывал ему руки за спину и крепко стягивал запястья узлом.

— Будешь знать, — цедил Виллем сквозь зубы. — Будешь знать, как предавать. Ты мне всё расскажешь! Всё — как вы связывались, кто донёс про условие, как ты достал проклятый кулон! А потом я решу, что с вами обоими сделать… И с теми, кто вам помогал!

Закончив с ремнём, герцог схватил брата за шиворот и потащил к карете. Тело волочилось по земле, ноги оставляли за собой две борозды, голова безвольно моталась. Но Виллем ничего не замечал.

Или просто не хотел замечать. Тащил, как мешок с корнеплодами. Как нечто неодушевлённое и не особенно ценное.

Дотянул до кареты, рванул дверцу, швырнул внутрь.

Арвид глухо ударился о сиденье и скатился на пол, не издав ни звука.

— Вырос… Орясина, — бросил герцог сквозь зубы, с трудом выравнивая дыхание. — Хорошо, что он не ожидал нападения — получилось вырубить с первого удара. Мог ведь и сдачи дать!

Захлопнул дверцу, вскочил на козлы.

Лошади, почуяв его состояние, рванули с места в галоп.

В замок влетели, когда Дневное Око уже довольно высоко поднялось над горизонтом.

Виллем натянул вожжи, заставляя взмыленную упряжку остановиться. Спрыгнул на землю, не дожидаясь слуг, распахнул

Арвид застонал — впервые за всю дорогу. Глаза открылись, мутные, непонимающие. Голова кружилась, ноги подкашивались.

— Вил… лем… — прохрипел он. — Что слу…

— Заткнись! — рявкнул и потащил к чёрному входу.

Мимо застывших в ужасе слуг, которые жались к стенам, боясь даже дышать. Мимо Теофаны, прижавшей руки ко рту и глядящей на них выпученными глазами.

В подземелье.

Лестница вниз — крутая, каменная, скользкая. Арвид спотыкался на каждой ступени, повисал на руках брата, но тот не останавливался. Тянул. Тащил. Волок.

— Виллем, — прохрипел Арвид, когда нога в очередной раз соскользнула и он едва не рухнул лицом вперёд. — Остановись… Выслушай…

Ответом был только рывок.

Коридор. Холод. Сырость. Запах плесени и крысиного помёта. В конце железная клетка.

Виллем пинком распахнул створку и швырнул брата внутрь.

Не удержавшись на ногах, Арвид врезался в стену и сполз на пол. Но сразу попытался подняться, опираясь связанными руками о стену. Однако ноги не слушались — затекли, онемели за время дороги.

— Виллем… — выдохнул граф, глядя мутными, непонимающими глазами. — За что?

Герцог стоял в дверях, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Смотрел и видел не брата, а того, кто предал и родную кровь, и своего господина. Того, на ком можно сорвать эту дикую, разрывающую изнутри боль.

— Посидишь здесь, — голос его светлости звучал глухо, страшно. — Посидишь, пока я не решу, что с тобой делать.

— Виллем…

— Молчать! — он шагнул назад, взялся за дверь.

— Брат! — крикнул Арвид, пытаясь приподняться, опираясь спиной о стену. — Одумайся! Ты же потом сам себе не простишь!

Виллем замер на мгновение.

Не обернулся.

Захлопнул дверь, навесил тяжелый замок и закрыл его. Затем постоял минуту, глядя на противоположную стену, и пошёл прочь.

Шаги гулко разносились под каменными сводами, затихая, удаляясь, исчезая. И в сумраке подвала остался только один звук — хриплое дыхание человека, который не понимал, за что его сюда бросили.

Арвид закрыл глаза.

«Духи… что же теперь будет?»

Но ответа не было.

Только тишина. Холодная, вязкая, бесконечная.

Глава 14

Какое-то время граф сидел молча, прислонившись спиной к холодной стене.

Тело ныло — рёбра горели огнём после пинка брата, челюсть распухла, во рту чувствовался привкус крови. Голова гудела, и каждый удар сердца отдавался в висках глухой болью. К горлу то и дело подкатывала тошнота.

Он сглотнул, переждал, зажмурившись.

И вдруг вспомнил.

Настойка!

Руки дёрнулись — и тут же замерли. Он связан! Брат бросил его здесь и даже не снял ремень.

— Проклятье! — вырвалось.

Он рванул запястья в разные стороны — ремень только глубже впился в кожу. Виллем затянул крепко, на совесть. Не ослабить, не разорвать.

Арвид замер, переводя дыхание, пытаясь унять бешеный стук сердца.

«Спокойно. Паника не поможет. Думай».

Настойка в кармане. Он чувствовал, как флакон упирается в бедро — твёрдый, холодный, такой близкий и такой недосягаемый. Не разбился — уже повезло. Но руки за спиной. До кармана не дотянуться.

«Значит, надо освободиться. Другого выхода нет».

Он огляделся.

Полумрак. Сырость. Каменные стены. Земляной пол, утоптанный до твёрдости камня. В углу — куча прелой соломы.

И больше ничего.

Ни осколка, ни щепки, ни гвоздя.

«Духи, ну хоть что-то!»

Он зашарил пальцами по полу позади себя. Пальцы скользили по поверхности, задевая мусор и мелкие камешки.

И вдруг наткнулись на что-то острое.

Арвид замер. Осторожно, боясь порезаться, ощупал находку.

Камень. Обычный камень, каких полно в любой стене. Но один край у него был сколот.

— Есть, — выдохнул он.

Теперь оставалось придумать, как воспользоваться этим подарком духов.

Он подгрёб камень поближе, чтобы не потерять, и продолжил исследовать пол. У самой стены пальцы нащупали щель.

Осторожно, передвигаясь сидя, он докатил находку до щели и кое-как втиснул камень туда. Царапая пальцы об острую грань, проверил — вроде крепко. Придавил посильнее, закрепляя результат.

Выпрямился, переводя дыхание. А затем сел поудобнее и начал осторожно, вслепую, подводить связанные запястья к камню.

Руки затекли, плечи ныли от напряжения, но он терпел. Медленно, миллиметр за миллиметром, подтягивал ремень к острому краю.

Коснулся.

— Давай, — прошептал он. — Давай...

Провёл ремнём по камню раз. Другой. Третий.

Но острый каменный край, который легко ранил кожу человеческих рук, разрезать ремень с первого раза не сумел.

Арвид отдышался и начал снова.

Резче. Сильнее.

Ремень дёрнулся, соскочил с камня, и рука Арвида со всего маху врезалась в острый край.

— А-а-а! — зашипел он сквозь зубы, чувствуя, как что-то горячее и мокрое потекло по запястью.

Поранился. Сильно.

Но отступать было некуда.

Кровь заливала руку, делала пальцы скользкими, но он не останавливался.

Раз за разом. Раз за разом.

Боль в рёбрах, боль в голове, боль в порезанной руке — всё слилось в одно сплошное, пульсирующее марево. Но граф не сдавался.

— Давай же! Давай! — шептал, задыхаясь от напряжения.

И вдруг...

Ремень лопнул.

Арвид замер, не веря своему счастью. Потом медленно, осторожно вывел руки вперёд.

Свободны.

Если бы у лестницы не висел тусклый световой шар, то здесь царила бы кромешная темнота, а так — можно было хоть что-то рассмотреть.

Он поднёс запястья к лицу, вглядываясь в полумрак подземелья. Левая рука оказалась залита кровью из глубокого пореза от запястья до середины ладони.

— Хорошо, — выдохнул. — Это хорошо. Значит, живой. Плохо — запах крови привлечёт крыс. Но с ними я разберусь. Главное — не уснуть.

Граф оторвал от рубашки длинную полосу ткани, кое-как перетянул рану, затянул зубами узел. И наконец запустил руку в карман.

Флакон был на месте. Целый.

Арвид вытащил его, зубами выдернул пробку и сделал несколько жадных глотков.

Настойка обожгла горло, разлилась теплом внутри. Боль в голове начала отступать почти сразу, тошнота ушла, кровь остановилась, дыхание выровнялось.

— Жить буду, — прошептал он, затыкая флакон и пряча обратно в карман.

Так и сидел на полу, тяжело дыша, чувствуя, как силы понемногу возвращаются.

И тогда он начал анализировать произошедшее.

У Виллема исчезла брачная вязь — это может значить только одно: они с Илларитой больше не супруги.

«Лари свободна!»

Радость вспыхнула внутри — яркая, тёплая. Но тут же погасла, наткнувшись на новую мысль.

Виллем говорил о беременности. Неужели она уже носит его наследника?

Впрочем, это как раз не удивительно — они были женаты, делили постель… Удивительно другое: почему тогда духи расторгли этот союз?

«Надо расспросить кого-то из слуг. Узнать, что происходило в замке после свадьбы».

Но где и кого, если он заперт?

В этот момент вдалеке

Затем что-то блеснуло.

Фонарь?

Арвид замер, всматриваясь и ловя звуки.

Свет приближался.

Он сжался, готовый ко всему.

К решётке подошёл человек. И Арвид с облегчением узнал старого слугу.

— Жув?! Это ты? Тебя послали сюда?

— Ох, милорд, — старик заговорил вполголоса, тревожно оглядываясь. — Я сам! Если его светлость узнает, боюсь, вышвырнет меня вон. Но я не мог не прийти. Я видел, как лорд Виллем… Возьмите!

Он шагнул ближе, просунул между прутьев жестяную плоскую флягу и узелок.

— Вода, милорд. И пирог с мясом. Я прихватил с кухни.

— Спасибо, Жув. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

— Милорд, как вы?

— Пока жив. Расскажи лучше, что здесь происходит? Его светлость словно сошёл с ума.

— Ох, милорд, — вздохнул слуга. — Нехорошие дела творит герцог! Ваш отец был бы в ужасе, если бы узнал!

И он рассказал.

О том, как молодую жену герцог сослал в крыло прислуги, выделив ей убогую каморку, и заставил работать посудомойкой и поломойкой. А потом привёз в замок фаворитку, поселил на хозяйской половине и позволил помыкать герцогиней, словно та её горничная.

Арвид слушал и не мог поверить.

Виллем лгал! Он не простил, он устроил ей настоящий ад!

«Бедная девочка… Сколько же тебе пришлось пережить!»

Брат сошёл с ума. Зачем издеваться? Ведь он, Арвид, предлагал выход — Виллем получил бы доступ к перекрёстку, и Ларите не пришлось бы страдать! Но он отказал…

И тут Арвид вспомнил возглас Виллема.

— Илларита беременна! — ахнул он. — Поэтому он отправил её к отцу?

— Насчёт герцогини не знаю, — Жув покачал головой. — А вот Дедея — да. Горничные от неё на стену лезут, но его светлость приказал ни в чём ей не перечить и во всём потакать.

— Вот как…

Мысли путались, но одно становилось ясно: Виллем использовал графа де Сафир, его младшую дочь, возможно, ещё кого-то. И всё ради права распоряжаться перекрёстком! Обманывал всех. И теперь, когда духи разорвали союз, он в ярости не потому, что потерял жену, а потому что потерял контроль над графством.

— Простите, милорд, мне пора, — Жув заторопился. — Но я обязательно приду ещё раз. Ночью, когда его светлость уснёт. И… — он замялся. — Попробую найти второй ключ. Тот, что от этой двери.

— Спасибо, — повторил Арвид. — Уходи, пока не заметили.

Жув кивнул и исчез.

И снова тишина.

Только вода капала где-то в углу. Да сердце билось ровно и спокойно.

Арвид отпил из фляги, отломил кусок пирога и принялся жевать, глядя в сторону выхода.

«Я выйду отсюда, Лари. И разберусь, что здесь происходит. И всё исправлю».

Он не знал, как. Не знал, когда.

Но знал одно — он сделает это.

Чего бы это ни стоило

Незаметно для себя он уснул.

Сказалась усталость — физическая и нервная. Тело само выключилось, провалившись в тяжёлое, без сновидений, забытьё.

Разбудило его ощущение чужого присутствия.

Что-то тёплое, живое, наглое карабкалось по ноге, цепляясь крошечными коготками за ткань штанов.

Граф открыл глаза — и в полумраке подземелья увидел прямо перед собой крысу.

Большую, жирную, с чёрными бусинками глаз и длинным лысым хвостом. Она уже добралась до его живота и деловито обнюхивала складки рубашки, явно целясь туда, куда Арвид спрятал остатки принесённой Жувом еды.

— А ну пошла! — рявкнул он, резко вскинув руку.

Крыса шарахнулась, но недалеко. Отбежала на пару шагов и замерла, сверля его наглым взглядом.

Арвид сел, огляделся — и похолодел.

Десяток её сородичей сидели вокруг плотным кольцом. Они не нападали, но и не уходили. Ждали. Смотрели. Глаза их горели в темноте красноватыми искрами.

«Пирог и моя кровь!»— понял он.

Для голодных тварей, обитающих в подземелье, он сейчас был ходячим обедом.

Арвид резко встал. Крысы шарахнулись, но опять же — недалеко. Замерли у стен, у решётки, у груды соломы в углу.

Он подошёл к двери клетки, привалился спиной к холодным прутьям, наблюдая за ними.

Стоило ему замереть, как самые смелые начали подбираться ближе. Одна, та самая, что лезла по ноге, сделала несколько осторожных шагов в его сторону.

— Цыц! — топнул он ногой.

Крыса отскочила, но не ушла.

«Пока я бодрствую — они не рискнут. Но если я усну…»

Он представил, как десяток голодных тварей набрасываются на него, впиваются зубами в руки, в лицо, в горло…

Духи, нет.

Он вытащил из-за пазухи остатки пирога — половина ещё оставалась, завёрнутая в холстину. Крысы оживились, завозились, запищали.

И быстро, пока они не набросились, съел всё сам.

Всухомятку, почти не жуя, проглатывая куски, давясь крошками. Запил водой из фляги. Снова хлебнул настойки девясила — для верности, чтобы окончательно прийти в себя.

Крысы разочарованно завозились, но не ушли. Запах-то остался.

«Надо проверить дверь»,— решил он.

Подошёл вплотную, осмотрел замок. Крепкий, тяжёлый, амбарный. Такой голыми руками не сломаешь. Дёрнул прутья — даже не шелохнулись. Вмурованы намертво, раздвинуть не получится.

Далее Арвид обошёл клетку по периметру, ощупывая каждый прут, каждое соединение. Бесполезно.

«Значит, только замок. Или ждать».

Арвид отошел от стены и заходил по клетке — туда-обратно, туда-обратно, меряя шагами тесное пространство. Движение помогало думать.

«Виллем взбешён. В таком состоянии он быстро не успокоится. Значит, времени у меня… сколько? До утра? До завтрашнего вечера?»

Он вспомнил, как брат кричал про «условие», про клятву. Связал это с моментом, когда на глазах пропала брачная вязь.

И понял.

— Духи! Кулон был ключом!

Он снова прокрутил в голове утреннюю сцену: как вынул украшение из кармана, сжал в кулаке, вложил в руку брата.

Виллем тогда смотрел на него, говорил что-то — и не видел, что берёт. Взял машинально, разжал пальцы…

И в тот же миг всё рухнуло.

— Я сам вручил ему разрыв брака, — усмехнулся Арвид. — Не удивительно, что брат теперь считает меня предателем!

Он остановился, глядя на противоположную стену, но видел не её — видел Иллариту.

«А она? Она уже заметила, что свободна? Поняла, что больше не жена ему и рада этому или всё ещё его любит? Что будет, если Виллем доберётся до неё первым?»

Сердце сжалось.

— Нет, — сказал он себе вслух. — Она не в замке, она в Сафире. У отца. Там бывший супруг её не тронет — по крайней мере, сразу.

Он снова заходил по клетке, быстрее, злее.

«Мне надо выбраться. Немедленно. Или Жув найдёт ключ, или…»

Он остановился, глядя на дверь.

«Или Виллем спустится сюда сам. И тогда у меня будет шанс».

План родился мгновенно: оглушить брата, поменяться с ним местами, запереть

Но шли часы.

Никто не приходил.

Тишина давила, вода капала, крысы сидели по углам и ждали.

Арвид устал. Глаза слипались, тело наливалось свинцом. Он прислонился к стене, сполз по ней вниз, сел на пол. Голова упала на грудь.

«Не спать, —приказал он себе.— Не смей спать».

Но тело оказалось сильнее воли.

Веки сомкнулись сами собой. Дыхание выровнялось, стало глубоким, ровным.

И в тот же миг крысы ожили.

Первая — та самая, наглая, большая — подобралась ближе. Замерла, прислушиваясь. Человек не шевелился. Она сделала ещё шаг. Ещё.

Прыжок — и тяжёлое тело вскочило Арвиду на грудь, прямо на то место, где ещё пахло пирогом. Острые зубы впились в кожу.

Граф вскочил, мгновенно просыпаясь. Одновременно рука метнулась сама собой, схватила тварь поперёк туловища.

Крыса запищала, забилась, пытаясь укусить ещё раз. Но Арвид уже размахнулся и со всей силы швырнул её о каменную стену.

Глухой удар. Тонкий писк, оборвавшийся на полуслове. И тишина.

Он стоял, тяжело дыша, глядя на остальных тварей. Те забились в углы, но не ушли. Смотрели на него, на мёртвую подругу, на то место, где та лежала.

Граф подошёл, пнул трупик ногой, отправляя к решётке — туда, где сидели остальные.

Крысы шарахнулись и снова замерли.

Минута проходила за минутой. Никто не решался пересечь невидимую границу.

Арвид выдохнул. Сел на прежнее место, но спать больше не рискнул.

«Надолго ли хватит?»— думал он, глядя на бусинки глаз, горящие в темноте.

И понимал — ненадолго.

И вдруг — шаги. Настоящие, человеческие, гулко раздающиеся под каменными сводами.

Арвид вскочил, вцепившись в прутья. Сердце забилось часто-часто.

Свет приближался.

— Жув! — выдохнул он, узнав сгорбленную фигуру старого слуги.

— Я обещал, милорд, — старик подошёл к решётке, протягивая свёрток.

— Ты пришёл! — Арвид готов был расцеловать его. — Ключ?

— Простите, милорд, ключа не нашёл, — виновато вздохнул Жув. — Или он был один, и его светлость держит его у себя, или второй хранится в другом месте, не у ключницы. Но я принёс вам вот это.

Арвид схватил, развернул — тяжёлый напильник!

— Спасибо, Жув! — выдохнул он. — Что делает герцог?

— Полагаю, спит, — старик понизил голос. — Горничные шептались, что его светлость провёл несколько часов в библиотеке, потом отправился в храм. Но там не задержался — вылетел оттуда ещё более бешеный, чем вернулся сегодня утром. По пути накричал на дворецкого, потом так рявкнул на Дедею, что та опрометью унеслась в свои покои и до сих пор сидит там, носа не высовывает. Потом герцог приказал принести ему вина и до глубокой ночи пил и громил свои покои. А когда он затих, я сюда и собрался. Служанка сказала, что он выпил не меньше трёх кувшинов.

Арвид слушал, чувствуя, как внутри закипает надежда.

— А это значит, милорд, — закончил Жув, — что у вас есть примерно шесть часов, прежде чем ваш брат проснётся.

— Спасибо! — повторил Арвид, сжимая напильник. — Я успею. Иди, пока кто-нибудь не заметил, что дверь в подземелье не заперта.

— Замок спит, милорд, — улыбнулся старик. — Но вы правы — мне лучше уйти и присмотреть, чтобы никто случайно не завернул к входу в подземелье.

Он помолчал мгновение, потом добавил:

— За псарней вас будет ждать лошадь. Простите — это мерин старшего слуги, на котором он ездит в город. Не слишком подходящий скакун для вашего сиятельства, но его точно никто не хватится. А возьми я господского коня — это сразу заметят. Как и пустое место на жерди, где лежат сёдла — придётся вам ехать охлюпкой*.

— Ты сделал больше, чем я мог надеяться! — произнёс Арвид. — Я найду способ отблагодарить, дай только выбраться. Ступай и пусть духи хранят тебя.

— Прощайте, милорд. — Жув поклонился. — Я не знаю, что случилось с его светлостью. По мне — он сошёл с ума! И вам лучше уехать подальше, где он вас не достанет. Останьтесь живым — это будет для меня лучшей наградой.

Старик ушел. Арвид остался один.

Он подошёл к двери, просунул руки между прутьев и взялся за замок. Напильник вошёл в металл, заскрежетал.

«Шесть часов. У меня есть шесть часов».

Раненая рука ныла, каждый вздох отдавался болью в рёбрах, пот заливал глаза. На ладонях быстро появились мозоли, потом они лопнули, и напильник стал скользким от крови.

Но Арвид не останавливался.

Пилил, пилил, пилил.

Металл поддавался медленно, мучительно медленно. Казалось, прошла вечность, прежде чем распил стал заметно глубже.

— Давай же, — шипел граф сквозь зубы. — Давай…

Наконец раздался долгожданный хруст.

Дужка развалилась на две части, и замок со звоном упал на каменный пол.

Мужчина выскочил из клетки, на миг замер, вдыхая воздух подземелья — и тот вдруг показался слаще любого вина. Потом развернулся и бросился к выходу.

Дверь, ведущая наружу, оказалась не заперта — Жув позаботился.

Коридоры замка встретили его тишиной. Похоже, наступил самый глухой час ночи, когда даже стража дремлет по углам.

Арвид крался тенью, прижимаясь к стенам, двигаясь бесшумно, как учили в детстве, когда они с Виллемом играли в разбойников.

Только теперь игра была всерьёз.

Вот чёрный ход. Вот дверь во двор. Вот Ночное Око, заливающее серебром пустой двор.

Он выскользнул наружу и перевёл дух.

До псарни — несколько десятков шагов. Собаки, почуяв чужака, завозились, заскулили, но узнали — свой.

Мерин ждал там, где сказал Жув: толстенький, сонный, добродушный конёк средних лет. Он недовольно мотнул головой, когда Арвид отвязал повод, но возражать не стал. Только вздохнул тяжело, мол, ну что за ночные прогулки, дали бы поспать.

— Но, милый, — шепнул Арвид, трогая повод. — Вывози.

И тот безропотно потрусил в сторону леса, унося графа прочь от родного дома. И от брата, который внезапно стал врагом.

Сначала — в охотничий дом. Собрать вещи, поговорить со спасённой поселянкой. Узнать, где она подобрала кулон. И наказать Гайко отвезти девушку в ближайшую деревню.

А потом — в графство!

К Лари.

Он не знал, что скажет при встрече. Но знал одно: он должен успеть раньше Виллема.

*охлюпкой — без седла.

Глава 15

Илларита пришла в себя рывком.

Будто кто-то толкнул изнутри — резко, больно, вышвыривая из забытья на поверхность.

Она открыла глаза и замерла.

Потолок. Чужой. Деревянные балки, которых не должно быть. В её комнате он белый, гладкий, а здесь... Здесь пахло иначе! Травами, дымом, чем-то тёплым и незнакомым.

«Я жива?»

«Я жива!»

Она лежала на спине, укрытая одеялом. Под головой — подушка, набитая чем-то мягким, пахнущая сухими травами.

И одежда...

Илларита приподняла одеяло, заглянула под него и похолодела — на ней была чужая сорочка. Чистая, но не новая: ткань мягкая, явно не раз стиранная, без кружев и лент.

«Кто-то меня раздел. Кто-то переодел. Кто-то...»

Она судорожно вздохнула, прогоняя панику. Попыталась сесть — и не смогла. Тело не слушалось, руки дрожали, в глазах потемнело.

Пришлось откинуться обратно, тяжело дыша, чувствуя, как по вискам катится пот.

«Где я? Кто меня нашёл? Это... это не мой дом. И не замок Виллема».

Она огляделась, насколько позволял обзор.

Небольшая комнатка. Узкая кровать, сундук у стены. Окошко под самым потолком, маленькое. Свет, проходящий сквозь него, был тёплым, золотистым — предзакатным.

«Вечер! — ужаснулась она. — Я уехала на рассвете!»

Воспоминания нахлынули разом, сбивая дыхание, заставляя сердце биться где-то в горле.

Обрыв. Ветер. Она висит на тонком деревце, вцепившись в ствол онемевшими пальцами. А под ней — пустота, и камни, и река далеко-далеко внизу.

Кулон. Она тянется к кулону. Пальцы смыкаются на холодном металле.

А потом...

«А потом я сорвалась. Или... или ветер сбросил? Не помню. Помню только, что вода — холодная, чёрная, затягивающая...»

Она зажмурилась, прогоняя видение. Но следующая мысль ударила так, что стало трудно дышать.

«Кулон!»

Он был у неё в руке. Она держала его. Сжимала так крепко, что, наверное, ногти впивались в ладонь.

Илларита рванулась, забыв про боль, запустила руку под подушку — пусто. Обшарила одеяло, простыню — ничего.

Сердце провалилось куда-то вниз, к самым пяткам.

— Нет... - выдохнула она одними губами. — Нет-нет-нет...

Она села — через боль, через темноту в глазах, через дрожь в руках. Свесила ноги с кровати, чуть не упала, удержалась, вцепившись в край. И шарила, шарила руками по постели, по полу, под кроватью...

Пусто.

Кулона нет.

— Всё зря... - прошептала она, и слёзы хлынули сами — горячие, солёные, отчаянные. — Всё зря... Я столько терпела, столько вынесла, чуть не погибла... А он...

Она закрыла лицо руками, плечи затряслись. Плакала молча, как научилась за эти месяцы — без звука, без всхлипов, только слёзы текли сквозь пальцы и капали на чужую сорочку.

«Милли, прости... Я не смогла. Я хотела вернуть камень, чтобы освободиться, чтобы больше не страдать, чтобы...»

Мысли путались, сменяли одна другую, но главная, острая, как нож, билась в висках:

«Виллем победил. Он получит графство. Дедея родит ему сына, и этот сын будет считаться моим, а меня... меня просто убьют. Или я умру здесь, в чужом доме, и никто никогда не узнает...»

Всхлипнув, она пошатнулась и, удерживая равновесие, опёрлась рукой о пол. И почувствовала, как пальцы наткнулись на что-то твёрдое, круглое, холодное.

У самой ножки кровати.

Илларита замерла. Наклонилась.

На полу лежало зерцало.

Небольшой серебряный диск, чуть больше её ладони, с гладкой полированной поверхностью. Такие были только у состоятельных аристократов — чтобы связываться с родными, передавать вести.

Она схватила его, поднесла к глазам, рассматривая.

Чужое.

«Кто-то оставил его здесь. Нарочно? Случайно?»

Она сжала диск в руке, чувствуя, как холод металла отрезвляет, прогоняет слёзы.

«Зерцало. Я умею им пользоваться. И у отца есть своё...»

Она снова посмотрела в окошко. Солнце садилось — край Дневного Ока уже коснулся горизонта, окрашивая небо в оранжево-розовые тона.

«Папа! Я обещала вернуться к ужину. А меня нет. Он уже наверняка отправил слуг искать, он беспокоится... Духи, отец болен! Ему нельзя волноваться!»

Сердце забилось быстрее.

«Надо связаться с ним. Сказать, что я жива. Сказать... но что? Правду? Нет, нельзя. Он увидит моё лицо, эти синяки, эти ссадины — и умрёт от страха за меня. Или бросится к Виллему за помощью — и всё будет ещё хуже. Герцог тут же заберёт меня обратно...»

Она прикусила губу, лихорадочно соображая.

«Я должна что-то придумать. Что-то такое, что успокоит отца, но не выдаст. Сказать, что я осталась у подруги? У какой подруги в этом краю? Сказать, что карета сломалась, и мы заночевали в трактире? Он пошлёт людей проверить...»

И тут её пронзила новая мысль.

«Незабудка!»

Она застонала вслух, схватившись за голову.

Кобыла осталась там. У обрыва. Привязанная к дереву.

«Одна. Без воды, без еды. На ветру. Если её не найдут — она погибнет. А если найдут — отец начнёт задавать вопросы. А если её найдут не люди, а волки?»

Она представила, как какой-нибудь крестьянин ведёт Незабудку в замок, как отец выбегает навстречу, как понимает, что дочь пропала... Или другая картина — бедную Незабудку окружает стая голодных хищников, а она даже убежать не может, потому что привязана!

— Нет, — прошептала Илларита. — Нет, только не это.

Она сжала зерцало в пальцах так крепко, что холодный металл, кажется, оставил вмятины на коже.

«Думай. Думай, Лари. Паника — плохая советчица».

Она заставила себя дышать ровнее, хотя каждое движение отдавалось в рёбрах болью, а в голове шумело от слабости.

«Я не знаю, где нахожусь. Дом небогатый — это видно по обстановке. Простая мебель, никаких излишеств. Но меня переодели, уложили, за мной кто-то ухаживал. Значит, здесь не желают мне зла. Пока. Но в небогатом доме на полу лежит артефакт, который могут себе позволить далеко не все аристократы!»

Она окинула взглядом комнату ещё раз, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

И вдруг взгляд упёрся в нечто удивительное — на сундуке, совсем рядом с кроватью, стояла чаша с водой.

Её явно оставили здесь специально.

Кто?

Илларита пока не знала. Но рано или поздно её спаситель вернётся, и тогда они познакомятся.

Но не это главное.

Чаша оказалась не обычной, а прозрачной.

Горный хрусталь. Ещё одна дорогая вещь, которую позволить себе могли далеко не все. В доме её отца была пара таких кубков — для самых почётных гостей.

«Значит, —лихорадочно соображала Илларита,— я точно не в жилище бедняка. Может быть, это чей-то... охотничий дом? Чей? Пока непонятно. Хозяин не живёт здесь постоянно, поэтому обстановка скудная, но дорогие мелочи — чаша, зерцало — говорят о достатке. Или меня нашёл не он сам, а его слуга? Подобрал где-то и принёс в свою комнату?»

Мысли понеслись дальше, перегоняя одна другую. И вернулись к пока не решённой проблеме —

Илларита снова представила себя в зерцале — и содрогнулась.

Закутаться с головой? Отец встревожится ещё больше.

Убрать световой шар? Он потребует зажечь свет.

А потом обязательно потребует объяснить, почему она в таком виде, велит назвать место, где она находится, и…

А Незабудка?

«Он ни за что не поверит, что я могла бросить лошадь. Незабудка — моя любимица, я её растила с жеребёнка. Если скажу, что специально её оставила, отец поймёт: случилось нечто ужасное».

Илларита прикусила губу, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы отчаяния.

И вдруг её взгляд снова упал на чашу.

Прозрачное горное стекло. Вода. Свет, отражающийся в гранях.

«Аномалии!»

Она чуть не вскрикнула от радости, вовремя зажав рот рукой.

В некоторых местах зерцала работали плохо. Это знали все. Горные долины, глубокие ущелья, места силы — изображение искажалось, плыло, иногда пропадало совсем. Отец не раз жаловался, что в Угорье, в отличие от Сафира, связь всегда с помехами. Всего одна гора, а магия зерцал уже пробивается с трудом.

Илларита замерла — вот же решение!

Княжество, где жила её единственная настоящая подруга — Марре, княжна Угорская.

Они давно не виделись. Леди Марре не смогла приехать на свадьбу — некстати приболела, и князь с супругой решили не рисковать здоровьем дочери. Какое-то время девушки переписывались через почтовые листы, но после свадьбы общение, по понятной причине, сошло на нет.

План сложился в голове мгновенно, будто его кто-то ей нашептал.

Она скажет отцу, что встретила на прогулке коляску Марре. Что подруга приезжала на скалу, чтобы набрать жарков к дню рождения матушки. Увидев Иллариту, она велела кучеру остановиться, выскочила навстречу и уговорила подругу сесть к ней, чтобы они могли всласть поболтать.

Им и правда есть что друг другу рассказать! И папа знает, что княжна настоящая болтушка — он не будет удивлён.

А про лошадь…

Илларита задумалась.

«Я привязала Незабудку, чтобы лошадь случайно не сорвалась с обрыва, пока мы катаемся. И так вышло — мы заболтались, увлеклись разговором и не заметили, сколько прошло времени. В конце концов кучеру надоело ездить кругами по лесу, и он направил упряжку в Угорье».

Она сама себе кивнула.

«Скажу, что княгиня наказала дочери вернуться к обеду, кучер это слышал. И когда подошло время, а мы не собирались расставаться, он молча повернул домой. Видимо, рассудил, что тараторки и до утра не наговорятся, так пусть лучше они сплетничают, сидя на диване. А когда мы опомнились, то увидели, что коляска уже подъезжает к княжескому замку».

Выходило складно, и Илларита продолжила мысленный рассказ:

«И Марре уговорила меня остаться на несколько дней. Князь с княгиней тоже были рады и сказали, что сегодня точно не отпустят. А чтобы ты не волновался, князь предложил воспользоваться его зерцалом. Благодаря ему я могу предупредить тебя».

Так, версия придумана, и она выглядит довольно убедительно.

Но главное — создать помехи!

Горный хрусталь чаши, если поставить её прямо перед зерцалом, создаст нужный эффект — образ поплывёт, станет мутным, нечётким. Отец не разглядит ни сорочки вместо платья, ни синяков. К счастью, аномалии портили только изображение, звук они не искажали. Так что папа не усомнится, что с ним разговаривает именно Илларита.

— У меня всё получится, — прошептала она. — Должно получиться!

Руки дрожали, но она заставила себя успокоиться.

Осторожно, стараясь не тревожить пострадавшие рёбра, Илларита потянулась и передвинула чашу ближе к краю сундука. Затем взяла зерцало, повертела в руках — чужое, незнакомое, но принцип действия везде одинаков.

Она активировала его, коснувшись пальцем руны в центре оправы.

Поверхность зерцала пошла рябью, посветлела, а потом проявила... её.

Илларита ахнула, едва не выронив артефакт, — на неё смотрело чужое лицо. Чёрно-фиолетовый синяк расползся от скулы до подбородка, глаз заплыл, губа рассечена. Грязь разводами покрывала лоб и щёки. Волосы... Волосы торчали в разные стороны короткими, неровными прядями.

— Духи предков... - выдохнула она.

«Если бы я увидела себя в таком виде до того, как придумала план, — решила бы, что всё пропало».

Но теперь она знала, что делать.

Она нарисовала пальцем руну связи с зерцалом отца и сразу же, как только та вспыхнула, поместила артефакт за чашу.

И в тот же миг граф Олав принял вызов.

— Кто это? — голос отца звучал встревоженно, он вглядывался в мутное пятно, пытаясь разобрать черты.

— Папа, это я, — сказала Илларита, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Прости, я нечаянно заболталась и уехала к княжне Марре в Угорье.

— Ларита? — граф изумлённо прищурился, всматриваясь в расплывчатое изображение. — Вот почему я тебя толком не вижу! Вечно с этим Угорьем беда. Ну ты и затейница, дочь! Хорошо, что вспомнила обо мне и решила объяснить, куда пропала. А то я уже собирался отправлять слуг на поиски.

У Иллариты отлегло от сердца — успела!

«Да хранят духи того, кто обронил зерцало у моей кровати и принёс воду именно в хрустальной чаше!»

Она торопливо пересказала то, что придумала пять минут назад. Граф слушал, не перебивая.

— Прости, что так вышло, — добавила она в конце, чувствуя, как слёзы облегчения подступают к глазам. — Ты не рассердишься, если я останусь погостить, раз уж я всё равно уже здесь? Мы так давно с Марре не виделись, встретились случайно — и вот...

— Да я понимаю, — граф вздохнул, и в его голосе послышалось облегчение. — Конечно, оставайся, дочка. Только ненадолго, ладно? Я ведь тоже соскучился. Мужу сама сообщишь или мне отправить ему вестник?

— Недолго, папа, обещаю. Три-четыре дня — и я вернусь. А Виллему я потом сама расскажу, когда приеду к тебе. А то он сразу сюда примчится и испортит нам девичник.

Удерживать ровный тон было трудно — особенно потому, что приходилось лгать любимому и любящему отцу. Но выхода не было: ради его спокойствия она должна держаться уверенно.

— Ну хорошо, дочка. Ты знаешь, как лучше, я в вашу семью лезть не собираюсь, — произнёс его сиятельство.

Она помолчала, собираясь с духом.

— И ещё... пап, пошли кого-нибудь из конюхов к обрыву. За Незабудкой. Я не собиралась её оставлять, думала — отлучусь ненадолго! Лошадь пришлось привязать, потому что нельзя было позволить ей бродить свободно — вдруг испугается чего, а там обрыв совсем рядом. Потом мы заболтались, и кучер увёз нас в Угорье... Представляешь, что получилось? Я места себе не нахожу — как она там?

Граф рассмеялся.

— Ох уж эта ваша девичья радость! Ладно, пошлю Кромви, он мигом приведёт твою любимицу. Не

— Спасибо, папа. Я люблю тебя.

— И я тебя, дочка. Отдыхай. И передавай леди Марре и княжеской чете привет от старого графа де Сафир!

Поверхность зерцала помутнела, погасла.

Илларита смотрела на тёмный диск несколько секунд, не веря, что всё получилось.

А потом выдохнула — длинно, судорожно, всем телом.

— Получилось... - прошептала она одними губами. — Получилось!

Она откинулась на подушку — и силы оставили её мгновенно, будто их выключили.

Глаза закрылись сами собой. Тело обмякло, проваливаясь в спасительную темноту. Последнее, что она почувствовала, — как зерцало выскальзывает из ослабевших пальцев, глухо стукает об пол и закатывается куда-то под кровать.

Она уснула — глубоко, спокойно, как спит выздоравливающий человек.

И не слышала, как в комнату вошла Лита, наклонилась над девушкой и удовлетворённо кивнула.

— Спит, не в обмороке! Молоко с бульоном вернули её к жизни.

И устроилась в кресле напротив кровати, решив караулить больную до утра.

Глава 16

Арвид оглянулся лишь раз.

Замок брата возвышался на холме чёрной громадой, лишь кое-где окна светились тусклым светом. Вон там, на третьем этаже, покои Виллема.

«Надеюсь, Жув не ошибся — ты, брат, крепко выпил и теперь не менее крепко спишь»,— пробормотал он себе под нос, прежде чем понукнуть конька.

Лес принял его в свои объятия мгновенно — тихо, настороженно, будто спрашивая: «Кто ты и зачем тревожишь нашу тьму?»

Арвид пригнулся к холке мерина, вглядываясь в узкую тропу, что вилась между стволами. Ночное Око только начинало подниматься, и в лесу царил почти непроглядный мрак. Тени прыгали, ветки хлестали по лицу, но он не сбавлял шага.

— Но, но, — подгонял он коня шёпотом. — Прошу тебя, милый, ещё немного прибавь!

Мерин не подводил. Толстый, неповоротливый на вид, он оказался на удивление выносливым и упрямым — шёл, не сбиваясь с пути, будто знал дорогу лучше хозяина.

Лес жил своей ночной жизнью. Где-то ухнула сова, в кустах прошуршало что-то мелкое и шустрое, ветви скрипели под порывами ветра. Арвид не обращал внимания.

«Сколько я потерял в подземелье? Час? Два? Виллем проспит ещё часов пять, если Жув не ошибся».

Тропа нырнула в овраг, и мерин пошёл осторожнее, перебирая ногами по осыпающемуся склону. Арвид сжал бока коня коленями, помогая удержать равновесие. Раненая рука ныла, повязка намокла — видимо, кровь снова пошла.

— Плевать, — процедил он сквозь зубы. — Лишь бы успеть.

Овраг кончился, лес снова сомкнулся стеной. Теперь тропа пошла в гору, петляя между валунами и корнями. Мерин тяжело дышал, бока его ходили ходуном.

— Потерпи, дружок, — Арвид похлопал его по шее. — Ещё немного, и отдохнёшь.

Разговор с конём помогал удерживать концентрацию и не слышать собственных мыслей.

«Я должен попасть в Сафир раньше брата! Граф Олав не справится, если Виллем въедет на территорию графства и решит забрать бывшую жену силой! Духи, ну почему я был так слеп, почему ему верил? Надо было ещё тогда, до свадьбы, открыть Ларите глаза. Хотя… Что бы я ей сказал? Да она и не поверила бы мне! Тем более где бы я мог с ней поговорить, если она жила у себя, а меня в гости никто не приглашал?»

Ветка хлестнула по лицу, оставив жгучую полосу. Арвид даже не поморщился.

Ночное Око наконец поднялось выше, залив лес серебристым светом. Стало лучше видно, но тени сделались длиннее, злее, прыгучее. Мерин то и дело вздрагивал, принимая корягу за притаившуюся опасность, а куст — за зверя.

Время утекало, а он всё ещё не добрался до домика. Где-то в глубине души Арвида шевелился страх: а вдруг брат очнётся раньше и решит ещё раз поговорить с младшим? Спустится в подземелье, а там…

Он оглянулся.

Лес за спиной был тёмен и пуст. Только ветер гнал листву по тропе.

В этот момент конь наконец выбрался на ровное место и заметно прибавил шагу — видимо, сам почуял близкий отдых.

Арвид узнавал дорогу. Вот справа должен быть ручей, где они с братом в детстве ловили лягушек. А слева — поляна, на которой Виллем учил его стрелять из лука.

Сколько же лет прошло? Казалось, целая жизнь.

И вот теперь он бежит, как от врага, от единственного оставшегося в живых родного человека. И собирается защищать от брата его жену! То есть бывшую жену… Как же вышло, что Виллем превратился в настоящее чудовище?

Мысли путались, но одна билась ровно, как сердце:

«Успеть. Успеть. Успеть».

Вот знакомая поляна. Вот тропа, что ведёт к дому. Вот и сам дом — тёмный, тихий, только в одном окошке мерцает тусклый свет.

Комнатка Литы.

Служанка не спит, караулит поселянку.

Арвид осадил коня у самого крыльца, спрыгнул, едва не упав — ноги затекли, не слушались. Мерин тяжело дышал, опустив голову.

— Прости, дружок, — бросил Арвид, привязывая повод к перилам. — О тебе сейчас позаботятся.

Он взбежал на крыльцо, рванул дверь.

Внутри было тихо. Гайко, задремавший у очага, вскочил, вытаращив глаза.

— Милорд! С вами всё в порядке? Вы весь в крови! Что случилось?!

— Потом, — отмахнулся Арвид. — Где девушка?

— У Литы в комнатке. Очнулась ещё вечером, даже вставать пыталась, но Лита уложила обратно. Сейчас, должно быть, спит.

— Хорошо. Займись конём, он там, у входа. Его надо выводить и растереть.

Слуга ушёл, а Арвид первым делом напился. А потом сунул голову под умывальник, споласкивая лицо, смывая с кожи пот и грязь. Рваная рана на руке, перетянутая тряпкой, саднила, но крови уже не было — настойка девясила сделала своё дело.

Тут, привлечённая шумом, в комнату вошла Лита. Вошла и замерла, оглядывая открывшуюся ей картину.

— Милорд? Охти мне… — всплеснула руками. — Где ж вы так пострадали? На охоте?

— На охоте, — коротко ответил Арвид. — Что поселянка?

— Спит, милорд, — ответила служанка. — Кабана, небось, встретили?

— Принеси мне мазь и чистую тряпицу — перевязать рану. Ещё чего-нибудь поесть и бокал вина, — он решил переключить внимание служанки на более важные для него дела, не желая вдаваться в подробности случившегося.

Та кивнула и поспешила исполнить просьбу. И через короткое время вернулась с подносом: на нём стояли глиняная баночка с мазью, сложенная чистая тряпица, ломоть свежего хлеба и жаркое, а рядом — высокий кувшин и пустая чаша горного хрусталя.

Граф поблагодарил, взял всё необходимое и, склонившись ближе к свету, принялся обрабатывать рану.

Служанка с ноткой любопытства и тревоги наблюдала за его действиями, но, не решаясь нарушать молчание, тихо удалилась, оставив его наедине с мыслями, болью и ужином.

«Будить жалко, но у меня нет времени ждать, когда девочка сама проснётся. Через час — много — через два Виллем будет здесь. К этому моменту мы должны оказаться как можно дальше отсюда. Я задам ей несколько вопросов, а потом велю Гайко забирать обеих женщин и уезжать всем в деревню. Сам отправлюсь в Сафир — к Лари. Надеюсь, мерин успеет хоть немного отдохнуть, потому что другую лошадь мне взять неоткуда, а на своих двоих я попаду в графство только к ночи. Если раньше меня не перехватит Виллем…»

Он толкнул дверь.

В комнатке царил полумрак — только тусклый световой шарик под потолком разгонял темноту.

Девушка спала.

Граф шагнул к кровати, намереваясь разбудить её. Наклонился, протягивая руку…

И замер.

Что-то было не так.

Он смотрел на неё и не мог понять, что именно его тревожит. Спящая, как спящая. Худая, бледная, лицо в синяках и ссадинах. Волосы неопрятными прядями разметались по подушке.

И вдруг — будто молния ударила.

Какое-то неуловимое беспокойство. Ощущение, что где-то он уже её видел.

«Я и мог, просто не обращал внимания, —попытался сам себя успокоить.— Мало ли девушек и девочек в деревнях? Никогда ни на кого не засматривался, но эта могла однажды случайно попасться на глаза. Я забыл, а мозг запомнил. Вот и сигналит, что…»

Он наклонился ниже и, не отрывая взгляда от лица поселянки, щёлкнул пальцами, заставляя световой шар прибавить яркости.

Лита, как могла, отмыла находку от грязи, но не дочиста. И коротко обрезанные волосы девушки по-прежнему напоминали сосульки.

Арвид скользнул по девушке взглядом, мельком отметив, что отдых пошёл ей на пользу. Синяки никуда не делись, конечно, но стали менее яркими, а ссадины подсохли и покрылись корочкой.

«Эх, настойку я на себя извёл, — с сожалением подумал граф. — С ней бы заживление пошло быстрее! Но без помощи девясила я из той клетки точно не выбрался бы, а девушке помогут в деревне!»

Он передвинул шар, направляя его свет прямо на спящую.

Тонкий нос, линия губ, изгиб бровей…

Девушка поморщилась и вдруг распахнула глаза.

Расфокусированный взгляд поселянки медленно скользил по потолку и стенам, не задерживаясь ни на одном месте.

Но не это едва не вышибло из графа дух, не беспомощность и уязвимость девушки, а осознание, что он видит перед собой не незнакомую поселянку, а…

— Нет, — прошептал он одними губами. — Не может быть…

Сердце сделало кульбит и рвануло вскачь — он выловил в реке и принёс в охотничий домик ту, которую брат поклялся покарать за смерть Милитты. Ту, которую он, Арвид, тайно, стыдно, отчаянно всё это время хотел забрать себе.

Избитая, остриженная, изменившаяся настолько, что он с трудом её узнал…

Но всё-таки это была она — Илларита де Сафир!

— Духи предков… — выдохнул граф. — Это вы, Лари! Как же вы оказались в реке? Неужели Виллем уже пытался вас убить?! Но тогда почему вчера он…

Графиня замерла. Через мгновение в её глазах мелькнуло узнавание, затем — неверие, а следом такой дикий, первобытный ужас, что Арвид отшатнулся, будто его ударили.

И мир рухнул для них обоих.

— Вы!? — выдохнула девушка, спустя несколько ударов сердца. И попыталась отползти от него подальше, исчезнуть или провалиться сквозь кровать. — Нет! Нет-нет-нет!

— Илларита, подождите… — он попытался её остановить, успокоить.

— Не прикасайтесь ко мне! — леди вскрикнула с таким страхом, что у него перехватило горло. — Не подходите! Вы такой же! Вы оба! Вы… вы…

Слова кончились. Она смотрела на него, как на величайшее зло. И принять такое было невыносимо — похоже, бедняжка не видела разницы между собственным супругом и его младшим братом.

— Леди Илларита, — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Я не сделаю вам больно. Я…

— Вы меня обманываете! — выкрикнула она. — Все вы врёте! Ваш брат клялся, что будет заботиться, а сам… сам… Дедея… Ребёнок!

Она осеклась, всхлипнула и замолчала. Только продолжала смотреть на него волком — затравленным, но готовым защищаться до последнего. И дорого продать свою жизнь.

«Она здесь. Она у меня в доме. Я спас её. Держал на руках. Принёс сюда. И всё это время не понял, не почувствовал, что это она…»

Арвид стоял, не зная, что делать. В голове было пусто, мысли разбегались, и он не понимал, за что хвататься.

Графиня напугана, это понятно. Она нуждается в покое и присмотре лекаря — это тоже очевидно. А ещё над ними обоими висит угроза в виде разъярённого герцога.

Если Илларита продолжит от него шарахаться и не начнёт хоть немного доверять, они рискуют-таки попасться к Виллему в руки!

И тогда… Тогда их уже ничто и никто не спасёт. Потому что каждое графство, герцогство, эмират или княжество — это отдельное, полностью независимое государство. Со своими законами и своим правителем, чья воля в пределах его вотчины непререкаема. Он может миловать и карать, назначать наказание и приводить приговор в исполнение — никто не будет вмешиваться или оспаривать его право.

Им нужно как можно скорее убираться из герцогства Эмер, в идеале — в графство Сафир! Но подойдут и другие варианты — в качестве временного укрытия, разумеется.

— Леди Ларита, — снова начал он, делая осторожный шаг. — Послушайте меня. Я вам не враг. Я…

— Вы — брат моего мужа! — последнее слово она выплюнула, как ругательство. — Вы такой же, как он! Надеетесь добить, раз обрыв и река не справились?

И тут она осеклась.

— Кулон… Вы забрали у меня кулон? Или… О!!! — простонала, закрывая лицо руками. — Я его потеряла!

Последнюю фразу она прошептала.

— Кулон Милитты? — переспросил Арвид. — Нет, он был при вас.

— Что?! — она подняла голову.

— Я его узнал и забрал, чтобы вернуть Виллему, — продолжил граф. — Вчера утром мы с ним встретились, и я отдал украшение.

— А я… — голос Иллариты дрогнул. — Вы рассказали ему обо мне?

— Нет, — ответил граф. — Я ведь думал, что нашёл бедную поселянку, которая едва не утонула, пытаясь вытащить из реки чужой камень.

— Значит, Виллем думает, что я по-прежнему у отца, — пробормотала она себе под нос.

И вдруг глаза Иллариты на мгновение округлились, словно она вспомнила о чём-то по-настоящему важном. Девушка тут же подняла руку и посмотрела на запястье.

Потрясённо вздохнула.

Потом пальцами второй руки потёрла то место, где раньше была брачная метка.

И рассмеялась.

— Я свободна! — произнесла Лари, и в голосе её звенело такое ликование,

Глава 17

Арвид смотрел на леди Иллариту и не верил глазам.

Только что перед ним была затравленная, насмерть перепуганная девочка, готовая защищаться до последнего вздоха. А сейчас… Сейчас на него смотрел словно совсем другой человек.

Сильный, уверенный, с прямой гордой осанкой и взглядом, в котором плескались решимость и стальное спокойствие.

Конечно же, синяки и ссадины никуда не делись, короткие волосы по-прежнему торчали неровными прядями, и сорочка не превратилась в бальное платье, но взгляд… Взгляд леди кардинально изменился.

Девушка откинулась на подушку, прижимая руку к груди, и опять рассмеялась — уже тише, но с той же нотой торжества. А потом впервые за весь разговор посмотрела на Арвида не как на врага, а как на возможного союзника.

И неожиданно приказала:

— Рассказывайте.

— Что именно вас интересует? — если он и опешил, то быстро сумел взять себя в руки.

— Всё, — она поморщилась, устраиваясь на подушках поудобнее. — Как я здесь оказалась и что это за место? Где вы меня нашли и что намереваетесь делать дальше? А главное — где мне срочно найти лошадь?

Арвид моргнул — ни слёз, ни истерики, ни капризов — деловой, почти мужской подход.

— И вы мне поверите?

— Я вас выслушаю, — отрезала девушка. — И да, я вам всё равно не доверяю, но… Вы могли добить меня, пока я спала, или выкинуть в лес, вернуть брату, наконец. Вместо этого принесли в дом, велели служанке ухаживать. Значит, пока не враг. Или не совсем враг. Но с этим я разберусь попозже. Сейчас мне нужна информация, одежда и лошадь.

Она говорила быстро, чётко, будто отдавала приказы.

— А ещё, — добавила она, глядя ему прямо в глаза. — Вы отдали кулон Виллему. Сами, своими руками. За это я готова простить вам многое. Даже то, что вы — его брат. Но это не значит, что я считаю вас своим другом, просто пока выбирать не приходится.

Арвид не нашёлся, что ответить. Смотрел на неё и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое, странное, доселе незнакомое.

«Какая же она невероятная…»

Мысль оборвалась, не успев оформиться.

— Я слушаю, — напомнила Илларита. — Время идёт.

Он тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Виллем сейчас у себя в замке. Пьян и в ярости. Жув — старый слуга, который помог мне сбежать, — сказал, что его светлость выпил не меньше трёх кувшинов вина, и громил свои покои, пока его не сморил пьяный сон.

— Вот как? Вам пришлось бежать из родного дома?

— Увы! Когда брачная вязь исчезла, Виллем впал в такую ярость, что едва меня не убил на месте. А потом бросил в клетку. Если бы не Жув, я бы до сих пор сидел там в окружении голодных крыс.

Илларита передёрнулась.

— Почему вы решили отдать камень своему брату? Вы знали, что он поклялся меня отпустить, как только украшение Милитты окажется у него в руках?

— Нет, я не знал, что Виллем сделал кулон ключом. А отдал лишь потому, что тот принадлежит ему по праву. Ведь именно герцог заказал это украшение и заплатил за него немалые деньги. А что касается вас, леди Илларита… Каюсь, вас я не узнал. Пострадавшая девушка выглядела так жалко! Она была мокрая, вся покрытая грязью, и мне просто в голову не пришло пристально её разглядывать. Я думал, что нашёл бедную селянку и принёс ту в дом, планируя в ближайшее время отправить со слугой в деревню.

Леди кивнула, принимая информацию.

— Что планируете делать дальше?

— Вам надо уходить отсюда, — ответил Арвид. — Немедленно. Это охотничий домик нашей семьи. И как только Виллем проспится и обнаружит моё исчезновение, он отправится сюда в первую очередь.

Помолчав, добавил:

— Или в первую очередь он отправится к вашему отцу, что ничуть не лучше. Вы должны его опередить и закрыть герцогу де Эмер въезд в Сафир. Иначе быть беде! Лошадь у меня есть, правда, всего одна и это обычный рабочий мерин. К тому же я его сегодня уже изрядно загонял. И… он без седла.

— Но выбора всё равно нет, — закончила за него графиня.

И посмотрела всё тем же прямым, изучающим взглядом.

— Вы отдадите мне эту лошадь? — спросила вдруг. — А сами куда? Вы ведь теперь тоже предатель в его глазах. Если не хуже. Он вас в темницу бросил, не разбираясь. Что, думаете, с вами будет, когда вы снова попадёте в руки его светлости?

Арвид молчал, потому что ответ был слишком очевиден.

— Позовите вашу служанку, — произнесла она устало. — И пока я привожу себя в порядок, решайте — или мы вместе ищем выход, или вы сейчас уходите, а я как-нибудь сама. Третьего не дано.

Арвид стоял посреди комнаты, глядя на её лицо, на короткие волосы, на сжатые в кулак пальцы.

И вдруг понял, что выбор уже сделан.

— Мы вместе, — сказал он твёрдо. — Я отвезу вас в Сафир. И останусь рядом, сколько понадобится.

Илларита медленно повернула голову, всмотрелась в его лицо.

— Почему? — спросила просто.

Он не знал, что ответить. Не знал, как объяснить то, что сам едва понимал.

— Потому что так правильно, — сказал он наконец. — Потому что я не хочу быть похожим на брата. И потому что…

Он запнулся, подбирая слова.

Выпалить: «Потому что вы мне давно нравитесь, потому что я по вам с ума схожу?»

Но это только её оттолкнёт. И испугает.

Нет, для таких признаний сейчас не время, не место.

— Потому что вы заслуживаете, чтобы кто-то был на вашей стороне, — ответил Арвид. — Потому что я — не мой брат и хотел бы загладить зло, которое он причинил вашей семье.

Илларита долго молчала, словно взвешивая — обманывает или честен? Потом кивнула — коротко, будто ставя печать.

— Хорошо. Тогда не будем терять время.

Она попыталась встать, но ноги не слушались. Пришлось опереться на протянутую Арвидом руку. Он поддержал её, дал привыкнуть к вертикальному положению, но сразу не отпустил.

— Кружится голова? — спросил озабоченно.

— Пройдёт, — отрезала Илларита. — Я не сломаюсь.

И мысленно добавила:«Если меня не убил обрыв, не утопила река, то головокружение точно не та проблема, с которой я не справлюсь».

Она сделала шаг, другой. Пошатнулась, но устояла.

— Выдержу, — произнесла, скорее себе, чем ему.

Арвид убрал руку, но остался рядом — на

— Я сейчас позову Литу, — сказал он через пару секунд, старательно отводя взгляд от её сорочки. — Скажу, чтобы собрала вам одежду. Что-нибудь более практичное и удобное.

Илларита кивнула и добавила:

— Скажите ей правду — кто я. Времени на тайны нет. Если ваши слуги будут думать, что я простая поселянка, они не поймут, почему мы бежим так, будто от этого зависит наша жизнь. И не будут знать, как важно никому обо мне не рассказывать.

После чего она выпрямилась и одёрнула на себе чужую сорочку, понимая, что ни одна леди не должна показываться в таком виде перед чужим мужчиной. Но разве у неё был выход?

— Зовите служанку, — сказала уже деловито. — И, граф…

Он обернулся у порога.

— Спасибо, — сказала она просто. — За всё.

Он не нашёлся, что ответить. Только кивнул и вышел.

Лита появилась быстро, с целой охапкой одежды в руках. В глазах её был испуг, но и любопытство тоже — надо же, какую родовитую барышню, оказывается, хозяин притащил в дом!

— Вот, — она разложила вещи на сундуке. — Штаны, рубаха, куртка. И плащ — тёплый, с капюшоном. Их ещё его сиятельство носил, когда мальчиком приезжал сюда с отцом. И обувь — сапоги мягкие, вам чуть большеваты, да других всё равно взять неоткуда. Гайко нашёл в кладовке, ношеные, но ещё крепкие. И ваши ноги не промокнут!

Илларита молча рассматривала предложенное. Прочная ткань, тёмные цвета — ничего яркого, ничего, что привлекло бы внимание. Идеально для охотника. И путника, который хочет остаться незамеченным.

— Спасибо, — сказала она служанке. — Ты спасла мне жизнь, и я этого никогда не забуду.

Лита всплеснула руками, покраснела, засмущалась.

— Да что вы, ми…, — она запнулась, не зная, как обращаться к той, кого ещё вчера называла «милая» и «бедняжка». — Я ж не знала, что вы — миледи. И обращалась с вами, как с ровней. Уж вы не сердитесь на меня за это! Думала, сиротка какая, бедовая. А вы…

— Женщина, которая очень хочет жить, — ответила ей Илларита. — Когда всё закончится, я обязательно вернусь и тебя отблагодарю. А сейчас нужно спешить. Поможешь мне одеться?

Лита кивнула и принялась за дело — ловко, быстро, не задавая лишних вопросов. Через несколько минут графиня была одета с ног до головы. Всё чистое и тёплое, но не совсем по размеру.

Штаны спадали, и Лита принесла шнурок — подвязать. Рукава рубашки пришлось закатать, а сапоги на ноге так болтались, что Илларита всерьёз забеспокоилась — не потерять бы!

Но всё равно это было лучше, чем сорочка и босые ноги.

— Есть что-нибудь в дорогу? — более-менее приведя себя в порядок, она снова обратилась к служанке. — Не для пиров, а чтобы можно было есть на ходу?

— Уже собрала, — та кивнула на сумку у двери. — Хлеб, сыр, мясо вяленое. И две фляги с водой.

— Умница, — Илларита на мгновение коснулась её руки. — Спасибо. Ступай, передай его сиятельству, что я готова.

Лита всхлипнула, вытерла глаза передником и вышла.

Арвид ждал в общей комнате. Гайко уже привёл к крыльцу мерина — тот несколько приободрился после непродолжительного отдыха, но его вид всё равно не внушал оптимизма.

— Лошадь одна, — пробормотала графиня, выйдя на улицу, — и вы её уже почти загнали. А нас двое…

— Он выносливее, чем кажется, — ответил Арвид. — Но да, быстро не получится.

— Сколько нам добираться до Сафира?

— Верхом и если не гнать, то часов пять.

— Как только Виллем проснётся, он сразу отправится в дорогу. На свежем коне, — Илларита прикусила губу. — Нужно убираться отсюда как можно скорее!

— Но если после пробуждения он бросится не за мной, а первым делом отправится к вашему отцу?

Девушка побледнела.

— Тогда он будет там раньше нас. И скажет папе, что я… что я сбежала, что я…

Она не договорила, но Арвид понял.

— Не скажет, ведь он не знает, что вас там нет. И когда явится в Сафир, то сначала попробует выманить вас хитростью, в надежде, что вы ещё не заметили исчезновения брачной вязи. Притворится любящим, заботливым, пригласит прогуляться с ним по окрестностям. И пока никто не опомнился, вывезет на земли герцогства.

— Не вывезет, ведь отец скажет, что меня нет, — пробормотала Илларита. — И тогда Виллем вывалит на папу перевёрнутую с ног на голову правду. Отец за меня насмерть перепугается. Или, хуже того, поверит Виллему и решит, что я действительно сбежала.

Она замолчала, и в комнате повисла тяжёлая тишина.

Арвид смотрел на неё, а в голове одна за другой проносились мысли:

«Надо его сиятельство предупредить! Объяснить ему, что Илларита теперь свободна от брачных уз, но Виллем может попытаться вернуть её силой. Тогда старый граф закроет въезд в свои земли».

Он вытащил из-за пояса зерцало — тот самый серебряный диск, что нашла Илларита у своей кровати.

— Вы ведь помните руну связи с отцом? — сказал он. — Возьмите и прямо сейчас с ним поговорите.

Илларита посмотрела на зерцало, и в её глазах мелькнуло что-то — страх? Сомнение? Боль?

— Нет.

— Но почему?

— Я сказала — нет! — голос её сорвался. — Отец болен, вы же видели! Он едва держится на ногах, а тут я…, — она прижала ладони к лицу, будто пыталась спрятаться. — Если я расскажу правду, папа умрёт от разрыва сердца. А если, ничего не объясняя, просто попрошу закрыть дорогу, он начнёт задавать вопросы. А на долгие разговоры у нас с вами нет времени!

Она опустила руки. Глаза её были сухими, но взгляд — отчаянным.

— Потом, отец не переживёт, если узнает, как Виллем со мной обращался. Я не могу этого допустить.

— Но вы ведь понимаете, что рано или поздно он всё равно об этом узнает? Слухи неизбежно дойдут, и тогда…

— Разумеется! И лучше, если я сама всё объясню, но только тогда, когда буду с ним рядом. Чтобы он понимал, где я, как себя чувствую и был уверен — я в порядке, а всё, что связано с герцогом, осталось позади. Чтобы отцу не пришлось тревожиться напрасно.

Арвид внимательно смотрел на неё, внутренне соглашаясь — леди права. Старый граф не выдержит правды в лоб. А объяснять, успокаивать, убеждать, что всё уже позади, нет смысла. Потому что его дочь ещё не в безопасности.

— Значит, не будем никого тревожить, — сказал он, убирая зерцало. — Поедем сами. Успеем.

Илларита посмотрела на него с таким облегчением, что у него сердце сжалось.

— Успеем, — повторила она. — Но этот мерин не выдержит нас двоих…

— Обойдёмся, — ответил Арвид. — Часть пути

Она подошла к коню, погладила по морде. Тот фыркнул, ткнулся носом в ладонь, будто спрашивая: «Ну что, маленькая, далеко собралась?»

— Ничего, — сказала она тихо. — Вывезем.

Арвид помог ей взобраться — она села неуверенно, цепляясь за холку. Гайко подал графу две сумы, связанные друг с другом — с едой и водой. Тот перекинул их через спину мерина, чтобы те свисали с обеих сторон. А потом взялся за повод.

— Держитесь за гриву, — сказал. — Пойдём так быстро, как будет возможно.

Лита и Гайко стояли на крыльце, глядя вслед.

— Храни их небо! — пробормотала служанка, посылая вслед руну защиты.

И обратилась к Гайко:

— Не вздумай кому рассказать, кого мы тут привечали. А то головы не сносить.

Конюх только рукой махнул:

— Сам знаю! Не дурак… Я в конюшню, а ты приберись за леди. Чтоб никто не заметил, что в доме был кто-то ещё, кроме нас троих.

Глава 18

Лесная тропа тянулась вдоль реки — узкая, каменистая, петляющая между стволами вековых деревьев. Кроны смыкались над головой, почти не пропуская утренний свет.

Арвид шёл первым, ведя мерина в поводу. Илларита двигалась рядом с конём, стараясь не смотреть под ноги и время от времени хватаясь за попону: там, где копыта животного выбивали мелкие камни, земля осыпалась, и каждый шаг требовал осторожности.

Сапоги, доставшиеся ей от Гайко, болтались на ногах, натирали, норовили соскочить. Она то и дело приостанавливалась, чтобы поправить их, и снова догоняла Арвида, который нарочно сбавлял шаг, не желая оставлять её позади.

— Мы можем идти быстрее? — спросила она, запыхавшись.

— Я могу, — ответил он, не оборачиваясь, — но не вы. Леди, вы уже сейчас едва держитесь на ногах, а если я ускорюсь, боюсь, через несколько вёрст вы просто упадёте.

— Но ведь иду! — отрезала она, чувствуя, как досада смешивается с усталостью. — Это сапоги виноваты. Спадают… Я переживаю — вдруг Виллем нас опередит?

Он промолчал, только повернул на тропу, что вела в обход пригорка, срезая петлю реки.

Лес стоял стеной — густой, сумрачный, даже в утренних лучах Дневного Ока казавшийся непроходимым. Арвид вёл их тропами, которых не было на картах. Теми, которые он знал с детства, когда они с братом облазили все окрестности. Тогда, ещё мальчишкой, он и представить не мог, что эти знания пригодятся ему, чтобы спасать от брата его жену.

— Дорогой, наверное, было бы удобнее, — пробормотала Илларита, когда они в очередной раз свернули в чащу, ныряя под низко нависшие кроны.

— И опаснее, — ответил Арвид, придерживая для неё ветку, которая могла бы хлестнуть девушку по лицу. — Там нас непременно увидят, запомнят. И немедленно донесут в замок. Нет уж, лучше тропами, зато в относительной безопасности. К тому же, так мы сильно сокращаем путь.

Она не нашлась, что возразить, и дальше путники двигались молча. Тишину нарушал лишь хруст сучьев под ногами да редкое фырканье мерина, когда тот оступался.

Через час Илларита начала отставать.

Сначала Арвид не заметил — сосредоточившись на тропе, он выбирал, где можно ускориться, а где лучше придержать коня. И вдруг понял, что шаги леди звучат всё тише и тише.

Он обернулся и увидел, что девушка брела уже в десятке шагов позади. Лицо её, ещё недавно порозовевшее от ходьбы, снова стало белым, губы сжались в тонкую нитку. Сапога на левой ноге не хватало — она держала его в руке, и теперь одна нога ступала по земле и камешкам босиком.

— Давно? — спросил Арвид, возвращаясь к ней.

— Что? — не поняла Илларита, моргнув, словно просыпаясь.

— Сапог. Давно сняли? И зачем? Пораните ногу — вообще идти не сможете.

— Он натирал, — пояснила она, и в голосе её прозвучала усталая досада.

Граф опустился на корточки, протянул руку.

— Давайте сюда.

Она замерла, не понимая.

— Сапог. Я поправлю, пояснил Арвид.

Илларита послушно протянула ему обувь. Он осмотрел и подложил внутрь сухого мха, набранного тут же, с ближайшего валуна.

— Так мягче будет и нога сядет плотнее. Примерьте.

Она натянула сапог, осторожно ступила, и лицо её чуть просветлело.

— Лучше, — признала она. — Спасибо.

— Отдохните, — Арвид подтянул коня поближе и кивнул спутнице на поваленное дерево. — Пять минут. Заодно перекусим.

— У нас нет пяти минут, — возразила она, но всё же села и на несколько секунд обессилено прикрыла глаза.

Граф мысленно прицокнул языком, развязал одну из сум, достал припасы и протянул ей хлеб с сыром.

— Поешьте!

Ещё долго идти? — спросила она, принимая снедь.

Половину прошли, ответил он, откусывая от своего куска.

Кивнув, Илларита в свою очередь откусила маленький кусочек сыра. Жевала медленно, сосредоточенно, глядя кудато в сторону — туда, где сквозь ветви угадывалось бледное небо.

Арвид сидел рядом, прислушиваясь к лесу.

Тихо. Только птицы перекликались в вышине, да гдето за поворотом река шумела.

— Всё, — сказала Илларита, поднимаясь и отряхивая одежду от приставшей коры. — Я готова продолжать путь.

Арвид окинул её скептическим взглядом, собираясь сказать, что можно ещё немного передохнуть, но девушка уже шагнула вперёд, придерживаясь за поваленный ствол. И храбро двинулась вперёд, пробираясь между кустами, переплетёнными колючей ежевикой.

Вздохнув, граф вернул сумку с провизией на спину мерина и потянул его за собой. А через полчаса понял, что леди держится на одном упрямстве.

Нет, сапоги с её ног больше не слетали. Но Илларита всё равно шла тяжело, переставляя ноги медленно, осторожно, словно каждый шаг стоил ей больших усилий.

Арвид выругался про себя и ускорился.

— Садитесь на коня, — сказал он, поравнявшись.

— Не надо. Я справлюсь.

— Леди Илларита!

Она подняла на него глаза, и он мысленно вздохнул то же выражение, что было у Иллариты в комнатке, когда она отказывалась от зерцала.

Упрямица!

— Если я сяду, мерин устанет быстрее. А нам нужно спешить!

— Если вы упадёте, мы вообще никуда не доберёмся, — возразил граф, останавливаясь и загораживая ей дорогу. — Давайте я помогу вам забраться.

Она посмотрела на него задумчивым взглядом, словно решая, стоит ли спорить. Потом вздохнула и кивнула.

Он помог, и она поднялась легко — сказывалась природная ловкость и привычка к верховой езде. Но уже очутившись на спине лошади, девушка покачнулась, хватаясь за гриву побелевшими пальцами.

— Держитесь крепче, — приказал ей Арвид, подбирая покороче повод. — Некоторое время пойдём по отмелям — спрямим угол.

И, потянув мерина за собой, повернул вправо, где сквозь деревья уже угадывался серебристый блеск воды.

Так они шли ещё

Арвид старался выбирать путь ровнее, но в чаще, где корни деревьев вздымались над землёй, точно чьито скрюченные пальцы, сделать это было не так уж и легко. А отмели, такие удобные для ходьбы, не тянулись непрерывно: там, где сухая полоска обрывалась глубокой водой, путникам приходилось снова углубляться в лес, продираясь сквозь заросли папоротника и орешника.

Граф то и дело оглядывался — проверить, как там его подопечная: не упала, не побледнела ли ещё больше? Только обморока ему тут и не хватало!

Но девушка держалась и изо всех сил старалась не показать, насколько она устала.

— Скоро река повернёт, — произнёс Арвид, когда лес начал редеть, пропуская к тропе солнечные лучи. — Там уже выход к тракту.

— Пойдём дальше по нему? — в голосе леди мелькнула тревога.

И она вскинула голову, всматриваясь в просвет между деревьями.

— Нет. Срежем через старую лесопилку, — ответил мужчина, успокаивающе поглаживая коня по шее. — Там есть старая дорога, которая ведёт почти к самой границе. Сейчас по ней редко кто ездит, и я надеюсь, что нам повезёт, и мы никого не встретим.

Через час, когда солнце поднялось уже довольно высоко, пробиваясь сквозь листву и ложась на тропу золотистыми пятнами, они снова остановились.

Конь тяжело водил боками, наклонял голову вниз, всячески показывая, что ему требуется передышка.

— Привал, — буркнул Арвид.

Он шагнул к девушке, собираясь помочь ей спешиться, но не успел — Илларита сползла с коня сама. Однако стоило её ногам коснуться земли, как они тут же подкосились — мышцы, одеревеневшие от долгого сидения, отказались держать.

Граф едва успел подхватить леди под локоть, чувствуя, как та вся дрожит от напряжения.

— Просто ноги затекли, — пробормотала Лари, выпрямляясь и пытаясь высвободиться. — Всё в порядке.

— Конечно, — он не стал спорить, но руку не убрал, пока не убедился, что девушку больше не качает.

Она сделала шаг, другой — и действительно пошла ровнее, разгоняя застоявшуюся кровь.

— Мне нужно пройтись. Размяться. Снизим скорость и продолжим путь, — предложила она. — Да после работы лошадь положено выхаживать. Пусть шагает потихоньку и заодно отдыхает от ноши.

И они пошли рядом — медленно, как на прогулке, хотя оба понимали, что это не далеко не прогулка, а гонка наперегонки со смертью.

Арвид отпустил повод, позволяя мерину идти свободнее, и тот немедленно этим воспользовался — наклонил голову и принялся на ходу щипать траву, с аппетитом вытягивая губы навстречу сочным стеблям.

Граф двигался с той стороны, где лес подступал к тропе вплотную. Ветки, казавшиеся сплетёнными в одну непролазную стену, то и дело хлестали его по плечам, но он не уклонялся, а придерживал их, не позволяя ударить по Илларите.

Она это заметила. Сначала краем глаза, потом повернула голову и увидела, как граф стоически принимает на себя удары, которые неминуемо достались бы ей.

— Я не разобьюсь, — сказала тихо, и в голосе её прозвучала не гордость, а благодарность. И завуалированная просьба больше не закрывать её от веток.

— Знаю, — ответил он, отводя очередную ветку. — Но даже камень может не выдержать, если его ударить много раз.

Так они прошли ещё с полверсты, а потом Илларита спросила:

— Вы всё время после нашей… свадьбы жили в этом лесу?

— Нет, — ответил Арвид, раздвигая заросли папоротника, чтобы ей было проще пройти. — Я несколько недель путешествовал, а вернулся только за день до того, как нашёл вас. И поскольку в замок меня, по понятным причинам, никто не приглашал, а чужие дома мне до смерти надоели, я решил какое-то время пожить в охотничьем домике. Это было любимое место нашего отца. Здесь он учил нас с братом охотиться, — граф запнулся, вспомнив, что «брат» для неё — не просто слово, а человек, который плохо с ней обращался и пытался уничтожить. — В детстве мы много времени проводили в этих местах.

— И вы знаете каждую тропу?

— Почти, — он позволил себе короткую усмешку. — Некоторые уже заросли, некоторые изменили направление. Но те, что ведут к границе, я ни с чем не спутаю.

Она помолчала, глядя вперёд, туда, где сквозь стволы уже угадывался просвет.

— Вы думаете, Виллем уже проснулся?

— Уверен в этом, — ответил Арвид, и голос его стал жёстче.

Она не вздрогнула, не ахнула. Только сжала губы плотнее и пошла быстрее, ведь каждый шаг приближал беглецов к спасительной границе.

К полудню, когда солнце достигло зенита и залило лес ярким, почти ослепительным светом, они добрались до старой лесопилки.

От неё заброшенная дорога, заросшая кустарником и молодыми берёзками, выходила на широкий просёлок. А тот вёл прямо к границе с графством Сафир. До спасения оставалось ходу не больше часа, а если прибавить, то и того меньше.

— Небольшой привал, — сказал Арвид, останавливаясь на опушке и оглядывая окрестности. — Дальше до самого рубежа идёт открытая местность. Нам придётся преодолеть остаток пути быстро и без остановок, поэтому перед броском нам не помешает передышка.

Илларита без сил опустилась прямо на траву и мысленно порадовалась, что на ней не юбка или платье, а штаны из плотной ткани.

Арвид же окинул спутницу внимательным взглядом и мысленно констатировал — девушка на пределе своих возможностей.

Лицо Иллариты, осунувшееся и бледное, покрылось испариной, губы потрескались, а ноги явно были уже стёрты до крови… Но, как ни странно, она не жаловалась, только опёрлась спиной о ствол ближайшего дерева, стараясь не показывать слабости.

— Я дойду! — с нажимом произнесла она, правильно считав взгляд мужчины. — Я сильнее, чем вы думаете!

— Не сомневаюсь, — он не стал настаивать, решив пощадить её гордость. — Но коню нужно с полчаса на отдых, а вам — выпить воды и чем-нибудь подкрепиться.

Затем он развязал сумы, доставая фляги, хлеб, мясо, сыр. И, осмотрев окрестности, показал на поваленное, заросшее мягким зелёным мхом дерево.

— Перейдите туда. На земле лучше не сидеть — тут водятся змеи.

Илларита горной козочкой взвилась в воздух, забыв об усталости и больных ногах, и стремительно переместилась на бревно, с опаской поглядывая туда, где только что сидела.

Но никаких змей там, к счастью, не обнаружилось.

С облегчением выдохнув, она взяла флягу и медленно, маленькими глотками, принялась утолять жажду, чувствуя, как прохладная жидкость возвращает к жизни пересохшее горло.

А потом, окинув взглядом импровизированный стол, потянулась к снеди и, словно была хозяйкой на званом обеде, отломила от ломтя хлеба половину, положила сверху мясо и всё протянула графу.

Вторую половину хлеба, увенчав его сыро, Лари взяла себе.

— Приятного аппетита, милорд!

И с удовольствием откусила.

Граф несколько секунд внимательно смотрел на

— Спасибо. После матери вы — первая женщина, которая по собственной инициативе проявила ко мне заботу. И вам — приятного аппетита, леди!

В его голосе прозвучало что-то, чего она не ожидала услышать — не благодарность даже, а удивление. Будто он и сам не ожидал, что кто-то станет делить с ним последнее.

Ларита коротко улыбнулась в ответ, не зная, как реагировать.

Некоторое время они ели молча, но тишина эта не тяготила. Где-то в ветвях перекликались птицы, мерин мерно жевал траву, а солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на земле причудливые узоры.

— А вы знаете, что хлеб с кем попало не делят? — тихо произнёс Арвид, отламывая от своей порции очередной кусочек.

Ларита подняла на него глаза, заинтересованная.

— Если двое преломили один ломоть на двоих и съели его вместе, то это значит, что они полностью друг другу доверяют. И впредь между ними уже не может быть злого умысла, — продолжил он, глядя куда-то в сторону. — Говорят, кто с тобой разделит кусок хлеба — тому уже нельзя причинить вреда, хоть бы и пришлось много лет спустя встретиться вновь.

И снова откусил от импровизированного бутерброда.

— Хлеб делить — душу открывать, — добавил граф через пару мгновений, будто освежая в памяти услышанную ещё в детстве истину.

И улыбнулся.

— Так и на трактах издавна повелось, — произнёс, прожевав очередную порцию. — Даже воры и лиходеи чтут этот обычай. Поделишься хлебом — примешь человека в свой круг. А откажешь — значит, не доверяешь.

Ларита задумчиво кивнула, медленно пережёвывая свой кусок. Небольшая, почти незаметная пауза придала моменту ещё больше значимости — словно она обдумывала не просто слова, а их скрытый смысл и древнюю мудрость.

— Значит, теперь мы — товарищи? — и в голосе её прозвучало не столько удивление, сколько тихая, осторожная надежда.

— Думаю, мы ими стали ещё раньше, — Арвид посмотрел на девушку долгим взглядом, в котором смешались усталость, благодарность и что-то ещё, чему он не решался дать имя. — Когда я нашёл вас на берегу. Когда вы доверились мне, несмотря на то, что я его брат. А этот хлеб просто закрепил и поставил точку.

Она не отвела глаз, и в этом немом признании было что-то, что связывало их крепче любой клятвы.

— Тогда за товарищество, — сказала она, поднимая флягу с водой.

Он поднял свою, коснулся краем её фляги.

— За дорогу, что нас ждёт, — ответил он. — И за то, чтобы мы прошли её до конца.

Они сделали по глотку, и в этот миг, под сенью старого леса, среди вековых стволов и птичьего щебета, родилось что-то новое — то, что не нуждалось в словах и не требовало подтверждения. Просто было.

Глава 19

Некоторое время они снова ели молча, прислушиваясь к шорохам леса. Где-то неподалёку зашуршала мышь, перекликнулись совы.

А потом Илларита произнесла, глядя не на графа, а куда-то в сторону, туда, где за деревьями угадывалась спасительная граница.

— Арвид…

Он повернул голову.

— Спасибо, — произнесла она просто.

И в этом коротком слове прозвучало всё: и благодарность за спасение, и признание его правоты, и — кажется — что-то ещё, чему он не решался дать имя.

Он хотел сказать что-то вроде «не за что» или «это меньшее, что я могу сделать», но слова застряли в горле, не в силах передать того, что накипело на сердце. Вместо этого он просто кивнул и отвернулся, делая вид, что проверяет, чем занята лошадь.

Они просидели так ещё с четверть часа — молча, но не в тягостной тишине, а в той, что бывает между людьми, которые понимают друг друга без слов.

Потом Илларита встала — сама, без помощи, опираясь на корявый ствол.

— Пора.

Арвид вскочил, подхватил сумы, поправил попону.

— Теперь мы сядем на лошадь вместе.

— Но…, — начала она, глядя на усталого мерина, на его поникшую голову. — Конь не выдержит двоих!

— Отрезок до границы — самый опасный, — перебил он, и в его голосе прозвучала непреклонность, не терпящая возражений. — У нас нет выхода, леди! Пожалеть лошадь — почти наверняка попасть в руки его светлости.

Девушка вздохнула и погладила коня по шее.

— Обещаю, — продолжил граф, — если он довезёт нас и не упадёт по дороге, ему больше никогда не придётся работать! Я оплачу его содержание до конца жизни, чтобы мерин ни в чём не знал недостатка. Чтобы вволю ел лучшее сено и овёс, пил родниковую воду, гулял на огороженном лугу и жил в тёплой конюшне.

Она хотела возразить, но посмотрела на него — на его осунувшееся лицо, на тени, залёгшие под глазами, на плотно сжатые губы — и кивнула.

— Хорошо, — она положила ладонь на тёплую конскую морду. — Прости нас, милый. И потерпи ещё немного, пожалуйста! Совсем чуть-чуть, а потом ты сможешь отдохнуть…

Конь, будто поняв, тихо всхрапнул и мотнул головой.

— Я сяду впереди, — сказал Арвид, вскакивая на спину лошади и протягивая ей руку. — Держитесь за меня. И не смотрите по сторонам.

Илларита ухватилась за его ладонь, подтянулась, перекинула ногу. Мерин на мгновение присел под двойной тяжестью, но устоял.

— Но, пошёл! — тихо скомандовал Арвид, и конь, собрав последние силы, шагнул вперёд.

Открытое пространство встретило их холодным ветром и светом Дневного Ока, который заливал окрестности. Беглецы оказались, как на ладони.

Впереди, совсем близко, простиралась полоса тракта, которая доходила до подъёмного моста, в данный момент опущенного. Перед ним виднелись два пограничных артефакта и фигуры стражей, которые обычно и приводили в действие работу подъёмного механизма. Ещё дальше — Илларита не видела отсюда, просто знала — снова тянулась серая лента такта, убегая вправо — в обход домов приграничного поселения.

Рубеж. Спасение.

Арвид пришпорил коня, заставляя его перейти с шага на рысь, а потом подняться в галоп.

— Держитесь! — крикнул ей граф.

И Илларита вцепилась в его пояс, прижимаясь щекой к спине.

Мерин скакал, тяжело дыша, бока его ходили ходуном, копыта глухо стучали по земле. Время от времени он спотыкался, и каждый раз у леди обрывалось сердце.

Но пожилой конёк каждый раз каким-то чудом справлялся, выравнивался и бежал дальше.

— Ещё немного! — крикнул Арвид. — Ещё чуть-чуть!

Шлагбаум приближался. Илларита уже различала лица стражников, которые, заметив странного всадника, вышли навстречу и приготовились активировать пограничные столбы и поднять мост.

— Это я! — закричала девушка, не дожидаясь, пока мерин доскачет до границы. — Леди Илларита. В стороны!

Видимо, стражники каким-то чудом её узнали, потому

Илларита спрыгнула первой, ноги её подкосились, но девушка удержалась, вцепившись в ногу графа. Арвид дал ей возможность встать устойчивее и соскочил следом.

— Мост! — выдохнула она, глядя на стражников. — Поднимите мост. До особого распоряжения его сиятельства проход должен быть закрыт!

— Леди? — старший, окончательно её признав, шагнул вперёд и отвесил низкий поклон. — Миледи Клэр, я бы с радостью, но мне нужно обоснование!

— Я отдаю этот приказ, — голос её звучал твёрже, чем она сама ожидала. — Граф Пьетро подтвердит, как только узнает. А сейчас — закрывайте. Никого не пропускать ни сюда, ни отсюда. Пока его сиятельство не пришлёт другие распоряжения.

Стражники переглянулись, но ослушаться наследницу не решились. Скрежет лебёдок наполнил воздух, и тяжёлый мост медленно пополз вверх.

Илларита перевела дух.

— Свежих лошадей, — приказала она. — Двух. И этого мерина..., — она обернулась, глядя на обессилевшее животное, которое стояло, где его оставили, опустив голову почти до земли. — Выводите. Бережно. Не приведи духи, он падёт — спрошу с каждого! И завтра или послезавтра — как только он придёт в себя — доставьте в замок. Я оставлю распоряжение, коня встретят и заберут.

— Слушаюсь, леди, — старший кивнул.

Между тем, двое парней уже подвели к беглецам свежих лошадей.

— В замок! — крикнула Илларита, вскакивая в седло. — За мной!

Замок Сафир показался через час бешеной скачки.

Илларита влетела во двор, едва не сбив слугу, выскочившего навстречу. Арвид — следом.

— Леди! — засуетились дворовые. — Леди, вы вернулись! А мы думали...

— Потом, — бросила она, спрыгивая с коня. — Где отец?

— Его сиятельство в малой гостиной, — доложил дворецкий. — С утра никуда не выходили, всё ждали вестей...

— Хорошо. — Илларита перевела дух. — Я сейчас поднимусь к себе. Мне нужно привести себя в порядок. А вы..., — она обернулась к своему спасителю, который стоял поодаль, разминая затёкшие ноги. — Это граф Арвид де Монтерей. Он спас мне жизнь. Позаботьтесь о нём: проводите в лучшие гостевые покои, помогите освежиться и переодеться. У отца в гардеробной полно одежды — подберите там что-то подходящее.

— Слушаюсь, леди.

— И ни слова его сиятельству! — добавила, давя голосом. — Я хочу сделать ему сюрприз. Появлюсь к ужину. А пока... пусть думает, что я ещё не приехала.

Затем Илларита шагнула к Арвиду:

— Вас проводят. Спасибо, что вы... не бросили меня.

Она не ждала ответа. Взбежала по ступеням, мелькнув в дверях, и исчезла в глубине замка.

Очутившись в своих покоях, Илларита прикрыла дверь и прислонилась к косяку, закрыв глаза.

«Я дома. Я в безопасности. Теперь он меня не достанет».

Силы закончились. Ноги подкосились, руки задрожали, но она заставила себя открыть глаза и пройти к зеркалу.

То, что она увидела, заставило её замереть.

Лицо, ещё недавно покрытое грязью и синяками, сейчас выглядело... чужим. Синяки не исчезли, но побледнели, ссадины подсохли. Короткие волосы торчали в разные стороны, делая её похожей на мальчишку. И одежда мальчика, не леди.

«В таком виде я к отцу не выйду. Ни за что».

Она позвонила в колокольчик.

Через минуту в дверь постучали, и вошла горничная — молодая, шустрая, с круглыми от удивления глазами.

— Леди! — ахнула она. — Что это с вами?!

— Тише, — Илларита прижала палец к губам. — Вода. Горячая. Много. И мазь — ту, что лекарка оставляла. Ещё платье... голубое, дневное. И сетку для волос.

— Но, леди, вы поранились! Нужно позвать лекаря!

— Пожалуйста, — голос Иллариты дрогнул, — сделай, как я прошу! Со мной всё в порядке, лекарь не требуется. Сейчас мне надо привести себя в порядок, чтобы не испугать отца. Ступай, и никому не слова, поняла?

Горничная кивнула и исчезла.

Ванна, горячая, с травами, пахнущая летом, вернула её к жизни. Илларита лежала в воде, закрыв глаза, и чувствовала, как тает боль, как мышцы расслабляются, как уходит напряжение последних дней.

«Я жива. Я свободна. Я дома»,— билось в голове.

Она намыливала волосы, смывала грязь, терла кожу, пока та не покраснела. Потом, когда горничная принесла мазь, тщательно смазала синяки и ссадины. А затем закрасила их специальным составом, подвела глаза, чуть тронула губы.

И повернулась к зеркалу.

Теперь на неё смотрела почти прежняя Илларита — та, что уезжала из замка месяц назад. Только волосы... волосы были короткими.

Правда, отец уже видел, что она сотворила со своей причёской, но сегодня Лари хотелось выглядеть красивой.

— Сетку, — напомнила она горничной. — И гребень.

Жемчужная сетка, расшитая мелкими камнями, скрыла короткие пряди. Получилось пышно, торжественно, будто так и задумано.

— Отлично, — произнесла Илларита, глядя на своё отражение. — Папа будет доволен!

И через мгновение, еле слышно добавила:

— И может быть, не только ему понравится то, как я выгляжу...

Предупреждённый слугой, Арвид встретил её у лестницы, ведущей в столовую.

Он тоже преобразился. Чисто выбритый, волосы зачёсаны назад, на плечах — тёмно-синий камзол, на ногах тёмные брюки и короткие, щегольские сапоги. Одежда пришлась ему впору. И обувь тоже сидела как влитая.

— Вы выглядите..., — начал он и запнулся.

— По-другому? — усмехнулась Илларита. — Очень на это надеюсь!

Она подошла ближе, разглядывая его. Без грязи и крови, в приличной одежде, он выглядел уже не таким измученным.

Даже наоборот.

При ближайшем рассмотрении внешность графа оказалась не только приятной, но и — к облегчению Иллариты — почти не напоминала Виллема. Нет, что-то общее у них было, но только незначительные штрихи.

— Благородный граф, — тихо сказала она, приседая в книксене. — А я вас даже не сразу узнала.

— Я вас тоже. Но могу заверить, теперь я вас узнаю в любом наряде или обличии, — ответил он, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое. — Вы очень красивая, леди Илларита.

Она неожиданно смутилась и не нашлась, как ответить на комплимент. Поэтому сказала просто:

— Пойдёмте, я представлю вас моему папе.

Граф Пьетро, задумавшись, сидел в кресле у камина.

Дверь отворилась. Он поднял голову — и замер.

— Лари? — прошептал он. — Дочка?

— Папа, — она шагнула вперёд, и голос её дрогнул. — Я вернулась. Обещала, что пробуду в Угорье недолго, и вот...

Граф поднялся — медленно, опираясь на трость.

— Я дома, — Илларита подошла, обняла его. — Я жива и здорова. Всё хорошо!

Граф обнял её в ответ, прижимая к себе, и только тогда Илларита заметила, как сильно он постарел за эти дни. Как побелели

«Ему до сих пор больно после гибели Милли, —подумала она с горечью.— А мне придётся расстроить его ещё больше».

— Папа, — сказала она, отстраняясь, — я привезла гостя, ты уже с ним знаком. Это…

Граф Пьетро перевёл взгляд на Арвида, который до сих пор стоял у двери, не решаясь пройти дальше.

— Граф Арвид де Монтерей, — отец опередил, озвучив за неё имя нежданного гостя.

— Да, — ответил Арвид, делая шаг вперёд. — Тот самый. Я приношу свои извинения, что являюсь без приглашения, но... обстоятельства вынудили.

Граф посмотрел на него, потом снова на дочь — на её лицо, на короткие волосы под сеткой, на руки, которые она прятала в складках платья.

— Садитесь, — сказал он тихо. — Оба. И рассказывайте. Всё, что с вами произошло.

Илларита вздохнула — как она ни старалась, а отец раскусил её в первые же минуты!

— Это долгая история, папа.

— Я никуда не тороплюсь, — ответил тот. — И внимательно тебя слушаю.

Рассказывала она долго.

Сначала — тихо и сбивчиво, осторожно подбирая слова, чтобы не ранить отца. Потом — ровнее и спокойнее, будто вынимала из себя занозу, которая сидела слишком глубоко и слишком долго.

Розовея от смущения, в общих чертах поведала о брачной ночи. Потом о холодной комнате прислуги, о руках, которые мыли посуду и полы, стирая кожу до крови. О Дедее — красивой, наглой, беременной. О том, как Виллем поставил фаворитку над законной женой и приказал Илларите ей прислуживать.

— Я уверена, что после её родов, он от меня избавится. Точнее, после того, как я признаю этого ребёнка, объявив, что стала матерью. Герцогу надо, чтобы ты, отец, сам, своими руками передал наследие наших предков в руки его бастарда. А лорд Арвид помог мне. Если бы не он, боюсь, мы с тобой больше никогда не увиделись бы.

Граф Пьетро сидел, не шевелясь. Лицо его побледнело, пальцы, сжимавшие подлокотники кресла, побелели от напряжения.

— Но как же нам быть? — пробормотал он. — Ведь ты — жена его светлости! И если он захочет тебя забрать — а он обязательно за тобой приедет! — то будет в своём праве.

— Кое-то изменилось, папа, — Илларита улыбнулась. — Я вынудила герцога дать в храме клятву, что он отпустит меня, как только возьмёт в руки кулон Милитты.

— Тот, что остался на обрыве? — глухо уточнил де Сафир.

— Да. Его светлость был уверен, что пока каменка не дорастёт до края, камень достать невозможно. А к тому моменту, когда она дорастёт, меня уже не будет в живых. Но Виллем просчитался — я усыпила его бдительность, изобразила, что смирилась. Затем упросила дать мне возможность в последний раз повидаться с тобой. А на самом деле мне нужно было на время выпасть из-под его пригляда и получить доступ к той скале. Папа, прости, что мне пришлось так рисковать, но другого выхода не было!

— Неужели…

— Да. Я спустилась по обрыву, достала кулон… и упала в реку.

— Ты…, — голос графа сорвался. — Ты могла погибнуть!

— Но не погибла! — она взяла его за руку. — Меня вытащил Арвид. Представляешь, он поначалу принял меня за бедную поселянку и всё равно не оставил, а принёс в дом и поручил слугам обо мне позаботиться. Кстати, Виллем бросил его в темницу, но граф сумел сбежать.

— В темницу?! За что? — изумился Пьетро.

— За то, что он вернул ему кулон и тем самым, освободил меня от этого брака, — и она вытянула руку, демонстрируя отцу чистое запястье.

Арвид сидел молча, не поднимая глаз. Он чувствовал на себе взгляд графа — тяжёлый, изучающий, но в нём не было ненависти. Только боль и благодарность.

— Теперь я свободна, папа, — Илларита снова улыбнулась. — Духи разорвали наш брак. Виллем мне больше не муж. Но он обязательно попытается меня вернуть, поэтому я приказала запереть границу и поднять мост. Но стражникам нужно подтверждение.

— Непременно, — глухо сказал граф де Сафир.

Опираясь на трость, он тяжело прошёл к столу, где лежало зерцало.

Несколько мгновений, и поверхность артефакта прояснилась, показывая озабоченное лицо старшего стражника.

— Милорд!

— С этой минуты герцог де Эмер объявляется нежелательной персоной. Ему категорически запрещено ступать на землю графства. И это не временная мера. Пока я жив — герцогу въезд закрыт!

— Слушаюсь, милорд! А как насчёт обозов, купцов, путников едущих из и в Эмер?

— Для подданных герцогства проезд через территорию Сафир также закрыт. Равно как и для товаров, произведённых в герцогстве.

Илларита переглянулась с Арвидом — тотальная блокада! Для Эмер наступают сложные времена!

Между тем, его сиятельство завершил инструктаж и вернулся в кресло. Посмотрел на дочь, потом на Арвида.

— Де Монтерей, вы спасли мою девочку, — сказал он тихо. — Я этого не забуду. Чем могу отблагодарить?

Арвид покачал головой.

— Мне ничего не нужно, я сделал то, что должен был. И…, — он помолчал. — Вы уже знаете, что я тоже был вынужден бежать. Мне теперь некуда возвращаться.

— Будьте моим гостем, — сказал Пьетро просто. — Столько сколько вам потребуется. Придите в себя, отдохните. А там решите, что делать дальше.

Арвид хотел возразить, но Илларита положила ладонь на его руку.

— Останьтесь, — сказала она. — Пожалуйста.

Он посмотрел на неё — на её лицо, на короткие волосы, спрятанные под сетку, на глаза, которые смотрели на него с надеждой и чем-то ещё, чему он не решался дать имя.

— Останусь, — ответил он. — Спасибо.

Пьетро кивнул, принимая этот ответ. Потом повернулся к дочери:

— А теперь нам всем не помешает поужинать! Граф Арвид, Илларита — прошу к столу!

Глава 20

Сознание возвращалось медленно, тяжело, будто сквозь толщу воды.

Виллем открыл глаза и несколько мгновений смотрел в потолок, не понимая, где находится и почему голова раскалывается на части. Во рту пересохло, язык казался деревянным, к горлу подкатывала тошнота.

«Вино, —с отвращением вспомнил он.— Три, мать его, кувшина».

Он сел, схватившись за край стола. В комнате царил хаос — опрокинутые подсвечники, черепки на полу, скомканные бумаги.

И вдруг — как удар кинжалом — память вернулась.

Кулон.

Перед глазами пронеслось, как Арвид вкладывает ему в руку холодный металл. Один удар сердца, в течение которого он не почувствовал подвоха. И даже не понял, что именно брат всунул ему в руку.

А потом резкая боль в запястье. И на его глазах брачная вязь исчезла, растворилась, истаяла — будто её никогда не было.

Виллем рывком поднёс левую руку к глазам, чтобы убедиться — не померещилось и не приснилось!

— Нет, — прошептал он. — Нет, это не...

Он вскочил, едва не упав — ноги не слушались, голова кружилась. Схватился за спинку стула, пережидая приступ дурноты.

«Арвид. Брат. Предатель».

Он вспомнил, как душил младшего, как швырнул его в клетку и запер дверь на замок.

«Сколько времени он там сидит? Связанный, без еды и воды?— пронеслось в голове запоздалое раскаянье. —Смерть брата мне не нужна. А вот разобраться, откуда у него кулон и почему он решил вручить его мне — не помешает!»

Виллем вылетел в коридор, едва не сбив с ног служанку, которая, завизжав, прижалась к стене. Герцог не обратил внимания. Сжимая в кулаке связку ключей, он бежал к лестнице.

За дверью его встретили сырость, холод и запах крысиного помёта. Небольшой световой шар, который он захватил с собой в дополнение к скудному освещению подземелья, отбрасывал прыгающие тени. И шаги гулко разносились под каменными сводами.

Он двигался быстро, но с каждым метром сердце сжималось всё сильнее — брат не подавал признаков жизни. То есть, вопреки ожиданию, Виллема никто не окликнул, никто не тряс решётку, привлекая внимание и единственное, что он слышал, были собственное дыхание и шуршание крыс.

«Он там. Раненый, связанный — никуда не денется. А тихо, потому что уснул».

Его светлость поднял шар повыше — и замер: клетка выглядела пустой. Ошарашенный взгляд герцога оббежал пространство: на полу лопнувший ремень, обрывки ткани, какие-то тёмные пятна. И запах... запах настойки девясила, которую просил брат.

И никаких признаков Арвида — ни живого, ни мёртвого.

— Нет, — прошептал Виллем. — Нет...

Он рванул внутрь, распахнул дверцу, будто надеялся застать Арвида врасплох. Пусто. Только крысы, которые с писком разбежались по стенам.

— Арвид! — закричал герцог, хотя уже понимал, что это бесполезно.

Голос ударился о каменные своды и затих, растворившись в сырой тишине.

Виллем бросился наверх, перескакивая через ступени. В коридоре налетел на дворецкого, схватил его за ливрею и потряс:

— Обыскать весь замок все комнаты, все помещения, от чердака до погребов! Ищите графа Арвида!

— Ваша светлость..., — начал было дворецкий.

— Живо! Если граф прячется где-то здесь — найти! Если его нет..., — он разжал пальцы, и дворецкий едва удержался на ногах. — Я выясню, кто помог. И тогда... тогда предателей никто и ничто не спасёт!

Икнув от страха, дворецкий бросился выполнять приказ.

— Милый, что случилось? Ты так кричал, — медовый голос Дедеи вынудил Виллема выдохнуть и повернуть голову.

— Ничего такого, иди к себе, — он понимал, что нельзя срываться на беременной, но удерживать ровный тон было непросто. — Не выходи, пока я сам к тебе не зайду.

— Но милый…

— Я СКАЗАЛ — МАРШ К СЕБЕ!!!

Всхлипнув, фаворитка бросилась прочь.

«За это ты мне тоже ответишь,— мрачно подумал герцог. —Это из-за тебя, брат, я сорвался на матери моего первенца!»

Поиски заняли несколько часов.

Слуги метались по замку, заглядывая в каждый угол, открывая каждую дверь. Виллем сам поднялся на хозяйский этаж — в те покои, где раньше жил Арвид.

Предсказуемо комнаты оказались пусты, постель не тронута, вещи на своих местах. Сундук с одеждой закрыт, в карманах камзолов — ничего.

— Он сюда не возвращался, — сказал дворецкий, стоя на пороге. — Слуги говорят, что его сиятельство не появлялся со дня свадьбы вашей светлости.

Виллем прошёлся по комнате, трогая вещи, будто надеялся найти зацепку. Ничего.

— Ищите дальше, — бросил он, выходя в коридор.

Обыскали всё. Комнаты прислуги, кладовые, кухни, конюшни, чердаки. Даже храм, куда Виллем заглянул сам. Но и там нашлись только жрецы, которым он, воспользовавшись случаем, устроил настоящий допрос.

И ответы его не порадовали.

Да, разводы не приветствуются. В подавляющем большинстве браки заключаются один раз и на всю жизнь. Но в исключительных случаях духи могут аннулировать обряд, признав его недействительным или ошибочным. Или сохранить семью, но отозвать своё благословение, что ещё хуже, чем развод.

— А как… По каким признакам они выносят такое решение? — пытал его светлость.

— Нам сие неведомо, — прошелестел главный жрец. И внезапно добавил:

— Иногда люди сами себе усложняют жизнь. Например, заключают клятву, залогом исполнения которой ставят свой брак. Простите, ваша светлость, нам пора.

И жрецы удалились, а герцогу ничего не осталось, как вернуться в замок. И мысленно отвесить себе пару тумаков — за то, что додумался пообещать, призвав духов в свидетели, отпустить Иллариту, как только возьмет украшение Милитты в руки.

— Но откуда мне было знать, что проклятый камень не останется висеть над обрывом? Я рассчитывал минимум на два года…, - пробормотал он себе под нос. — Всё равно, духи обязаны меня выслушать — я не осознавал, чем клянусь! Не понимал, какие могут быть последствия. Они должны вернуть всё обратно!

И в этот момент его отвлёк дворецкий.

— Его сиятельства нигде нет, ваша светлость. Всё осмотрели.

Виллем стоял у окна, глядя на двор, где суетились слуги, и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— А конюшни? — спросил он, внезапно поймав новую мысль. — Все лошади на месте?

Дворецкий замялся.

— Ваша светлость... Да, там тоже проверили. Все лошади на месте, кроме...

— Кроме? — Виллем развернулся.

— Кроме мерина, на котором обычно ездил старший слуга. Вот он пропал. Но конюх думает, что он просто вышел в незапертую дверь и околачивается где-то поблизости. Мерин неповоротлив и немолод, скоро сам вернётся.

Виллем замер.

Мерин. Не боевой конь, не скакун — простой рабочий мерин. Конечно же, Арвид ни за что на такого не сел бы. Но только в том случае, если у него не было выбора.

Брат избит, возможно, ранен... Пешком ему далеко не уйти. А после подземелья он постарается убраться как можно дальше.

— Боюсь, мерина старший слуга больше не увидит, — Виллем усмехнулся — невесело, одними губами. — Остановите поиски — моего брата здесь нет. И он не пешком ушёл, но я догадываюсь, кто мог ему подсобить...

Он шагнул к двери.

— Приведите ко мне Жува. Немедленно.

Жува нашли на кухне.

— Знаешь, зачем я тебя позвал? — сказал Виллем, глядя на него в упор. — Кто помог ему сбежать? Ты, верно?

— Ваша светлость..., — голос старика дрогнул. — Я не...

— Не лги! — закричал Виллем, ударив кулаком по столу. — Кто ещё мог? Только ты мог взять ключи от подземелья, только ты мог принести ему инструмент! Ты с нашего детства потакал Арвиду и всегда его выделял!

Он осёкся,

— Я не знаю, где граф, ваша светлость, — прошептал Жув. — Клянусь духами, не знаю.

— Но ты помог ему уйти!

Жув потупился и замолчал. И это молчание было красноречивее любых слов.

Виллем смотрел на него, сжимая и разжимая кулаки. В груди клокотала ярость, но где-то на самом дне шевелилось другое — холодное, липкое, похожее на страх.

Он так хорошо всё продумал, так тщательно распланировал, а теперь, из-за одной неосторожности на глазах разваливается весь план. Из-за этого идея узаконить сына и получить доступ к Перекрёстку Дорог находится на грани провала.

— Убирайся, — сказал он вдруг тихо. — Убирайся с глаз моих, пока я не передумал.

Жув поклонился и вышел — медленно, опираясь на стену, будто каждое движение давалось ему с трудом.

Виллем остался один.

Он подошёл к окну, и тут его осенило:

«Охотничий домик! Куда ещё он мог пойти? Раненый, без сил, а после клетки и моего... воспитания ему надо отлежаться. Он там. Ждёт, пока я успокоюсь. Глупец. Я никогда не успокоюсь. Никогда».

Он развернулся и вышел, на ходу бросив слугам:

— Собрать стражу. Пять человек, лучших. Выезжаем сейчас же.

Когда Виллем через четверть часа вышел из замка, пятеро всадников уже ждали его у ворот. Герцог вскочил на коня и пришпорил его, бросив на ходу:

— За мной!

Дорога заняла чуть больше часа. Виллем погонял, не жалея лошади, и свита едва за ним поспевала.

Домик встретил их тишиной. Дым над трубой не вился, окна темнели пустыми глазницами.

Его светлость спрыгнул с коня, не дожидаясь, пока тот окончательно остановится, и с ноги распахнул дверь, срывая ту с петель.

Влетел внутрь и огляделся: на первый взгляд пусто. Очаг холодный, в комнатах ни души. Он пронёсся по всем помещениям и заорал, выскакивая на крыльцо:

— Где прислуга?! Тут было двое — кухарка истопник и возчик.

Стражники растерянно переглянулись.

— Ваша светлость, — подал голос старший, — может, они в лесу? За дровами или...

— Найти! — рявкнул Виллем. — Обыскать всё!

Стражники рассыпались по округе. Виллем остался у домика и принялся мерить шагами расстояние от угла до крыльца и обратно.

«Где ты, братец? Где прячешься? Всё равно найду!»

Через полчаса один из стражников вернулся, толкая перед собой перепуганного Гайко.

— Ваша светлость..., — начал он, но Виллем перебил:

— Где граф?!

— Милорд..., — Гайко сглотнул. — Его сиятельство уехали несколько дней назад. Рано утром. Сказали, что на встречу с вами и что вернутся к вечеру. Но... не вернулись.

— Не вернулся? — Виллем шагнул к нему, нависая. — И куда он мог деться?

— Я не знаю, ваша светлость! — Гайко попятился. — Уехал, и больше мы милорда не видели. А сегодня с утра, пока его сиятельства нет, решили со стряпухой съездить по домам — проведать, как там и что. Она ушла затемно, а я малясь задержался… Верши думал поставить.

— Лжёшь! — закричал Виллем, хватая слугу за грудки. — Граф ночью вернулся сюда! Где он?!

— Клянусь духами, не знаю! — взмолился Гайко. — Не было милорда! Как уехал давеча — к вам на встречу, так ни его самого, ни коня мы не видели!

— Где кухарка?

— Так я же говорю — в деревне она, милорд. У своих.

Виллем оттолкнул слугу, тот оступился и упал на землю.

— Обыщите в деревне каждый дом! — приказал герцог стражникам. — Каждую щель! И лес вокруг!

Стража бросилась выполнять.

Виллем стоял на крыльце, тяжело дыша, и смотрел на лес, сжимая кулаки.

«Этот олух говорит, что Арвид уехал несколько дней назад. Так это он ко мне ездил — кулон, мать его, отдать! И я его забрал с собой, увёз в замок, бросил в подземелье... Выходит, брат сюда не возвращался? В таком случае, куда он мог бежать? На кляче, больной...»

Мысль обожгла.

«А если... Если он отправился к моей жене?— мысли метались в голове, перескакивая с одной версии на другую. —Понял, что Илларита снова свободна, а он на неё давно глаз положил... Неужели я просчитался, и искать надо было по дороге в Сафир? Щенок! Убью предателя!»

— Вы остаётесь здесь, — приказал он старшему стражнику. — Обыщите лес. Перекройте все тропы. Опросите каждого селянина. Ищите его сиятельство или любые следы графа или мерина.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Раздав приказания, герцог вскочил на коня и пустил его галопом по направлению к границе герцогства с графством.

Дорога ему была отлично знакома. Виллем гнал коня, не жалея, — чёрный жеребец тяжело дышал, бока взмокли, но герцог продолжал погонять.

Он представлял, как подъезжает к замку, как граф Пьетро выходит навстречу, ещё не зная, что случилось. Конечно, не зная — Илларита носит одежду с длинными рукавами и вряд ли каждый день любуется вязью. Она и через месяц не увидит, что метка пропала!

Итак, он подъезжает, предупреждённые стражниками с заставы граф с дочерью стоят на крыльце. И прежде чем всё раскроется, он спокойно заберёт жену, увезёт в свой замок, а там... там он заставит духов вернуть метку. Принесёт любую жертву. Заплатит любую цену.

«Моему сыну нужен статус законнорожденного. А мне — графство. И я получу и то, и другое».

Конь начал сдавать. Дыхание его стало хриплым, шаг — неровным. Виллем не сбавил хода, наоборот, ударил плетью, заставляя несчастного бежать быстрее.

— Пошёл! Пошёл! — кричал он, не замечая, что жеребец спотыкается всё чаще.

За несколько сот метров до границы конь пошатнулся. Виллем рванул поводья, пытаясь удержать его на ногах, но тот всхрапнул, подогнул передние ноги и рухнул на землю.

Герцог едва успел выпрыгнуть из седла — упал, перекатился, вскочил, осыпая животное проклятиями.

— Тварь! — заорал, пиная обессилевшее животное. Конь даже не поднял головы, только тяжело дышал, раздувая бока.

Виллем огляделся.

До заставы Сафира — рукой подать. Метров триста, не больше. Он видел крыши домов, дымок над трубами, полосатый шлагбаум, опущенный поперёк дороги.

— Идти к замку пешком не придётся, — сказал он себе, переводя дыхание. — У них есть лошади. Я возьму. Силой, если понадобится.

Он зашагал к границе, сжимая в руке плеть.

Солнце уже клонилось к закату, когда Виллем наконец подошёл к мосту.

Стража заметила его издалека. Четверо мужчин в ливрее графства Сафир смотрели на него настороженно.

— Кто идёт? — окликнули его от заставы.

— Герцог Виллем де Эмер, — громко произнёс он, подходя ближе. — Мне нужно к его сиятельству, лорду Пьетро. И найдите побыстрее свежую лошадь — мой конь пал.

Стражники переглянулись.

— Ваша светлость, — начал старший, — мы не можем вас пропустить. Приказ графа.

— Какой ещё приказ? — Виллем остановился, чувствуя, как

— Граф Пьетро де Сафир приказал закрыть въезд для вас, ваша светлость. С сегодняшнего дня.

— С сегодняшнего дня? — переспросил Виллем. — Вы шутите?

— Никак нет, ваша светлость. Приказ его сиятельства. Мы не можем нарушить.

Виллем шагнул ближе.

— Я муж его дочери. Герцог. Вы не смеете...

— Ваша светлость, — старший держался твёрдо, — сюзерен отдал приказ не впускать вас на территорию графства. Если вы попытаетесь пройти силой... пограничный артефакт испепелит вас на месте.

И в тот же миг за спинами стражников что-то заскрежетало.

Виллем поднял глаза.

Мост, перекинутый через ров, медленно, неумолимо поднимался, открывая глубокую канаву, наполненную водой.

— Вы... — голос герцога сорвался. — Вы не смеете!

— Простите, ваша светлость, — сказал старший. — Его сиятельство граф Пьетро велел передать кое-что ещё — он сказал, что дочь его больше не желает вас видеть. И что ваш брак... расторгнут.

Виллем замер.

«Знает. Он знает. И она знает. Они всё знают… Я опоздал! Гонялся за Арвидом, вместо того, чтобы спасать будущее своего сына!»

— Простите, мы больше ничего не можем для вас сделать, — стражник отступил на шаг, вставая рядом с товарищами. — Освободите проезд, милорд — со стороны Загорья едет обоз!

Всё ещё не веря в происходящее, герцог шагнул вперёд — и тут же ближний столб завибрировал, а через мгновение в дорогу прямо перед его ногами ударила молния.

— Ваша светлость, пожалуйста, не вынуждайте нас применять силу, — предупредил старший. — Мы не хотим крови.

Виллем смотрел на них, на искрящие пограничные столбы, на мост, на воду во рву, на заходящее солнце и понимал: сегодня он не пройдёт.

Он отступил.

— Я вернусь, — сказал он тихо, но в голосе его звучала такая угроза, что стражники невольно переглянулись. — Передайте графу: я вернусь. И тогда ни стража, ни артефакт, ни мост — ничто меня не остановит! Я заберу свою жену, чего бы мне это ни стоило!

Он развернулся и пошёл прочь.

Конь лежал там же, где упал. Виллем подошёл, пнул его носком сапога. Животное даже не шевельнулось.

— Тварь, — бросил он и зашагал обратно к лесу, сжимая в руке плеть, которая больше не нужна.

«Я проиграл эту битву, но не всю кампанию! Пусть мерзавцы празднуют мнимую свободу — она ненадолго. Уже совсем скоро я вернусь, и тогда... тогда они мне заплатят. Все до одного, кто посмел встать на моём пути!»

Глава 21

Виллем вернулся в замок, когда солнце уже село.

Он въехал в ворота верхом — на чужом коне, чёрном, как и его собственный, но более коренастом, с широкой грудью и мощными ногами. Коня он забрал в первом же поселении на своей земле, и ему было плевать, что этот конь — кормилец крестьянской семьи. Поселянам просто не повезло: именно их лошадь оказалась единственной в селении свежей и достаточно молодой. Он — сюзерен и имеет право отнимать у подданных не только движимое или недвижимое имущество, но и саму жизнь. Если же конь выдержит скачку, владельцы смогут забрать его из замковой конюшни. А падёт — что ж, такова их судьба.

Крестьянский конь выдержал. Правда, он скакал отнюдь не так быстро, как привык ездить герцог, постоянно переходя с галопа на рысь. Но главное — его светлость, наконец, добрался до дома.

Виллем спрыгнул с лошади и покачнулся, едва держась на ногах. Отбросил плеть, которой сегодня пришлось особенно поработать, и пошагал к замку грязный, злой, с запёкшейся кровью на рукаве.

При виде милорда стражники побледнели и вытянулись, но его светлость не удостоил их даже взглядом.

Внутри замка его встретила тишина. Слуги жались по углам, не смея поднять глаз. Виллем прошёл через большой зал, не раздеваясь, не глядя по сторонам. Потом остановился, словно вспомнив что-то важное, круто развернулся и отправился назад — на улицу, а оттуда уже к храму.

Святилище, где несколько поколений герцогов де Эмер сочетались браком, отпевали усопших и представляли роду новорождённых, встретило его полумраком и запахом воска.

Световые шары под потолком горели вполнакала, отбрасывая длинные тени на каменные стены. Алтарный камень в центре сиял чистотой и излучал тусклое мерцание.

Его встречали трое священников.

— Милорд…

Но Виллем так на них зыркнул, что они тут же порскнули прочь и растворились в тенях.

Убедившись, что остался один, его светлость опустился перед алтарём на колени.

— Я всегда был благодарен родичам за жизнь, — сказал он громко, и голос его ударился о своды. — Неуклонно берёг доверенные мне земли, заботился о благополучии подданных и чтил память предков, регулярно посылая в храм щедрые дары! Но недавно духи меня предали — отобрали данное благословение и аннулировали мой брак с графиней де Сафир. Этот союз крайне важен для процветания герцогства, и я не понимаю — за что вы, духи, так со мной поступили?! Я требую внятных объяснений и исправления этой ошибки!

Тишина.

Ни шороха, ни дуновения, ни искры на алтарном камне.

— Я требую! — повторил он, ударив кулаком по каменной плите. — Я — герцог де Эмер! Ваша кровь течёт в моих жилах, и я имею право знать!

Ничего.

«А!— вспомнил герцог. —Дары ждут! Уже померли, а всё им мало!»

Виллем вытащил нож, срезал с камзола драгоценные камни, которые исполняли роль и украшений, и пуговиц. Затем бросил их на алтарь. Густо-красные рубины багровыми каплями прокатились по поверхности, пока не замерли в центре.

— Это мой вам дар! — объявил герцог. — Теперь я жду вашего ответа.

Алтарь оставался холодным. Драгоценные камни лежали там, где упали, — ни один не исчез.

Духи его жест не оценили.

— Мало дал? — буркнул его светлость. — Сейчас добавлю!

Он сорвал с пальца перстень с крупным рубином — фамильный, тот, что передавался из поколения в поколение. Швырнул на алтарь.

— Возьмите! Надеюсь, этого достаточно?

Подношения по-прежнему оставались нетронутыми.

Тогда герцог достал из кармана кошель и добавил его содержимое — золотые и серебряные монеты — к лежащим на алтаре драгоценным камням. Потом снял с шеи цепочку с медальоном и отправил следом.

— Берите! — шипел он, уже плохо себя контролируя. — Забирайте всё! Только скажите — за что? За что вы лишили меня жены, а нашу землю — выхода к Перекрёстку?!

Духи продолжали безмолвствовать, а груда даров не уменьшилась ни на один камень или монету. Всё лежало там, где упало, — мёртвое, ненужное, отвергнутое.

Виллем снова опустился на колени, упёрся лбом в холодный камень и замер.

— Что вам надо? — прошептал он. — Скажите! Я готов отдать всё, что у меня есть. Только

И вдруг воздух дрогнул.

Световые шары под потолком вспыхнули ярче, а алтарный камень начал мерцать — сначала слабо, потом сильнее. По храму прошёлся ветер — холодный, злой, от дуновения которого по телу пробежала дрожь.

Голос пришёл ниоткуда — и сразу отовсюду. Шёпот, который складывался в слова, но было непонятно, откуда он исходит.

— Ты отдаёшь то, чего тебе не жалко, — произнёс он, и в голосе этом не было ни гнева, ни презрения — только холодная, бесконечная усталость. — Золото. Камни. Вещи. Что они значат для тебя? Ничего. Ты легко можешь их заменить такими же.

— Что вы хотите? — Виллем поднял голову. — Скажите!

— Отдай свою кровь, — прошептали духи. — Ту, что часть тебя и неразрывно с тобой связана.

Виллем не колебался ни секунды.

Он снова схватил нож — тот, что всегда носил за голенищем сапога — и полоснул по левой ладони. Кровь хлынула на алтарь, закапала на камень, потекла по его гладкой поверхности, пачкая дары и собираясь в тёмные лужицы.

— Забирайте! — крикнул он. — Забирайте, сколько надо!

И в этот миг ветер стих. Световые шары погасли почти полностью, оставив только тусклое мерцание.

— Нет, — сказали духи. — Не так.

— А как? — Виллем замер, прижимая раненую ладонь к груди. — Сколько вы ещё будете надо мной издеваться?!

— Отдай храму свою кровь — того, кто пока не родился. Обещай нам своего ребёнка, который ещё под сердцем своей матери.

Виллем побледнел.

— Что вы… что вы хотите сказать? Я должен убить не только нерождённого сына, но и Дедею?!

— Не надо смертей. Пусть живут, — голос духов звучал ровно, безэмоционально. — Дай нам обет, что сразу после рождения принесёшь дитя в храм и отдашь в руки старшему жрецу. Тогда мы ответим на твои вопросы.

— Но он… это же мой сын! — вырвалось у герцога. — Он нужен мне! Я собирался…

— Ты должен сделать выбор, — перебили духи. — Ребёнок или ответ. Сын или жена. Графство или первенец. Третьего не дано.

Виллем молчал.

В голове метались мысли, сталкиваясь и разбиваясь вдребезги.

«Сын. Мой сын! Наследник, ради которого я терплю капризы его идиотки-матери и пытаюсь вернуть Иллариту! А если я отдам его храму…»

Он представил, как жрец забирает младенца, как уносит его в неведомую даль. Как ребёнок исчезает из его жизни навсегда.

И тут же другая мысль — холодная, расчётливая:

«Но когда жена снова станет моей собственностью, я смогу сделать ребёнка ей. Это даже проще, чем выдавать бастарда за законнорождённого. Правда, от Иллариты меня воротит, но ради Перекрёстка можно потерпеть один-два раза. Ведь смог же я консуммировать брак? Значит, сожму зубы и прикоснусь к ней ещё раз или два».

Принимая решение, он рвано вдохнул, выдохнул и уронил:

— Я согласен…

— Дай обет! — прошелестело под сводами старого святилища.

— Клянусь перед лицом жрецов и духов: как только Дедея даст ребёнку жизнь, я своими руками передам младенца в руки священников, дабы исполнить волю моих предков. Пусть слова мои будут скреплены кровью моей, и да будет эта кровь мостом между миром живых и невидимых!

С последними словами Виллем поднял раненую ладонь и провёл ею по алтарному камню, оставляя кровавый след.

— Клянусь, — повторил он. — Клянусь своей кровью и жизнью — ребёнок будет ваш.

Алтарь на мгновение ослепительно вспыхнул, и кровь тут же впиталась, исчезла, будто её никогда не было. Дары — золото, серебро, драгоценности — тоже исчезли, наконец, принятые.

Виллем стоял на коленях, тяжело дыша. Ладонь саднила, кровь всё ещё капала на каменные плиты пола.

— Теперь ответьте, — сказал он тихо. — За что? Почему вы аннулировали мой брак и когда вернёте всё обратно?

Тишина длилась вечность.

А потом духи заговорили — и голос их был полон скорби.

— Ты не оценил того, что было даровано! Получил девушку — чистую, верную, готовую подарить мужу своё сердце, но ты её отверг и унизил. И не только сам относился к ней с пренебрежением и заставлял работать, как последнюю из служанок, но и поставил любовницу выше дарованной судьбой жены!

— Но Илларита виновна в гибели Милитты! — воскликнул Виллем с возмущением. — Она погубила мою первую невесту. Девушку, которая вошла в моё сердце, которая родила бы мне достойных наследников и принесла в приданое Перекрёсток! Илларита заслужила всё, что с ней происходило!

— Виновна ли?

Его светлость упрямо фыркнул.

— Что ж, в таком случае, ты тоже заслужил всё, что с тобой произошло. И всё то, что произойдёт в будущем, — ответили духи.

И Виллему показалось, что они им недовольны.

— Мало того, что ты наказывал невиновную, — продолжали давно почившие предки, — ты собирался от неё избавиться, когда любовница подарит тебе дитя!

— Она недостойна жить! — выплюнул герцог. — Разве вы не слышали, что Илларита погубила старшую сестру? И мне всё равно, по злому умыслу это произошло или из-за преступной оплошности. Милитты нет, понимаете? Вот кто была по-настоящему чистой и светлой девушкой! Её бы я носил на руках и не позволил бы волосу с головы упасть!

— Молчи! — голос духов ударил, как гром. — Ты не ведаешь, что говоришь! Тебе выпала такая удача, но ты сам отказался от дарованного небом и растоптал то, что должен был беречь.

Виллем опустил голову.

— Я могу всё исправить, — прошептал он. — Верните мне жену, и я буду…

— Поздно, — сказали духи. — Брак с леди Илларитой расторгнут, это остаётся неизменным. Она свободна от обязательств перед тобой и никогда к тебе не вернётся. Запомни эти слова, герцог: никогда.

Не успел он отреагировать, как голос добавил:

— Но без жены ты не останешься. — В его тоне промелькнула едва слышная насмешка. — Получишь то, о чём мечтал… Ты обязан продолжить род и передать титул дальше. А ещё тебе придётся усвоить, что нужно быть осмотрительнее со своими желаниями.

Световые шары погасли, ветер стих, алтарь снова стал холодным и мёртвым.

И Виллем остался один — в темноте, на коленях, с окровавленной ладонью.

Он сидел, не шевелился и почти не дышал, переваривая то, что только что произошло.

«Духи посмеялись надо мной, —с горечью констатировал его светлость.— Я просил ответ — за что и как вернуть? Вместо этого предки меня же и обвинили, а потом отняли всякую надежду. Ребёнок Дедеи вырастет жрецом и знать не будет, кто его отец. Как и я никогда не узнаю, который из молодых послушников — мой сын… Милитта останется неотомщённой. А её предательница-сестра сможет ещё раз выйти замуж, родить детей и будет счастливо жить, не вспоминая

И через мгновение:

«Правда, духи взамен Иллариты пообещали другую жену, но как-то странно. Словно я, став снова супругом, обязательно об этом пожалею».

Он мотнул головой и громко произнёс:

— Глупости! По сравнению с первой женой любая будет лучше!

С этими словами он поднялся — медленно, опираясь на алтарь, будто смертельно устал или вдруг постарел сразу на двадцать лет.

— Никогда, — повторил одними губами. — Что ж… посмотрим.

И вышел из храма, не оглядываясь.

У входа в замок его встретил дворецкий.

— Ваша светлость, — начал он, — Дедея спрашивала...

— Потом, — оборвал Виллем. — Срочно позовите лекаря. Надо перевязать...

Он поднял раненую руку, и дворецкий, побледнев, кинулся выполнять приказ.

Герцог поднялся к себе, подошёл к окну, глядя в ночную темноту.

«Духи сказали, что она ко мне никогда не вернётся. Что ж... Мечтать, говорят, надо осторожно! Я постараюсь — впредь. А пока…»

Он стиснул кулаки, и боль в ладони отрезвила, рывком вернув в реальность.

«Раз графиня не будет моей, то и жить не должна. Милитта мертва, и её сестра не имеет права дышать, смеяться, любить, рожать детей. Не имеет права быть счастливой — пока Милли гниёт в сырой земле, так и не познав материнства, не увидев, как растут её наследники».

Он представил Иллариту — улыбающуюся, свободную, возможно, уже строящую планы на новую жизнь с другим мужчиной.

«Этого не будет, я просто не позволю! Подожду и понаблюдаю — на кого из свободных лордов она обратит внимание. Жених — это ещё не супруг, верно? Мало ли что может с ним произойти... Не выйдет она замуж, не родит нового графа — уж я об этом позабочусь!».

В груди поднималась холодная, вязкая ненависть, заполняя его целиком и вытесняя остатки разума.

«Графиня должна умереть! И лучше рано, чем поздно, а медленно или быстро — не важно. Главное, чтобы дрянь пожалела о том, что вообще появилась на свет! Она отняла у меня Милитту. Взамен я отниму у неё всё: надежду, будущее и саму жизнь».

Он перевёл взгляд на украшенную звёздами ночь, но не видел ни одной — только тьму и пелену ярости. Герцог сжал кулак, раненая ладонь снова закровила, и капли упали на подоконник, окрашивая камень багровым.

«Ребёнка не жалко, ведь он всё равно бастард. Мне нужен законный наследник, и я его получу — от другой женщины, той, которую выберу сам. А Дедея... Дедею после родов надо отослать. Мне она больше не понадобится…»

Он провёл языком по пересохшим губам, чувствуя привкус металла и горечи.

«Я не сдался. Я не проиграл. Я просто... меняю планы».

Глава 22

После того раза, когда Виллем пытался пройти на территорию графства, воцарилось обманчивое затишье.

Граф Пьетро не стал полагаться на удачу и лично съездил к рубежу. Он провёл там целых три дня, перенастраивая пограничные столбы так, чтобы они сами фильтровали проезжающих. Теперь перед подданными герцогства Эмер граница закрывалась сама собой, стоило им приблизиться на расстояние полёта стрелы. Артефакты древней работы, доставшиеся Сафиру от прадедов, не подвели — ни один человек из владений Виллема не мог ступить на землю графства.

Пьетро вернулся в замок усталый, но довольный. Илларита встретила его на крыльце, подала руку, помогла спуститься с коня.

— Всё сделал, дочка, — сказал он, погладив её по голове. — Теперь ни сам герцог, ни его подданные не смогут попасть на наши земли. И можно больше не переживать, что он сумеет тебе навредить или выкрасть.

Последнее весьма тревожило графа, ведь он понимал: герцог Виллем сразу не успокоится. Судя по его планам, он поставил на кон слишком много, чтобы отступить при первой же неудаче. И Арвид полностью разделял его опасения.

Единственно, оба старались не высказывать их при Илларите. Девушка и так настрадалась — зачем её лишний раз тревожить? Пусть отдохнёт и придёт в себя. А решать проблемы должны мужчины.

И уже через неделю у Перекрёстка началось настоящее столпотворение — всё пустое пространство перед въездом заполнили обозы и кареты желающих проехать через территорию графства. С обратной стороны границы собрались купцы, которые направлялись в Эмер — и не могли двинуться дальше, потому что их не пропускала стража.

При этом подданные Сафира и путешественники с купцами, направляющиеся в другие государства, проезжали беспрепятственно. Артефакты работали чётко: свой — пожалуйста, чужой — стой и жди, пока стража не разберётся.

Разумеется, такие события не прошли мимо внимания окружающих. Весть, что брак наследницы Сафира аннулирован, разлетелась по миру уже через несколько дней. Зерцала знати не успевали остывать, гонцы скакали во все концы, разнося новость: графиня Илларита де Сафир свободна и больше не связана узами брака с герцогом де Эмер!

И Пьетро не на шутку встревожился, ожидая наплыва женихов.

— Налетят, как пчёлы на мёд, — ворчал он за ужином. — Знают, что дочка моя хороша, да ещё и с таким приданым… Ох, чует моё сердце, покоя нам не будет.

Илларита только отмахивалась.

— Пусть приезжают, папа! Как приедут, так и отправятся восвояси — я теперь долго не захочу никакого «замуж»! Спасибо, уже один раз там побыла — и мне не понравилось…

Арвид молчал, не вмешиваясь. Ведь он здесь всего лишь гость. Да, граф относится к нему с приязнью, и за последние дни они неплохо узнали друг друга. Но он всё равно здесь чужой, ещё и родной брат герцога, который так жестоко обошёлся с Илларитой.

Понятно, что при всём хорошем отношении Пьетро и благодарности, которую тот испытывал к Арвиду за спасение дочери, полной откровенности между ними пока быть не могло.

Между тем освобождение от ненавистного брака пошло Илларите на пользу.

Оба графа смотрели на неё и наглядеться не могли — юная леди так расцвела, будто родилась заново.

Спокойные дни, проведённые в родном доме, подействовали на неё благотворно: ушли тени из глаз, сошли синяки и зажили ссадины, кожа рук снова стала мягкой и нежной. И даже походка графини стала легче — будто с её плеч свалилась непосильная ноша.

Девушка больше не оглядывалась на дверь, не вздрагивала от каждого шороха. Спала спокойно, ела с аппетитом, смеялась — искренне, звонко, как в детстве.

Волосы её понемногу отрастали, но пока ещё были короткими — едва доставали до плеч. Илларита продолжала прятать их под сетку. И в этом неожиданном обличье была своя нежная и

Глаза её, раньше льдистые, прозрачные, теперь потеплели, заиграли синевой. Щёки порозовели, губы стали ярче. Она носила простые платья — светлые, воздушные, не стесняющие движений. И в них казалась ещё моложе, ещё беззаботнее, словно Лари сошла с картины старого мастера.

Граф смотрел на дочь и вспоминал времена, когда они были все вместе — он, жена, две девочки. Времена, когда они были счастливы.

А ещё младшая дочь сильно напоминала ему собственную мать — бабушку Лари. Если взглянуть на её портрет тех лет, легко заметить: внучка стала живым воплощением юной леди Аларии.

— Ты становишься всё больше похожа на неё, — сказал он однажды, и голос его дрогнул.

Илларита ничего не ответила — только подошла, обняла и поцеловала в щёку.

Арвид проводил с ней почти всё свободное время.

Обычно они медленно гуляли по саду, подолгу останавливаясь у цветов, которые Илларита любила больше всего. Арвид слушал её рассказы о детстве, о Милитте, о матери, которую она знала по рассказам старшей сестры и отца. Сам он говорил мало — больше слушал, запоминал каждое слово, каждый взгляд, каждую улыбку.

Иногда они сидели на скамейке у пруда, кидая рыбам хлебные крошки и наблюдая, как те дерутся за самые вкусные кусочки. Иногда — в библиотеке, листая старые книги, которые Илларита помнила с детства.

Или ходили в конюшни, к мерину, который помог им избежать возвращения в замок Виллема.

Пожилой конь уже полностью оправился после изнурительного перехода и чувствовал себя превосходно. Ларита завела за правило раз в день непременно его навещать, и Арвид, если в этот момент его присутствие не требовалось графу Пьетро, неизменно её сопровождал.

При виде гостей мерин, которому дали имя Крепыш, каждый раз радовался встрече. Может быть, потому что леди и лорд никогда не приходили с пустыми руками? Или он просто приветствовал людей, знакомство с которыми подарило ему новую жизнь?

Дни собирались в неделю, а неделя за неделей незаметно сложились в месяц — ровно столько прошло с момента возвращения Иллариты в родной дом.

И пока всё шло даже лучше, чем она боялась. Но Лари понимала, что это затишье ненадолго: хотя до сих пор Виллем предпринял только одну попытку её вернуть, это не значило, что он отступил.

Но Арвид события не торопил — просто жил, наслаждаясь общением с той, кто давно украла и его сердце, и его сны.

Молодой лорд понимал, что после того кошмара, который устроил ей Виллем, леди нужно время, чтобы привыкнуть к свободе, к новой жизни, к тому, что можно не бояться.

И он терпеливо, молча, без намёков и требований ждал, когда она окончательно оттает.

Иногда их взгляды встречались, и тогда Арвид чувствовал, как его сердце пропускает удар. В её глазах он видел благодарность и что-то ещё — то, чему он не решался дать имя.

— Вы скучаете по дому? — спросила она однажды, провожая взглядом закат. — По… брату и вообще?

Арвид ответил честно:

— Не знаю. Брат едва меня не убил, а замок… Это только стены. С возрастом я понял: дом там, где тебя ждут.

Илларита улыбнулась и положила ладонь на его руку. Всего на одно мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы сердце мужчины сделало кульбит и рвануло вскачь…

22.2

Изначально граф де Монтерей появился в замке рода Сафир в качестве гостя, но через несколько недель его статус изменился: Арвид перешёл в категорию «друг их сиятельств», а потом и «доверенное лицо графа Пьетро».

Произошло это не сразу, а постепенно и ввиду новых обстоятельств. Дело в том, что отец Иллариты сдавал прямо на глазах, словно изнутри его точила неизлечимая болезнь.

Лекари пытались помочь, но только руками разводили:

— Это возраст, милорд. К сожалению, эликсир вечной молодости до сих пор не найден.

Какое-то время лорд ещё держался, ведь на нём лежала ответственность за дочь и за государство. Но постепенно силы его иссякали, и однажды Пьетро не смог сесть на лошадь.

Илларита тревожилась, замечая, что отец стал быстрее уставать, чаще сидеть в кресле у камина, подолгу дремать днём. Арвид успокаивал её:

— Ваш отец нуждается в покое — помните, что говорили целители? Пусть отдыхает. Вы справитесь.

И она справлялась, но не одна: некоторые обязанности его сиятельства графу Арвиду пришлось взять на себя, ведь не всё можно было поручить женщине!

Сначала, пока Пьетро выдерживал поездки в коляске, Арвид сопровождал его в объездах дорог Перекрёстка — не вместо него, а рядом. Он внимательно смотрел, слушал, запоминал. И не молчал, если граф интересовался его мнением.

Затем Пьетро как-то незаметно переложил на графа де Монтерей часть хозяйственных хлопот. Он всё ещё сам проверял счета, но договариваться с купцами и следить за порядком стал уже Арвид. Также молодой лорд помогал управляющему разбирать поступающие бумаги — и каждый раз, находя что-то важное, нёс Пьетро, чтобы тот сам принял решение. Ещё он взял на себя приём просителей — не каждый день, а тогда, когда его сиятельство чувствовал себя особенно нехорошо.

И в дополнение ко всему Арвид взялся обучать местных стражей, показывая им новые приёмы боя — но делал это не как хозяин, а как старший товарищ, делясь опытом.

Граф Пьетро смотрел на него и благодарно кивал.

— Ты умён и хорошо воспитан, обладаешь обширными знаниями, но не выпячиваешь их, а разумно применяешь, стараясь никому не навредить. Ты не лезешь вперёд, это дорогого стоит. Илларите повезло, что она встретила тебя.

Арвид качнул головой:

— Это мне повезло, ваше сиятельство! Вы дали мне приют, защитили от брата и не выдали, когда он этого потребовал. Самое малое, чем я могу отплатить за вашу доброту — снять с ваших плеч часть забот. А с вашей дочерью мы просто добрые друзья.

Граф улыбнулся и ничего не сказал. Только хлопнул его по плечу и ушёл в свои покои.

Несколько недель пролетели незаметно, но идиллия оказалась недолгой — случилось то, чего граф и опасался: в Сафир повалили женихи.

Вернее, не сами женихи, а их посланники.

Первым прибыл гонец от герцога Западного предела — высокого, сухопарого мужчины лет сорока, славившегося своей бережливостью, граничащей со скупостью. Герцог Лотар правил суровыми землями у самого моря, славился железной хваткой и тем, что уже дважды овдовел. Поговаривали, что обе предыдущие жены Лотара не выдержали сурового климата его страны и сурового нрава самого супруга.

Посланник вручил графу Пьетро тяжёлый ларец с золотыми монетами — ровно столько, сколько требовал обычай, ни

— Его светлость герцог Лотар, — важно произнёс посланник, — предлагает прекрасной леди Илларите свои руку и сердце, а также защиту землям графства от любых врагов.

Пьетро вежливо поблагодарил, но ответа не дал, сказав, что дочь ещё не отошла от предыдущего брака и нуждается в покое.

Посланник разочарованно откланялся, пообещав передать своему господину слова его сиятельства.

Вторым прибыл гонец от князя Срединного государства — молодого, двадцати пяти лет от роду, известного своей любовью к роскоши и женскому полу. Князь Радомир был хорош собой, богат, но имел репутацию человека ветреного и ненадёжного.

Посланник, одетый в парчу и бархат, вручил графу Пьетро расшитый золотом кошель с монетами — вдвое больше обычного. А для Иллариты прислал целый сундук: шёлковые платья, меха, драгоценности, духи, зеркала.

— Его светлость князь Радомир наслышан о красоте и добродетелях леди Иллариты и горит желанием быть ей представленным. Он обещает сделать её своей единственной княгиней и окружить такими роскошью и заботой, что она забудет о прежних невзгодах.

Илларита, слушавшая этот разговор из-за двери, только фыркнула и ушла в сад, даже не взглянув на дары.

— Передайте вашему господину, — сухо ответил Пьетро, — что моя дочь не готова к новому браку. Я благодарю князя за достойные подарки и лестное предложение, но вынужден отказать.

Посланник, не ожидавший такого ответа, растерянно поклонился и удалился.

Третьим — и самым неожиданным — оказался гонец от самого касика Шамиля, правителя бескрайних степей за Восточным пределом. Касик был немолод — ему перевалило за пятьдесят, — но его власть простиралась на земли, которые по площади превосходили многие другие государства. А ещё у него был гарем, в котором насчитывалось более сотни жён и наложниц, и множество детей, старшие из которых уже имели собственное, причём, совершеннолетнее потомство, а младшие только учились ходить.

Посланник — смуглый, с чёрными, как смоль, глазами, в длинном цветном халате и тюрбане — вручил графу Пьетро богатые подношения: ковры ручной работы, золотые блюда, драгоценное оружие и мешок с золотыми монетами, который едва подняли двое слуг.

— Великий касик Шамиль, — торжественно произнёс посланник, — наслышан о красоте графини Иллариты и готов стать её мужем. Более того, касик намерен провозгласить леди Иллариту любимой женой и дать ей власть над всеми женщинами в его доме. И ни одна из его жён и наложниц не посмеет ей перечить. А также касик Шамиль дарит леди Илларите, как своей любимой супруге, одну ночь каждую неделю, которую она будет проводить в его постели.

Для самой графини посланник привёз роскошные подарки: шкатулку с рубинами, сапфирами, изумрудами, пару золотых браслетов с гравировкой и воздушный шарф из драгоценной ткани, стоивший, наверное, целое состояние.

Илларита, узнав о предложении, сначала рассмеялась, потом побледнела.

— Сотня жён? — переспросила она. — И я должна быть главной над ними? Благодарю покорно, лучше в реку, чем такая жизнь!

Пьетро тоже не пришёл в восторг.

— Передайте вашему господину, — сказал он твёрдо, — что наши женщины не привыкли делить мужа с сотней других. Мы не восточные люди, у нас брак предполагает верность и взаимное уважение. Моя дочь достойна стать единственной!

Посланник ничуть не смутился. Он лишь склонил голову и ответил:

— Великий касик предполагал, что ввиду узости взглядов вы можете не оценить столь щедрое предложение. Он не обижается и готов ждать, когда разум возобладает над привычкой. Его предложение остаётся в силе.

Затем посланник поклонился и вышел, оставив после себя тяжёлый аромат благовоний.

Илларита долго сидела молча, глядя на груду подарков, а потом произнесла:

— Папа, если завтра приедет ещё один жених, я убегу в лес. Честное слово.

Пьетро только вздохнул и велел слугам унести дары.

Арвид, который всё это время держался в тени, наблюдал за происходящим с мрачным лицом.

Он ничего не говорил, не вмешивался, не давал советов. Но каждый вечер, когда Илларита удалялась в свои покои, он подолгу сидел у окна, глядя на дорогу, по которой уехали посланники, и думал о своём.

О том, что он здесь — никто.

Чужой.

Изгнанник.

И хоть граф Пьетро относится к нему с благодарностью и уважением, это всё равно не делает его равным с теми, кто владеет землями и титулами.

«Что я могу ей предложить? —думал он. — У меня ничего нет. Ни замка, ни земель, ни богатства. Только имя, и то проклял собственный брат».

Он вздыхал и отворачивался от окна, прогоняя бесполезные мысли. Но сердце не слушалось. Оно по-прежнему пускалось вскачь, стоило ему услышать её шаги или смех.

А Илларита, проходя мимо его покоев, всегда замедляла шаг. Словно хотела остановиться, но не осмеливалась.

Между ними натянулась тонкая, почти осязаемая нить, которую никто не решался оборвать — но и шагнуть навстречу тоже никто не мог. Эта хрупкая неопределённость превращала каждый день в пытку: надежда вспыхивала, чтобы тотчас погаснуть, оставляя после себя только тревогу. Они оба страдали от невысказанности, оба ждали одного слова, одного взгляда — и оба молчали. Мечтали переступить невидимую грань, но оставались по разные её стороны, пленники собственных страхов.

Так и жили — на качелях между томительным желанием быть вместе и ледяной неуверенностью, которая не давала сделать первый шаг.

Пока однажды вечером герцог Виллем не напомнил о своём существовании…

Глава 23

Приговор, вынесенный ему духами, совершенно не охладил Виллема. И не заставил его светлость отказаться от попытки добраться до строптивой бывшей супруги.

Эти недели превратились для него в один бесконечный, тягучий кошмар. Он почти не спал, почти не ел. По ночам метался по комнате, сжимая кулаки, и смотрел в окно, что выходило на ту сторону, где за многими вёрстами находилась граница с графством. Герцог больше не ездил туда, но от своих людей знал: рубеж теперь светился багровым отблеском защитных артефактов.

«Она там, — рычал он про себя. —Возможно, уже планирует новую свадьбу. Говорят, в Сафир настоящее паломничество женихов! Даже касик прислал дары…»

Мысль обжигала, заставляла сердце биться где-то в горле, а руки — тянуться к мечу, который висел над изголовьем кровати.

Он пробовал разные пути.

Сначала попытался отправить к границе переодетых лазутчиков. Артефакты испепелили первого же, кто приблизился к столбам.

Виллем через зерцало, которое он дал верному человеку, смотрел на догорающее тело и понимал: не вышло.

Следом он пытался найти обходные тропы — через горы, через лес и реку.

Граф Пьетро полностью перекрыл все лазейки!

«Старый лис, — думал Виллем с ненавистью. —Но ты не вечен. И твоя защита не вечна».

Он знал, что граф сдаёт. До него доходили слухи — Пьетро почти не выходит из покоев, редко садится на лошадь, часто дремлет днём. Болезнь точила его изнутри.

«Умри уже,— шептал Виллем в темноте своей спальни.— Умри и оставь дочь беззащитной. Тогда я заберу её. Главное, чтобы дура не успела выскочить замуж за кого-нибудь другого! Впрочем, в этом случае тоже есть выход — новоиспечённый супруг отнюдь не вечен и не неуязвим. Как только он высунет нос за пределы Сафира…»

Но Пьетро никак не умирал. А рядом с ним постоянно крутился Арвид — проклятый предатель, младший, который осмелился пойти против своего сюзерена и старшего брата.

«Как он посмел?— кипело внутри Виллема. —Я — герцог, я — глава рода! Я имею право карать и миловать, наказывать и прощать. Если я бросил его в подземелье — значит, заслужил. Если избил — значит, так надо. Его дело — терпеть и благодарить за науку. Он обязан был принять наказание! Я бы потом, возможно, его простил, но Арвид решил пойти по пути предательства. Поднял руку на того, кто выше его по рождению, по статусу, по праву крови».

Виллем стиснул кулаки.

«Его с пелёнок приучали к покорности. Отец внушал: старший брат — глава рода, его слово не оспаривают, его приказы не обсуждают. Арвид должен был кланяться, уступать дорогу, стоять, пока я сижу. Даже за стол садиться только после моего позволения. Я с детства имел право наказывать его за любую провинность. Или требовать, чтобы его наказали другие. Он привык бояться, привык подчиняться. И вдруг посмел встать между мной и моей женой!»

Герцог сжал челюсти так, что заныли зубы.

«Я дал ему всё: кров, имя, защиту. Он жил в моём замке, ел мою еду, носил одежду, которую дал ему я, и пользовался моей милостью. А взамен отплатил предательством. И теперь… теперь он с ней. Держит её за руку, смотрит в глаза и нагло крадёт то, что должно быть только моим».

Он с размаху ударил кулаком по подоконнику.

«Ничего, я всё исправлю. Брату придётся вспомнить, кто его хозяин, а Ларите — кому она принадлежит! И мне плевать на волю предков. Духи давно мертвы, а вязь можно вытатуировать вручную».

Виллем перебирал в уме имена, вспоминал разговоры, сопоставлял факты. Он искал слабое место в обороне Сафира — не в артефактах, к которым у него не было доступа, а в людях.

Но в Сафире у него не было соглядатаев. Слишком мало времени прошло, слишком быстро всё рухнуло. Да он и не думал, что они понадобятся. Зачем, если он женат на наследнице, а граф Пьетро после потери старшей дочери и так дышал на ладан?

И теперь Виллем оказался полностью изолированным.

«Нужен кто-то из своих, — думал он, расхаживая по комнате. —Кто-то, кто сможет передать весточку, узнать, что там происходит. Но кому это поручить, если пограничные столбы не пропускают моих подданных? Стражника можно было бы заговорить, обмануть или подкупить, а с артефактом такое не пройдёт».

Он остановился у окна, отрешённо глядя на лес, простиравшийся в версте от замка.

«Если бы я знал, что так выйдет… если бы мог предвидеть…»

Мысль оборвалась. Прошлого не вернуть. Нужно думать о настоящем.

В ту ночь Виллем напился.

Не впервые за эти недели, но в этот раз особенно сильно. Он сидел в своём кабинете, сжимая в руке чашу с вином, и смотрел на портрет Иллариты, который достался ему в качестве приданого жены. Традиции, духи их подери! Так бы он ни за что не повесил на стену изображение предательницы.

Художник явно польстил мерзавке — изобразил её красивее, чем она была. Но глаза… глаза он передал точно. Льдистые, прозрачные, смотрящие сквозь него.

Он сделал большой глоток, вино потекло по подбородку.

— Я должен вернуть её! Слышите?! Я должен! Но как? Как мне попасть в Сафир, если эта проклятая граница закрыта? У меня там нет ни одного верного человека. Ни одного!

Он швырнул кувшин в стену, целясь в ненавистный портрет.

— Никого…, — прошептал он, опуская голову на стол. — Никого…

Дедея слышала всё.

Она стояла за дверью, прижавшись к косяку, и боялась дышать. Её трясло — не от холода, от страха.

«Он пьян. Он зол. Он может ворваться и ударить меня, как тогда, в первый раз. А может… может вышвырнуть вон. Как надоевшую вещь».

Она прикусила губу, чтобы не заплакать.

«А куда я пойду? Домой мне нет хода — отец не примет меня, беременную и безмужнюю. Скажет: опозорила семью, иди куда хочешь. Я дочь купца, а не леди, мне некуда возвращаться…»

Она вспомнила, как родители провожали её в замок герцога. Как они гордились, что на их дочь обратил внимание сам Виллем де Эмер. Как рассказывали соседям: «Наша Дедея почти герцогиня!»

«А теперь… теперь отец скажет: я предупреждал, что его светлость не женится на тебе. И, прикрывая позор, спешно выдаст за какого-нибудь лавочника. А тот потребует богатое приданое, но всё равно будет каждый день попрекать прошлым, а моего сына шпынять и гонять».

Она закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

«Нет, я не могу вернуться — дома меня ничего хорошего не ждёт. И здесь тоже ничего не ждёт… Я была глупа, когда поверила, что однажды для меня всё изменится, что он бросит постылую жену и сделает меня хозяйкой своего замка! И ведь это почти случилось, Виллем даже отдал мне власть над герцогиней! Но потом… потом всё пошло наперекосяк!»

Она задумалась, вспоминая, что услышала.

«Единственный выход — стать ему полезной. Нужной. Тогда после родов его светлость меня не выгонит! И у меня есть, что ему предложить…»

Дедея вытерла слёзы, поправила платье и тихо отошла от двери. Она скользнула в свою комнату, легла на постель, но не сомкнула глаз до рассвета.

Утром Виллем сидел за столом, держась за голову. Во рту пересохло, перед глазами всё плыло.

В дверь постучали.

— Кто там? — хрипло сказал он. — Прекрати долбить, и без того голова раскалывается.

Дедея, поколебавшись, скользнула в комнату. Остановилась у порога, опустив глаза.

— Чего тебе? — буркнул герцог, бросив на неё короткий

— Ваша светлость, — голос её дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Я слышала… вчера. Я знаю, что вам нужны люди в Сафире. Я могу помочь.

Виллем замер, прищурился.

— Ты? Чем?

Дедея переступила с ноги на ногу, придерживая заметно подросший живот.

— У меня есть дальняя родственница, двоюродная тётка Лидея. Отец не поддерживал эту родню — они со стороны моей матери и всю жизнь в услужении. Но мама тайком ездила к ним и помогала, чем могла. А меня брала с собой, чтобы отец думал, что мы просто ездим в город, по лавкам.

— Лживые, как все женщины, — мрачно буркнул герцог.

Дедея заторопилась:

— Несколько лет назад Лидея устроилась в замок графа Пьетро.

И Виллем, который совсем было собрался рявкнуть на любовницу, прогоняя её вон, замер.

— Мы давно не общались, но… я могу с ней связаться. И если вы дадите мне такие полномочия, смогу попросить её об услуге.

— Двоюродная тётка? — герцог усмехнулся. — И ты думаешь, она станет рисковать ради тебя?

— Ради платы, ваша светлость, — тихо сказала Дедея. — Думаете, от хорошей жизни она работает в чужом доме, бросив своих детей? Если ей пообещать заплатить столько, что она сможет оставить найм и вернуться к семье, то Лидея согласится на что угодно!

Его светлость замолчал, глядя на неё.

«Она не обманывает: слишком напугана, чтобы врать, слишком подавлена, чтобы предать. Понимает, что ей некуда идти…»

— Хорошо, — сказал он после долгой паузы. — Как ты собираешься связаться со своей тёткой?

Дедея выдохнула, чувствуя, как внутри отпускает напряжение.

— Дайте мне коляску и возничего — я съезжу в графство, — оживилась любовница. — Навещу её и объясню, что она должна сделать и сколько за это получит.

— Граница не пропускает подданных герцогства, — фыркнул Виллем. — Потом, Илларита знает тебя в лицо.

— Тогда…, — Дедея задумалась, — тогда надо вызвать Лидею сюда! Она не ваша, милорд, подданная, она замуж вышла в Загорское княжество, там её дом и дети. Если передать ей, что с кем-то из её родных случилась беда, она не сможет усидеть на месте.

— То есть Лидею артефакт выпустит, — задумчиво пробормотал Виллем. — А дорога в Загорье идёт через Эмер… Да, это может сработать, но какой мне прок, если она не сможет после разговора вернуться в Сафир? И как ты собираешься передать ей весть?

— О, я уже всё придумала! — воодушевилась Дедея. — Мне нужно только ваше разрешение, милорд. И деньги.

Виллем молчал, глядя на неё. В голове шумело после вчерашнего, но мысль о том, что может появиться хоть какая-то зацепка, отрезвляла.

— Говори, — бросил он.

Дедея перевела дух, собираясь с мыслями.

— Через Эмер постоянно едут купцы и возничие из других государств. Те, кому нужно в Сафир и дальше — в Горное королевство, в Срединное княжество, на Восток. Граница для них открыта, артефакты пропускают — они не наши подданные и не представляют угрозы.

— Допустим, — кивнул герцог. — И что дальше?

— Надо найти такого возничего и дать ему монету с письмом. Сказать, что это весточка из Загорья для прачки Лидеи, которая служит в замке графа Пьетро. Пусть передаст ей в руки и за услугу получит от Лидеи ещё одну монету.

— А если он не найдёт её? Если отдаст кому-то другому? Если письмо попадёт не туда?

— Тогда…, — Дедея закусила губу. — Тогда вы потеряете небольшие деньги. Но и их вернёте, когда возничий поедет обратно. Хоть через год — ваши стражи будут его ждать, другой дороги всё равно нет! А я напишу второе письмо и найду другого возничего. Рано или поздно весть дойдёт до Лидеи. Она непременно отпросится и приедет — не бросит семью. Особенно если речь пойдёт о ребёнке.

Виллем подошёл к окну, заложив руки за спину. В голове одна за другой прокручивались картины — удачи или провала.

— Что ты ей напишешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Скажу, что один из её детей заболел. Лекарь сказал — поправится, но для лекарства нужна молитва матери, мол, пусть она отпросится на три дня. А как пересечёт границу, ваши люди её встретят и привезут ко мне. Я всё ей объясню, дам денег… Увидите, лучшей помощницы вам не сыскать!

— Три дня, — повторил Виллем. — Много. На столько не отпустят.

— Отпустят, если она скажет, что в Загорье, к больному сыну. У женщин свои заботы, кому какое дело до прачки? Главное для экономки замка — что работница уезжает ненадолго, а потом обязательно вернётся.

Герцог повернулся, вглядываясь в лицо Дедеи. Та стояла, опустив глаза, но в её позе чувствовалась решимость.

— И ты веришь, что она не предаст? — спросил он тихо. — Не расскажет графу?

Дедея подняла голову, встретив его взгляд.

— Не предаст, если вы перевезёте её мужа и детей в Эмер.

Виллем замолчал, размышляя.

— Ты предлагаешь вывезти их из Загорья?

— Да, ваша светлость, — Дедея говорила быстро, словно боялась, что её перебьют. — Муж Лидеи — простой ремесленник, детей трое. Их никто в Загорье не держит, ведь вся родня здесь, в Эмере! Переправьте сюда, дайте дом и работу — Ульташ, это муж Лидеи, будет куда как счастлив! А я напишу тётке письмо. Скажу, что один из детей заболел, что нужна молитва матери. И она приедет, не раздумывая, а когда будет здесь… я расскажу ей правду. Скажу, что её семья уже в Эмере, что теперь их судьба зависит от неё. Да она для вас даже Небесное Око достанет, не то что беглую жену!

— То есть, — герцог усмехнулся, — ты предлагаешь мне прибегнуть к шантажу?

— Ну какой шантаж, ваша светлость? — пробормотала Дедея. — Она будет знать, что её близкие в надёжных руках, что если она поможет вам, то вы дадите работу и ей. И тогда у неё появится шанс жить с семьёй, не расставаясь с детьми на долгие месяцы.

Виллем замолчал, размышляя.

Затем медленно прошёлся по комнате, заложив руки за спину. В голове одна за другой прокручивались картины — как скорее вывезти эту семью из Загорья, кого за ними отправить, куда поселить так, чтобы до поры до времени никто о них не узнал.

Дело хлопотное, но возможное.

— Хорошо, — сказал он после долгой паузы. — Я распоряжусь. А ты пока сочиняй письмо, чтобы тётка сразу приехала.

Дедея выдохнула, чувствуя, как внутри отпускает напряжение.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Глава 24

Через неделю семья Лидеи — муж и трое детей — уже была в Эмере.

Виллем не жалел сил: отправил за ними надёжных людей,

Никто не знал, кто они и откуда. Никто не задавал лишних вопросов.

В это же время в замок графа Пьетро прибыл возничий, который разыскивал прачку Лидею. Немногословный, закутанный в длинный кафтан мужчина сунул ей в руки запечатанный листок.

— Из Загорья, — сказал он. — От родни твоей. Велели передать, что дело срочное и важное. Гони монету.

Лидея, поколебавшись — монету было жаль — отдала требуемое и развернула письмо.

«Тётя, Митей захворал. Лекарь сказал — поправится, если мать одну ночь проведёт в молитве у его кровати. Я с коляской жду у рубежа. Не задерживайся. Дедея».

Сердце ушло в пятки. И Лидея не стала раздумывать — бросилась к экономке, выпросила три дня и уже на рассвете тряслась в телеге, нанятой у возничего, что ехал из Угорья в Горное королевство.

На границе на них даже не взглянули. Но, как только Лидея очутилась на землях Эмера, телегу остановила стража, которая проверяла всех въезжающих в герцогство. Выяснив имя пассажирки, прачку тут же пересадили в коляску, заверив, что отвезут к племяннице. Полуживая от страха за сына, Лидея даже не сопротивлялась.

Коляска ранула с места в галоп и через полчаса свернула с большой дороги в лес. Лидея смотрела на мелькающие за окном деревья и пыталась унять дрожь в руках.

— Скоро приедем? — спросила она у кучера.

— Скоро, — ответил тот, погоняя коней.

Но «скоро» оказалось не таким быстрым, как она ожидала. Коляска петляла по лесным дорогам несколько часов, пока наконец не выехала на поляну, где стоял небольшой, но добротный домик. Вокруг ни души — только лес и тишина.

— Выходите, — сказал кучер, открывая дверцу. — Вас ждут.

Лидея выбралась из коляски, огляделась. Сердце колотилось где-то в горле.

«Зачем меня привезли сюда? Мне же надо в Загорье!»

Дверь домика приоткрылась, и на пороге показалась Дедея — с заметно округлившимся животом, в простом, но добротном платье.

— Тётя, — сказала она, — заходи. Не бойся.

Лидея шагнула навстречу, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Дея… что происходит?

— Всё хорошо, — Дедея взяла её за руку и ввела внутрь. — Скоро ты увидишься со своими, но сначала нам нужно поговорить.

Внутри домика было тепло, в очаге горел огонь, на столе стояла еда. Однако Лидея не замечала ничего — только лицо племянницы, которое казалось чужим, незнакомым.

— Ты вышла замуж? — спросила она, кивнув на её живот.

— Да, — та отвела глаза, но быстро взяла себя в руки. — За человека, который может дать мне всё, о чём я мечтала. И который может помочь твоей семье.

— Моей семье? — Лидея похолодела. — Что с ними? Митей?!

— С ними всё в порядке, и Митей здоров, — Дедея говорила мягко, но в голосе её слышались стальные нотки. — Теперь твои живут в хорошем доме, дети сыты, муж работает. Но… их дальнейшее благополучие зависит только от тебя.

Лидея опустилась на лавку, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Что я должна сделать?

Дедея села рядом, взяла её за руки.

— Его светлость герцог де Эмер хочет вернуть свою жену. Ты работаешь в замке графа Сафира, знаешь, кто приходит, кто уходит, о чём говорят слуги. Ты можешь помочь нам.

— Вернуть? — прошептала Лидея. — Но… леди Илларита больше не замужем! Брачная вязь пропала, это все знают!

— Это иллюзия, — вздохнула Дедея. — Миледи решила предать его светлость и связалась с одним волхвом, который дал ей амулет, прячущий брачную вязь. Она сбежала к отцу и объявила, что свободна, потому что изменила мужу с… с этим волхвом.

— Леди Илларита?! — в ужасе ахнула прачка. — Но… духи предков, не могу поверить! Она сошла с ума?

— Лорд Виллем думает, что волхв её опоил, — скорбным голосом продолжила Дедея. — Поэтому он готов всё забыть и простить. И между нами — его светлость жить без неё не может, так любит. Но чтобы снять проклятье, миледи надо вывезти из Сафира. Граф же, опоённый тем же преступником, запечатал границы!

— Вы хотите, чтобы я помогла герцогу выкрасть леди Иллариту? — догадалась Лидея.

— Не выкрасть, — поправила Дедея. — Спасти и вернуть туда, где ей положено быть.

— А если я откажусь?

Дедея отпустила её руки и посмотрела прямо в глаза.

— Если откажешься, то больше никогда не увидишь ни мужа, ни детей. Если предашь — не увидишь тоже. А если поможешь спасти миледи, то его светлость в благодарность подарит вам не только подданство и добротный дом, но и обеспечит будущее. Дети будут учиться, муж работать, ты — жить в достатке. Его светлость щедр к тем, кто служит ему верой и правдой. А за спасение любимой жены он тем более не поскупится!

Лидея молчала, глядя в пол.

«Ох, что-то тут нечисто! Но у меня нет выбора, — пронеслось в голове. —Никакого».

— Что я должна делать?

Дедея облегчённо выдохнула, хотя старалась не показывать виду, насколько она волнуется.

— Сейчас тебе всё объяснят.

Она поднялась и вышла за дверь. Лидея осталась одна, глядя на огонь в очаге. Руки её дрожали, в голове шумело.

«Что будет? Кто сейчас должен прийти?»

Дверь отворилась снова. На пороге стоял мужчина — высокий, с тяжёлым взглядом, в дорогом камзоле. Лидея узнала его — герцог!

Сам герцог де Эмер.

Она вскочила, прижав руки к груди, присела в подобии книксена.

— Ваша светлость…

— Стой, где стоишь, — бросил Виллем, входя в комнату, и сел напротив, положив руки на стол. — Дедея тебе уже рассказала?

— Не всё, ваша светлость, — прошептала прачка.

— Тогда слушай, — голос мужчины был ровным, холодным, без тени сочувствия. — Твоя семья теперь у меня, в Эмере. Но не волнуйся — я поселил их в хорошем доме, дети сыты, муж работает. Знай, что я не враг им и не враг тебе. И если ты сделаешь, что я прошу, то твоя семья не только останется здесь навсегда, но и ты сможешь жить с ними, не разлучаясь на несколько месяцев в году. Дети обучатся ремеслу, муж получит хорошую работу, а тебе больше не понадобится идти в услужение. И до конца ваших дней вы ни в чём не будете нуждаться.

Он выложил на стол тяжёлый кошель. Кожаный, тугой, набитый до отказа.

— Это в подтверждение моих слов: здесь столько, сколько ты не заработаешь и за год. Возьми.

Лидея смотрела на кошель, не решаясь

— Ваша светлость… зачем вам всё это? Вы же… вы же ненавидели леди Иллариту. Я слышала…

— Что ты слышала? — Виллем сощурился.

— Что вы… хотели от неё избавиться, — выдохнула Лидея, понимая, что обратного пути нет. — Что она сбежала от вас.

Герцог усмехнулся — одними губами, в то время как взгляд оставались ледяным.

— Это ложь! Я люблю жену и боюсь за неё, потому что в Сафире есть люди, которые хотят ей навредить. Один волхв… он уже убил одну сестру. Теперь охотится за второй и за графом Пьетро. Если я не заберу её, они с отцом погибнут.

Лидея слушала, широко раскрыв глаза.

— Но… зачем вам я? Что я могу против волхва?

— Затем, что я не могу войти в Сафир, а ты — можешь. Простую, незаметную женщину, прачку, которая регулярно ездит полоскать бельё на реку, никто не остановит. Ты должна помочь мне всех спасти.

— Как? — голос Лидеи дрожал, но в нём уже не было прежнего ужаса. Только растерянность.

Виллем достал из кармана маленький полотняный мешочек, развязал его, показывая внутри белый порошок.

— Это сонное зелье, — сказал он. — Щепотка — и человек засыпает на двенадцать часов. Не умирает, не болеет — просто очень глубоко спит, не просыпаясь, пока действие не закончится.

— Вы хотите… отравить леди?

— Усыпить, чтобы она не выдала себя, когда ты повезёшь её из Сафира, — Виллем говорил быстро, напористо, будто боялся, что она перебьёт. — Ты встретишь её и заманишь к себе в прачечную. Скажешь, что случилась беда — бельё испорчено, и ты боишься, что тебя накажут. Добавишь, что ты хочешь показать его леди и попросить её заступиться перед экономкой. Лучше всего зазвать миледи в прачечную на рассвете, пока весь замок спит. Я знаю, что моя супруга — ранняя пташка.

Лидея замерла.

— А если она откажется?

— Не откажется. Моя жена добрая, она поможет, — в голосе герцога послышались недовольные нотки. — А когда вы останетесь вдвоём… ты бросишь щепотку ей в лицо. Только сама не вздохни — задержи дыхание на несколько мгновений. Поняла?

— Поняла, — прошептала Лидея.

— Миледи сразу же упадёт без сознания. Дальше ты замотаешь её в простыни, положишь на телегу, на которой возишь бельё к реке, а сверху поставишь корзины с бельём. И отправишься к реке, как ты обычно делаешь. Но как только удалишься от замка, повернешь к Перекрёстку. Тебя никто не остановит — ты не подданная Эмера. Проедешь границу — и на моей стороне тебя встретят.

— А если меня спросят, куда я везу бельё в такое время?

— Скажешь, что господа велели переполоскать заново. Мол, им не понравилось, что на простынях остался мыльный запах. Никто не полезет проверять, — Виллем помолчал, глядя на неё в упор. — У тебя есть три дня. Если за это время ты не вывезешь Иллариту… мне придётся жестоко поступить с твоими родными. Ты меня поняла?

Лидея побледнела. Кошель, лежавший на столе, вдруг перестал казаться подарком — он стал платой за жизнь.

— Поняла, — выдавила она.

— Хорошо, — герцог встал. — Теперь поехали, я покажу тебе твоих детей.

— Сейчас? — Лидея подняла голову, не веря своим ушам.

— Пока доедем, будет вечер. Я хочу, чтобы ты убедилась — они здесь, они здоровы. И чтобы не сомневалась, ради кого стараешься.

Он вышел, не оборачиваясь. Лидея, шатаясь, бросилась следом.

Дом, где поселили её семью, стоял на окраине замкового посада — небольшой, но крепкий, с резными наличниками и ухоженным двором.

Едва она переступила порог, как навстречу бросились сыновья и дочь.

— Мама! Мама приехала!

Лидея упала на колени, обнимая их, целуя в макушки, в щёки, в руки.

— Живы… здоровы…, — шептала она. — Спасибо… спасибо…

Муж стоял в дверях, хмурый, но спокойный.

— Нас хорошо приняли, — сказал он. — Дом дали, работу. Не знаю, что за благодетель, но… тут нам всем лучше! Поужинаешь с нами?

Лидея подняла на него заплаканные глаза.

— Всё хорошо, — сказала она. — Всё будет хорошо. Ульташ, я на минутку — повидать вас. Но скоро вернусь насовсем! Береги детей!

Она ещё раз обняла детей, встала и вышла во двор, где ждала коляска. Виллем стоял рядом, глядя на прачку холодным, изучающим взглядом. — Убедилась? — Да, ваша светлость, — Лидея опустила голову, не в силах смотреть ему в глаза. — Я сделаю, как вы велели. — Умница. Он кивнул в сторону, где из-за деревьев показался слуга, ведущий в поводу двух коней. — Здесь мы разойдёмся. Я еду в замок, а тебя кучер доставит обратно к границе. Помни — три дня. Иначе… Герцог не договорил, но Лидея всё поняла с первого раза: если она не справится — пострадает её семья. Затем его светлость вскочил в седло, бросил кучеру короткое: — Доставишь в целости и сохранности. И взял с места в галоп, подняв облако пыли. Лидея замерла у коляски, провожая глазами всадников, а потом перевела взгляд на дом, где остались её дети. Сердце от страха и тоски ныло так, будто его сжимали в кулаке, но она все же заставила себя занять своё место в экипаже. «Простите меня, — мысленно обращалась она к леди Илларите, к графу, ко всем, кого предавала своим молчанием. — Простите, миледи. Но я должна спасти своих».

Глава 25

Утро выдалось прохладным и туманным.

Илларита, как всегда, поднялась затемно. Она любила эти ранние часы, когда замок ещё спал, когда можно было побыть одной, не слыша ничьих советов и расспросов. Накинув плащ, она взяла корзинку с морковками — для Незабудки и Крепыша — и выскользнула в сад.

Роса покрывала траву серебряной паутиной. Где-то вдалеке перекликались птицы. Воздух, ещё не прогретый солнцем, пах яблоками и мокрой землёй.

Илларита шла медленно, вдыхая этот запах полной грудью, и чувствовала, как внутри разливается покой.

«Сколько же времени прошло, —думала она.— А всё ещё не верится, что я дома. Что не нужно бояться. Что никто не ударит и не оскорбит».

Конюшня встретила её теплом и запахом сена.

Крепыш, завидев хозяйку, тихо всхрапнул и ткнулся носом в плечо. Незабудка, её любимица, нетерпеливо перебирала копытами, поглядывая на корзинку.

— Тише вы, тише, — засмеялась Илларита, доставая угощение. — Всё вам, всё. Никого не забуду.

Лошади тянулись к её ладоням тёплыми губами, фыркали, требовали ещё. Она гладила их, шептала ласковые слова, и на душе становилось легко.

Время, проведённое в родном замке, пошло ей на пользу. Синяки давно сошли, ссадины зажили. Правда, волосы пришлось подровнять, укоротив ещё больше. Но зато они теперь не выглядели неровными сосульками, а применение

И за время замужества Ларита так устала от коричневого и тёмно-серого, что теперь носила только светлое. Она наслаждалась жизнью и только две вещи омрачали — здоровье отца и герцог де Эмер.

Первое никак не хотело улучшаться, и граф понемногу всё больше и больше сдавал. А второй коршуном кружил вокруг графства. И хоть его светлость лично сам не предпринимал попыток проникнуть в Сафир, но это регулярно делали его подданные. Безуспешно, разумеется. Но Илларита понимала, что герцог просто выжидает и ищет слабое место в обороне границы.

«Если бы не папа, —подумала она, гладя Крепыша,— если бы не его болезнь…»

Мысль оборвалась. Она не хотела думать о плохом.

Илларита вздохнула, отряхнула руки и направилась к выходу.

На полпути к замку её окликнули.

— Миледи! Миледи, умоляю, подождите!

Из-за угла, тяжело дыша, выбежала женщина в грязном переднике, с красными, распухшими глазами. Илларита узнала её — прачка Лидея, та самая, что стирала тонкое бельё. Женщина была добросовестной, молчаливой, всегда держалась в тени.

— Что случилось? — спросила Ларита, останавливаясь.

Лидея упала на колени, протягивая руки.

— Миледи, помогите! Я не виновата, но экономка мне не верит. Испортилось бельё — тонкие сорочки, что недавно прислали из Загорья. После стирки горничные обнаружили, что все кружева изорваны, будто бельё собаки трепали. Но не я это, миледи, не я — духами клянусь! Сколько лет работаю — никогда ни одной вещи не испортила! Я стираю очень аккуратно! Но если с меня вычтут их стоимость, моим детям будет нечего есть. Пожалуйста, взгляните сами! Заступитесь за меня перед экономкой, умоляю!

Илларита нахмурилась. Сорочки ей действительно заказывали. И если они испорчены…

— Где они? — спросила она.

— В прачечной, миледи. Я не стала их трогать — боялась. Вдруг я что-то сделаю не так...

— Хорошо, — кивнула Илларита. — Покажи.

Лидея вскочила, кланяясь, и пошла впереди, бормоча оправдания.

— Сюда, миледи, сюда!

Прачечная находилась в отдельном каменном строении за конюшнями — там был устроен слив и отвод использованной воды, а также стояли удобные вешала для сушки белья.

Вслед за прачкой Илларита вошла в низкую дверь — внутри царил полумрак, пахло сыростью, мылом и горячим воском.

— Вот здесь они, — Лидея указала на корзину, прикрытую холстиной. — Я всё оставила так, как мне принесла экономка.

Илларита шагнула вперёд, наклонилась, чтобы откинуть ткань.

И в тот же миг увидела, как прачка что-то бросила ей в лицо. Инстинктивно зажмурившись, Илларита почувствовала, как её окутало странное облако — липкое, как паутина, с приторным запахом.

Она попыталась отшатнуться, рвануться назад — но тело не слушалось. Ноги налились свинцом, руки беспомощно упали вдоль тела. Она хваталась за воздух, пытаясь найти опору, но пальцы скользили по пустоте.

«Западня, — пронеслось в голове. —Меня заманили в ловушку».

— Бежать! — прошептала она одними губами. — Поздно…

Мир вокруг неё покачнулся, поплыл, завертелся, будто кто-то выдернул землю из-под ног. Веки внезапно потяжелели, и Илларита напрасно пыталась удержать взгляд на Лидее. Голова налилась тяжестью, мысли путались, обрываясь на полуслове.

Тьма подступила с краёв, сжимаясь в тугой кокон. И будто из-под воды, донёсся всхлип прачки:

— Простите, миледи. У меня не было выбора.

Илларита хотела ответить, спросить — за что? Но не смогла.

Колени подогнулись, тело потеряло вес, и она рухнула на пол — мягко, безвольно, как тряпичная кукла. Последнее, что она почувствовала, — прикосновение холодного камня к щеке.

А потом — только густая, непроглядная тьма, в которой не было ни мыслей, ни снов, ни даже страха.

Лидея некоторое время стояла над бесчувственным телом, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, перед глазами всё плыло.

«Я сделала это, — пронеслось в голове. —Назад дороги нет».

Она перевела дыхание, заставила себя успокоиться.

«Не время паниковать! Я должна делать, что велели. Вывезу бедняжку в герцогство и сама не вернусь. Как мне после такого предательства смотреть его сиятельству в глаза? Да он меня и не помилует…»

Лидея огляделась. Вокруг было тихо и пусто — раннее утро, никто не придёт. Она подошла к полке, где лежали чистые простыни, взяла две самые большие, затем вернулась к Илларите и опустилась перед ней на колени. Руки дрожали — да жива ли графиня? Уж больно неподвижна…

Ан нет, дышит.

Лидея осенила себя руной благополучия, добавила к ней руну благодарности духам, а следом расправила одну простыню прямо на полу, рядом с телом девушки. Потом перешла на другую сторону, присела и, взявшись за бедро и плечо бесчувственной Иллариты, перекатила её на простыню, заворачивая в неё, как в кокон.

— Простите, миледи, — шептала прачка, проворно работая руками. — Простите! Духи предков, не казните — не по своей воле, только ради семьи…

Далее надо было донести свёрток до телеги, но девушка оказалась тяжелее, чем женщина думала, и задуманное получилось не сразу. Лидея несколько раз приподнимала ношу и снова опускала, чувствуя, что вот-вот выронит. Наконец, она приловчилась, взяла свёрток поудобнее и подняла леди, прижав её к груди. Постояла, собираясь с силами, и, шатаясь, донесла-таки до телеги, стоявшей снаружи у стены прачечной.

А потом едва не упала, переваливая ношу через борт. К счастью, удалось и самой устоять, и миледи не с размаху опустить. Кое-как отдышавшись, прачка уложила Иллариту на самое дно и сверху набросила на неё вторую простыню.

— Ничего, ничего, — бормотала она себе под нос, сдувая прилипшую ко лбу прядку. — Сейчас закидаю, потом за лошадью — и прочь отсюда, пока в замке её сиятельства не хватились.

Лидея несколько раз сходила в прачечную за приготовленными с вечера корзинами и расставила их по бокам от спящей. Тяжёлые, полные мокрых простыней, сорочек, наволочек и скатертей, они нависали над телом, скрывая его от чужих глаз.

Лидея отступила на шаг, оглядела телегу и убедилась — всё выглядит обычно и невозможно догадаться, что за корзинами лежит молодая женщина.

— Духи, помогите, — прошептала, выводя руны защиты. — Пусть мои дети не пострадают! Когда всё закончится, я принесу вам щедрые дары.

Она снова осенила себя и, оглянувшись на гружёную телегу — оставлять ту без присмотра было страшно, но делать нечего! — отправилась на конюшню.

Там давно все были на ногах — подручные старшего конюха выводили из денников рабочих лошадей, чистили их и запрягали: в бричку водовоза, в телегу угольщика, в коляску экономки. Пока господа досматривали последние сны, прислуга приступала к своим обязанностям.

На кухне растапливались печи, чистились овощи и замешивалось тесто. Угольщик отправлялся за дровами

Лидея огляделась: все заняты.

Старшего конюха Захи — грузного мужика с седой бородой, который обычно решал, какую лошадь отрядить прачке — поблизости видно не было. Зато у первого стойла возился молодой парень — светловолосый, с веснушчатым лицом, в чистой рубахе.

— А где… где Заха? — спросила Лидея, чувствуя, как внутри закипает тревога.

Парень поднял голову.

— Заха уехал на выпаса — там одна из господских верховых захромала, — сказал он. — Я — Кирей, новый подручный старшего конюха. Что-то нужно сделать? Ты кто такая?

Лидея замерла.

«Новый — я не знаю его, он не знает меня. Кажется, мне везёт, этот точно ни о чём не стает расспрашивать. А вдруг, наоборот, он что-то заподозрит? Но я не могу ждать, когда вернётся Заха — леди может проснуться или её хватятся!»

— Я — белая прачка, и я пришла за лошадью, — выдавила она. — У меня свежепостиранное бельё, которое надо отвезти к реке и хорошенько выполоскать. Заха всегда знал, какого коня выделить, потому что мне нужен самый спокойный.

— В какую телегу запрягать?

— Возле прачечной стоит, уже гружёная, — ответила Лидея.

Кирей кивнул, больше не задавая вопросов.

Он прошёл вглубь конюшни, оглядывая стойла. Рабочих лошадей почти не осталось — кого-то уже увели в поле, кто-то отдыхал после тяжёлой вчерашней работы.

Он задумался, почесал затылок.

И вдруг вспомнил, что в отдельном загоне за конюшней видел буланого мерина. Не рысак, конечно, зато не испугается, не понесёт, лишний раз не дёрнет — с таким не только женщина, но и ребёнок справится.

То, что надо прачке!

Парень не успел узнать, что мерина зовут Крепыш, что он на заслуженном отдыхе и, по распоряжению самой леди Иллариты, его больше не седлают и не запрягают.

Кирей сходил за конём, взнуздал его, надел на шею хомут, расправил по спине ремни упряжи и повёл к прачечной. Мерин шёл неспешно, осторожно перебирая копытами, — старый, но ещё крепкий. Гружёная корзинами телега стояла там, где сказали. Кирей быстро завёл коня в оглобли, подтянул супонь на хомуте, поправил постромки и протянул Лидее вожжи.

— Готово! Конь спокойный, довезёт в лучшем виде, — подручный конюха кивнул ей и, не оглядываясь, ушёл обратно в конюшню.

— Спасибо, — прошептала она ему в спину и несколько минут не решалась приступить к следующему этапу.

Наконец, вспомнив об утекающем времени, прачка отмерла.

— Но, милый, — шепнула она, хлестнув мерина по крупу. — Пошёл!

Крепыш дёрнул постромки, налег на упряжь. Телега скрипнула, покатилась. Лидея сидела на передке, вцепившись в вожжи, и считала про себя каждый поворот, каждую кочку.

«Только бы доехать, — стучало в висках. —Только бы не остановили».

Крепыш шёл ровно, не спеша, пока ему в спину не ударил порыв ветра.

Стоило вихрю пронестись мимо, взъерошив коню гриву и чёлку, как он насторожился и начал прядать ушами. А потом зафыркал, замотал головой, будто почуял что-то важное, что никак нельзя пропустить, и попытался оглянуться.

«Рядом, — подумал он по-лошадиному просто, —та, кто кормила меня вкусными корешками, гладила и расчёсывала гриву. Хозяйка! Но она ведёт себя странно и пахнет… тревожно. Я должен посмотреть».

Он замедлил шаг, потом и вовсе остановился.

— Но! — крикнула Лидея, дёргая вожжи. — Но, пошёл!

Вместо того чтобы послушаться, конь повернул голову, пытаясь развернуться, и потянул за собой телегу, описывая круг. Лидея запаниковала и принялась хлестать его по крупу, дёргая из стороны в сторону.

— Да что ж ты делаешь?! — зашипела она. — Но! Но, проклятый!

Мерин, не обращая внимания на удары, продолжал движение по кругу. Лидея едва успевала бежать рядом, спотыкаясь, путаясь в юбках, не в силах совладать с упрямым животным.

«Всё пропало!— промелькнуло в голове. —Сейчас кто-нибудь приедет, увидит, и…»

И тут навстречу выехал всадник.

Глава 26

Арвид возвращался с утреннего объезда, когда увидел телегу, застывшую посреди дороги. Запряжённая в неё лошадь металась, не реагируя на попытки возницы — им была женщина — взять его под контроль.

Граф пришпорил своего коня, вынуждая того подойти поближе.

— Что здесь происходит? — спросил, спрыгивая на землю.

Лидея, увидев, кто подъехал, побелела как полотно.

— Милорд… милорд, — залепетала она, — я… везу бельё к реке, а этот конь… он вдруг взбесился. Куда-то тащит, я не понимаю, как его остановить и что мне делать!

Арвид перевёл взгляд на лошадь — и замер.

— Крепыш?! Кто разрешил его запрягать? Это любимец леди Иллариты! Кто посмел ослушаться приказа миледи?

— Я… я не знала, милорд, — Лидея опустила голову, стараясь не смотреть ему в глаза. — Заха уехал, этого коня мне выдал другой конюх. Он сам выбрал лошадь…

— Сам? — Арвид нахмурился. — Неудачно выбрал. Ничего, я разберусь.

Крепыш между тем узнал графа, потянулся к нему, ткнулся мягкой мордой в плечо и замер. Будто ждал, что мужчина сейчас всё исправит и та, что была так добра, наконец выберется из тряпок.

Арвид машинально погладил его и повёл за собой в поводу — благо до конюшни было метров сто пятьдесят, не больше. Мерин, вздохнув, послушно пошагал с ним рядом, больше не пытаясь заглянуть в телегу.

Лидее ничего не оставалось, как отправиться следом, сжимая в руках поводья от коня милорда, которые граф всучил ей, прежде чем броситься успокаивать Крепыша.

«Только бы не заглянул в телегу! Только бы ничего не заметил! Духи, сделайте так, чтобы он не полез проверять! Пусть милорд просто заменит мне лошадь, и я тут же уберусь отсюда подальше…»

У конюшни Арвид остановился и гаркнул так громко, что с крыши сенника сорвалась стайка голубей:

— Конюха сюда! Живо!

Кирей, услышав командный голос, выскочил с перепуганными глазами. И испугался ещё больше, увидев незнакомого и явно высокородного господина.

— М-милорд? Что-то случилось?

— Кто разрешил брать в работу этого коня? — спросил граф. — Ты разве не знаешь, что леди Илларита приказала его не трогать? Крепыш пожизненно на заслуженном отдыхе!

— Виноват, милорд, — Кирей опустил голову. — Я не знал! Заха уехал и не предупредил, а я тут всего второй день. Прачка сказала — нужен спокойный конь, вот я и подумал, что этот в самый раз.

— Подумал он, — фыркнул Арвид. — В другой раз сначала спрашивай, потом делай. Быстро замени мерина другой лошадью, а потом вычисти его, накинь попону и выпусти назад в тот же загон.

— Слушаюсь!

Кирей торопливо принялся распрягать Крепыша: отстегнул постромки, снял хомут. И только собрался отвести к коновязи, как мерин вдруг дёрнулся, вырываясь из

Но не в поле или в лес, на худой конец — в конюшню. Нет! Старый конь бросился прямо к телеге, где сходу ткнул мордой ближнюю укладку. Та опрокинулась, мокрое бельё вывалилось на землю, но на этом Крепыш не успокоился, а продолжил расшвыривать поклажу — сбил вторую корзину, потом третью.

Лидея, осознав, что сейчас произойдёт, попятилась, собираясь сбежать, но от ужаса ноги не держали. Она как стояла у стены, так и осела прямо в пыль.

Арвид, с досадой цокнув языком, метнулся к мерину, но тот увернулся, оббежал телегу и вытолкнул из неё последний узел с бельём.

И тут граф увидел, что на дне телеги лежит нечто необычное — прикрытый простынёй крупный, плотно закрученный свёрток, который занимал в длину почти всё её дно.

Протянув руку, Арвид ощупал ткань и удивился — та оказалась тёплой, словно накрывала короб с недавно испечённым хлебом. Или… нечто живое.

Ещё больше насторожившись, граф торопливо покрутил свёрток, ища край, но тот оказался снизу, и чтобы до него добраться, нужно было куль вынуть или перевернуть.

Арвид сначала решил перевернуть, но потом заметил, что концы стянуты неплотно, просунул руку в ближайший — и через несколько мгновений его пальцы наткнулись на ступню.

Граф замер, потом продолжил исследования на ощупь и тут же обнаружил вторую ногу.

Две человеческие ступни. Без обуви.

«Внутри человек!»

Сердце ухнуло куда-то вниз, собственные конечности похолодели. Его сиятельство, не колеблясь, подхватил свёрток на руки и осторожно перенес на землю. Повертел, вытаскивая конец скатки, и рявкнул на оцепеневшего конюха:

— Не спи, помогай!

Кирей отмер и бросился на подмогу — упал на колени и, пока граф, уже не заботясь об аккуратности, разматывал ткань, придерживал неподвижное тело.

— И-и-и! — выдохнула Лидея и, закатив глаза, потеряла сознание.

Но никто даже не обернулся — все взгляды и мысли сосредоточились на куле.

С каждым оборотом простыни перед глазами графа открывались сначала тонкая лодыжка, край юбки или платья, потом пальцы руки, локоть…

Наконец ткань окончательно развернулась, полностью освободив лежащее ничком женское тело. И чтобы узнать, кого он нашёл, Арвиду не надо было заглядывать пострадавшей в лицо — в тот момент, когда его пальцы коснулись тёплой кожи, он почему-то уже не сомневался, что перед ним Илларита.

— Лари! — выдохнул мужчина, рухнув на колени рядом с девушкой и осторожно поворачивая её на спину. — Ларита, ты слышишь меня?!

Ему было всё равно, что при свидетелях он обращается к леди на «ты» и зовёт её уменьшительным именем, будто она ему близкий родственник или даже больше — супруга. В эту минуту не осталось ни места для церемоний, ни времени на реверансы. Все титулы, условности и правила рассыпались в прах — осталась лишь отчаянная мысль: спасти любой ценой!

Несколько мгновений он с тревогой всматривался в бледное лицо, потом наклонился, коснулся щекой её губ — и с облегчением почувствовал едва уловимое дыхание.

Девушка была жива, хоть и без чувств.

Арвид огляделся — предсказуемо, странная возня привлекла внимание, и вокруг телеги уже собралось несколько человек.

— Эту, — граф ткнул пальцем в сторону прачки, — в холодную. Запереть и никого не пускать — до моего или его сиятельства распоряжения.

Двое из числа зрителей подскочили к Лидее, подняли её за руки и за ноги и едва не бегом потащили к замку.

— Ты, — Арвид повернулся к белому, как то самое бельё, Кирею, — займись лошадьми. Моего выводить, вычистить и через два часа напоить. Крепыша — как я говорил ранее. Головой за него отвечаешь, понял?

Кирей быстро-быстро закивал, подскочил к присмиревшему мерину, ободряюще похлопал его по шее и потянул за собой, по пути прихватив и верхового.

— Ты, — палец графа показал на самого молодого из зрителей, — бегом за лекарем. Остальные — марш на свои места, или у вас нет работы?

Толпа в мгновение ока рассосалась.

Тогда Арвид бережно поднял Иллариту на руки, прижал к груди и быстрым шагом понёс к замку.

Арвид нёс Иллариту на руках, не чувствуя тяжести.

Она казалась пугающе лёгкой — чересчур лёгкой для живой, цветущей женщины, какой он привык её видеть. Безвольное тело обмякло, голова свесилась на плечо, короткие волосы разметались. Казалось, девушка спала, но сон этот был слишком глубоким, слишком пугающим.

Арвид шагал быстро, не замечая ни встречных слуг, ни их испуганных взглядов, ни того, что сам он до сих пор в дорожной пыли.

В покоях Иллариты он осторожно опустил её на кровать, поправил подушку, укрыл одеялом. Только тогда позволил себе выдохнуть.

— Пришёл лекарь? — спросил он у застывшего в дверях слуги.

Тот отрицательно мотнул головой.

— Я послал за ним мальчишку, — взревел граф. — Где его духи носят?! Живо найти и привести!

— Мальчишку? — осторожно уточнил слуга.

— Лекаря! — рявкнул граф.

Лакея словно ветром сдуло.

Арвид сел на край кровати, взял холодную руку Иллариты в свои. Кожа девушки была бледной, дыхание — слабым, едва заметным.

«Главное, что она жива,— твердил он себе. —Сейчас придёт целитель и скажет, что всё хорошо, леди просто спит. Если бы проклятая прачка собиралась её убить, то сделала бы это сразу, а не пыталась куда-то увезти. Это происки моего брата?»

Он задумался.

«Но какой Виллему теперь прок от Лариты, ведь они больше не супруги!? И даже если бы он её вернул, это ничего не изменило бы. Духи не благословят их повторный брак и не позволят его заключить заново. Разве что… Разве что брат собирался держать Иллариту взаперти, пока она не родит ему ребёнка, а потом явиться к графу Пьетро и потребовать признать внука? Бред, конечно, но… Но от Виллема теперь можно ждать чего угодно — я уже ничему не удивлюсь. Другой вариант — Иллариту попытался выкрасть один из претендентов на её руку. В любом случае, она в большой опасности!»

Дверь распахнулась, впуская запыхавшегося лекаря, которого, похоже, выдернули прямо из постели — на мужчине был мятый колпак и криво завязанный халат.

— Что с леди, ваше сиятельство? — спросил он, опускаясь на колени у кровати.

— Точно не знаю, но предполагаю, что её опоили каким-то зельем. Преступницу ещё не допрашивали — всё случилось буквально полчаса назад.

Лекарь нахмурился, взял руку Иллариты, пощупал пульс. Затем приподнял веко, заглянул в глаза и склонился, принюхиваясь к губам.

— Сонный порошок, — произнёс уверенно. — Он совершенно безвреден, если не дышать им долго. Часов через десять — двенадцать леди без последствий проснётся сама.

— Вы уверены? — Арвид боялся расслабиться.

— Клянусь духами, ваше сиятельство. Я таких случаев за свою

Арвид кивнул, чувствуя, как напряжение отпускает.

— Хорошо. На всякий случай останьтесь пока в замке, чтобы не пришлось снова бегать. Ты, — слуге, — проводи господина целителя в гостевую и обеспечь ему всё, что он попросит.

Лекарь помялся, не решаясь напомнить лорду, что он и так живёт неподалёку — всего на расстоянии полёта стрелы от ограды замка. Но потом он внимательно прошёлся взглядом по лицу графа и решил, что от него не убудет.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — и целитель отправился за молчаливым лакеем.

Но один на один с Илларитой Арвид оставался совсем недолго. Не прошло и минуты после ухода лекаря, как в дверях появилась горничная — та самая, молодая, шустрая, что всегда прислуживала графине. Она была бледна, губы девушки дрожали.

— Милорд, — прошептала она, — что с леди?

— Ей дали сонный порошок, но миледи вне опасности — она просто спит, — Арвид говорил тихо, но твёрдо. — Прекрати скулить, никто не умирает! Нельзя, чтобы граф Пьетро услышал о нападении на дочь, ведь ему совершенно противопоказано волноваться. Иди и предупреди остальных слуг — чтобы у меня ни звука!

— Но, милорд…

— Ты слышала меня. — Он посмотрел на неё так, что горничная опустила глаза. — Бегом передай мой приказ экономке и дворецкому, а они пусть донесут до каждого, кто находится в замке. И тут же обратно — на тебе уход за миледи, поняла? Я пришлю ещё двух слуг — охранять дверь. И чтобы никто, слышишь, никто не входил без моего разрешения.

— Слушаюсь, милорд.

Арвид вышел в коридор и уже хотел спуститься вниз, чтобы лично проверить, хорошо ли охраняют прачку и заодно её допросить, но на лестнице столкнулся с графом Пьетро и понял, что опоздал. Судя по встревоженному виду его сиятельства, до него уже явно донеслись последние новости.

Де Монтерей с тревогой осмотрел Пьетро, но тот выглядел достаточно бодро, хоть и был бледноват. Впрочем, румянца на щеках графа уже давно никто не наблюдал.

Старик стоял, опираясь на трость, и смотрел тяжёлым, нечитаемым взглядом.

— Что случилось, лорд Арвид? — спросил он у молодого мужчины. — Я услышал шум, выглянул в окно и увидел, как ты несёшь мою дочь на руках.

Арвид опустил голову.

— На Лари напали, ваше сиятельство.

— Кто?!

— Прачка, милорд. Она то ли подсыпала леди сонный порошок, то ли бросила его ей в лицо. Я ещё не допрашивал, просто велел запереть и охранять, чтобы не сбежала.

— Покушение? — голос графа дрогнул.

— Думаю, Иллариту хотели выкрасть. Прачка спрятала миледи под бельём и везла его якобы на речку — полоскать. А вместо речки, предполагаю, планировала пересечь границу.

— Лорд Виллем? — быстро спросил Пьетро.

— Скорее всего, — кивнул Арвид. — Узнаю точно, когда допрошу похитительницу.

Пьетро побледнел, покачнулся, но удержался на ногах, вцепившись в трость.

— Как он узнал… как он проник…

— Деньги, ваше сиятельство, — Арвид говорил глухо, с горечью. — Угрозы, шантаж или иной из десятка способов заставить людей играть на его стороне. К сожалению, мой брат не брезгует ничем, если ему нужно достичь своей цели.

Граф молчал, глядя в пол. Потом поднял голову.

— Как Лари?

— Сейчас она просто спит. Лекарь сказал, что примерно через двенадцать часов леди проснётся, и что никаких последствий для её здоровья не будет.

— Слава духам, — прошептал Пьетро. — Слава духам!

Он помолчал, собираясь с мыслями, потом произнёс:

— Пойдём. Нам нужно поговорить. Без свидетелей.

Глава 27

Они прошли в кабинет графа — небольшую, уютную комнату с тёмными панелями на стенах, тяжёлыми портьерами и камином, в котором догорали угли.

Пьетро опустился в кресло, указал Арвиду на стул напротив.

— Ты знаешь, я не привык слишком откровенничать, — начал он, — но время сейчас такое, что жаловаться бесполезно, а молчать — опасно. Я стар, Арвид! Стар и уже давно серьёзно болен. Боюсь, дни мои сочтены.

Граф попытался возразить, но Пьетро остановил его.

— Не спорь, лорд! Ты знаешь, что я прав, так к чему отрицать очевидное? Я это знаю, лекари это знают, даже Лари это знает, хотя молчит. Мы — взрослые люди, и должны встречать угрозы лицом, а не спиной.

— Ваше сиятельство…

— Позволь мне договорить, лорд Арвид де Монтерей! Я боюсь не за себя, я боюсь за дочь. Виллем не успокоится — не мытьём, так катаньем будет добиваться своего. Сегодня его остановили, предательница схвачена, но завтра он может найти нового предателя. Мы закрыли границу от внешнего врага, но она не защитит от тех, кто уже внутри. Люди слабы, а твой брат, граф, коварен и упрям. Он не остановится…

— Мы найдём…

— Мы найдём? — перебил Пьетро. — А если не найдём? Если в следующий раз никто не будет жалеть леди и даст ей уже яд, а не безобидное сонное зелье?

Арвид замолчал, признавая, что его сиятельство прав.

— Я думал об этом, — продолжал Пьетро. — Думал дни и ночи, понимая, что после моей смерти дочь останется без защиты.

Арвид вскинул голову, но старик снова остановил его жестом.

— Дослушай уже, куда ты торопишься? Итак, после моей кончины Илларита останется один на один с алчущими добраться до богатств графства женихами и спятившим герцогом де Эмер. Разумеется, ты будешь её защищать, но ты, граф, не родственник Лариты и не имеешь права голоса. Тебя просто никто не будет слушать. Есть только один способ защитить Лари от поползновений касика и остальных, включая твоего брата.

Граф вздохнул.

— Новый брак.

И каждое из этих двух слов камнем упало, придавив Арвида своей силой.

— Что? — он поднял голову, не веря своим ушам.

— Нужен новый брак, — повторил граф. — Пока Ларита считается свободной, пока она единственная и незамужняя наследница Сафира, на неё будут охотиться. Как я говорил, Виллем далеко не единственный, другие жаждущие прибрать к рукам и мою дочь, и Перекрёсток, тоже не дремлют. Но если она выйдет замуж за человека, который сможет её защитить, у которого будет сила и власть… Они отступят. Потому что пойти против законного супруга — не то же самое, что противостоять беззащитной женщине.

— Но она не хочет замуж, — возразил Арвид. — Она сама говорила — в брак больше ни ногой. И после того кошмара, который устроил ей мой брат, это совсем не удивительно.

— Она не хочет замуж за тирана, — поправил его граф. — За того, кто будет её унижать и женится не ради неё самой, а ради наследства. А если предложить

Пьетро смотрел на Арвида в упор.

— Ты понимаешь, о ком я говорю?

Молодой лорд опустил глаза.

— Я люблю вашу дочь — в этом вы правы, но я не ровня ей! Я изгнанник, ваше сиятельство. У меня ничего нет — ни замка, ни земель, ни богатства. Только имя, и то проклял собственный брат.

— Это честное имя, граф де Монтерей, — твёрдо произнёс Пьетро, внимательно глядя на Арвида. — Ты не бастард, а младший сын герцога, брат правителя соседнего государства. Оказывая мне неоценимую поддержку и постепенно взяв на себя почти все мои заботы, ты не один месяц следил за арендаторами, решал хозяйственные вопросы и даже, с моего разрешения и от моего имени, заключал торговые и иные сделки с другими странами.

Показав себя ответственным человеком, ты заботился о графстве так, как сделал бы это я сам. Спасая мою дочь и оставаясь рядом, когда ей была необходима поддержка, ты проявил свои лучшие качества и показал, что тебе можно доверять. Заботясь о Лари без всякой корысти, не требуя никакой награды, ты заслужил моё уважение, — граф ненадолго замолчал, пристально вглядываясь в молодого человека. — Я не слеп, Арвид: всё время, что ты здесь живёшь, я наблюдаю за вами и вижу, как ты смотришь на Лариту и как она смотрит на тебя. Исходя из всего этого, я пришёл к выводу, что только тебе могу доверить и свою дочь, и судьбу своего графства.

Арвид молчал, не зная, что ответить.

— Я не тороплю, — добавил Пьетро. — Дай Илларите время очнуться, прийти в себя. Потом поговори с ней — не как граф с леди, а как мужчина с женщиной. А потом… потом пусть она решит. Но я хочу, чтобы ты знал: я не против и с радостью благословлю этот брак, если вы оба согласны стать супругами.

Он поднялся, опираясь на трость, и положил руку на плечо Арвида.

— Думай. Время уходит.

И вышел, оставив Арвида одного.

Граф де Монтерей сидел в кресле, глядя на догорающие угли, и не мог поверить в то, что только что услышал.

«Отец Лари готов нас благословить, но захочет ли она выйти за меня? Мил ли я ей, или она видит во мне только друга и защитника? Духи, что же мне делать? Больше всего на свете я хотел бы назвать её своей и служить ей всю мою жизнь. Но… Я ведь родной брат Виллема! Вдруг Илларита не захочет иметь никаких дел с нашим родом? Решать ей… Граф Пьетро прав: она в опасности, и только он самим своим существованием удерживает врагов на расстоянии. Но я не стану давить или уговаривать, пусть Ларита решает сама. В любом случае, я её не оставлю и буду защищать до последнего — не важно, в каком качестве: супруга, друга или просто знакомого».

Арвид встал, подошёл к окну, глядя на заходящее солнце.

«Завтра, — мысленно добавил он. —Завтра, когда она проснётся, я всё ей скажу. А там — будь что будет».

* * *

Сознание возвращалось медленно, тягуче, будто она пробиралась сквозь что-то вязкое, как мёд, — каждый миг давался с трудом, каждое ощущение возвращалось в тело по крохам.

Первые несколько мгновений Илларита не могла понять, где находится и что с ней произошло. Глаза не слушались, веки казались налитыми свинцом, издалека доносились чьи-то шаги и приглушённые голоса, а знакомый с детства запах трав — тот самый, который матушка заваривала в успокоительном сборе — помогал ей удержаться на грани между сном и явью.

«Я дома, —пронеслось в голове, когда сознание окончательно прояснилось.— Я в своей комнате и в своей постели».

Собравшись с силами, она с трудом разлепила веки.

Рядом с кроватью, застыв в тревожном ожидании, стояла горничная. Её усталый вид и заплаканные глаза выдавали долгие часы, проведённые у постели графини.

— Леди! — всхлипнула девушка, и в голосе её прозвучало такое облегчение, будто с плеч свалилась непосильная ноша. — Леди, вы очнулись! Слава духам, слава духам…

— Что случилось? — спросила Илларита, с удивлением замечая, что её голос звучит хрипло, будто она долго молчала или громко кричала. — Почему я здесь? Я помню… пошла в конюшню, потом… потом прачка…

Она замолчала, и память, словно прорвав плотину, хлынула потоком образов, которые сталкивались и накладывались друг на друга.

Раннее утро, ещё прохладное, с лёгким туманом над травой. Морковки для лошадей — она помнила, как сжимала их в руках, ощущая шершавую кожицу. Крепыш, тычущийся тёплой мордой в ладонь, и Незабудка, нетерпеливо перебирающая копытами, требующая угощения. А следом — женщина, выбегающая из-за угла с испуганным лицом, её мольба о помощи, дрожащий голос.

«Миледи, умоляю, взгляните сами! Испорчено тонкое бельё, экономка вычтет с меня, детям будет нечего есть…»

И она поверила! Пошла за ней, желая помочь, желая защитить бедную женщину от несправедливого наказания. А вероломная прачка — той женщиной была Лидея, Илларита вспомнила имя предательницы, и оно обожгло изнутри горьким осознанием обмана — резким движением бросила ей в лицо горсть белой пыли.

«Поздно, —успела тогда подумать Лари, чувствуя, как мир вокруг начинает расплываться и терять чёткость. — Уже поздно».

А потом наступила пустота — ни мыслей, ни снов, ни страха. Только провал, из которого она не могла выбраться, сколько бы ни пыталась.

— Меня… отравили? — спросила Илларита, пристально глядя на горничную, будто та могла дать ответ на все вопросы, мучившие её.

— Усыпили, миледи, — ответила девушка, вытирая слёзы краем передника. — Прачка подсыпала вам сонный порошок.

— Зачем? — изумилась графиня, хотя в глубине души уже догадывалась об ответе.

— Говорят, Лидея задумала страшное, — горничная понизила голос, оглядываясь на дверь, будто боялась, что их могут подслушать. — Она собиралась вывезти вас из замка и передать в руки бывшего супруга. Но граф Арвид вовремя подоспел и спас вас. Принёс в замок на руках, никому не позволил даже прикоснуться, а потом велел запереть ту мерзавку в подвале и никого к ней не пускать.

Илларита прикрыла глаза, чувствуя, как внутри поднимается волна облегчения, смешанного с ужасом — облегчения от того, что всё обошлось, и ужаса от осознания того, на что способен бывший муж.

«Снова лорд Арвид, —пронеслось в голове, пока она перебирала в памяти события последних месяцев. — Сколько раз он уже меня спасал? Сначала вытащил из реки и принёс в свой дом, позволив прийти в себя и оправиться от пережитого.

— Где милорд? — спросила она, пытаясь приподняться на локтях, хотя тело ещё плохо слушалось.

— Граф Арвид здесь, в замке, — ответила горничная, поспешно подхватывая подушку и поправляя её за спиной леди. — Он не отходил от вас всё это время, только недавно вышел. Думаю, не пройдёт и часа, как его сиятельство вернётся.

— Хорошо, — Илларита перевела дух, собираясь с мыслями. — Тогда помоги мне встать и привести себя в порядок.

Через некоторое время, уже умытая, причёсанная и одетая в чистое платье, графиня сидела у окна. И рассеянно смотрела на сад, где ещё недавно гуляла с Арвидом — кормила рыбок в пруду, слушала неспешные рассказы о детстве, смеялась над его забавными историями.

«Как я могла быть такой глупой? —думала она, перебирая в памяти каждую встречу, каждый разговор, каждый случайный взгляд. — Как я могла так долго не замечать, что он для меня давно уже не гость, не брат Виллема, а…»

Она не договорила, потому что в дверь постучали.

— Войдите! — отреагировала девушка.

Створка отворилась, и на пороге показался тот, о ком она только что думала.

Граф выглядел уставшим — под глазами залегли тени, волосы были слегка растрёпаны, а камзол помят, будто он не раздевался прошлой ночью. Однако, увидев её сидящей у окна, он остановился, и лицо его просветлело, словно солнечный луч разогнал тучи.

— Мне сказали, что вы проснулись, — произнёс он тихо, будто боялся спугнуть хрупкое спокойствие этого момента. — Не могу выразить словами, как я рад, что вы, леди, в добром здравии. Как ваше самочувствие?

— Благодаря вам — прекрасное, — ответила Илларита, чувствуя, как сердце пускается в галоп. — Горничная рассказала, что вы снова меня спасли.

Арвид сделал ещё один шаг, но не решился подойти близко — остановился у двери, держась на почтительном расстоянии. Будто напоминая себе, что это спальня леди, а он — не её родственник.

«Хватило того,— подумал он, — как я при слугах обращался к ней по уменьшительному имени и звал на «ты». Я обязан заботиться о её репутации, а не создавать поводы для сплетен».

— Я сделал то, что должен был, — произнёс вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Не больше.

— Не больше? — переспросила Лари, опуская глаза, и в голосе её послышалась едва уловимая горечь. — Вы вытащили меня из реки, приютили, защитили от брата, привезли домой, а теперь спасли от похищения. И вы говорите — не больше? Без вас, милорд, я была бы давно мертва — или сидела бы в плену у герцога.

— Я не ищу награды, леди, — ответил граф де Монтерей, и в голосе его прозвучала такая искренность, что у Иллариты перехватило дыхание. — И если бы понадобилось, то сделал бы всё это ещё не один раз.

— Почему? — спросила она, пристально глядя на него. — Почему вы так поступаете?

— Потому что я…, — он запнулся, подбирая слова, а потом выпалил, будто нырнул в прорубь с головой, отбросив все сомнения: — Потому что вы… потому что я не могу иначе. Но это потом, а сейчас… Миледи, я пришёл, чтобы поговорить с вами.

— О чём? — Илларита показала на кресло. — Только сначала присядьте, чтобы мне не приходилось задирать голову.

Арвид смутился — он оставался на ногах, чтобы оградить Лариту от сплетен — как же, холостой лорд в спальне незамужней леди!

А оказалось — создал ей неудобство.

Двумя большими шагами он добрался до кресла и аккуратно опустился в него, стараясь держать спину прямо, а руки положив на подлокотники.

Разговор предстоял не из простых, поэтому граф решил начать издалека, осторожно подбирая каждое слово.

Глава 28

— Его сиятельство, граф Пьетро, вчера, пока вы спали, пригласил меня в свой кабинет, — произнёс он, глядя на неё внимательно и тревожно. — И без обиняков объявил, что умирает.

Илларита ахнула, прижав ладони к щекам.

— Ваш отец относится к этому спокойно, — продолжил Арвид, стараясь говорить мягко, но не сюсюкая. — Он понимает, что его болезнь неизлечима, и готов к неизбежному концу. Но его беспокоит ваша судьба и будущее страны. До сих пор и то, и другое было в относительной безопасности, потому что за вашей спиной и на страже границ стоял авторитет графа де Сафир. Но когда его сиятельства не станет, соседи отбросят все церемонии и приступят к действиям. Кто-то ограничится осадой вашего, леди, сердца, а кто-то рискнёт напасть на графство и силой завладеть правами на него и на вашу руку. Вы понимаете, о чём я?

— Да, — медленно произнесла она, чувствуя, как внутри всё холодеет от осознания того, что её худшие опасения становятся почти явью. — Я и сама об этом думала, но надеялась, что папа… что он…

Она не договорила, с трудом удержав слёзы.

Прохладный, деловой и несколько отрешённый тон Арвида её пугал. Почему он ведёт себя с ней так официально и отстранённо? Ведь они уже давно общались не как чужие друг другу лорд и леди, а как давние и добрые знакомые — и даже друзья…

— Разумеется, я вас не оставлю, — продолжил граф. — Я буду защищать вас до последней капли крови, без колебаний отдам жизнь за ваше спокойствие и свободу. Но, боюсь, моя персона сама по себе никого из претендентов не остановит. Это не значит, что я отступлю или сбегу — вовсе нет. Меня беспокоит только одно: как вам помочь, как надёжно защитить, чтобы никто не посмел на вас посягать. Должен быть выход!

Девушка нахмурилась, задумавшись на несколько мгновений, а потом её лицо просветлело.

— Надо сходить в храм и спросить духов, — сказала она уверенно. — Предки обязательно подскажут. Вы проводите меня?

— Конечно! — и он тотчас поднялся на ноги.

Лари благодарно улыбнулась и отошла, чтобы накинуть на голову лёгкий шарф, тщательно скрывая волосы. Те ещё не отросли до прежней длины, а показывать их короткими перед духами ей казалось непочтительным. Затем она открыла шкатулку с украшениями и ненадолго замерла, размышляя, какое из них взять в дар.

Перебрав несколько вариантов, она выбрала то, на которое её взгляд упал первым — фамильное кольцо, которое, по преданиям, принадлежало ещё её

«Я хочу получить ответы на очень и очень важные вопросы, —подумала Ларита, сжимая кольцо в ладони. — Поэтому и плата должна быть соответствующей. Это кольцо мне очень дорого — как память, как символ, как благословение женщин моего рода. Духи поймут, что я пришла не с пустыми руками и не с пустыми словами».

Арвид молчал, не подгоняя и не отвлекая, — он понимал, что такой выбор требует времени и сосредоточенности. А потом, так же не говоря ни слова, проводил леди к храму, сам оставшись снаружи у входа. Прислонился плечом к каменному косяку и приготовился ждать.

Илларита вошла внутрь и постояла несколько секунд, пока глаза привыкали к полумраку. А потом направилась к алтарю, чувствуя под ногами холодный каменный пол.

В храме было тихо и пустынно — только световые шары под потолком горели тускло, отбрасывая длинные, причудливые тени на стены. Алтарный камень в центре сиял ровным холодным светом.

Илларита положила фамильное кольцо в углубление для даров, затем опустилась на колени, сложила руки на груди и закрыла глаза, стараясь успокоить дыхание и отогнать посторонние мысли.

— Духи предков, — прошептала она, и голос её, отражаясь от каменных сводов, разнёсся по храму тихим эхом. — Я пришла просить у вас совета. К сожалению, мой отец умирает, и когда его не станет, я останусь одна. Женихи осаждают замок, требуя моей руки, а герцог де Эмер до сих пор не успокоился и уже пытался меня выкрасть. Я не знаю, где искать спасения. Помогите мне, укажите путь.

Тишина длилась бесконечно — или так только казалось Ларите, застывшей в напряжённом ожидании.

А потом воздух дрогнул. Световые шары под потолком вспыхнули ярче, замигали, и по храму прошёлся ветер — холодный, неживой, шевелящий волосы на голове и заставляющий кожу покрываться мурашками.

Звук пришёл ниоткуда и сразу отовсюду — шёпот, который складывался в слова и не имел одного источника, будто все предки говорили одновременно и в унисон.

— Спасение — в браке, — произнёс потусторонний голос, и в нём не было ни гнева, ни сочувствия — только спокойная, бесконечная мудрость, накопленная веками. — Только новый союз убережёт тебя от алчных претендентов. Только муж, которого ты выберешь сама, подарит тебе детей и счастье, сможет защитить свою семью и всё графство.

— Брак? — Илларита похолодела, чувствуя, как внутри поднимается волна паники. — Опять замуж? После того, что я пережила? Нет, духи, нет! Я не верю ни одному претенденту — никто из них не запал мне в сердце. Им нужна не я, а доступ к Перекрёстку. Должен быть другой выход! Пожалуйста, помогите мне!

— Графство не может оставаться без правителя, — ответили духи, и голос их звучал терпеливо, но непреклонно. — Ты — единственная наследница и обязана найти достойного преемника своему отцу, обязана продолжить род. Таков закон, таков порядок, и не в наших силах это изменить.

— Но где же я его найду? — воскликнула Илларита, чувствуя, как слёзы подступают к глазам и голос начинает срываться. — Верного, достойного, того, кому нужна в первую очередь я, а не моё наследство? Того, кто будет заботиться о графстве, как о своём собственном, кто будет думать о людях, его населяющих, а не о пополнении своего кармана? Таких людей во всём мире не найти… Я не знаю, кому верить, и не хочу снова стать игрушкой в чужих руках!

Ветер стих, словно духи задумались, взвешивая слова. Световые шары погасли почти полностью, оставив только тусклое, едва заметное мерцание — будто предки давали ей время осмыслить услышанное.

А потом голос заговорил снова — тише, мягче, почти ласково, как когда-то давно, в детстве, говорила с ней мать.

— Спасение — совсем рядом, дитя, — прошелестело под сводами храма. — Совсем рядом. Только сними пелену с глаз. Протяни ему руку — и разреши себе стать счастливой.

— Я не понимаю, — прошептала Илларита, и голос её дрогнул от напряжения. — О ком вы говорите?

— О том, кто уже давно рядом и уже не раз спасал тебя. Кто не просил награды и жертвовал собой ради твоей безопасности. Кто смотрит на тебя так, будто ты — солнце, которое освещает его путь.

Илларита замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

В голове одна за другой замелькали картины, сменяя друг друга, будто кто-то перелистывал страницы книги её жизни. Охотничий домик, где она очнулась после падения в реку — и Арвид, склонившийся над ней, перевязывающий раны. Дорога к границе, где они вдвоём ехали на старом уставшем мерине, тяжело шагающим под двойной тяжестью. Арвид, который шептал ей тогда: «Держитесь, леди, мы обязательно успеем». Его руки, сжимавшие поводья, его голос, который звучал спокойно, даже когда вокруг витала опасность.

«Неужели…, —подумала она, и мысль обожгла, заставив кровь прилить к щекам. — Неужели они говорят о нём?»

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

— Вы… вы имеете в виду графа де Монтерея? — спросила она, едва шевеля губами.

— Ты сама назвала его имя, — ответили духи, и в их голосе послышалось что-то похожее на одобрение. — Твоё сердце нашло ответ, дитя!

— Но он…, — Илларита запнулась, чувствуя, как к лицу приливает жар, а руки начинают дрожать. — Он никогда не говорил… никогда не показывал… Я видела, что он благороден и смел, но была уверена, что граф относится ко мне как к другу или как к сестре.

— Ты слепа, дитя, — вздохнули духи, и в этом вздохе слышалась вековая усталость от человеческой глупости. — Совсем слепа. Граф давно любит тебя — отчаянно, безнадёжно, без надежды на взаимность. Он готов умереть за тебя и готов жить для тебя, но молчит, потому что боится.

— Чего же он боится? — прошептала Илларита, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Неужели я такая страшная?

— Глупышка! Он боится быть отвергнутым, — ответили духи. — Думает, что после герцога ты никогда не посмотришь на него как на мужчину, и не поверишь его чувствам. А ещё он не хочет на тебя давить, боится обидеть или огорчить. И хотя твой отец прямо предложил ему руку дочери, граф не захотел этим воспользоваться. Он ответил, что ты сама должна решить — настаивать и принуждать он не будет.

Илларита уронила лицо в ладони, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями — облегчением, страхом, надеждой и ещё чем-то огромным, чему она пока не могла дать имя.

— Я тоже…, — прошептала она, чувствуя, как слова сами срываются с губ. — Я тоже люблю его и думала, что

— Ох уж эти влюблённые! — в голосе духов послышалась усмешка, но не злая, а скорее добрая, снисходительная. — Сколько веков мы наблюдаем за вами, и каждый раз одно и то же. Вы боитесь говорить прямо, боитесь признаваться, боитесь первыми протянуть руку. А время уходит! Сколько разбитых сердец и несчастных судеб случилось из-за нерешительности и пустых страхов… Ведь всё могло бы быть иначе, если бы хоть один из вас нашёл в себе смелость сделать шаг навстречу. Иногда для счастья достаточно одного слова — но чаще всего это слово остаётся не произнесённым. Учись не терять время даром, дитя! Не прячь чувства за гордостью и сомнениями — жизнь слишком коротка для упущенных возможностей.

— Что мне делать? — подняла голову Илларита, чувствуя, как слёзы высыхают, и внутри разливается решимость.

Иди к нему и скажи, что чувствуешь, — напутствовали духи. — Не жди, пока он соберётся. Не выбирай подходящего часа и не надейся, что судьба будет бесконечно подталкивать вас друг к другу. Действуй сама — вы оба заслужили счастье, а граф слишком тебя любит и слишком боится обидеть или оскорбить своим признанием. Иди к нему!

Илларита поднялась с колен, чувствуя, как внутри разливается тепло, будто кто-то зажёг маленький огонёк в самой глубине души.

— Хорошо, — сказала она твёрдо, уже не сомневаясь в правильности этого шага. — Я… я постараюсь!

— Поспеши! — напутствовали духи, и голос их зазвучал настойчивее и почти тревожно. — Время работает против вас. Недостойный просто так не успокоится — рано или поздно он обязательно найдёт новый способ до тебя добраться. Сейчас или никогда, Илларита!

Храм погрузился в полумрак, разбиваемый лишь неярким светом из маленьких окон под самым потолком. И воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в святилищах — наполненная невидимым присутствием тех, кто ушёл, но остался рядом.

Кольцо исчезло из углубления для даров — духи приняли жертву. Алтарь снова стал холодным и мёртвым, будто ничего не произошло.

Илларита перевела дух, вытерла остатки слёз и, расправив плечи, направилась к выходу — туда, где ждал Арвид.

Глава 29

Илларита вышла из полутемного храма, и глаза её невольно прищурились от слишком яркого солнечного света. Может быть, поэтому она не сразу увидела Арвида и даже на долю мгновения испугалась, что граф не стал ждать, что он ушёл.

Но тут мужчина шевельнулся, и она рассмотрела, что лорд, оказывается, стоит у стены, прислонившись плечом к тёплому от солнца камню. Он смотрит куда-то вдаль — в сторону замка, чьи башни виднелись над верхушками старых лип, окружавших храмовую площадь.

Его поза казалась расслабленной, почти ленивой, но Илларита сразу заметила, как напряжены его плечи, а пальцы правой руки, опущенной вдоль тела, чуть заметно подрагивают, выдавая внутреннее волнение.

Стоило ей сделать первый шаг, как граф обернулся, тотчас выпрямился и, оттолкнувшись от стены, шагнул навстречу — быстро, но не суетливо.

— Всё в порядке? — спросил он, вглядываясь в её лицо. — Что сказали духи?

Его голос звучал ровно, даже спокойно, но Илларита слышала эту едва уловимую дрожь, которая пряталась за кажущейся невозмутимостью, — словно он боялся услышать то, что она принесла. И одновременно не мог дождаться, когда она заговорит.

Молодая женщина подняла голову, собираясь ответить, — и в этот миг их взгляды встретились.

Странно: раньше подобное происходило не раз, но именно сегодня Лари почувствовала, будто в неё ударила молния. И мир вокруг перестал существовать.

Исчезли и липы, и каменная дорожка, и храм за её спиной, и даже солнечный свет, только что мешавший зрению. Остались только его глаза — серые, с тёмной каймой вокруг радужки, смотревшие на неё с отчаянной надеждой и еле сдерживаемым страхом.

«Он по-настоящему переживает, — поняла она вдруг с ошеломляющей ясностью. —Не просто волнуется, а боится, что духи не дали ответа. Или что этот ответ ему не понравится».

И в то же мгновение Илларита осознала, насколько тяжело сейчас у графа на душе, как сильно он за неё беспокоится и как давно уже носит в себе то, о чём не смеет говорить вслух.

Чувство это было таким острым, почти физически ощутимым, что она на миг растерялась.

— Духи сказали…, — начала она и запнулась.

Арвид замер, почти не дыша, чтобы не спугнуть её своим нетерпением.

Лари сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и в тот же миг краем глаза заметила, что у каменной лестницы, о чём-то перешёптываясь и поглядывая в их сторону, замерли два жреца. Чуть поодаль, прислонившись к колонне, скучал служка. А по площади мимо храма то и дело сновали прихожане и просто бегущие по своим делам подмастерья, хозяйки, вездесущие мальчишки и прочий люд.

Каждый из них, разумеется, рассмотрел наследницу и милорда. И сегодня непременно поделится с домашними и друзьями, что видел, как граф де Монтерей и леди Илларита о чём-то горячо беседуют у храмовых стен.

Ларита похолодела, осознав, что они здесь — как на ладони. Каждое слово, каждый жест, каждое движение — всё на виду, всё может быть перетолковано и пересказано.

«Духи, я чуть не совершила глупость!— подумала она, чувствуя, как внутри нарастает паника. —Разговор не терпит отлагательства, но… Я не знаю, как лорд отреагирует на моё предложение. Он ведь может оскорбиться и отказаться! Тогда я сгорю от стыда, и свидетели позора мне точно не нужны».

Она представила, как завтра по замку и всему графству разлетится весть: леди Илларита сама делала предложение графу де Монтерей, а он…

«Нет, никаких бесед у всех на глазах! Нужно подумать, где я смогу говорить, не оглядываясь по сторонам и не боясь, что каждое слово станет достоянием общественности. Но при этом наше уединение не должно выглядеть как тайное свидание».

Вернуться в замок? Да. Но не в гостиную, не в столовую и не в кабинет его сиятельства.

В сад? Там можно беседовать, прогуливаясь под сенью старых лип. Но в саду нет защиты от случайного взгляда из окна, а окон в замке много, любопытных глаз тоже.

И тут её осенило.

— Библиотека! — выдохнула она, чувствуя, как облегчение разливается по телу. — Там нас никто не потревожит — слуги заходят редко, только чтобы прибраться или поставить свежие чернила на стол. И это не вызовет подозрений: мало ли зачем лорду

Она перевела дух, словно с плеч свалилась тяжёлая ноша, и добавила уже спокойнее:

— Пойдёмте, милорд, я давно хотела показать вам кое-какие книги. И заодно… поговорим.

Арвид, заметив, как она на мгновение замерла и как её взгляд метнулся к храму, к жрецам, к прохожим, понял всё без лишних слов. Он кивнул, не задавая вопросов, и, слегка коснувшись её локтя, предложил:

— Тогда не будем терять времени. Я провожу вас.

Они отправились обратно к замку и вскоре оказались в библиотеке — просторной комнате с высокими потолками и стеллажами, уходящими вверх до самого свода. В дальнем углу, у зарешеченного стрельчатого окна, нашлось уютное местечко: невысокий диван, обитый тёмно-зелёным бархатом, и два кресла по бокам от низкого столика, где можно было, устроившись поудобнее, читать, не покидая хранилища.

Арвид, держась с безупречной вежливостью, дождался, пока Илларита опустится на диван, и лишь тогда занял одно из кресел — ровно напротив, чтобы видеть её лицо, но при этом находиться от леди на приличествующем расстоянии.

Сел и замер, давая Илларите возможность собраться с мыслями.

— Духи сказали, что моё спасение — в новом браке, — наконец выдохнула она, чувствуя, как щёки заливает краска, а сердце начинает биться ещё быстрее. — Я должна выйти замуж, иначе соседи разорвут графство на части или, что ничуть не лучше, лорд Виллем сумеет добиться своего.

Она не договорила, потому что увидела, как лицо Арвида на мгновение омрачилось, а глаза стали ещё более тревожными, словно он уже приготовился к тому, что сейчас последует список претендентов на её руку.

Но следующие слова Иллариты застали его врасплох — он ожидал чего угодно, только не этого. Она вновь сумела его потрясти, сказав то, что ни одна леди не говорит первой…

— Я предлагаю вам союз, — произнесла Лари, тщательно подбирая слова, чтобы не задеть его мужское самолюбие, не поставить в неловкое положение. — Милорд, мы с вами оба сейчас словно в ловушке! Вас отверг собственный брат, вам некуда возвращаться. Меня пытаются сделать заложницей чужих интересов, и с каждым днём моё будущее становится всё более зыбким. Но всё зависит только от нас — станем ли мы смиренно ждать, когда кто-нибудь примет решение за нас, или наконец сами станем хозяевами своей судьбы?

Она перевела дух и — как в омут с головой:

— Вам нужен не просто дом, Арвид, а место, где вы будете полноправным хозяином, с которым придётся считаться не только соседям, но и герцогу де Эмер. Мне же нужен не просто муж и защитник — мне нужна опора и верность. Человек, на которого я смогу положиться в самый трудный час, который в любой ситуации выберет меня и интересы своего нового дома. Милорд, я хочу, чтобы этим человеком стали вы — и не как щит или стена, а как равный. Как тот, с кем я готова разделить свою жизнь.

Арвид слушал, не смея дышать — каждое слово Иллариты врезалось в его память, будто высекалось на камне, чтобы никогда не стереться.

Девушка замолчала и, порозовев, посмотрела на него с надеждой и тревогой в глазах.

И лорд понял, что наступил переломный момент: всё должно было решиться прямо сейчас! И этот миг мог либо разрушить между ними барьеры, сомнения и страхи, либо, напротив, превратить их в неприступную, прочнее любой горной гряды, стену.

Он осознавал, что Илларита сделала свой выбор — теперь ход за ним.

Граф медленно поднялся с кресла, чувствуя, как дрожат руки и как готовое вырваться наружу сердце колотится где-то в горле. Он обошёл столик, разделявший их, и опустился перед ней на одно колено — не потому, что этого требовал этикет, а потому, что иначе не мог. Потому что слова, которые рвались наружу, не вмещались в груди и шли из самой глубины его существа, из той её сокровенной части, где уже давно не осталось ничего, кроме любви к ней. Чувства, которое он так долго прятал и которое, наконец, больше не нужно было скрывать.

— Лари, — произнёс он, и голос его сорвался, превратившись в хриплый, едва слышный шёпот. — Ты не представляешь, как долго я пытался набраться храбрости, чтобы обнажить перед тобой свою душу. Даже не подозреваешь, сколько ночей я провёл без сна, перебирая в памяти каждую нашу встречу, каждую случайную улыбку и каждый взгляд, в котором мне чудилась надежда. Но я неизменно убеждал себя, что это самообман, что для тебя я навсегда останусь только братом Виллема — ближайшим родственником мужчины, который сделал твою жизнь невыносимой.

Он провёл дрожащей рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него следы многомесячной внутренней борьбы, и продолжил, уже не сдерживаясь, не подбирая слов — те лились сами, искренние и выстраданные:

— Я готов был умереть за тебя, даже не надеясь, что ты когда-нибудь узнаешь о моих чувствах, тем более не ждал взаимности. Для меня уже сама возможность жить рядом, довольствуясь твоей дружбой, твоим доверием, твоей благодарностью была высшей наградой! Я не мечтал о большем — только бы видеть тебя счастливой, только бы знать, что ты в безопасности. А ты… ты сейчас сказала то, что перевернуло весь мой мир: я нужен тебе!

Илларита смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Лари, я люблю тебя, — сказал Арвид, и в голосе его не было ни тени сомнения, только тихая, безграничная нежность. — Люблю с того самого дня, как впервые увидел на помолвке Милитты. Тебе тогда было всего шестнадцать — юная, светлая, совсем не похожая на жеманных девиц из высшего общества. Ты стояла в стороне от праздничной суеты, смотрела на Милитту с Виллемом, и в твоих глазах было столько тихой грусти и в то же время столько радости за сестру, что я не мог отвести взгляд.

Я подумал тогда: «Какая же она прекрасная и нежная… Когда ей исполнится восемнадцать, я сделаю всё, чтобы она стала моей женой».

Илларита прерывисто вздохнула.

— Но судьба распорядилась иначе, — продолжал граф, — сначала произошло несчастье с Милли, и мой брат словно сошёл с ума. А потом — я не успел ни подготовиться, ни воспрепятствовать — лорд Пьетро отдал Виллему твою руку. А я, младший, не посмел тогда перечить главе рода, не посмел идти против его воли. Да мне и некуда было бы привести жену, вздумай я украсть тебя у герцога!

Он замолчал, словно боясь спугнуть это хрупкое, только зародившееся доверие, и продолжил — голос его стал ниже, мягче, осторожнее, будто он нёс в руках переполненную чашу, и каждое лишнее движение грозило расплескать её содержимое.

— Тем горше было осознание, что для него ты была лишь ступенью к Перекрёстку! После вашей брачной ночи, терзаемый стыдом и ревностью, я уехал на рассвете, и следующие несколько месяцев не знал, как ты живёшь. А когда ты очутилась у меня в руках — без сознания, избитая, остриженная, едва живая — я корил себя, что не вернулся раньше.

Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него следы многомесячной внутренней борьбы, осторожно взял её ладони в свои и поднял голову.

— Ты — моя радость, мой свет и спасение! Я люблю тебя не за что-то, а просто потому, что ты есть, ведь без тебя мир теряет краски, а с тобой обретает смысл. Ты — моя жизнь, Лари! Я мечтаю засыпать и просыпаться рядом с тобой и делить радости пополам. И иметь право целиком брать на себя заботы и печали, ограждая тебя от всего, что может причинить боль. Я не обещаю тебе безоблачного неба — жизнь есть жизнь. Но обещаю — пока я рядом, тебя не коснётся одна буря.

Он осторожно сжал её пальцы.

— Ты спрашиваешь, согласен ли я? — голос его, сначала тихий и почти несмелый, вдруг окреп, наполнившись той решимостью, которая рождается не из гордости, а из глубины сердца, когда оно наконец находит свои слова. — Лари, я согласен тысячу раз — на всё, что ты можешь мне предложить, на каждое твоё условие, на каждый твой страх и на каждую твою надежду! Согласен сегодня, согласен завтра, согласен всегда — потому что с тобой я хочу быть и в радости, и в горе, и в богатстве, и в бедности, и в здравии, и в немощи.

Он продолжил, и в голосе его звучала такая теплота, что Илларита, сама того не замечая, подалась вперёд, будто пытаясь удержать каждое его слово прежде, чем оно растает в воздухе.

— Я буду не просто твоим мужем — я стану твоим другом, твоим защитником, твоей опорой, тем, кто не даст тебе упасть, когда путь покажется слишком трудным. Я буду любить тебя, пока бьётся моё сердце, а когда оно однажды остановится — любовь никуда не исчезнет, потому что ты для меня не просто женщина, а смысл жизни. Ты — весь мой мир, Лари!

Он отпустил её руки, поднялся и, не в силах больше сдерживать то, что рвалось наружу, притянул её к себе — осторожно, почти благоговейно, будто она была сделана из самого хрупкого стекла, и любое неловкое движение могло разрушить это долгожданное счастье.

— Будь моей женой, Илларита! Будь моей семьёй, моим домом, моей тихой гаванью, куда я всегда смогу вернуться, усталый и разбитый, зная, что меня ждут.

Она обвила руками его шею и прижалась щекой к его груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце, как сбивается его дыхание, как дрожат его руки, обнимающие её.

— Да, — выдохнула она куда-то в его камзол, боясь, что если поднимет голову, то расплачется и уже не сможет остановиться. — Да, Арвид, да! Я искала тебя так долго, порой уже отчаиваясь и думая, что такого просто не существует, но ты нашёлся, и теперь я точно знаю: кроме тебя, мне никто не нужен.

Он поцеловал её — долго, нежно и с таким жаром, будто она подарила ему не просто согласие, а целую вечность счастья, вечность любви, вечность того света и тепла, которых он был лишён все эти долгие, пустые и такие одинокие годы.

Они стояли, обнявшись, в тишине библиотеки, когда вдруг дверь мягко заскрипела, и на пороге появилась горничная.

Девушка на мгновение замерла, обнаружив графа и леди в столь компрометирующей позе, но, верная своему долгу, тотчас опустила глаза и, слегка кашлянув, чтобы привлечь внимание, произнесла:

— Леди Илларита, простите, но его светлость граф де Сафир просит вас и графа де Монтерея безотлагательно пожаловать к нему в кабинет.

Глава 30

Когда Илларита и Арвид, взявшись за руки, переступили порог кабинета, граф поднял на них усталые, но всё ещё зоркие глаза.

И в тот же миг его взгляд упал на сплетённые пальцы, которые никто из них даже не подумал разомкнуть перед дверью.

Облегчение, такое явное и такое долгожданное, разом смыло с его лица печать тревоги, и, откинувшись в кресле, он перевёл дыхание, будто только что с его плеч свалилась тяжёлая ноша.

— Слава духам, — произнёс он негромко, но с той глубинной искренностью, которая не нуждается в громких словах. — Я уже начал бояться, что вы не найдёте общего языка или что в последний миг один из вас передумает. Но, как вижу, мои страхи были напрасны.

Арвид и Илларита переглянулись, и девушка, почувствовав, как пальцы графа чуть заметно сжали её ладонь, улыбнулась — спокойно, без тени прежней тревоги.

— Мы всё решили, папа, — сказала она, подходя ближе. — Арвид сделал мне предложение, и я… я счастлива.

Граф Пьетро кивнул, жестом приглашая их сесть, и, когда они опустились на диван напротив, заговорил деловым, собранным тоном — тем самым, каким он, должно быть, обсуждал когда-то государственные дела с самыми влиятельными людьми континента.

— Я позвал вас не только для того, чтобы убедиться в вашем согласии, — сказал он. — Пришли тревожные вести, и медлить больше нельзя. Сегодня утром я получил послание от верных людей из столицы — к нам едет целая делегация от самого короля Эдуарда Третьего, правителя Срединного королевства.

Илларита почувствовала, как внутри всё холодеет, а Арвид, напротив, напрягся, словно готовясь к удару.

— Король Эдуард, — продолжал граф Пьетро, не сводя глаз с дочери, — уже несколько лет подыскивает себе невесту, но до сих пор ни одна из кандидаток его не устроила. Он человек властный, своенравный и не привык отказывать себе в желаниях. А теперь, прослышав о том, что ты свободна, он решил, что

— Но я не хочу за него, папа! — воскликнула Илларита, и голос её дрогнул. — Я даже не видела его никогда, но это не главное. Главное — я люблю Арвида, и никто другой мне не нужен!

Граф де Монтерей встал и, заступив вперёд, закрыл невесту от отца, словно тот мог бы ей навредить. И Пьетро мысленно порадовался за дочь — кажется, на этот раз он не ошибся с зятем!

Но прежде чем ощетинившиеся влюблённые опомнились и наговорили лишнего, он поднял руку, призывая к тишине.

— Я знаю о ваших чувствах, поэтому у нас нет времени на долгие приготовления. Мы должны провести обряд как можно скорее — в идеале сегодня, но, увы, это невозможно.

Он перевёл дыхание, собираясь с мыслями, и продолжил уже спокойнее, но всё так же твёрдо:

— У нас есть не больше трёх дней, и за это время мы подготовим всё необходимое: платье, угощение, храм. А гостей я приглашу лично — через зерцала, в самый последний момент, чтобы никто из недоброжелателей не успел помешать.

— Я хотела скромную свадьбу, папа, — призналась Илларита, теребя край рукава. — Только мы, только самые близкие. Сначала в храм, а потом праздничный обед в семейном кругу, без толп гостей…

— Без свидетелей? — перебил граф, и в голосе его прозвучала непреклонность, не терпящая возражений. — Без огласки? Дочь, ты не понимаешь, что не можешь выходить замуж тайно, будто ваш союз — это что-то постыдное, что нужно скрывать от общества. Если я соглашусь на камерный вариант обряда, то и герцог Виллем, и другие претенденты на твою руку будут иметь право оспорить его законность. Скажут, что брак заключён под давлением, что ты была не в себе, что…

— Но мы не можем пригласить всех! — воскликнула Илларита, вскакивая. — Мало того что на это уйдёт слишком много времени, которого у нас нет, так ещё это будет…

— Это будет огласка, — твёрдо сказал граф. — И только она убережёт тебя от дальнейших посягательств. И соседи, и купцы, и простой люд, и твой бывший муж — все до одного должны знать, что ты больше не свободна. Что ты вышла замуж, и никому не дано этого изменить.

— Но подготовка к торжественной свадьбе займёт недели, — попыталась возразить Илларита, чувствуя, как внутри нарастает паника. — А ты сам говорил…

— Подготовка займёт один день, — перебил граф, и в уголках его губ мелькнуло подобие хитрой, почти мальчишеской улыбки, — потому что я уже всё организовал. Приглашениями я займусь сам — как раз все ближние успеют приехать, а дальним достаточно будет оповещения.

— И когда обряд? — спросила Ларита.

— Он состоится уже послезавтра на рассвете.

Илларита замерла, не веря своим ушам.

— Что? — переспросила она, хотя расслышала каждое слово. — Послезавтра? Но…

— Никаких «но», — граф поднялся, опираясь на трость, и подошёл к ней. — Платье у тебя есть — то самое, которое ты хотела надеть на помолвку с Виллемом, но передумала и взяла другое. Оно так и висит в гардеробе, ни разу не надёванное. Арвиду я приказал подобрать камзол, брюки, рубашку из моих вещей — камердинер раз в полгода обновляет мой гардероб, я многое не то что сносить, даже один раз надеть не успеваю. Тем более что мы с тобой, граф, одного роста, так что проблем не будет. Свидетелей будет достаточно — наши соседи, кроме его светлости де Эмер, разумеется, и мои старые друзья, которые не разболтают раньше времени.

Он замолчал, переведя дыхание, и добавил тише, почти шёпотом:

— Я не хочу умирать, не увидев тебя счастливой, Лари. Не отнимай у меня этой радости.

Илларита почувствовала, как слёзы подступают к глазам, и, не выдержав, бросилась отцу на шею, обнимая его так крепко, как только позволяли силы.

— Я согласна, папа, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — Я всё сделаю, как ты скажешь. Только, пожалуйста, не умирай!

— Постараюсь, дочка, — ответил граф, гладя её по волосам дрожащей рукой. — Очень постараюсь. Королевская делегация прибудет не раньше чем через пять-шесть дней, так что они застанут уже свершившийся факт. И тогда даже Эдуарду придётся смириться — ведь брак с тобой уже заключён, и оспорить его он не сможет.

— А если он не смирится? — тихо спросил Арвид, и в голосе его послышалась та скрытая угроза, которую граф Пьетро, должно быть, слышал не раз за свою долгую жизнь. — Разумеется, я готов всеми средствами и силами защищать Иллариту, но, боюсь, ещё одного врага, тем более настолько могущественного, нам не потянуть. Я не хочу, чтобы графиня пострадала. Может быть, лучше после обряда нам с Лари на какое-то время уехать?

— Я думал об этом, — граф Пьетро перевёл взгляд на молодого человека, и в глазах его, усталых и выцветших, загорелся тот самый огонь, который некогда делал его грозой для соседей. — И решил сделать тебе, Арвид, особое предложение.

Граф де Монтерей переглянулся с Илларитой и, приобняв, притянул девушку к себе. Пьетро, заметив этот жест, одобрительно улыбнулся и продолжил.

— Прежде чем вы назовёте друг друга мужем и женой, — сказал он, и голос его зазвучал с той торжественной весомостью, которая не оставляла сомнений в серьёзности его намерений, — я передам тебе титул правителя Сафира. Ты станешь полноправным графом де Сафир — не регентом при наследнице, не консортом, а главой этого дома и хранителем Перекрёстка. Тогда твоё имя будет звучать так: граф Арвид де Сафир, урождённый де Монтерей.

Арвид, услышав эти слова, замер, не в силах поверить в то, что только что прозвучало, и даже Илларита, знавшая отца лучше других, посмотрела на него с изумлением, смешанным с благоговением.

— А когда ты примешь это имя, когда станешь его законным носителем, — продолжал граф, не обращая внимания на их растерянность, — никто — слышишь? — никто не посмеет посягнуть ни на твою жену, ни на земли, которые ты будешь защищать. Я передам тебе власть при жизни, чтобы после моей смерти не осталось ни малейшего повода для сомнений или споров. Ты будешь править не по праву супруга наследницы, а по праву старшего рода, и это полностью отсечёт любые поползновения на руку Иллариты и на доступ к Перекрёстку.

Он замолчал, давая Арвиду время осмыслить услышанное, и добавил уже тише, но

— Я не собираюсь умирать завтра, но и обманывать себя не хочу — дни мои сочтены. И я хочу уйти спокойно, зная, что моя дочь и моё графство в надёжных руках человека, которому я доверяю как самому себе. Ты, Арвид, заслужил это не только своей любовью к Лари, но и делами, которые уже успел совершить для Сафира.

Он помолчал, глядя на их сплетённые руки, и добавил, понизив голос:

— Кроме визита Эдуарда Третьего, у нас есть другая забота, и она, поверьте, не менее серьёзная. Ночью патруль поймал в лесу чужака, пытавшегося пробраться к замку. На допросе он признался, что его послал герцог де Эмер с заданием наняться на службу в наши конюшни.

У Иллариты перехватило дыхание, а Арвид, напротив, напрягся, словно готовясь к новому удару.

— Лорд Виллем знает, что ты любишь лошадей, дочка, — продолжал граф Пьетро, и голос его стал жёстче, будто он едва сдерживал давно копившуюся ярость. — Знает, что ты каждый день навещаешь Незабудку и Крепыша, что часто выезжаешь верхом. Он рассчитывал, что его человек сумеет подобраться к тебе во время одной из таких прогулок и похитить. Сам герцог не может переступить границу, но найти падкого на золото и не особенно щепетильного человека, и при этом не подданного Эмер, к сожалению, не так уж сложно. Очевидно, милорд уже не надеется вернуть тебя законным путём, поэтому перешёл к более грязным методам. Сначала был сонный порошок и прачка, теперь — подосланный конюх. Третий раз может стать фатальным.

Илларита почувствовала, как к горлу подступает тошнота, а перед глазами снова встаёт та самая картина — прачечная, белая пыль, летящая в лицо, и тьма, поглотившая её сознание.

— Три дня, — повторил Арвид, и в голосе его звучала не просьба, а требование. — Это слишком много! Мы должны успеть за два: один — на подготовку, вечером — оповещение, а обряд провести на рассвете следующего.

— Тогда на закате второго дня, — поправил его Пьетро. — Иначе наши гости просто не успеют прибыть. Им и так придётся сразу с дороги отправляться в храм.

— Вы правы, — согласился Арвид. — Значит, на закате. И, милорд, нужно будет усилить охрану замка, леса и всех троп, ведущих к границе. Как только до Виллема дойдёт слух о матримониальных планах короля Эдуарда, он может поторопиться.

— Я уже отдал соответствующие распоряжения, — ответил ему граф де Сафир. — Стражу удвоили, патрули будут ходить чаще. Но главное — вы должны быть готовы к тому, что эти дни станут самыми напряжёнными в вашей жизни. Никаких прогулок в одиночку, никаких походов в конюшню без сопровождения, никаких вечерних бесед в саду, где вас никто не видит! Я не хочу, чтобы Виллем или его приспешники сумели добраться до моей дочери и помешать вам стать супругами.

Он поднялся, опираясь на трость, и подошёл к окну, за которым медленно собирались тяжёлые сизые тучи. Затем повернулся, и в глазах его блеснули слёзы — те самые, которые он, старый воин, привык прятать ото всех, но сейчас не счёл нужным скрывать.

— Я рад, дети мои, — сказал он тихо, — что вы нашли друг друга. Рад, что моя дочь наконец сияет. И пусть духи предков благословят ваш союз и уберегут от всех бед, какие только могут случиться.

— Я сделаю всё, чтобы она никогда не пожалела о своём выборе, — сказал Арвид, и в голосе его было столько решимости, что Пьетро, взглянув ему в глаза, кивнул, не задавая лишних вопросов.

— Знаю, — ответил он просто, — потому и согласился. А теперь идите — готовьтесь к свадьбе. Времени у нас мало, а дел невпроворот.

Илларита подошла к отцу, обняла его, прижалась щекой к его плечу.

— Спасибо, папа, — прошептала она. — За всё спасибо.

— Будьте счастливы, — ответил он, гладя её по голове. — И пусть у вас всё получится. А я… я ещё побуду с вами.

Он отпустил дочь, и Арвид, взяв её за руку, повёл к выходу. В дверях они обернулись — граф Пьетро стоял у окна, глядя им вслед, и на губах его играла лёгкая, едва заметная улыбка, которую он не пытался скрыть.

Глава 31

Остаток дня прошёл в лихорадочной, почти невидимой постороннему глазу подготовке.

Слуги, сновавшие по замку с озабоченными лицами, делали вид, что занимаются обычными повседневными делами. Одни старательно и спешно натирали полы, другие чистили серебро или перебирали запасы в кладовых, и нет-нет да переглядывались, обмениваясь понимающими, почти заговорщицкими улыбками, будто каждый из них участвовал в чём-то важном и сокровенном.

Илларита, запершись в своих покоях, достала из дальнего угла гардеробной то самое платье, которое когда-то выбрала для помолвки с Виллемом, но в последний момент передумала надевать. Словно какое-то внутреннее чутьё подсказывало, что этот брак не принесёт счастья. И вот теперь оно лежало перед ней, ни разу не надетое, бережно хранимое для другого, более достойного дня.

Она разложила платье на кровати, осторожно разглаживая ладонями тончайшие складки, и сердце её замерло от восхищения. Воздушный шёлк цвета слоновой кости, расшитый серебряными нитями и нежными жемчужинами, словно сотканный из лунного света и утренней росы, ничуть не потерял своей свежести, будто терпеливо ждал именно этого часа, именно этого мгновения. Только теперь настроение у Иллариты было совсем иным — не тревога, не сомнения, не тот холодный страх, который сковывал её когда-то, а тихая, глубокая радость, переполнявшая её до краёв, и нетерпение, от которого перехватывало дыхание.

«Это платье никогда не видело горя,— подумала она, проводя пальцами по прохладной, струящейся ткани.— В этот раз я выхожу замуж по взаимной любви, и в этот раз всё будет иначе».

Арвид не находил себе места, меряя шагами кабинет и нервно перебирая в памяти события последних дней. Словно никак не мог поверить в то, что завтра, на закате, она станет его женой. Наконец-то его, навсегда, перед духами и людьми!

— Вы слишком нервничаете, ваше сиятельство, — заметил ему старый слуга. — Не переживайте, всё пройдёт хорошо.

— Я не переживаю, — соврал Арвид, хотя его выдавали и напряжённая поза, и взгляд, устремлённый в пустоту.

И этот слуга, хорошо знавший людей, только усмехнулся с той доброй, понимающей усмешкой, которая не нуждается в долгом знакомстве, чтобы заметить чужие тревоги.

Только ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату и длинные тени от деревьев легли на дорожки парка, граф Пьетро приступил к самому ответственному делу. Он сидел в своём кабинете перед раскрытой шкатулкой, где

Сверяясь со списком, составленным заранее, он одно за другим вызывал отражения тех, кто должен был засвидетельствовать брак его дочери и стать надёжной стеной против любых попыток оспорить этот союз.

Владелец соседнего государства, старый приятель, тот, кто не откажется приехать, даже если дорога займёт полдня!

Тот самый правитель Горного княжества, что сватался к Илларите, но получил отказ — пусть видит, что она выбрала другого!

Купеческая гильдия, чьи представители вечно толкались на Перекрёстке — пусть знают, что у графства теперь новый хозяин, способный постоять за свои интересы!

Когда пришла очередь последнего из списка, граф Пьетро на мгновение замер, чувствуя, как тяжелеет рука, сжимающая зерцало, но всё же, преодолев внутреннее отвращение, коснулся руны вызова. Поверхность диска пошла рябью, и через несколько ударов сердца в ней проступило бледное, осунувшееся лицо его светлости — с тёмными кругами под глазами и злым, затравленным взглядом человека, который привык повелевать, но оказался бессилен.

— Чего тебе, старик? — спросил Виллем, и голос его, прозвучавший глухо и надломленно, выдавал ту плохо скрываемую ненависть, которая не нуждалась в пояснениях.

— Я хотел, чтобы ты узнал первым, — спокойно ответил Пьетро, глядя ему прямо в глаза. — Завтра моя дочь выходит замуж, и приглашения тебе, разумеется, не будет.

— За кого?! — взревел тот, и лицо его перекосилось от ярости, а пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели от напряжения. — Назови имя! Этот жених не доедет до твоего драгоценного Сафира — мои земли на пути, и я не пропущу никого, кто посмеет…

— Не всякого проезжего можно остановить, — перебил граф, и в голосе его прозвучала та спокойная, почти ленивая уверенность, которая действует на врага сильнее любого крика. — Например, король Эдуард Третий не нуждается в твоём разрешении, Виллем.

Услышав это имя, герцог замер, и краска гнева на его лице стремительно сменилась мертвенной бледностью. Такой, какая бывает у человека, внезапно осознавшего, что он бросил на всё кон и проиграл.

— Король? — переспросил он, и голос его, лишившийся прежней уверенности, дрогнул. — Ты лжёшь, граф! Зачем его величеству Илларита? Ведь она уже не невинна и была замужем!

— Моя дочь — драгоценность, — спокойно и исключая любые сомнения, произнёс Пьетро. — И если ты, герцог, не сумел этого разглядеть, не оценил её чистоты и верности, не заметил, какую душу растоптал своими сапогами, то другие мужчины видят разницу между иллюзией и настоящим. Отличие между тем, что ты себе придумал, и тем, что есть на самом деле!

Виллем побледнел ещё больше, и его лицо в зерцале исказилось такой ненавистью, какой Пьетро не видел даже у самых лютых врагов. Но герцог промолчал — ровно настолько, чтобы граф успел добавить слова, которые должны были добить его окончательно:

— Советую тебе смириться, пока не натворил ещё больших глупостей.

Секунда — и связь оборвалась: Виллем сам отключил зерцало, не желая больше слушать то, что разбивало его последнюю надежду.

Граф Пьетро, опустив серебряный диск на стол, с удовлетворением заметил, что его руки дрожат, но дрожь эта — не от страха, а от того холодного, почти азартного возбуждения, которое он испытывал в молодости перед решительной битвой. Он сумел, не солгав, убедить Виллема отступить, и тем самым нейтрализовал самого опасного врага!

Пусть теперь герцог мечется в поисках подтверждений, пусть проверяет, где сейчас его величество, и убедится, что король на самом деле едет в Сафир. Это займёт у него время, которого как раз не хватит, чтобы помешать свадьбе. А когда он узнает, что мужем Лари стал вовсе не Эдуард, а тот, кого он предал и бросил, будет уже слишком поздно что-либо менять.

К закату, когда солнце опустилось к горизонту и залило небо и землю тёплым, прощальным светом, в замок начали съезжаться гости.

Вздымая лёгкую пыль, кареты одна за другой вкатывались во двор, и из них выходили люди в дорогих, но слегка помятых одеждах. Каждого встречал дворецкий, провожая к уже накрытым столам, но прежде чем пройти в зал, многие задерживались на мгновение у окна, глядя на алую полосу заката, и рисовали в воздухе руны — должно быть, благодаря судьбу за то, что успели вовремя.

Гостей собралось меньше, чем обычно бывает на таких свадьбах, но все присутствующие были людьми неслучайными и высокого положения. Приехали правители соседних стран, военачальники, послы и другие уважаемые лица. Каждый из приглашённых был отобран лично графом Пьетро, который не сомневался ни в их чести, ни в преданности.

Илларита, скрывшись от посторонних глаз в своих покоях, слышала доносившийся снизу гул голосов, звон посуды и шаги слуг, и от этого ей становилось одновременно и радостно, и тревожно — слишком многое зависело от того, как пройдёт этот вечер.

А Арвид, облачённый в тёмно-синий, расшитый серебром камзол, стоял у окна в дальнем конце коридора, наблюдая за прибытием гостей. И всей душой, каждой её клеточкой, чувствовал, как где-то глубоко в груди прорастает то необъяснимое, почти болезненное волнение, что приходит лишь однажды и навсегда меняет человека.

— Гости уже в сборе? — спросил он у молодого слуги, бесшумно появившегося в дверях.

— Почти все, ваше сиятельство, — ответил тот, протягивая графу красивую серебряную чашу с тёмно-рубиновым вином. — Осталось дождаться только правителя Горного княжества, но он уже пересёк рубеж и вот-вот подъедет к замку.

Арвид взял подношение в руку и машинально отпил глоток, но благородный напиток прошёл сквозь него, как обычная вода, не оставив на языке ни вкуса, ни тепла. А всё потому, что душой граф уже находился в храме — там, где совсем скоро его судьба и его жизнь должны были сделать крутой поворот.

Он опустил бокал и, не взглянув на слугу, вернул его, коротко поблагодарив кивком. А затем, глубоко вздохнув, словно перед прыжком в ледяную воду, направился в большой холл, где перед обрядом собирались приглашённые.

У самого входа его уже ждал граф Пьетро. Мельком окинув взглядом жениха дочери, его сиятельство довольно улыбнулся и сделал приглашающий жест:

— Прошу!

Они двинулись к выходу из замка, и вслед за ними потянулись гости, образуя молчаливую, торжественную процессию. Шли по длинной аллее, усыпанной мелким гравием, который тихонько хрустел под ногами, и лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь кроны старых лип, ложились на плечи и лица золотистыми, почти нереальными бликами. Арвид почти не замечал ни дороги, ни спутников, ни тихих слов, ни сдавленных восклицаний — он видел только храм, выраставший перед

Когда они наконец переступили порог, он с облегчением увидел, что девушка уже на месте — стоит в тени массивной колонны, укрытая длинной накидкой, скрывавшей и её свадебное платье, и волосы.

Рядом с графиней замерли несколько женщин из числа приглашённых — те, кому граф Пьетро доверил сопровождать невесту в эти последние минуты перед обрядом. И все они, казалось, старались не дышать, чтобы не тревожить духов.

Храм предков давно не видел такого многолюдства. Световые шары под потолком горели в полную силу, заливая каменные стены тёплым золотистым светом, который отражался в полированных плитах пола и делал алтарный камень похожим на упавшую с неба драгоценную звезду.

Илларита не сводила глаз с двери, через которую должен был войти Арвид. Сердце её колотилось где-то в горле, ладони были влажными от волнения, но она не чувствовала страха — только трепет и благоговение перед тем, что должно было свершиться. Наконец врата распахнулись, и в храме появились мужчины. Лари нашла взглядом Арвида — он шёл медленно, но уверенно, словно он отсчитывал годы своей жизни.

Граф де Монтерей остановился перед графом Пьетро, и тот поднял руку, призывая к вниманию. Впрочем, и без этого все, кто здесь находился, не сводили с него глаз, не понимая, что сейчас должно произойти: их приглашали на свадьбу, но невеста стояла в стороне и была одета совсем не по-праздничному.

Его сиятельство обвёл присутствующих взглядом и заговорил, и каждое его слово разносилось под сводами храма, ударяясь о стены и возвращаясь глухим, торжественным эхом:

— Я, граф Пьетро де Сафир, глава этого дома и хранитель Перекрёстка, перед лицом духов предков и всех, кто собрался здесь, объявляю, что сегодня я намерен передать свой титул, власть и земли графу Арвиду де Монтерей.

По рядам гостей прокатился приглушённый вздох изумления.

— Но… почему? — прозвучал чей-то возглас.

— Потому что я стар, слаб, болен и уже полгода это бремя мне не по силам, — ответил Пьетро. — Судьба не дала мне родного сына, но исправила эту оплошность, позволив встретить графа де Монтерей — человека, что стал мне родным не по крови, а по сердцу. Лорд Арвид, хотя и не рождён в доме Сафир, сумел за короткое время проявить те качества, что составляют подлинную суть нашего рода. В нём я увидел острый, пытливый ум, способность не пасовать перед трудностями, честность, которая не склоняется под тяжестью соблазнов, и подлинное благородство, выражающееся не в словах, а в поступках.

Он готов жертвовать своим благополучием ради слабых и нуждающихся, предпочитая служить другим, а не себе. Им двигали не корысть или гордость, а чувство долга и совесть. Он не искал себе награды, не стремился к славе и не домогался власти — его поступки определялись исключительно внутренней честностью и преданностью делу.

Я имел честь наблюдать за ним в самых разных испытаниях и нигде не увидел малодушия или лжи. Именно поэтому я сегодня, с полной уверенностью и спокойствием перед лицом всех вас, вверяю Арвиду не только имя Сафир, но судьбу графства и безопасность своих людей.

Граф перевёл дыхание, и голос его, дрогнув, зазвучал с той особенной силой, которая рождается из глубины души:

— Арвид де Монтерей, подойди ко мне!

Тот сделал два шага вперёд и, повинуясь жесту Пьетро, опустился на одно колено.

— Лорд Арвид, — голос графа звучал торжественно и властно, — чтобы оказаться здесь, тебе пришлось пройти долгий и тернистый путь. Но ты выстоял и своими делами доказал, что достоин носить это имя.

Пьетро поднял руку, и жрец, стоявший у алтаря, подал ему древний кубок, наполненный красным вином, символизирующим кровь рода.

— Ты готов отречься от своего прошлого? — спросил отец Иллариты, глядя Арвиду в глаза. — Не забыть его, но принять, что отныне твоя жизнь принадлежит этому дому? Ты готов защищать подданных Сафира, как если бы они были твоей плотью и кровью? Ты готов беречь это графство, как свой собственный дом, не жалея ни сил, ни самой жизни? Ты готов стоять на страже Перекрёстка, не поддаваясь ни угрозам, ни посулам, ни искушению лёгкой наживы?

— Да! — ответил Арвид, и в этом одном слове, произнесённом без малейших колебаний, прозвучало больше, чем в любой пространной клятве.

Подняв голову и глядя прямо на алтарь, где уже начали мерцать огоньки, молодой лорд продолжил:

— Я, Арвид де Монтерей, пред ликом духов, пред лицом всех, кто присутствует здесь, клянусь быть истинным сыном дома Сафир — принять его имя, его наследие и его судьбу. Клянусь, не щадя себя, защищать графство от всякой угрозы — и явной, и скрытой, от врагов внешних и внутренних. Клянусь с милосердием, вниманием и любовью заботиться о подданных своих, как заботится отец о детях. Клянусь править с открытым сердцем, не потакая ни сильным, ни богатым, ни тем, кто попытается купить или склонить меня к неправде. Клянусь хранить Перекрёсток, чтобы он был служением людям и благословением для всех, а не причиной раздора между алчными и властолюбивыми. А если нарушу я клятву свою — да отвернутся от меня духи и лишат меня рода и имени. И пусть земли Сафир не дадут мне ни покоя в жизни, ни пристанища после смерти!

Когда стихло последнее слово, воздух в храме дрогнул. Световые шары под потолком вспыхнули ярче, замигали, и по лицам присутствующих прошёлся ветер — прохладный, живительный, будто древнее святилище глубоко вдохнуло и тут же выдохнуло.

В следующий миг под сводами раздался величественный голос духов:

— Мы выслушали слова действующего графа де Сафир и клятву, данную здесь младшим братом герцога де Эмер — Арвидом де Монтерей. Мы свидетельствуем: граф Пьетро не приукрасил и не преувеличил истину — молодой лорд совершил поступки, достойные уважения, и его дела свидетельствуют о чистоте сердца и помыслов. Мы, хранители наследия, единодушно подтверждаем и утверждаем выбор главы рода. Отныне и впредь его имя — граф Эдмонд де Сафир, урождённый граф Арвид де Монтерей, единственный, законный и неподсудный владетель Перекрёстка Дорог и графства Сафир. Пусть никто не смеет оспаривать его право, дарованное в этот день пред ликом духов, людей и закона!

— Встань, Арвид, — произнёс Пьетро, когда в зале снова воцарилась тишина. — Протяни руки и прими эту чашу. Пей во имя рода, во имя силы, что течёт в наших венах, и да будет этот обряд началом твоего нового пути.

Арвид принял кубок обеими руками, поднёс к губам и сделал долгий глоток, чувствуя, как терпкое вино разливается по

И в тот же миг на внутренней стороне его запястья проступила изящная вязь: восемь лучей сходились в круге, словно дорожные тропы, идущие навстречу друг другу. По краям лучи были мягко изогнуты, напоминая волны, а между ними вписывались крошечные причудливые завитки — древние руны.

Сама метка выглядела живой — стоило посмотреть на неё под другим углом, и линии меняли оттенок от серебристого к глубокому синему. Символ Перекрёстка Дорог становился настоящим украшением, не теряя своей силы и смысла. Именно по такой отметине все узнавали правителя Сафира: этот знак был одинаково почитаем и понятен для любого народа и в любой стране.

Гости, не сдержав восхищённых вздохов, зашептались и начали переглядываться, но в их шёпоте не слышалось ни осуждения, ни зависти — только уважение и осознание того, что на их глазах произошло по-настоящему значимое событие.

Пьетро смотрел на Арвида, и в глазах его стояли слёзы от той тихой, щемящей радости, которую может испытывать человек, передающий своё дело в надёжные руки.

— Встань, новый граф де Сафир, — сказал он, и голос его дрогнул. — Встань и прими то, что по праву заслужил!

Глава 32

Когда граф Пьетро, всё ещё сжимая в руке опустевший кубок, отошёл к первому ряду, где его уже ждало приготовленное кресло, храм погрузился в торжественное ожидание. Световые шары под потолком, до этого горевшие ровным золотистым светом, вдруг замигали, и их сияние начало медленно меняться, перетекая из тёплого, дневного в прохладное, серебристое, будто само святилище готовилось принять нечто необыкновенное. По каменным стенам пробежали причудливые тени, а воздух наполнился лёгким, едва уловимым ароматом древних трав.

Из бокового придела, до этого скрытого тяжёлой портьерой, появились три жреца в длинных белых одеждах, расшитых серебряными рунами — символом их власти и связи с миром предков. Они двигались медленно, плавно, и каждый их шаг отдавался под сводами храма глухим, протяжным эхом.

Старший жрец нёс перед собой золотой диск — древний артефакт, способный призывать духов. Двое других держали серебряные чаши, из которых стекал вниз белёсый то ли пар, то ли туман. Стекал и стелился по полу и окутывал алтарь таинственной дымкой.

Жрецы остановились у жертвенного камня, и старший, подняв диск над головой, заговорил так, что каждое его слово разносилось по храму:

— Мы собрались здесь, перед лицом духов, чтобы засвидетельствовать великое таинство — соединение двух сердец, двух судеб и кровь двух великих родов. Пусть те, кто ушёл, но остался рядом, увидят и рассудят, достойны ли вступающие в союз нести это бремя. И благословят их, если найдут, что намерения этого мужчины и этой женщины чисты, а сердца открыты.

Он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих, и продолжил:

— Прошу жениха приблизиться к алтарю и занять своё место.

Арвид сделал шаг вперёд и остановился прямо перед алтарным камнем.

— Прошу досточтимого лорда Пьетро сопроводить дочь к её жениху, — провозгласил жрец.

Услышав эти слова, Илларита вышла из тени колонны и подошла к отцу. Сердце её колотилось где-то в горле, ладони были влажными от волнения, но она не чувствовала страха — только трепет и благоговение перед тем, что должно было свершиться.

Пьетро поднялся с кресла и, дождавшись, пока леди подойдёт, предложил ей свою руку. Под глазами десятка гостей отец и дочь медленно и торжественно двинулись к алтарю. Лорд шёл и смотрел на Иллариту, напоминая присутствующим, что этот брак скреплён не только любовью, но и его благословением.

От волнения у Арвида перехватывало дыхание, он не сводил глаз с приближающейся процессии. И вскоре для него перестали существовать и гости, и стены храма, и даже звуки — осталась лишь его леди и расстояние, которое отделяло её от него. И это мгновение, о котором он мечтал так долго, что уже перестал надеяться.

Илларита поравнялась с ним, остановилась и, помедлив секунду, повела плечами, сбрасывая накидку.

И присутствующие ахнули, не в силах сдержать восхищённых вздохов.

Воздушный шёлк цвета слоновой кости, расшитый серебряными нитями и нежными жемчужинами, струился до самого пола, переливаясь в свете шаров мягким призрачным сиянием. Короткая фата, невесомым облаком окутывающая плечи, не скрывала лица, а лишь добавляла невесте почти неземную красоту.

Волосы Иллариты, собранные искусным куафёром в замысловатую причёску, украшали живые белые розы, шею обвивала нитка редчайшего жемчуга, а в ушах покачивались изящные серьги.

Девушка была прекрасна тем особенным, почти нереальным очарованием, которое свидетельствует, что невеста выходит замуж по любви. И от этой картины у многих гостей перехватило дыхание, а жених и вовсе забыл, как дышать.

Арвид смотрел на это неземное видение, и не мог поверить, что всё это происходит наяву. Что эта великолепная, сияющая счастьем леди — его невеста, и что через несколько мгновений она станет его женой.

— Ты ослепительна, — прошептал он одними губами.

И Лари, словно прочитав его мысли, ответила ему тихой, счастливой улыбкой.

Когда они остановились, отец повернулся к невесте, поправил на ней короткую вуаль и поцеловал Иллариту в лоб. Потом повернулся к жениху и, не в силах сдержать дрожь в голосе, произнёс:

— Граф Эдмонд де Сафир, урождённый граф Арвид де Монтерей, я, лорд Пьетро де Сафир, вручаю вам самое дорогое, что у меня есть — мою единственную и любимую дочь, мою радость и надежду! Девятнадцать лет я растил её, оберегая от житейских бурь, и учил отличать правду ото лжи, а добро — от зла. Я держал малышку за руку, когда она делала первые шаги, вытирал ей слёзы, когда мир казался ей слишком жестоким, и радовался улыбке, когда моя девочка одерживала свои первые маленькие победы. Я был для неё и защитником, и советчиком, и опорой, и строгим судьёй, и преданным другом. Но вот наступил день, когда я должен вверить её судьбу другому мужчине.

Он перевёл дыхание, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Я вручаю её вам не как немощную или нуждающуюся в опеке обузу — леди Илларита выдержала такие испытания, которые не каждому мужчине по плечу, и вышла из них не сломленной, а став ещё сильнее. Я отдаю её вам, граф, потому, что она сама выбрала вас. И потому что верю — с вами моя дочь будет счастлива так, как не была счастлива никогда прежде.

Пьетро всмотрелся в лицо будущего зятя и, прочитав в его глазах безграничную любовь к Илларите и готовность разделить с ней любую участь — ощутил, как тают последние сомнения.

— Берегите друг друга, — добавил отец, — любите беззаветно, бескорыстно и

Он бережно, почти благоговейно поцеловал пальцы дочери и, помедлив мгновение, вложил её ладонь в руку Арвида.

— Храни её, — прошептал он одними губами, отступая на шаг. — И пусть духи предков благословят ваш союз.

Затем его сиятельство отошёл в сторону, опустился в кресло, и только тогда старший жрец снова выступил на первый план:

— Встаньте перед алтарём, дети, и не размыкайте руки, ибо отныне ваши пути должны слиться в один.

Арвид и Илларита, и без того уже стоявшие рядом, лишь теснее придвинулись друг к другу.

Жрец продолжал:

— Настал час, когда вы должны открыть свои сердца друг другу и перед ликом духов произнести слова клятвы. Пусть жених будет первым, ибо ему предстоит стать главой нового дома.

Арвид глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и, глядя в глаза Илларите, заговорил:

— Я, граф Эдмонд де Сафир, урождённый граф Арвид де Монтерей, беру тебя, графиня Илларита де Сафир, в жёны. Ты — моя радость, моё спасение, тот самый свет, который я так долго искал и наконец обрёл. С этого дня вся моя жизнь принадлежит только тебе, а в твоих глазах для меня отражается весь мир. Что бы ни случилось, даже если над нашими головами сгустятся самые чёрные тучи — я не отступлю, не предам, не оставлю тебя одну! Обещаю согревать тебя, когда холод пробирает до костей, и защищать, когда вдруг станет страшно, забрать твою боль себе, если ты поранишься, и сделать так, чтобы у тебя никогда не было причин для слёз.

Я люблю тебя, леди Илларита! И добровольно вручаю тебе руку, сердце и жизнь, потому что без тебя я просто имя и лишённая смысла тень.

Когда он замолчал, в храме воцарилась звенящая тишина. Такая, что слышно было, как в световых шарах потрескивает магия, и как роняют слёзы стоящие в толпе гостей леди.

Илларита, не отрывая взгляда от лица Арвида, впитывала каждое его слово и ощущала, как те отзываются в её душе тёплым эхом. А её сердце, ещё недавно колотившееся где-то в горле, вдруг забилось спокойно и ровно.

Жрец, повернувшись к невесте, торжественно провозгласил:

— А теперь, леди, перед лицом тех, кто пришёл разделить с вами это мгновение, и перед теми, кто ушёл, но остался рядом, скажите свои слова. Пусть они будут так же искренни, как и те, что вы только что услышали.

— Я, графиня Илларита де Сафир, — начала девушка, — принимаю тебя, граф Эдмонд де Сафир, урождённый граф Арвид де Монтерей, как своего мужа и свою судьбу! Я не знаю, какие испытания готовит нам будущее, какие бури и тревоги ждут нас за поворотом, но в одном я уверена твёрдо: что бы ни случилось, я не останусь с этим одна, потому что ты будешь рядом. И я никогда — слышишь, никогда! — не оставлю тебя одного, что бы ни случилось. Я буду рядом и в радости, и в горе, в богатстве и в бедности, во здравии и в болезни. Я буду любить тебя, пока бьётся моё сердце, а когда однажды я перестану существовать, моя любовь всё равно никуда не уйдёт. Она станет светом, который не гаснет, памятью, которую не стереть, потому что настоящие чувства не умирают.

Когда последнее её слово упало в тишину, храм дрогнул, и воздух, до этого почти неподвижный, начал пульсировать, наполняясь невидимой силой. Световые шары замигали и вспыхнули ярче, высветив под сводами призрачные фигуры.

Присутствующие не смогли сдержать потрясённого выдоха — происходило невероятное! То, о чём они слышали только в древних сказаниях, и никогда не надеялись увидеть собственными глазами!

Духи, которые всегда оставались невидимыми, храня свои тайны за завесой из света и тени, внезапно обрели зримые очертания. И их призрачные, сотканные из серебристого сияния и лунного блеска фигуры замерли в воздухе, явившись засвидетельствовать рождение новой семьи.

Кто-то из гостей, первым не сдержав эмоций, опустился на колени. Его примеру последовали другие, потому что перед лицом вечности никто не смел оставаться на ногах.

И когда храм погрузился в такую глубокую тишину, что, казалось, сами камни затаили дыхание, духи заговорили:

— Мы, духи предков, хранители рода Сафир и свидетели судеб, приветствуем вас, дети, — их голоса то сливались в единый, могучий хор, то распадались на отдельные шёпоты.

Затем голоса стали тише, в них проступили горькие нотки, и по рядам гостей пробежал едва слышный вздох.

— Союз двух соседних государств — графства и герцогства — был предопределён свыше, ибо это слияние должно подарить миру важных потомков. Тех, кто однажды изменит ход истории.

Невесту мы назвали правильно — это леди Илларита. Но ошиблись, когда сделали ставку на старшего сына рода Эмер. К сожалению, герцог оказался не готов и не сумел оценить дарованного ему сокровища. Однако его младший брат, которого мы по недосмотру обошли вниманием, смог исправить нашу ошибку. Он не на словах, а на деле показал себя человеком чести и доказал, что достоин возглавить род и составить счастье наследницы лорда Пьетро.

Духи замолчали на мгновение, давая присутствующим осмыслить услышанное, и добавили уже тише

— Мы умеем признавать свои ошибки и исправлять их, ибо справедливость для нас важнее гордости. Отныне и впредь новая семья находится под родовой защитой, и никакая сила не посмеет разрушить то, что скреплено волей предков! Мы благословляем ваш союз, и да будет он крепче алмаза и глубже моря!

С последними словами на запястьях левой руки у Иллариты и Арвида появились золотые татуировки, пульсирующие, будто маленькие солнца.

Когда первые блики улеглись, взорам присутствующих открылась изящная вязь тонкой работы. И не просто магический знак, а настоящий герб, объединяющий два рода в одно целое!

В центре сиял Перекрёсток Дорог — восемь лучей, сходящихся в круге — символ графства Сафир, его мощи и древней власти над путями, соединяющими все концы мира. Каждый луч, мягко изогнутый на конце, напоминал дорожную тропу, убегающую за горизонт.

А в самую середину перекрёстка была искусно вписана фигура орла — тотемного животного графов Монтерей. Орёл распростёр крылья, будто парил над всеми дорогами сразу, охраняя и направляя путников. Очертания птицы

Завершала образ, словно обрамляя эту величественную картину, изящная вязь из тонких, изогнутых стеблей роз с шипами и нежными цветочными бутонами. Их было четыре, и каждый бутон, ещё не распустившийся, но уже наливающийся жизнью, символизировал новую надежду, новую ветвь, новую страницу в истории объединённого рода.

— Отныне и навеки вы муж и жена, — провозгласили духи, и призрачные фигуры начали медленно таять в воздухе, растворяясь в золотистом сиянии.

Когда последние отзвуки голосов растаяли под сводами храма, старший жрец вышел вперёд и торжественно провозгласил:

— Отныне граф Эдмонд де Сафир, урождённый граф Арвид де Монтерей, и графиня Илларита де Сафир соединены перед лицом духов и людей узами законного, нерасторжимого брака. Живите в мире и согласии, растите детей, берегите друг друга, и пусть ваш дом будет полной чашей, а сердца — открытыми для добра и любви. Церемония бракосочетания завершена!

И храм вновь окутали полумрак и тишина, нарушаемые лишь призрачным сиянием алтарного камня, да редкими, сдержанными всхлипами растроганных гостей.

Тогда граф Пьетро поднялся с кресла и, поклонившись жрецам, произнёс:

— Благодарю вас, досточтимые отцы. Завтра утром слуги принесут дары храму — от меня и от новобрачных.

Затем он обвёл взглядом гостей и продолжил уже громче, с той тёплой, радушной улыбкой, которую все знали по прежним, счастливым временам:

— А вас, дорогие мои друзья, соратники и соседи, я приглашаю в замок. Для каждого из вас приготовлены комнаты, где можно отдохнуть с дороги, привести себя в порядок и переодеться к празднику. Через два часа начнётся пир — и я надеюсь, что этот вечер запомнится вам так же надолго, как и мне.

А новобрачные, услышав приглашение графа Пьетро, переглянулись, и Арвид, не говоря ни слова, вдруг подхватил Иллариту на руки. Девушка охнула от неожиданности, а потом рассмеялась звонко и радостно, обвив руками его шею. И её искренний смех разнёсся под сводами храма, заставляя гостей улыбаться и перешёптываться.

Не обращая внимания на взгляды и забыв, что графу не пристало появляться на людях с женой на руках, Арвид широкими шагами направился к выходу. Илларита, спрятав лицо у него на груди, чувствовала, как бьётся его сердце, и понимала, что этот день и этот миг она запомнит навсегда.

Глава 33

Пиршественный зал замка Сафир сиял огнями.

Магические световые шары под потолком, сотни восковых свечей в тяжёлых серебряных канделябрах, и даже отблески пламени из огромных каминов, растопленных по случаю торжества, сливались в единую, золотисто-тёплую гамму. Огонь отражался в полированных дубовых панелях стен и в хрустальных гранях бокалов, расставленных на длинных, накрытых белоснежными скатертями столах.

Воздух был наполнен ароматами изысканных блюд — запечённого мяса с травами, свежей рыбы в лимонном соке, душистых пирогов и пряного вина, которое слуги доливали беспрестанно в кубки гостям, едва успевая менять опустевшие кувшины на полные.

И этот запах, смешиваясь с лёгким дыханием цветов, которыми были украшены все подоконники и колонны, создавал особую, ни с чем не сравнимую атмосферу праздника.

Гости, уже успевшие привести себя в порядок после дальней дороги и переодеться в праздничные одежды, чувствовали себя свободно и непринуждённо. И общий гул голосов, то и дело перекрываемый звоном бокалов и взрывами смеха, показывал, что пир удался на славу. Владельцы соседних поместий, военачальники, послы, старые друзья графа Пьетро — все они, забыв о различиях в рангах и политических пристрастиях, объединились в едином порыве радости за молодую пару и в том искреннем, почти детском восхищении, какое могут вызывать только по-настоящему красивые, идущие от сердца события.

Граф Пьетро, сидевший во главе стола рядом с новобрачными, выглядел усталым, но счастливым — в его глазах читалась та глубокая, щемящая гордость, которая бывает только у отцов, провожающих дочерей в новую жизнь. Он то и дело поднимал бокал, провозглашая здравицы то за молодожёнов, то за их будущих детей, то за духов, благословивших этот союз.

И гости дружно вторили ему, осушая кубки до дна и наполняя их снова, потому что вино, выставленное по такому случаю, стоило того, чтобы пить его без счёта.

Арвид — нет, теперь уже граф Эдмонд де Сафир, урождённый Арвид де Монтерей — сидел рядом с Илларитой, не выпуская её руки из своей. И чувствовал, как тепло её ладони разливается по всему телу, согревая и успокаивая, даря ощущение полноты жизни, какую он никогда прежде не испытывал.

Каждый раз, когда его взгляд падал на золотую вязь, сиявшую на её запястье, у него перехватывало дыхание. Потому что объединивший два рода знак был не просто украшением — он был символом того, что она действительно его жена, а он — действительно граф де Сафир. И что никто, и ничто не в силах это изменить.

Илларита улыбалась ему и в её глазах отражались радость, доверие и любовь.

Пир длился несколько часов, и когда часы пробили полночь, новобрачные поднялись из-за стола и, пожелав гостям спокойной ночи, удалились в свои покои.

Гости провожали их понимающими улыбками и напутствиями, в которых, однако, не было ни капли той пошлости, что порой сопровождает проводы новобрачных.

Их первая брачная ночь была наполнена особенной нежностью, которую невозможно передать словами, но можно прочувствовать каждой клеточкой тела, каждым биением сердца и каждым вздохом. Они лежали, обнявшись, и не было ни громких слов, ни страстных обещаний, ни той показной, нарочитой романтики, о которой пишут в книгах!

После Арвид, бережно, почти благоговейно касался её волос, и Илларита чувствовала, как их сердца бьются в унисон, а дыхание становится общим на двоих. А все страхи и сомнения, вся пережитая боль, тают, словно утренний туман под лучами восходящего солнца.

Они не говорили о будущем — оно само рисовалось перед ними, полное надежд и обещаний. Не вспоминали прошлое, потому что оно осталось там, за порогом этой комнаты. И не клялись в вечной любви, потому что любовь не нуждается в клятвах! Они просто были вместе, и этого было достаточно.

Их единение то и дело прерывалось долгими, полными нежности взглядами и прикосновениями: Арвид проводил пальцами по её щеке, она прятала лицо у него на груди. И в этих молчаливых ласках было больше смысла, чем в самых страстных речах.

Иногда они улыбались друг другу без всякой причины — просто потому, что их

Утомлённые долгим днём и ещё более долгой ночью, они уснули, прижавшись друг к другу, переплетя руки и ноги, будто боялись, что даже во сне судьба может их разлучить.

Разбудил их не солнечный свет, пробивающийся сквозь плотные шторы, и не пение птиц за окном, а отчаянный, настойчивый стук в дверь.

Граф мгновенно проснулся и сразу окунулся в холодное и липкое предчувствие беды. Убедившись, что жена ещё спит, он осторожно встал, накинул рубаху и, стараясь не шуметь, подошёл к входу и приоткрыл створку.

На пороге стояла ома Сельма, верой и правдой служившая дому Сафиров ещё с тех пор, когда была жива мать Иллариты и Милитты. Лицо экономки, обычно невозмутимое и строгое, сейчас было бледным, как полотно.

— Ваше сиятельство…, — голос женщины дрогнул. — Граф… То есть, лорд Пьетро…

— Ох!

Молодой муж обернулся и увидел, как Илларита села на кровати, прижимая к груди одеяло. И в её полных ужаса глазах, Арвид прочитал всё, что не успела договорить служанка.

— Что-то с папой? — прошептала леди.

— Его светлость…, — экономка всхлипнула. — Камердинер обнаружил это, когда вошёл в спальню милорда, чтобы поднять шторы. Миледи, мне очень жаль… Лорд Пьетро умер сегодня ночью. Лекарь сказал, что не выдержало сердце.

И на Иллариту обрушилось небо.

В течение нескольких мгновений она не могла вымолвить ни слова — сидела на кровати, прижимая к груди одеяло, и смотрела куда-то в пустоту. Ещё несколько часов назад она была уверена, что все беды остались позади. Надеялась, что у них ещё будет время, будут дни, проведённые с отцом, будут разговоры, советы и тёплые объятия.

Но…

Его больше нет!

Гости, разбуженные суетой и встревоженными лицами слуг, выглядывали из своих комнат, перешёптывались, задавали вопросы и ахали, получив ответы.

Все чувствовали себя потерянными, но только не Арвид.

Он успел привести себя в порядок, вышел в коридор, и его голос, спокойный, твёрдый, не допускающий возражений, сразу привлёк внимание перепуганных слуг и растерянных гостей. Он не повышал тона, не жестикулировал, не пытался перекричать начинающуюся панику. Граф говорил, и каждое взвешенное и точное слово помогало людям собраться с мыслями и вспомнить, что паника — плохой советчик, а порядок и дисциплина спасали замок и не в такие передряги.

— Пригласите жрецов и перенесите тело в большой зал. Обряд погребения проведём завтра на рассвете — сегодня нужно дать леди время прийти в себя и разослать по миру скорбную весть.

Дворецкий поклонился и исчез, увлекая за собой других слуг. Одних он отправил готовить зал для прощания, других — оповещать соседей о постигшей Сафир утрате, третьим надлежало заботиться о гостях, чтобы те не чувствовали себя забытыми или покинутыми.

Это было не полное неги и нежности утро, о котором мечтали новобрачные, но судьба им выбора не предоставила. Действительность обрушилась на них, как падает с высоты каменная глыба, и молодожёнам пришлось запереть горе глубоко в сердце, радость отложить до лучших времён, и взять на себя всю ответственность за перепуганных подданных и растерянных гостей.

Арвид он не жаловался, не проклинал судьбу, не задавал бессмысленных вопросов — он просто делал то, что должен был делать глава рода.

Вернувшись в спальню, он обнял Иллариту, которая всё ещё не могла остановить слёз, и, не говоря ни слова, прижал её к себе, давая возможность выплакаться.

Он успокаивающе гладил её волосы, плечи, спину, и каждое его прикосновение говорило ей: «Ты не одна». И эта молчаливая поддержка лучше слов помогала Илларите держаться, не погружаясь в отчаянье.

— Я не знаю, как быть дальше, — шептала она, уткнувшись лицом в его грудь. — Папа… Папочка!

— Ты будешь жить, — произнёс Арвид мягко. — Ты будешь жить, потому что он хотел бы этого, и потому что я рядом и я не отпущу тебя, что бы ни случилось. Завтра мы похороним его с честью, как он того заслуживает, и всегда будем помнить его добрые глаза, мудрые советы и любовь.

Я верю, что лорд Пьетро продолжает за нами наблюдать, верю, что он будет незримо нас хранить. И, я надеюсь, мы не слишком огорчим его своими ошибками и слабостями, потому что я верю: мы с тобой справимся со всем, что бы ни приготовила судьба.

Похороны графа Пьетро состоялись на следующее утро.

Световые шары под потолком горели вполнакала, отбрасывая на каменные стены длинные тени. В приглушённом свете храм казался огромным и буквально застывшим в горе, будто остановилось само время, не решаясь тревожить покой усопшего.

В центре, на высоком катафалке, окружённый цветами и зажжёнными свечами, покоился граф Пьетро — облачённый в белые, расшитые серебром одежды.

С выражением глубокого умиротворения на лице, он, казалось, просто спал. И в его неподвижности читалось не величие смерти, а безмятежное спокойствие человека, который прожил честную жизнь и не боялся её завершения.

Илларита, стояла у гроба, и слёзы снова текли по её щекам. Арвид не говорил ей «не плачь» — он просто держал жену за руку, и его спокойствие помогало ей держаться, не проваливаясь в беспросветное отчаянье.

Похоронный обряд длился несколько часов.

Наконец жрец провозгласил последние, отпускающие душу слова и тело графа опустили в землю. А когда первый ком ударился о крышку гроба, Ларита почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось и перестало существовать.

Но одновременно с ощущением потери возникло новое, неведомое прежде чувство — теперь она была не младшей дочерью, а женой главы рода! И отныне на её плечах лежала ответственность не только за память об отце, но и за людей, и за само графство, и за те новые, ещё не написанные страницы истории Сафир, которые им предстояло заполнять вместе с мужем.

Поминки, устроенные после похорон, получились более чем достойными, и хоть столы ломились от угощений, но почти никто не прикасался к еде. А вино, ещё вчера казавшееся таким сладким и праздничным, сегодня было горьким, как сама утрата.

Гости говорили тихо, поминая графа Пьетро добрым словом, и в их голосах слышалась искренняя скорбь.

Арвид сидел на том месте, которое ещё вчера занимал его тесть — и ощущал всю тяжесть этой перемены. Осознавал глубину ответственности, которая отныне лежала на его плечах, и в то же время чувствовал бесконечную благодарность к человеку, который в него поверил.

Прощальная трапеза уже подходила к концу, когда дверь в большой зал внезапно с

Присутствующие невольно вздрогнули и повернули головы, стараясь понять, кто посмел так бесцеремонно нарушить скорбную тишину поминального обеда.

И замерли — на пороге стоял дворецкий с глазами, полными такого ужаса, будто он увидел призрака. Несчастный беззвучно шевелил губами, пытаясь что-то сказать, но слова, казалось, застревали в горле. Глядя на его побелевшее лицо, можно было подумать, что мужчина вот-вот лишится чувств.

Сидевший во главе стола граф де Сафир заметил замешательство слуги и, нахмурившись, вопросительно поднял бровь, всем своим видом показывая, что ждёт объяснений.

Но прежде чем к дворецкому вернулась способность говорить, позади него раздался нетерпеливый женский голос, и слуга, получив сильный толчок в спину, буквально перелетел через порог, едва не рухнув на пол.

— Долго мне ещё ждать, пока ты объявишь о возвращении хозяйки? — прозвучало уже из самой двери, и в зал шагнула высокая, статная женщина.

Глава 34

Милитта никогда не была той наивной и добросердечной девушкой, какой её считали отец и младшая сестра. Под яркой, ослепительной внешностью, под кажущейся лёгкостью и беззаботностью скрывалась натура расчётливая, холодная и готовая идти к своей цели по головам.

Она умела улыбаться так, что люди видели только ту Милитту, которую она хотела показать — щедрую, весёлую, чуть легкомысленную, но неизменно добрую и отзывчивую. И никто даже не подозревал, какая стальная воля и непоколебимая твёрдость скрываются за этой маской.

Правда до недавнего времени ей не было нужды прибегать к крайним мерам — она и так получала всё, что хотела, виртуозно манипулируя любящим отцом и доверчивой младшей сестрой. Милли жила в своё удовольствие, купаясь в роскоши и всеобщем обожании, и думала, что так будет всегда. Что отец никогда и ни в чём ей не откажет, а сестра не посмеет занять её место или перечить её желаниям.

Но когда граф Пьетро начал вывозить старшую дочь в свет, она увидела, как ведут себя мужчины. И с ужасом осознала, что для большинства облечённых властью и титулом мужей жена не соратник и не равный человек, а часть имущества, придаток к их положению, довесок, не заслуживающий ни уважения, ни даже элементарной вежливости.

А стоит несчастной ослушаться или просто ему наскучить, как по его приказу женщину без лишних слов запрут в отдельном крыле или вовсе сошлют в дальнее поместье.

Милитта, не раз видевшая такие примеры, для себя такой участи категорически не хотела.

Однако она понимала и другое: брака не избежать, ведь у её отца нет сына, но есть богатое наследство, которое нужно передать потомкам. Рано или поздно ей всё равно придётся выйти замуж — этого требовал долг перед родом. И граф Пьетро, как бы ни любил дочь, не стал бы вечно откладывать этот момент, потому что графство нуждалось в наследнике мужского пола и в союзах с другими государствами.

Тогда Милитта твёрдо решила: она станет сама себе хозяйкой! Настоящей, то есть не за спиной мужа, не тайно, плетя интриги в женской половине, а открыто, держа в руках бразды правления и ни перед кем не отчитываясь. И единственный способ добиться этого — выйти замуж за человека, который по рождению будет ниже её. Только с ним она сможет остаться полновластной графиней, а муж получит лишь титул учтивости, не имеющий реальной власти. И не сможет помыкать ею, как ему заблагорассудится.

Перекрёсток Дорог, эта золотая жила, кормившая Сафир и делавшая его одним из самых влиятельных государств на континенте, должен был принадлежать ей, а не чужому мужчине и его, пусть даже очень знатной, семье.

Только ей!

Поэтому муж, которого она выберет, станет всего лишь консортом, всецело обязанным своим положением и благополучием супруге. И это навсегда закрепит за ней право решать и приказывать, а за ним — обязанность подчиняться и не перечить.

Но помолвка с Виллемом де Эмер перевернула всё с ног на голову, заставив Милитту осознать, что её власти над отцом недостаточно. Мягкий и покладистый в любом другом вопросе, здесь граф Пьетро оказался предельно непреклонен: ты выйдешь за герцога де Эмер, и это не обсуждается!

Но Виллем де Эмер, сватовство которого отец неожиданно для дочери горячо одобрил, был именно тем, от кого следовало бежать без оглядки!

То есть, высокородным, достаточно состоятельным и влиятельным, властным, жестоким, не терпящим возражений и не одиноким — у лорда был младший брат.

В общем, с герцогом нельзя было договориться, его нельзя было ни обойти, ни переиграть — он смёл бы всё на своём пути, превратив её в бесправное украшение гостиной и спальни.

И Милитта приняла решение, от которого у любого другого волосы встали бы дыбом.

Она понимала, что открытое сопротивление планам отца привело бы к непредсказуемым результатам, поэтому не стала спорить и протестовать. Наоборот, Милли показала, что жених её полностью устраивает, но она боится, сможет ли соответствовать ему. Ведь он такой видный мужчина и уж конечно, привык к расположению женщин. А она росла без матери и не знает многих тонкостей супружеской жизни. Вдруг она не сумеет угодить такому важному господину и разочарует его светлость?

Слушая эти сомнения, отец умилялся её скромности, даже не подозревая, что за напускным смирением скрывался холодный, тщательно продуманный расчёт.

Она смотрела на Пьетро глазами, в которых читались лёгкая печаль и щемящее доверие. Дочь вздыхала, говорила о долге, и о том, что хочет быть достойной женой такому великому человеку, как герцог де Эмер, и граф, сам того не замечая, начинал её успокаивать, уговаривать и искать компромиссы.

А девушка лишь поддакивала, кивала, благодарила и, в конце концов, добилась того, чего хотела: Пьетро сам предложил отложить свадьбу на год, убедив себя, что это его собственное решение, и что так будет лучше для всех.

«Год — это не так много, — говорил он себе. — Невеста повзрослеет, привыкнет к мысли о замужестве, сошьёт приданое, изучит обязанности. А главное — никто не посмеет меня упрекнуть, что я слишком торопился избавиться от дочери!»

Милитта слушала эти рассуждения с покорным видом, и мысленно ликовала, ведь отсрочка была ей нужна вовсе не для того, чтобы готовиться к замужеству!

Всё наоборот — она собиралась использовать это время, чтобы самой устроить свою судьбу.

Для начала девушка планировала без помех, втайне от всех, подобрать себе нового жениха — такого, кто, в идеале происходил бы из дворянского, но давно обнищавшего рода и при этом не имел близкой родни — родителей, братьев и сестёр. Вешать себе на шею

Такой человек, обласканный ею и возвышенный из ничтожества, никогда не посмеет перечить той, кто дала ему всё.

И второе, что ей следовало сделать — избавиться от Иллариты. Потому что делиться будущим наследством Милитта ни с кем не собиралась. Перекрёсток должен был принадлежать только ей — целиком, безраздельно, навсегда. И младшая сестра была в этом плане не союзницей, а опасной соперницей.

Выбор её пал на Рейнара, виконта из обедневшего рода, чей титул уже давно ничего не значил — ни земель, ни денег, ни влиятельных родственников у него не было, а чтобы выжить, он подался в наёмники. Милитта впервые увидела его, когда тот в составе охраны сопровождал герцога Виллема во время его визита в Сафир, и сразу поняла: этот человек — именно то, что ей нужно. Он был достаточно умён, чтобы оценить её предложение, и достаточно отчаян, чтобы согласиться на рискованную авантюру, потому что терять ему было нечего, а приобрести он мог всё.

Виконт Рейнар де Ворр, потерявший всё, что можно было потерять, и не надеявшийся уже ни на что, кроме скудного жалованья наёмника, не сразу поверил в свою удачу.

Род де Ворров никогда не был особенно богат или влиятелен — их земли, скудные и бесплодные, едва кормили одного-двух человек, а достойно содержать многочисленную семью не могли и подавно.

Дед Рейнара, человек хотя и не злой, но легкомысленный и недальновидный, умудрился промотать даже те крохи, что оставались от былого, пусть и не особенно великого, состояния. Он продал лес, заложил ферму, а вырученные деньги спустил на глупости и карточную игру. И к концу его жизни от виконтства осталось лишь одно название, не подкреплённое ни землёй, ни доходами, ни даже приличным домом.

Отец Рейнара, вынужденный пойти в наёмники, чтобы прокормить жену и маленького сына, погиб в одной из стычек, когда единственному наследнику было всего десять лет. Мать, оставшись одна с ребёнком, с трудом устроилась компаньонкой в богатый дом, где её терпели скорее из жалости, чем из уважения или необходимости.

Рейнар жил при ней на птичьих правах, не смея лишний раз появиться на глаза хозяев. А как только ему исполнилось шестнадцать, работодатели матери недвусмысленно дали понять: её сыну здесь больше не место.

Оставшись без гроша за душой, без связей, без надёжного пристанища, он, ещё мальчишка, но уже изведавший и потери, и унижения, не придумал ничего другого, как пойти по стопам отца. Иными словами, подался в наёмники.

Сначала юный Рейн был на побегушках при караванах, потом, научившись держать меч и крепко сидеть в седле, начал сопровождать торговые обозы. А затем, обрастая связями и репутацией, уже подряжался служить охраной богатым лордам. И поначалу думал, что вот-вот станет при хозяине если не своим, то хотя бы равным, но скоро понял, как жестоко он ошибался. Да, ему платили за работу, однако никогда не звали за один стол и относились не лучше, чем к обычному слуге.

К сорока годам Рейнар осознал, что выбиться из бедности у него вряд ли получится, потому что наёмничество позволяло только сводить концы с концами, а женитьба на наследнице ему не светила. Единственное, на что он мог надеяться — это произвести впечатление на богатую купчиху или вдову постарше, но и те на него не засматривались.

Поэтому когда Милитта заговорила с ним о побеге, о том, что её отец, узнав о благородном спасении дочери, не сможет отказать в руке старшей наследницы, он сначала принял это за шутку или, хуже того, за ловушку. Но она смотрела на него своими огромными, почти чёрными глазами, и в этом взгляде не было насмешки, только холодный расчёт.

Невероятно красивая, родовитая и богатая девушка говорила такие вещи, о которых он давно не смел мечтать — он получит титул учтивости и будет жить в достатке и почёте.

И Рейнар вдруг почувствовал, что перед ним открывается не просто дверь, а целые ворота в новую, более счастливую жизнь.

Тем не менее он решился не сразу и сначала скрупулёзно расспрашивал леди о деталях, о том, как она представляет себе их побег, как они будут скрываться и где им лучше провести брачный обряд.

Милитта, чувствуя его сомнения, терпеливо объясняла, рисовала заманчивые картины их будущего, не упуская ни одной детали, и он, наконец, согласился.

Потому что на кону стояло слишком много, а рисковать, по сути, было нечем.

План, который они разработали, был прост, как всё гениальное, и жесток, как удар кинжалом в спину.

Рейнар заранее укрылся в кустах у самого опасного поворота, где дорога сужалась так, что две повозки едва могли разминуться. Он ждал, приготовив несколько небольших камней. Когда лошади, наконец, выехали на скалу, Милитта, сидевшая рядом с сестрой, внезапно резко хлопнула вожжами по крупу левой пристяжной, отчего та дёрнулась в сторону, и в тот же миг, не теряя ни секунды, Милли сунула поводья в руки ничего не подозревавшей Иллариты. И, воспользовавшись суматохой, ловко выпрыгнула из коляски прямо на землю.

Ларита судорожно вцепилась в вожжи, пытаясь выровнять экипаж и успокоить лошадей, но в этот момент из кустов, прямо в головы животных, полетели камни. Испуганные и ослеплённые болью кони, не разбирая дороги, рванули в сторону к краю обрыва. Коляска, набирая скорость, заскрежетала колёсами по камням, накренилась и через мгновение сорвалась вниз.

Илларита должна была неминуемо погибнуть, но судьба распорядилась иначе: перед самым падением колесо попало в выбоину, экипаж тряхнуло, и девушку выбросило наружу. При падении она ударилась головой о камень и потеряла сознание.

Повезло, что в этом месте земля образовывала небольшое углубление, по краю которого находилась россыпь камней и рос одинокий чахлый кустик: тело Иллариты скатилось как раз в эту ложбинку.

Милитта, подошедшая к краю обрыва и смотревшая вниз, на разбитый экипаж и бушующую реку, не заметила сестру, иначе непременно довершила бы начатое.

Ослеплённая собственной уверенностью в успехе, Милли видела лишь то, что хотела видеть: свою победу, смерть соперницы и долгожданную свободу.

Рейнар заранее подготовил двух лошадей и, как только коляска сорвалась в пропасть, поспешил их привести, чтобы они с графиней могли быстро покинуть это место.

Он помог ей сесть в седло, и они ускакали прочь, оставив позади обрыв и ту, которая, как они свято верили, больше никогда не встанет у

По легенде, придуманной соучастниками, Милитта должна была некоторое время считаться погибшей. Они планировали на несколько недель исчезнуть из Сафира, чтобы пройти брачный обряд в одном из провинциальных, малопосещаемых храмов соседнего государства. Выбор пал на небольшое княжество, которое жило торговлей и славилось своей терпимостью к чужакам. В этой стране, где на каждом углу мешались языки и обычаи, никого не волновало, кто перед ним стоит: евнух или наёмник, прачка или торговец, вор или праведник, разорившийся виконт или сбежавшая графиня.

Платите золотом, и вас никто не потревожит!

Служители тамошних храмов, равнодушные к титулам и родословным, ценили только звонкую монету, а за хорошую плату готовы были обвенчать кого угодно с кем угодно, не задавая лишних вопросов и не требуя ни документов, ни разрешений.

Милитта всё продумала: граф Пьетро, убитый горем после гибели обеих дочерей, будет так рад узнать, что хотя бы одна из них жива, что примет и неравный брак, и всё остальное. Тем более что Рейнар предстанет благородным рыцарем, который, спас и выходил, как он думал, бедную сиротку. А потом в неё влюбился и предложил ей честное замужество.

Для убедительности Милитта придумала ещё одну деталь: после несчастного случая она якобы потеряла память и вспомнила своё имя лишь, когда они уже успели стать супругами.

Рейнар, понимавший, что каждая минута промедления может разрушить их планы, торопил Милитту, и та, ещё не остывшая после пережитого страха, но уже предвкушавшая скорое возвращение, согласилась обвенчаться буквально на следующий день после побега. Произошло это в крошечном храме на окраине шумного торгового города, где жрецы за щедрую плату соединили их узами брака, даже не поинтересовавшись именами.

Глава 35

После побега жизнь повернулась к Милитте неожиданной стороной — совсем не той, которую она себе представляла и планировала.

Денег у них с Рейнаром почти не было с самого начала. У виконта де Ворра их отродясь не водилось — всё, что он зарабатывал наёмничьим ремеслом, уходило на пропитание, выпивку и дешёвую одежду, а драгоценности Милитты, которые были на ней в тот роковой день, пришлось быстро продать. Вырученных монет едва хватило на оплату брачного обряда и временного жилья, и вскоре они снова оказались на грани нищеты.

Опомнившись, старшая дочь графа Пьетро очень жалела, что, поддавшись глупому порыву, сняла с шеи подарок Виллема — кулон из редкостного, кроваво-красного кристалла в тонкой золотой оправе — и сбросила его на растущий в нескольких метрах от края обрыва куст.

Тогда ей казалось правильным оставить жениху знак: дескать, я точно упала в реку, меня не ищите. Но когда деньги кончились, а расходы нет, она поняла, какую глупость совершила.

Разумеется, продать украшение целиком было бы невозможно — слишком оно дорогое, слишком заметное и уникальное. Но можно было распилить камень и реализовать отдельно оправу с цепочкой, отдельно — куски кристалла. И всё равно они получили бы достаточно, чтобы долгое время не думать о деньгах.

Теперь же кулон остался висеть над пропастью, а Милитта, проклиная свою оплошность, вынуждена была экономить на всём, включая самое необходимое.

Рейнар, видя, что супруга с трудом переносит тяготы их новой жизни, не выдерживает одиночества и не умеет справляться даже с простыми домашними делами, принял решение снова наняться в охрану караванов. Теперь он уходил сразу на неделю, оставляя Милитту одну в дешёвых комнатах, которые снимал на окраине городка.

Всё, что раньше делали слуги, теперь лежало на её плечах: чтобы не замёрзнуть, не ходить в грязи и не умереть с голоду, ей приходилось самой топить печь, готовить, мыть полы и стирать бельё, хотя у неё не было ни сил, ни желания, ни навыков справляться с этим хозяйством.

И она едва не сходила с ума, с нетерпением считая дни до возвращения в Сафир.

Но однажды Рейнар, вернувшись из очередного конвоя, принёс весть, от которой у неё потемнело в глазах. Оказалось, что мерзавка Илларита выжила и теперь считалась единственной наследницей графства Сафир и завидной невестой!

И не успела Милли оправиться от этой новости, как подоспела следующая, не менее ужасная: Илларита вышла замуж за герцога Виллема де Эмер!

Услышав это, виконтесса де Ворр впала в такое бешенство, что несколько минут не могла вымолвить ни слова, только металась по комнате, сжимая кулаки и задыхаясь от ярости. Она не думала о том, что сама пыталась убить сестру и не испытывала никаких угрызений совести.

В её глазах Лари теперь была не родной кровью, а настоящей предательницей и заслуживала смерти, как никто другой. Подумать только — воспользовавшись отсутствием старшей сестры, эта дрянь заняла место Милитты!

В своей ослеплённой ненавистью памяти Милитта уже переписала прошлое: она не хотела смерти сестры, она просто хотела свободы, кто ж виноват, если младшая ей мешала? И вообще, как духи допустили, что Ларита, которая не блистала ни умом, ни красотой и всегда оставалась в тени Милли, вдруг вышла замуж за самого могущественного человека в округе и стала герцогиней, а красавица старшая теперь вынуждена прозябать в глуши и экономить каждую монету?

Она металась по тесной комнате небольшого дома, который наёмник снял для них, и не могла найти выхода. Легенда о потерянной памяти и благородном спасителе теперь не работала — у графа Пьетро появился выбор. Теперь отец, хоть и примет вынужденно мезальянс старшей дочери, но делиться богатством с ними даже не подумает! Выделит им покои и оставит в роли приживалок.

И тогда Рейнар, глядя на её отчаяние и понимая, что его надежды тоже рушатся, предложил то, что было одновременно и безумным, и единственно правильным: родить ребёнка.

Как только духи признают в ребёнке родную кровь, граф не сможет его игнорировать. Особенно если это будет мальчик.

Да, Илларита сделала блестящую партию, но разве Милитта виновата, что потеряла память? И разве виноват де Ворр, предлагая замужество спасённой им девушке? Он был уверен, что она сиротка, ведь её платье настолько пострадало, что по нему невозможно было понять, дорогое оно или обычное.

— Конечно, о целом графстве нам теперь мечтать не приходится, — говорил Рейнар. — Но герцогу де Эмер ваше графство и не нужно! Милорд не собирается жить в Сафире, ему достаточно доступа к Перекрёстку. И ваш отец, леди, передаст права на замок Сафир и прилегающие к нему земли вам и первому внуку. Но нам лучше поторопиться, чтобы этот ребёнок родился как можно раньше, пока ваша сестра не подложила нам ещё

Милитта ухватилась за эту идею, как за соломинку, и, словно сама судьба наконец сжалилась над ней, беременность наступила почти сразу.

Но возвращаться в Сафир до рождения ребёнка было нельзя. Изначально Милитта рассчитывала, что отец, обрадованный её чудесным спасением, простит ей неравный брак. Однако теперь ей было мало просто прощения — она хотела, чтобы граф Пьетро, растроганный видом внука и узнавший, что муж её беден, сам, по доброй воле, поделился с ней землями и деньгами. Живот, даже самый большой, не вызвал бы у отца такого умиления, как живой младенец, которого можно подержать на руках, погладить по голове, увидеть в нём черты рода де Сафиров.

Пришлось набраться терпения и для экономии перебраться в ещё более глухое и забытое людьми и духами место. Но туда новости доходили с большим опозданием, а то и вовсе не доходили.

Поэтому супруги пропустили и вести о разводе Иллариты с герцогом Виллемом и возвращение младшей сестры в Сафир, а также слухи о появлении рядом с ней графа Арвида де Монтерея.

Наконец Милли родила, и, к радости обоих подельников, это был крепкий и здоровый мальчик. Ребёнка назвали в честь деда — Пьетро. А потом ждали несколько недель, пока младенец немного окрепнет и будет готов выдержать долгую дорогу.

Рейнар тем временем копил деньги, откладывая каждую монету из своего скудного жалованья, чтобы купить себе и жене приличную одежду — они не могли явиться в родной замок оборванцами.

Вот и получилось, что доехали они до Сафира как раз к похоронам старого графа, и о смерти отца Милитта узнала только на границе. Но эта новость её не опечалила, а скорее обрадовала.

И врываясь в пиршественную залу, она была свято уверена, что, как старшая дочь, станет хозяйкой по меньшей мере этого замка — у герцога есть свой, зачем ему древнее жилище чужого рода?

Более того, она помнила, какие знаки внимания оказывал ей герцог, как горячо он на неё смотрел. И не сомневалась, что стоит ему увидеть бывшую невесту, и былые чувства вспыхнут с новой силой.

Обидно, что герцог уже не свободен, но Милли была согласна и на статус фаворитки. Ларита подвинется, она никогда не была ей соперницей.

Следом она вспомнила о своём муже и сообразила, что он может быть против. И тогда Милитта подумала, что статус вдовы с младенцем мужского пола намного выгоднее, чем положение жены наёмника.

Решено — Рейнар ей больше не нужен.

«Я избавлюсь от мужа при первом же удобном случае, — промелькнуло у Милли в голове. — И никто не посмеет меня упрекнуть, потому что я умею добиваться своего и достойна лучшей жизни!»

С последней мыслью она вышла из экипажа, даже не взглянув на Рейнара, который держал на руках спящего сына, решительно направилась к массивным дубовым дверям замка.

Дворецкий, заметив приближающуюся незнакомку в чистом, но простом дорожном платье, хотел было преградить ей путь, но Милитта взглянула на него. И тот, побледнев, попятился.

— Что уставился, Герих? — спросила Милитта, заметив, что дворецкий не двигается с места и только хлопает глазами, не в силах вымолвить ни слова от изумления. — Не узнал свою госпожу? Я — леди Милитта, старшая дочь и первая наследница покойного графа! Немедленно проводи меня в большой зал и объяви так, чтобы все поняли — вернулась хозяйка!

Милитта ворвалась в большой зал с видом победительницы, уверенная, что сейчас все бросятся к её ногам с извинениями и восхищениями. Но вместо этого наткнулась на ледяное молчание и растерянные взгляды гостей, которые, казалось, не знали, как реагировать на внезапное воскрешение второй наследницы.

Мысленно фыркнув — ну, я вам всем покажу! — она обвела взглядом присутствующих.

И не нашла того, кого искала.

Виллема не было! Вообще. Совсем!

Вместо него во главе стола сидел мужчина, которого она отлично знала — Арвид де Монтерей, младший брат герцога, незначительная фигура, тень своего властного родственника. Но сейчас этот ничтожный, как она думала, человек занимал место, которое по всем правилам должно было принадлежать либо её отцу, либо тому, кто был мужем е сестры.

Кстати, та как раз обнаружилась. И мало того, что расселась на месте хозяйки, так она ещё и не спешила приветствовать Милитту! Про извинения и говорить нечего — судя по всему, мерзавка не видела ничего предосудительного в том, что присвоила жениха сестры.

Вдобавок Лари смотрела без прежнего обожания и детской доверчивости, которую старшая привыкла использовать в своих целях.

— Где герцог? — спросила Милитта. — Где лорд Виллем? Я должна с ним поговорить.

— Виллема здесь нет, — холодно ответила младшая, — и не будет.

— Что вы с ним сделали?! — растерянно пробормотала Милли. — Что здесь вообще происходит?

Она огляделась, на доли секунды задерживая взгляд на знакомых лицах.

— Лорд Олрик, господин Годвин, леди Бригитта…, — ответьте мне кто-нибудь: где герцог де Эмер и почему здесь сидит его младший брат?

— Лорд Виллем больше не имеет отношения к графству, леди Милитта, — ледяным тоном произнёс барон Эдгар де Линьер, один из старейших друзей покойного графа.

А вслед за ним не сдержала негодования леди Фредерика, хозяйка соседнего поместья:

— Его брат, граф Эдмонд, ныне законный правитель этих земель и супруг вашей сестры.

— Весь мир в курсе, что мы с его светлостью больше не муж и жена, — произнесла Илларита. — Позавчера я вышла замуж за графа Эдмонда де Сафир, урождённого Арвида де Монтерея, и он по праву занимает место во главе стола. А ты… Мы оплакивали тебя больше года. Где ты была? Почему вернулась только сейчас, почему не пришла к отцу, пока он был жив?

— Граф Эдмонд де Сафир, урождённый Арвид де Монтерей, — эхом повторила Милитта. — Я ничего не понимаю… Как он может быть графом де Сафир, если…

И она осеклась, переводя взгляд с сестры на её супруга.

— Вы… Вы заставили отца передать титул и власть?! Вы опоили его, отравили, одурманили — добровольно отец никогда бы этого не сделал! Убийцы!

И через мгновение, уже более-менее оправившись от неприятного открытия:

— Вы все, — Милитта обвела рукой присутствующих, — или соучастники, или обманутые. Граф Пьетро не мог отдать графство! Вернее, мог, но только мне, его старшей дочери, а не ей и не ему!

— Леди, — осторожно возразил Эдгар де Линьер, — старшая дочь моего доброго друга погибла, упав с обрыва. Граф Пьетро тяжело перенёс эту утрату, и только поддержка леди Иллариты и лорда де Монтерей помогла ему протянуть целый

Милитта, услышав эти слова, побледнела от злости и растерянности, потому что её планы разрушались буквально на глазах. Она рассчитывала на Виллема, на его былые чувства, на власть и влияние герцога. Но вместо того, чтобы войти в замок на правах владелицы, оказалась в положении бедной родственницы, вынужденной просить, а не требовать, и унижаться, а не повелевать.

— Как ты сумела развестись, а потом снова выйти замуж? — пробормотала Милли, обращаясь к сестре. — И променяла герцога на графа? Что за глупость! Ладно, с твоим замужеством, равно как и с правами на Сафир, я ещё разберусь. Безусловно, теперь, когда я вернулась, титул графа и доступ к Перекрёстку должны принадлежать мне, моему супругу и нашему сыну.

Она обернулась.

И Рейнар, который до сих пор молча стоял позади Милли, вышел вперёд. Все увидели, что он держит закутанного в лоскутное одеяло младенца.

Милитта, взяв мужа под локоть, с вызовом произнесла:

— Позвольте представить: мой супруг — виконт Рейнар де Ворр, а это наш сын — Пьетро, законный наследник Сафира.

Арвид, внимательно оглядев виконта, заметил:

— Вы из Горного леса, если не ошибаюсь? Род де Ворров когда-то владел небольшим поместьем на границе с герцогством Эмер.

Рейнар, удивлённый тем, что его род известен новому графу, кивнул:

— Да, ваше сиятельство. Два поколения назад мои предки потеряли земли, и с тех пор мужчины нашего рода вынуждены зарабатывать на жизнь наёмным ремеслом.

Илларита, услышав это, с изумлением посмотрела на сестру:

— Ты вышла за безземельного виконта, который к тому же старше тебя больше чем в два раза? Прошу прощения, если лезу не в своё дело… Не мне тебя об этом спрашивать, возможно, это была любовь. Но где ты была целый год? Почему не пришла раньше, не дала о себе знать?

Милитта, приготовившая эту речь заранее, опустила глаза, изобразив смирение и печаль, и заговорила тихим, надломленным голосом, который всегда безотказно действовал на отца:

— При падении я потеряла память и неминуемо погибла бы, если бы Рейнар меня не спас. Он возвращался домой после очередного сопровождения каравана и увидел на берегу почти бездыханное тело. Он подобрал меня, не зная, кто я, и не бросил, а привёз к себе и выходил. Мы поженились, родили сына, жили трудно — я сама стирала, готовила, мыла полы, а он снова нанялся в охрану, чтобы мы не умерли с голоду. И только недавно, когда я увидела на ярмарке в Мисте герб Сафира, память ко мне вернулась. Поэтому мы здесь.

Она замолчала, давая сестре время проникнуться сочувствием, и добавила уже твёрже:

— Я не виновата, что меня считали погибшей. И теперь ты, младшая, должна вернуть мне всё, что присвоила, не имея на это права.

Глава 36

По мере того как Милитта говорила, Илларита ощутила, как в её сердце прорастает жалость, смешанная с болью. Ведь как ни крути, а они родные сёстры, и судьба обошлась со старшей жестоко. Через какие муки пришлось пройти Милитте за этот долгий год, пока она, потеряв память, жила в нищете, не помня ни своего имени, ни того, что у неё есть дом, где её любят и ждут!

Она шагнула вперёд, протянула руку, будто хотела прикоснуться к племяннику, и сказала мягко, почти умоляюще:

— Какие ужасные испытания, Милли… Хорошо, что ты выжила. Конечно, теперь вам не придётся голодать и тяжело работать. Место в замке и графстве для вас всегда найдётся.

Арвид, поддержав жену, кивнул:

— Я готов предложить виконту де Ворру достойную должность — управляющим в Западном поселении, с домом и хорошим жалованьем. А если вы захотите жить вместе с сестрой, вам выделят целое крыло в замке.

Милитта, услышав это, вскипела. Она не для того вынесла столько испытаний, не для того убивала сестру и обманывала отца, чтобы получить жалкую подачку! Ей должно принадлежать всё графство! Пора поставить зарвавшуюся Иллариту на место…

— Я не согласна с решением отца, — заявила она, повышая голос, — и не уверена, что оно было им принято добровольно. Точно так же мне не нужна милостыня! Я — не приживалка, я — старшая, и графство должно достаться мне, а не тебе, Илларита. Тем более что у меня есть сын — наследник!

Арвид, до этого молча наблюдавший за перепалкой, решил внести свою лепту и положить конец бессмысленному спору.

— Леди Милитта, — сказал он, и голос его звучал ровно, — ваш отец передал титул и власть ещё при жизни. Если вы хотите оспорить его решение, для этого есть только один путь — обращение к духам. Они рассудят, кто прав, а кто виноват.

Милитта, услышав это, сначала растерялась, но потом, вспомнив свою легенду о потере памяти и благородном спасителе, гордо вскинула голову.

— Да! Я требую суда предков! Прямо сейчас мы идём в храм, — она посмотрела на присутствующих. — Приглашаю всех! Я хочу, чтобы все видели, как духи аннулируют несправедливое решение моего отца, и могли об этом свидетельствовать.

И через мгновение добавила, глядя на Иллариту и Арвида:

— Вы ввели графа в заблуждение и непременно за это ответите!

Она не сомневалась, что духи встанут на её сторону, ведь она старшая! Потом, она так хорошо всё продумала и предусмотрела, а её легенда о потере памяти звучала так убедительно, что невозможно было не поверить. Оставалось только заставить сестру и её мужа согласиться на этот суд — и тогда… Тогда она победит!

Храм предков, куда вслед за сёстрами и их мужьями потянулись гости, встретил их полумраком и запахом воска. Световые шары под потолком горели тускло, отбрасывая на каменные стены причудливые тени, а тишину нарушали лишь тяжёлые шаги входящих да приглушённый шёпот тех, кто с замиранием сердца ждал, чем же закончится это противостояние.

Милитта, уверенная в своей безнаказанности, первой подошла к алтарю и громко заявила:

— Я, Милитта де Сафир, старшая дочь графа Пьетро, требую, чтобы духи предков подтвердили мои права на наследство! Я выжила, вернулась и готова принять на себя бремя правления, как и подобает старшей в роду. В отличие от своей сестры, рядом с которой мне, честной женщине, даже стоять стыдно, я веду праведную жизнь. Подумайте, духи, насколько леди Илларита распутна — она вышла замуж за моего жениха! Не удивительно, что когда тот узнал

Она осуждающе посмотрела на Иллариту, потом продолжила:

— А ещё у меня есть сын, который носит имя деда. Именно он настоящий наследник графа Пьетро! Предки, прошу вас рассудить, кто из нас достоин править, а кто поступил вероломно и занимает чужое место!

Духи молчали долго, и с каждым мгновением Милитта чувствовала, как её уверенность тает, сменяясь липким, холодным страхом.

— Ты лжёшь, дочь Пьетро, — прошелестело под сводами храма. — Ты не собиралась замуж за герцога де Эмер и хотела убить сестру, чтобы остаться единственной наследницей, поэтому сама выпрыгнула из коляски, инсценировав свою смерть. Ни на миг ты, Милитта, не теряла память! И ни разу не подумала, каково будет твоему отцу потерять дочь! Ты специально соблазнила виконта де Ворр, потому что тебе требовался такой супруг, который не смел бы тебе возражать. И ты уже решила от него избавиться, потому что теперь он тебе больше не нужен. Ты — лгунья и убийца, нет тебе нашего благословения и прощения. Оставь храм рода, ты не должна здесь находиться.

Милитта замерла, и её победоносный, самоуверенный вид в одно мгновение угас, уступив место сначала растерянности, а затем ледяному ужасу.

Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, возразить и снова обвинить сестру в подлоге, но слова застревали в горле. Она по очереди смотрела на алтарь, на жрецов, на сестру, на гостей — но никто не спешил на помощь, никто не пытался её утешить, защитить или оправдать.

Люди, ещё недавно взиравшие на неё с сочувствием, теперь отводили глаза, будто боялись, что даже один брошенный на неё взгляд, может их осквернить.

И виконтесса де Ворр вдруг поняла: всё кончено. Её час пробил, оставив после себя только горечь несбывшихся надежд и сознание того, что она окончательно и бесповоротно проиграла.

— Оказывается, ты хотела меня убить, — с горечью произнесла Илларита. — Я не прощу этого никогда — ты не сестра мне больше. Но ради племянника, который не виноват в твоих грехах, я не стану требовать сатисфакции. Однако отныне и навсегда вход в замок Сафир для тебя закрыт.

Арвид положил руку на плечо жены, показывая ей: ты не одна, я с тобой.

И добавил к уже сказанному:

— Виконт де Ворр, я предлагаю вам должность старосты в одном из наших дальних поселений — конкретнее, в Западном. А также крепкий, добротный дом для вас и мальчика, достойное жалованье и полную свободу распоряжаться своей жизнью. Какое наказание назначить леди Милитте — решать только вам. Можете взять её на поруки — с условием, что она никогда не пересечёт границы поселения. Можете оставить здесь — думаю, духи пойдут вам навстречу и аннулируют брак, если вы их об этом попросите.

Рейнар, который ещё несколько минут назад чувствовал себя лишним и униженным, вдруг понял, что судьба даёт ему шанс, о котором он не смел и мечтать. Дом, работа, уважение — всё, чего он был лишён всю жизнь, вдруг стало реальным. Он посмотрел на бледную, дрожащую, потерявшую всю свою спесь Милитту, и принял решение.

— Я принимаю ваше предложение, милорд, и обещаю служить вам верой и правдой. Обещаю воспитать сына в уважении и благодарности за предоставленную нам возможность, — сказал он твёрдо. — Отказываться от жены я не хочу — всё-таки ребёнку нужна мать. Но лично займусь её воспитанием и буду держать в ежовых рукавицах. Никакой прислуги, никакой власти — она будет сама вести дом, готовить, стирать и убирать. У Милитты не останется времени на интриги и заговоры.

Милли попыталась было возмутиться, но Рейнар так на неё посмотрел, что она сочла лучшим для себя промолчать.

Арвид кивнул, удовлетворённый ответом.

— Тогда решено. Сейчас вас проводят в комнаты, где вы и ребёнок получите всё необходимое, сможете поесть и отдохнуть. А завтра вы отправитесь на запад — лошади и телега будут готовы на рассвете.

Рейнар, крепко прижав к себе сына, взял Милитту за руку и повёл к выходу. Она не сопротивлялась — только один раз оглянулась и посмотрела на сестру. И в её глазах мелькнуло что-то, похожее на зависть, смешанную с бессильной злобой.

Когда семья сестры покинула храм, Илларита обессиленно прислонилась к холодной каменной стене и, закрыв лицо руками, прошептала:

— Я не знала, что она способна на такое… Я верила ей, любила её, а она…

— Теперь мы знаем, — тихо сказал Арвид, обнимая её за плечи. — И мы справимся. Ты была великодушна, Илларита, и дала ей шанс, хоть она его и не заслуживала. Возможно, этот шанс спасёт её душу. Ларита подняла голову, посмотрела в глаза мужа и почувствовала, как боль её отпускает.

Затем новый граф де Сафир повернулся к гостям, которые затаив дыхание, следили за каждым словом, и произнёс:

— Дорогие гости, простите, что вам пришлось стать свидетелями семейного разбирательства. К счастью, всё уже позади и я предлагаю вернуться в пиршественный зал и ещё раз помянуть графа Пьетро. Пусть земля ему будет пухом, а душа обретёт покой!

Гости, перешёптываясь, потянулись к выходу.

А Илларита, ненадолго оставшись одна, подошла к алтарю, опустилась на колени и, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, прошептала:

— Благодарю вас, духи предков, за то, что помогли разобраться и не стали скрывать правду. Мне очень больно — сегодня я второй раз потеряла единственную сестру. Но я рада, что отец не дожил до такого позора и ушёл, не зная, каким чудовищем стала его старшая дочь.

Тишина храма дрогнула, и знакомый, многоголосый шёпот разлился под сводами:

— Ты — настоящая наследница своего отца, Илларита. Мы гордимся тобой и всегда будем рядом с твоей семьей. Пусть ваш дом будет полной чашей, а сердца — открытыми для добра. Идите с миром и помните, что правда всегда найдёт дорогу, а зло будет повержено и наказано. Да будет так!

Духи замолчали, храм снова погрузился в тишину, и Илларита поняла, что ей пора. Она нарисовала в воздухе руну благодарности, поправила на голове чёрную — в знак траура — вуаль. И вышла наружу.

Милитта, которую всё это время держали под руки двое стражников, попыталась вырваться и, повернувшись к сестре, закричала:

— Как ты можешь так со мной обращаться, Илларита? Мы же сёстры! Отец в гробу переворачивается, глядя на то, как ты поступаешь с его старшей дочерью! Он любил меня,

— А ты имела право, — тихо перебила Илларита. — покушаться на убийство, инсценировать собственную гибель и всех обманывать? Ты не оставила папе никакой надежды! Кто знает, не твоя ли «гибель» ускорила его уход? Не смей говорить о его любви, ты всю жизнь любила только себя!

Рейнар, стоявший чуть поодаль и державший на руках проснувшегося и заплакавшего младенца, попытался успокоить жену:

— Милитта, хватит! Всё кончено, ты должна смириться. В конце концов всё не так плохо — мы начнём новую жизнь. У нас будет хороший дом, мне больше не придётся рисковать собой, сопровождая караваны, наш сын будет расти в достатке и безопасности…

— Заткнись! — закричала она, поворачиваясь к нему. — Если бы не я, ты всю жизнь месил бы грязь на дорогах, охранял чужие обозы и помирал с голоду. Ты получил всё благодаря мне! И ты ещё смеешь меня учить?

— Благодаря тебе я получил массу новых проблем, — твёрдо сказал Рейнар. — Ты использовала и обманывала меня так же, как и остальных. Мы договаривались, что я просто напугаю лошадей, чтобы они сорвались с обрыва, а сама, оказывается, собиралась избавиться от младшей сестры! На убийство девушки я бы ни за что не согласился!

Рейнар повернулся к Арвиду и Илларите и, низко поклонившись, сказал:

— Простите нас, милорд, миледи! Я виноват, что согласился помогать невесте, не расспросив подробно о её планах. Но клянусь, я не знал, что она планирует убить не только упряжку, и был уверен, что леди всего лишь хочет избежать нежелательного брака. Мне очень стыдно…

Арвид кивнул, принимая его слова, и жестом велел стражникам проводить родственников миледи в отведённые для них комнаты.

Не в темницу, как того заслуживала сестра-предательница, а туда, где было тепло, чисто и где уже приготовили ужин и всё необходимое для младенца. Лари хотела, чтобы племяннику было удобно в доме предков. И не желала, чтобы Милитта чувствовала себя здесь пленницей.

Милли попыталась было сказать в адрес Иллариты что-то едкое и злое, но Рейнар, крепко прижав к себе сына одной рукой, второй взял жену за предплечье. И повёл, не обращая внимания на её тихое, но яростное шипение.

А на рассвете, когда солнце только начинало золотить шпили замка, у восточных ворот уже стояла бричка, запряжённая парой крепких, спокойных лошадей. В ноги пассажирам слуги поставили корзины с припасами, на лавку бросили тёплые одеяла, а для младенца принесли целый сундук с приданым и удобную люльку.

Милитта, осунувшаяся, с красными от бессонницы глазами, молча зашла внутрь экипажа, не глядя ни на мужа, ни на сына. Рядом с бричкой ехали двое вооружённых стражников, которые должны были проводить семейство до самого поселения и передать на месте верительную грамоту графа де Сафир.

Возничий тронул лошадей, и бричка, скрипнув колёсами, покатилась к воротам.

Илларита вместе с мужем стояла у окна, смотрела, как повозка медленно удаляется по дороге, и чувствовала, как с её души спадает тяжёлый груз.

Она понимала, что с этого момента прошлое окончательно осталось в прошлом, и у неё начинается новая жизнь, где не будет лжи, предательства и старых обид.

Где её ждут тихие вечера у камина в компании любящего мужа, и его надёжное плечо, на котором можно выплакаться, если вдруг станет грустно. И радость просыпаться каждое утро рядом с человеком, которого выбрала сердцем.

А Арвид, глядя на счастливое лицо любимой, чувствовал, что он наконец обрёл дом, семью и ту единственную, ради которой стоило жить, дышать и каждый день становиться чуточку лучше.

Глава 37

Виллем не признавал поражений.

Однажды, в молодости, он увидел роскошного жеребца редкой масти, с огненным взглядом, выносливого и быстрого. Хозяин наотрез отказался продавать коня, сколько бы золота ему ни предлагали, ибо жеребец был его гордостью и последней радостью в жизни.

Виллем не стал спорить и уговаривать — он подождал полгода, в течение которых несговорчивый неожиданно для себя лишился выгодных контрактов. А после нескольких ловко подстроенных слухов — поддержки соседей и доброго имени.

И когда разорённый и всеми покинутый старик пришёл к герцогу просить помощи, Виллем, усмехнувшись, предложил ему выбор: конь или жизнь. Барон выбрал жизнь, но, поговаривали, прожил недолго. А жеребец пополнил конюшню герцога.

Другой раз его светлость положил глаз на очень удобный участок земли — пахотное поле, через которое можно было спрямить дорогу, сократив путь почти на два дня. Богатый купец, чьи предки испокон веков владели этой землёй, сначала наотрез отказался её продать, а затем выдвинул встречное условие: он разрешает строить дорогу, но с каждого, кто по ней пройдёт или проедет — будь то пешеход, всадник или целый обоз — будет взиматься плата. Купец не хотел упускать прибыль, а Виллем, разумеется, не собирался ею делиться.

Он не стал спорить и торговаться, а просто подождал год, в течение которого у купца одна за другой сгорели четыре лавки. Разумеется, совершенно случайно — из-за оставленных без присмотра свечей. Потом пропал караван с товаром — и тоже ничего удивительного, ведь в лесах вовсю орудуют лиходеи. А в довершение всего герцог подослал к единственному сыну глупца своих людей. Те ловко обыграли юношу в карты, а затем подсунули ростовщика, который дал ему денег под залог отцовской земли. Отец, пытаясь спасти и имущество, и сына, влез в ещё большие долги и, в конце концов, не смог расплатиться. Имущество ушло с молотка, поле отошло герцогу за бесценок, а сам купец, разорённый и опозоренный, закончил свои дни в богадельне.

Такова была натура его светлости — он готов идти по головам и утопить в крови любого, кто встанет на его пути, но не отступить.

Ни за что.

Лорд Виллем не желал отпускать Иллариту не из-за внезапно проснувшейся привязанности, а потому что не мог проиграть женщине, которую сам же отверг, презирал, унижал и от которой избавится, когда в ней отпадёт надобность!

Это было уже не просто желание — это стало навязчивой идеей, смыслом его существования! Слишком много было поставлено на карту: не только Перекрёсток и графство, не только власть и богатство, но и его собственная гордость.

Илларита не имела права быть счастливой, улыбаться и рожать детей от другого мужчины! Её место было рядом с ним — пусть даже в цепях или в ненависти! А если в процессе она погибнет, то

Поэтому когда брачная вязь исчезла, оставив на коже лишь лёгкий след, Виллем не поверил, что всё кончено навсегда и не собирался сдаваться из-за прихоти духов!

И параллельно с поисками пути в Сафир он требовал от жрецов рецепт, как лучше упросить духов, перерывал древние манускрипты в своей библиотеке, допрашивал странствующих магов и торговцев редкими артефактами. И однажды, когда он уже почти отчаялся, нашёлся старый, полуслепой жрец, который за горсть золотых монет рассказал о забытом ритуале, способном восстановить даже расторгнутый брачный союз.

Нужно было в определённом порядке нарисовать брачные руны и принести духам большую жертву. Порядок рун жрец помнил плохо, но герцог посулил ему щедрые дары, если старик сумеет нарисовать руны на бумаге. И тот засел за работу…

А Виллем понял, что готов утопить в крови половину графства, раз это поможет вернуть жену, а вместе с ней — доступ к Перекрёстку Дорог. И с утроенным энтузиазмом принялся искать новый способ выкрасть строптивую графиню: перебирал возможных посредников, назначал награды за любую информацию о слабых местах Сафира. А ещё лихорадочно рылся в старых картах в поисках забытых троп и тайных ходов, через которые можно было бы проникнуть в графство в обход артефактов.

Он засылал гонцов к бывшим союзникам, угрожая и умоляя, торгуясь и обещая золотые горы, и с каждым днём его одержимость становилась всё более мрачной, а надежда — всё более призрачной.

Прошли недели с тех пор, как он в последний раз стоял у закрытой границы Сафира, сжимая в кулаке бесполезную плеть и чувствуя, как бешенство душит его, не находя выхода.

Сначала он попытался действовать через людей, которых можно было подкупить, но каждый раз его попытки оказывались тщетными, не приближая его ни на шаг к заветной цели.

Потому что одни шпионы исчезали бесследно, другие решали срочно сменить хозяина и сбегали в другую страну, а третьих вычисляли ещё на границе и немедленно вышвыривали вон с приказом никогда не возвращаться.

Тогда Виллем попытался действовать через дальних родственников Пьетро, надеясь, что те помогут ему повлиять на старого графа. Он слал им письма, обещал золото и должности, намекал, что Илларита не способна править без мужа, что сама она вовсе не против вернуться. Но родственники, помнившие, чем кончились прошлые попытки перечить Пьетро, предпочитали отмалчиваться или отвечали уклончиво.

Тогда герцог попытался нанять троих наёмников, наказав им тайно проникнуть в графство и похитить Иллариту. Но те, узнав, что им предстоит пересечь границу, охраняемую древними артефактами, потребовали таких денег, каких у герцога не было.

Внезапно оказалось, что его казна за последний год изрядно оскудела: сначала он швырял деньги направо и налево — на драгоценности для Дедеи, на подкуп и оплату шпионов и себе тоже ни в чём не отказывал. Но без проезда через Сафир доходы Эмера таяли на глазах, а расходы только увеличивались.

Тогда он попытался найти союзников среди соседей. Он снова отправлял письма, опять обещал и даже угрожал, но никто не хотел ссориться с графом Пьетро, у которого за спиной стояли благословение духов и поддержка нескольких могущественных домов.

А когда слухи о телодвижениях герцога де Эмер дошли до короля Эдуарда, к его светлости прилетел вестник, от содержания которого у Виллема похолодело внутри:

«Забудь о леди Илларите! Когда придёт время, я сам распоряжусь её судьбой и выберу для неё мужа».

Связанный теперь по рукам, милорд рвал и метал, но сделать ничего не мог. Он привидением бродил по замку, срывая злость на слугах, и не замечал, насколько осунулось его лицо, как глубоко запали глаза и поседели виски. Герцог де Эмер потерял счёт времени, перестал следить за собой и почти не выходил на свет, проводя дни и ночи в полумраке кабинета, где стены, казалось, пропитались его бессильной яростью.

Его светлость был готов воевать со всем и каждым, но только не с королём. Этот противник оказался ему не по зубам, и от этого ярость его становилась только горше и беспомощнее.

А пока лорд терзался в своём кабинете, строя новые, несбыточные планы по возвращению Иллариты, в другом конце замка его фаворитка тоже не находила себе места.

Дедея, чьё положение с каждым днём становилось всё более шатким, а надежды — всё более призрачными, чувствовала, как мир, который она так тщательно выстраивала последние месяцы, рушится на глазах.

Ещё недавно, когда Илларита была женой Виллема и он заставлял её прислуживать Дедее, та купалась в лучах его внимания. У неё было всё, что она могла пожелать — подарки, ласка, обещания и власть над той, кто была законной герцогиней. Но стоило герцогу развестись, и Виллем заметно охладел к матери своего первенца.

Во-первых, он перестал навещать её по ночам.

Может быть, из-за выросшего живота, который уже невозможно было скрыть под просторными платьями, может быть, потому что она больше не была запретным плодом, который нужно прятать от всех, а может быть, потому что она напоминала ему о том, чего он лишился?

И, во-вторых, теперь Виллем почти не дарил ей подарков, а когда она приходила к нему сама, с трудом скрывал раздражение. И почти сразу отправлял е восвояси.

Она не знала, что делать, и не понимала, почему всё пошло не так.

Когда Виллем освободился от графини, Дедея подумала, что теперь он непременно на ней женится — иначе зачем он всё это затеял и задаривал е подарками? Однако дни складывались в недели, недели перетекали в месяцы, но герцог даже не заикался о браке.

А когда она, не выдержав, сама подняла эту тему, милорд накричал на неё, выгнал из своей комнаты, велел не лезть в его дела и помнить своё место.

Она умчалась в свои покои в растрёпанных чувствах и несколько дней изводила прислугу.

А потом случилось страшное…

Однажды ночью Дедея решилась навестить герцога, в надежде, что она сможет растопить лёд и вернуть им прежнюю страсть. Подойдя к двери его покоев, она услышала, как пьяный Виллем разговаривает сам с собой. Фаворитка замерла, прижавшись ухом к щели, и то, что она услышала, заставило её кровь застыть в жилах.

— Зачем мне этот бастард? — бормотал герцог, обращаясь то ли к пустой бутылке, то ли к теням, плясавшим на стенах. — Сначала она была забавна — помогала унижать графиню, тешила самолюбие. А теперь-то она мне зачем? Родит — младенца в приют, а её саму… куда подальше. Например, в бордель — хоть что-то из потраченного на неё

Герцог отхлебнул из бокала и, икая, продолжил:

— Даже если я успею вернуть жену до родов, выдать чужого ребёнка за сына графини теперь всё равно не получится! Люди не поверят, что женщина, которую ник-к-кто не видел с животом, вдруг родила. От обоих надо избавляться! От неё — когда родит, от него — как только родится. Ни к чем-му мне лишние свидетели и лишние проблемы.

Дедея, прижимая руку ко рту, чтобы не закричать, по стеночке отошла от двери.

Она и раньше знала, что Виллем ищет способы вернуть Иллариту, и думала, что со временем он забудет, успокоится и смирится. Но теперь ей стало понятно: он не смирится никогда.

И её сын, первенец и наследник герцога де Эмер, не нужен ему ни сейчас, ни потом. Как и она сама.

Женщина тихо вернулась в свои покои и, только выгнав служанок, позволила себе рухнуть на кровать и разрыдаться в голос.

Она плакала, не сдерживаясь, не зажимая рта подушкой и не боясь, что кто-то услышит её отчаянные, сдавленные всхлипы…

Её мечты о богатстве и власти, о том, что она станет герцогиней, а её сын унаследует титул, разбились о холодное равнодушие. Герцог просто её использовал и теперь готов был выбросить, как ненужную вещь.

Дедея плакала до головной боли, до сухости в глазах, пока слёзы не кончились и на смену отчаянию не пришла пустота. Плакала и проклинала тот день, когда согласилась стать любовницей человека, который не способен любить, жалеть и ценить тех, кто ему предан.

Она опомнилась только тогда, когда сквозь неплотно задёрнутые шторы в комнату начал пробиваться бледный, рассветный свет. И в тот же миг её осенило: Виллем потерял интерес, от прежних союзников не осталось и следа и даже слуги её ненавидят. Но есть те, кто не отказывает просящему, если тот приносит достойную жертву.

Духи предков!

Дедея с трудом поднялась с кровати, вытерла остатки слёз и, неуклюже переваливаясь из-за большого живота, покинула свои покои. Её путь лежал в храм.

Туда, где, как она надеялась, могли её услышать и, быть может, подсказать выход из ловушки, в которую она сама себя загнала.

Глава 38

Стоило Дедее переступить порог храма, как её окутали полумрак и запах воска. Световые шары под потолком горели тускло, наполняя святилище густым, зыбким сумраком, в котором стены казались покрытыми дрожащими тенями.

Опухшая от слёз, с красными воспалёнными глазами, она чувствовала себя маленькой, жалкой и ничтожной — не той, кто ещё недавно помыкал законной герцогиней, а обычной испуганной женщиной, которая не знала, куда бежать и у кого искать защиты.

Не в силах больше стоять на ногах, Дедея опустилась прямо на холодные каменные плиты. Ей было тяжело дышать, огромный живот мешал наклоняться, но она терпела.

В храме стояла такая тишина, что женщина слышала неровный стук собственного сердца.

Выдохнув, Дедея постаралась сосредоточиться, затем извлекла из кармана небольшой кожаный мешочек и высыпала его содержимое на алтарный камень. Звеня и поблёскивая в тусклом свете, на гладкую поверхность упали золотые монеты. Следом высыпались несколько крупных рубинов и изумрудный кулон с россыпью бриллиантов — её самая большая ценность. Дедея берегла их на чёрный день, и вот он настал…

— Духи предков, я пришла к вам не с пустыми руками. Если этого мало, я готова принести любые дары, любую жертву, только помогите мне.

Она замолчала, прислушиваясь, но духи не отвечали. Тогда, торопливо и сбивчиво, выплёскивая всё, что накопилось за эти долгие, мучительные месяцы, она продолжила:

— Я не знаю, что делать! Лорд Виллем больше не желает меня знать. Даже не замечает, а когда я сама прихожу к нему, прогоняет или смотрит как на пустое место. А ведь он дал мне власть над своей женой, позволил помыкать ею, ласкал меня, задаривал нарядами и драгоценностями, позволил быть хозяйкой в его замке. Что это значило, если не желание прогнать нелюбимую жену и взять меня, ту, кто носит его наследника? Но как только его недотёпа-жена отправилась погостить к отцу, герцога словно подменили. А теперь всё стало совсем плохо.

Она всхлипнула:

— Недавно я случайно услышала, что милорд собирается после родов отправить меня в бордель, а нашего малыша отдать в приют.

Дедея замолчала, переводя дыхание, и вдруг почувствовала, как в храме заметно похолодало. Тишина давила, духи не отвечали, и ей стало не по себе — будто кто-то невидимый смотрел на неё из темноты и не спешил на помощь.

— Моя семья меня не примет, — продолжила она, торопясь высказаться, пока её не прервали. — Отец отрёкся от дочери, когда я стала любовницей его светлости. Мне некуда возвращаться, не у кого просить помощи, а герцог хочет отнять ребенка, а меня сделать падшей женщиной.

Она подняла голову и посмотрела на алтарь.

— Духи, я умоляю вас, вразумите лорда Виллема! Заставьте его одуматься и вспомнить, что я ему отдала свою невинность. Пусть он поймёт, что я не враг ему, не обуза и не помеха. Я хочу быть его женой, хочу, чтобы наш сын носил имя отца. Хочу, чтобы его светлость гордился нами, а не стыдился или прятал от мира свою женщину и сына. Также я не хочу, чтобы он сам бегал от нас, как от чумы. Вразумите своего потомка и напомните ему, что мой малыш — наследник вашего рода!

Она замолчала, ожидая ответа. Секунды тянулись бесконечно, и её уверенность таяла с каждым мигом, сменяясь липким, холодным страхом. А потом воздух дрогнул, и многоголосый шёпот разлился под сводами храма.

— Ты просишь за того, кто не достоин верности, — произнесли духи. — Ты любишь не человека, а своё отражение в его глазах. Ты хочешь не счастья, а власти. Ты не мать, которая думает о ребёнке, ты женщина, которая боится потерять то, что никогда ей не принадлежало.

Дедея замерла, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты должна сделать выбор, Дедея. Что для тебя важнее: остаться с герцогом, но потерять сына? Или сохранить ребёнка, но навсегда расстаться с его светлостью?

— А нельзя ли сохранить и сына, и герцога? — прошептала она, уже зная ответ.

— Нет, — голос духов был твёрд и безжалостен. — Ты должна выбрать что-то одно.

— Но как я могу решить, от кого отказаться, если они связаны? — воскликнула она. — Мальчик навсегда привяжет ко мне лорда Виллема. Если бы не беременность, герцог давно бы меня отослал. С другой стороны, если я выберу ребёнка и откажусь от возможности стать герцогиней, то на

— Ты должна принять решение здесь и сейчас, — повторили духи. — Иного пути для тебя нет.

— Тогда помогите мне! — прикрикнула Дедея. — Что будет, если я откажусь от сына и останусь с герцогом? И что будет, если выберу ребёнка, но потеряю его светлость?

Духи ответили без промедления, словно только и ждали:

— В первом случае ты скоро станешь герцогиней и родишь мужу других детей, но ваши отношения это не улучшит. Во втором — ты тоже выйдешь замуж, но не сразу, а через несколько лет. Твоим супругом станет владелец скобяной лавки, вдовец с двумя малолетними детьми. Он человек неплохой, не обидит ни тебя, ни твоего сына. С ним ты проживёшь долго, в уважении и достатке.

Дедея вспыхнула.

— Я и какой-то мелкий лавочник? — воскликнула она с возмущением. — Вы предлагаете мне выйти за вдовца, да ещё и с двумя чужими детьми? Нет, такое мне не подходит. Потом — что значит — не улучшит отношения? Вы ошибаетесь — если я стану супругой Виллема и подарю ему наследников, он будет с меня пылинки сдувать!

Она выпрямилась, положила руки на живот и решительно произнесла:

— Я выбрала: забирайте этого ребёнка! Я остаюсь с его светлостью.

— Даже не спросишь, что произойдёт с твоим малышом? Неужели тебе совсем его не жаль? — спросили духи.

— Вы же сами сказали, что у меня будут другие дети, а этот… что ж, значит, у него такая судьба, — холодно произнесла Дедея. — Мой выбор очевиден — я хочу стать герцогиней.

Она замолчала, с вызовом глядя на алтарь. Будто ждала, что духи начнут её отговаривать или осуждать.

Но в храме снова повисла такая тишина, что Дедея на несколько мгновений испугалась: вдруг своим выбором она прогневала предков Виллема? Всё-таки плод её чрева — их потомок, а она здесь чужачка.

Однако духи, хранители этого древнего места, видели многое и знали, что правда не всегда бывает красивой, а решения — простыми и лёгкими.

— Ты сделала свой выбор, — наконец прозвучало под сводами. — Ступай в замок и жди. В ближайшие дни твоя просьба будет исполнена.

В тот же миг алтарь дрогнул, затем золотые монеты, рубины и изумрудный кулон один за другим начали растворяться, словно их тут никогда не было. Камень сомкнулся над ними, не оставив ни следа, лишь воздух в храме на мгновение стал теплее, будто духи так подтвердили: жертва принята, слова услышаны.

— Но как исполнена? — прошептала Дедея, не веря своему счастью. — Что я должна делать?

— Ничего. Просто жди. Мы сами обо всём позаботимся.

Дедея хотела спросить ещё, но световые шары под потолком снова загорелись ровным, золотистым светом, и она поняла — аудиенция окончена.

Она медленно поднялась с колен. В тот же миг ребёнок мягко толкнулся внутри неё, переворачиваясь, и Дедея с пугающей ясностью осознала: малыш понял, что мать только что от него отказалась.

Тяжесть навалилась на плечи, но, несмотря на усталость и страх, где-то глубоко внутри женщины уже зарождалась хрупкая надежда — духи ей обещали, а они не умеют обманывать.

Осталось только подождать, и у неё всё будет!

* * *

Мало ему было головной боли от послания короля Эдуарда, который запрещал приближаться к Илларите и угрожал расправой, так ещё и граф Пьетро настолько потерял ст рах, что лично связался с ним по зерцалу. И, не вдаваясь в подробности, сухо поставил герцога перед фактом: завтра Илларита выходит замуж.

За кого? Это не важно. Важно, что теперь надежды Виллема рухнули окончательно и бесповоротно.

И теперь его светлость метался по кабинету, не находя себе места.

К вечеру, измотанный бессонницей и бесплодными попытками найти выход, он упал в кресло и сам не заметил, как провалился в тяжёлый, липкий омут — что-то среднее между бредом и сном.

Ему привиделось, что он стоит посреди бескрайнего, залитого серебристым светом поля. Неба не было видно, земли тоже — только зыбкий туман, из которого медленно проступали очертания высоких фигур в длинных, струящихся одеждах. Виллем вспомнил, что уже видел их в храме, когда приносил жертвы и просил совета.

Один из предков, самый старший, отделился от остальных и подплыл ближе.

— Ты много ошибался, — произнёс призрак, и в его голосе послышалась тень укора, — и даже пошёл против своей крови, едва не убив родного брата. Ты должен был понести наказание, но мы видим — ты уже покарал себя сам, ведь твоё бессилие и одиночество тяжелее любой казни.

Дух замолчал, давая Виллему время осознать услышанное, а потом заговорил снова, уже другим тоном:

— Но ты — глава рода де Эмер, и на тебе лежит долг перед всеми нами, — продолжал дух, и голос его зазвучал торжественно, будто он провозглашал истину, не терпящую возражений. — Но прежде чем принять решение мы хотим напомнить, что ты обещал нам в прошлый раз, — произнёс дух, и голос его стал твёрже. — Ты дал обет пожертвовать храму своего первенца. Подтверждаешь ли ты эту клятву?

Виллем, не колеблясь, кивнул. Бастард от любовницы — дочери купца, был ему не нужен, и не стоил ни сожалений, ни борьбы.

— Да, — твёрдо сказал он. — Ребёнок, которого носит Дедея, сразу после своего рождения — ваш. Я не откажусь от своих слов!

Дух удовлетворённо склонил голову.

— Хорошо. Герцог де Эмер обязан жениться и оставить потомство, чтобы род не прервался, а память предков жила в веках. Мы видели твои мучения и твоё отчаяние, видели, что ты жалеешь о своих поступках и хотел бы всё исправить. И решили, что поможем выполнить твоё предназначение — дадим тебе женщину, которую ты сам выбрал и возвысил. Ради нашего рода и ради тебя самого, каждый должен получить то, что заслуживает.

Даже во сне Виллем почувствовал, что у него перехватило дыхание: конечно же, речь шла об Илларите! Ведь именно её он выбрал, а потом, взяв в жёны, возвысил, превратив из графини в герцогиню!

Правда, потом сам же всё испортил, но у него была причина…

И неожиданно с обидой подумал: «Почему меня духи бранят за обращение с женой и братом, хотя я был в своём праве, а ей убийство сестры сошло с рук? Почему они даже не пытаются покарать Иллариту?»

Но следом его накрыло догадкой: «А что, если предки таки наказали графиню, но сделали это моими руками? То, что ей пришлось от меня вытерпеть, вполне можно посчитать за искупление грехов. Боюсь, что после такого она ни

— Но как вы это сделаете? — спросил он, и в голосе его послышались сомнения. — Как вы уговорите её… родных? И как она сама попадёт в храм?

— Родные твоей избранницы уже ничего не решают, — уверенно ответил дух. — Когда в дело вступают духи предков, желания или планы живых не имеют значения. А девушка будет в полусне и придёт в храм по своей воле, не подозревая, что её ждёт.

Он помолчал, давая Виллему время осмыслить услышанное, и добавил:

— На этот раз союз окажется нерасторжимым — никакие клятвы, никакие жертвы не смогут его разрушить. Так что подумай, прежде чем соглашаться — сейчас ещё можно всё отменить, потом возврата уже не будет!

Виллем замер, обдумывая услышанное, но сомнения, ещё недавно терзавшие его, вдруг отступили, уступив место холодной, спокойной решимости. Он не хотел ничего менять и не собирался отказываться!

— Я согласен, — твёрдо сказал он. — Я сделаю всё, как вы велите.

Дух удовлетворённо склонил голову, и в голосе его зазвучали торжественные, почти пророческие нотки:

— Приди к алтарю завтра на закате, когда солнце коснётся края земли, и не забудь про щедрые дары, — продолжал призрак. — Ты должен быть одет в цвета рода и прибыть в храм без свиты и без слуг. Также в течение всего времени, пока длится обряд, ты будешь молчать и открывать рот только ради ответа на вопросы жреца. Ты не сойдёшь с места, не окликнешь женщину, не назовёшь её по имени, не станешь хватать её за руки или пытаться с ней заговорить. Чем тише ты будешь вести себя, тем быстрее и легче пройдёт обряд. А теперь иди и помни: завтра на закате ты получишь ту судьбу, которую заслужил.

Туман сгустился, фигуры растаяли, и Виллем провалился в темноту.

Проснулся он как от толчка, в холодном поту. Открыл глаза, с трудом поднялся с кресла, разминая затекшие конечности. Сон был таким отчётливым, таким реальным, что он не понимал, как такое возможно.

— Приснится же… ерунда, — буркнул он себе под нос и тряхнул головой. — Просто я так долго искал выход, что сам у себя вызвал галлюцинации. Хватит тянуть — поеду к границе и потребую аудиенции у графа. В конце концов, он имеет право знать, что покрывает убийцу старшей дочери. Вдруг новая информация заставит его пересмотреть своё отношение к Илларите? Тогда я предложу графу избавить его от необходимости ежедневно лицезреть предательницу, и кто знает — возможно, он будет рад передать заботу о ней в мои руки. А там и…

В этот момент его светлость почувствовал жжение на левом запястье — там, где когда-то сияла брачная вязь.

Он перевёл туда взгляд, рывком поднёс руку ближе к глазам и замер. Потому что на коже проступил слабый, едва заметный золотистый след — не полноценная вязь, а её призрачное, мерцающее отражение, будто духи напоминали ему, что утерянное можно вернуть.

Он смотрел, не смея пошевелиться из опасения, что видение исчезнет. Но через несколько мгновений след всё равно растаял, оставив на коже лишь быстро остывающее тепло.

Виллем прикоснулся пальцем к запястью, ощутил лёгкое покалывание, и резко выдохнул — ему не померещилось!

Это был не сон — духи на самом деле с ним разговаривали и в подтверждение оставили знак!

— На закате, — прошептал он, глядя в окно, где только начинал брезжить рассвет. — Я приду и наконец получу то, что принадлежит мне по праву.

Глава 39

Дедея вернулась в свои покои на рассвете, усталая, но счастливая, и долго не могла уснуть, ворочаясь в постели и перебирая в памяти каждое слово, сказанное духами.

«Надень платье той, чью судьбу хочешь забрать себе, — всплывало в её сознании. — На вопрос жреца о согласии отвечай коротко и перед ответом покашляй, будто простужена. Тогда герцог не удивится, почему невеста говорит не своим голосом — мы сделаем его хриплым. Учти, если милорд заметит подмену, он отвергнет тебя, остановит церемонию и вышвырнет вон».

При размышлении она порадовалась, что духи предусмотрели всё, и решила: надо дать себе небольшую передышку — беременность на последнем сроке не способствовала излишней активности, а она и так весь день на нервах и всю ночь на ногах.

Потом она позавтракает и, собравшись с мыслями, создаст образ, который введёт герцога в заблуждение. Образ женщины, что когда-то стояла с ним у алтаря.

Дедея легла в постель, тут же отключилась, и ей приснился странный и тревожный сон: будто она стоит на коленях перед алтарём в незнакомом платье, а вокруг неё кружатся тени, нашёптывая: «Твой час близок». Проснулась женщина от резкого толчка — ребёнок внутри неё перевернулся, и она, сквозь дрёму, машинально бросила:

— Сиди смирно, не до тебя!

И проснулась окончательно.

День начался. Самый важный день в её жизни!

И чтобы до вечера милорд ничего не заподозрил, она решила вести себя как всегда.

Виллем с утра заперся в кабинете и никого не принимал. Помня предостережение духов, Дедея не ходила к нему, не требовала внимания и вообще старалась не попадаться на глаза.

Она ждала и готовилась.

Поднявшись с кровати, она с аппетитом позавтракала, потом устроила разнос служанкам и принялась их гонять, заставив перебирать её наряды, без конца переставлять мебель и перестилать постель. А ещё всё время требовала принести ей то одно кушанье, то другое, отвергая угощение за угощением. В общем, в замке дым стоял коромыслом, и к вечеру прислуга буквально падала с ног. А когда фаворитка его светлости наконец угомонилась и отпустила горничных до утра, все тут же разбежались и забились в свои комнаты, боясь даже нос высунуть наружу.

Теперь Дедея была уверена, что им точно никто не помешает.

Ещё днём, пока взмыленная прислуга перетряхивала шкафы, она внимательно осмотрела все наряды и в первую очередь те, что когда-то принадлежали Илларите. Купеческая дочь давно приказала перенести в свои покои сундуки законной жены и перешить самые красивые платья по своей фигуре. Её взгляд упал на тёмно-синее бархатное, расшитое серебряными нитями — то самое, которое она первым заметила среди вещей герцогини. Ещё тогда Дедея поняла, что оно для особого случая. Наряд лежал в сундуке, где находились вещи, которые графиня надевала хотя бы один раз, — а значит, герцог его точно уже видел и непременно узнает.

То, что требуется!

Далее она выбрала тёмные туфельки на низком каблуке, чтобы не скользили по каменным плитам, и длинную фату с расшитой серебром и золотом

Шкатулку с драгоценностями Иллариты предприимчивая купчиха тоже забрала себе и нашла там не только украшения, но и маленький изящный флакон с духами. Откупорив его, Дедея вдохнула свежий цветочный аромат с лёгкой горчинкой, который оказался совсем не похожим на сладкие приторные запахи, что предпочитала она сама. Поэтому флакончик так и остался невостребованным, а золото и камни купеческая дочь носила каждый день, меняя комплекты под настроение и цвет платья.

И сейчас фаворитка поняла: если она хочет, чтобы его светлость думал, что перед ним именно Илларита, то надевать драгоценности бывшей жены не имеет смысла. Во-первых, в храме полумрак, и рассмотреть подробности всё равно не получится. Во-вторых, несколько месяцев эти украшения носила она, Дедея, Илларита же в замке ходила в простой одежде, без единого колечка или браслета. А вот знакомый аромат непременно привлечёт его внимание. Но даже если милорд, уловив этот шлейф, не вспомнит о графине, то хотя бы не подумает на Дедею. Ведь она никогда не пользовалась такими духами!

Она щедро окропила платье и вуаль, затем подошла к окну и бросила взгляд на закатное небо — солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая облака в багровые и золотистые тона. Она смотрела вниз, на дорогу, ведущую из замка, и ждала.

«Когда же он выйдет? Когда направится к храму, чтобы свершилось то, что должно?»

И когда, наконец, внизу мелькнула знакомая фигура, Дедея накинула поверх платья плащ с широким капюшоном, чтобы никто из случайных прохожих или слуг не узнал её, и, крадучись, направилась к выходу.

Она почти бегом пересекла двор, проскочила узкую улочку, ведущую к храму, и, оказавшись у самых дверей, сбросила плащ на землю, опустила на лицо вуаль и, глубоко вздохнув, шагнула внутрь.

А герцог в этот день почти не находил себе места. С самого утра он метался по кабинету, не в силах сосредоточиться ни на бумагах, ни на докладах слуг, ни на еде.

Он то садился в кресло, то вскакивал и принимался мерить шагами комнату, то подходил к окну и долго смотрел на видневшийся из-за деревьев храм.

Когда солнце начало клониться к закату, Виллем, не выдержав напряжения, накинул камзол и вышел из покоев. Он шёл и сжимал кулаки, предвкушая, как всё скоро изменится.

«Скоро мы встанем перед алтарём, — думал он. — Ты снова станешь моей женой, и уже этой ночью будешь умолять меня о пощаде, а я буду смотреть и наслаждаться».

По обычаю, жених вошёл в храм первым. Световые шары под потолком горели тускло, и только алтарный камень, залитый мягким ровным сиянием, разгонял темноту.

— Стань здесь, — сказал ему седой жрец в белых расшитых рунами одеждах, указывая на место по правую сторону от алтаря, — и жди.

Виллем подчинился, хотя каждая минута ожидания казалась ему вечностью. Он смотрел на дверь, откуда должна была появиться Она, и не замечал, как дрожат его руки и как тяжело вздымается грудь.

Наконец дверь распахнулась, и в храм вошла невеста.

Дедея двигалась медленно, стараясь ступать плавно, чтобы не выдать себя, чтобы пышное платье не качалось так сильно, и чтобы случайно не приподнялась вуаль, скрывавшая её лицо.

Жрец жестом велел ей встать по левую сторону от алтаря — напротив жениха. Высокий камень закрывал фигуру невесты почти по грудь, оставляя на виду лишь плечи, вуаль и тёмно-синий бархат платья, который в полумраке казался почти чёрным.

Виллем попытался обойти алтарь, чтобы встать рядом, но голос жреца его остановил:

— Нельзя приближаться! Встань по одну сторону, женщина — по другую.

Герцог замер, не смея ослушаться. Он узнал это платье — тёмно-синий бархат, расшитый серебряными нитями, в котором Илларита была на их помолвке. И теперь она снова надела его — как символичный жест, как знак того, что возвращается к тому, с чего всё начиналось. Виллем вдохнул её свежий цветочный аромат с лёгкой горчинкой и с наслаждением задержал дыхание. Сладкие духи Дедеи, которыми она обливалась в последние месяцы, всегда раздражали его, а этот запах, напротив, притягивал и успокаивал.

Он заметил, что платье сидит на ней иначе, чем когда-то, — плечи казались чуть шире, руки, сложенные на груди, выглядели более полными. Но фата, скрывавшая очертания силуэта, и вуаль, закрывавшая лицо, не давали рассмотреть подробности. Виллем попытался приглядеться, но тут алтарный камень так ярко полыхнул, что герцог вынужден был зажмуриться. А когда снова открыл глаза, то уже ничего не мог разглядеть, кроме смутного бесформенного силуэта по ту сторону алтаря.

— Возьмитесь за руки, — приказал жрец.

Виллем протянул руку. Его горячие пальцы встретились с другими пальцами — тёплыми и дрожащими.

— Желаешь ли ты, мужчина, стоящий перед лицом духов, — обратился жрец к Виллему, — взять в жёны женщину, которую сам привёл под свой кров и к кому охладел душой?

— Да, — выдохнул Виллем, не колеблясь ни секунды. — Да, желаю.

Жрец повернулся к Дедее.

— А ты, женщина, готова ли вверить свою судьбу этому мужчине и разделить с ним не только радости жизни, но и его невзгоды и его неудачи? — спросил он.

Дедея слегка покашляла, словно прочищая горло, и ответила хриплым, чужим голосом:

— Да.

Жрец произнёс:

— Я принимаю ваше решение и свидетельствую — оно от чистого сердца!

Затем он поднял руки к небу и речитативом продолжил читать слова обряда. Световые шары под потолком вспыхнули ярче, заливая храм золотистым сиянием. Алтарный камень дрогнул, и в его глубине, будто в зеркале, начали проступать призрачные тени.

А потом алтарь вспыхнул ослепительным белым светом, и по храму пронёсся холодный, пронизывающий ветер, заставив заметаться и едва не погаснуть пламя свечей. Где-то за пределами храма ударил гром, но жрец продолжал читать, и его голос вплетался в этот хаос, придавая ему порядок и смысл. Но как только прозвучали последние слова, ветер стих, свет погас, и алтарь снова стал холодным и тёмным, будто ничего не случилось.

— Брак заключён, — произнёс жрец. — Отныне вы связаны не только душами, но и телами. Печаль одного станет печалью другого, радость одного — радостью другого. Если один из вас заболеет, другой почувствует ту же боль. Если один умрёт, другой разделит его участь прежде, чем месяц сменит своё лицо. Ни люди, ни духи, ни сама судьба не смогут разорвать то, что скреплено сегодня.

Священнослужитель опустил руки, и на запястьях у жениха и невесты вспыхнула брачная вязь.

Герцог смотрел на свою руку, не веря глазам, и не замечал, что напротив него

— Супруг может поцеловать супругу, — добавил жрец.

И Виллем, не в силах больше ждать, рванулся вперёд, обогнул алтарь и, схватив женщину за плечи, сорвал с её головы вуаль.

Перед ним стояла Дедея. Бледная, с пигментными пятнами на щеках и отекшим лицом, с выбившимися из-под фаты рыжими волосами...

— Ты…, — прошептал Виллем, и голос его сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Ты обманула меня?! Как ты посмела?!

— Нет, — ответила та, и в её голосе не было ни страха, ни раскаяния. — Я сделала то, что велели духи: пришла в храм, вверила свою судьбу мужчине и согласилась разделить с ним и радость, и горе, и невзгоды. И они соединили нас. Теперь ты — мой муж, а я — твоя жена.

— Нет! — закричал Виллем, отшатнувшись, и бросился к жрецу, хватая его за одежды. — Ты знал! Ты знал, что она не та! Почему ты не остановил обряд?

Не отводя взгляда, тот спокойно ответил:

— Я обязан сочетать браком мужчину и женщину, которые пришли в храм и принесли дары духам, но не обязан выяснять, не перепутал ли жених невесту. Я спросил — согласны ли вы? И вы, милорд, ответили «да». Кто же вам виноват, что вы не узнали свою женщину? Духи не обманывают, они лишь исполняют желания. Вы хотели жену — вы её получили. Теперь ничего изменить нельзя.

Виллем оттолкнул жреца и, обезумев от ярости, кинулся к алтарю. Он принялся бить по нему кулаками и кричать, требуя, чтобы духи вернулись и отменили то, что только что свершили. Но камень оставался холодным и немым. А потом неведомая сила подхватила герцога и швырнула на каменные плиты, так что он, больно ударившись спиной, на мгновение потерял дыхание.

Он поднялся, шатаясь, и последним рывком метнулся уже к Дедее. Сжал так, что она вскрикнула, и принялся трясти, выкрикивая в лицо проклятия. Но вдруг почувствовал, как его собственное тело пронзила острая, невыносимая боль. И та же самая боль тут же исказила лицо его жены. Женщина застонала, схватилась за живот, и по её ногам потекла прозрачная жидкость.

— Воды…, — прошептала Дедея, глядя на него расширенными от ужаса глазами. — Воды отошли. Я рожаю!

И тут пришла следующая схватка, и Виллема снова согнуло пополам.

Жрец, наблюдавший за этой сценой, осенил себя руной и тихо повторил:

— Отныне вы связаны не только душами, но и телами. И ничто не сможет разлучить вас. Даже смерть.

Его светлость почувствовал, как земля уходит из-под ног, как темнеет в глазах, и, не в силах больше бороться с реальностью, рухнул на холодные каменные плиты, потеряв сознание.

Жрец, не теряя времени, позвал служек, дежуривших у входа, и приказал:

— Отведите роженицу в лекарскую — там есть всё необходимое. А его светлость перенесите в соседнюю комнату.

Стонущую Дедею подхватили под руки и увели. Виллема оттащили в маленькую, плохо освещённую комнатушку, где он, очнувшись, принялся метаться, скрежеща зубами и катаясь от боли, которая отпускала лишь на короткие мгновения. Он не знал, сколько это продолжалось, казалось, что его тело раздирало на части целую вечность.

Из-за стены доносились крики и стоны Дедеи, и он уже думал, что это никогда не закончится. Как вдруг раздался надрывный плач новорождённого, и боль отступила.

Виллем, мокрый от пота, с искусанными в кровь губами и сбитыми костяшками, с трудом выпрямился, и в этот момент дверь открылась, и на пороге появился жрец, держащий на руках завёрнутого в белую ткань младенца.

— Ваша светлость, — произнёс он, не скрывая торжества в голосе, — вы должны исполнить обет, данный духам и передать дитя служителям храма.

Виллем смотрел на красного, сморщенного ребёнка и не мог вымолвить ни слова — настолько он сейчас его ненавидел. Но обет есть обет. Дрожа от омерзения, он взял малыша и тут же буквально всунул его обратно.

— Забирайте! — воскликнул герцог. — Забирайте и уходите, чтобы я больше никогда его не видел!

Жрец молча принял ребёнка, низко поклонился и, не сказав больше ни слова, вышел.

Виллем обессиленно опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и бессмысленно посмотрел на свои опустевшие ладони.

— Что же я наделал? — прошептал он, и вопрос растворился в тишине.

Никто не ответил.

За окном брезжил холодный, равнодушный рассвет, и начинался новый день. Но для Виллема это был конец — конец надеждам, планам и всему, что составляло смысл его существования. Духи придумали для них двоих не наказание, а изощрённую казнь, растянутую на годы. Теперь ни он, ни Дедея не могли разорвать эту связь — любое зло, причинённое одному, неизбежно падало на голову другого.

Его светлость закрыл глаза и заставил себя дышать ровно, успокаивая бешеное сердце.

«Выход должен быть, — подумал он. — Он обязательно есть, просто не всегда очевидный».

И замер, поймав новую мысль: «Я не могу её устранить и не могу выслать из замка, пока у меня не будет наследника мужского пола. Придётся сделать ей ещё одного ребёнка — или двух, если первый окажется девчонкой. А потом… потом я сошлю её в какую-нибудь дальнюю обитель. Будет сидеть в тепле и сытости, но взаперти, чтобы ей даже словом не с кем было перекинуться. Физически дрянь будет благополучна, но я заставлю её тысячу раз пожалеть о том дне, когда она посмела меня обмануть».

Герцог закрыл глаза и откинул голову назад, прислонившись затылком к стене.

Глава 40

Семь лет спустя.

Виллем метался по коридору, не находя себе места.

Его пальцы без остановки теребили край камзола, напряжённая складка между бровями стала глубже и мужчина то и дело переступал с ноги на ногу, будто не мог найти покоя. Из-за тяжёлых дубовых дверей, ведущих в покои герцогини, доносились приглушённые женские вопли, перемежаемые то тихим бормотанием, то резкими окриками. Где-то хлопали двери, слышались торопливые шаги, и в какой-то момент мимо герцога, низко пригнув голову и не смея поднять глаз, пробежала запыхавшаяся горничная с охапкой чистых полотенец. Каждую минуту, пока за дверями раздавались крики Дедеи, его собственное тело пронзала такая же боль — дар духов, связавший их навечно, не позволял ему оставаться нечувствительным к мукам жены. Время от времени, когда очередная схватка скручивала Дедею, он ощущал, как огненный обруч выворачивал его наизнанку. Приходилось опираться о стену, стискивая зубы и сжимая кулаки, чтобы не застонать вслух. Пот заливал его лицо, камзол промок насквозь, а ноги подкашивались от усталости, но он

Но ему приходилось.

Впрочем, ждать пришлось недолго: через несколько минут дверь отворилась, и на пороге появилась дородная повитуха. В руках она держала завёрнутого в пелёнки младенца — по обычаю отец должен взять новорождённого на руки и тем самым признать его.

— Кто? — Виллем не спешил принимать свёрток с ребёнком.

— Девочка, — тихо уронила повитуха.

Все знали о беде его светлости — его супруга уже трижды разрешалась от бремени дочерьми. А что такое девочки, если герцогство Эмер является майоратом? Правильно — обуза для отца и никакой пользы для государства.

— Девочка здоровая и крепкая, взгляните, милорд, на дочь! — продолжила повитуха, снова протягивая младенца его светлости.

— Убирайся, — бросил Виллем, не поворачивая головы.

Женщина замолчала на полуслове, поклонилась и, не смея больше произнести ни звука, скользнула обратно за дверь покоев.

— Четвёртая, — выплюнул герцог, поднимая голову к потолку и закрывая глаза. — Кому я передам герцогство, если оно майорат и может перейти только к наследнику мужского пола? А тут четыре бесполезные девки и мальчик, отказаться от которого меня заставили духи.

Он уже в пятый раз «рожал» вместе с Дедеей — если, конечно, можно назвать этим словом те часы невыносимой, унизительной боли, когда его тело содрогалось от фантомных схваток.

Испытания, которые выпадали на долю женщины при появлении ребёнка на свет, внушали ему теперь не уважение, а отвращение — и к самому процессу, и к себе самому, и к той, кто был причиной этих мучений. Но он вынужденно шёл на это снова и снова, потому что ему был нужен сын, наследник, тот, кто не даст герцогству перейти в чужие руки.

И вот очередные роды позади — часы мук, пот, боль, бессильная ярость, а результатом снова оказалась девчонка. А это значило, что ему придётся терпеть всё это ещё как минимум один раз.

Спустя час и три бокала старого ронежсского Виллем почувствовал, что готов к встрече с неизбежным. Он промаршировал по коридору и рывком распахнул дверь в покои жены.

Дедея, бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, лежала на кровати. Увидев мужа, она попыталась улыбнуться, но он смотрел на неё с таким отвращением, что улыбка мгновенно сползла с её лица.

— Ты опять родила девку! — обвиняюще выпалил его светлость. — Четвёртую!

— Я не виновата! — парировала женщина. — Я пила отвар из цветов медвежьей лапки, спала с кинжалом под подушкой и всю беременность проходила в мужской рубашке. Что ещё я должна была сделать? Может, это ты не способен зачать сына?

Виллем побелел от ярости.

— У нас был мальчик! Первенец! Значит, не во мне дело.

Дедея вдруг тихо рассмеялась, и у герцога по спине пробежал холодок.

— Мальчик? — переспросила она, и её глаза заблестели. — Ах да, был же мальчик. Только он был не твой.

Виллем замер, не в силах вымолвить ни слова.

— Я потеряла твоего ребёнка на третьем месяце, — продолжала Дедея, и её голос постепенно креп, наполняясь злой, отчаянной решимостью. — Испугалась, что ты вышвырнешь вон, как ненужную вещь, а мне понравилось быть хозяйкой этого замка. Понравилось, что мне прислуживают, понравилось носить дорогие платья и украшения. И я понимала, что если признаюсь в выкидыше, то всё потеряю.

Она замолчала, переводя дыхание, и добавила почти шёпотом:

— Мне срочно нужно было снова забеременеть, но ты перестал приходить ко мне по ночам — оберегал будущего наследника. Что мне оставалось? — она фыркнула, глядя герцогу прямо в глаза. — Я нашла того, кто мне помог исправить это досадное недоразумение. Если тебе интересно, то это был подручный торговца оружием из Загорья. Симпатичный такой, плечистый, а главное — он не понял, с кем провёл ночь и уехал с рассветом, чтобы никогда не возвращаться. Через две недели я уверилась, что понесла, и смогла выдохнуть. Правда, теперь срок беременности был другой, но что в этом понимают мужчины? Я рассказала тебе, что это особенность женщин моей семьи — носить дитя дольше других. Ты поверил, не заметив подвоха.

Виллем смотрел на неё, и мир вокруг него рушился, рассыпался на тысячи осколков.

— Ты! — прохрипел он, делая шаг к кровати.

— Да, я, — ответила Дедея, и в её голосе не было ни страха, ни раскаяния. — Теперь ты знаешь, но ничего не можешь с этим сделать, потому что сам пострадаешь. Ты заперт в этой ловушке так же крепко, как и я!

Ему хотелось закричать, что он не был слепым или излишне доверчивым. Просто сроки её беременности больше не имели значения: после побега Иллариты этот ребёнок уже не мог стать его наследником, и он почти с облегчением обещал отдать его в храм. Но правда заключалась в другом: она ухитрилась задеть его там, где больнее всего — ни один мужчина не вынесет известия о том, что жена ему изменяла.

Пусть Дедея была для него всего лишь способом снять напряжение, удобным орудием, чтобы проучить Иллариту, и попыткой узаконить, как он наивно полагал, своего будущего сына, но она посмела его обмануть!

Виллем выдохнул, сжал кулаки и замер, пронзённый внезапной, как удар кинжала, мыслью: ведь побег Иллариты и последовавший за ним развод на самом деле оказались благом. Отчаянная глупость бывшей герцогини и предательство родного брата спасли Эмер от правителя, в чьих жилах текла бы чужая, неблагородная кровь.

И его светлость с изумлением осознал, что должен быть благодарен Ларите и Арвиду за то, что, сами того не ведая, они уберегли герцогство от катастрофы.

Однако эта нежеланная благодарность не приносила облегчения, ибо тут же рождала новую, ещё более горькую мысль: если Дедея не родит ему сына, то после его смерти Эмер унаследует именно Арвид, как ближайший кровный родственник мужского пола. Почти наверняка брат сразу передаст права на герцогство старшему из своих сыновей. За семь лет Илларита успела родить мужу двоих мальчиков, и, по слухам, снова была беременна.

А Дедея упорно рожала одних девчонок!

Теперь Виллем с горечью признавал: именно его жестокость, его ненависть и бесконечные унижения лишили его единственной надежды на продолжение рода! Он сам, собственными руками, оттолкнул женщину, которая могла бы подарить ему настоящих наследников, и теперь вынужден был прозябать рядом с той, кого никогда не любил, и от которой не

— Завтра же ты уезжаешь вместе со своим выводком. Я не желаю тебя видеть. Слышишь? Не желаю! — бросил он жене.

Бледная, осунувшаяся после тяжёлых родов Дедея смотрела прямо ему в лицо — её запавшие, обведённые лиловой тенью глаза лихорадочно блестели, губы изогнулись в презрительной усмешке.

— Поеду, милорд, с радостью! Но предупреждаю сразу: если вы собираетесь постоянно держать нас с детьми вдали от себя, то я найду, кем вас заменить. И обязательно рожу сына, только опять не от вас, милорд.

Виллем, услышав эти слова, побледнел от ярости, но сдержался и ответил, чеканя каждое слово, будто выплёвывая их ей в лицо:

— Замену? Ты думаешь, я позволю себя обесчестить? Нет, дорогая, больше этот номер у тебя не пройдёт — я запру вас в таком месте, куда даже проезжие купцы не заглядывают. Спасибо за предупреждение — я сам отвезу тебя на место и приставлю надсмотрщика, чтобы он следил за каждым твоим шагом.

Дедея не дрогнула:

— Что ж, ваша светлость, воля ваша. Хоть отдохнём с девочками от ваших вечных придирок и недовольного лица.

— Не радуйся, думая, что надолго от меня избавилась, — процедил Виллем, сверля её тяжёлым взглядом. — Как только твоей младшей исполнится два года, я сполна взыщу с тебя супружеский долг. А если ты опять разродишься девкой, я буду приезжать снова и снова, пока у меня не появится сын. Или пока один из нас не испустит дух.

Дедея, не отвечая, отвернулась к стене и закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Её безмолвие, более красноречивое, чем любые слова, и эта спокойная, почти надменная поза окончательно вывели Виллема из себя. Но он не стал продолжать бессмысленные препирательства, просто развернулся и, не оглядываясь, вышел вон, громко хлопнув дверью.

После непродолжительных размышлений его светлость решил отправить жену и дочерей в дальнее поместье, названное Кривое Урочище и затерянное на самой границе герцогства.

Выехали только через месяц — сразу тащить на большие расстояния только что родившую женщину Виллем не решился. Возможно, просто не хотел брать на себя лишнюю ответственность или помнил, чем ему самому грозит ухудшение самочувствия жены.

За прошедшие дни он почти не заходил в покои жены, а когда заходил, то молчал и смотрел на неё с таким отвращением, что Дедея, в конце концов, перестала поднимать глаза при его появлении. Дочки, чувствуя напряжение, капризничали больше обычного, и слуги, измотанные тяжёлой атмосферой, только и ждали, когда всё это наконец закончится.

Дорога выдалась тяжёлой.

Герцогиня, по уши закутанная в одеяло, по большей части молчала или разговаривала почти исключительно с девочками. Дети, напуганные переменами, то и дело принимались плакать, ссориться и требовать то еды, то питья, то просто внимания, которого Виллем не желал и не мог им давать. Молчание Дедеи было красноречивее любых упрёков: женщина смотрела на мужа с холодной, почти презрительной отрешённостью, и ему хотелось пришпорить коня и ускакать прочь, лишь бы не видеть этого взгляда.

Его светлость злился, срывался на слугах, клял себя за то, что вообще связался с купчихой, и с каждым пройденным километром всё больше убеждался, что поступает правильно.

Чем дальше они будут от него, тем лучше!

Наконец, через две недели утомительного пути они достигли места назначения.

Кривое Урочище оказалось именно таким, каким его описывали — унылое, заброшенное место, затерянное среди бескрайних лесов и топких болот, где даже в полдень царил сумрак. До ближайшего поселения было два дня пути, а до первого большого города и вовсе ехать не меньше недели. Если, конечно, не попасть в сезон дождей, который здесь длился четыре месяца и превращал дороги в непроходимые болота.

Сам дом был сложен из потемневшего от времени камня и крыт крепкой черепицей. Внутри оказалось просторно и чисто — высокие потолки, большие окна, выходящие в густой, почти непроходимый лес, добротная мебель, рассчитанная на долгие годы службы. Виллем, въехав во двор, окинул владения беглым взглядом и остался доволен: нищеты и запустения, которых он боялся, здесь не было. Голод и холод его жене и дочерям не грозили — запасы в кладовых были достаточны, чтобы прокормить небольшую семью до следующего урожая.

Однако доверять Дедее и снова бросать вызов судьбе, которая и так уже достаточно над ним посмеялась, он не собирался. Поэтому его светлость заранее позаботился, чтобы рядом с женой постоянно находились его глаза и уши. Те, кто не поддастся на уговоры, не соблазнится красотой и не предаст доверия герцога.

Первой была Эльза, его двоюродная тётка по материнской линии, женщина лет пятидесяти, суровая, молчаливая, с вечно поджатыми губами и цепким, ничего не пропускающим взглядом. Она жила в своём поместье, которое с каждым годом приходило в упадок, и согласилась на предложение герцога не столько из родственных чувств, сколько из-за щедрой платы — он обещал выдать её единственную дочь замуж, снабдив богатым приданым, и подыскать для будущего зятя выгодную должность в Эмере.

Второй была Герта, троюродная сестра из обедневшей ветви рода со стороны отца его светлости. Она перебивалась случайными заработками, снимая углы у чужих людей, и, ухватилась за него, как утопающий за соломинку. Виллем пообещал пристроить её сына на хорошую службу, а её саму обеспечить всем необходимым. А взамен она бралась в течение нескольких лет присматривать за герцогиней и напрямую докладывать ему обо всём, что происходит в Кривом Урочище.

Они уже ждали на пороге, когда коляска въехала во двор, и, пока слуги выгружали вещи, помогли хозяйке и детям устроиться в новых покоях. Дедея, выйдя из экипажа, огляделась с таким видом, будто её привезли на казнь, и, не сказав ни слова, проследовала в отведённую ей комнату.

Разместив семью, Виллем подошёл к окну и долго смотрел на лес, черневший вдалеке и небо, затянутое низкими облаками. Он знал, что поступает правильно — здесь, вдали от замка, искушений и чужих глаз, Дедея не сможет ему навредить. Но где-то глубоко в душе шевелилось сомнение: не слишком ли жестоко он с ней поступает?

— Она сама выбрала свою судьбу, — сказал он себе, отворачиваясь от окна. — Когда решилась на обман.

И вышел, не оглядываясь.

Дедея согласилась на поместье не потому, что хотела, а потому, что супруг не оставил ей выбора.

Она думала, что, став герцогиней, будет купаться во внимании и драгоценностях. Мечтала, как будет ездить по именитым соседям, как её будут звать в гости, преклоняться перед ней, заискивать и угождать. А на деле высокородные лорды и леди быстро поняли, что

Тем более что скоро выяснилось: де Эмер взял в жёны дочь купца!

И это известие отвернуло от Дедеи тех немногих, кто ещё пытался поддерживать с ней отношения. Купеческое же сословие, к которому она когда-то принадлежала, она оттолкнула от себя сама — как только стала любовницей герцога и возомнила, что это навсегда.

Никто не нуждался в её обществе, не искал с ней встреч и не приглашал на балы или приёмы. Дедея осталась совершенно одна в целом мире, где не было никого, кому она была бы хоть сколько-нибудь интересна. Даже собственные дочери не могли заполнить пустоту в её сердце — они кричали, дёргали, вечно чего-то хотели, и это только раздражало, заставляя мать злиться и едва терпеть их присутствие. В глубине души она понимала, что должна любить своих детей, но вместо любви чувствовала лишь разочарование и желание, чтобы они оставили её в покое.

Бесконечные беременности испортили её фигуру — грудь обвисла, живот покрылся растяжками, лицо поблекло. Пытаясь вернуть былую красоту и свежесть, она часами простаивала перед зеркалом, применяя примочки из трав и чудодейственные — по словам знахарки — отвары. Но годы, роды и ненависть Виллема делали своё дело: Дедея старела и ничего не могла с этим поделать.

Но как бы супруги ни желали освободиться, расторгнуть брак они не могли, потому что воля предков была сильнее любых человеческих желаний. Из-за собственной неосмотрительности они оказались прикованными друг к другу, словно рабы на галерах. И покинуть место своего заточения могли только после смерти, да и то не поодиночке, а одновременно.

Ей пришлось поумерить норов и жить в надежде, что, когда она родит герцогу долгожданного сына, он от неё наконец отстанет. Но что-то подсказывало, что мальчика Виллему не дождаться, а значит, ей тоже не видать покоя. И рано или поздно произойдёт то, чего так боялся Виллем — герцогство Эмер достанется его младшему брату.

Дедея горько усмехнулась: почему она не заметила лорда Арвида раньше? Она его, конечно, не раз видела, но не придавала значения — тихий, незаметный, почтительный, де Монтерей всегда держался в тени своего властного родственника. А теперь он — граф де Сафир, хозяин Перекрёстка и муж той, чьё место подле лорда Виллема она отчаянно мечтала занять. Мечта сбылась, только счастья ей, Дедее, это не принесло.

Зато у графини Иллариты всё теперь было прекрасно. Она купалась в любви и уважении мужа и подданных, жила в достатке, растила желанных детей и пользовалась всем тем, чего герцогиня оказалась лишена. И от этого Дедее становилось ещё горше, потому что винить в своих несчастьях было некого, кроме себя самой.

— Если бы я только знала тогда, чем всё обернётся, — шептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу, — ни за что, слышишь, ни за что не согласилась бы стать его фавориткой.

Но ответа не было. Только дождь барабанил по крыше, и в соседней комнате плакала какая-то из её дочерей.

Дедея смотрела на залитое дождём окно и с горечью осознавала, что в её жизни не осталось места ни для любви, ни для надежды, ни даже для простой жалости к себе. Ничего, кроме горького сожаления о безвозвратно утраченном счастье.

Устроив семью в Кривом Урочище и не пробыв там и двух дней, Виллем заторопился в обратный путь. Герцогиня даже не взглянула на мужа, когда тот уходил, а уставшие от долгой дороги дети тихо возились в соседней комнате. Провожали его обе надсмотрщицы и старик, взятый вместо подсобного работника.

Решив не возвращаться той же дорогой, Виллем часть пути проделал по территориям соседних государств. Пять лет назад граф Арвид де Сафир снял ограничение на проезд для подданных Эмера, и торговля, долгое время пребывавшая в упадке, снова ожила — купцы потянулись к Перекрёстку, минуя бывшие заставы. Узнав об этом, Виллем испытал смешанные чувства: свобода передвижения приносила выгоду его казне, но одновременно напоминала о том, что Илларита навсегда для него потеряна. И он много лет игнорировал вернувшиеся возможности, избегая ступать на земли графства.

Однако теперь, чтобы сократить путь, он решил всё же воспользоваться новым порядком и, оказавшись в Загорье, без труда въехал на территорию Сафира. Герцог рассчитывал заодно посетить ярмарку в Нижнем Нове, где, как ему сообщили, в это время года торговали отличными лошадьми.

Попав в город, Виллем направился прямиком к торговым рядам и долго расспрашивал продавцов, присматривался к товару, пока не узнал от одного из торговцев, что завтра с утра обещают пригнать несколько жеребцов редкой породы и масти. Не желая упускать такую возможность, герцог отправился искать постоялый двор, чтобы переночевать и с утра пораньше быть на месте.

На узкой, кривой улочке, где дома лепились друг к другу, словно боялись одиночества, он столкнулся с коренастым мужчиной, который, узнав его, вдруг побледнел, а потом, опомнившись, низко поклонился.

— Ваша светлость! — воскликнул тот. — Не ожидал вас здесь увидеть. Я — Рейнар, служил у вас несколько лет назад.

Виллем прищурился, вглядываясь в лицо говорившего. Действительно, Рейнар!

Лорд кивнул, давая понять, что узнал.

— Вот уже второй год управляю поместьем в Нижнем Нове, — продолжал Рейнар, заметно оживившись. — Живу тут с женой и детьми. Место спокойное, работа нетрудная, так что не жалуюсь. А вы, ваша светлость, на ярмарку, поди?

Виллем подтвердил и добавил, что хочет остаться на ночь.

— Так у меня дом неподалёку, — обрадовался бывший наёмник. — Прошу вас ко мне — отдохнуть с дороги. Дом большой, поделён на две половины, так что никто вам не помешает. И у нас, не в пример постоялому двору, чисто и тихо.

Виллем колебался недолго. Усталость после долгой дороги давала о себе знать, да и предложенный кров был куда соблазнительнее грязной и шумной гостиницы.

— Хорошо, — ответил он. — Показывай.

Рейнар, просияв, зашагал впереди лошади герцога, то и дело оглядываясь и подбадривая гостя разговорами о погоде, урожае и местных новостях. Виллем слушал вполуха, размышляя о своём, и не заметил, как они очутились возле большого и крепкого дома.

— Прошу вас, ваша светлость, — Рейнар распахнул дверь и жестом пригласил гостя внутрь. — Я сейчас предупрежу жену, она у меня скромная, домашняя, но хозяйство ведёт отлично.

Виллем переступил порог и оказался в просторной, но скромно обставленной гостиной. Мебель, хоть и добротная, была без излишеств — простые деревянные стулья, тяжёлый дубовый стол, накрытый вышитой скатертью, и несколько полок с книгами и безделушками. В углу тикали старые

— Милли, — позвал управитель, — к нам гость...

Договорить он не успел, потому что женщина подняла голову, и мир снова перевернулся.

Перед ним была Милитта!

Но не та Милитта, которую он знал когда-то юной, яркой девушкой, а умудрённая опытом женщина, в глазах которой уже не было прежнего блеска.

Милли тоже узнала его. Её лицо побледнело, руки, сжимавшие вязание, задрожали, а в глазах мелькнул страх, почти сразу сменившийся спокойствием и какой-то отрешённой усталостью.

— Ваша светлость, — прошептала она, опуская глаза. — Не ожидала вас здесь увидеть.

Рейнар прекрасно помнил те времена, когда он служил наёмником у герцога, а леди Милитта считалась его невестой. И, зазвав Виллема к себе в дом, он надеялся, что эта встреча заставит обоих оглянуться назад и, быть может, осознать свои ошибки.

Стоя в стороне, Рейнар внимательно наблюдал за смятением Милитты и потрясением, застывшим на лице его светлости, но не стал дожидаться, когда герцог опомнится и начнёт задавать вопросы.

Для начала Рейнар велел детям уйти в свои комнаты, затем отправил жену заниматься ужином, а следом пригласил Виллема пройти в гостевую комнату.

Виллем стоял, не в силах вымолвить ни слова, и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

Милитта, которую он когда-то оплакивал и считал погибшей, оказалась не только живой, но за прошедшие годы успела обзавестись мужем и детьми.

Как? Почему? Что здесь происходит?

Он жестом велел Рейнару остаться и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело, произнёс:

— Объясни мне, как так вышло, что ты женат на старшей дочери графа Сафира?

Рейнар ответил:

— Леди Милитта сама пришла ко мне, ваша светлость. Она не хотела выходить за вас замуж и предложила инсценировать свою гибель. Я был достаточно разумен, чтобы не потерять голову из-за красоты леди, но не смог отказаться от возможности выбраться из нищеты и обзавестись семьёй. К тому же мне нравилась её дерзость и готовность рисковать всем ради свободы, поэтому я без колебаний согласился на авантюру.

Мы подстроили падение коляски в пропасть, а сами уехали. Правда, тогда я ещё не знал, что Милли заодно собиралась избавиться от сестры, чтобы после смерти отца остаться единственной наследницей. Клянусь, мне это было неведомо, иначе я бы ни за что на такое не согласился.

Виллем побледнел ещё больше, но слушал, не перебивая, и Рейнар продолжил:

— К счастью, леди Илларита выжила, а лорд Пьетро передал титул и власть графу Эдмонду де Сафир, урождённому Арвиду де Монтерей. Когда всё вскрылось, новый граф сослал Милитту в Западное поселение. Разумеется, я поехал вместе с ней. Мы жили там несколько лет, я честно трудился, и граф, видя моё усердие, перевёл меня сюда, в Нов.

Он замолчал, глядя на герцога, и добавил уже тише:

— Я не жалею, ваша светлость, что тогда согласился на предложение леди. У меня есть дети и средства, чтобы они росли в достатке. А Милитта... она приняла своё наказание и старается быть хорошей хозяйкой и доброй матерью моим детям. Иногда, по ночам, я вижу, что она плачет, но мы никогда не говорим о прошлом.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил:

— Когда сегодня мы встретились, я понял, что вас сюда привела сама судьба. И не мог не воспользоваться случаем, чтобы не поставить точку в нашем общем прошлом. Это нужно моей жене и, возможно, это было нужно и вам, милорд. Я специально привёл вас в свой дом, ваша светлость, потому что вы должны были, наконец, узнать правду!

Мне известно, сколько пришлось перенести леди Илларите по вашей вине и вине её сестры. Граф запретил специально вас искать, но сегодня всё произошло случайно. А я всегда хотел, чтобы вы узнали правду и наконец поняли, что Илларита не была виновна в том, в чем её обвиняли. Не она замышляла убийство, не она пыталась избавиться от родного человека. Всё было ровно наоборот.

Виллем слушал, и в его душе поднималась такая буря, что он с трудом сдерживался, чтобы не закричать. Он столько времени винил Иллариту в том, чего она не совершала, презирал её, издевался и мечтал уничтожить, а она была совершенно ни при чём!

Милитта же, которую он считал идеалом, оказалась злой, алчной и жестокой, способной на обман и предательство. А Дедея, которую он поднял из грязи, возвысил, дал ей власть и позволил помыкать своей женой, предала его самым подлым образом.

И ответственность за это лежала исключительно на нём одном.

— Прости..., — выдохнул его светлость.

Рейнар покачал головой.

— Вы не у меня должны просить прощения, ваша светлость. Не у меня.

Наступила неловкая, тяжёлая тишина, и Виллем вдруг остро ощутил, что годы ушли безвозвратно, а запоздалое раскаяние пришло лишь теперь, когда надеяться на прощение было уже бесполезно, ждать примирения — бессмысленно, а верить, что всё ещё можно исправить, — просто невозможно.

За окном всё так же моросило, и по стеклу стекали тяжёлые, похожие на слёзы дождевые капли. Казалось, сама природа оплакивает бездарно растраченную жизнь последнего герцога де Эмер — человека, который мог бы быть счастлив, но выбрал путь мщения, предательств и одиночества.

Эпилог

Арвид стоял у изголовья кровати и держал жену за руку. А Илларита с каждой новой схваткой оставляла на его коже красные пятна, которые темнели и постепенно превращались в синяки.

Даже когда боль становилась почти невыносимой, граф не пытался высвободиться или отстраниться — если жене так легче, он потерпит.

Время от времени граф промокал мягким полотенцем лоб жены, подавал ей воду и когда она просила, массировал её поясницу.

И стараясь переключить роженицу, Арвид не умолкал ни на секунду. Его сиятельство, сам бледный от волнения, отвлекал Лари забавными историями о проделках сыновей и шептал ей слова любви и поддержки. Он безумно переживал и всеми силами напоминал любимой, что она — его жизнь, его дыхание, его всё, и что ради неё он готов пройти сквозь огонь и воду, не задумываясь о последствиях.

В отличие от

Когда начались потуги, повитуха, которая принимала у миледи уже третьи роды, решительно оттеснила его сиятельство к дверям:

— Всё, милорд, теперь вы только помешаете. Ждите там, — она кивнула в сторону выхода.

Арвид, бледный как полотно, с трясущимися руками, попятился к выходу, не сводя глаз с жены. И не вышел в коридор, а вывалился и, прислонившись спиной к холодной каменной стене, закрыл глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

В таком состоянии его и застал король Эдуард, который уже несколько дней с женой и сыном гостил в замке.

Его величество тихо приблизился и, не спрашивая, вложил в дрожащие пальцы графа бокал вина.

— Держи, тебе сейчас это не повредит. Когда моя Амелия рожала нашего первенца, я чуть не поседел. Бродил по коридору, как неприкаянный, пил один кубок за другим, а потом, когда всё закончилось, отключился прямо в кресле, не дождавшись, пока малыша выкупают и запеленают.

Граф машинально поднёс бокал ко рту и опустошил его в три глотка. Волнение никуда не ушло, но хотя бы его перестало бить ознобом.

— Всё будет хорошо, Эдмонд, — добавил король. — Духи не оставят ни роженицу, ни младенца, и совсем скоро ты обнимешь малыша и поцелуешь жену. Я надеюсь, на этот раз у тебя родится девочка — и лет через двадцать мы с тобой породнимся.

Арвид посмотрел на него, и впервые за эти часы его губы тронула слабая улыбка.

— Тебе мало, что Алан с Марком до того сдружились с твоим Филиппом, что не хотят надолго расставаться? — спросил он с усмешкой. — Напоминаю, на что нам уже пришлось пойти: устроить прямую дорогу от Сафира до королевства и держать вдоль неё сменные упряжки. Теперь путь в гости занимает три часа вместо трёх дней, но от этого не легче — дети так и кочуют из замка во дворец и обратно. Скоро, боюсь, они начнут требовать, чтобы мы построили для них отдельный дом на полпути.

Король рассмеялся и похлопал графа по плечу.

— Я этому только рад, — сказал он. — Моему наследнику такое общение только на пользу. А дружба, завязавшаяся с детства, — самая крепкая. Пусть кочуют, мне не жалко, лишь бы были здоровы и счастливы.

Они никогда не вспоминали, как прошла их первая встреча, но эта история, переходя из уст в уста, обросла такими подробностями, что уже никто не мог сказать наверняка, что в ней правда, а что — вымысел.

По слухам, король Эдуард Третий когда-то ехал свататься к Илларите, но опоздал и прибыл на следующий день после похорон графа Пьетро. Его величество, человек неглупый и с хорошим чувством юмора, окинул взглядом траурные ленты, потом посмотрел на лица молодожёнов, которые, несмотря на скорбь, светились такой любовью, что даже самый чёрствый наблюдатель не мог бы усомниться в их чувствах.

И сделал правильные выводы.

Он не стал требовать объяснений, а просто пожал плечами, принял поражение с достоинством и, пожелав новобрачным счастья, уехал восвояси. Правда, перед отъездом он шепнул графу Арвиду, что если тот когда-нибудь решит, что ему нужна помощь или совет, то королевский двор всегда открыт для него и его прекрасной супруги.

Арвид, услышав это, улыбнулся и ответил, что ценит такую щедрость, но, пожалуй, пока справится сам.

— А если всё же понадобится помощь, — добавил он, — я знаю, к кому обратиться.

Король рассмеялся, хлопнул его по плечу и, вскочив на коня, ускакал в сторону своих владений, оставив после себя только облако пыли и добрую память о человеке, который умел проигрывать красиво.

Спустя несколько месяцев, когда Илларита уже ждала первенца, в Сафир пришло приглашение. Король Эдуард, оправившись от дипломатического фиаско, нашёл своё счастье в лице юной графини Амелии де Линьер. Эта девушка обладала весьма привлекательной внешностью и лёгким характером. А также особенной внутренней красотой, которая не бросается в глаза, но со временем раскрывается, как бутон в лучах утреннего солнца.

Илларита и Арвид, разумеется, не могли отказаться.

Свадьба удалась на славу — шумная, весёлая, с песнями, плясками и бесконечными тостами. Илларита, глядя на сияющую невесту, вспомнила свой собственный день и невольно улыбнулась. Амелия, заметив её взгляд, улучила момент, подошла и тихо спросила:

— Я слышала, что мой супруг когда-то просил вашей руки… Но вы предпочли выйти за графа… Скажите, миледи, вы счастливы в браке?

— Счастливее, чем могла мечтать, — ответила Илларита. — Его величество прекрасный человек, но сердцу не прикажешь, и моё выбрало Арвида.

С этого короткого, но искреннего разговора началась их дружба. Женщины быстро нашли общий язык — их объединяли не только мужья, но и общие интересы, одинаковый взгляд на жизнь и дети, которые, словно по наитию, тоже потянулись друг к другу. Они переписывались, обменивались подарками, а когда выпадала возможность, встречались и подолгу сидели за чашкой чая, обсуждая то бытовые вопросы, то последние новости или маленькие женские тайны.

Мужья, в свою очередь, радовались, что их жёны стали добрыми подругами. Со временем Арвид и Эдуард стали такими друзьями, какими могут быть только независимые, самодостаточные мужчины — без лишних сантиментов, но с твёрдой уверенностью, что в трудную минуту один всегда придёт на помощь другому.

Внезапно, вырвав графа из размышлений, из-за дверей раздался тонкий, требовательный крик новорождённого. Мужчины переглянулись и, не сговариваясь, синхронно отставили бокалы в сторону — Арвид на ближайший подоконник, король на стул — и рванули к дверям. Но войти не получилось, потому что навстречу им выглянула раскрасневшаяся и запыхавшаяся повитуха.

— Нет-нет, ваше сиятельство, вам пока сюда нельзя! — воскликнула она.

И заметив за спиной графа короля, добавила уже строже:

— А вам, ваше величество, тем более! Сначала мы приведём миледи и ребёнка в порядок. Дайте нам время!

Арвид замер на месте и засыпал повитуху вопросами:

— С моей женой всё хорошо? Графиня здорова, благополучна? Никаких осложнений? А ребёнок? Он здоров? Кто у нас родился?

Повитуха, опомнившись, всплеснула руками и виновато прижала их к груди.

— Ах, дырявая моя голова! — охнула она. — Простите, милорды, забыла о самом главном! Её сиятельство в полном порядке, и малыш

Арвид прошептал одними губами, не веря своему счастью:

— Дочка…

Король, услышав это, воскликнул с такой искренней радостью, будто речь шла о его собственном ребёнке:

— Девочка! Наконец-то мы разбавим нашу банду сорванцов — Филиппа, Алана и Марка — хоть одной приличной особой!

Наконец дверь снова отворилась, и повитуха, улыбаясь, жестом пригласила его войти. Арвид, не чуя под собой ног, бросился через порог и сразу устремился к кровати, где лежала Илларита.

Он опустился на колени у края постели, взял её руку и поцеловал, а потом долго смотрел в глаза любимой, проверяя — точно ли она в порядке, вдруг повитуха что-то от него скрывает?

Но жена улыбнулась ему счастливой, чуть сонной улыбкой, и он понял — всё хорошо.

Всё действительно хорошо!

— Ты чудо, — прошептал он, целуя её, — самое настоящее чудо. Спасибо тебе за нашу дочь, за сыновей и за то, что ты есть.

Она слабо сжала его пальцы в ответ и кивнула в сторону люльки, стоявшей у окна. Арвид поднялся, подошёл и, боясь дышать, заглянул внутрь.

Маленькая девочка лежала в ворохе кружев и лент, сжав кулачки и нахмурившись во сне, будто всё ещё не могла решить, нравится ли ей этот, такой яркий и шумный, новый мир. Он взял её на руки и почувствовал, как в груди разливается щемящее тепло.

— Здравствуй, солнышко, — прошептал граф, глядя в крошечное личико. — С днём рождения, малышка Элинор! Мы тебя так ждали!

Девочка, словно услышав своё имя, разжала кулачок и открыла глаза, синие, как весеннее небо.

Граф стоял у окна, прижимая к груди крошечную дочку, и смотрел, как медленно гаснет закат, окрашивая небо в золотисто-багряные тона. Илларита, утомлённая, но счастливая, дремала на кровати, и её тихое, ровное дыхание было самой убаюкивающей музыкой, какую он когда-либо слышал.

Незаметно летели годы.

Элинор, которую в детстве прозвали «солнышком», превратилась в прекрасную девушку с добрым сердцем и твёрдым характером. Она выросла и, как и мечтал король Эдуард, стала женой его старшего сына, принца Филиппа. Королева Амелия души не чаяла в невестке, а сам король, глядя на их с сыном любовь и согласие, только улыбался и говорил, что этот брак был заключён на небесах.

Алан, старший сын четы Сафир, в девятнадцать лет неожиданно стал герцогом де Эмер.

Виллем так и не дождался рождения мальчика — после четвёртой дочки, с интервалом в три и четыре года, Дедея родила ещё двоих. И на этом её организм забастовал — больше ни одной беременности ни случилось.

Последние годы его светлость провёл затворником, редко выходя в свет и почти не общаясь с соседями, а его брак давно превратился в пустую формальность. Супруги не поддерживали друг друга, не радовались и не печалились вместе, потому что между ними не осталось ничего, кроме взаимной ненависти и усталости.

Возможно, они прожили бы намного дольше, но глупая, случайная смерть оборвала жизнь герцога: он оступился на лестнице, возвращаясь поздно ночью в свои покои, и неудачно упал, сломав шею. Вслед за ним ушла и Дедея — её сердце остановилось, и она так и не узнала, что муж опередил её всего на три часа.

Рассудительный не по годам Алан свалившемуся на голову бремени не обрадовался, но наследство принял и вскоре доказал, что достоин носить титул герцога де Эмер. Женился он в двадцать четыре года на доброй и скромной леди Сесилии, дочери одного из северных баронов. У них родились сын и дочь, и некогда пришедшее в упадок герцогство под его управлением буквально расцвело.

Марк остался в Сафире. Он возглавил графство после отца, продолжив его дело с той же мудростью и заботой о людях. Второй сын подарил Арвиду и Илларите внука и двух внучек.

Под разумным и рачительным хозяином Перекрёсток Дорог не простаивал ни одной минуты. Купцы, торговцы и простые люди, съезжаясь со всех концов света, сокращали свой путь, следуя безопасными дорогами графства. А подданные благословляли графов за справедливость и доброту.

Дочери Виллема, как только выросли, довольно быстро вышли замуж далеко за пределами герцогства. Ни одна из них не помянула родителей добрым словом, предпочитая навсегда вычеркнуть их из своей жизни. А вот с тёткой Илларитой и её детьми они общались охотно и часто писали письма, рассказывая о своей новой жизни.

Но это будет позже.

А пока граф Эдмонд де Сафир, урождённый граф Арвид де Монтерей, сидел в любимом кресле, баюкая на руках новорождённую дочку, и думал о том, что когда-то, много лет назад, он оказался на пороге этого замка, не зная, что его ждёт дальше. Тогда он был изгнанником, беглецом, человеком без дома и без надежды.

А теперь у него было всё — любовь, семья, дом, будущее. И он знал, что никакие бури, испытания или козни врагов не смогут этого отнять. Потому что настоящее счастье не в богатстве и не во власти, а в том, чтобы встречать утро вместе с любимым человеком, слышать смех детей и любоваться рассветом, веря, что завтра наступит новый день.

И Арвид знал: он встретит его с улыбкой, потому что теперь у него было ради чего просыпаться.

Конец.