Эми Райт

Боготворимая вервольфом

БОГОТВОРИМАЯ ВЕРВОЛЬФОМ

Уютные монстры — 7

Эми Райт

Настоящий перевод выполнен исключительно творческим трудом переводчика и является охраняемым объектом авторского права как производное произведение в соответствии с действующим законодательством. Перевод не является официальным и выкладывается исключительно в ознакомительных целях как фанатский. Просьба удалить файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Любое воспроизведение или использование текста перевода, полное или частичное, допускается только с указанием авторства переводчика и без извлечения коммерческой выгоды.

Большая просьба НЕ использовать русифицированную обложку в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук1, Твиттер, Пинтерест.

Переводчик — Ольга

Редактура —

Перевод выполнен для тг-канала и вк группы«Клитература».

Список триггеров

— Мгг-оборотень

— Женщина-альфа

— Узел

— Секс с оборотнем в форме волка

— Анальный фингеринг

— Укусы

— Фемдом с пенетрацией

— Контроль оргазма

Морис

Жар пронзает мое тело, заставляя когти вытянуться, а клыки — сочиться слюной. Это чертовамиссия невыполнима— сохранять человеческий облик в это время месяца, но это полнолуние кажется хуже прошлого. А то было хуже предыдущего.

Прошло слишком много времени.

Слишком много времени с тех пор, как я делал что-либо, кроме попыток запереть зверя внутри себя. Ему нужно бегать. Нужно преследовать что-нибудь вкусное в тусклом свете леса, воя на луну, пригвоздить ее к влажной листве и покрывать, пока она не взмолится о пощаде.

Но это не я. Это зверь.

Человеческая часть меня в ужасе от этой мысли.

Человеческая часть меня предпочла бы самому быть прижатым к мягким листьям. Быть оседланным и жестко объезженным, пока все, что я вижу, — это звезды на ночном небе, обрамляющие ее идеальное лицо и изгибы, к которым я буду умолять прикоснуться.

Но кто может усмирить оборотня? Особенно в полнолуние.

Еще одна вспышка жара заставляет меня вскочить на ноги. Я, спотыкаясь, брожу по квартире, врезаюсь в журнальный столик и сбиваю кружку с кухонной стойки, пока ловлю равновесие, опираясь ладонью о прохладный гранит. По краям зрения расплываются красные и черные пятна. Позвоночник хрустит, когда волк поднимается к поверхности и мое тело меняется. Когти удлиняются. Зубы заостряются. Шерсть пробивается по всему телу, а само оно разбухает и пульсирует, жаждая освобождения.

Я вырываюсь на балкон. Ночной воздух ласкает меня. Это призрачная ласка вместо реальных рук на мне. Гладящих меня. Успокаивающих. Унимающих бешено колотящееся сердце.

Вой вырывается из горла. Запрокинув голову, я отпускаю все, не в силах остановить. Мою боль, мое разочарование. Мое одиночество. Луна слышит все и бесстрастно взирает на меня.

Мое тело становится еще больше. Рубашка рвется. Еще одна хорошая рубашка уничтожена, потому что я слишком бесполезен, чтобы раздеться, как только безумие овладевает мной.

Можно подумать, я уже должен привыкнуть к этому. После четырех лет проклятия. Но каждый чертов раз оно подкрадывается ко мне, атакуя сильнее, бьет ниже пояса чистым голодом.

Как я мог забыть, насколько это плохо?

Меня швыряет вперед, на четвереньки, пока превращение не завершается. Морда вытягивается, когда длинные зубы заполняют челюсть, а чувства обостряются еще сильнее. Шерсть покрывает тело, а хвост дергается под швом брюк. Стаскиваю их когтистыми руками, пока он не высвобождается.

Я втягиваю обжигающий воздух, когда новая судорога сковывает меня. Затем я замираю.

Запах — сочный, насыщенный, дымный, восхитительный — хватает меня за морду и направляет лицо к городу внизу.

Кто она?

Боже мой, она пахнет как пробежка голышом по лесу. Она пахнет воском свечи и чарами.

Где она?

Я мчусь обратно через квартиру, вырываюсь за дверь. Через мгновения я уже на улице, разеваю пасть и пробую воздух на вкус.

Вот она!

Улица оживленная. Повсюду люди. Их мутные, плоские запахи бьют по носу. Женщина с бледным лицом и приторными духами шарахается с моего пути, когда я бегу прямо на нее. Зрение снова затуманивается.

Машина сигналит, когда я бросаюсь на дорогу. Я бью кулаком по капоту и перепрыгиваю через крышу другой, едущей в противоположном направлении.

Крик сзади заставляет шерсть на загривке встать дыбом. Движение приятно, но оно усиливает зверя. Мои клыки истекают слюной. Ноги летят над асфальтом.

Парень на скейтборде шныряет с дороги, и меня тянет погнаться за ним. Настигнуть и вонзить клыки в молодую плоть. Я не хочу причинять ему вред. Не по-настоящему. Просто поймать. Почему он убегает от меня?

Затем я снова ловлю ее запах.

Моя голова резко дергается вперед. Я забываю о парне.

Бегу. Набирая скорость, я проношусь мимо мужчины, который кричит мне вслед.

Я игнорирую его.

И настигаю ее. Запах становится сильнее. Его вкус на языке заставляет красноту отступать с краев зрения. Ее аромат в ноздрях ставит меня на все четыре лапы, хотя форма еще не полностью волчья. Это искаженная смесь волка и человека. Нечто большее, чем любой из них. Намного более свирепая. Дикая.

Мой язык безвольно свешивается из губ, пока я оббегаю угол, и мое зрение фокусируется на женщине на улице впереди. Она одета в черное с головы до ног. Облегающее платье обтягивает стройную, но пышную фигуру. Длинные рукава красивых татуировок покрывают каждую руку. Черные, высотой по бедро, сапоги на высоком каблуке придают ее походке вызов и заставляют ее задницу двигаться так, что это завораживает меня.

Боже, эта задница!

Мне нужно вонзить в нее свои клыки.

Она идет от меня. Я не вижу ее лица. Все, что я вижу, — это длинные черные волосы, спадающие на плечи, струящиеся по спине. От этого мои когти зудят, желая схватить их.

Низкое рычание прокатывается по моей груди.

Моя!

Я почти не замечаю других людей на своем пути. Они и сами быстро убираются с него. Не настолько глупы, чтобы связываться с оборотнем во время охоты.

Мои лапы несут меня к ней в несколько коротких прыжков. Она даже не оборачивается. Не вздрагивает. Я встаю на задние лапы. Разеваю пасть, готовый впиться в сочную плоть ее обнаженного плеча. Когти тянутся, чтобы схватить ее.

— Не смей, — ее холодный голос прорезает жар и замораживает меня на месте.

Мои уши насторожились. Хвост тоже.

Ее запах уже привел мой член в полуготовность, а все нервы горят в огне.

Она поворачивается, и я опускаюсь перед ней на задние лапы. Сочные красные губы складываются в выражении неодобрения. Подведенные черным глаза впиваются в мои, а септум в носу поблескивает в

— Даже не думай кусать меня.

Я рычу. Моя шерсть встает дыбом. Я не смог бы оторваться от ее стального синего взгляда, даже если бы попытался.

Она приподнимает бровь.

— Ты не посмеешь.

Я пыхчу. Откуда она знает?

Я преследовал ее в темноте, как зверь, но она, можно сказать, прочитала мою душу, как открытую книгу.

— К ноге.

С этими словами она разворачивается и поворачивается ко мне спиной. Она уходит! Не бежит, идет. Вышагивает!

Я следую за ней, словно она привязала меня на поводок.

На лапах я семеню вслед за ее длинными шагами, приподнимая нос, чтобы вдохнуть ее запах глубже.

Боже, она — альфа.

Дураки могут пытаться убедить тебя, что всем волкам нужен альфа-самец. Эти дураки никогда не встречали такую женщину.

Она ведет меня за угол на более широкую улицу. По ее запаху я понимаю, что она возвращается по своим следам. Свежий соблазн ее насыщенного аромата перекрывает что-то более старое, чуть менее сильное. Я трясу головой, пытаясь понять, что она задумала.

Вместо того чтобы кричать и бежать, люди теперь просто глазеют. Не могу их винить.

Я чертов монстр. Они, может, и привыкли к сверхъестественным монстрам на улицах за последние два года, но это не значит, что обычный человек готов увидеть наполовину обернувшегося вервольфа, бродящего по улицам.

У меня, однако, есть стойкое подозрение, что на нее смотрят не меньше, чем на меня. Конечно, смотрят. Она чертовски ослепительна.

Женщина останавливается перед входом в здание. Я чую людей, входящих и выходящих. Постоянное движение в дверях и из дверей в течение всего дня.

Она поворачивается и сверлит меня взглядом.

— Ты опасен для себя и для других в таком состоянии. Ни стаи, ни пары, ни госпожи.

Я скулю. Это все, что я могу сделать, чтобы не опустить голову и не лизнуть ее начищенные черные сапоги.

Она сказала все точно. Я волк-одиночка, а волк-одиночка никогда не безопасен.

Она закатывает глаза.

— Иди за мной. Но не смей ни на минуту забывать, кто здесь главный.

Я взвизгиваю.

Она бесстрашно хватает мою челюсть одной маленькой рукой и приподнимает морду, так что я прямо встречаю ее свирепый взгляд.

— Скажи.

Я облизываю губы. Говорить тяжело, когда мозг так спутан.

— Скажи, или я отпущу тебя, и ты останешься один, — она начинает выпрямляться.

— Т-ты, — мой голос низкий, и он скребет по голосовым связкам, как гравий под усталыми лапами. Вторая попытка выдает нечто больше похожее на лай. — Ты.

— Хороший мальчик.

Черт, выройте мне могилу и похороните прямо сейчас.

Эти два слова мгновенно заставляют мой хвост вилять. И… другие части тела приподнимаются и проявляют интерес.

Она усмехается, но я вижу улыбку, появляющуюся в уголоке ее красных губ.

— Да, так я и думала. Пойдем.

Она поворачивается и заходит в здание, а я следую за ней по пятам, как послушный пес.

Волк тяжело дышит, жаждая ее. Желая перевернуться на спину и умолять ее почесать живот.

И человеческая часть меня недалеко ушла.

Кейтлин

Я знала это с той минуты, как почувствовала его: он — неприятности. Я просто думала, это те же неприятности, от которых я уже бегу. Оказалось, он — совершенно иной котел адского варева.

Что ж, вдвойне, втройне, мудаки. Давайте. Насколько хуже вообще могут быть дела?

Я беззвучно смеюсь над собственной шуткой. Богиня, Лилли, старейшая ведьма моего прежнего ковена, блеванула бы, если бы узнала, что я цитирую эту хрень, пусть даже в голове2. И так плохо, что идиоты до сих пор верят в это спустя четыреста лет. Жаль, что это на самом деле чертовски цепляет.

Я крадусь через вестибюль отеля, горячее дыхание оборотня на голых икрах говорит мне, что он следует за мной, в чем я была уверена. Я тычу в кнопку, пока наконец не загорается свет. Лифт пищит, и двери открываются. Девушка на ресепшене бросает на меня ледяной взгляд, который я игнорирую.

У меня есть дела. Место, где я должна быть.

Но я не могла оставить его там в таком состоянии.

Оборотень заходит в лифт, и двери закрываются, когда стервозная сотрудница ресепшена подбегает.

— Вы не можете поднимать эту тварь наверх…

Ее прерывает рык моего нового друга. Он делает ложный выпад вперед, щелкая острыми зубами в ее сторону, и Карен3 отпрыгивает назад с визгом.

Я все еще смеюсь, когда он отступает, натыкаясь на меня, и двери закрываются. Я протягиваю руку и взъерошиваю шерсть между его большими заостренными ушами.

— Так ей и надо.

Он удивляет меня, поворачивая крупную голову и облизывая мою руку, прежде чем я успеваю ее отдернуть.

Я пытаюсь издать рык.

— Прекрати это.

Оборотень оскаливает острые зубы в том, что можно описать только как собачью ухмылку. Я качаю головой. Определенно неприятности. Жаль, что мое тело предает меня легкой дрожью внизу живота. Я немедленно душу эту хрень. Мне не нужен флиртующий оборотень в дополнение к списку моих проблем.

Лифт прибывает на шестой этаж, и я выхожу, ведя его к моему номеру. Оказавшись внутри, я указываю на место посередине, где он должен быть в относительной безопасности от того, чтобы что-то опрокинуть. Его чертов хвост достаточно велик, чтобы смести половину моего барахла с прикроватной тумбочки, и мне кажется, что его плечи занимают половину комнаты!

Стараясь не думать о грубой силе в его преображенной форме, я спешу к тумбочке и роюсь в ящике, пока не нахожу то, что ищу.

— Как тебя зовут?

— Ррррииис, — слово выходит больше похожим на рык, чем на речь, но достаточно разборчиво.

— Рис?

Рис фыркает, и я решаю, что угадала достаточно близко. Он все еще тяжело дышит, и шерсть на спины вздыблена. Подойдя к окну, я закрываю шторы и включаю лампу. Рис наблюдает за мной. Когда шторы закрыты и лунный свет больше не падает на него, его дыхание немного замедляется. Хорошо.

— А тебя? — спрашивает он с рычанием.

Я задумываюсь. Я не могу дать ему мое настоящее имя. С какой стати я вообще могу этого хотеть? Я никогда его больше не увижу.

— Лин.

Я поднимаю серебряное ожерелье, которое достала из ящика. Мгновенно его губа задирается, и низкое предупреждающее рычание пробегает дрожью по моему позвоночнику. Я игнорирую его.

— Не будь ребенком. Тебя нужно обуздать, и это лучшее, что у меня есть.

Он все еще отшатывается от меня, съеживаясь в самую маленькую форму, какую может принять существо его

— Я не могу остаться. У меня встреча.

Рис скулит. Это не должно вызывать во мне и половины той жалости, которую я чувствую.

Черт возьми!

Спеша к своей сумке, я вытаскиваю длинный шелковый шарф.

— Вот. Я надену это на тебя. Цепочка ляжет сверху. Она не коснется тебя. Обещаю.

Он изучает меня еще мгновение. Затем опускает голову и подставляет мне шею. Медленно я подхожу достаточно близко, чтобы обернуть шарф вокруг него. Он вздрагивает, когда серебро ложится сверху. Я использую застежку, чтобы закрепить цепь на его шее нужной длины, чтобы она не касалась его, как и обещала.

— Я вернусь позже, чтобы освободить тебя. Никуда не уходи.

Как только я поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты, мучительный вой замораживает меня на месте.

— Не уходи-и-и!

— Я должна.

Я делаю еще один шаг к двери. Рис воет так громко, что мне приходится заткнуть уши. Когда я разворачиваюсь, то вижу, как он срывает ожерелье с шеи, разрывая его и бросая на пол перед собой. Передо мной стоит восьмифутовый разъяренный оборотень, с тяжело вздымающейся грудью и оскаленными клыками.

Ублюдок только что порвал мою хорошую серебряную цепь. Прощай, план А.

Я сверлю его взглядом.

— Ты пожалеешь об этом.

Он рычит.

Я делаю шаг ближе.

— Я сказала, ты пожалеешь об этом.

Есть два способа усмирить оборотня в охоте. Я внезапно благодарна за уроки сверхъестественного, которые моя наставница, Венди, вбивала в меня годы назад. Это не меняет того факта, что второй способ должен быть абсолютно и полностью запрещен.

Серебро творит чудеса. Единственный другой способ усмирить оборотня в полнолуние — спровоцировать его гон. Чего мне абсолютно не следует делать. О, не то чтобы я думала, что не справлюсь. Я знаю, что справлюсь. Но спаривание с оборотнем сродни созданию пары. Они привязываются. Я не могу позволить себе привязанность к кому- или чему-либо. Не тогда, когда я в бегах и должна оставаться незаметной.

Я удерживаю его взгляд еще несколько секунд, пока воздух между нами трещит от напряжения. Я в ярости. Он стоил мне встречи в Чудовищных Сделках, работы, на которую я надеялась, и, вероятно, любого шанса поесть на этой неделе.

Я могла бы уйти. Могла бы выкинуть его с поджатым хвостом. Уверена, могла. Но нет. Я должна была вмешаться. Что ж, теперь он моя проблема. Черт побери, но я не позволю ему причинить вред себе или кому-то еще в неконтролируемой охоте.

Я тычу пальцем в угол комнаты.

— Забирайся на кровать.

Уши Риса навострились. Он принюхивается к воздуху.

Я делаю шаг вперед и наклоняюсь, чтобы поднять серебряную цепь.

— Забирайся на кровать, если не хочешь почувствовать вкус этого серебра на своей коже.

Его уши прижимаются. Он отступает на шаг к кровати.

— Нужно бежать. Нужно охотиться.

Я качаю головой.

— Нет. Я знаю, что тебе нужно.

Я направляю серебро в его сторону. Он уворачивается и взбирается на кровать.

Мне нужно быть умной в следующей части. Мне нужно ввести его в гон. Но сначала мне нужно его согласие.

— Что ты делаешь? — он наблюдает за мной скорбными глазами.

Накинув цепь на шею так, что оборванные концы болтаются между моими грудями, я стягиваю платье с плеч и оставляю болтаться на талии.

Рис мгновенно насторожился. Хвост встал. Уши поднялись. Рот приоткрылся.

— Сидеть, — я вытягиваю руку перед собой. Я играю с огнем, но уже слишком поздно отступать. Моя грудь достаточно мала, чтобы я утруждала себя бюстгальтером. Теперь соски затвердели, пока он продолжает смотреть на меня, как голодный зверь.

Что ж, разве это не правда?

Бедный парень выглядит так, будто о нем очень давно никто не заботился. На нем висят истлевшие лохмотья одежды, включая пару брюк, которые нисколько не скрывают крупную выпуклость там, где его член давит на шов.

— Сними их, — я указываю на штаны кивком головы.

Он хмурится.

— Не могу, — он поднимает руки, и я мгновенно понимаю почему. Острые когти не годятся для работы с пуговицей или ширинкой без полного уничтожения брюк.

Я хмурюсь.

— Мне не нравится, когда меня не слушаются.

Его хвост опускается.

— Помоги, пожалуйста.

— Хорошо. Никаких прикосновений.

Когда он кивает, я подхожу к нему. Быстро справившись с пуговицей, я расстегиваю ширинку и стягиваю брюки с его узких бедер. У меня пересыхает во рту, когда они соскальзывают, обнажая низ его пресса, четкий, будто вырезанный ножом, и открывают тропку густой шерсти, ведущую к основанию очень толстого члена.

Милосердная богиня, не взяла ли я на себя больше, чем могу вынести? Не поздно ли повернуть назад?

Я сглатываю и приказываю себе отрастить яйца. Я справлюсь.

Просто нужно его измотать. Что никогда не было для меня проблемой в прошлом. С другой стороны, я никогда не была ни с кем настолько… настолько…

Мысли покидают меня на мгновение, когда я стягиваю брюки дальше, и огромный жилистый член высвобождается, чуть не шлепнув меня по лицу. Основание крупнее ствола, хотя головка красная, возбужденная и опухшая. Если мои знания служат мне верно, это толстое основание набухнет еще больше, когда он кончит, превратившись в узел, предназначенный для того, чтобы удерживать самку на месте при спаривании.

К счастью, у меня стоит спираль, и я не собираюсь быть запертой на узле и оплодотворенной.

Морис

Мой член вырывается из стеснения испорченных брюк, когда она стягивает их с моих бедер. Господи, как же это приятно. Он пульсирует, ноет и истекает смазкой для нее. Быть так близко и все же так далеко от этих манящих алых губ — чертова пытка.

Но она не сказала, что я могу прикоснуться к ней.

Вспышка жара. Я сгибаюсь. Тело дрожит. Челюсть смыкается.

Когда худшее проходит, я поднимаю взгляд и вижу, что она наблюдает за мной.

Я с силой выталкиваю слова сквозь губы, которые скорее хотят оскалиться.

— Не оставляй меня в таком состоянии.

— Ложись.

Это не обещание, но я вижу, что это лучшее, чего мне удастся добиться. Я заставляю свое неповоротливое тело опуститься на кровать. Она скрипит и стонет под моим весом, но выдерживает. Мой хвост ощущается странно, зажатый между ног, чтобы я мог лечь на спину. Мой член торчит вверх, подергиваясь, когда она подходит к кровати.

Я поскуливаю.

— Пожалуйста.

— Подрочи для меня, — она стоит надо мной, руки на бедрах, ее прохладный голубой взгляд изучает меня.

Я сжимаю свой член одной когтистой лапой, изо

Она вздыхает. Взбираясь на кровать и отводя мою руку, она заменяет ее своей. Мгновенно меня пронзает удовольствие, и я стону.

Член покрывается влагой. Крайняя плоть уже оттянута, обнажая всю воспалено-красную головку. Она чувствительна. Даже ощущение воздуха на коже заставляет меня извиваться. С ее рукой на члене все в сто раз интенсивнее.

Она крепко меня сжимает и проводит большим пальцем по головке прямо в щель.

Я реву. Моя спина выгибается, отрываясь от кровати.

Моя госпожа только смеется.

— Сосредоточься. Не смей пока кончать.

Я мог бы взвыть от разочарования. Она хочет довести меня до края сейчас? Я был готов кончить при первом же прикосновении ее руки. Но я стискиваю зубы и сдерживаюсь, потому что больше всего я не хочу, чтобы она останавливалась.

Алые губы изгибаются в коварную улыбку, и она медленно проводит рукой вниз, а затем полностью обратно вверх, сжимая головку члена, когда достигает вершины.

— Кто ты? — я выдыхаю слова.

Мои когти впиваются в матрас, пока она снова проводит рукой.

— Сейчас я твоя госпожа. Сосредоточься, — ее рука теперь движется быстрее.

Все, что я могу, — это дышать сквозь эти интенсивные ощущения. Каждый вдох приносит ее запах. Каждый рисует яркую картину ее растущего возбуждения. Таинственная долина ее киски увлажняется росой, которую я жажду вкусить.

Делать это со мной доставляет ей удовольствие? Эта мысль дает мне новый стимул заставить свое тело подчиниться моему контролю. Нет, немоему. Ее.

Она работает кулаком над моим набухшим членом. Она обращается со мной властно. Владеет мной, пока мое сознание не сводится к плоти в ее ладони, к сердцу, бьющемуся в такт ее неумолимому ритму.

Затем она останавливается.

Я сдерживаю скулеж.

Я знаю, что протестовать против всего, что она делает в этот момент, — плохая идея.

Поднявшись на колени, она поднимает подол платья все выше и выше, пока намек на черное кружевное белье не заставляет мой рот наполниться слюной.

Да, да! Пожалуйста!

Я тяжело дышу, грудь вздымается.

Она поднимает ткань выше. Медленно. Так медленно, что мои поры ноют, она раздевается.

Святое чертово дерьмо. Под платьем на ней ничего нет, кроме этих трусиков. Оба ее маленьких розовых соска проколоты серебряными штангами. Сейчас ничто не помешало бы мне лизнуть их. Я рискнул бы ожогом, даже насладился бы им. Но она снова сковывает меня тем взглядом.

Она просовывает руку под ткань трусиков, и звук пальцев, скользящих по влажным складкам, заставляет мой рот открыться.

Твою мать!

— Хочешь попробовать этого меда? — она приподнимает одну темную бровь.

Я киваю. Никакой возможности вымолвить настоящие слова в таком состоянии. Член пульсирует между нами, подергиваясь на моем напряженном животе.

— Тогда будь хорошим мальчиком и дай мне сначала оседлать тебя. Если продержишься, пока я не закончу, сможешь попробовать.

Звук, который я издаю, — нечто среднее между скулежом и рычанием. Я даже не знаю, что именно хотел издать. Я только знаю, что если подведу ее, если она откажется позволить мне попробовать ее на вкус, я, возможно, действительно сгорю.

Я замираю, когда она перебрасывает ногу через мои бедра и опускается на меня. Когда она берет мой член в руку, очередной укол удовольствия пронзает меня. Он сжимает мои яйца и окутывает таким количеством ощущений, что это почти боль.

Но это ничто по сравнению с моментом, когда она направляет меня к своему влажному входу и скользит вниз по мне.

Я вою.

Я запрокидываю голову и кричу от этой сладкой муки. Это победа? Это чувствуется как поражение, за исключением того, что она начинает двигаться, принимая меня глубже.

Мои руки взмывают к ее бедрам.

Она хмурится. Ее движения останавливаются.

— Руки прочь. Ты не прикасаешься ко мне, пока я не скажу.

С рыком я отрываю руки от ее изгибов и вцепляюсь в изголовье позади себя.

— Так-то лучше, — она упирается ладонями в мою грудь и принимает меня до самого конца.

Я в аду. Я в раю. Я где-то посередине, пока ее бедра двигаются надо мной.

Она испускает дрожащий вздох и тихий смешок.

— Ты большой мальчик, да?

Я пульсирую внутри нее. Затем она снова и снова приподнимается и опускается на мой член. Мне приходится использовать всю силу воли, чтобы просто удержаться от того, чтобы не кончить.

Ее киска настолько мокрая, что звук того, как она трахает меня, слышен поверх тяжелого дыхания и жалких всхлипов, которые я издаю. Я не могу с ними ничего поделать.

Она доводит меня до точки невозврата.

Только вот я не могу. Я должен продержаться. Я должен попробовать ее вкус.

Впервые с тех пор, как мы начали трахаться, она издает тихий звук. Ее губы приоткрываются. Темные брови хмурятся.

Я хочу запечатлеть это. Изучить каждую мельчайшую реакцию, которая является ключом к ее удовольствию. Но я не могу сосредоточиться. Я потерян в ощущениях.

Ее киска сжимается вокруг меня. Она заводит руку между нами, чтобы потереть клитор, и я рычу. Я хочу быть тем, кто делает это для нее. Однако она все еще не сказала, что я могу касаться ее.

Она ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, словно знает, о чем я думаю.

Меня бы не удивило, если бы она действительно знала. Если бы она каким-то образом могла читать мои мысли, это только подтвердило бы, какая она абсолютная богиня.

Она близко. Она сжимает меня все туже с каждым движением бедер. Я смотрю на ее красивые груди и фантазирую о том, чтобы пососать эти набухшие соски. Не могу. Не с моим ртом в таком виде — полным острых зубов. Я скорее отрежу себе яйца, чем испорчу ее идеальную кожу.

Она ускоряется. Ее движения становятся резкими.

Затем она запрокидывает голову и кончает. Она не издает ни звука.

Но я знаю, что она кончает. Нельзя это пропустить. То, как она доит меня ритмичными пульсациями киски вокруг моего бедного члена, невозможно не заметить.

Наконец она останавливается.

Она смотрит на меня сверху вниз. Я облизываю губы.

Очень медленно она поднимает руку от киски и, прежде чем я успеваю среагировать, размазывает свои соки прямо по моей морде.

Я издаю яростный рев. Жар охватывает меня. Сжимает. Мои когти впиваются в изголовье так сильно, что я слышу, как оно трескается. Если я думал, что было плохо до этого, то это ничто

— Теперь твоя очередь, — она даже не успевает договорить, как я уже переворачиваю ее на спину. Я все еще погружен глубоко внутрь, и это движение вгоняет меня еще глубже. Мои яйца сжимаются.

Чертова мать!

Я ожидаю, что она отчитает меня. Ожидаю почувствовать ее осуждение.

Вместо этого она хватает меня за челюсть, совершенно не смущенная моими острыми зубами. Она притягивает мой взгляд к себе.

— Хорошо оттрахай меня, волчонок. Выпусти все.

Я едва не теряю рассудок.

Разрешение делать с ней то, что я хочу? Разрешение наполнить ее собой?

Так ли это? Или это просто мой измученный охотой разум выдумывает вещи, которых я так отчаянно хочу?

Я вгоняю себя в нее. Звук шлепков моих яиц о ее задницу и тяжелое хриплое дыхание смешиваются с моим фырканьем и рычанием.

Боже, как она это выдерживает?

Я не человек. Я чудовище.

Едва контролирующее себя, дикое и потное, блядь. Опасное.

Лин вцепляется в шерсть на моем загривке и с силой притягивает голову к своей шее.

— Тебе лучше приготовиться.

Мне не нужно спрашивать, к чему. Ее киска сжимается, и она усиливает хватку. Я чувствую, как она делает долгий вдох. Затем она поворачивает мою голову, поднося ухо к своим губам.

— Кончи для меня. Прямо сейчас. Кончай.

Она впивается зубами в нежную плоть.

Я взвизгиваю.

Затем мои бедра резко подаются вперед. Ее киска сжимается вокруг меня. Доит меня.

Я опустошаю свои яйца в нее мощными толчками. Дрожь охватывает меня. Обжигающее удовольствие проносится от основания шеи до кончика хвоста и низа живота. Мои бедра дергаются вперед, и я погружаю внутрь нее даже толстый узел.

Она стонет.

Когда все заканчивается, я тяжело дышу и полностью опустошен.

Я удерживаю себя на дрожащих руках, чтобы не раздавить ее маленькое тело.

Лин смотрит на меня с той же хищной ухмылкой.

— Неплохо, волчонок. Жаль, что у меня нет времени, чтобы как следует тебя выдрессировать.

Я пока слишком разбит, чтобы говорить. Мое тело все еще пульсирует от удовольствия. Я, блядь, привязан к ней узлом — мой член похоронен глубоко, сжат невероятно туго.

Я просто смотрю в изумлении, пока постепенно прихожу в себя после жара и оргазма. Я впитываю ее. Ее запах. То, как он изменился, стал насыщеннее после того, как она кончила.

Ее раскрасневшиеся щеки. Эта опасная улыбка.

Как, черт возьми, мне прийти в себя после этого? Это лучший секс в моей жизни. Я уже чувствую, что она попытается исчезнуть из моей жизни, как и все остальные ублюдки.

Что ж, этого не произойдет. Теперь у меня есть ее запах. Он выжжен на мне. Я последую за ней на край света.

Это последняя мысль перед тем, как мой узел сдувается. Мое тело уменьшается. Я обращаюсь в человека, опустошенный и совершенно, совершенно потрясенный.

Спустя год

Морис

Дверь «Монстр» бара открывается, и Уильям наклоняется, плотно прижимая к телу свои большие крылья, похожие на крылья летучей мыши, чтобы протиснуться внутрь. Я ухмыляюсь и киваю своему каменному другу-горгулье, пока он приближается к стойке.

— Привет, брат, я как раз собираюсь открываться. Угостить тебя чем-нибудь?

Он качает головой.

— Не, я сегодня на дежурстве, — он отодвигает мишуру, украшающую стойку, и садится на высокий табурет.

— Как насчет пива? Пиво же не считается, верно?

Он хмыкает.

— Согласно Джесси — считается.

Я смеюсь.

— А, она еще сделает из тебя современного мужчину.

Мой друг Уильям недавно был спасен от полного окаменения любовью хорошей женщины после того, как был проклят почти тысячу лет назад. Достаточно сказать, что он все еще привыкает к жизни в двадцать первом веке.

Он стонет.

— Не напоминай, — доставая телефон из кармана своих шорт — единственного предмета одежды на нем — он хмурится на экран. — Можешь снова показать, как отправить сообщение?

Я протягиваю руку, и он вручает мне телефон. Мы склоняем головы над экраном на несколько мгновений, пока я печатаю то, что он хочет отправить Джесси.

Уильям: в ЧД. Позвони, когда репетиция закончится, и я заеду за тобой.

Я возвращаю ему телефон, и он снова прячет его в карман.

Как раз в этот момент дверь бара «Монстр» снова открывается, и внутрь входит София. Миниатюрная блондинка машет нам в энергичном приветствии, побрякивая множеством браслетов на руке. Она подходит, шурша юбками своего зеленого многослойного платья.

— Привет, мальчики. Хорошие новости. Я только что подписала еще одну эскортницу. Вообще-то, технически она уже какое-то время числилась в базе, но стала доступна для бронирований только сейчас, когда вернулась в город.

Мои уши настороженно поднимаются насколько это возможно в человеческой форме. Мой волк тоже слушает. Глупо. Я просто не могу с собой ничего поделать. Может, это она? Она подписала контракт с Чудовищными Сделками в тот день, когда год назад исчезла из Хартстоуна. Изменила контактные данные и растворилась, словно ее здесь никогда и не было. С тех пор ищу хоть какие-то зацепки.

София запрыгивает на табурет у стойки и выуживает свой планшет. Она знает меня достаточно долго, чтобы чувствовать тот крайний уровень отчаяния, в котором я сейчас существую. Я даже не пытаюсь его скрыть. Я выхватываю гаджет у нее, как только экран загорается, и затем пялюсь на новое фото с открытым ртом.

Длинные черные волосы, бледная кожа, розовые губы и то самое колечко пирсинга в носу, которое я не могу забыть. На фото на ней тугой черный корсет и черные лакированные сапоги со шнуровкой до колен. Ее небольшая грудь выпирает округлыми пиками над верхним краем, а узкая талия подчеркивает чарующую пышность ее широких бедер.

Помимо моей воли, ногти удлиняются в когти. Внутри головы мой волк воет.

— Что такое? — Уильям протягивает свою большую руку, чтобы повернуть планшет к себе, и я взрываюсь. Оскалив заострившиеся зубы, о чем я не подозревал до этого момента, я издаю низкое, раскатистое рычание.

— Моя.

Мой друг поднимает обе руки ладонями наружу, а у стоящей рядом с ним Софии расширяются глаза.

Я делаю вдох.

— Я… прости. Это…

Уильям издает низкий свист.

— Твоя в смысле твоя…?

Я киваю, не доверяя голосу. Затем меня осеняет. Я поворачиваюсь к Софии.

— Она приходила на собеседование? Она еще здесь?

— Она только что ушла…

Я уже выскальзываю из-за стойки и направляюсь к двери, когда Уильям встает передо мной. Если бы это был кто-то другой, мои зубы уже впились бы ему

— Уйди с дороги.

— Постой, брат. Подумай. Что она сделает, если ты помчишься за ней вот так? Она же сбежала от тебя в прошлый раз, да? Ты думаешь, это способ ее заполучить?

Я вздыхаю. Он, конечно, прав. Но заставить зверя внутри себя слушаться сложнее, чем можно подумать. Он рычит, требуя свободы, чтобы выследить ее и заявить свои права.

— Почему бы тебе не заказать ее? По крайней мере, это даст тебе шанс поговорить с ней и сказать, что она твоя пара.

Слова Софии звучат так разумно. Я знаю, что она права. Только вот Лин — или Кейт, или как там ее имя — преследует мои сны с той самой ночи, когда она встретила меня посреди охоты.

С той самой ночи, когда мой волк признал ее своей.

— Ты что-то почувствовала? Какое-то предвидение?

София печально качает головой.

— Ничего. Меньше чем ничего. Я даже не могла почувствовать ее ауру. Если бы она не стояла прямо передо мной, я поклялась бы, что ее не существует.

Я выпускаю долгий выдох. Это лишь подтверждает мои давние подозрения. Она тоже сверхъестественная или ведьма. Должно быть, какая-то магия мешает мне найти ее. Потому что иначе я выследил бы ее давным-давно.

— Ладно. Ты права. Просто, пожалуйста, попроси ее встретиться со мной сегодня. Или завтра. Не думаю, что смогу ждать дольше.

Уильям похлопывает меня по руке, а София кивает.

— Я сделаю все возможное, хорошо?

Я волочу ноги обратно за стойку и как-то дорабатываю свою смену. Даже улыбки и болтовня моих постоянных клиентов или перспектива свидания с Лин не могут меня взбодрить.

Интересно, как ее настоящее имя. Сомневаюсь, что Лин. Сомневаюсь, что и Кейт — имя, которое она использовала при регистрации в Чудовищных Сделках. Интересно, как я вообще смогу заставить ее опустить доспехи достаточно, чтобы впустить меня.

Кейтлин

Проклятые рождественские гимны играют в каждом магазине города. «Feliz Navidad»4 оглушительно бьет по ушам из динамика в углу, когда я вытаскиваю наушник, потому что кассирша в Хартстоун Маркетхаб пытается со мной заговорить. Я хмурюсь.

— Я спросила, не хотите ли пожертвовать на нашу акцию «Зимняя одежда для нуждающихся»? Вы можете округлить сумму до доллара.

— Нет, — я засовываю наушник обратно и игнорирую шокированный взгляд кассирши, вызванный моим прямым ответом. Я делаю ежегодные пожертвования в Amnesty International5, ясно? Я не сволочь. Я просто ненавижу Рождество.

Кассирша поспешно запихивает мои покупки в бумажный пакет и подталкивает его ко мне, избегая зрительного контакта. Наверное, так и лучше. У меня сегодня скверное настроение.

Я пытаюсь убедить себя, что дело только в этих гимнах.

Но это не так.

Я пребываю в кислом расположении духа с того самого дня, как вернулась в Хартстоун на автобусе, и меня накрыли воспоминания: мощное тело подо мной, его толстый узел, наполняющий меня, и полные эмоций волчьи глаза, смотрящие на меня снизу вверх, будто я повесила на небо луну.

Блять!

Мне не следовало сюда возвращаться. У меня нет на это времени. Только большой город казался лучшим местом, чтобы потеряться.

Может, если повторю это себе еще сотню раз, мне удастся стереть из памяти образ моего дурацкого влюбленного потерянного оборотня.

Нет, не моего. Он не может быть моим. Потому что быть связанным со мной — опасно.

Телефон гудит в кармане, когда я выхожу из магазина, и я выдыхаю клубящееся белое облачко в зимний воздух. Я буквально только что надела перчатки, но стягиваю одну зубами и достаю телефон, зная, что это могут быть Чудовищные Сделки. Мне нужна эта работа.

Подрабатывать эскортом для монстров — это своего рода роскошь по сравнению с уборкой туалетов или раскладкой товара на полках. И это одна из главных причин моего возвращения в Хартстоун.

Конечно, это никак не связано с моим потерянным волком. Ни капли.

Я разблокирую телефон и, конечно же, вижу уведомление от приложения ЧС.

Новый запрос на бронирование.

Однако вместо профиля клиента там сообщение от Софии, миниатюрной блондинки-владелицы, с которой я вчера познакомилась на собеседовании. Я хмурюсь.

София: этот клиент — мой особый друг. Так как он сотрудник Чудовищных Сделок, у него нет профиля, но я абсолютно ручаюсь за него в плане безопасности и уважения. Он опытный саб, ищет доминантную партнершу с определенными требованиями. Однако он предпочел бы обсудить их лично, если вы не против.

Я закатываю глаза. Еще одна снежинка, который думает, что его босс шерстит интернет в попытках его вычислить. Хотя стоп, София и есть его босс, так в чем же дело?

В любом случае, работа мне нужна, так что я отвечаю.

Кейт: могу встретиться с ним сегодня вечером, но у меня есть только 30 минут. Никаких игр.

Ответ Софии приходит быстрее, чем я ожидала.

София: спасибо.

И все. Я остаюсь в недоумении, почему этот ее друг просто не заведет профиль и не пройдет обычную процедуру бронирования, о которой она мне сегодня рассказывала.

Я понимаю почему, как только вхожу в бар.

Высокий белокурый оборотень выглядит немного похудевшим, немного более ранимым, когда он отталкивается от стойки и спешит ко мне, едва я переступаю порог. Рис мог бы вилять хвостом и прыгать вокруг, судя по тому, как загорелись его голубые глаза и как растянулось в улыбке его прелестное лицо.

— Нет, — я качаю головой. Затем разворачиваюсь, выхожу обратно за дверь и поднимаюсь по ступенькам. Мне это не нужно. Именно поэтому я в прошлый раз позаботилась, чтобы исчезнуть, не оставив ему возможности со мной связаться.

— Подожди! — он выскакивает из двери, взбегает по лестнице на улицу и останавливается, поскользнувшись на обледенелом тротуаре. — Пожалуйста!

Я вздыхаю.

— Просто оставь это. Поверь мне. Тебе будет лучше, если ты просто оставишь меня.

— Я не могу.

Я ускоряю шаг, но он просто бежит рысцой рядом, легко сохраняя темп. Он даже не надел пальто, шарф или что-нибудь еще. Его обнаженные мускулистые руки под закатанными рукавами рубашки должны вызывать у меня ощущение холода в эту снежную погоду. Но вид рельефных предплечий напротив, вызывает отчетливое чувство тепла.

Я отвожу взгляд. Почему он должен быть таким милым и в зверином, и в человеческом облике?

— Что значит «не могу»? — хмурюсь я, утыкаясь подбородком в свой теплый шарф. — Это просто. Просто развернись и возвращайся в бар «Монстр».

— Не

Я резко оборачиваюсь и сверлю его взглядом.

— Это нелепо.

Его щенячьи глаза слишком соблазнительны для моего здравомыслия.

— Гон. Полнолуние. Становится хуже. Ты единственная, кто когда-либо помогал мне пройти через него так легко. Просто проведи меня через этот месяц. Пожалуйста? Я заплачу, сколько ты попросишь.

Мне нужны деньги. Но это плохая идея. Он уже так привязан!

— Ну же, сейчас Рождество. Разве это не значит хоть что-то?

Интересно, попрошайничество как-то вшито в его собачью ДНК?

Внутри меня будто поворачивается маленький ножик при воспоминании о последнем Рождестве, которое что-то значило. Я отмахиваюсь от мысли о лице мамы, не дав ей добраться до моего сердца. Я не позволяла себе думать о ней уже много лет.

— Я ненавижу Рождество.

Он выглядит по-настоящему ошеломленным.

— Никто не ненавидит Рождество.

Я пожимаю плечами.

— Видимо, я никто.

Рис встряхивается.

— Зачем ты тогда зарегистрировалась, если не хочешь работу? Давай же, нам обоим это нужно. Ты же знаешь, я буду хорошим мальчиком, — улыбка, расплывающаяся по его лицу, обнажает слегка заостренные клыки и делает с моим нижним бельем нечто совершенно неуместное.

Богиня, чтоб его!

Я рычу.

— Ладно, но только этот гон. И все. После этого ты сам по себе. И ты должен согласиться не пытаться найти меня потом.

— Этотынашламеня.

Я открываю рот, чтобы возразить, но, похоже, я по неосторожности устроилась эскортом на его же рабочее место, так что, получается, вроде бы нашла. Я просто качаю головой. Воздух на улице холодный. Кончик носа начинает пощипывать.

— Тебе не холодно?

Рис ухмыляется.

— Не-а. Одно из преимуществ укуса, наверное. Холод больше не чувствую. Пойдем, вернемся внутрь, и ты расскажешь мне все правила, которые мне нужно соблюдать.

Я скрещиваю руки на груди.

— С чего ты взял, что я вообще собираюсь устанавливать правила?

— Да ладно. Так ведь это работает?

Я не могу сдержать улыбки, что сама собой появляется в ответ.

— А, так ты думаешь, что знаешь, как это работает? Может, я заставлю тебя помучаться в неведении подольше.

Я делаю вид, что не замечаю, как его лицо озаряется абсолютным восторгом, когда я разворачиваюсь и иду обратно по тротуару, возвращаясь к бару «Монстр».

Тепло внутри после уличного холода кажется удушающим. Я снимаю шарф, пальто и перчатки, и Рис протягивает руки, чтобы взять их. Я игнорирую его и перекидываю вещи через спинку стула, садясь.

— Я еще ни на что не согласилась, — говорю я. — Чтобы ты знал. Тебе лучше рассказать мне точно, что ты хочешь, чтобы я делала.

Он вытягивает стул с другой стороны стола и переворачивает его, чтобы сесть, сложив руки на спинке и глядя на меня.

— Полнолуние через три дня. Поехали со мной завтра вечером в мой дом в лесу и побудь со мной, пока гон не пройдет. Все остальное — на твое усмотрение. Пока ты сможешь удерживать меня в хижине подальше от ничего не подозревающих людей, я сделаю все, что скажешь.

Я откидываюсь на спинку стула, разглядывая его через стол.

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой в твой дом?

— Не волнуйся. Я верну тебя как раз к Рождеству.

Я фыркаю. Как будто меня это волнует.

Он ухмыляется.

— Мы оба знаем, что со мной ты в безопасности. Пожалуйста. Не заставляй меня снова умолять.

Я вздыхаю.

— Хорошо.

Не последнюю роль играет и то, что хижина в лесу должна сделать меня практически неуловимой. Безопасное место на несколько дней может означать, что я наконец-то смогу поспать больше пары часов подряд. Почти комично, что для этого потребуется полудикий оборотень в гоне.

Кейтлин

Он забирает меня на самом вычурном, нелепом винтажном автомобиле, который я когда-либо видела. Его ужасающая оранжевая краска и угловатая решетка радиатора меркнут перед кичем разрывающейся из динамиков музыки в стиле рокабилли. Я закатываю глаза, что остается совершенно незамеченным, когда Рис выскакивает из машины и одним легким движением сгребает с тротуара оба моих здоровенных рюкзака. Он забрасывает их на левое плечо, насвистывая, открывает багажник, чтобы уложить их.

— Ты ожидаешь, что я поеду на этом музейном экспонате?

— Эй, полегче, — он похлопывает по крышке багажника, издавая успокаивающий звук. — Не слушай ее, малышка. Ты прекрасна.

Я качаю головой.

— Ты разговариваешь со своей машиной?

Прежде чем я успеваю сделать это сама, он проворно оказывается передо мной и распахивает дверь. Я гордо поднимаю подбородок и сажусь, не признавая его жест. Я не хочу, чтобы он знал, что мне это понравилось. С какой стати я буду упрощать ему задачу?

Зачем я на это согласилась? Это явно плохая идея.

Я поворачиваюсь лицом к окну, пока он садится, чтобы не поддаться соблазну любоваться его высокими скулами и тем, как выразительная линия его челюсти каким-то образом не дает его красоте выглядеть женственной.

— Так почему ты на самом деле согласилась?

Я резко поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него, но он смотрит не на меня. Вместо этого он следит за дорогой, выезжая с парковочного места у хостела, положив один локоть на окно, а другую руку на руль.

Его вопрос настолько выбивает меня из колеи, что я на мгновение теряюсь, что ответить.

Он бросает на меня взгляд с волчьей ухмылкой.

— Значит, я был так хорош в прошлый раз, да? Надеюсь. Ты точно перевернула мой мир с ног на голову.

Он снова смотрит на дорогу, а я фыркаю от смеха и облегчения. Я, наверное, схожу с ума. Не могу поверить, что на секунду подумала, будто проговорилась.

— Продолжай мечтать, волчонок. Мне нужны деньги. Вот и все.

Рис переключает музыку, но этого недостаточно, чтобы заглушить долгий вздох, который он испускает. Этого хватает, чтобы я почувствовала легкую вину. Правда в том, что он был довольно хорош. С тренировками он мог бы стать еще лучше, но я не переставала думать о той ночи, когда мы встретились, что для меня необычно.

Я скрещиваю руки на груди.

— Чтож, расскажи мне о себе.

Рис пожимает плечами.

— Что ты хочешь знать?

Я закатываю глаза.

— Ну, я не знаю о тебе ничего, кроме того, что ты работаешь барменом в Чудовищных Сделках и у тебя ужасный музыкальный вкус, так что выбирай.

— Ужасный! Что значит ужасный?

Я машу рукой в сторону автомагнитолы.

— Что это за дерьмо?

— Чтобы ты знала, это Литл Ричард.

— Окей, бумер.

Он смеется. Это теплый, бархатистый звук, и я, против воли, улыбаюсь.

— А что слушаешь ты? Нет, нет,

Я фыркаю.

— Нет.

— Да, слушаешь. Гранж девяностых. Бьюсь об заклад, твой плейлист в топе забит Pearl Jam и Nirvana, да?

Я с раздражением выдыхаю, не желая признавать, что он попал в десятку с первого раза.

— Нет.

Он лишь снова смеется, берет свой телефон с центральной консоли и протягивает мне.

— Ну, если тебе не нравится этот плейлист, почему бы не выбрать что-нибудь другое? Давай. Все в твоих руках.

Я смотрю на него через салон, моргая. Парни не отдают управление музыкой в машине так просто. По крайней мере, те, с кем стоит общаться. Я листаю его плейлисты некоторое время, пока не нахожу Mud Honey. Вообще-то, тут есть куча классного. Не только это дерьмо пятидесятых и рок-н-ролл. У него тут есть довольно малоизвестные исполнители, местные маленькие группы, плюс классические альбомы. Я выбираюIf I Thinkи нажимаю воспроизведение посреди его песни. Рис даже глазом не моргнул. Он просто ухмыльнулся.

— Хороший выбор.

Как будто он ожидал, что я выберу именно это.

Мы какое-то время едем молча. Я смотрю на дорогу, исчезающую под нами, потом на пригородные дома с зелеными газонами и аккуратными заборами, которые мы проезжаем, покидая город. Интересно, каково это — жить такой жизнью. Опрятной и чистенькой, как эти ухоженные палисадники, которые кричат мне о воскресных утрах с покосом травы и смертельной скуке. Хотя, полагаю, некоторым это должно нравиться.

— Ремесленный стиль или Тюдор? — спрашивает меня Рис.

Я щурюсь на него.

— Чего? — Он вообще по-английски говорит?

— Дома. Ты предпочитаешь ремесленный стиль или Тюдор6? Лично мне нравится ремесленный. Открытые деревянные балки. Крыльцо. Обожаю крыльцо, — он резким движением головы указывает на проносящийся за окном мимо дом. — Вот как это.

Я качаю головой.

— Ты и впрямь странный, знаешь? Винтажные машины, музыка и архитектура. Следующее, что ты скажешь — коллекционируешь антиквариат и вяжешь крючком одеяла.

Он усмехается.

— Только одно из этого правда. Предоставлю тебе угадать, какое.

— Господи Иисусе. Ты уверен, что тебе законно меня нанимать? Я могу оказаться твоей внучкой.

Рис снова смеется, и я рискую подсесть на то, как его улыбка образует морщинки в уголках глаз, и на то, как этот глубокий смех согревает мне грудь.

— Серьезно, а где твоя семья? Такой парень… Такой волк, — поправляюсь я, — обычно живет в стае. Где твоя стая?

Рис сворачивает на шоссе, уходя налево на Т-образном перекрестке. Домов теперь мало, и голые серые ветви деревьев кое-где разрывают линию горизонта между открытыми пространствами земли.

Он бросает на меня взгляд.

— У меня нет стаи.

Я хмурюсь. Это необычно. Насколько я знала, у всех оборотней есть стая, или они создают ее.

— Почему нет?

— Меня укусили, я не рожден таким. Я бы присоединился к местной стае, но они меня отвергли.

Вот черт. Неудивительно, что он едва знает, что делать с собой в полнолуние. Укушенным волкам всегда тяжелее. По крайней мере, так я читала. Возможно, потому что они не растут с пониманием того, как этим управлять. Поэтому это и незаконно. Современные сверхъестественные и человеческие законы строго запрещают создавать новых оборотней.

— И ты поймал ту суку, которая это сделала?

Рис пожимает плечами.

— Она была парой альфы. Стая распалась, когда альфа отказался выдать ее человеческим властям. Поэтому они и не взяли меня. Одна из местных семей приютила меня на время, обучила основам. Думаю, им было меня жаль. Мои родители не захотели иметь со мной ничего общего. Как только узнали. А я хреново хранил все в тайне, пока еще учился контролировать превращение.

Я качаю головой. Грустная история. Я не могу сдержать горькой злости, поднимающейся в горле при этих словах. Это бьет слишком близко к сердцу. Иметь место, которому ты принадлежишь, только чтобы все это вырвали у тебя из-под ног? Да, я знаю, каково это. Никогда никуда толком не вписываться? Это я тоже знаю.

Я молчу до конца поездки, просто переваривая то, что он мне рассказал. Ненавижу, что не могу перестать об этом думать, хочу задать еще вопросы, даже размышляю над заклинанием, которое могло бы помочь, пока не вспоминаю, что ничто не обладает достаточной силой, чтобы побороть магию оборотня, которая создала его.

В любом случае, он не мой, чтобы о нем беспокоиться. Глупо чувствовать вину за то, что я снова собираюсь сбежать от него, как только почую хоть намек на то, что Брайан вышел на мой след.

Морис

До полнолуния еще два дня.

Я повторяю это себе снова, когда моя кожа, кажется, шевелится и ползет сама по себе, а ногти заостряются в когти, и я сжимаю руль до побеления костяшек.

Кейт этого не заметила. На самом деле, она почти не смотрела на меня с тех пор, как мы покинули окраины Хартстоуна. Единственное, что мешает мне провалиться в черную пропасть отчаяния, — это запах ее маленькой киски, наполняющий машину густым мускусом, говорящий мне, что сколько бы она ни притворялась, будто ей на меня плевать, по крайней мере она хочет меня.

По крайней мере, это так.

Я думал, что смогу это сделать. Смогу отвезти ее в свой дом, остаться с ней наедине, поклоняться моей богине так тщательно, как она того заслуживает. А потом как-нибудь уговорить ее остаться со мной. В моей голове к этому моменту я бы уже немного пробился сквозь ее стены. Лед бы уже растаял.

В реальности же таять, кажется, могу только я. Я дергаю за воротник рубашки, морщась при звуке разрывающейся ткани под когтями, о появлении которых я не подозревал. Слишком уж рано для меня чувствовать это так сильно. Луна еще даже не взошла, а я уже потею.

Единственное объяснение — это вой волка внутри моей головы каждую секунду, что я не кусаю ее и не покрываю.

Я резко жму на тормоз, когда олень вылетает из подлеска у обочины шоссе и перепрыгивает дорогу прямо перед нами. Машину заносит. После визга шин по асфальту она разворачивается и останавливается посреди дороги. Двигатель глохнет, и воцаряется тишина.

Рык вырывается из моей груди, когда я наклоняюсь вперед над рулем, тяжело дыша. Я чуть не сбил того оленя. Мне не следует так вести машину. Не с моей парой в салоне. Но у меня в голове нет и тени сомнения, что мне нужно убираться из города. Быстро!

— Вылезай.

Я поворачиваюсь и вижу,

— Я сказала, вылезай. Остаток пути поведу я.

— Здесь механика.

В этом проблема винтажных машин. Хотя я все равно их обожаю.

Кейт просто смотрит на меня.

— Я знаю.

Я моргаю, глядя на нее.

— Ты умеешь ездить на механике?

— Да. А теперь вылезай, или мне придется заставить тебя?

Да. Определенно влюблен.

Я поспешно вылезаю из машины и обхожу ее, чтобы попасть на ее сторону. Но я не успеваю открыть ей дверь. Взгляд, которым она меня одаривает, когда встает и смотрит на меня снизу вверх, заставляет меня жаждать опуститься на колени и вылизать ее ботинки. Будь у меня хвост, он бы вилял. Боже, как она сексуальна.

Кейт проходит к водительской стороне, пока я сажусь и пристегиваюсь. Она бросает на меня убийственный взгляд, заводит машину и включает первую передачу.

— Держи себя в руках, волчонок.

К счастью, на дороге больше никого нет. Кейт переключает передачи до пятой, и вскоре мы снова мчимся, направляясь к холмам. Облака на горизонте темно-серые, но я пока не чувствую в воздухе запаха снега. Я не могу отвести от нее взгляд больше чем на несколько секунд. Твердый изгиб ее челюсти, полные розовые губы или то, как ее темные волосы ниспадают на плечо и касаются легкой выпуклости груди.

Она бросает взгляд и замечает, что я пялюсь.

— Ты в порядке? Нам нужно остановиться, чтобы ты мог выпустить пар?

Я сглатываю.

Это вызывает образы, как я бегу по лесу, ощущая мягкое скольжение опавших листьев под лапами, ловлю ее запаха и преследую до тех пор, пока я не щелкну зубами у ее лодыжек, не попробую на вкус ее кожу и не прижму ее к земле, чтобы вонзить зубы…

— Н-нет. Нет. Я в порядке.

Она никогда не позволит мне этого сделать.

Я трясу головой, пытаясь изгнать соблазнительное видение, но оно не оставляет меня в покое.

— Сколько еще ехать? — спрашивает Кейт.

— Минут двадцать, — я никогда еще так не радовался, что дом не так далеко. Не уверен, сколько еще я смогу выдержать.

Я почти пропускаю поворот, потому что не могу перестать смотреть на ее бледную кожу и намек на татуировку бабочки, которая выглядывает из-под выреза ее платья. Это новая. Уверен, ее не было в прошлый раз, когда мы встречались. Я бы запомнил. Я думал, что запомнил все ее татуировки: паутину и змею на левой руке, череп, проросший розами, на правой, и листья незнакомого мне растения, словно оплетающие ее ребра.

— Здесь. Поворачивай здесь.

Она жмет на тормоз и совершает поворот, хотя я предупредил ее слишком поздно. Затем она фыркает.

— Следи за дорогой.

Но я не могу. Я могу только смотреть и гадать, не добавила ли она еще татуировок под одеждой. Надеюсь, мне удастся это выяснить.

Я встряхиваю головой, чтобы прояснить мысли.

— Через пару миль будет поворот направо. И затем до конца той дороги.

Она кивает, все еще не глядя по сторонам.

Когда мы наконец останавливаемся у моего дома, я тут же открываю дверь, вываливаюсь наружу и глубоко вдыхаю воздух, полный запахов сырой земли, дровяного дыма и холодного зимнего ветра. Пахнет несравнимо хуже, чем ее киска, но мне нужно хотя бы на минуту прочистить голову, иначе я сойду с ума.

Я опираюсь на большую сосну перед домом, делая длинные глубокие вдохи, когда осознаю ее присутствие за спиной.

— Превращайся.

— Чего? — я не смотрю на нее, иначе не уверен, что смогу сохранить контроль.

— Это поможет. Доверься мне. Превращайся.

Мой разум, затуманенный охотой, наконец осознает ее слова, или это делает волк внутри. Он уже напирает на барьер между нами, в то время как я стягиваю футболку через голову и расстегиваю ремень. Я сбрасываю джинсы и нижнее белье на кучу листьев. Дом стоит уединенно. Ближайшие соседи в милях отсюда, так что моей наготой может быть оскорблена только Кейт. Но надеюсь, она не оскорбилась.

Это последняя разумная человеческая мысль у меня на какое-то время. Я наконец отпускаю барьер. Моя кожа растягивается, тело становится больше, форма изгибаетсяя и меняется, когда волк берет верх.

Когда наконец снова обретаю власть над собой, я поворачиваюсь и вижу, что она наблюдает за мной холодным взглядом.

— Лучше?

Я трясу головой. Воздух все еще кажется удушающим, мой язык вываливается, поскольку моя волчья форма пытается остыть.

Кейт хмурится.

— Слишком рано. Возможно, тебе нужно поохотиться.

Мои уши насторожились, и, несмотря ни на что, хвост начал вилять. Я не хочу идти на охоту. Не за мясом. Я хочу охотиться на нее. Выслеживать ее наслаждение, чувствуя ее мокрую киску своим языком.

Она указывает в лес.

— Иди. И не возвращайся, пока не вкусишь крови. Тогда посмотрим, смогу ли я придумать, что еще с тобой делать.

Я издаю мягкий скулеж. Я не хочу оставлять ее. Я хочу, чтобы она пошла со мной. В этой полуволчьей-получеловеческой форме я достаточно велик, чтобы она могла оседлать меня, если захочет.

Но она не понимает меня или делает вид, что не понимает. Вместо этого она поднимает ключи.

— Какой от дома?

Со вздохом я тычусь носом в ее руку, когда она поднимает нужный ключ, сожалея, что мои пальцы в этой форме слишком неуклюжи, чтобы сделать это за нее.

— Спасибо. Тогда поторопись. Потому что я не собираюсь готовить тебе ужин.

С последним недовольным фырканьем я опускаюсь на четвереньки и бегу в лес. Вскоре я улавливаю запах чего-то маленького и пушистого и следую за ним, пока заяц не выскакивает из кустов справа.

Его сердце бешено колотится в горле, когда щелчок моих челюстей обрывает его жизнь. Кейт права. Металлический привкус крови на языке действительно немного помогает. Разум проясняется, становится более человеческим, пока я хрущу маленьким существом острыми зубами. Так что я нахожу еще одного, и еще, пока наконец не могу превратиться обратно и не бегу к хижине босыми человеческими ногами по мягкой земле. Проводя рукой по лицу, я надеюсь, что лишь отчасти выгляжу как дикий зверь, когда открываю дверь и вхожу.

Я замираю в дверном проеме, мои ноздри раздуваются, зубы заостряются, а челюсти наполняются слюной, когда ее запах снова бьет мне в лицо. Она стоит на коленях, одно колено на кровати, и затягивает замок тяжелой цепи вокруг ножки деревянной кровати.

Блять.

Ее округлая попка выглядит восхитительно в обтягивающих джинсах. Топ с длинными рукавами задрался, обнажая полоску бледной кожи, которая светится, притягивая меня, как луна.

Я не могу сдержаться. Облизывая

Цепь звенит, когда она бросает ее на кровать. Я так близко, что почти чувствую силу и мягкость ее тела в своих руках, вкус соли на ее коже. Ничего, кроме дразнящего мускуса ее лона.

Место между джинсами и топом манит меня. Такая бледная кожа. Даже татуировки нет там, где округлый изгиб ее талии уходит вниз.

Мой рот открывается, чтобы попробовать.

— Даже не думай меня кусать, волчонок.

Я замираю. В груди рычит негодование от отказа.

— Ты сделал, что я велела?

— Да.

— Хороший мальчик. На кровать.

Мое сердце прыгает в груди, и член мгновенно встает по стойке смирно.

— Я хочу проверить цепи сейчас, пока ты не вошел в гон по-настоящему, на случай если они нам понадобятся.

Она заставляет меня лежать там, пока проверяет несколько разных способов приковать меня. Все, о чем я могу думать, это о том, как она приковывает и делает со мной все, что хочет. Когда она наклоняется надо мной, я бесстыдно бросаю взгляды на ее груди и поражаюсь сильному, сладкому запаху, от которого у меня текут слюни. Но я хороший мальчик. Не искушаю судьбу.

Когда она заканчивает, то велит мне отдохнуть. Как будто я смогу отдыхать, когда запах ее сочной киски так близок и так далек.

Но я ошибаюсь, потому что когда ложусь и закрываю глаза, засыпаю гораздо быстрее, чем думал.

Морис

Я просыпаюсь, и мое тело судорожно дрожит. Мышцы сводит, сердце колотится в груди, которая кажется на два размера меньше.

И в тот самый миг, когда я готов вылезти из собственной кожи, спазм ослабевает.

Я все еще перевожу дух, когда меня накрывает следующая конвульсия.

Я закрываю глаза, отворачиваюсь от окна, в которое льется болезненный свет полной луны, окрашивая серебристо-белым кончики шерсти, пробивающейся на моих руках.

Прохладная влажная тряпка на моем лице заставляет меня снова их открыть. Я смотрю вверх в синие глаза Кейт и замечаю тонкую морщинку, образовавшуюся между ее бровями. Она пахнет тревогой.

Это меня удивляет. В прошлый раз она была такой спокойной и уверенной. Я не думал, что мой гон будет так ее беспокоить. Я пытаюсь подобрать слова, чтобы успокоить ее, но она говорит первой.

— Все происходит слишком быстро. Я приковала тебя. Можешь сесть?

Я делаю, как она говорит, и оглядываю комнату, освещенную мерцающим экраном ее телефона на журнальном столике.

— Который час? — мой голос хриплый, горло сухое.

— Два.

Я смотрю рядом с собой. Постельное белье помято, но я почти уверен, что это от моих метаний. Когда я засыпал, она сидела прямо, наблюдая за мной из гостиной зоны этого просторного дома.

— Ты спала?

Она качает головой, протягивая руку, чтобы закрепить цепь петлей вокруг моей шеи — петля будет затягиваться, чем сильнее я буду тянуть.

— Нет. Еще нет.

Я хмурюсь.

— Я не причиню тебе вреда.

Она откидывается назад и поднимает руку, чтобы взъерошить мои волосы. Они выбились из хвоста, в который я их стянул.

— Не причинишь, если понимаешь, что для тебя лучше, — она поворачивается, берет со столика у кровати стакан с водой, и я на мгновение теряю из виду ее лицо.

Она все еще пахнет беспокойством.

Что-то не так.

— Выпей, — она подносит воду к моим губам и поит меня, как немощного. Я пью с благодарностью. Прошла целая вечность с тех пор, как кто-то так за мной ухаживал. Я должен помнить, что я ей плачу. Она делает это не потому, что ей не все равно.

Хотя, может быть, однажды.

Я сгибаюсь пополам, когда мышцы снова сводит спазм, и стону от боли. Когда такое случается, кажется, будто кости ломаются и перестраиваются заново прямо под кожей.

— Тебе нужно отвлечение.

Я стону.

— Расскажи, как долго ты работаешь в баре «Монстр», — она садится на кровать рядом со мной. Ее бедро так близко к моей руке, что я почти чувствую прикосновение ее гладкой кожи и тепло, исходящее от ее тела. Или, может быть, оно исходит от меня.

Блять, мне жарко. С такого расстояния райский запах ее киски взывает ко мне.

Я качаю головой.

— Не сработает. Не могу говорить, когда я в таком состоянии.

Она кивает.

— Тогда перестань с этим бороться. Выпусти зверя.

— Нет, — я рычу.

Кейт приподнимает бровь.

— Пожалуйста. Ты этого не хочешь.

Она поднимает руку, и на мгновение мне кажется, что она собирается погладить меня по лицу. Вместо этого она просовывает палец под тяжелый ошейник из цепи.

— Он удержит тебя. Я использовала чары, чтобы сделать его особо прочным.

Да, так я и знал. Она ведьма. Черт возьми, может ли она быть еще сексуальнее?

— Ты так и не заключил мир со своим волком, да?

Я вздыхаю. Думал, что заключил. В этом году я стал ближе к нему, чем когда-либо. Хотя не могу отрицать, что все еще несу в себе обиду на это проклятие. На тот урон, что оно нанесло моей жизни.

— Возможно. Не уверен, что когда-нибудь смогу. Я даже не могу по-настоящему превратиться. Не полностью. У меня есть только промежуточная форма. Чудовище.

Она хмурится.

— Нет никаких причин, почему бы ты не мог. Но иногда для этого требуется небольшая практика.

Я пожимаю плечами. Я никогда не мог этого сделать. Мне потребовалось много времени, чтобы просто обрести хоть какой-то контроль над этим. Чтобы сознательно вернуться обратно, оказавшись в форме зверя.

Кейт встает. Подойдя к изголовью кровати, она расстегивает звено, которым цепь прикреплена к кровати.

— Что ты делаешь?

— Пойдем.

— Куда…

Она дергает за цепь, так что я встаю и следую за ней к двери, чувствуя себя немного нелепо, поскольку я совершенно голый. Мы выходим из хижины, и она ведет меня на подъездную дорожку, где свет луны омывает мою кожу бледным сиянием. Мне должно быть холодно. На дворе зима. Наше дыхание вырывается изо рта и носа белыми клубами в ледяной воздух.

Но мне не холодно. Жар поднимается в теле, пока не начинает казаться, что я свечусь изнутри.

Кейт вздрагивает и кутается в свой свитер.

— Выпусти его, — Она снимает цепь с моей шеи, так что та теперь просто висит на моих плечах.

Я смотрю на луну. Сосредоточившись на мгновение на ощущении жара внутри и мысли об острых зубах и длинной морде,

Мое тело мгновенно начинает меняться. Кости хрустят, и жгучая боль на мгновение перехватывает дыхание. Конечности удлиняются. Я сгибаюсь вперед. Вскоре я уже свернулся рядом с ней в массивной звериной форме, к которой уже почти привык.

Я оглядываюсь и вижу, что она наблюдает за мной. Она делает шаг вперед, кладет руку мне на голову между ушей.

— Хорошо. А теперь полностью. Перестань бороться.

Я закрываю глаза. Это не сработает.

— Я не борюсь.

Рука Кейт движется по моей голове с удивительной нежностью.

— Борешься. Но это часть тебя. Эта форма, и волк, и человек.

Я рычу. Не должна. Моя жизнь не должна была сложиться так.

— Она прекрасна.

Ее слова вырывают меня из надвигающегося ментального ступора. Я резко вдыхаю.

— Бьюсь об заклад, твой волк тоже прекрасен.

Она считает меня прекрасным? В таком виде?

Этого не может быть. Просто я инстинктивно знаю, что она не стала бы лгать. Если она может находить меня прекрасным в таком виде, то уж наверняка полюбит и моего волка. Если он у меня есть. Впервые в жизни это кажется возможным. Если сосредоточиться, я чувствую его ожидание под поверхностью. Возможно, он ждал все это время.

— Чувствуешь его?

Я киваю. Уходя внутрь себя, я вызываю внутреннего волка. Существо, которое меньше моего нынешнего размера и грациозно сложено. Это превращение иное. Это скольжение в другую форму. Когда я открываю глаза, я смотрю на Кейт с нового угла.

Она улыбается мне.

— Вот.

Твою мать.

В этой форме мой нос находится на уровне ее живота. Если я опущу голову…

Я тычусь носом в ее киску еще до того, как осознаю, что делаю. Это инстинкт. Ее запах — совершенство. Он зовет меня. Моя пасть приоткрывается, и я провожу языком по шву ее джинсов, пытаясь получить больше.

— Лежать, мальчик.

Я не могу остановиться. Я лижу ее, подталкиваю, почти сбиваю с ног.

— Я сказала, хватит!

Из меня вырывается рык. Моя кожа дрожит. Тело сковывает. Следующее, что я понимаю, моя новая форма разрывается, и я снова возвышаюсь над ней в форме чудовища.

Кейтлин

Одно мгновение я отталкиваю серую морду прекрасного волка, тычущуюся мне в промежность, и вот уже я на спине, прижатая к земле восьмифутовым рычащим человеком-волком.

— Моя, — его губы оттягиваются от челюстей, обнажая острые зубы. Слово, сказанное рычанием, резонирует вдоль позвоночника и проникает в самую глубь, отчего я становлюсь настолько мокрой, и знаю — он это чувствует.

Я хватаю цепь, волочащуюся по земле рядом, и дергаю ее со всей силы, достаточно, чтобы активировать скрытую магию, которую я в нее ранее вложила. Она сжимается вокруг его шеи.

Рис взвизгивает.

— О, нет, так не пойдет, — я ухмыляюсь. Вот он, зверь, которого я помню. Тот, с кем — я не могу это отрицать — хотела поиграть снова. — Если уж на то пошло, ты мой.

Используя цепь, я выбираюсь из-под него и меняю наши позиции так, что теперь стою над ним.

Он смотрит на меня снизу вверх, но не пытается снова одолеть.

— Да, — его уши насторожились, а хвост слегка вильнул.

Я фыркаю.

— Тогда возьми себя в руки и превратись обратно в человека, и, может быть, ты получишь право вылизать мою киску.

Его пасть раскрывается, и наружу свешивается длинный язык. Настолько длинный и толстый, что меня искушает сказать ему не беспокоиться о превращении, но мне нужно отстоять свою позицию. У него больше контроля, чем он думает.

Рис скулит. Затем его кожа перекатывается волнами, а тело сжимается. В следующий миг передо мной на коленях стоит стройный мускулистый голый мужчина.

— Ты это серьезно?

Я сверлю его взглядом.

— Думаешь, я бы иначе это сказала?

Он усмехается.

— Нет, мэм, — он бросается на меня и поднимает через плечо, прежде чем я успеваю сообразить, что он делает.

Я собираюсь отчитать его. Обычно я терпеть не могу, когда со мной так обращаются. Но что-то в его мальчишеском энтузиазме очаровательно, и мне не противны его руки на мне. На самом деле, мне не противно ничего из этого.

Он врывается в хижину, ногой захлопывает дверь за собой и швыряет меня на кровать.

Я смеюсь, сама не зная над чем, пока он проворно справляется с ширинкой моих джинсов.

Я даже приподнимаю бедра, чтобы помочь ему стянуть их.

Он не утруждает себя тем, чтобы снять мои ботинки. Просто стаскивает джинсы до лодыжек, ныряет под них и с глухим стоном погружает лицо в мою киску.

Я задыхаюсь, пока он пожирает меня. Инстинктивно я направляю его голову руками, ведя к нужному месту. О, как же я люблю, что у него длинные волосы, за которые можно тянуть. Еще одна вещь в нем, которая мне нравится, хотя не должна. Таких вещей уже слишком много.

Я стараюсь не думать о волчьей ухмылке, озаряющей лицо этого мужчины, или о огромном лохматом существе внутри него, которое смотрит на меня как на свой последний ужин.

Блять.

Его язык скользит по клитору. Он посасывает его, покусывает и целует, уделяя внимание всей моей киске. Затем я возвращаю его к сладкому месту над клитором.

Я слаба рядом с ним. Слишком сильно опускаю свою защиту. Мы оба тяжело дышим. Моя пизда сжимается. Я уже слишком близко к краю, и это тревожит.

Внезапно мне становится страшно от того, что произойдет, если я снова позволю ему довести меня до оргазма.

Отдергивая его голову, я останавливаю его.

— Достаточно.

— Еще!

Я грубо беру его лицо в руку, слегка вонзая в щеки короткие черные ногти.

— Я сказала, достаточно. Теперь я хочу, чтобы ты лег лицом в матрас и раздвинул для меня эту задницу.

— О, да, — его короткий вдох и тихий смешок заставляют мое нутро сжаться.

Послушно он взбирается на кровать и подставляет мне свою задницу.

Вся картина слишком мила. Уютная хижина, открытый огонь, зимний лес за окном. И этот великолепный оборотень, согнувшийся для меня.

Черт его побери, даже его задница симпатичная. Подтянутая и округлая, и даже ухоженная. Он, может, и зверь, но побрил яйца, что не остается незамеченным, пока я пытаюсь оторвать взгляд от его тугой мошонки и длинного твердого члена, свисающего между бедер.

Я выползаю из джинсов, оставляя на себе футболку и носки — здесь, блять, холодно. В камине догорают угли, и в хижине нет другого отопления. Я

— Не двигайся.

Легонько шлепнув его по заднице, я размышляю, насколько много я могу с ним сделать. Я хочу снова оседлать этого зверя. Я мечтала о том, чтобы быть наполненной его толстым узлом, с той самой ночи нашей первой встречи.

Хотя с Рисом я должна быть тверда. Учить его, что он может контролировать превращение, даже в полнолуние.

Я не хочу рисковать, позволив ему снова довести меня до оргазма.

Но я хочу продолжать играть.

Определенно, немного веселья не повредит.

Крадусь босиком в носках по деревянному полу, хватаю кое-что из своей сумки и раскладываю на кровати. Смазываю пальцы и провожу ими по его тугой маленькой дырочке.

Рис стонет и тут же насаживается на меня.

— Охренеть, женщина, я сейчас с ума сойду.

Я убираю смазанные пальцы и даю ему два быстрых шлепка.

— Для тебя — госпожа, волчонок. Теперь лежи смирно, иначе не получишь ничего.

Он тут же замирает.

Я снова дразню его анус и ласкаю яйца другой рукой. Он постанывает, но остается неподвижен. Одна его рука сжимает простыню у бедра.

Я улыбаюсь.

— Хороший мальчик. А теперь покажи мне, сколько ты можешь принять.

Я легко ввожу один палец и добавляю второй, когда он расслабляется вокруг меня. Двигая пальцами внутрь и наружу, я вскоре могу добавить и третий. Рис лежит абсолютно неподвижно. Лишь хватка, с которой он вцепился в простыни, выдает, каких усилий ему это стоит.

Когда я увеличиваю темп, он издает долгий стон. Его задница снова сжимается вокруг моих пальцев, а яйца подтягиваются ближе к телу.

— В чем дело, мальчик? Ты ведь не собираешься кончать, да?

Он смеется. Он утыкается лицом в матрас, так что слова звучат приглушенно, но я понимаю.

— Нет. Конечно нет. Продолжай.

Я тут же вынимаю пальцы.

Рис давится ругательством.

— Что это было? — я держу кончики пальцев прижатыми к его отверстию, напоминая ему, чего он лишился.

— Пожалуйста! Пожалуйста, продолжай, госпожа Кейт. Я сделаю все что угодно.

Меня не должно это волновать. Богиня знает, я ему ничего не должна, но меня задевает, что он не знает моего полного имени. Не по-настоящему. Хотя в каком-то смысле я дала его ему. По кусочкам, примерно так же, как я рисковала бы отдать свое сердце, если бы оставалась рядом слишком надолго.

Отбросив эту мысль, я снова ввожу в него пальцы, и он вздыхает.

— Тогда будь хорошим мальчиком и не кончай пока. Я собираюсь оседлать этот член, пока ты не завяжешь во мне узел, а я еще и близко не закончила, слышишь меня?

Рис издает долгий низкий рык. Но он держится неподвижно, пока я работаю с ним, пока не решаю, что он готов. Вынув пальцы, я слезаю с кровати, чтобы надеть страпон и вставить толстый черный дилдо в кольцо. Он слишком велик для его человеческой формы. Даже при всей его тренированности. Я привезла его не просто так.

— Перевернись, — говорю я ему.

Рис повинуется. Его глаза расширяются, когда он видит меня стоящей над ним на краю кровати с толстым дилдо, оттягивающим мою руку. Он облизывает губы.

Его собственный член подпрыгивает к животу.

— Это самая горячая вещь, которую я когда-либо видел, — его взгляд скользит по мне. Затем он качает головой. — Эта штука разорвет мою задницу, но если ты этого хочешь…

Я улыбаюсь ему.

— Тогда обернись, чтобы принять его. Давай. Будь хорошим мальчиком и приготовь для меня свой узел.

Рис сглатывает.

— Ты хочешь чудовище?

Я киваю.

— Да.

Мгновение спустя его тело вытягивается и растет. Кожа темнеет, покрываясь серо-коричневой шерстью, а челюсть удлиняется в волчью морду. Я не могу сдержать легкого толчка возбуждения, когда вижу, что превращение делает с его членом. Он и раньше был длинным и идеальной формы, с легким изгибом, с венами вдоль ствола и пропорциональной головкой.

В звериной форме член Риса еще толще. Кожа более темного цвета — почти фиолетовая. Головка уже остальной части, но то, как он расширяется у основания, заставляет мои слюнки течь, и это еще до того, как его узел набух.

Я поднимаю взгляд и вижу, как он ухмыляется мне. Между его ног виляет лохматый хвост, и он берет в ладонь свой член, с кончика которого скатывается капля влаги.

— Готов? — спрашиваю я его.

Он кивает.

Продвигаясь между его бедер, я смазываю дилдо и провожу им по его заднице. Он стонет. Я снова проверяю его пальцем, затем двумя. Наконец, я берусь за страпон и очень медленно ввожу его в его тугую дырочку.

Рис держится неподвижно, пока я ввожу и вывожу дилдо, продвигаясь каждый раз чуть дальше. К тому моменту, как я достигаю середины, его дыхание учащается, и он кряхтит с каждым неглубоким толчком.

Я никогда раньше не использовала этот дилдо. Он всегда был слишком велик для всех, с кем я играла. Это была глупая импульсивная покупка поздней ночью. Одна из многих, когда я не могла уснуть. Когда он наконец входит до конца и основание страпона касается его тугой мошонки, я смотрю на него сверху вниз. И внезапно не испытываю ни капли сожаления об этой покупке.

Это восхитительно. Этот монстр мог бы одолеть меня в мгновение ока, если бы захотел. Даже со всеми известными мне магическими чарами и заклинаниями, он быстр. Гораздо быстрее, чем была бы я, защищаясь.

Мне это нравится.

Мне нравится чувство доминирования над таким существом. Мне нравится яростная преданность в его глазах, когда он смотрит на меня снизу вверх, и доверчивый способ, которым он без вопросов отдает свое тело мне.

Я усердно работаю бедрами. Мне нравится, как его член подпрыгивает и сочится, пока я трахаю его задницу. Рис ругается сквозь рычание, и его живот втягивается.

Я качаю головой.

— Не смей кончать.

— Не буду. Буду хорошим.

Он и правда хорош, пока я довожу его до самого края. Он так послушен для меня, когда я беру его пульсирующий член в руку, чтобы ощутить, насколько сильно он в этом нуждается.

Он даже сдерживается, когда я прижимаю его колени к груди и по-настоящему трахаю его. Когда я наконец останавливаюсь, он издает победный вой.

— Хороший мальчик. Ты готов к моей киске?

В ответ он скулит, облизывая свои грозные челюсти.

Я снимаю страпон, отбрасываю его в сторону и взбираюсь на него. Рис поднимает свои огромные лапы к моим бедрам, замирая, пока я не киваю, давая ему понять, что

Я не осознавала, насколько сильно это на меня повлияет, но, принимая его внутрь себя, я не могу отрицать пробежавшую по мне волну удовольствия. В клиторе начинается теплая пульсация, и, покачивая бедрами, я задаюсь вопросом, смогу ли я сдержаться.

Я говорю себе, что это неважно. Я заслуживаю получить от него удовольствие так же, как обычно. Но когда мы вместе приближаемся к этой точке, все, о чем я могу думать, — это о том, как его когти впиваются в мою талию и как его тело движется в идеальном ритме с моим.

Удовольствие нарастает. Я поднимаюсь и опускаюсь, потираюсь и скачу на нем до точки, находящейся за гранью моего контроля. В последний момент ясности, когда оргазм разрывает мое тело, я наклоняюсь вперед и закручиваю его сосок.

Рис стонет.

Моя киска сжимает его крепче.

— Кончай для меня. Дай мне этот узел.

С воем он взрывается удовольствием. Затем его плоть растет, расширяясь внутри меня, пока я не взрываюсь от наслаждения.

Кейтлин

Я открываю глаза и смотрю на сучки в деревянном потолке, пытаясь понять, почему не чувствую ног.

Я шевелюсь. Но несильно. Тяжесть приковывает меня к месту. Я бросаю взгляд вниз и вижу огромную лохматую голову Риса, лежащую у меня на коленях. Движение вызывает покалывание, будто иголками, по бедрам, и я стону.

Его уши настороженно поднимаются, и он поднимает свою тяжелую, волкоподобную морду, чтобы на мгновение посмотреть на меня. Брови его сдвигаются в выражении недоумения, и он смотрит на себя. Затем волчье чудище тает, превращаясь в человека: его светлые лохматые волосы распущены и растрепаны, борода чуть длиннее, чем в прошлый раз, когда я видела его таким.

— Я спал в зверином облике, — он поднимает руку, чтобы потереть лицо, выглядя озадаченным. — Со мной такого никогда раньше не случалось.

Я сажусь, массируя ноги, чтобы вернуть в них чувствительность. На мне только вчерашняя футболка, носки и гребаный страпон. Ни лифчика, ни трусов.

Мне не нравится это теплое ощущение в груди и то, как волна гордости за него вздымается у меня в животе.

— Что, хочешь медаль или что-то в этом роде?

Он лишь ухмыляется, не смущаясь моим скверным настроением.

— Я был бы рад, если бы ты снова назвала меня хорошим мальчиком.

Помимо моей воли, мой взгляд скользит, и я не могу не заметить, как его член утолщается у бедра, когда он это говорит.

Я фыркаю и закатываю глаза.

— Тогда тебе придется постараться получше. Ты знаешь, насколько тяжела твоя голова? Должно быть, особенно мощная версия.

Он выглядит немного приунывшим, и я, вроде как, сожалею о своих резких словах.

Скинув онемевшие ноги с кровати, я заставляю себя встать. С усилием маскирую ощущение иголок, когда ковыляю через комнату к двери в ванную.

— Я вся липкая, пойду мыться. Лучше бы здесь был кофе, иначе я кого-нибудь убью.

— Уже готовлю, — он спрыгивает с кровати все еще полностью голый и до неудобства красивый. Я отворачиваюсь и закрываю за собой дверь в ванную, чтобы не пускать слюни на его упругую задницу и узкую тропинку волос, ведущую взгляд между четким изгибом паха к длинному, красивому члену, который имеет наглость быть одним из самых идеальных членов, которые я когда-либо трахала.

Вообще-то, я трахала его? В зверином облике он другой. Толстый и сужающийся к головке. Его человеческий член длинный и слегка изогнутый. Думаю, сзади он бы ощущался потрясающе…

С рычанием я включаю воду и делаю температуру обжигающей. Мне нужно выжечь из себя все это, пока работа не закончена.

На мгновение я подумываю вернуться туда и потребовать, чтобы он трахнул меня на кухонной стойке, чтобы именно это и проверить, но затем ловлю от себя запах.

Я пахну им. Мои голые бедра и киска липкие от его семени, в котором я, по-видимому, проспала прошлую ночь. Чего я никогда не делала за всю свою жизнь.

Что хуже — мне это не противно.

Совсем нет. На самом деле, когда я стягиваю футболку через голову, то глубоко вдыхаю, чтобы насладиться запахом наших соков, смешавшихся на моей коже.

Нехорошо.

Я спешу в душ и оттираю себя, пока не смываю все следы секса с кожи. Затем на всякий случай мою дилдо и волосы. Вытираюсь и выхожу из ванной, обернувшись полотенцем. Найдя на полу свои джинсы, натягиваю их, добавляю укороченный худи с капюшоном и большие пушистые носки.

Поворачиваюсь и вижу, что он наблюдает за мной, держа в руках кружку с дымящимся кофе. Он протягивает ее мне.

— Я уже прощен?

Я хмурюсь.

— Почти. Бекон есть?

Он ухмыляется.

— Вот теперь ты говоришь на моем языке.

В мгновение ока он включает плиту, достает сковороду и начинает жарить то, что выглядит как завтрак на целую армию.

После того как мой взгляд в третий раз соскальзывает на его задницу, я фыркаю.

— Надень что-нибудь.

Он сопит.

— Зачем? Я порву одежду в ту же секунду, как луна снова взойдет. К тому же, даже не пытайся сказать, что тебе не нравится вид, — он даже тряхнул задницей в мою сторону.

Я хмурюсь. Отрицать бессмысленно. Он прав. Несмотря на душ, моя киска чувствительна и уже влажная, и я знаю, что он чувствует этот запах даже сквозь слои моей одежды.

Черт бы его побрал.

— Если будешь задираться, я достану свой страпон и напомню тебе, у кого из нас член больше.

Рис выкладывает на тарелку передо мной два яйца и три ломтика бекона.

— Не пугай меня весельем, Кейт.

— Это не мое имя, — я хватаю вилку и запихиваю в рот огромный кусок, прежде чем сказать еще что-нибудь глупое. Мне вообще не следовало ничего говорить. Не знаю, зачем я это сделала.

Он ставит сковороду в раковину и оборачивается ко мне с хищной неподвижностью.

— Ну, если мы играем в эту игру, то Рис — тоже не мое имя. Я скажу тебе свое, если скажешь свое.

Я жую еду немного дольше, чем нужно, выигрывая время на раздумья. Но я хочу этого, что в конце концов перевешивает все остальные, очень разумные причины, которые мой мозг подкидывает мне, в попытках сохранить тайну.

— Кейтлин, — наконец говорю я.

Рис улыбается.

— Морис. Хотя

Я смеюсь. Не могу поверить, что мы оба дали друг другу лишь часть, но не все наше имя.

Рис наклоняется над стойкой и долго смотрит на меня. Такое ощущение, что он вот-вот скажет что-то серьезное.

Затем он потягивается.

— Итак, мисс «Я ненавижу все, в чем есть хоть капля истории», не покажешь мне свой любимый плейлист? — он пересекает комнату туда, где в углу стоит его стереосистема: два больших угловых динамика подключены к системе, которая выглядит так, будто ее место в ломбарде.

— Ага, у меня нет кассет, дедуля, — я фыркаю, но все равно спрыгиваю с табурета и присоединяюсь к нему у стерео.

Рис показывает шнур.

— Просто подключи к своему телефону. Разве ты не слышала поговорку «музыка укрощает дикого зверя»? Разве что ты снова не собираешься трахнуть меня как сабмиссива, — он дарит мне ту самую волчью улыбку, и моя киска реагирует слишком возбужденно.

Поспешно разблокирую телефон и открываю музыкальное приложение.

— Дай-ка сюда этот шнур. Позволь мне как следует познакомить тебя с двадцать первым веком.

Морис

Она не выходит у меня из головы весь день. Я замечаю каждое ее легкое движение, каждый раз, когда она скрещивает или распрямляет ноги, каждый маленький вздох. Когда она в десятый раз с раздражением швыряет телефон на диван и встает, я мгновенно настороже.

Я старался не беспокоить ее. Старался дать ей пространство и не быть назойливым. Все, чего я хотел весь день, — это быть рядом с ней. Лежать, положив голову ей на колени, и вдыхать ее запах.

— Тебе нужно побегать. И мне тоже. Сидеть целый день без дела — никуда не годится.

Я в мгновение ока превращаюсь в волка, виляю хвостом, оскаливаюсь, надеясь, что это сойдет за улыбку.

Кейтлин на мгновение замирает, разглядывая меня.

— Смотри-ка ты. Тебе даже не пришлось проходить через звериную форму, чтобы стать волком на этот раз.

Я смотрю на нее, моргая. Я даже не осознал этого. Просто заглянул внутрь себя в поисках формы, которая показалась правильной, когда она заговорила о беге. Менее правильно то, что в этой форме я не могу говорить. Поэтому вместо этого я тычусь носом в ее руку, пока она не смеется и не гладит меня. Затем я приношу ей обувь, поскольку, судя по всему, я сейчас в эре золотистого ретривера.

Мое сердце сжимается, когда это вызывает у нее еще один смех. Она быстро переодевается в лосины и легкий свитер, затем надевает кроссовки, которые я принес.

Когда мы выходим за дверь хижины, я почти не замечаю холода, но Кейтлин с шумом вдыхает.

— Лучше двигаться, а то замерзну. Прямо сейчас чертовски завидую твоей меховой шубе.

Она срывается с места, переходя на быстрый бег, которому я легко могу следовать. Я бросаюсь за ней, бегу рысцой рядом, пока она находит тропу через лес, по которой я обычно спускаюсь к озеру порыбачить. Рыбачить в этой форме, конечно, не получится, но одна мысль о мясе заставляет меня облизываться.

Мы бежим молча какое-то время. Кейтлин не из тех, кто болтает, чтобы заполнить тишину. Мне это в ней нравится. Теперь, когда я не могу говорить, это заставляет меня чувствовать себя менее неловко. Как будто это разрешение и мне молчать. Плюс это делает ее прекрасной слушательницей!

Забавно, но я люблю поговорить. Это одна из причин, по которой я устроился барменом. Просто поболтать с кем-нибудь, кого никогда раньше не встречал. Послушать о его жизни.

Пребывание в волчьей форме похоже на медитацию. Оно заставляет меня концентрироваться на других вещах. По мере того как мы разогреваемся, запах от тела Кейтлин становится чуть сильнее. Это тот теплый аромат растопленного воска, смешанный со специями и сливками. От этого у меня только еще больше текут слюнки. Только теперь я голоден не за мясом.

Она бросает на меня взгляд искоса.

— Беги. Не жди меня, — она тяжело дышит. Я знаю, что она не смогла бы угнаться за мной, если бы я бежал по-настоящему.

— Давай же, — она размахивает рукой в сторону окружающего леса. — Иди. Поохоться на что-нибудь.

С легким поскуливанием я бросаюсь вперед, чтобы лизнуть ее руку. Но я не хочу ее злить. Свернув в кусты, я выполняю ее приказ, быстро находя след чего-то маленького и испуганного. Его страх отталкивает меня. Он едкий. Не тот вкус, который я хочу иметь во рту.

Я продолжаю бежать, позволяя запахам дровяного дыма, лесной подстилки и прохладного свежего лесного воздуха проникать в мои чувства. Он сильнее, но не такой всепоглощающий, как теплый густой запах Кейтлин, который я все еще могу уловить, если сосредоточусь.

Когда я сворачиваю на другую, более узкую тропу, сладкий запах и крошечное стучащее сердцебиение привлекают мое внимание. Мне требуется всего мгновение, чтобы заметить пушистый хвост кролика, скачущего впереди. Нет запаха страха. Он еще не заметил меня.

Я бросаюсь вперед и смыкаю челюсти вокруг маленького легкого тельца, резко встряхиваю головой, чтобы сломать ему шею, прежде чем он поймет, что произошло. Удовлетворяющий металлический привкус крови и жирного сытного мяса заставляют меня облизываться.

Я охочусь за другим, быстро разгрызаю его, затем направляюсь к озеру, чтобы попить. У кромки воды запах Кейтлин снова становится сильнее.

Меня тянет к нему. Следуя по нему к моей лодке, я тычусь носом в сиденье, на котором она явно посидела какое-то время. Насыщенный аромат на мгновение заполняет мои ноздри, но ничто не сравнится с запахом из источника. Я тут же становлюсь беспокойным.

Опустив нос, я иду по следу глубже в лес. Я ожидал, что она пойдет обратно к хижине. Вместо этого она, кажется, удаляется от нее. Это вызывает у меня легкое беспокойство. Не то чтобы в этих лесах было что-то опасное. Я дал о себе знать здесь, и с первого месяца после покупки этого места я не чуял другого хищника.

Внезапно ветер меняется, и ее запах оказывается повсюду. Умноженный в сто раз, он висит в воздухе густой и сладкий, так что я практически чувствую его на вкус. Как только я замечаю ее, я понимаю почему. Она стоит, прислонившись спиной к шершавой коре сосны, одну руку засунув в лосины и лаская киску.

Я замираю. Все мускулы напряжены. Очень медленно я облизываю губы и осторожно делаю шаг вперед. Все во мне кричит, чтобы я бросился в погоню. Поймал, набросился и прижал ее к земле.

Она

— Мне было интересно, сколько времени тебе понадобится, чтобы найти меня, если я сделаю это.

Моя пасть открывается, и я срываюсь в движение. Я несусь к ней. Она не шелохнулась. Достигнув ее, я встаю на задние лапы, вцепляюсь в ткань ее лосин, мотаю головой, чтобы разорвать их. Они рвутся с удовлетворяющим звуком. Кейтлин смеется. Я стаскиваю материал с моей добычи, зарываюсь носом в ее лоно и делаю долгий глубокий вдох.

Я даже не осознаю превращения. В один момент я волк, стоящий на двух лапах, в следующий — человек, прижимающий ее к дереву, стаскивающий ее лосины еще ниже, засовывающий руку во влажную, мягкую, райскую глубину ее киски.

Она не убирает свою руку. Переплетает пальцы с моими и направляет их так, как хочет, к тому месту, где я нужен ей. Она не отводит взгляда, прикусывая нижнюю губу, обнажая зубы в победной улыбке.

Святое дерьмо, эта улыбка.

Ощущение ее влажных складок.

Я стону. Мой член пульсирует, полностью твердый и готовый для нее.

Кейтлин отпускает мою руку и убирает свою. Она хватается за мою шею, чтобы удержаться, и широко раскрывается, поднимая одну ногу, чтобы обвить ею мое бедро. Я даю ей именно то, чего она хочет, водя пальцами по ее набухшему клитору, пока она не хватает меня за волосы.

— Да. Богиня, да. Именно так.

Мое дыхание превращается в горячую одышку. Я зарываюсь лицом в ее шею, приподнимаю ее, прижимаю к дереву. Она дергает меня за волосы. Звуки, которые она издает, лишь подстегивают мое собственное возбуждение. Другой рукой я стягиваю ее топ. Я хочу, чтобы ее красивые груди тоже были свободны. Хочу обвить языком сосок.

Блять. Серебряные штанги исчезли. У меня текут слюнки.

Ветер усиливается. Словно лес чувствует уровень моего неистового желания и присоединяется к нему. Белые хлопья снега танцуют на краю зрения.

Кейтлин вздрагивает.

— Тебе холодно.

— Тут чертовский мороз. Тебе не холодно?

Я качаю головой. Все, что я чувствую, — это отчаянную потребность быть внутри нее.

Но мы не можем оставаться здесь.

Отступив, я на мгновение концентрируюсь. Кости хрустят, кожа смещается. Я сгибаюсь, позволяя звериной форме освободиться. Опускаюсь так низко, как только могу.

— Оседлай меня.

Кейтлин смеется.

— Не совсем так, как я это представляла.

— Здесь холодно. Внутри тепло, — в этой форме я не могу быть более красноречивым.

К счастью, она понимает.

— Ну, тогда давай.

Она перекидывает ногу через мою спину и вцепляется в шерсть — слегка болезненное напоминание о ее власти. Я изо всех сил стараюсь не сорваться с места так быстро, чтобы сбросить ее на землю. Мчусь по лесу, петляя между деревьями, стараясь избегать низко свисающих ветвей. Резко останавливаясь перед хижиной, я опускаю голову, чтобы она могла слезть с моей спины. На двух ногах я тесню ее, пока она движется к двери и открывает ее. Я так отчаянно хочу быть рядом с ней, касаться ее. Удивлен, что она не ругает меня.

Когда моя голова не проходит в дверной проем, я естественно и легко соскальзываю обратно в человеческую форму. У спальни она останавливается и поворачивается.

— На колени.

Я подчиняюсь.

Она улыбается.

— Жди здесь.

Я стону. Она стаскивает испорченные леггинсы и сбрасывает обувь. Ее обнаженная киска наполняет комнату своим сочным ароматом, и у меня текут слюнки.

Кейтлин снимает топ, пока не остается такой же голой, как и я. Член дергается у бедра, такой толстый и налитый, что свисает вниз, а головка пылает гневным красным цветом.

Она смотрит на него.

На головке выступает влага.

Я жду.

Она движется к кровати, медленно садится, широко раздвигает ноги. Затем наклоняется и раздвигает малые половые губы, чтобы я мог видеть. Блять, она прекрасна. Темные кудри покрывают ее лобок. Под ними глубокий красновато-фиолетовый цвет ее длинных внутренних губ притягивает мой взгляд. Ее пальчики играют с капюшоном клитора. Я облизываю губы, вспоминая богатый женственный вкус ее киски.

Раскрываясь еще шире, она вводит внутрь два пальца.

— Ты такой хороший мальчик для меня, правда?

Мой член подпрыгивает. От ее слов меня пронзает маленький разряд возбуждения. Я киваю.

— Да. Позволь мне показать, насколько.

Она улыбается.

— Ты уже показал. Посмотри, как хорошо ты контролируешь свои превращения. Посмотри, как легко ты удерживаешь эту форму, хотя полнолуние уже наступило.

Я с удивлением оглядываюсь на окно. Она права. Полная луна висит, круглая и бледная в потемневшем небе. Когда же зашло солнце? Я был так поглощен Кейтлин, что почти не заметил.

— Я могу быть лучше. Скажи, что доставило бы тебе удовольствие.

Медленно она вводит и выводит пальцы из своей киски. Эротический влажный звук, который она издает, заставляет меня оставаться на коленях у ее ног. Святое дерьмо, я хочу быть внутри нее. Не думаю, что я когда-либо хотел — нуждался — в чем-либо так сильно. Все мое тело пульсирует от противоположных порывов.

Нужно почувствовать ее стенки вокруг себя. Нужно почувствовать ее кожу, прижатую к моей. Нужно ощутить ее вкус, ее запах на себе. Нужно вонзить острые клыки в ее плоть и сделать ее своей.

Я прерывисто выдыхаю.

— Давай же, хороший мальчик. Иди и возьми то, что хочешь. Но не смей кончать, пока я не скажу.

Я набрасываюсь на нее еще до того, как она заканчивает говорить. Мой член так сильно налился, что мне приходится придерживать его и направлять внутрь нее. Когда я это делаю, сладкое, влажное скольжение на миг похищает мою душу.

Я издаю долгий низкий стон, входя до конца.

Кейтлин закидывает руки мне на плечи и хватает за волосы у затылка, как за шкирку. У меня слезятся глаза. Мой член дергается внутри нее, семя уже подступает от яичек к основанию от этого жжения и от яростного, властно-гордого взгляда на ее лице.

— Вот так. Теперь не сдерживайся. Я хочу почувствовать зверя, и я хочу, чтобы ты трахал меня жестко.

Я рычу.

Резко двигая бедрами, я выхожу и снова вхожу. С силой наши тела ударяются друг о друга, и ее отбрасывает на матрас.

Она ухмыляется.

— Именно так.

Я отпускаю тормоза, вгоняя себя в ее киску, впиваясь когтями, которые прорастают из человеческих пальцев, чтобы удержаться на месте.

— Да, — глаза Кейтлин на мгновение закатываются. Ее киска сжимается вокруг меня.

О боже. Это закончится слишком быстро. Если она кончит сейчас, я тоже кончу.

Стиснув зубы, я продолжаю. Неважно, если я кончу. Мне просто придется оставаться твердым. Неважно, если будет чувствительно, если это убьет

Дыхание хрипит в горле, мышцы кора напряжены, но я держу темп.

Наверное, она хочет зверя. Я знаю, как сильно мой узел заставляет ее кончать. Проблема в том, что я хочу, чтобы лицо, на которое она смотрит, когда кончает, было моим. Моей человеческой формой. Я хочу иметь возможность сказать ей потом, что это для меня значит, потому что, как ни старайся, слова готовы вырваться из меня. Как только я изолью свое семя, сдерживать будет нечего. Я хочу иметь возможность сказать ей это как следует.

Ее хватка в моих волосах усиливается. Ее киска сжимается.

У меня не осталось времени на решение.

Она резко вдыхает.

Все. Я узнаю момент ее оргазма. Она трепещет вокруг меня. Я зажмуриваюсь и держусь.

— Не кончу, — наконец выдавливаю я. — Не…

Перекручивая мои волосы в руке, она притягивает мое лицо ближе к своему.

— Тогда дай мне то, чего я хочу, и кончай тоже.

Иногда у меня бывает момент ясности сразу после того, как я кончаю. Бывает нечасто. В этот раз я получаю его за мгновение до. Я концентрирую все, что имею, на звере внутри.

Но я не позволяю ему захватить контроль. Вместо этого я нахожу нужные кусочки и формирую из них нечто новое. В основном человеческое. Ровно столько зверя, чтобы угодить моей паре.

Мой член пульсирует. Он разбухает.

Кейтлин стонет.

Он продолжает расти, пока я уже не могу двигаться. Пока плотные объятия ее киски не добивают меня. Я реву, изливаясь, зарываясь лицом в ее шею. Каким-то образом мне удается не укусить ее. Хорошо, что я остался в основном человеком.

Внутри ее киски мой узел пульсирует. Последние порции семени впрыскиваются в ее идеальное тело.

Она отпускает мою голову. Я приподнимаюсь на дрожащих руках и смотрю на нее сверху вниз.

Ее рука беспомощно падает на матрас, и она лениво улыбается.

— О, мой хороший мальчик. Что же ты сделал?

Я ухмыляюсь.

— Я угодил тебе?

— М-м-м. Как умно с твоей стороны дать мне свой узел вот так.

Я не могу сдержаться. Опускаю голову, пока мои губы не касаются ее.

— Для моей пары я сделаю что угодно.

Кейтлин

Он завладевает моими губами в поцелуе прежде, чем у меня появляется шанс осознать, что он только что сказал.

Пара?Пара?

Я упираюсь ладонями в его плечи и отталкиваю его, но не могу столкнуть его с себя, потому что мы связаны узлом. Он просто приподнимается на руках и снова смотрит на меня сверху вниз.

— Твоя что? — ненавижу, что мне уже не хватает его губ на моих.

— Пара, — печальное выражение его лица настолько очаровательно, что я хмурюсь еще сильнее.

— Нет. Не может быть. Ты ошибся ведьмой.

Он качает головой. Его взгляд опускается.

— Нет. Я уверен. Ни в чем не был так уверен. Ты даже вынула пирсинг на сосках. Я подумал…

— Мне они просто надоели. — Хотя это неправда, верно? Я вынула их в тот день, когда сбежала от него, с глупой мыслью, что однажды… Я обрываю себя. Нет смысла желать того, чего могло бы быть. — Ты ошибся.

Воцаряется ужасная тишина. Я не могу заставить себя что-то сказать. Дело не в том, что я его не хочу. Я не могу позволить себе думать об этом. Я не могу взвалить на кого-либо опасность, которая следует за мной по пятам.

— Рис… — его глаза снова вспыхивают, встречаясь с моими. Будь у него волчьи уши, я знаю, они бы сейчас навострились. Черт возьми. — Рис, я не могу.

Его лицо вытягивается.

Его член все еще погружен в мою киску. В противном случае я бы столкнула его и сбежала от этой ужасной, неловкой ситуации. Но я не могу позволить ему думать, что иметь меня в качестве пары — это вариант.

— Все в порядке.

Хотя это не так. Я вижу, что с ним не все в порядке.

Это бесит меня.

Я этого не просила. Я не просила взваливать на себя его эмоциональные потребности. Я знала, что мне не следовало принимать этот заказ. Тут мне в голову приходит мысль.

— Как долго ты знал?

Он морщится.

Я рычу.

— Как долго, Рис?

— С первого раза.

— С первого… — я захлебываюсь. Я даже не могу закончить предложение. Боже правый, он пожалеет, что не сказал мне это, когда бронировал.

Нет, решаю я. Не пожалеет. Потому что я не собираюсь оставаться, чтобы наказывать его. Я уйду. Как только его узел спадет.

— Я думал, ты не примешь заказ, если узнаешь.

— Черт возьми, конечно я бы его не приняла. Я не твоя пара. Я ничья пара. Придурок.

В этот момент его узел размягчается, и он выскальзывает из меня.

Я выползаю из-под него, отталкивая, пока он не откатывается в сторону.

— Кейтлин, подожди…

— Нет. На этом все. Я ухожу, — я ношусь по комнате, собирая одежду и засовывая ее обратно в сумку. — Отвези меня домой.

Морис вздыхает.

— Прости. Это не должно было быть ловушкой.

Я выпрямляюсь, запихивая в сумку туфлю, которая не помещается.

— О нет? А что это должно было быть, а? Ты думал, ты забронируешь меня как секс-работницу, привезешь в свой дом в лесу без центрального отопления, с горячей водой, которая кончается на середине моего душа, и без единой шелковой простыни в округе, и что? Расположишь к себе? — я фыркаю.

Я слишком жестока. Мне нравится этот дом. Здесь спокойно. Последние несколько дней я чувствовала себя в большей безопасности, чем за последние месяцы, нет — годы! И вот, как раз когда я наконец-то начала немного опускать защиту, меня снова вырывают с корнем.

Инстинктивно я тянусь к длинной цепочке на шее, пальцы ищут амулет, который должен быть заправлен между грудей. Они хватают пустоту.

Я с ужасом смотрю вниз и почти пропускаю разбитое выражение на его лице.

— Э-э… Полагаю, я не очень хорошо все обдумал.

Блять.

Я не хотела быть сволочью и гадить на все его мечты.

У меня даже нет времени попытаться исправить только что нанесенный ущерб. Мне нужно найти амулет. Возможно, уже слишком поздно.

— Мое ожерелье. Ты не видел его?

Он моргает, глядя на меня.

— Оно

Рис встряхивается.

— Н-нет. Не думаю. Оно потерялось?

Я кричу внутри. Сжимаю руки в кулаки и пытаюсь сделать долгий глубокий вдох.

— Да. Оно очень важно. Мне нужно найти его. Наверное, слетело, когда ты был занят тем, что срывал с меня одежду.

Он морщится.

— Прости. Я найду его, — он уже движется к двери.

— Ты не сможешь, — я прохожу мимо него. — Оно защищено магически и не будет видно для… блять! — я резко распахиваю дверь и вижу землю, покрытую белым снегом, и новые хлопья, медленно кружащиеся между деревьями. — Блять!

Морис мягко кладет ладонь на мою руку.

— Я смогу найти его, — он стучит пальцем по носу. — Я выслежу его по запаху.

— Оно будет невидимым, — я снова смотрю на снег. Он накапливается на подъездной дорожке. Если сейчас по дорогам еще можно проехать, то скоро они станут опасными. — Поторопись.

Он кивает. Закрыв глаза, он превращается быстрее, чем я когда-либо видела, переходя от человека прямо к волку. Изящно опустившись на четыре лапы, он поворачивает голову и облизывает мою руку, словно желая успокоить.

Затем он отскакивает, лапы хрустят по пятнам белого пушистого снега.

Я расхаживаю по жилой зоне дома, пока он не вернется. После каждых двух кругов по крошечному пространству я останавливаюсь, чтобы прижать нос к холодному стеклу, и представляю, как вижу его возвращающимся с амулетом.

Когда дверь наконец распахивается, впуская порыв снежинок и моего красивого голого оборотня, я испытываю слишком огромное облегчение, чтобы не броситься к нему.

Он поднимает руку, словно сжимая невидимую нить, но я знаю, что амулет просто скрывается от взгляда, маскировочное заклятье, наложенное мной, работает на полную мощность, пока я его не ношу.

Я протягиваю ладонь, и он роняет цепочку с амулетом мне в руку. Серебро собирается лужей на моей ладони, появляясь на виду. С вздохом я быстро застегиваю его на шее. Затем задерживаю дыхание.

Морис не издал ни звука, но его рука красная и покрыта волдырями там, где серебро коснулось кожи, а вокруг рта и носа образовались воспаленные красные рубцы.

Забыв о своем гневе, я беру его руку в свою и поворачиваю ладонью вверх.

Он вздрагивает, когда я раздвигаю его пальцы.

— Мы не вернемся в Хартстоун сегодня вечером, да?

Он качает головой.

— Не думаю. У меня нет цепей на шины. Придется ждать, пока не расчистят дороги.

Я вздыхаю. Но теперь, когда амулет снова на мне, я немного меньше напряжена. Если дороги непроходимы, то и Брайан не сможет до меня добраться.

— Я не очень сильна в исцеляющих заклинаниях, но дай я посмотрю, смогу ли я сделать компресс.

Он опускает голову.

— Все в порядке. Я это заслужил.

Хотела бы я остаться безучастной, но нельзя отрицать легкий укол вины в животе при виде его скорбного выражения. Я тянусь вверх и беру его за подбородок, стараясь быть аккуратной из-за ран, и заставляю его снова посмотреть на меня.

— Не будь смешным. Я сама решу, когда ты заслуживаешь боли, и это не будет связано с риском необратимых повреждений. Эти ожоги останутся шрамами, если я быстро их не обработаю.

Волдыри уже наполняются гноем.

Его глаза расширяются, уголок рта приподнимается в полуулыбке. Он следует за мной к дивану, где я заставляю его сесть. Послушно он кладет руку в чашу с ледяной водой, которую я приношу через мгновение. В ней еще плавают куски снега — мое поспешное решение сделать воду достаточно холодной.

Я роюсь в своей сумке в поисках маленького мешочка с припасами. Жаль, что у меня нет алоэ, только то, что я обычно ношу с собой. Календула и одуванчик помогут немного, а усиленные магией, они должны предотвратить большую часть шрамов и боли.

Я растираю ингредиенты в пасту с небольшим количеством оливкового масла с кухни, пока Морис наблюдает. Я бормочу заклинание, намазывая пасту на чистую ткань. Дело не столько в самих словах, сколько в том, как они помогают сконцентрировать разум. Так же, как и исцеляет не само заклинание, а комбинация ингредиентов и магии. Правда и обман. Или так всегда говорила Лили. Некоторые могут делать это лучше других. Я никогда не была целительницей.

Никогда еще я так не жалела, что не была ей.

К тому времени, когда я нашла маму, ни один целитель уже не смог бы ей помочь.

Я поднимаю его бедную руку из чаши и осторожно вытираю. Он хорошо скрывает сдавленный стон боли. Затем я аккуратно накладываю ткань с лечебной пастой и обматываю ею руку.

Я поднимаю взгляд и вижу, что он наблюдает за мной. Он прочищает горло.

— Не хочешь рассказать мне про амулет?

Я хмурюсь.

— Нет.

Он молчит, пока я наношу немного пасты на ожоги вокруг его рта. И хорошо, потому что могу гарантировать, что на вкус она отвратительна.

Я вздыхаю.

— Просто мне нужно скрываться от одного человека, вот и все. Это причина, по которой я не остаюсь надолго на одном месте или с одним человеком. Так безопаснее.

Больше он ничего не говорит, просто позволяет мне позаботиться о нем и уложить в постель. Часами позже, когда я лежу без сна рядом с ним, я почти жалею, что он не продолжил расспросы. Каково было бы разделить свою ношу с кем-то другим, хотя бы ненадолго?

Мысль эгоистичная, и я заталкиваю ее обратно, где ей самое место. Туда же, где лежат моменты, когда я думаю, каково было бы быть его парой.

Эгоистично.

Невозможно.

Мне следует готовиться попрощаться с ним завтра и больше никогда не видеть.

Кейтлин

Мы проводим следующий день в странном перемирии. Морис больше не поднимает тему пары, и я тоже. Я не наказываю и не ругаю его. Я почти не разговариваю с ним все утро, кроме как чтобы проверить его раны. После обеда, пока я уставилась в телефон, делая вид, что читаю, но на самом деле пялюсь на жуткие уведомления о пропущенных звонках с неизвестного номера, которые приходят весь день, он включает Nirvana и приносит мне дымящуюся кружку горячего шоколада.

— Спасибо, но я не люблю горячий шоколад, — я отмахиваюсь от него.

Морис фыркает и все равно ставит кружку передо мной, усаживаясь рядом на диване, хотя я даже не подвинулась, чтобы его пустить. Он просто поднимает мои ноги и укладывает их себе на колени. Я уже собираюсь огрызнуться, когда ловкие пальцы начинают разминать свод моей

— Все любят горячий шоколад.

— Я — нет.

— В нем есть ром.

Я поднимаю кружку и принюхиваюсь. Пахнет так, будто там в основном ром, если честно. Я делаю глоток. Да. Этого хватило бы, чтобы после пары кружек сбить с ног закаленного пирата.

— И почему ты сразу не сказал?

Он еще минуту продолжает массировать мои ноги.

— Ты нервничаешь. Я чувствую это.

Я замираю с кружкой на полпути ко рту для второго глотка.

— Сначала я думал, что это мой гон, но явно дело не в нем. Ты прекрасно с ним справлялась все время. Еще одна причина, по которой я знаю, что ты моя пара.

Я хмурюсь и ставлю кружку обратно на журнальный столик, собираясь отчитать его, но он меня обрывает.

— Расскажешь? Ты можешь это сделать. От этого не станет хуже, но, возможно, станет немного легче. Я хороший слушатель, поверь. У меня барменская степень в умении слушать.

Эти большие голубые глаза, умоляющее выражение лица, ром и пальцы, все еще творящие рай на моих уставших ногах, — все это действует на меня как какое-то заклинание.

— Мой отчим — могущественный чернокнижник, — я не очень понимаю, с чего начать, или почему я ему рассказываю. Но, думаю, это неважно. Он прав. Мы можем скоротать время, и раз уж я больше никогда его не увижу, то почему, черт возьми, нет? — Мамин клан предупреждал ее о нем, но она не послушалась. Оказалось, они были правы.

Морис молчит. Его пальцы продолжают ритмичную работу над моими ногами, так что я вздыхаю и немного расслабляюсь, погружаясь в свой рассказ.

— Понимаешь, мужчины не бывают ведьмами, а женщины — колдунами. Просто разные правила. Но мой отчим считал это устаревшим. У него была целая теория о том, что человеческие маги должны объединиться против монстров, иначе монстры все уничтожат. Наверное, до сих пор так считает. Мама была одинока после смерти отца. Я его даже не помню.

Морис издает низкий сочувствующий рокот глубоко в груди, и мне приходится сдержать комок в горле, чтобы говорить нормально.

— Она верила всему, что говорил Брайан. Так зовут моего отчима. Поверила в то, что он объединит всех. Как и многие другие. Но только не Лили. Она была наставницей мамы. У всех ведьм должен быть наставник и подопечный. Отдавать столько же, сколько берешь, и сохранять баланс. У них был огромный скандал из-за этого. Лили не пришла на церемонию присоединения, и оказалось, она была права. Он убил маму той же ночью. Мне было шестнадцать.

— Зачем?

Я подношу горячий шоколад ко рту дрожащей рукой.

— Ради гримуара.

Морис хмурится.

— Своего рода магическая книга заклинаний с советами, передававшимися в моей семье из поколения в поколение.

— Он заполучил ее?

Я качаю головой.

— Она у меня. В ту ночь, когда он убил маму, я все видела. Я ночевала у подруги и забыла взять зубную щетку. Ее дом был чуть дальше по улице. Если бы я не вернулась за ней, я бы никогда не узнала, — я уставилась в свой напиток, безуспешно пытаясь не видеть образ ее избитого, окровавленного тела на полу.

Руки Мориса останавливаются, и тепло от его кожи все еще проникает в мою, хотя он перестал массировать.

— Хочешь обняться?

— Нет, — я ставлю кружку и поджимаю колени к груди, обхватывая их покрепче, и мгновенно скучаю по теплу его прикосновения. — Я схватила гримуар и побежала прямиком к Лили. Она спрятала меня и вывезла, и с тех пор я в бегах, — мой голос срывается, когда я вспоминаю последний раз, когда видела ее. Ее встревоженное лицо, когда она сунула меня в автобус и вложила мне в руку амулет. Внутри была сложенная бумажка с именем и адресом ее подруги в Сиэтле. Венди помогла мне встать на ноги и научила кое-чему, прежде чем передать меня своей знакомой в Денвере. Я переезжала с места на место, никогда нигде подолгу не задерживаясь. Я оборвала связи с Лили, потому что она сказала, что так безопаснее. Когда я наконец выдавливаю слова, они звучат более хрипло, чем хотелось бы. — Я читала о пожаре в начале этого года, когда просматривала полицейские отчеты и газеты. Местные власти списали это на несчастный случай, но…

— Но это был не он, — заканчивает за меня Морис.

Я киваю.

— Не он. Не могу доказать. Но я знаю.

Его руки сжимают подлокотник дивана, острые когти, которые он, вероятно, даже не осознавая, выпустил, впиваются в ткань.

— И это тот, от кого ты прячешься? Кто преследует тебя?

— Да.

— Позволь мне убить его для тебя.

Слова произнесены с рычанием. Морис оскаливается волчьей ухмылкой, обнажая острые зубы, и в его глазах появляется свирепый блеск, о котором я даже не подозревала.

Я печально качаю головой.

— Не сможешь. Я не хочу втягивать тебя в это. Он могущественный. Даже если бы ты смог убить его, в чем я сомневаюсь, что насчет человеческих властей? Я не позволю тебе сесть в тюрьму из-за этой сволочи.

Его выражение на мгновение смягчается.

— Оу, значит, тебе все-таки не все равно.

Я фыркаю.

— Просто не хочу жить с грузом на совести, понимаешь? Не глупи. В любом случае. Он ведь не нашел меня, правда? Никакого серьезного драматического противостояния. Я просто буду жить дальше.

— И что потом?

Я уставилась на него.

— Что ты имеешь в виду?

— И что потом? Когда ты сбежишь в следующее место, и он снова найдет тебя. Что дальше? Когда ты начнешь жить?

Я пожимаю плечами.

— А тебе-то что?

Он долго и проникновенно смотрит на меня, все собачьи части его волчьей натуры проявляются, делая его особенно неотразимым.

— Ты сама знаешь что.

Я вздыхаю и встаю, поднимая пустую кружку.

— Не начинай, ладно? Ты не знаешь меня, не знаешь мою жизнь.

Я топаю на кухню и ставлю кружку в раковину с более громким стуком, чем необходимо. Я не оглядываюсь на него, но под шумом, который я создаю, слышу, как он бормочет:

— Я бы хотел.

Я закатываю глаза и направляюсь в спальню, падая на кровать.

— Чем скорее расчистят снег, тем лучше, — я зла. Зла, что опустила защиту. Что он увидел слишком много. Больше всего я зла, что до сих пор думаю о его предложении объятий и о том, как хорошо бы ощущались его руки вокруг меня даже сейчас.

Я переворачиваюсь на бок и закрываю глаза, отгораживаясь от мира, а заодно и от Мориса с его слишком соблазнительными предложениями.

Должно быть, я заснула, потому что следующее, что я осознаю — Морис осторожно толкает меня, чтобы разбудить.

— Эй, думал, тебе стоит знать, дороги расчистили. Мы можем ехать.

Я сажусь, моргая и протирая глаза.

— Который час?

— Чуть за полночь. То есть уже завтра. С Рождеством.

Игнорируя его слова, я встаю и нахожу свою обувь. Я все еще одета, так что собрать вещи недолго. Я плотнее закутываюсь в куртку, когда он открывает входную дверь, и ледяной холод пронзает меня. А я-то думала, что воздух в доме был прохладным.

Снаружи все выглядит темным и серым. Вместо вчерашних красивых снежинок с темного неба моросит противная ледяная крупа, от которой лицо и уши коченеют еще сильнее.

Когда он садится на водительское место Камаро и заводит двигатель, Морис бросает на меня косой взгляд. Он молча снимает свою куртку и протягивает мне.

— Спасибо, — в горле пересохло, голос звучит хрипло.

Богиня, как мне хочется сказать больше. Сказать, что мне жаль, или что я бы осталась, если бы могла, но если я продолжу говорить, то расплачусь, а это я делать отказываюсь.

Вместо этого мы сидим в тишине, пока машина прогревается, неровное пыхтение глупого винтажного двигателя постепенно сменяется ровным бурлящим рычанием. Хруст шин по обледенелой дороге — единственный звук в машине, поскольку на этот раз он не включает музыку.

Выезжать на дорогу в темноте жутковато. Ледяная крупа косыми струями стекает по лобовому стеклу, и кажется, будто мы летим сквозь пространство в темноте ночного неба. Я бы этого хотела. Иногда мне хочется найти место так далеко, что Брайан никогда меня не найдет. Чтобы я могла перестать бежать.

— Я должен был пойти сегодня на рождественский обед с друзьями, — говорит Морис, прерывая мои мрачные мысли. — Может ты бы хотела пойти…

— Я не праздную Рождество, — я отворачиваюсь, устремляя взгляд на мелькающие за окном деревья, чтобы не видеть, как его лицо меркнет, а плечи опускаются. — Просто высади меня на автовокзале.

Я не замечаю поваленное дерево, пока Морис не жмет на тормоз со всей силы. Сдавленно вздохнув, я оглядываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как дерево стремительно увеличивается, пока мы несемся на него. Тормоза машины почти не справляются на скользкой дорогой. Мы не успеем остановиться. Это совершенно очевидно.

У меня есть доля секунды, чтобы ухватиться и пробормотать защитное заклинание до удара.

Огромная мохнатая рука вжимает меня в сиденье, когда Морис превращается и вклинивает свое чрезмерно крупное звериное тело передо мной.

Удар. Меня швыряет вперед. Щека прижимается к теплой шерсти и твердым мышцам.

Кажется, что-то ломается. Раздается ужасный визг металла и множество других звуков, которые я не могу опознать.

Затем тишина.

Сердцебиение.

Мое или его?

Голова кружится. К горлу подкатывает тошнота. Я толкаю дверь, но ее заклинило. Я застряла!

Я скидываю с себя тяжелую руку Мориса и судорожно вожусь с ремнем безопасности, пока тот не отстегивается с резким звуком. Каким-то образом дверь открывается, и я вываливаюсь на снег.

Они же только что расчистили дороги. Почему на дороге лежит дерево? Разве они не должны были его тоже убрать?

Я оглядываюсь на машину. Морис совершенно неподвижен. Совсем не двигается.

Почему он не двигается?

Его огромное лохматое тело неловко распластано поперек приборной панели среди обломков его машины. Я смахиваю мокрую, холодную крупу со щек и подползаю к нему.

С хрустом снега черный ботинок возникает в поле моего зрения справа, и до боли знакомый голос скользит вдоль позвоночника.

— Отдай мне гримуар, и я не стану добивать его.

Кейтлин

Я моргаю, глядя на Брайана. Его уродливая серая шевелюра завивается на концах от сырости, а усмешка на лице по-прежнему отвратительна. Он наклоняется и тычет во что-то в снегу. Моя серебряная цепочка появляется, когда он поднимает ее двумя пальцами. Он смотрит на меня, приподняв бровь.

— Понятно. Так вот как ты скрывалась от меня. Я предполагал что-то в этом роде, — он расстегивает цепочку, снимает амулет и засовывает в карман. — Я найду ему применение.

Серебряную цепочку он протягивает мне.

— Иди привяжи своего зверя, и давай убедимся, что нам не помешают. Если только ты не хочешь, чтобы я показал тебе, насколько горячим может быть магическое пламя даже в снегах.

Мои мысли несутся вскачь. Нужно, пока Брайан не видит, достать гримуар из-под пассажирского сиденья, где я его спрятала. Затем нужно обезопасить Мориса. Он все еще не двигается. Ненавижу, что его шерсть не дает мне увидеть, истекает ли он кровью.

Я медленно встаю, отказываясь показывать Брайану, как напряжены мои бедра или как подгибается колено. Я выпрямляю спину, забираю у него цепь и по хрустящему снегу направляюсь к машине.

Морис не шелохнулся, даже когда я приблизилась. Ненавидя саму мысль о серебре на его коже, я сначала снимаю свой шарф и обматываю ему шею, затем закрепляю цепь. Ожерелье, длинное на мне, плотно сидит на шее его звериной формы, почти душа.

Он все еще не двигается.

Богиня, что же я наделала?

Мне не следовало соглашаться на это бронирование. Мне вообще не следовало ввязываться в это. Еще один человек, которому из-за меня причинят боль.

Что ж, я не позволю этому случиться.

Медленно повернувшись, я выпрямляюсь и смотрю на Брайана. У меня нет сил победить его. Ни одна ведьма не сможет. Наша магия так не работает. Но, может, я смогу спровоцировать его настолько, что он сам себя погубит.

Мне просто нужно заставить его потратить слишком много магии. Вывести из равновесия таким образом, чтобы я могла этим воспользоваться. Но я не могу позволить ему ранить Мориса.

— Если ты сожжешь машину, то сожжешь и гримуар.

Усмешка расползается по лицу Брайана.

— Я знал, что он у тебя. Это хорошо. Очень хорошо. Ты отдашь его мне так или иначе.

Без предупреждения он поднимает руки. Небо трещит, и яркая белая вспышка пронзает облака, взрываясь у моих ног как раз в тот момент, когда я отскакиваю в сторону. Я ударяюсь о машину, пошатываясь, чтобы устоять на ногах. На это должно было уйти уйма энергии. Брайан не шутит.

Я сглатываю сквозь внезапно пересохшее горло.

Отталкиваюсь от обломков машины Мориса, когда еще одна молния пронзает воздух.

И с криком ныряю в снег. Следующая молния ударяет в машину, и моя грудная клетка сжимается от ужаса при вопле боли Мориса.

Я слишком медлительна, чтобы заметить Брайана, прежде

Морис

Я вздрагиваю от острой боли и запаха паленой шерсти.

Блять!

Глаза распахиваются, я пытаюсь сообразить, что произошло. Я лежу, перегнувшись через приборную панель своей машины. Приподнимаюсь, трясу головой и вижу помятый капот и осколки стекла повсюду.

Приглушенный крик снаружи привлекает мое внимание.

Кейтлин!

Пассажирская дверь открыта. Я поворачиваюсь, только чтобы осознать — что-то туго обхватывает мою шею. Обжигающая боль, которая пронзает лапу, когда я царапаю это, говорит мне — это серебро.

В снегу возле машины высокая мужская фигура втаптывает что-то в снег.

Не что-то.Кого-то.

Мою пару!

С ревом я ныряю в боль и пытаюсь сорвать серебро с шеи, но не могу. Проклятие слишком сильно.

Она снова кричит.

Я должен добраться до нее.

Без лишних раздумий я превращаюсь в человека, вздыхая с облегчением, когда серебряная петля соскальзывает у меня с головы. Петля, которая душила мою звериную форму, теперь легко снимается через голову. Слава богу. Кожа горит везде, где она касалась меня.

Я вылетаю из машины, превращаясь обратно как раз перед тем, как врезаюсь всем своим весом в нападавшего. Мы кубарем катимся по снегу. Я перекатываю нас, пока не оказываюсь сверху, глядя на него и оскалив клыки, слюна уже течет в предвкушении убийства.

Это длится всего две секунды, прежде чем невероятная волна боли пронзает меня. Я взвизгиваю. Мое тело отшвыривает в сторону. Крик Кейтлин звенит в ушах, пока зрение заливает белым и красным.

— Забирай! Забирай этот гребаный гримуар, — она встает передо мной. Я вижу, как она сует в руки мужчине маленькую металлическую коробку в форме книги. — А теперь отвали и оставь нас в покое.

Брайан — должно быть, это ее отчим — выхватывает коробку с безумным смехом.

— Я знал. Ты такая же слабая, как твоя мать.

Боль отступает, и мои конечности расслабляются настолько, что я могу подняться на лапы. Все болит. Зрение плывет.

Брайан хмурится.

— Почему она не открывается? Что ты с ней сделала?

Кейтлин издает сухой, безрадостный смех.

— Ты никогда ее не откроешь. Твоя энергия должна быть в балансе.

Чернокнижник наступает на нее. Я с рычанием, пошатываясь, иду вперед, и она с изумлением оглядывается. Прижимаясь боком к ее ноге, я пытаюсь без слов дать понять, что буду защищать ее изо всех сил. Ее маленькая рука ложится мне на спину, и боль утихает.

— Твой зверь либо очень хорошо выдрессирован, либо очень глуп. Я убью его, если он еще раз попробует выкинуть что-нибудь подобное.

Рука Кейтлин сжимается в кулак, хватая пучок моей шерсти.

— Я отдала тебе то, что ты хотел. Не моя вина, что он для тебя не работает.

Он сует коробку обратно ей.

— Открой.

Она фыркает. Тянется к ней.

— Я тоже не могу ее открыть. Она никогда… — когда ее пальцы касаются металла, раздается тихий щелчок. Крышка отскакивает, и Кейтлин ахает.

Победный смех Брайана обрывается, когда я прыгаю на него и вонзаю зубы в запястье, держащее коробку.

Он кричит от боли. Гримуар падает, и соленая кровь покрывает мой язык. Я держусь, яростно тряся запястье.

— Морис, не надо.

Я слышу ее, но не могу остановиться. Вкус крови Брайана во рту слишком сладок. Я представляю момент, когда мои зубы вонзаются в его шею, и хруст, когда я сворачиваю ее.

— Нет! — крик Кейтлин каким-то образом прорывается сквозь грохот грома и оглушительный треск молнии. Я смотрю с рукой Брайана все еще в челюстях.

Разряд молнии застыл в воздухе. В сантиметрах от моей груди ослепительное копье, кажется, затвердело во что-то, что я мог бы протянуть руку и схватить.

Но я не осмелюсь.

Все замирает, словно кто-то запечатлел нас на живой фотографии.

Брайан застыл, левая рука поднята к небу, а на лице — уродливая гримаса.

Кейтлин прижимает гримуар к груди. В открытой ладони она держит белый камень.

— Не смей убивать его!

Мгновение спустя вспышка молнии складывается сама в себя. Она откатывается обратно в облака, и грохот грома проходит снизу вверх через мои лапы и обратно вдоль позвоночника.

Шерсть встает дыбом.

Что-то снова сдвигается, и тогда облако извергает огромную вспышку молнии прямо в грудь Брайана.

Меня отшвыривает от него. Боль взрывается в черепе. Я с глухим стуком ударяюсь обо что-то позади и падаю на землю.

— Рис! Рис, — кто-то трясет меня.

Я пытаюсь заставить глаза открыться, хотя кажется, будто они склеены. Во рту металлический привкус крови.

Успокаивающая рука гладит по ушам и вниз по шее.

Я скулю.

Наконец я открываю глаза. Кейтлин сидит на корточках рядом. Я лежу на боку в снегу.

Брайана нигде не видно. С полурычанием я пытаюсь встать. Мне удается лишь приподнять верхнюю часть тела, прежде чем я падаю обратно.

— Не пытайся двигаться, идиот, — в ее голосе, далеком от злости, слышится что-то между слезами и смехом. Ее запах подтверждает это.

— Б-Брайан.

Ее лицо твердеет.

— Мертв. Я думала, он придет с подмогой, но, видимо, он более самонадеян, чем я предполагала. Он был один.

Теперь я расслабляюсь. На мгновение мои глаза снова закрываются. Затем я резко поднимаю голову и смотрю на нее.

— Ты ранена?

Она качает головой, вытирая лицо тыльной стороной руки.

— Нет. Но ты ранен, — ее суровое выражение лица сползает в слезах, и я рычу, не в силах обнять ее или сделать что-либо, кроме как смотреть.

— Я думала, что убила тебя. Я даже не планировала направить молнию обратно на него. Я просто не могла позволить ему сделать это с тобой.

Мой смех больше похож на лай.

— Не мертв, — блять, в этой форме так тяжело говорить.

На этом сознательные усилия заканчиваются. В один миг я зверь, в следующий — мое тело сжимается и обращается, пока моя голова не покоится на человеческой руке. Снег ощущается намного холоднее у моего обнаженного бока.

— И это все, что мне нужно сделать, чтобы ты признала, что я тебе нравлюсь? Почти умереть? Можем мы повторить?

Она смеется и всхлипывает, а затем толкает меня, что не должно быть так больно, как оно есть.

Я стону.

— Прости. Дай мне найти нужный камень. Я сделаю так, чтобы тебе стало лучше.

Она опускает открытый гримуар передо мной и роется в нем, пока не достает охристо-красный камень.

— Что это?

— Накопленная энергия. Накопленная магия, полагаю. Это немного сложнее, но

Ей не нужно заканчивать предложение. Вместо этого она сжимает камень в кулаке и кладет руку мне на лоб. Я сразу же чувствую, как нежное тепло проникает в меня.

Кейтлин закрывает глаза.

Сначала ничего не меняется. Затем медленно я начинаю замечать, что спина болит меньше. Я даже не осознавал, насколько сильно она болела, пока боль вдруг не прошла. Боль во рту и руке тоже утихает. Наконец, тупая боль в ребрах исчезает, и она открывает глаза.

— Как ты себя чувствуешь?

Я осторожно поднимаю голову. Не больно. Сажусь.

— Хорошо.

Кейтлин опускается на колени и приникает ко мне, наклоняясь таким образом, чтобы прижаться к моей груди. Я нерешительно обнимаю ее одной рукой. Не хочу все испортить. На мгновение я почти не решаюсь дышать.

— Теперь я чувствую себя просто прекрасно.

Она издает смех сквозь слезы.

— Никаких смертей и ударов магической молнией какое-то время, ладно?

— Это… это твой способ сказать, что тебе не все равно?

Она фыркает.

— Нет. Не знаю, о чем ты, — вытирая лицо, она отталкивается от меня и встает.

Я вздыхаю, уже скучая по ощущению ее тела рядом. Поднимаюсь на ноги рядом с ней и осматриваю себя. Моя одежда превратилась в разорванные лохмотья, болтающиеся на теле. Она не пережила быстрых смен форм. Неудивительно.

Блять.

Моя машина превратилась в груду обломков. Капот полностью смят, из двигателя поднимается уродливый черный дым.

— Что теперь?

— Теперь мы находим машину, на которой Брайан сюда приехал, и берем ее. Неважно, насколько он был могущественен, он не мог просто прилететь сюда.

В конце концов я превращаюсь, нахожу машину примерно в четверти мили дальше по дороге, спрятанную за деревьями. Мы забираем ключи с его тела, и я переношу большую часть наших вещей из обломков моей бедной старой машины.

Мы едем обратно в Хартстоун в молчании. Ну или почти. Каждый раз, когда я пытаюсь задать Кейтлин вопрос или завести разговор, она хмыкает или обрывает меня односложным ответом.

В конце концов я перестаю пытаться.

Хотел бы я знать, что творится у нее в голове. От нее пахнет тревогой, но мне это непонятно. Брайан мертв. Она в безопасности.

— Где тебя высадить? — я пытаюсь поймать ее взгляд, но она отворачивается. — У тебя есть номер в отеле?

Она пожимает плечами.

— Неа. Полагаю, найду что-нибудь в центре.

— Кейтлин, — я сбрасываю скорость и съезжаю на обочину. — Ты можешь остановиться у меня. Если захочешь. У меня даже есть гостевая спальня. Это может быть просто местом для ночлега. Просто позволь мне позаботиться о тебе. Пожалуйста.

Она вздыхает и, наконец, смотрит на меня. Ее темный макияж немного размазался, глаза выглядят покрасневшими. От этого мне хочется вернуться и вырвать сердце того ублюдка, просто чтобы убедиться, что он окончательно мертв.

— Может быть, только на сегодня. Уверена, найти отель в Рождество будет сущим адом.

Я киваю, бросаю взгляд через плечо и выезжаю обратно на дорогу.

— Договорились. Оставайся на столько, на сколько захочешь.

Кейтлин

Я стою в душе слишком долго, снова и снова оттирая лицо и руки, намыливая волосы, пытаясь смыть воспоминания.

Единственное, что работает, — это мысли о том, как Морис без колебаний бросился защищать меня. Как он буквально подставлял свое тело, чтобы уберечь меня.

И не раз.

Я выключаю воду и выхожу из душа. Со скрипом проведя рукой по запотевшему зеркалу, я разглядываю бледное лицо женщины, которую вижу перед собой. Темные круги под голубыми глазами, высокие скулы, брови, требующие коррекции.

Ничего особенного.

Неужели это всего лишь связь пары? Фишка вервольфов? Или он видит во мне что-то, чего не вижу я сама?

Я только что открыла дверь ванной, обернувшись одним полотенцем и укутав волосы другим, когда прозвенел дверной звонок. Я замешкалась. Гостевая комната находится прямо рядом с гостиной. Это маленькая квартира. Морис уже идет открывать дверь. Если я сейчас выйду в коридор, кто бы там ни был, увидит меня.

Глупая мысль, на самом деле. Я больше не прячусь. Мне не от кого скрываться, но почти десятилетие бегства — это привычка, которую трудно сломать.

Отступая обратно в ванную, я прикрываю дверь, оставив лишь небольшую щель, и настороженно прислушиваюсь.

— Рис! Мы уже начали волноваться. Ты не отвечал на звонки несколько дней, — это женский голос с австралийским акцентом.

За ним следует низкий хриплый мужской голос.

— С Рождеством, брат. Нехорошо быть одному в это время года. Особенно не… ну… мы принесли пир к тебе.

Я располагаюсь так, чтобы видеть через щель в двери.

— София тоже уже в пути. Джарра и Мел хотели прийти, но у них семейные дела. О, Рис. Ты в порядке? Охота была тяжелой в этот раз?

Через щель в двери я вижу, как красивая брюнетка обнимает Мориса за шею и крепко прижимает к себе. Это меня бесит, пока она не отпускает его, и горгулья — обладатель низкого хриплого голоса — властно обнимает ее.

— Я знаю, ты возлагал надежды, что она твоя пара, но, может, ты ошибся?

Они говорят обо мне. Они беспокоятся о своем друге, потому что думают, что я разбила ему сердце. Черт. Что, если они правы?

— Э-э… — Морис все еще выглядит ошеломленным.

Что они вообще знают? Мысль поражает меня. Разве я не говорила ему то же самое только вчера? Только теперь все изменилось.

Больше нет никаких причин, почему бы мне не попробовать.

Я как раз раздумываю, когда выйти из ванной и как сделать вид, что я не стояла здесь все это время, подслушивая их разговор обо мне, когда из гостиной раздается гудок, сопровождаемый звуком Even Flow от Pearl Jam. Мой чертов телефон.

Кто мне звонит? Мне никто никогда не звонит.

— Не обращай на нас внимания, — пара проходит мимо Мориса на кухню. — Ты не собираешься отвечать?

— Это, эм… не мой, — Морис все еще стоит у двери.

Женщина повышает голос, чтобы перекричать мой рингтон.

— Тогда чей же это телефон?

Морис ничего не отвечает. Оттуда, где я подглядываю через дверь, мне не разобрать его выражение лица.

К черту все.

— Мой, — я широко распахиваю дверь и шагаю по коридору, игнорируя тот факт, что на мне лишь два полотенца и нет ни грамма макияжа. Я забираю телефон с журнального столика в гостиной, только чтобы нахмуриться при виде неизвестного номера на экране.

Горгулья, брюнетка и Морис — все пялятся на меня с раскрытыми ртами.

Брюнетка смотрит то на меня, то на Мориса, то снова на меня.

— Рис, она… ты…

Он умоляюще смотрит на меня. Его губы беззвучно формируют слова:

— Прости.

Я смотрю прямо на симпатичную брюнетку.

— Да. И да.

К его чести, Морису удается придать лицу выражение, отличное от чистого изумления, которое он мне сначала продемонстрировал, к тому времени как его друзья снова смотрят на него.

Резко кивнув головой, чтобы показать, что он должен последовать за мной в гостевую спальню, я направляюсь в ту сторону.

— О, черт, — говорит женщина-человек, — Мы помешали?

Морис кашляет.

— Нет. То есть, оставайтесь. Просто… дайте нам минутку.

Он следует за мной. Я закрываю дверь, немедленно сбрасываю полотенца и натягиваю через голову свое эластичное черное платье. Затем поворачиваюсь к нему лицом.

Морис все еще стоит у двери, выглядит так, будто в любой момент может заблокировать мне выход.

— Ты правда? Тебе не обязательно. Тебе не нужно ничего делать.

— Знаю. Я хочу. Прости, что не сказала раньше. Просто мне потребовалось время. Со всем этим.

Он пересекает комнату двумя длинными шагами и заключает меня в объятия, приподнимая меня над полом, пока я отбиваюсь и протестую.

— Эй!

Он снова ставит меня на ноги.

— Прости. Спасибо. Ты не пожалеешь. Обещаю. Я позабочусь об этом.

Я останавливаю его, положив руку ему на плечо.

— Эй. Я просто надеюсь, что ты не пожалеешь. Я не самая простая в общении личность. Я привыкла быть одна.

— Знаю, — он ухмыляется своей широкой волчьей ухмылкой, и я не могу сдержать смеха.

— Придурок.

— Видишь, — он кладет руку на грудь, словно его ранили. — Такая злая. Но я открою тебе маленький секрет. Мне это нравится.

Прежде чем я успеваю его остановить, он стремительно заключает меня в очередные объятия, и это приятно. Он хорошо пахнет. Его сильные, длинные руки, обнимающие меня, ощущаются правильно.

Мой телефон снова начинает звонить. Я делаю отмахивающий жест.

— Иди поговори с друзьями. Я выйду через минуту.

Морис выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Я отвечаю на звонок.

— Алло?

— Кейтлин? — голос женский. Кажется знакомым, но я не могу сообразить, чей он.

— Да?

— О, это Джози. Не знаю, помнишь ли ты меня. Я звоню, потому что мы почувствовали, что кто-то открыл гримуар твоей матери. Весь клан объединился, чтобы наложить запечатывающее заклятье, и мы это почувствовали. Мы просто надеялись, что это была ты.

Молча я осознаю, что они, должно быть, все это время поддерживали заклинание, используя его, чтобы следить за мной, в некотором роде. Что я не была совсем одна.

— Д-да. Это была я.

Она слышно вздыхает.

— О, хорошо. Мы были почти уверены, но нам не нравилась мысль, что это мог быть…

— Брайан? Нет. Он не смог. Я почти уверена, что теперь уж точно никогда не сможет.

— Ты имеешь в виду…?

— Мертв, — я выплевываю слово. Он не заслуживает ничьих сожалений.

Она снова вздыхает.

— О, милая. Это теперь лежит на твоей душе?

Меня на мгновение поражает, насколько легко я себя чувствую. Я устала, конечно. Эмоционально истощена. Но моя душа не обременена его смертью. Должно быть, потому что магия, которая его убила, изначально была его. Я лишь отразила ее обратно в него.

— Нет. В конце концов, он получил то, что заслуживал.

Джози издает тихое задумчивое хмыканье. Не уверена, что она убеждена, но я не собираюсь с ней спорить.

— Что ж, мне жаль. Жаль, что тебе пришлось со всем этим разбираться. Рада, что мне удалось с тобой связаться. Я знаю о том, что случилось с твоей мамой, и просто хотела сказать, что если ты когда-нибудь захочешь вернуться в клан, мы будем рады тебя принять.

Я хмурюсь. Неужели все так просто? Трудно поверить, что эта глава моей жизни завершена. Я даже не представляю, как выглядит жизнь, когда мне не нужно беспокоиться, что Брайан найдет меня.

— Да, возможно.

Но я не думаю о возвращении домой. Я думаю о том, каково было бы остаться здесь, с Морисом.

Она желает мне всего наилучшего и говорит, что я могу звонить в любое время. Я вешаю трубку и открываю дверь, чтобы выйти в гостиную. Прошло много времени с тех пор, как я участвовала в чем-то, напоминающем праздничную встречу. Я не люблю новых людей. Я вообще не очень люблю людей, как правило, но друзья Мориса настолько приветливы, что их трудно не полюбить.

Уильям, горгулья, явно относится к сильному молчаливому типу. Это я могу уважать.

Его подруга, Джесси, гораздо болтливее, но у нее приземленная, без всякой херни, манера поведения, и она мгновенно зарабатывает у меня очки.

София, хрупкая владелица Чудовищных Сделок, нравится мне меньше, но такие типажи — святее папы римского, пай-девочки — всегда действуют мне на нервы. Она, наверное, совершенно милая.

Все они явно заботятся о Морисе.

К тому времени, как он встает, чтобы разогреть пудинг, все уже разговаривают. София кричит что-то Морису через открытое пространство.

Крепко сбитый горгулья Уильям откидывается на стуле, придвигается ко мне ближе и понижает голос.

— В прошлый раз ты чуть не разбила ему сердце.

Это застает меня врасплох. Его тон не совсем враждебный, но он дает мне четкое предупреждение.

— Это была одна ночь, — огрызаюсь я защищаясь. — Я ничего не обещала.

Уильям не повышает голос.

— А в этот раз?

Мы все слышали метафору о том, что слова ранят.

Раньше я думала, что это драматизм.

Но слова Уильяма жалят во всю чертову мощь.

Я не отвечаю. Не могу. Я молчу всю оставшуюся трапезу, просто думая о своем следующем шаге.

Уильям прав. Если Морису было больно в прошлый раз после одной лишь встречи, то насколько больнее ему будет теперь, когда я в конце концов все испорчу?

У меня не было стабильных отношений ни с кем с подросткового возраста. У меня даже не было постоянного адреса. Что я буду делать? Перееду к нему?

Как это вообще будет работать?

Что еще хуже, а что, если это не конец? Брайан всегда был влиятельным. У него были последователи. Что будет, когда они узнают, что я с ним сделала? Они не купятся на мой аргумент, что он сам это с собой сделал. Что, если Морис снова пострадает из-за меня?

В конце концов остальные прощаются и уходят. Все говорят, как приятно было со мной познакомиться, но я уверена, что они, наверное,

Морис моет посуду. К моему стыду, я крадусь по коридору и закрываю за собой дверь гостевой спальни.

Хватая свою сумку, я начинаю отработанный танец, который проделывала много раз прежде. Ненавижу это. Ненавижу делать это с ним. Но если я останусь, то только причиню ему еще более сильную боль.

Я нащупываю на дне сумки гримуар, последние из хранящихся у меня талисманов. Мне скоро придется где-то остановиться и накопить больше магии, но сейчас у меня нет времени. Сейчас, если я попытаюсь ее призвать, это будет долг, который я не смогу вернуть. И она вернется, чтобы сжечь меня, как Брайана.

Деревянная коробка лежит у меня на коленях с обвиняющим видом. Я пытаюсь ее открыть, но крышка не поддается. То, что во мне изменилось и позволило открыть ее в прошлый раз, когда она была нужна, испарилось.

Со вздохом я засовываю ее обратно в сумку. Затем мой взгляд падает на серебряную цепочку от ожерелья. Сила амулета бесполезна, но металл хорошо хранит магию. Особенно серебро. А Морис связан с этой цепочкой столькими воспоминаниями. Я не планировала этого намеренно, но когда мои пальцы касаются прохладного серебра, его оказывается ровно столько, сколько нужно. Я накидываю на себя магическую маскировку, как капюшон. Затем как можно тише перекидываю сумку через плечо и выбираюсь из квартиры Мориса.

Морис

Меня охватывает дурное предчувствие, когда она замолкает за ужином. Я пытаюсь списать это на неловкость в окружении моих друзей, но ее запах другой. Затем я слышу, как она крадется, когда думает, что я повернулся спиной.

От нее пахнет тревогой. Ненавижу этот горький запах. Ненавижу, что, кажется, я слишком часто ощущал его на ней с тех пор, как мы встретились. Она никогда не должна так пахнуть.

На легких ногах я спешу по коридору в свою комнату. Я прислушиваюсь к ее движениям, пока собираю несколько вещей и засовываю зубную щетку на всякий случай. Черт побери, но в этот раз она не бросит меня.

Я понимаю, что что-то не так, как только открываю дверь спальни. Мои ноздри должны быть наполнены ее насыщенном ароматом. Ее сладость витает в воздухе, но ее самой здесь нет.

Как она проскользнула мимо меня? Ее амулет сломан. Не может быть, чтобы это был он, но это должно быть какое-то заклинание.

Я принюхиваюсь к воздуху, но вся квартира полна ее следов. Это мне не поможет. Я спешу к двери, с каждым шагом след становится сильнее. Но когда я выскакиваю из парадной двери моего здания, ее запах смешивается с знакомыми ароматами моих друзей. Немного свежее и гораздо более аппетитный, поэтому мне не составляет труда отсечь другие запахи и сосредоточиться на ней.

Только вот мы в центре оживленного города. Затхлый запах канализации Хартстоуна поднимается из люка вместе с запахом выхлопных газов, ларька с хот-догами и сотен, сотен человеческих тел, их духов, ароматизированных лосьонов, того, что они ели на ужин.

Я рычу от досады. Срывая с себя рубашку, я грубо превращаюсь, насильно проходя через звериную форму в волка. Я даже не останавливаюсь, чтобы поразиться тому, как легко могу это сделать. Словно волк ждал там все это время. Ради нее.

Как только я превращаюсь, запахи бьют мне в нос. Мне приходится выдохнуть, чтобы прочистить чувства. Когда я делаю следующий вдох, это похоже на то, как будто кто-то выключил беззвучный режим на видео. Мощь тысячи нюансов запахов ошеломляет.

Сладость, покрытая горечью, и металлический привкус крови.

После этого я не могу думать ясно.

С запахом крови Кейтлин в ноздрях я удивляюсь, что мне удается пробежать по улице и свернуть в темный переулок, не разорвав кому-нибудь глотку.

Женщина с ребенком оказывается передо мной, и рычание, которое я издаю, заставляет ее взвизгнуть. Она хватает ребенка и убегает. И правильно.

Я не буду сдерживаться, когда выясню, кто ответственен за пролитую кровь. Мне плевать, даже если это гребаный порез на ее мизинце, я заставлю их страдать.

Что-то подсказывает мне, что это гораздо больше, чем порез на мизинце.

Сумка с ее вещами, спрятанная за мусорным контейнером, говорит мне то, что нужно знать.

Сначала, когда запах разделяется, я иду по более сильному. Затем я колеблюсь. Более слабый след заканчивается неподалеку. Это может быть подсказка.

Мой нос ведет меня к знакомой рыжей сумке, зажатой между стеной и разрисованным граффити синим мусорным контейнером. Я вытягиваю ее зубами, и она с глухим стуком падает на землю. Если только у нее там не три пары обуви, такой вес может означать только одно.

Оглянувшись, я превращаюсь обратно в человека, чтобы использовать руки и расстегнуть сумку. Я ругаюсь, обнаруживая прямоугольную форму гримуара. Есть только одна причина, по которой она могла бы выбросить его. Если бы она думала, что за ней гонится Брайан.

Только он же умер в лесу. Разве нет?

Поспешно я засовываю гримуар обратно в сумку и возвращаю ее вещи в укрытие. Я пытаюсь уловить запах того мужчины, который напал на нее в лесу, но не могу. Почему-то это не приносит мне облегчения.

Затем запах обожженной магией кожи в воздухе заставляет мою шерсть встать дыбом.

Я превращаюсь на бегу. На этот раз в зверя. Мне нужна вся сила, если придется защищать свою пару.

Я не знаю, что произошло, но каждый мой инстинкт кричит, что это нехорошо.

Но я не могу ее найти.

Я чувствую ее запах в воздухе. Резкий, едкий страх и кипящий перечный гнев и отчаяние, но я не могу ее найти. Я, должно быть, обежал один и тот же квартал пять раз, прежде чем осознал, что моя голова затуманена.

Я трясу ею, пытаясь прояснить мысли, но не могу.

Когда я присматриваюсь, стены разных зданий, кажется, сливаются друг с другом, пока не остается переулков, только бесконечный круг, который вообще ведет меня не туда, куда нужно.

Еще магия!

Не хорошая. А та, которая трахнет твой мозг.

Как мне с ней бороться?

Я поднимаю морду и вою на небо от досады. Затем делаю еще один круг, потому что что еще я могу сделать?

Запах гари становится сильнее.

Я даже не замечаю тяжелый удар по бетону позади меня, я так сосредоточен на поисках своей пары. Хриплый голос Уильяма вырывает меня из неистовства.

— В чем дело?

Я поворачиваюсь, сначала удивленный,

Я тяжело дышу. Формировать слова в звериной форме тяжело.

— Кейтлин. Пропала.

Его хмурый вид превращается в недовольную гримасу. Я чувствую, как подозрение исходит от него, как дым от сигареты курильщика.

— Пропала или свалила?

Низкое рычание прокатывается по переулку. Уильям поднимает руки.

— Я говорю это, потому что больше никто не скажет. Потому что не хочу снова видеть тебя раненым, брат.

Раздраженный, я поворачиваюсь обратно к странному, бесконечному углу квартала.

— Смотри.

Уильям смотрит через мое плечо и хмыкает. Он делает шаг ближе и останавливается.

— Ловушка? Она ведь ведьма.

Я качаю головой.

— Чую ее страх. Не ее.

Он проводит большой рукой по трещине-шраму, идущему по левой стороне его лица.

— Дай-ка я посмотрю с воздуха.

Он не тратит лишних слов. Подпрыгнув, он взмахивает крыльями и медленно поднимается над зданиями. Ветер от движения крыльев взъерошивает мою шерсть и поднимает пыль в переулке и пластиковые обертки у моих ног.

Я скулю от досады, мысленно подгоняя его. За грудиной возникает тянущее ощущение, которого я никогда раньше не чувствовал. Такое, будто мое сердце вырывают из груди. Я отчаянно пытаюсь подавить панику, что это значит для моей пары.

— Там! — Уильям указывает в сторону места, где здания, кажется, странным образом сливаются. Я мчусь к нему, надеясь, что это сработает, желая, чтобы мои лапы несли меня быстрее по цементу.

Удар!

Я врезаюсь в размытые стены с силой, которая кажется невероятно несоразмерной, учитывая, что я знаю, что здесь действует иллюзорная магия.

Пошатываясь, я падаю на землю, тряся головой, пытаясь прояснить зрение.

— Проклятие! — Уильям летит ниже, проносясь над моей головой и сквозь образ здания. — Используй его.

Что?

Я уже почти снова завываю, пока не соображаю, что он имеет в виду. Мы оба прокляты. Магия проклятия теперь такая же часть нас, как и наши человеческие сущности. Он превращен в камень как горгулья, а я — в волка. Призывая волка в сознание, я собираюсь превратиться. Как только я это делаю, иллюзия рассеивается, и я вижу переулок между зданиями и какой-то дым вдали.

— Кейтлин!

Каким-то образом мне удается удержать магию достаточно долго, чтобы пройти сквозь барьер.

То, что я вижу, когда преодолеваю его, вырывает из моей глотки рев ярости.

Кейтлин

Я почти сразу пожалела о том, что ушла из квартиры Риса, как только дверь захлопнулась за мной, отрезав любой шанс проскользнуть обратно и сделать вид, что ничего не было.

А затем многолетняя привычка понесла мои ноги по тротуару, даже без ясного понимания, куда я иду.

Вокзал. Автобусная остановка.

Я найду способ убраться из Хартстоуна.

Что будет дальше — сложнее. Только один раз в жизни я чувствовала, что оставляю что-то позади. Что-то, что было мне дорого. И тогда это было всего лишь воспоминание.

Я кутаюсь в свитер и мрачно смотрю на брусчатку, исчезающую у меня под ногами, будто это как-то сотрет вину, поднимающуюся в горле, вздымающуюся, пока не захочется ее выплюнуть.

Грубая рука на моем плече заставляет меня дернуться.

Я оборачиваюсь и смотрю в лицо, которое узнаю. Лицо, которое я бы заметила на улице, если бы не зациклилась на том, чего не могу иметь.

Блять.

Я выскальзываю из его хватки, бросаясь за угол.

Я продолжаю бежать. Вскоре дыхание начинает жечь горло. Я петляю от угла к углу, пытаясь оторваться.

Если Джимми здесь, у него есть подмога. И нет никаких сомнений, что они связаны с Брайаном. Они были его самыми ярыми последователями. Они жаждут мести или гримуара? Или и того, и другого.

Моя сумка глухо стучит по спине, и я понимаю, что должна сделать.

Я не вынесу, если они получат его в свои руки, даже если он сейчас практически бесполезен.

Я замедляюсь до быстрого шага, скидывая сумку с плеча и лихорадочно оглядываясь.

Там!

Я запихиваю ее за мусорный контейнер как можно быстрее и продолжаю двигаться.

Может, я о них оторвалась.

Пустая банка отскакивает от моей ноги и со стуком ударяется о стену, когда я оглядываюсь назад.

Черт.

Я прижимаюсь спиной к стене в полосе тени, когда еще один звук заставляет меня подпрыгнуть.

Я не могу попасться здесь. Не с гримуаром, спрятанным так близко.

Я несусь по переулку и в более широкое пространство между зданиями. Передо мной пожарная лестница с наружным пролетом, ведущим к открытому окну.

Она слишком высоко, чтобы я могла достать. И это слишком рискованно. Потребуется время, чтобы забраться.

С почти опустошенными запасами магии я не могу защитить себя. Спрятаться — лучший вариант.

Я перебегаю и становлюсь под лестницу. Затем я тянусь разумом и рукой, чувствуя, насколько слаба. Дешевый трюк, но он работает. Обманывает мой разум, заставляя думать, что я это делаю.

Это больше похоже на выдавливание последних капель жидкости из почти пустой бутылки. Магия вялая, прилипает к душе, не желая подчиняться.

С усилием я закрываю глаза и представляю невидимую нить к лестнице. Ровно столько, чтобы помочь гравитации сделать свое дело.

К сожалению, у меня не хватает сил, чтобы помешать ей с грохотом опуститься вниз. Жаль. Но сейчас нет времени переживать. Я подпрыгиваю, хватаюсь за нижнюю ступеньку и подтягиваюсь.

Я пытаюсь двигаться быстрее, когда мои ноги оказываются на металлических перекладинах, добираюсь до второго этажа, открытое окно уже в поле зрения.

Затем невидимая рука смыкается вокруг моего горла, и ноги отрываются от перекладин лестницы, я цепляюсь обеими руками, чтобы меня не стащили прямиком на землю.

Удушающая хватка сжимается. Я пытаюсь вдохнуть, но получаю лишь маленький глоток необходимого воздуха.

Я тянусь к горлу, хотя это бесполезно. Магия неосязаема, против нее нет защиты.

Никакой, кроме собственной магии, к которой я не могу получить доступ. Даже другого живого существа поблизости нет. Никого, чью душу я могла бы позаимствовать. Поступок, который я бы даже никогда не рассматривала.

Я не опущусь так низко.

— Где он? — мне не нужно смотреть, чтобы узнать этот голос. Голос задиры из моего детства безжалостно узнаваем спустя все эти годы. Глубже и еще более высокомерный. Я все равно узнаю Джимми Хиткоута.

— Где ее шавка? — второй голос я не узнаю. Я прижата, болезненно изогнувшись назад через перила пожарной лестницы, металл впивается в позвоночник. Я не могу повернуть голову достаточно, чтобы увидеть, кто говорит.

Неважно.

Никогда еще я не желала так сильно могучего присутствия его большого лохматого тела. Грудь ноет. Вой прорезает шум оживленного города, и остатки воздуха покидают мои легкие.

— Блять!

— Он не должен был суметь пройти сквозь барьер, — Джимми.

— Ты уверен в этом?

Внезапно меня сильнее перетягивают через перила. Я отчаянно цепляюсь за них, мои пальцы скребутся, пытаясь найти опору на ржавом металле. Но это лишь сильнее тянет мою шею.

В глазах начинает темнеть.

Я почти не слышу, что они кричат внизу.

Затем крик. Глухой удар. Магическая петля исчезает с моей шеи, и я, задыхаясь, падаю назад. Мне удается удержаться за перила одной рукой. Плечо выворачивает, ноги болтаются. Пальцы покалывает, они уже немеют. Я продержусь недолго, и у меня точно нет сил, чтобы забраться обратно.

Снизу раздается крик.

— Блять! С ним еще и гребаная горгулья! Ты не упоминал о… — еще один крик и глухой звук удара плоти о плоть. Я не знаю, что чувствовать по поводу того, что угрюмый друг-горгулья Риса пришел мне на выручку.

Я все еще пытаюсь сообразить, сколько костей сломаю, если упаду.

Затем огромная когтистая рука смыкается вокруг моего запястья, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть моего великолепного оборотня, который втягивает меня в свои объятия.

Наверное, это адреналин. Ощущение близкой смерти. Я на мгновение зарываюсь лицом в его мохнатую грудь и жалею о том, что вообще пыталась от него сбежать.

Он скулит.

Снизу раздается треск. Я вовремя вспоминаю, что нужно беспокоиться о двух колдунах, и поворачиваюсь, чтобы увидеть Уильяма, держащего Джимми за горло и поднявшего его над землей. Ноги Джимми бесполезно болтаются в воздухе, а лицо краснеет.

Худощавый мужчина в выцветшем черном худи протягивает руку снизу. Слишком поздно я вижу, как волна энергии исходит от него, искажая и скручивая воздух, направляясь прямиком к Уильяму.

Уильям бросает Джимми на землю, его тело сковывает судорогой, крылья наполовину расправлены. Затем он застывает, замерший под невозможным углом, теплый серый оттенок его кожи полностью меняется холодным оттенком камня. Наступает ужасный миг, когда статуя начинает падать. Затем еще один хруст, когда одно крыло, похожее на крыло летучей мыши, раскалывается пополам при неуклюжем приземлении. Худощавый мужчина откатывается в сторону, бросая на нас взгляд. Его глаза широко раскрыты от страха, и мне не нужно быть оборотнем, чтобы учуять его панику.

— Уильям! — Рис спрыгивает с пожарной лестницы, его огромная звериная форма вполне способна выдержать удар при приземлении. Он издает рык, приземляясь, и набрасывается на молодого колдуна. — Нет!

Я вижу ужас в глазах мужчины. Он поднимает руки, и я просто знаю.

Что бы он ни собирался сделать, для Риса это плохо кончится. И я могу это сделать. Еще раз.

Из меня вырывается крик. Я выбрасываю руку перед собой. Я погружаюсь глубоко внутрь и собираю всю магию, что осталась в моей душе. Затем черпаю еще. Из мира вокруг, из моего будущего, воруя, когда мои собственные запасы иссякают.

Никогда еще не было так больно владеть силой, и я знаю, что это потому, что я дико вышла из равновесия. Я буду расплачиваться за это очень долго.

Но это стоит каждой секунды мучительной боли, пока магия рвется сквозь меня, сжигая на своем пути. Взрыв на мгновение заливает белым светом все в переулке.

Я оседаю на землю.

Проходят минуты, прежде чем я вообще могу поднять голову, но когда это получается, кажется, что прошли часы.

Рис снова рядом. Его шерсть пахнет гарью, но он, кажется, невредим. Он помогает мне сесть.

— Что случилось? — он откидывает волосы с моего лица.

— Я… одолжила.

Взгляд, которым он меня одаривает, полон непонимания, но у меня сейчас нет сил объяснять. Я смутно осознаю, что он в человеческой форме.

— Уильям?

— Окаменел, — ему не нужно говорить больше. В его тоне — вся горечь страха за друга.

Со стоном я поднимаюсь на ноги.

— Дай мне взглянуть на него. Возможно, это не навсегда.

Услышав это, Рис поднимает меня на руки и несет к лестнице.

— Сможешь спуститься?

Я с сомнением смотрю на семь перекладин.

— Я спущусь первым и поймаю тебя, если упадешь.

Я киваю.

Рис спускается по лестнице и ждет внизу, с тревогой глядя на меня. Каким-то образом я борюсь с дрожью в конечностях достаточно, чтобы спуститься на четыре перекладины. На пятой я соскальзываю, и вот я снова в его руках, прижата к его мощной груди, и он аккуратно ставит меня на ноги.

— Ты молодец.

Я, пошатываясь, иду к его другу, опрокинутому на бок и застывшему в камне. Левое крыло выглядит ужасно. Трещина расколола его прямо посередине, и камень осыпается вокруг раны. Его лицо замерло в выражении чистой агонии, и у меня возникает впечатление, что он чувствует все, даже если не может кричать.

Бедный парень.

Я протягиваю руку и осторожно кладу ее ему на плечо. Мгновенно на меня обрушивается мириада образов. Мрачные британские пустоши, его красивая брюнетка-пара, кожаный мешочек с древними монетами. Я отдергиваю руку, слишком уставшая, чтобы расшифровать что-либо из этого.

— Он все еще там.

Рис издает облегченный хриплый звук.

— Думаю, мы могли бы освободить его, может, даже исцелить крыло, но нам нужно доставить его к его паре.

— Будет сделано, — Рис встает, быстрее, чем я когда-либо видела, превращается в звериную форму и наклоняется, чтобы поднять огромную глыбу камня.

— Подожди, — я подбираюсь туда, где на земле лежат два колдуна. Худощавый мужчина, чьего имени я не знаю, сильно обожжен. Я этого боялась. Однако, когда я проверяю, пульс у него все еще есть. Как и у Джимми. Я обшариваю их карманы, пока не нахожу телефон, и набираю 911.

Затем Рис поднимает застывшую форму своего друга, и каким-то образом мне удается поднять сломанный кусок крыла, и мы относим Уильяма обратно в квартиру Риса.

Морис

Что-то тяжким грузом лежит на Кейтлин.

Сначала я думаю, что это цена, которую она заплатила за использование магии и победу над теми парнями в переулке. Она устала. Она едва может поднять голову, когда мы доставляем Уильяма обратно в мою квартиру. Она засыпает на диване, пока я нахожу телефон и звоню Джесси.

— Рис! Что случилось? Где он?

Я с трудом выдавливаю слова сквозь спазм в горле.

— Не паникуй. Он пострадал в драке с парнями, которые преследовали Кейтлин, но она думает, что может

Я слышу тихое проклятие Джесси и шорох движения.

— Я еду. Буду как можно скорее, — она замолкает, и я думаю, что она повесила трубку. Через мгновение она говорит: — Где вы?

Когда Джесси стучит в мою дверь, ее лицо бледное. Оно становится еще бледнее, когда она входит и видит Уильяма, неловко лежащего на диване, тело скованное и без малейшей реакции.

— О боже, — Джесси бросается к нему.

Мне приходится сдерживать новый приступ вины за то, как он пострадал.

Кейтлин садится в кресле, потирая глаза. Я наблюдаю, как она оценивает ситуацию, и на ее лице появляется мрачное выражение.

— Он все еще там. Нам просто нужно снова разбудить его.

Джесси гладит Уильяма по лицу, но никакой реакции. Это нехорошо. На улице уже глубокая ночь. Даже до того, как Джесси сняла проклятие, Уильям пробуждался ночью. Теперь он больше статуя, чем человек. Ужасно видеть это.

Кейтлин встает и подходит к Джесси и Уильяму. Она протягивает руку.

— Можно?

Джесси оглядывается и кивает. Кейтлин кладет руку на плечо Джесси, закрывая глаза. Я подхожу ближе, желая сделать больше.

Она молчит так долго, что ужасная грызущая тревога в сердце кусает больнее.

Кейтлин прочищает горло.

— Расскажи мне о нем. Я не могу хорошо прочитать. Его душа выглядит неуравновешенной, но я вижу здесь только хорошее.

— Что ты имеешь в виду? — голос Джесси хриплый от горя.

— Душа того, кто делает больше добра, чем зла, кто отдает больше, чем берет, хранит магию. Большинство людей не знают, как ее использовать, но она там.

— Это Уильям, — всхлипывает Джесси. — Он видит себя иначе.

Кейтлин хмурится.

— Расскажи подробнее.

— Верно, — вмешиваюсь я. — Он всегда помогает. Не принимает благодарностей. Всегда отмахивается. С рвением настаивает на том, чтобы возвращать долги.

Джесси кивает.

— Из-за проклятия. Из-за того, что к нему привело. Когда он был человеком, он украл деньги у семьи, которую предал. Оказалось, на украденном лежало проклятие, и теперь он видит себя только таким.

Кейтлин медленно кивает.

— Хорошо. Значит, это объясняет, почему когда я смотрю, я вижу душу в дисбалансе, но не могу почувствовать причину. Это то, что он сам о себе думает.

Джесси рыдает и прижимает мокрую щеку к каменному лбу Уильяма.

Мои когти впиваются в ладони, когда я сжимаю кулаки.

— Ты можешь его спасти? Что они с ним сделали?

Челюсть Кейтлин напряжена. Ее выражение серьезное.

— Они реактивировали проклятие. По сути, оно снова превратило его в камень, на этот раз навсегда. Я могу обратить это. Беспокоит меня крыло. Его легче исцелить, пока он каменный, но у меня нет накопленной магии, — она ахает. — Гримуар!

Я уже превращаюсь.

— Я принесу его, — слова вырываются рычанием, когда я вываливаюсь из комнаты в звериной форме, не теряя времени. Молодой человек с криком страха отскакивает к стене лестницы, когда я проношусь мимо. Женщина на улице кричит, когда я перепрыгиваю через машину и мчусь к переулку, где Кейтлин оставила свою сумку.

Кейтлин

Я неловко стою рядом с Джесси, пока она держит на коленях каменную голову своей пары и нежно проводит рукой по его щеке. Хотела бы я найти нужные слова.

Но их нет, правда? Особенно когда именно по моей вине он оказался в таком состоянии. Я все еще потрясена, что Уильям пришел на помощь, чтобы спасти меня, после того что сказал за ужином. Это лишь показывает, какой прекрасной душой обладает мой великолепный оборотень. Его друзья так сильно о нем заботятся.

Я с вздохом опускаюсь обратно в кресло. Потому что, конечно, именно поэтому он не может быть моим. Вот только сбегать было неправильным решением. Теперь я это понимаю. Я больше не та девушка. Или стараюсь не быть ею. Когда все это закончится, так или иначе, я подойду к Рису и скажу ему прямо.

Дверь распахивается, и он врывается внутрь, с сумкой в зубах. Он бросает ее к моим ногам. Тяжелый стук гримуара не спутать ни с чем. Я испытываю облегчение. Я даже не подумала забрать его раньше, так была озабочена спасением Уильяма.

Поспешно я расстегиваю сумку и достаю его. Затем до меня доходит. Он не откроется для меня. Все время, пока Мориса не было, я думала о последних хранящихся внутри предметах, рассчитывая, хватит ли их. Даже если бы хватило, моя энергия настолько разбалансирована, что он никогда не откроется для меня.

Но у меня больше ничего нет. Так что я кладу тяжелую деревянную коробку себе на колени и закрываю глаза.

Они снова распахиваются от изумления при тихом щелчке крышки, и я смотрю в открывшуюся коробку.

— Я… — я не настолько эгоистична, чтобы сидеть здесь и дольше задаваться вопросами. Моя рука ныряет в коробку и хватает последние оставшиеся предметы. Гул накопленной магии теплый и успокаивающий.

Я делаю долгий выдох. Я могу это сделать.

— Дай крыло.

Морис одной рукой поднимает кусок с пола, ожидая следующих инструкций.

— Приставь его на место.

Он совмещает сломанную часть с остатком крыла горгульи, наполовину сложенного, как и было, когда он застыл.

Я крепко сжимаю талисманы в кулаке и подхожу к Уильяму. Как только я кладу руку ему на плечо, я понимаю — это сработает. Сила в предметах жужжит, вызывая покалывание на коже, когда она покидает меня и входит в камень. Рис отступает с изумленным выражением, когда камень срастается обратно, а кончик крыла закрепляется на месте.

Джесси сияет.

— Это была легкая часть, — говорю я ей, не желая вселять в нее надежду слишком рано. — Следующая часть — это то, для чего мне нужна ты.

Она кивает. Оба ждут, когда я скажу, что делать. Правда в том, что я не очень-то знаю.

— Дай мне руку.

Джесси протягивает руку. Ее ладонь влажная от пота. Или, может, это моя. Сама не зная почему, я тянусь и к Рису. Что угодно, что поможет мне сохранить равновесие, пока я совершаю самое сложное колдовство в своей жизни. Жаль, что я не читала больше об исцеляющей магии. Жаль, что не изучала проклятия горгулий, когда жила на юге у Риты. Поздно для глупых сожалений.

Я закрываю глаза и концентрируюсь.

Талисманы хорошо ощущаются в руке, так что я оставляю их там. Я использовала накопленную магию, но гладкая поверхность камешков и хрупкий хруст засушенных лепестков и листьев укореняют меня в том, что я знаю.

Я выхожу за пределы себя, используя Джесси как талисман. Сразу же я

Джесси ахает.

Я открываю глаза, но лицо Уильяма все еще искажено ужасной гримасой, глаза плотно закрыты.

— Его кожа. Она мягче, — объясняет она.

Я крепко сжимаю руку Джесси и вкладываю больше энергии в Уильяма через эту связь. Она иссякает. Я истощаю ее, но мы еще не достигли цели.

Поворачивая голову, я смотрю на своего прекрасного оборотня. Я протягиваю руку и почти отдергиваю, когда чувствую его. Мне следовало знать.

Почему я не знала, что его душа будет сиять ярче, чем у кого бы то ни было? Она настолько яркая, что почти обжигает. Тепло излучается через меня. Он дарит мне легкий кивок, и я черпаю и его энергию тоже, питая ею Уильяма.

Раздается треск. На мгновение я думаю, что все пошло ужасно неправильно. Затем ветер на лице заставляет меня понять, что его крылья движутся. Он оседает на пол, тело наконец сгибается после скованной позы, в которой был заморожен.

Затем он делает глубокий вдох и издает мощный рев, от которого дребезжат окна.

Я отпускаю руки Джесси и Мориса, опускаясь на колени на деревянный пол. Я смутно осознаю, как Джесси бросается в объятия Уильяма.

Затем Морис поднимает меня и берет на руки, и я слишком слаба, чтобы сопротивляться. Я отдохну всего минутку. Затем придет время сказать ему все, прежде чем я потеряю смелость.

Проблема в том, что он так хорошо пахнет. Он такой теплый и мягкий. Мои глаза закрываются прежде, чем я осознаю, что делаю, и моя голова погружается в маленький участок волос в расстегнутом вороте его испорченной рубашки.

Морис

Бледный утренний свет просачивается через раздвижную дверь на балкон, и я зеваю в свою чашку кофе. Должно быть, я просыпался каждый час ночью, вставая проверить, что она все еще здесь.

Ее запах горький. Запятнанный истощением, страхом и чем-то еще. От этого болит сердце. Теперь я просто жду, когда она снова попытается уйти.

Я поднимаю взгляд и вижу Кейтлин, застывшую в дверном проеме спальни. Когда она замечает, что я смотрю, она выходит, и конечно же, она снова держит свою сумку. Я заставляю себя сохранять спокойствие. Выражение ее лица и тот факт, что она явно ждала, когда я ее замечу, говорят мне, что она не убегает. Не так, как делала это пару раз раньше.

— Куда мы идем? — я сохраняю легкий тон.

— М-мы? — она запинается. Затем вздыхает. — Я ухожу, потому что если останусь, то в конечном итоге причиню тебе боль.

Я вскакиваю на ноги небрежным движением. Не давая ей почувствовать себя добычей.

— Так куда мы идем?

Она смотрит на меня.

— Ты не сердишься?

— Если тебе нужно уйти — уходи. Если хочешь остаться — оставайся. В любом случае, я буду рядом. Я не отпущу тебя так легко. Или никогда, на самом деле, — я пожимаю плечами. — Прости.

Она смотрит на меня с разинутым ртом.

— Я не ожидала, что ты скажешь именно это. Это не разумно. Разве ты не знаешь, что я не твоя пара?

Я рычу.

— Нет. Ты, черт возьми, лучшее, что случилось со мной. Бесспорно, лучшее. Я буду повторять тебе это, пока ты не поверишь.

Она открывает рот и снова закрывает его. Затем качает головой.

— Я сбежала от тебя, как трусиха. Наверное, сделаю это снова.

Я киваю.

— Да. И я готов был последовать за тобой на край света.

Ее губы плотно сжимаются, и когда она снова говорит, ее голос дрожит.

— П-почему?

Я делаю шаг ближе, сердце колотится в груди.

— Потому что не могу иначе. Потому что мой волк был твоим с самой первой секунды, как я учуял тебя, а сердце — примерно через удар после этого.

Она толкает меня в центр груди, но не может сдвинуть с места. Она смотрит на меня снизу вверх со слезами на глазах.

— Я не заслуживаю тебя.

Я рискую и притягиваю ее к себе в объятия, и, слава богу, она позволяет.

— Давай же. Иди сюда. Я открою тебе секрет.

— Какой? — я игнорирую, как она всхлипывает у моей груди.

— Заслуживаешь.

В конце концов она поднимает на меня взгляд. Я позволяю ей немного отстраниться, чтобы сделать это.

— Я ненавижу то, как я себя чувствую в твоих руках.

Мое сердце почти падает к ногам, но затем она продолжает.

— Ненавижу, потому что никогда не чувствовала себя так безопасно и счастливо. Потому что никогда ничего не хотела так сильно. Никогда не позволяла себе. С тобой я не могу удержаться.

— Не надо, — шепчу я. — Не пытайся. Я весь твой. Нравится тебе это или нет.

Ее рука пробирается к затылку, и она сжимает мои волосы в кулак.

— Обещаешь?

Я киваю, несмотря на боль в волосах. Возможно, из-за нее.

— Обещаю.

Ее вздох выходит дрожащим, и я задумываюсь, как много она все еще сдерживает.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты такой. За то, что ты… все, о чем я даже не знала, что мне нужно.

Вся интенсивность моих эмоций кружится в голове, затуманивая мысли и делая речь такой же трудной, как и в звериной форме.

— Я…

Слава богу, она выбирает этот момент, чтобы притянуть меня к себе в яростный, безкомпромиссный поцелуй. Такой, который делает речь и мысли невозможными в любом случае. Как всегда, я теряюсь в ее объятиях. Есть только ее вкус, ее руки в моих волосах и ее тихий стон нужды.

— Отнеси меня в постель.

Блять!

В следующее мгновение я поднимаю ее на руки. Она подпрыгивает и обвивает меня ногами.

Все части моего тела, которые я до этого держал под контролем, внезапно оживают. Мой член набухает в брюках. Когти и зубы заостряются, и во рту скапливается слюна от желания ощутить ее вкус.

— В постель, я сказала. А теперь будь хорошим мальчиком.

Я рычу, низко и голодно. Я хочу покрыть ее прямо здесь, прислонив к стене. Перегнуть через спинку дивана. Но я также хочу, чтобы она снова назвала меня своим хорошим мальчиком, так что каким-то образом заставляю себя сделать, что велено.

Когда мы, пошатываясь, проходим в спальню, я сажусь, прежде чем упасть.

Кейтлин

Затем она соскальзывает с моих колен и расстегивает брюки.

— Ты слишком хорош для меня, но я обещаю сделать все возможное, чтобы дорожить тобой, потому что ты этого достоин. Пока ты обещаешь последовать за мной, если я снова попытаюсь уйти.

Я не могу ответить, потому что в следующую секунду ее губы опускаются на мой член, и у меня перехватывает дыхание. У меня нет ничего, кроме сладкого, влажного ощущения ее губ и языка.

Я стону.

Мне нужно. Нужно сказать ей снова, пока она не поверит.

Она ускоряется. Сжимая основание члена, она безжалостно работает над ним.

Я запрокидываю назад голову, сжимая в кулаках постельное белье.

Наконец она поднимает взгляд и ловит каплю влаги с кончика моего члена. Когда она слизывает ее с большого пальца, я почти изливаюсь прямо в тот же момент.

— Хороший мальчик. А теперь трахни меня так, будто тебе это важно. И не сдерживайся.

Не сдерживайся?

Не уверен, что она понимает, что говорит. Мои клыки ноют от потребности укусить. Пометить.

Я вминаю ее в кровать, прижимая руки к матрасу. Мои руки и ноги уже изменились, огромные лапы вонзают острые когти в постель.

— Это то, чего ты хочешь? Правда? Потому что если я не буду сдерживаться…

Она смеется.

— Ты думаешь, я не скажу тебе точно, чего хочу?

Я рычу, когда она кусает мою губу. Мое тело напрягается от сдерживаемой энергии. Превращение трепещет прямо под кожей. Только теперь я контролирую его. Или скорее она. И я точно знаю, чего она хочет.

Я позволяю волку взять немного власти, ослабляя поводок, пока мое тело не становится массивнее, шерсть не становится гуще на груди, руках и ногах, а хвост не прорастает сзади. Мой язык скользит по острым зубам, и рычание в груди становится в пять раз глубже. Но я все еще человек. Настолько, насколько вообще им являюсь.

Я отпускаю ее руки. Кейтлин тут же протягивает руку между нами, чтобы сжать мой член через то, что осталось от моих брюк.

Я хрипло фыркаю.

Она ухмыляется мне.

— Ты все еще сдерживаешься.

Когти разрывают остатки нашей одежды, пока я не могу насладиться ее маленькой грудью. Стягиваю серебряные штанги сосков зубами. Провожу языком по напряженным пикам.

Кейтлин снова хватает меня за загривок.

— Я сказала, трахни меня.

Не в силах больше сопротивляться, я сжимаю член в кулаке, подводя его толстую длину к ее киске. Я наблюдаю за ней, пока скольжу внутрь. Ее яростный взгляд удерживает меня в хватке, будто я в клетке, и как только я погружаюсь глубоко, все, что я могу сделать, — это помнить собственное имя.

Это ее имя на моих губах при каждом толчке. Каждом шлепке моих яиц о ее влажную плоть. Каждом горячем выдохе в ее мягкую кожу.

Боже мой, она прекрасна. Настолько чертовски прекрасна, что больно. Как ожог серебром, форма ее тонкой талии и широких бедер заставляет меня задыхаться. Ее темные тату на бледной коже. Вид моего чудовищного члена, исчезающего в ее тугой киске, заставляет мои яйца ныть.

Я отклоняюсь назад, находя новый угол. Обожаю, когда ее глаза закатываются, и между темными бровями появляется глубокая складка.

— Моя богиня. Моя королева. Мое, блядь, все.

Ее тело сжимается вокруг меня еще туже. Я думаю, она собирается отругать меня, но ее ярко-голубые глаза распахиваются, и она задыхается.

— Мой хороший мальчик. Ты собираешься это сделать?

Я тяжело дышу, двигаясь в ровном ритме, не смея останавливаться. Моя развязка ближе, чем должна быть.

— Сделать что?

— Укусить меня.

Я с усилием сдерживаю прилив наслаждения.

— Можно? — я едва могу в это поверить.

— Укуси меня, — повторяет она, на этот раз громче.

Для меня этого достаточно. Я за точкой невозврата.

У меня текут слюнки. Мои клыки становятся еще острее. Я больше зверь, чем человек. Мой член становится еще больше, и я чувствую, как набухает мой узел.

Ноги Кейтлин сжимаются вокруг меня. Она ругается. Ее запах — сладкий, мускусный рай.

Затем она поворачивает голову в сторону, обнажая бледное горло, и у меня не остается сомнений.

С победным рыком я опускаю голову и вонзаю зубы в ее плоть.

Она резко вдыхает, когда я сжимаю челюсти.

Слишком поздно останавливаться, все, что я могу, — это вгонять в нее и надеяться, что этого достаточно.

Наслаждение накатывает волной. Мой мир погружается в пустоту.

Все, чем я являюсь, — это ее запах в ноздрях и сладкое давление ее влажной киски вокруг меня. Я изливаю себя в ее тело, не прекращая толчки, пока мой узел не утолщается настолько, что у меня нет выбора.

Только тогда я осознаю крошечные содрогания ее тела вокруг и понимаю, что она тоже кончает.

Спасибо блять.

Я с легким поскуливанием вынимаю зубы из ее кожи и зализываю раненное место в знак извинения. Слова отказывают приходит на ум, пока мое тело гудит от ощущений, а член заперт глубоко внутри нее.

Рука Кейтлин скользит по моим волосам и вниз по спине.

— Твоя.

Я снова пробую на вкус ее кожу, кровь и пот смешиваются на моем языке со вкусом, который принадлежит только ей.

— Я твоя. Я никуда не уйду.

Я поднимаю голову и смотрю ей в глаза.

— Правда? Потому что я хочу этого больше всего на свете.

Она кивает. Может, мне показалось, но клянусь, ее глаза влажные, и на ресницах видны следы слез.

— Правда. И мне жаль.

Я не выношу, когда она извиняется передо мной. Я заглаживаю это яростным поцелуем, проникая языком в ее рот, чтобы украсть вкус из самого источника. Внутри ее тугого канала мой член пульсирует.

Она прерывает поцелуй.

— Еще не все.

— М-м-м?

— Я не закончила кончать. Теперь ты будешь хорошим мальчиком и сделаешь с этим что-нибудь?

Я лаю от смеха.

— Пока мы связаны узлом?

Она вращает бедрами, и хотя узел набух так сильно, как никогда, я чувствую скольжение. Ее киска такая мокрая для меня, что даже мой узел не может удержать нас неподвижными.

— Я знаю, что теперь ты контролируешь зверя, так что тебе лучше делать то, что я говорю. Не хотелось бы наказывать тебя.

О, блять.

От этого становится еще труднее. Мне приходится крепко зажмуриться, чтобы выровнять дыхание. После минуты концентрации мне удается уменьшить член обратно до человеческого размера. Он все еще тверд как камень, хотя и сидит плотно внутри ее тепла.

— Вот.

Кейтлин

— Я уж подумал, ты снова сбежала, маленькая ведьма.

Я хмурюсь, пока широкое лицо Уильяма не расплывается в ухмылке, и я понимаю, что он подкалывает меня. Я гордо поднимаю подбородок и одариваю его надменным взглядом, проходя мимо в бар «Монстр».

— Я бы пришла раньше, но новенькая захотела поговорить о медицинской страховке.

София выпрямляется, ее светлые брови нахмурены.

— О, у нас есть фонд.

Я жестом возвращаю ее на место.

— Знаю. Я ей сказала. Она согласилась.

— О, хорошо, — она с облегчением откидывается обратно на сиденье в кабинке. — У нас в следующие выходные большая работа с единорогами, и мне все еще нужны сопровождающие.

Я слышу щелчок засова, когда Уильям закрывает дверь за мной. Рис широко ухмыляется, когда я сажусь рядом с ним, и он поднимает руку, чтобы я могла прижаться к его теплому боку.

Джесси толкает Софию локтем.

— Хватит рабочих разговоров. На этой неделе ты проиграешь.

София хихикает.

— Это мы еще посмотрим. У кого доска?

Уильям достает из-под стойки игровое поле «Риска»7 и ставит на стол. Затем придвигает табурет, чтобы сесть в конце стола кабинки, где есть место для его крыльев. Джесси вытягивает ноги и кладет ступни ему на колени.

— Попробуй это, — Рис подталкивает ко мне коктейльный бокал с многослойным черно-красным напитком.

— Что это?

Он ухмыляется.

— Я назвал его «Ведьмино варево».

Я одариваю его взглядом, которого заслуживает это глупое название, пока не подношу напиток к губам и не делаю глоток. Затем мое презрение сменяется удивлением.

— Вкусно. Что в нем?

— Ежевика, водка, содовая, ваниль, — он перечисляет ингредиенты по пальцам. — Тебе нравится?

Я киваю.

— Да, — я делаю еще один глоток, смакуя сладкий, насыщенный вкус.

— Напоминает мне тебя, — он целует меня в шею. Тепло, разливающееся по телу, не имеет ничего общего с алкоголем. Я протягиваю руку под стол и кладу ее ему на бедро.

— Тогда придумай ему название получше.

— Двойной адский труд и злодейство?

Уильям фыркает.

— Берегись своих желаний, — шепчу я Рису так тихо, что знаю, он слышит. Он лишь смеется.

— Геката, — мы оба оборачиваемся к большому горгулье. Он пожимает плечами. — Богиня колдовства. Для коктейля.

Я тронута. Полагаю, мы действительно зарыли топор войны.

Рис хлопает себя по бедру.

— Ха! Идеально.

София хлопает в ладоши.

— Твоя очередь, Рис. Поторопись, или я забираю Камчатку.

Когда мы смотрим на доску, желтые фишки Софии уже занимают лучшие территории, и Рис стонет.

— Ты снова выиграешь.

Она дарит нам ангельскую улыбку.

— У меня действительно хорошее предчувствие насчет Якутска на этой неделе.

Я закатываю глаза, но нет смысла жаловаться на ее жульничество. Мы все знаем, что она делает это не специально. Это, в общем-то, наша вина, что мы настаиваем, чтобы она играла, а не сидела в сторонке.

Рис ставит свою фишку, а я ставлю свою на территорию рядом с его, смеясь над его нервным взглядом. Я вовлеку его в союз, чтобы мы могли доминировать на всем континенте, если только Уильям не выбьет нас первым.

Он подмигивает Джесси, ставя свою фишку на Австралию.

— Думаю, сначала покорю эту «землю внизу».

Она смеется.

— Почти попал, милый.

Он делает невинное лицо.

— А что заставляет тебя думать, что я говорил о карте?

Уведомление на телефоне заставляет меня взглянуть на него, и я удивленно поднимаю брови.

— София, новое приложение запустилось сегодня?

Джесси стонет.

— Рабочие разговоры.

София кивает.

— Да. Я так рада. Не могу поверить, что до сих пор не додумалась расшириться до службы знакомств и подбора пар.

— Мир стал совсем другим с тех пор, как мы запустили Чудовищные Сделки, — серьезно говорит Рис. — Монстров принимают гораздо лучше, и межвидовые отношения тоже.

— И это тебе подходит, — говорю я ей.

София сияет.

— Я так рада, что смогу использовать свои силы более открыто и распространять немного больше любви. Посмотрите, как вы все счастливы.

Рука Риса крепче обнимает меня, и я вижу нежный взгляд, который обмениваются Уильям и Джесси.

— А как насчет тебя, Соф? Тебе стоит зарегистрироваться в приложении. Найти кого-нибудь, — говорит Джесси.

София качает головой.

— О, не думаю. Не уверена, что знакомства — это для меня. Я просто рада быть частью этого. И рада, что Кейтлин согласилась управлять эскорт-бизнесом, чтобы позволить мне заняться новым направлением, — она дарит мне свою характерную теплую улыбку.

Игра продолжается. Я размышляю о том, что она сказала насчет знакомств. То же самое сказала бы и я пару месяцев назад, прежде чем сдаться своему великолепному оборотню. Но, честно говоря, я не могла ошибаться сильнее. Знакомство — или спаривание с ним — стало лучшим, что случалось со мной. До встречи с Рисом я и представить не могла, что кто-то может любить меня так, как любит он. И он не подает никаких признаков того, что собирается останавливаться, а мне этого все мало.

Кончики моих пальцев скользят по контуру следов от укуса на шее, и я улыбаюсь. В нем есть все, что я должна была бы написать в анкете онлайн-знакомств, если бы вообще согласилась на такую банальщину. Не то чтобы я могла это знать. Полагаю, нам действительно повезло, что у Софии есть талант к таким вещам. Уверена, она идеально подберет пары всем своим клиентам.

Я слегка пьяна, когда мы возвращаемся в квартиру. Я сжимаю задницу Риса, пока он пытается открыть дверь. Он стонет.

— Ты делаешь это невозможным.

Подходя немного ближе, я провожу рукой по его промежности и ласкаю член через джинсы.

— Жесткость — вот на что я нацелилась.

Рис перестает пытаться открыть дверь, вместо этого упираясь в нее обеими руками.

— О, да.

Я ласкаю выпуклость вверх и вниз, улыбаясь.

— Да, так и есть, правда? Моему хорошему мальчику нужно кончить?

Рис толкается бедрами вперед, вдавливаясь в мою ладонь.

— Да, пожалуйста.

Я целую его руку — слишком низкая, чтобы дотянуться до щеки, — отпускаю его и шлепаю по заднице.

— Давай же. Впусти нас.

Мы вваливаемся в спальню, и я начинаю скидывать обувь.

— Раздевайся, красавчик. Я хочу дразнить тебя, пока ты не завоешь.

Он скулит, но делает именно то, что сказано. Мне даже не нужно говорить ему лечь на кровать. Вместо этого он растягивается, поднимая стройные руки и закидывая их за голову. Его золотистые волосы рассыпаются по подушкам, обманчиво темные при тусклом

— Мой милый волк, — я взбираюсь на кровать и устраиваюсь задом на его груди, лицом к его члену. — Ты собираешься повыть для меня?

Он резко вдыхает, когда моя ладонь сжимается вокруг его твердой длины, медленно скользя вниз и вверх. Я добавляю немного смазки и смеюсь, чувствуя, как все его тело вздрагивает подо мной, когда моя скользкая рука опускается по его члену.

— Ох, я не продержусь долго.

Я слышу, как сжимается его челюсть. Представляю, как выступают мышцы на его шее, пока я ласкаю его.

— Да, ты продержишься, малыш, — воркую я. — Потому что если ты кончишь сейчас, то все испортишь, и нам придется начинать заново.

Десять когтей впиваются в мои бедра. Но я не ругаю его. Я обожаю его руки на себе.

Я играю с ним некоторое время, подготавливая. Затем приходит время. Он знает, что будет. Я все равно предупреждаю.

— Десять секунд, малыш.

Он стонет, но не жалуется больше.

Я ускоряю движения, водя кулаком по его члену, подкручивая запястье, отсчитывая время для него.

— Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Не кончай. Три. Два. Один. Еще чуть-чуть, — затем я останавливаюсь.

Он тяжело дышит. Его грудь поднимается и опускается подо мной, и я ухмыляюсь. Влага сочится с кончика его напряженного члена, смешиваясь со смазкой на моих костяшках. Боже, он прекрасен вот так.

— Еще раз?

На этот раз его стон больше похож на рычание. Мой клитор пульсирует, когда я чувствую, как монстр внутри борется, чтобы вырваться. Ему не придется сильно бороться. Рис знает, что я люблю его зверя и его волка так же сильно, как и человека.

Я двигаю рукой в неторопливом темпе, давая ему прийти в себя. Затем внезапно снова увеличиваю скорость. Он вскрикивает. Его бедра вздымаются. Густая шерсть прорастает на его голенях и вокруг основания члена, который невероятно утолщается в моей хватке, пока мне не приходится использовать обе руки.

Моя киска влажная. Я покачиваю бедрами, потираясь о него, помечая его.

Он издает долгий низкий звук удовольствия.

— Двадцать секунд! — я дрочу ему жестко, не проявляя милосердия, пока он не окажется на самом краю.

— Пожалуйста!

Я продолжаю. Он извивается подо мной, корчась от наслаждения.

— О, блять! Мне нужно кончить!

— Какой милый волк. Где твой монстр? Будь хорошим мальчиком и выпусти его поиграть.

С ревом Рис завершает превращение. Меня приподнимает, я шире растягиваюсь по его мохнатой груди. Когти на моих бедрах стали больше. Острее.

— Хороший мальчик. Теперь ты кончишь для меня.

— Да. Блять, да, — он скулит, когда я слезаю с кровати и достаю свой вибратор. Затем я перекидываю ногу через его бедро, на этот раз лицом к нему, и медленно опускаюсь на его огромный член. Растяжение прекрасно. Выражение его лица еще лучше. Я настолько напряжена, доводя его до края вот так, что мне тоже не потребуется много времени.

Когда он полностью во мне, я подношу вибратор к клитору и стону. Я так наполнена. Я чувствую это ощущение во всем теле, сливаясь в одно чувство, которое распространяется до кончиков пальцев ног, заставляя их поджиматься.

Рис тяжело дышит, жадно наблюдая за мной. Он не двигается, пока ему не скажут.

— Сейчас, — шепчу я.

Рис приходит в движение. Он крепко держит меня за талию и вгоняет член в мою киску, пока я удерживаю игрушку на месте.

Несколько мощных толчков его огромного члена внутри меня, и я уже на грани собственного оргазма.

— Вот так, малыш. Вот так. Вой для меня. Дай мне этот узел.

Рис натягивает меня вниз прямо к основанию своего члена, которое уже набухает узлом. Я ахаю. Жжение от растяжения быстро расцветает волнами наслаждения.

Он запрокидывает голову и воет долго и громко. Звук вибрирует во мне, как и моя игрушка, и мы кончаем вместе столько бездыханных секунд, что у меня кружится голова, когда я прихожу в себя.

Я бросаю игрушку и падаю на его потную грудь. Его огромные руки обхватывают меня.

— Люблю тебя, малыш, — шепчу я.

Его ответ — рычание, но я понимаю его идеально.

— И я тебя.

КОНЕЦ

ОБ АВТОРЕ

Эми Райт — гордая любительница истории, гурман и трагичная поклонница дрянных реалити-шоу, непристойной романтики, хорошего вина и слишком большого количества тортов. Она любит героев, которые горят, тоскуют и (думают, что так и будет) погибают из-за того, что хотят своих женщин, и героинь любого описания!

Эми живет в Австралии со своим партнером (которого, к сожалению, зовут не мистер Райт) и их двумя маленькими детьми. Если у нее когда-нибудь выпадает свободное время между написанием непристойностей, преподаванием и материнской заботой, она читает, готовит, смотрит исторические документальные фильмы и мечтает о тех днях, когда международные путешествия снова станут реальностью!

1 Деятельность организаций запрещена на территории РФ.

2 Героиня цитирует отрывок из трагедии Шекспира «Макбет» (акт IV, сцена 1):

«Double, double toil and trouble;

Fire burn and caldron bubble.»

(Вдвойне, втройне труд и мука;

Пылай огонь, кипи, варись, кругом.)

В оригинале это заклинание ведьм, варящих зелье.

3 В данном случае Карен — это не имя сотрудницы ресепшена, а сленговое название для белой высокомерной женщины.

4 Feliz Navidad (с исп.) — С Рождеством! Праздничная песня Пуэрто-Риканского музыканта Хосе Фелисиано (1970 год)

5 Amnesty International (Международная амнистия) — это глобальное правозащитное движение, основанное в 1961 году. Организация фокусируется на защите прав человека по всему миру.

6 Архитектурные стили. Ремесленный стиль — популярный стиль домов в США начало XX века (особенно 1905–1930 годы). Признаки: низкая крыша с широкими свесами, открытые стропила, крытая веранда, натуральные материалы (камень, дерево), встроенная мебель, уютная «ручная» эстетика. Часто ассоциируется с бунгало.

Тюдорский стиль, или «Псевдотюдор» — подражание английской архитектуре эпохи Тюдоров (XVI век). Признаки: крутая скатная крыша, декоративная фахверковая отделка (перекрёстные деревянные балки на светлых стенах), высокие узкие окна, каменные или кирпичные элементы. В США был популярен в 1920–1940-е как символ статуса.

7 «Риск» — стратегическая настольная игра.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге