Безупречная репутация

Глава 1

Когда я открыла глаза, первой мыслью было, что мой менеджер переборщил с креативом для корпоратива. Над головой распластался потолок такой высоты, что на нем можно было бы разместить наружную рекламу целого жилого комплекса. А вместо привычного минимализма моей спальни я созерцала лепнину с пухлыми купидонами, целящимися в меня из луков с выражением лиц серийных убийц.

— Лизанька! Господи, Лизанька, душенька, приди в себя! Не пугай папеньку! — голос над ухом вибрировал, как старый холодильник.

Я повернула голову. Над кроватью навис мужчина. Бакенбарды — по три рубля пучок, взгляд — как у побитого спаниеля, и запах… Боже, от него пахло не парфюмом от Tom Ford, а какой-то смесью духов, краски и... табака! Чистого табака, запах которого я узнала лишь в поездке на Кубу.

— Так, — сказала я, и мой голос прозвучал как писк потревоженного бурундука. — Очень смешно. Вадик, это ты? Если это розыгрыш на мой юбилей, то предупреждаю: бюджет на твой отдел я сокращу до стоимости пачки сухариков. Вылезайте из-за штор! Где камеры?

Мужчина замер, его лицо вытянулось, став еще более похожим на грустную грушу.

— Дочка… Лизанька… Ка-ме-ры? Какие камеры, ангел мой? Ты о чем шепчешь? Это я, Платон Сергеевич, отец твой!

— Отец мой в Химках на даче огурцы закатывает. Пятьдесят шестую банку! — рявкнула я, пытаясь сесть. — Чья это шутка? Кто спонсор банкета? Если это конкуренты из «Медиа-Стар», то передайте им, что корсет — это уже перебор, это нарушение прав человека и Женевской конвенции! Снимите с меня этот панцирь, я дышать не могу! — я дёрнулась, и тут же в комнату, подпрыгивая, как мячик для пинг-понга, влетела девица в чепчике.

Она была такой субтильной и дёрганой, словно её только что достали из розетки.

— Эт-то что за будуар царя Гороха? — хмыкнув, огляделась я.

— Ой, барышня! Ой, Елизавета Платоновна, вы никак бредите! — вскрикнула тощая в чепце, выпучила и без того на выпучку глаза и выронила медный таз. Звук был такой, будто в моей голове решили устроить репетицию оркестра тяжёлого рока.

— Марфутка, тише ты, дура! — прикрикнул на неё «отец».

— Марфутка? Серьезно? — я расхохоталась, но смех перешёл в кашель. — Ребята, сценарий — дно. Китч. Лубок. Актерская игра на троечку. Где мой телефон? Мне нужно позвонить адвокату и в службу доставки еды, я от этого вашего «реалити» проголодалась.

В этот момент дверь распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли штурмом. В комнату ввалился молодой человек — холёный, с усиками, которые он, очевидно, подкручивал перед зеркалом. Но выглядело это вполне себе лампово для сего представления.

Вид у него был такой, словно он только что выиграл в лотерею и сразу же ее пропил.

— Очнулась наша спящая красавица! — провозгласил он, картинно прижимая руку к сердцу. — Лиза, душа моя, ты решила умереть прямо перед моим первым выходом в мужской клуб? Не комильфо, сестрица, совершенно не комильфо!

Я посмотрела на него с нескрываемым презрением. Мой опыт подсказывал, что паренёк далеко пойдет, если, конечно, не заплывет жирком.

— Ты ещё кто? — буркнула я, решив игнорировать его клоунаду. — Аниматор?

— Я? — он картинно обиделся, вопросительно глянул на остальных актеров, но собрался и продолжил: — Я твой обожаемый брат Николай! Для друзей — Коко, для тебя — источник всех жизненных мудростей и долгов. Что за дивный вид у тебя сегодня, Лизи? Словно ты увидела привидение или, упаси бог, счёт от портнихи.

Я не удостоила его ответом. В голове пульсировала мысль: «Они не раскалываются.». Если это розыгрыш, то актёры — просто маньяки системы Станиславского.

— Хватит! — я сорвала с себя тяжёлое одеяло. — Шоу окончено. Я ухожу. Где моя одежда? Мое пальто? Мои сапоги?

Я вскочила с кровати, ожидая привычной одышки и тяжёлого колыхания своих законных ста двадцати сантиметров в бедрах. Но тело было… странным. Оно было лёгким. Слишком лёгким. Я словно не шла, а летела, едва касаясь босыми ногами пушистого ковра с восточными узорами. Мой путь к выходу преградило огромное зеркало в тяжёлой золоченой раме. Я остановилась перед ним, собираясь поправить прическу и выдать финальную гневную тираду. Слова застряли в горле. Из зеркала на меня смотрело… существо.

Это была девушка. Лет восемнадцати. Бледная, как свежевыстиранная простыня, с огромными испуганными глазами цвета крепкого чая. По плечам рассыпались густые каштановые волосы и была - о боги! - шея! Настоящая длинная шея, а не тот переход от головы к плечам, который я привыкла маскировать шарфиками от Hermes.

Я подняла руку. Существо в зеркале повторило движение. Я потрогала свою талию — руки почти сомкнулись. В той, прошлой жизни я была «женщиной в самом соку», «приятной полноты» и «обладательницей грандиозного харизма-фактора». Здесь же я была тонкой, как тростинка, которую забыли полить.

— Мать твою… — прошептала я. — Это что, фильтр такой? Глубокая ретушь в реальном времени?

Я подошла вплотную к стеклу, едва не коснувшись его носом. Никаких пикселей. Никакой сетки. За кожей пульсировала живая жилка.

— Лизанька, что с тобой? — Платон Сергеевич подошёл сзади, его лицо в зеркале выглядело до ужаса реальным. — Ты словно себя не узнаешь.

До меня начало доходить. Медленно, как осознание того, что ты провалил тендер всей жизни. Все эти сказки про попаданцев, над которыми я подтрунивала, потягивая просекко в офисе… они были не сказками. Они были инструкцией по эксплуатации, которую я не удосужилась прочитать.

— Лизи, ты так смотришь на зеркало, будто ждёшь, как оно молвит, что ты на свете всех милее, — подал голос Коко, развалившись в кресле и бесцеремонно вертя в пальцах серебряную щетку для волос.

В этот момент из тени угла вышла еще одна фигура. Девушка чуть старше той, что отражалась сейчас вместо меня в зеркале, в строгом, почти закрытом платье. У неё было лицо человека, который знает, где зарыты все трупы в этом доме, и лично подписывал счета за лопаты.

— Елизавета Платоновна, вам не стоит так резко вставать, — сказала она холодным, идеально поставленным голосом. Это была не прислуга. Вернее, она играла не прислугу! Это был кто-то рангом выше. — Доктор предупреждал об опасностях приливов крови к голове после обморока.

— А это кто?

— Это же Софья, — растерянно моргнул отец. — Софья Дмитриевна, твоя подруга и… ну, ты же сама просила, чтобы она пожила у нас после смерти её родителей. Она же тебе как сестра!

Я посмотрела на Софью. Та ответила взглядом, в котором читался недюжинный интеллект и лёгкое подозрение. Понятно. Напарница, или как там назывались эти приживалки, с которыми девушки вечно мотались, дабы, упаси Господь, не быть замеченной наедине с мужчиной. Кроме прочего, мне она показалась единственным вменяемым человек в этом дурдоме. Не считая, конечно, меня. Ну… если это Шапито на минималках действительно окажется другим веком.

— Так, — я глубоко вдохнула, стараясь не лопнуть в корсете. — Давайте проведём короткую летучку. Значит, я — Лизавета?

Все кивнули настолько синхронно, что я чуть не заржала в голос.

— Это — мой отец с бакенбардами. Это — брат-паразит Коко. Это — Софья, совесть нашего дома. А там, в дверях дрожит Марфутка, которая явно ждёт, что я сейчас превращусь в оборотня. Правильно?

— Лизи, ты сегодня на редкость… лаконична, — хмыкнул брат. — И где ты набралась этих странных слов? «Летучка», «паразит»… весьма оригинально.

Я заставила себя сесть обратно на кровать. Паника — плохой советчик. Если я действительно в прошлом, в теле восемнадцатилетней дворянки с отрицательным балансом веса и, подозреваю, таким же балансом в банке и правах, то качать эти права сейчас — прямой путь в «жёлтый дом». А там мне мой язык не поможет, там из приятного только смирительная рубашка из натурального хлопка. Нужно разобраться.

— Как меня зовут полностью?

— Елизавета Платоновна Вторая! — со всей серьезностью ответил «батюшка».

— Вторая? — удивилась я, поскольку имя Елизавета я носила все свои почти пятьдесят лет, а вот фамилия моя была «Первая». Да, родители мои – те ещё шутники. Но в жизни это имя очень помогало и даже давало понять, что шутки со мною – плохая затея!

— Значит, братец мой – Николай Второй? — внутри меня назревал такой хохот, что сжимавший туловище корсет уже не выдерживал.

— Всё так, — вставила Софья, всё ещё присматриваясь ко мне, как к диковинной зверушке.

Из чего я сделала выводы, что надо сбавить обороты, а то не доживу до полного выяснения вводных: увезут лечить током и ледяной водой. Хотя… тока тут может ещё не быть!

— А год сейчас… какой? – спросила я вкрадчиво.

— Одна тысяча восемьсот пятидесятый, — пролепетал «батюшка».

В голове проскакали даты, и я, боясь ошибиться, предположила все же, что время Николая Первого… Значит, семейка тоже с «изюминкой»…

— Через пару Александров, ты, Николашенька, очумеешь от удивления, — прошептала я себе под нос. — Если это, конечно, не сумасшествие или… кома, в которой нахожусь сейчас под забористыми препаратами.

Я почувствовала, что у меня начали трястись руки...

— Выйдите все, — сказала я тоном, которым обычно закрывала совещания по кризисному пиару. — Марфутка, ты останься. Будешь работать моим поисковиком.

— Кем-кем, барышня?! — пискнула горничная, роняя на пол полотенце.

— Обучать буду на ходу, — отрезала я. — Папенька, Коко, Софья , идите по своим делам. Жива я и, вроде даже, здорова. Помоги корсет снять, Марфа, а то не вдохнуть, как говорится, и не… это.

Отец, выглядящий так, словно его только что помиловали, поспешно потащил Коко за рукав к выходу. Софья задержалась в дверях на секунду, окинула меня долгим взглядом и молча кивнула. Она мне уже нравилась. Редкий тип понимающего зрителя.

Когда за ними закрылась дверь, я повернулась к зеркалу и подмигнула своему новому отражению:

— Ну что, Лизавета Вторая, — прошептала я, — посмотрим, как девятнадцатый век прожуёт и переварит современную акулу!

Глава 2

Весь остаток дня я провела в режиме «энергосбережения», который больше напоминал глубокую депрессию. Забаррикадировавшись в своей комнате, напоминающей больше филиал Эрмитажа с запахом нафталина. Состояние «не в своей тарелке» сменилось состоянием «не в своем теле». Это пугало меня до икоты.

Единственным источником связи с реальностью стала Марфутка. Слава богу, девочка оказалась настоящей информационной сокровищницей: из тех, кого в моем агентстве называли «сливными бочка́ми». Стоило мне просто кивнуть, как она включала режим радиовещания без пауз на рекламу.

— Ой, барышня, ну и напугали вы нас! — причитала она, яростно взбивая подушки. — Аккурат на крыльцо вышли, а под утро-то подморозило: гладь, как зеркало! Вы только ножку занесли, а юбки-то тяжелые, бархат-с… И как ахнетесь! Затылком прямо о гранит. Папенька ваш чашку с чаем выронил, так и стоит теперь в столовой пятно, ничем не вывесть.

Я слушала поток информации, лениво перебирая пальцами кружево на сорочке. Тело было чужим, как арендованный костюм, который тебе явно мал в плечах, но велик в талии.

— Марфуш, — подала я голос, стараясь попадать в тональность кисейной барышни, — а напомни-ка мне… вот чисто для проверки твоей памяти, как мы тут вообще живем? Кто в доме главный, а кто на подхвате?

Марфутка на секунду замерла с наволочкой в руках, округлив глаза:

— Ой, барышня, неужто всё из головы вылетело?

— Проверяю тебя, говорю же! — отрезала я тоном начальника отдела кадров. — Стану я из-за какого-то льда всё забывать. Давай, не отвлекайся.

Марфутка облегченно выдохнула и застрочила еще быстрее. Из её болтовни я выудила, что мы — дворяне «средней руки, с уклоном в левую нижнюю». Что матушка скончалась, оставив папеньку с газетой и двумя чадами - мной и этим Коко. И что дела наши, мягко говоря, пахнут керосином.

Когда голова более-менее перестала имитировать колокол, я совершила героический марш-бросок подоконнику. Уселась на него, поджав ноги. Странная и совершенно неудобная раньше поза стала настолько приятной и уютной на деле, что защемило в груди.

Петербург девятнадцатого века выглядел как очень дорогой, но не слишком чистый исторический фильм. Дорога, проходящая от дома метрах в десяти, была вымощена камнем, по которому с грохотом проносились кареты и пролётки. Лошади фыркали, извозчики орали что-то нечленораздельное, а прохожие кутались в шинели и пальто. Дом напротив монументален и мрачен, но на первом этаже жизнь била ключом. Над дверью красовалась вывеска с золочеными буквами: «Чайная торговля товарищества Высоцкого».

Люди входили туда с постными лицами, а выходили, прижимая к груди заветные свертки, и

«Маркетинг работает во все времена.» — цинично подумала я. Масштаб массовки впечатлял. Если это розыгрыш, то бюджет у него больше, чем у Олимпиады. Но главное доказательство было не за окном. Оно было здесь, под кружевной сорочкой. Я посмотрела на свой плоский — боже мой, по-настоящему плоский! — живот.

В той жизни я десять лет воевала с каждым лишним эклером, и эклеры обычно побеждали со счетом 5:0. Здесь же я была тонкой, как тростинка, изящной и… пугающе молодой. Кожа светилась так, будто её отфотошопили еще до рождения.

«Ну что ж, Лизавета, — сказала я своему отражению в тёмном стекле. — визуальный ряд у нас на пятерку. Осталось разобраться с контентом.».

Утро началось с экзекуции. Марфа влетела в комнату с энтузиазмом кавалерийского офицера перед боем. Умывание, причёсывание, облачение… Когда она начала затягивать на мне корсет, я поняла, почему женщины того времени постоянно падали в обморок. Это не мода, это пыточный инструмент для подавления политической воли. Да что там политической - любой воли вообще!

— Елизавета Платоновна, к завтраку извольте, — пропела она, втыкая последнюю шпильку мне в затылок. — Папенька и Николай Платонович уже за столом-с. Ждут-с.

«Ну, пошли в логово льва.», — решилась я, одновременно пытаясь справиться с тяжеленными юбками.

В столовой висела такая тишина, что было слышно, как муха бьётся о стекло где-то в соседнем квартале. Папенька Платон Сергеевич сидел во главе стола, печально глядя в тарелку с овсянкой. Коко вяло ковырял вилкой ветчину, выглядя так, будто его только что переехала конка. При моем появлении оба синхронно вскинули головы. В их глазах читалось ожидание: заору ли я снова про «камеры» и «адвокатов» или просто начну кидаться посудой.

Я мило улыбнулась — так, как улыбалась спонсорам, когда смета увеличивалась втрое. Или, наверное, если ты оказалась черт те где, и не представляешь, что делать дальше.

— Доброе утро. Прошу прощения за вчерашний… перформанс. Головой знатно приложилась, в глазах двоилось, вот и несла чепуху несусветную. Сейчас всё в порядке. Почти.

Папенька выдохнул так громко, что пламя свечи на столе дрогнуло.

— Слава богу! Лизанька, душа моя, мы так испугались. Доктор сказал: сотрясение мозга, покой нужен. Но ты, я вижу, бодришься?

— Бодрюсь, папенька, — я присела за стол, оценивая сервировку. Серебро тусклое, фарфор со сколами. Видимо, финансовая подушка превратилась в половую тряпку.

— Расскажите-ка мне лучше, как у нас дела. А то я из-за этого падения чувствую себя… дезориентированной. Чем живёт наше семейное гнездо?

Николай, которому действительно больше подходило дурацкое “Коко”, фыркнул, не поднимая глаз.

— Дебютом твоим оно живёт, сестрица. Который, судя по всему, откладывается до морковного заговенья, — малец, по всей видимости, пользовался мягкостью отца и встревать в разговоры не то что любил, а не мог вовсе без своих «пяти копеек».

Отец нахмурился и отставил чашку. Он выглядел как человек, который всю жизнь пытался построить храм, а в итоге построил карточный домик и теперь не дышит на него, чтобы не рухнул.

— Дела, дочка… — он замялся. — Дела идут своим чередом. Газета наша «Светский Петербург» всё так же востребована… в определенных кругах.

— В кругах тех, кому нечем растопить камин? — не удержалась я. — Папенька, давайте на чистоту. Я, конечно, «головой ударилась», но не до стадии амнезии и полной потери мозга. Издание убыточно?

Платон Сергеевич вздрогнул и глянул на меня с большим удивлением. Судя по его лицу, слово «убыточно» в этом доме было сродни матерному.

— Ну… как тебе сказать. Объявления о продаже подержанных карет и некрологи приносят не так много, как хотелось бы. Но это моё детище, душа моя! Я ведь каждый номер собственноручно вычитываю…

Я смотрела на него и видела классический тип «клиента-идеалиста». Добрый, образованный, бесконечно наивный человек, который думает, что качество продукта гарантирует продажи. Ага, щас. В 2024-м он бы вёл блог про бабочек с тремя подписчиками и искренне удивлялся, почему рекламодатели не стоят в очереди.

— И в чём главная беда? Кроме отсутствия креатива? — спросила я, деловито намазывая масло на булку. Корсет заскрипел, протестуя против углеводов. Я в очередной раз прикусила язык: вот ведь дура: никак не могу следить за ним и не вставлять эти слова из моей привычной жизни.

— Беда в том, Лиза, — подал голос Коко, — что Аркадий Викторович Столпянский, наш дорогой совладелец, больше не хочет быть «совладельцем». Он хочет быть хозяином. Или получить свои деньги назад. А денег, как ты понимаешь, нет. Даже на мои новые перчатки.

— И много мы ему должны? — я подняла бровь. Отец побледнел.

— Всю газету, дом и, боюсь, твое приданое, которого и так… хм… негусто. Он настаивает на возврате долга до конца сезона. Или…

— Или? — я чувствовала, как во мне просыпается азарт. Старая добрая схема: рейдерский захват через долговые обязательства?

— Или свадьба, — тихо закончил Платон Сергеевич. — Он настаивает объединить капиталы и… судьбы. Лиза, он человек почтенный, состоятельный. Немолод, конечно, но…

Я чуть не подавилась булкой. Во-от оно что. Классика жанра. Слияние и поглощение в самом буквальном смысле. Но вторым элементом так называемого слияния душ и тел в этой семье могла быть… только я!

«Так, Лизавета Первая-Вторая, — подумала я, глядя на поникшего отца. — Перед тобой совершенно непрактичный мужик, владеющий СМИ в центре культурной столицы. И хищник, который хочет прибрать это СМИ к рукам, прицепом забрав тебя в качестве мебели. И хорошо, если мебели, а не инструмента для своих похотливых стариковских желаний! Издательство? Это же золотая жила! Да я из этой газетёнки сделаю такой холдинг, что Столпянский сам мне за рекламу приплачивать будет!».

— Папенька, — сказала я, вытирая губы салфеткой. — Не надо меня продавать. Считайте, что мой ушиб головы открыл у меня чакру… то есть дар предвидения и управления массами. Газета не умрёт. Мы сделаем из нее «Светский Петербург», который будут читать «под одеялом» даже в Зимнем дворце.

Отец посмотрел на меня так, будто я предложила ему слетать на Луну на паровозе. Коко прыснул в кулак. А я почувствовала, как внутри меня начинает работать привычный мотор. Пятидесятый год махрового века? Отлично. Здесь нет интернета, зато полно людей с грязными секретами и потребностью в чистоплотной репутации.

Двери столовой отворились, и в комнату вошла Софья. Если бы в моем времени существовал

— Доброе утро, — голос прозвучал, как удар серебряной ложечки о хрусталь. Никакой суеты, никакой Марфуткиной прыти. Она присела на край стула, расправила салфетку и внимательно посмотрела на меня. В этом взгляде было рентгена больше, чем в современном томографе.

— Лиза, душенька, — Софья едва заметно улыбнулась одними уголками губ. — Вижу, румянец вернулся. Мы все вчера не находили себе места. Надеюсь, временное помутнение рассудка осталось в прошлом?

Я неопределенно хмыкнула, сосредоточенно ковыряя вилкой омлет, который здесь называли как-то иначе, но на вкус он был вполне съедобным.

— Сонечка, я в полном порядке, — ответила я, примеряя на себя амплуа «послушной девочки». Голос всё ещё казался мне чужим, но я уже начала к нему привыкать, как к новому интерфейсу в смартфоне.

— Это похвально, — кивнула Софья, бросив короткий взгляд на Платона Сергеевича.

— Сейчас не время для девичьих обмороков и капризов. Ты должна послушать отца. Нам всем… — она сделала крошечную паузу. И я кожей почувствовала, как под этим «нам всем» скрывается её личный страх за завтрашний день, — …нам всем будет спокойнее, если ты вникнешь в дела и поможешь сохранить то немногое, что осталось от семейных активов.

Я посмотрела на неё поверх чашки.

«Логично, дорогая.», — подумала я про себя.

Софья была умна. Она прекрасно понимала: если газета «Светский Петербург» окончательно превратится в туалетную бумагу для извозчиков, её собственное положение «подруги-наперсницы» при богатом доме лопнет, как мыльный пузырь. А идти в гувернантки к каким-нибудь купчатам ей явно не улыбалось. Там масло на хлеб мажут не так густо, да и манеры хромают.

— Я всё выслушаю, Софья. Не беспокойся, — кротко сказала я, стараясь не заржать от собственной праведности. — Папенька как раз собирался ввести меня в курс дела.

Софья удовлетворенно кивнула и принялась за свой тост. А я подумала, что из этой женщины вышел бы отличный финансовый контролер. Жёсткий, неподкупный и чертовски мотивированный чужим разорением.

Когда отец, а следом и Софья, воспитанная в уважении к хозяину дома, вышли из-за стола и покинули столовую, я решила взяться за второго по глупости обитателя этого дома. Правда, надежда была, что дело в его возрасте, и со временем этот молодой человек станет умнее, надежнее. Не хотелось стыдиться своего собственного брата, раз уж судьба распорядилась вот так!

— Коко, — я повернулась к брату, — твои перчатки подождут. После завтрака расскажешь мне всё, что знаешь о Столпянском. В деталях. Его любовницы, его долги, его любимый сорт табака.

— Лиза, ты пугаешь меня. Откуда я это узнаю? В обществе принято говорить только о том, что на виду! Да и ты! Ты приличная девица, и говорить с тобой о сплетнях - моветон! — пробормотал Коко.

— Привыкай, братец. Это называется: стратегия захвата рынка. И коли ты любишь светскую жизнь, то лучше слушать во все уши и смотреть во все глаза, иначе мир покажется тебе несправедливым и грубым уже очень скоро.

Я встала из-за стола, ощущая странную лёгкость. Быть молодой и стройной — это бонус. Быть умной и опытной — это оружие. А быть Елизаветой Второй в городе, который ещё не знает, что такое чёрный пиар — это просто подарок судьбы.

___________

* конка - конный трамвай.

Глава 3

Этот день моей новой жизни начался с того, что я официально объявила войну корсету. Точнее, мы заключили временное перемирие: он не ломает мне ребра, а я не пытаюсь «прирезать» его кухонным ножом. Поэтому несколько минут воющую, как собака Баскервилей, Марфу я убеждала не затягивать его до посинения. Она сдалась, когда я намекнула, что и без того голова кружится, а если умру, виноватой будет она.

Весь день я посвятила промышленному шпионажу в масштабах отдельно взятого частного владения. Если верить выпискам из моей памяти, которые загружались крайне медленно, как через роутер в подвале, наш особняк на Кирочной был вещью статусной, но изрядно поношенной.

Двухэтажная махина с лепниной, которая местами напоминала осыпавшуюся с прыщей пудру на лице стареющей кокетки. Внутри — анфилады комнат, в которых можно было бы разместить три коворкинга и небольшую дизайн-студию. Но сейчас здесь гуляли только сквозняки и запах мастики. Ковры были заметно потёрты, хоть и чисты. Вазы, давно не видевшие цветов, расставлены хаотично, словно только ради того, чтобы не стоять кучей на подоконнике.

Я вышла во двор. Осень начиналась красивая, золотая. Первые морозцы по утрам еще не сделали траву серой и осклизлой. Редкое в Петербурге солнце по утрам щедро лило свои лучи до обеда, и этого доставало, чтобы не погрузить конец лета в хтонь и мрак.

За домом обнаружились конюшни. Огромные, добротные, пахнущие сухим сеном и застарелым навозом — ароматом, который в этом времени, видимо, заменял запах выхлопных газов премиальных авто. Конюшня была рассчитана на добрый десяток лошадей, эдакий подземный паркинг для элиты. Но в стойлах сиротливо переминались с ноги на ногу всего две животинки: каурая кобыла с грустными глазами и какой-то пегий мерин, посмотревший на меня с таким сочувствием, будто знал состояние нашего банковского счета.

Конюх с мальчишкой лет десяти, которых я увидела, явно были единственным персоналом в конюшне. И, судя по взгляду на меня, совсем не переживали, что я о них подумаю. Скорее всего, они уже подыскивали местечко понажористее, чем наше семейное гнёздышко.

«М-да, автопарк явно поредел.», — отметила я про себя, выходя за ворота. Петербург обдал меня сыростью и шумом. Я стояла у кованой ограды, впитывая эпоху, как сухая губка — коньяк. Мимо протарахтела пролётка. Извозчик в заношенном армяке смачно сплюнул на мостовую.

Поразило меня и то, что некоторые, кажется, совсем незнакомые слова, названия вещей всплывали в моей голове так скоро. Да, я была серой мышью, «синим чулком» с самого детства – книги меня интересовали куда больше людей и тем более развлечений. И это дало мне огромный багаж знаний. Хорошая память и умение разговаривать, в нужном месте вставить нужное слово, а то и шутку — привлекают куда больше, чем накачанные губы, если всё, что тебе требуется – сотрудничество, а не брак.

Дамы в необъятных кринолинах плыли

— Лиза! Ты с ума сошла? — Голос Софьи разрезал воздух, как скальпель. — Без шляпки! Без сопровождения! Прямо у ворот! Ты хочешь, чтобы завтра весь город обсуждал, как дочь Платона Сергеевича окончательно лишилась рассудка после падения?

Я медленно обернулась. Софья стояла за моей спиной, скрестив руки на груди. В её позе было столько властности, что я невольно сделала вывод: прежняя Лизанька была редкостной рохлей, комнатной фиалкой, которой можно было указывать даже направление выдоха.

— Сонечка, — я улыбнулась своей самой «профессиональной» улыбкой, от которой у моих подчиненных в прошлой жизни обычно холодели ладони, — во-первых, не кричи. У меня всё ещё мигрень, а твой ультразвук её не лечит. Во-вторых, не переживай так за мою репутацию. Она — дама капризная, привыкнет.

Софья поперхнулась воздухом. Её идеальные брови взметнулись к челке.

— Не кричать? Лиза, я лишь забочусь о тебе…

— Заботься потише, дорогая. Я просто вышла подышать воздухом. Иди, я скоро вернусь.

Я оставила подруженьку в состоянии когнитивного диссонанса. Внутри меня ликовал маленький внутренний антагонист: первый раунд за мной. Софья была полезна как контролер, но роль «мамочки» в моем сценарии вакантна не была.

Обед прошёл в гробовой тишине. Папенька сосредоточенно изучал газету, а после - тарелку с супом, Софья демонстративно молчала, поджав губы, а Коко… Коко не было. Его стул сиял пустотой, как дыра в нашем семейном бюджете.

Ужин повторил диспозицию, только Платон Сергеевич выглядел еще более помятым и мрачным, а Софья — еще более праведной. Разговора не получилось: все были погружены в свои мысли, отвечали односложно, нехотя, хоть и пытались играть в тёплые отношения. Я, как никто, знала, что количество денег на счёте прямо пропорционально атмосфере в доме. Заботы и долги угнетают, а шанс оказаться содержанками унижает сильнее всего. В этом наши взгляды с папенькой совпадали идеально. И теперь я знала: куда нажимать и где подкрутить, чтобы он принял правильное решение.

Выходить замуж мне хотелось лет в тридцать, и то: позже я списывала это желание на гормоны, буйно расцветшие в моей голове из-за природного процесса в организме. Но, присмотревшись к тройке претендентов, на тот момент крутившихся рядом, здравомыслием победила природу.

Мне потом говорили, что я не там искала. Но даже мой просчитывающий всё и вся мозг не был лишен романтики. Я искренне верила, что браки заключаются на небесах и нужен тот самый первый взгляд, задержанный вздох, нужно, чтобы сердце пропустило удар, когда я увижу того самого, предопределённого мне небом и судьбой.

Поэтому брак с папенькиным врагом сейчас рассматривала в самую последнюю очередь.

Я легла спать, но сон не шел. Мне нужен был Николай. В любом бизнесе нужен человек, который знает, где в этом городе подают лучшие сплетни и кто с кем спит в обход приличий. Мой брат был идеальным кандидатом на роль отдела инсайдов.

Около четырех утра, когда сон, наконец, начал смеживать мои веки, дом вздрогнул. Послышалась возня, приглушенный мат и звук падающей подставки для тростей. Я накинула халат — это чертовски тяжелое, густо испещренное золотой вышивкой сооружение из бархата, и вышла в коридор. Коко или Николай Платонович, если официально, пытался штурмовать лестницу. Его цилиндр съехал на затылок, галстук напоминал побеждённую змею. А от амбре, распространявшегося по дому, можно было бы заправить небольшой дирижабль.

— О-о, Лизавета… — он замер, сфокусировав взгляд на мне. — Ты чего… не спишь? Бессонница после … этого… штурма гранита головой?

Я схватила его за локоть и, несмотря на попытки «брата» изобразить вольную перелётную птицу, затащила в свою комнату. Усадила в кресло, где он тут же обмяк.

— Так, Коко, — я присела напротив, проигнорировав правила приличия, — пьяному нотации читать не буду, это скучно. У меня к тебе деловое предложение.

— Предложение? — он икнул. — Ты хочешь, чтобы я… купил тебе новых лент? Лиза, казна пуста… Я пью, пока мои друзья угощают меня, но скоро это прекратится… к моему ве-ли-ко-му сожалению.

— Забудь про ленты. Мне нужны сплетни. Самые грязные, самые свежие. Кто в Петербурге сейчас на грани позора? У кого из тузов репутация трещит, как корсет после обеда? О ком шепчутся в кулуарах клубов, где ты спускаешь чужие деньги?

Николай внезапно протрезвел: ну, насколько это возможно для человека, наполовину состоящего из шампанского. Он посмотрел на меня, как на говорящую собаку.

— Лиза… ты ли это? Какие сплетни? Зачем тебе эта грязь?

— Затем, братец, что твоя веселая жизнь стоит денег. А денег у папеньки осталось только на то, чтобы купить веревку и мыло. Если мы не превратим нашу газету в главный рупор истины… или хотя бы очень правдоподобной лжи, то через месяц ты будешь играть на гармошке у Казанского собора.

Коко почесал переносицу, и в его глазах зажегся огонек азарта.

— Ну… я не умею на гармошке… — протянул он. — Есть один полковник… Его жена вчера сбежала с учителем фехтования, но официально «уехала на воды». А еще Шелестов… Евгений Шелестов. О-о, там такая история, Лиза, что твои уши покраснеют. Чего это я разоткровенничался… с девицей? — Коко вдруг покраснел и уставился на меня виноватым взглядом.

Я вытащила из ящика стола карандаш и клочок бумаги.

— Поверь, я знаю о жизни людей куда больше твоего. Одно дело молчать о своих знаниях, братец. А совсем другое – использовать их. Нам сейчас не до приличий, знаешь ли. Думаешь, мой муженёк станет вас содержать? Да ни за что! Такие акулы умеют считать деньги, и с тобой, как с содержанкой, очень быстро перестанут общаться друзья, а жениться тебе придётся на вдовушке с тремя детьми и её вечной мигренью. Такой жизни хочешь?

— Нет, — совершенно уже трезвым и вполне оценивающим свои шансы тоном ответил Коко. В его взгляде читалось, что он именно сейчас представляет свою будущую жизнь. И от таких перспектив впадает все в большее уныние. Я порадовалась, что нащупала самую главную мотивацию братика.

— Шелестов? Продолжай, Коко. Считай, что ты только что прошел собеседование на должность главного репортёра. Выкладывай всё.

Город за окном всё еще спал, но в моей комнате только что зародился первый отдел сбора данных «Петербургского пиар-агентства Лизы Второй». И, судя по загоревшемуся лицу брата, наша организация обещала стать легендарной!

Глава 4

Утро в Петербурге — это всегда соревнование между сыростью, серостью и запахом свежеиспечённых калачей из лавки на углу. Последний, к слову, проигрывал.

Я сидела за столом в столовой, стараясь сохранять осанку, подобающую дворянке, и одновременно не заснуть прямо в тарелке с овсянкой. Напротив меня устроился Коко. Вид у него был такой, будто его всю ночь жевали, но так и не решились проглотить. Глаза припухли и не выражали сейчас ничего.

Он смотрел на меня поверх кофейной чашки — долго, не мигая, с таким выражением, будто пытался разглядеть в привычном интерфейсе сестры вредоносное программное обеспечение.

— Лиза, ты вчера… хм… была весьма конкретна под утро, — наконец прошептал он, наклонившись, пока отец с Софьей обсуждали погоду и почему-то цены на недвижимость. — Ты всегда так крепко хватаешь людей за лацканы, когда хочешь поговорить о светских сплетнях?

Я мило улыбнулась, откусывая кусочек поджаренного хлеба.

— Привыкай, Коко. Жизнь — субстанция переменчивая. Чтобы в ней закрепиться, нужна твёрдая рука. Ты со мной? – по-свойски поинтересовалась я. Мне сейчас верный помощник был нужен сильнее, чем воздух. А я боялась, что, протрезвев, Коко отступит, сдаст позиции.

— Еще бы! Я даже не страдал головными болями сегодня, поскольку протрезвел от нашей беседы, сестрица. И как такое могло прийти в твою светлую голову… Ах, точно, это твоё падение. Вероятно, чтобы и мне начать видеть жизнь иначе, надобно приложиться к порогу. Наверное, этим я и займусь сразу после обеда, — настроение у Николая было отменное.

И самое главное, он не передумал. Это было единственным, что меня сейчас радовало. Если не считать наличие талии и шеи у моего нового тела.

Отец, сидевший во главе стола, объяснял Софье, что переезд в Москву, возможно, был бы полезен всем нам. Платон Сергеевич за последние сутки словно уменьшился в размерах. Он как-то весь «скукожился» — идеальное слово из моего лексикона XXI века, которое здесь еще не изобрели, но явление уже вовсю процветало. Он был замкнут, как сейф со сломанным кодом, и излучал такую меланхолию, что даже сливки в кувшине, казалось, вот-вот прокиснут.

Софья же, напротив, была наэлектризована. Она сидела по левую руку от отца, прямая, как инквизиторский столб, и её безмолвное неодобрение в мою сторону ощущалось кожей.

— Я считаю, нам нужно бороться, а не искать пути к отходу. К слову, как я понимаю: пути к отходу у вас готовятся без меня? Сразу после того, как мной рассчитаются за долги? – не смогла промолчать.

Но сразу об этом пожалела: отец глянул на меня с такой горечью, что захотелось встать и, извинившись, обнять мужчину.

— Лизанька, — прошипела Софья тем самым тоном, которым обычно зачитывают смертные приговоры или сообщают об отсутствии скидок в «Глобус Гурмэ», — мне кажется, твоё падение… хм… высвободило в тебе некие черты, которые раньше ты благоразумно держала при себе. Твоё самовольство вчера и сегодня… оно расстраивает папеньку. Ты стала резка, позволяешь себе суждения, не подобающие твоему возрасту.

Я почувствовала, как под столом Софья нашла мою коленку и выразительно на неё надавила. Видимо, это был сигнал: «заткнись и сиди ровно!». Но я никогда не ждала смены погоды. В моём характере было если не разогнать облака, то уехать туда, где солнечно и сухо.

— Папенька, — я игнорировала Софью, глядя прямо в усталые глаза отца, — о чём вы так сильно переживаете? Давайте без экивоков. Мы же семья.

Отец вздрогнул. Его серебряная ложечка с мелодичным звоном упала на скатерть. Он посмотрел на меня с таким искренним сожалением, что мне на секунду стало стыдно за свой напор.

— Лиза… деточка, — он тяжело вздохнул. — Как бы мы ни притворялись, в нашей жизни грядут перемены. И, боюсь, не те, о которых пишут в модных романах. Он замолчал, и тишина в столовой стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

Софья икнула — деликатно, почти аристократично, но взгляд её не оторвался от моего лица. Я читала мысли отца, как открытый пресс-релиз: он видел только один выход. Продать меня подороже, чтобы спасти газету, дом и Коко от публичного позора. В его мире женщина была активом. В моём она была тем, кто эти активы перераспределяет.

«Спокойно, Лиза. Только не сорвись на лекцию о феминизме: тебя здесь не поймут.», — приказала я себе. Я уже почти созрела для своего предложения, но тут Марфутка, влетевшая в столовую с видом человека, увидевшего конец света, пролепетала:

— Аркадий Викторович Столпянский! С визитом!

Без дальнейшего расшаркивания и приглашения, правил, которых я не знала, но все равно чувствовала, что они должны быть, в комнату вошел хищник.

Если бы сейчас в мире выпускался культовый журнал для мужчин, Аркадий Викторович красовался бы на обложке под заголовком «Как сожрать конкурента и не испортить маникюр».

Высокий, с безупречно подстриженной тёмной бородкой и глазами цвета крепкого кофе со льдом, он нёс в себе ту пугающую уверенность, которую дают только очень большие деньги и абсолютное отсутствие совести. Отец тут же «скукожился» до состояния изюминки. Он поднялся, рука его заметно дрожала, указывая гостю на кресло.

— Аркадий Викторович… какая неожиданность. Мы как раз…

— Оставьте формальности, Платон Сергеевич, чай, не чужие люди. У нас с вами столько общего: не один пуд соли, так сказать…— голос Столпянского был густым и маслянистым, как дорогой португальский портвейн. — Я зашел засвидетельствовать почтение Елизавете Платоновне. Слышал о досадном происшествии на крыльце.

Он повернулся ко мне, и я ощутила физический толчок. Он смотрел на меня не как на «милую Лизаньку», а с вполне отчетливым, неприкрытым вожделением коллекционера, который нашел на аукционе редкий, хоть и немного запылившийся экземпляр.

— Ну, как вы, душа моя? — он бесцеремонно взял мою руку и запечатлел на ней поцелуй, который длился на полторы секунды дольше приличия. Да, и этих правил я не знала, но хотелось после его “причастия” помыть место прикосновения.

— Жива, как видите, — ответила я, не отнимая руки, но и не отвечая на пожатие. — Голова гудит, но мысли, к удивлению многих, стали удивительно чёткими.

Он уселся рядом со мной, прислуга моментально организовала для него столовые приборы и горячий чай. Тут же вокруг засуетились отец и Софья.

— Скажите, Аркадий Викторович, а какие у вас еще интересы помимо нашей многострадальной газеты? Есть ли у вас… как бы это сказать… более прибыльные активы?

Отец поперхнулся чаем. Коко замер с куском булки во рту. Софья, отодвинутая от меня, больше не могла под столом выстукивать на моем колене морзянку, но взгляд ее максимально качественно передавал сообщение: «Прекрати немедленно, идиотка!».

Столпянский приподнял бровь. Мой вопрос о бабках явно не вписывался в его концепцию «беседы с невинной девой». Но шок быстро сменился азартным блеском в глазах.

— О, вы интересуетесь коммерцией? Неожиданно. Полагал, ваш круг интересов — это новые фасоны шляпок и… благотворительность.

— Деньги — это самая честная благотворительность, — парировала я, глядя ему прямо в зрачки. — Они позволяют помогать людям, не тратя время на фальшивые улыбки. Так что там с бизнесом?

— У меня есть хлопковые мануфактуры и кое-какое участие в железнодорожном строительстве, — он усмехнулся, присаживаясь напротив. — Вам это о чём-то говорит?

— Говорит о том, что у вас хороший инвестиционный портфель, — кивнула я, окончательно добивая окружающих использованием терминологии будущего. — Это внушает уважение.

Аркадий Викторович выглядел так, будто ему в чай внезапно добавили острый перец. Он был шокирован, но, черт возьми, ему это нравилось! Решив выбить его из колеи, я только усилила его интерес к себе. Это говорило о нашем госте только одно: он не гиена, он лев!

— Елизавета Платоновна, вы само очарование в своём новом амплуа, — он перевёл взгляд на отца. — Платон Сергеевич, я полагаю, нам не стоит затягивать. Зачем ждать? Свадьба в начале зимы была бы прекрасным решением всех… наших общих затруднений.

— Аркадий Викторович, — вкрадчиво начала я, подавшись вперёд, так, что наши лица оказались совсем рядом. — Зима — это так… суетно. Холода, метели, гости замёрзнут. Мы ведь почти не знаем друг друга. Вы же не покупаете акции… простите, долю в деле, не изучив отчётность? Давайте не будем торопиться.

Отец, почувствовав в моём голосе не страх, а какую-то новую, непонятную ему силу, робко вставил:

— Возможно… возможно, Елизавета права. До весны…

— А лучше до лета, — добавила я, ослепительно улыбаясь. — Летом в Петербурге такая чудесная атмосфэ-эра!

Столпянский резко поставил чашку на блюдце. Весь его лоск мгновенно испарился, обнажив сталь.

— Лето — это слишком долго, — отрезал он, и от такого голоса по комнате прошёл сквознячок. — Платон Сергеевич, вы ведь понимаете ситуацию. Векселя не ждут оттепели и приятной обстановки. Срок истекает. Либо свадьба в январе, либо к февралю вы будете искать жильё на окраинах. А ваша типография отойдёт мне за бесценок. Это мой ультиматум.

Он встал, поправил манжеты и посмотрел на меня. В его взгляде теперь было не только вожделение. Лев понял, что перед ним если не достойный противник, то прекрасная, сильная жертва, которая не сдастся в первую минуту, а заставит размяться, разогреть кровь, почувствовать себя охотником в полной мере. Я сама ошиблась в тактике. Стоило разыграть чахоточную и припадочную, склонную к болезням и депрессии инфанту, и тогда, возможно, ссылаясь на здоровье, удалось бы оттянуть на нужное время эту чертову свадьбу. Сама виновата!

— Даю вам неделю на осознание неизбежного счастья рядом со мной, дорогая Елизавета, — бросил он с уверенностью, поклонился отцу и вышел, не прощаясь. В столовой воцарилась тишина.

Отец закрыл лицо руками. Я понимала, что он сейчас чувствует: бессилие и унижение оттого, что не может обезопасить нас всех. И я его совсем не винила.

— Папенька, вы не отчаивайтесь. Есть у меня кое-какие идеи. И если они окажутся утопическими или не смогу их реализовать, то я соглашусь на брак. Не такой он уж и плохой человек, — чтобы подбодрить отца, соврала я.

Несчастных нам в этом доме не нужно. И если у меня есть хоть какие-то возможности успокоить близких, я это сделаю. Как делала всегда. Потому что люди, которые нас любят, не заслуживают боли.

Софья подвинулась и гневно засопела мне в ухо. А я сидела и думала: «Неделя. Семь дней на то, чтобы запустить в этом городе репутационную революцию. Вызов принят, господин мануфактурщик!».

Глава 5.

Вечер опустился серой шерстяной шалью, пропитанной запахом печного дыма и волглого воздуха. Я допила свой остывший чай, на вкус напоминающий теперь сено, и направилась в библиотеку. Настало время прощупать почву нашего семейного банкротства. Библиотека пахла старой бумагой и воском. В моём детстве так же пахла сельская библиотека, в которой я проводила с мамой почти каждый вечер. Было там что-то волшебное: будто впитывая этот запах, ты начинаешь понимать скрытое.

Я постояла несколько минут незамеченной, закрыв глаза и словно проживая еще раз счастливые минуты детства. Потом прикусила губу, чтобы вернуться в реальность, которая больше походила на сон.

Отец сидел в глубоком кресле, обложенный стопками газет, как инженер на груде чертежей рухнувшего моста. В свете масляной лампы его лицо казалось высеченным из серого камня — каждая морщина глубиной с каньон. Он подпёр голову руками и казался спящим.

— Папа, не спишь? — я тихо подошла и заглянула через плечо. Он вздрогнул, но тут же мягко улыбнулся, протягивая мне пожелтевший лист.

— Вот, Лизанька. Смотри. Это наш первый выпуск. Сорок второй год. Какой шрифт, какой набор! Я тогда верил, что мы станем голосом совести Петербурга. Мы освещали открытия, трезвонили о самых ожидаемых в столице балах…

Я взяла в руки «Светский Петербург». С точки зрения современного пиарщика — это была катастрофа. Верстка «вырви глаз», колонки текста длиной с Транссибирскую магистраль. И ни одного заголовка, способного заставить читателя хотя бы проснуться, не то что купить номер.

Но я смотрела на человека, который стал мне отцом, и чувствовала странный укол в груди. Он горел этим. Он был профессионалом-фанатиком: из тех, кто готов сдохнуть на рабочем месте, лишь бы шрифт ложился ровно. Я ведь и сама такая. В той жизни мой телефон не умолкал даже в душе, а стратегия продвижения захудалого бренда была для меня важнее личной жизни, которой, собственно, и не было. Семья? Дети? На эти темы я наложила вето еще в тридцать. Работа была моей единственной истинной религией.

И сейчас, глядя на Платона Сергеевича, я видела своё отражение: только почти три столетия назад, в мужском варианте и с бакенбардами.

— Красиво, пап, — я искренне коснулась его

Отец поник. Долго откашливался, и было понятно, что так он глушит слёзы. Но я молча ждала несколько минут, не мешая ему собраться.

— Всё, Лиза. Почти всё. Долг огромен. Если я отдам долю в типографии, это покроет только проценты. Нам придётся продать дом, дачу в Павловске… Коко останется без наследства, а ты… — он запнулся. — Контракт со Столпянским истекает в середине января. До января я должен вернуть как минимум шестьдесят процентов суммы. Остальные сорок можно протянуть по договору до апреля. Иначе — опись имущества и… долговая тюрьма.

— Четыре месяца, — я прикинула в уме: сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. — Отец, давай сделку. Ты даёшь мне карт-бланш на управление газетой и типографией. На эти четыре месяца. Если к середине января газета не выйдет в плюс и мы не закроем эти чёртовы шестьдесят процентов, я выйду за Аркадия Викторовича. Сама. Без истерик.

Отец посмотрел на меня как на умалишенную.

— Лиза, ты бредишь? Ты — барышня, выпускница пансиона! О каком управлении…

— Пап, — я перебила его своим фирменным «директорским» тоном, от которого у моих сотрудников в Москве подгибались колени. — Хуже уже не будет. Либо я спасаю семью, либо иду под венец исполнять роль трофея. Но иду уже с пониманием и выбрав этот путь сама. Дай мне шанс.

Он долго молчал, глядя на догорающую свечу, а потом просто махнул рукой — то ли от отчаяния, то ли от проблеска надежды.

— Хорошо. Делай, что хочешь. Всё равно мне погибать. Только вот и Столпянский должен согласиться на твоё пребывание в типографии, милая! Он хоть и не понимает в деле ни черта, и газета ему нужна исключительно для того, чтобы продвигать свою мануфактуру, но всё же!

— Нет, папенька. Погибших в этой войне не будет. По крайней мере, с нашей стороны! А вопрос с этим павианом сама решу, будь спокоен. Сейчас мне от тебя требуется профессиональная поддержка. Скажи, а сотрудники типографии… они ближе к тебе или к тому, кто им платит?

— Думаю, ты сама ответила на свой вопрос. Я даже не подозревал, что моя дочь обладает таким складом ума! — он обернулся и посмотрел на меня так, словно заговорил книжный шкаф.

— Ну, пара человек, которым можно доверять?

— Скорее, есть пара, которой вовсе нельзя довериться, дорогая моя, — грустно ответил отец.

Я вылетела из библиотеки и направилась в малую гостиную, где Коко меланхолично терзал струны гитары.

— Сдвинься, — я плюхнулась рядом. — Значит так, отдел новостей. Слушай задачу. Я беру газету на себя. Но официально я просто «помогаю папеньке с корректурой». На самом деле мы будем заниматься восстановлением репутации. Коко выронил медиатор.

— Чем? Лиза, ты что? Какая репутация?

— Дорогая, мой наивный брат. В этом городе куча людей с деньгами и подмоченным именем. Кого-то застали с чужой женой, кто-то проиграл казенные деньги, кто-то просто неудачно чихнул на балу у Великого князя. Мы будем предлагать им пакет услуг: статья в «Светском Петербурге», правильно поданные слухи через твоих друзей-повес и вуаля — человек снова рукопожатен. И за это они будут платить золотом.

Коко смотрел на меня очумевшими глазами.

— Так вот зачем ты про сплетни спрашивала… Ты… ты гений или дьявол, Лиза?

— Я пиар… я человек, поставленный на край обрыва, Коко. Это нечто среднее между гением и демоном. И хорошо бы тебе тоже научиться кусаться или хоть крепко держаться зубами за эту жизнь.

Уже в своей комнате я приказала испуганной Марфутке:

— Завтра утром отправишь записку Столпянскому.

Написала сама: «Елизавета Платоновна ждет вас завтра в половине первого в типографии.».

— Ой, барышня! Прямо в типографию? Одни? — Марфа задрожала, как осиновый лист.

— Не ори. Пойду с конвоем! С Софьей. Она у нас опытный надзиратель. Работай давай.

Утром я собиралась, как на битву при Ватерлоо. Корсет затянули так, что мой голос приобрел приятную хрипотцу роковой женщины. Платье выбрала серое, строгое, но с таким кроем, который подчеркивал, что я хоть и «тонкая как тростинка», но внутри у меня титановый стержень.

Я решила: раз Аркадию нравятся дерзкие штучки, он получит их сполна. Никакой кротости.

Софья всю дорогу в экипаже зудела над ухом, как надоедливый комар:

— Лиза, это неприлично! Женщина в типографии! Ты ведешь себя как… как эмансипированная особа! Папенька расстроится! Ты должна быть кроткой, если хочешь, чтобы он смягчился…

Я терпела ровно пять минут.

— Софья, а ты ведешь себя, как комар без хоботка. Жужжишь над ухом, а укусить не можешь. Закрой рот, — спокойно сказала я, глядя в окно на проплывающий мимо Невский. — Давай по фактам. Если я не выкручусь, папа разорится. Если он разорится, дома не будет. Мой муж — если я выйду за Столпянского — не обязан тебя кормить и одевать. Ты пойдешь на улицу или в гувернантки к купцам первой гильдии, где тебя заставят учить их недоумков французскому за медные гроши. Тебе оно надо?

Софья подавилась воздухом и икнула.

— В твоих интересах, — продолжала я, — чтобы я замуж НЕ вышла. Чтобы папа остался при деньгах. Так что: либо ты играешь за мою команду и изображаешь верную тень, либо проваливай прямо сейчас.

— Лиза… — она смотрела на меня с неподдельным ужасом и… уважением. — Откуда в тебе это?

Софья побледнела. Кажется, до этой «умницы» только сейчас дошел элементарный расклад сил.

— А до самой не доходило? — я усмехнулась. — Или тебе минимальные блага, типа овсянки и пары платьев в год, глаза застили? Включай голову, Соня. Мир меняется. Мы едем на войну за наше будущее.

Я отвернулась к окну. Петербург был прекрасен в своём мрачном величии. Кареты, стук копыт по брусчатке, крики разносчиков… Я видела историю вживую. И внутри меня разгорался такой азарт, какого я не чувствовала со времён своего первого миллионного контракта.

Пока Софья, обалдевшая от моего делового инсайда, переваривала услышанное, я прильнула к окну. Город проплывал мимо — величественный, строгий, полный тайн. Я чувствовала, как внутри меня закипает азарт. Репутация — это валюта, которая не обесценится ни при каком царе. И я собиралась стать главным банкиром в этом городе.

«Ну, Аркадий Викторович, — подумала я, поправляя перчатку. — Готовьтесь. Сейчас мы будем обсуждать не кружева, а

Глава 6.

Сентябрьское солнце светило ярко, но в тенях зданий уже притаился колючий холод Балтики, предвещающий скорые заморозки. Наша карета остановилась в районе Обуховского проспекта. Улица была забита лотками разносчиков, выкрикивающих цены на сбитень и калачи, а воздух пропитался густым коктейлем из запаха конского навоза, речной тины и… типографской краски.

Здание типографии — массивное, трехэтажное, из тёмного кирпича — смотрелось как суровый надзиратель среди жилых доходных домов. Напротив располагалась лавка колониальных товаров, откуда тянуло пряным ароматом кофе, и булочная, у которой толпились чиновники мелкого пошиба в потёртых шинелях. Это меня порадовало, поскольку выпечка и кофе для трудоголиков – основные ингредиенты поддержки жизненных сил.

Люди сновали мимо, сливаясь в пеструю массу: серые сюртуки, яркие платки кухарок, суетливые мальчишки-газетчики.

Аркадий Викторович Столпянский ждал нас на крыльце. Боже, если бы в моем веке он зашел в агентство, я бы продала его лицо любому бренду мужского парфюма за миллионы. Высокий, жилистый, с хищным разворотом плеч и взглядом человека, который привык брать города без боя. Он не был «сладким» красавцем — в его облике сквозила опасная животная сила. Отец на его фоне выглядел как хрупкий фарфоровый сервиз рядом с чугунным ядром.

Я вышла из кареты, намеренно не торопясь. Медленно оправила юбки, поправила крошечную шляпку и принялась изучать фасад здания с таким видом, будто оценивала его рыночную стоимость в биткоинах. Софья, стоящая рядом, едва заметно вздрагивала. Она смотрела на меня с нескрываемым ужасом: приличная барышня должна была сразу же потупить взор и присесть в реверансе, а я стояла, заложив руки за спину (насколько позволял корсет), и щурилась на кирпичную кладку.

Столпянский молчал. Он не бросился рассыпаться в комплиментах. Он просто наблюдал. Его молчание было тяжелым, как пресс, но я выдерживала паузу. В пиаре побеждает тот, кто первый заговорит по делу, а не тот, кто громче крикнет.

— Дивные сегодня погоды, Аркадий Викторович, — наконец произнесла я, слегка повернув голову.

— Надолго ли? Петербург — дама капризная. Давайте пройдемся? Мостовая здесь, конечно, оставляет желать лучшего, но воздух… бодрит, — он едва заметно усмехнулся одними уголками губ и подставил мне локоть.

Я сухо поблагодарила и оперлась на него. Рука была как стальной рельс. Когда мы пошли вдоль улицы, я почувствовала, как он внутренне подобрался. Шел он уверенно, по-хозяйски прижимая мою руку к своему боку. Я буквально физически ощущала, как из него исходит флюид собственника: «Моё. Куплено. Оплачено.».

Я резко остановилась и высвободила руку, делая вид, что хочу получше рассмотреть вывеску напротив. Софья тут же притормозила в паре шагов, нервно терзая кружевной платочек.

— Аркадий Викторович, я тут подумала… — начала я, глядя ему прямо в глаза. — Папенька в порыве чувств разрешил мне немного поиграть в дела. Женская прихоть, знаете ли. Хочу понимать, как рождается газета.

Столпянский замер. Секундная тишина — и вдруг он, закинув голову, расхохотался. Это был громкий, искренний смех человека, который услышал прелестную глупость.

— Поиграть? Лизанька, вы прелесть. Типография — это грязь, свинец и пот, а не салонные бирюльки.

— И всё же, — я не улыбнулась. — Будьте любезны, представьте меня сотрудникам. Как нового редактора. Совладельца, так сказать, в юбке.

Смех оборвался. Он прищурился, изучая моё лицо, словно искал трещину в маске. Моя наглость его не разозлила. Она его раззадорила. О да, я знала этот тип мужчин: им быстро приедаются покорные овечки, им нужен вызов, чтобы было кого ломать под себя.

— Ну что ж, извольте, — произнес он с опасной вежливостью. — Пойдёмте посмотрим на ваши новые «игрушки».

Внутри типографии пахло так, что у нормальной барышни тысяча восемьсот пятидесятого года случился бы мигренозный приступ. Скрежет станков, гул, запахи олифы и гари. Мы прошли в печатный цех. Здесь стояли огромные машины Кенига и Бауэра — чудовища из железа и пара, которые ритмично выплевывали листы бумаги.

Наборщики — люди с серыми, вымазанными свинцовой пылью лицами и натруженными руками, работали молча и быстро. Столпянский хлопнул в ладоши, перекрывая гул станков.

— Слушать всем! — рявкнул он. Коротко и доходчиво. — С сегодняшнего дня Елизавета Платоновна будет проводить здесь времени больше, чем положено девице. Она… хм… изволит интересоваться редакционными делами. Распоряжения исполнять, глупых вопросов не задавать.

Сотрудники замерли. Пожилой мастер в кожаном фартуке поправил очки и посмотрел на меня с таким выражением, будто я была инопланетным кораблем, приземлившимся посреди его цеха. Наборщики переглянулись, но под тяжелым взглядом Столпянского быстро уткнулись в кассы.

— Я ни черта не смыслю в буквах, — Столпянский повернулся ко мне, понизив голос до интимного полушёпота. — Но как совладелец, я готов передать узды правления в эти… девичьи ручки. Разумеется, под присмотром вашего батюшки. Развлекайтесь, Лиза. Но помните: в январе игрушки кончатся.

Когда мы вышли на свежий воздух, обратно к карете, я решила закрепить результат:

— Аркадий Викторович, раз уж я теперь «деловая женщина», — я выделила это слово ироничным тоном, — нам стоит немного оттянуть вопрос о венчании. Думаю, зима — идеальное время. Снег, белое полотно… новая жизнь. А пока я хочу вникнуть в дела. Ведь в будущем, когда мы будем сидеть у камина, я бы хотела обсуждать с вами не только фасоны шляпок, но и ваши успехи в делах.

Столпянский резко подошел ближе. Я увидела, как на его скулах заходили желваки. Атмосфера мгновенно накалилась. Внутри меня боролись ненависть и интерес, потому что именно такие мужчины были интересны мне в качестве врагов: они были мне ровней. И я не сомневалась, что он видит этот мой заинтересованный, хоть и спрятанный за приличием взгляд. Что он думал обо мне, я даже боялась представить.

— Думаю, Лиза, вечерами мы будем заниматься чем-то совсем иным, — его голос стал надтреснутым, густым, от чего по спине пробежал холодок, который никак не был связан с погодой. Грудь его вздымалась, как меха, и появилось что-то в воздухе между нами, напоминающее запах перед грозой.

Софья громко и демонстративно закашлялась, краснея до корней волос. Тема беседы явно вышла за рамки приличий.

— До встречи, Аркадий Викторович, — отрезала я и шагнула в карету. Когда лошади тронулись, я услышала его негромкий, но отчетливый голос вслед:

— Всё равно ты будешь моей, Лиза. Как бы ты ни оттягивала время. Но знай: каждым таким жестом ты только больше разжигаешь мой аппетит, птичка.

Софья тоже слышала его

— Это… это неслыханно! — взорвалась она. — Как он смеет так говорить? Как ты позволила ему… эти намеки! Лиза, ты понимаешь, что он за человек? Он же хищник! Он тебя в порошок сотрет!

Я откинулась на кожаное сиденье, глядя в окно, на проплывающие мимо доходные дома с их бесконечными окнами и тайнами. До меня доходило: этот мужчина не просто хочет жену, он хочет победу. Счастья с ним не будет. Он не партнер, он диктатор. Если я проиграю, он закроет меня в золотой клетке и будет наслаждаться моим сопротивлением до тех пор, пока я не сломаюсь. И это придало мне сил. Внутри зажёгся тот самый холодный азарт, который помогал мне выигрывать самые гиблые тендеры.

— Софья, успокойся, — спокойно произнесла я. — Теперь ты понимаешь, о чем я говорила вчера?

Софья вдруг затихла. Она посмотрела на меня долгим, непривычно трезвым взглядом. Все её жеманство и правильность куда-то испарились.

— Да, — прошептала она. — Теперь понимаю. Тебе нельзя быть его женой. Он… он страшен, Лиза. Раньше я видела только его состояние и манеры, а сегодня… сегодня я увидела его зубы.

Я усмехнулась.

— Наконец-то ты прозрела. Или наша вчерашняя беседа только-только дошла до твоего сознания? Решила все риски взвесить?

— Не обижай меня недоверием, — Софья покачала головой, и в её глазах блеснули слезы. — И не обвиняй в том, что я ищу только выгоду. Да, я боялась остаться ни с чем. Но сегодня я посмотрела на него твоими глазами… и мне стало по-настоящему страшно за тебя.

Я вздохнула и взяла её за руку.

— Вот и отлично. Значит, теперь мы в одной лодке. Нам нужно спасать газету. Это наш единственный шанс на свободу.

Софья молчала, переваривая услышанное, а я прильнула к окну. Петербург середины девятнадцатого века проносился мимо. Я видела кареты, слышала крики торговцев и чувствовала, как во мне растет новая Елизавета. Та, что больше не будет рохлей. Та, что заставит этот чопорный город играть по своим правилам. У меня есть четыре месяца. И бог свидетель: я устрою Столпянскому такой эмоциональный террор, что он сам запросит пощады!

Глава 7.

Очередной день моей жизни начался с того, что я чуть не придушила Марфутку. Причина была проста: в этом чертовом темном времени «быстро собраться и выбежать по делам» — это квест, сравнимый с подготовкой ракеты к запуску на Байконуре.

Пока меня затягивали, шнуровали, припудривали и навешивали слои шелка и жёсткого кринолина, я успела в уме составить три контент-плана и один антикризисный манифест. За завтраком атмосфера напоминала посиделки в холодильнике. Софья ела свой блинчик с таким видом, будто это была подошва старого сапога, а Коко, мой бесценный поставщик сплетен, подозрительно косился на мой дорожный костюм глубокого изумрудного цвета.

— Лиза, ты снова куда-то намылилась? — пробормотал он, отправляя в рот кусок ветчины. — Отец вчера весь вечер сидел сам не свой. Он, кажется, всерьёз поверил, что ты в типографии наведёшь порядок. Хотя я бы на его месте ставил на то, что ты просто хочешь перекрасить стены в лавандовый.

Мне нравился его запал, нравилось это подтрунивание друг над другом. Это то, чего мне искренне недоставало, когда погиб мой настоящий брат. Наверное, именно поэтому я умилялась, находясь рядом с Коко, представляя, что на его месте сейчас мой Алексей.

Семья значила для меня много, но лишь та её форма, которую я знала: дочь, сестра, сначала в какой-то мере, а потом и полностью – добытчик. И эта знакомая мне модель давала сил. Как только я представляла себя матерью семейства, женой хозяина дома или доброй и заботливой бабушкой, мне плохело. Казалось, я лезу в совершенно незнакомое мне пространство, занимаю чужое место. Я считала себя самозванкой, даже когда представляла себя невестой.

Одарив Николя взглядом императрицы, снизошедшей до ответа холопу, я напомнила о том, что теперь и у него есть обязанности:

— Николай, если ты продолжишь упражняться в остроумии, вместо того, чтобы отправиться сегодня в этот ваш «Клуб» и узнать, кто именно проиграл состояние в карты на прошлой неделе, я заставлю тебя переписывать колонку объявлений. Стены в типографии останутся кирпичными, а вот репутация нашей семьи скоро приобретет совершенно иной оттенок.

Отец, сидевший во главе стола, молча кивнул мне. В его глазах читалась смесь отчаяния и призрачной надежды. Он сдал мне ключи от своего мира, и я не собиралась возвращать их бесполезными.

— Софья, — обратилась я к подруге, — сегодня мы едем к мадам Жюли на Невский. Мне нужно обновить гардероб, — именно от Марфы я узнала, кто шьет мне платья и самое главное – сколько они стоят.

Нет, одежда у меня была, но теперь я решила и сама заказать то, что хочу, и выйти в свет, чтобы посмотреть на этот «прайд» своими глазами. Мне нужно было хоть какое-то погружение в реальность. Ведь сидя на диване, ты точно не узнаешь, что в воздухе запахло горячим!

Софья икнула.

— Лиза! У нас долги, о которых знает уже половина города, а ты собралась заказывать новые платья? Это… это пир во время чумы!

— Это мои личные хотелки, дорогая, — я отставила чашку. — Мы не можем идти на войну в обносках. Нам нужно выглядеть так, будто мы только что купили этот город, а не заложили его Столпянскому. Собирайся.

Через сорок минут наша карета катила по булыжникам. Петербург в сентябре был суров: ветер с Невы норовил сорвать шляпку, а прохожие кутались в шинели. Ателье мадам Жюли располагалось в престижном месте, но, войдя внутрь, я сразу почувствовала: здесь пахнет не только дорогим парфюмом и французским шелком, но и деньгами.

В торговом зале было пусто. Пара манекенов в готовых платьях и еще пара в брошенных за работой с недошитым подолом сиротливо стояли в углах. Из-за ширмы доносились приглушенные всхлипывания. Я жестом велела Софье остаться у входа и решительно отодвинула портьеру.

Мадам Жюли, статная женщина с идеальной осанкой, сидела на низком пуфике, закрыв лицо руками. На столе перед ней лежали закладные и книга, исписанная нервным почерком, в которой, видимо, велась бухгалтерия.

— Мадам, — мягко произнесла я, — я пришла заказать платье, но, кажется, мне стоит сначала заказать чаю для хозяйки.

— О, Елизавета Платоновна… Простите… Я… — она судорожно пыталась собрать бумаги со стола. — Дела… просто небольшое недомогание.

Я присела рядом, не дожидаясь приглашения. Окинула взглядом комнату: превосходные ткани, мастерски выполненные лекала, дорогая мебель. Но пыль на полках и отсутствие швей в соседней комнате говорили громче любых слов.

— Мадам Жюли, давайте без прелюдий. Я в этом бизнесе… Скажем так, я вижу симптомы. У вас пустой зал, долги по аренде и, судя по вашему лицу, отсутствие заказов на ближайший месяц. Что случилось? Что пошло не так?

Женщина шмыгнула носом, поражённая моей прямотой. Видимо, прежняя Лиза так не разговаривала.

— Графиня Бельская… — прошептала модистка. — Она заказала платье к последнему балу. Я работала три недели, выписала кружево из Брюсселя. А на балу… она порвала подол. А на следующий день, когда я отказалась признать свою вину, во всеуслышание заявила, что моя работа — «дешёвка, которая разваливается на ходу». Теперь вот уже пару месяцев ко мне никто не идет. Все боятся гнева графини и её длинного языка. Это конец, Лизавета Платоновна. Через неделю здесь будет лавка старьевщика.

Я улыбнулась. Это был классический кейс черного пиара. Графиня — лидер мнений, модистка — жертва хейта. Нужно было просто перевернуть доску.

— Значит так, Жюли. Вы сейчас вытираете слёзы и слушаете внимательно. У меня есть газета. У вас есть талант и, я уверена, то самое «испорченное» платье Бельской. Оно ведь у вас?

— Да… она прислала его назад с лакеем, отказавшись платить, — Жюли вытащила из кучи тряпок изумительное творение из пудрового атласа с разорванным боком.

Я осмотрела разрыв. Опытный глаз видел: это не нитки разошлись. Ткань была вспорота чем-то острым — кольцом или кинжалом. Умышленно. Значит, графиня не так уж и богата или чувствует возбуждение и азарт в момент, когда хоть немного играет в жизнь…

— О-о, это не небрежность, это диверсия, — констатировала я. — Жюли, вы хотите не просто выжить, а стать самой желанной модисткой сезона?

— Я… я не понимаю.

— Слушайте. Мы сделаем следующее. В завтрашнем номере «Светского Петербурга» выйдет статья. Но не о ваших платьях. А о «Загадке разорванного атласа». Мы напишем, что платье графини было настолько великолепно, что вызвало приступ черной зависти у её главной конкурентки, назовем ее Икс. И что эта дама, не выдержав сравнения, умышленно повредила наряд во время мазурки.

Жюли смотрела на меня, открыв рот.

— Но… это же ложь?

— Это интерпретация событий, дорогая. Мы сделаем акцент на том, что ваше мастерство настолько высоко, что платья от мадам Жюли становятся причиной светских дуэлей и интриг. Мы назовем этот стиль «Опасная роскошь». Я пришлю к вам своего брата Коко, якобы для пошива шарфа, и он пустит слух в клубах, что у Бельской есть завистница. И никто не знает, почему между ними такая ненависть. То ли она любовница ее супруга, то ли сама не смогла заказать наряд у у вас, поскольку шили вы для Бельской саморучно и не могли отвлечься на второе платье.

Я встала и подошла к зеркалу.

— А завтра вечером я поеду в театр в вашем лучшем платье. И Софья тоже. Мы будем живой рекламой. В газете же появится купон — «Только для тех, кто не боится зависти». Бесплатная консультация от мадам Жюли по созданию «неповторимого образа». Мы превратим ваш скандал в элитарность.

Модистка смотрела на меня так, будто я только что превратила воду в вино. Она вдруг выпрямилась.

— Сколько вы хотите за это, Елизавета Платоновна?

— Пятьдесят процентов от прибыли с новых заказов в течение месяца, — отрезала я. — И два платья для меня и Софьи прямо сейчас. Бесплатно. Нам нужно выглядеть сногсшибательно для первого выхода нашего обновленного издания.

Когда мы вышли из ателье, Софья, всё это время подслушивавшая за занавеской, выглядела так, будто её ударило током.

— Лиза… ты… ты же просто выдумала историю с завистницей!

— Соня, запомни: факты — это скучно. Люди покупают не платье, они покупают историю, статус и желание быть лучше соседа. Бельская хотела уничтожить Жюли? Отлично, она просто подарила нам инфоповод. Теперь полгорода захочет проверить, действительно ли эти платья так хороши, что из-за них рвут атлас.

Я села в карету, чувствуя прилив адреналина. Первый кейс был запущен. Теперь оставалось только надеяться, что Коко не завалит свою партию «отдела сбора и распространения слухов».

— Домой, — велела я кучеру. — Завтра у нас великий день. Мы начинаем печатать правду, которая выгодна нам.

В глубине души я знала: Столпянский будет в ярости, когда поймет, что его «птичка» вместо того, чтобы вить гнездо, начала строить медиаимперию. Хорошо, что он не интересуется газетой. А новость в колонке мы представим как заказную. И денег, что отец выделил мне на платье, вполне хватит, чтобы ее заказать. Комар носу не подточит – все будет шито и крыто. В общем, как всегда!

Пока женщины были лишь украшением гостиных и не подозревали, что каждая из них может быть главной героиней. Я же собиралась стать режиссером этого Шапито!

Глава 8.

С чего я начала свою деятельность, так это с официального объявления войны высокопарному слогу и дворянской скуке. Если продолжать выпускать «Светский Петербург» в том виде, в каком его лелеял папенька, то к январю на его страницах можно будет разве что выращивать мох или заворачивать в них селедку на Сенном рынке.

Утро моего первого рабочего дня выдалось на редкость паскудным: мелкая морось сеялась с серого неба, превращая петербургский гранит в каток, а мои мысли — в колючий комок из дедлайнов и стратегий. За завтраком атмосфера напоминала поминки. Софья демонстративно громко размешивала сахар в чашке, а Коко, мой бесценный «отдел полевых исследований», пытался разлепить веки после очередного ночного рейда по злачным местам.

— Папенька, — я отставила в сторону нетронутую кашу, которая надоела за моё короткое пребывание здесь до чертиков. — С сегодняшнего номера я забираю себе две полосы. Ту, что с «Некрологами и Постной пищей», и ту, где вы печатаете переводы сонетов Ронсара.

Платон Сергеевич, собиравшийся откусить кусок калача, замер. Калач сиротливо повис в воздухе.

— Лизанька,

— Мы без пяти минут банкроты, папа, — отрезала я, стараясь, чтобы мой голос звучал не как приговор, а как руководство к действию. — Ронсар не платит по счетам Столпянского. А некрологи… ну, те, кому они посвящены, всё равно их не купят. Мне нужны эти полосы под «Письма благодарных читателей» и «Городские происшествия».

— Но у нас нет писем читателей, — подала голос Софья, прищурившись. — Нам пишут только с жалобами на опечатки в церковном календаре.

— Будут, Сонечка. Будут таки-ие письма, что Петербург начнёт скупать тираж еще до того, как краска высохнет!

Я не стала уточнять, что «читателей» я буду генерировать сама, сидя по ночам в библиотеке с гусиным пером наперевес. В моём веке это называлось нативной рекламой и созданием управляемого инфоповода. Здесь же это выглядело как форменное безумие. Но у меня не было времени на объяснение теории коммуникаций.

Через час я уже входила в здание типографии. Естественно, с Софьей. Запах свинца, подогретого масла и старой бумаги ударил в нос, вызвав странный прилив энергии: так пахнет настоящий бизнес, без вай-фая, но со вкусом крови и пота. Семь типичных представителей печатного дела середины XIX века — мужики в засаленных фартуках, с черными от графита руками смотрели на меня, как на экзотическую птицу, случайно залетевшую в кузницу.

Старший наборщик Фомич, человек-гора с бородой, в которой, кажется, можно было спрятать пару запасных литер и чекушку водки, — демонстративно сплюнул в опилки.

— Барышня Елизавета Платоновна… Вы бы шли… того… вон в кондитерскую на углу. Тут дело мужское, грубое. Марашки, шпации, пресс тяжелый. Неровён час, кружева в механизм затянет — и поминай как звали.

Я подошла к нему вплотную. Мой корсет скрипнул, как мачта фрегата «Паллада» в десятибалльный шторм, но я не отвела взгляда. Я знала этот тип мужчин: они уважают только силу и тех, кто понимает в их «железе».

— Фомич, — я понизила голос до доверительного, но стального регистра, — кружева я поберегу. А вот ты побереги свои руки. Потому что если через четыре месяца наше заведение закроет Столпянский, ты пойдешь милостыню просить у Казанского собора. Или, думаешь, Аркадию Викторовичу нужны твои услуги? Ему нужна земля под этим зданием и наши долги. Мужики притихли. Аргумент про безработицу в пятидесятом году, о котором утром рассуждали отец с Софьей, работал так же безотказно, как и в любом другом веке.

— Слушать мою команду! — я обвела их взглядом. — С сегодняшнего дня мы меняем сетку. Кегль в основных заголовках увеличить вдвое. Чтобы буквы кричали! Между колонками больше пространства, не лепите текст, как кильки в бочке. И самое главное: заголовок первой полосы должен быть таким, чтобы извозчик на козлах выронил вожжи от любопытства.

— Так неприлично же, барышня… — пробормотал один из подмастерьев. — Мы же «Светский Петербург», а не листок для кухарок.

— Прилично будет, когда у нас в карманах будет звенеть золото, а не дыры, — отрезала я. — Работаем!

Первым моим «проектом» было спасение мадам Жюли. Я знала: прямая реклама в этом чопорном обществе — это моветон. Нужно было действовать тоньше, бить по самым чувствительным точкам светских львиц: по зависти и страху оказаться «не в тренде». Вернувшись в редакцию, я выгнала всех и заперлась. Передо мной лежал чистый лист бумаги и чернильница. Я закрыла глаза, вызывая в памяти приемы из своей практики. Нативная реклама — это искусство рассказать историю так, чтобы человек захотел купить, думая, что это его собственная идея.

«Милостивый государь редактор! — начала я, ломая привычный каллиграфический почерк на изящную, чуть небрежную женскую вязь. — Спешу поделиться своим негодованием, коего не в силах более сдерживать. Была я вчера на рауте у княгини О., и представьте мой ужас: три — подчеркиваю, три! — высокопоставленные дамы явились в абсолютно идентичных платьях от известной мастерской, что на Большой Морской! О, какой конфуз, какой удар по самолюбию! Все они выглядели как почетный караул в одинаковых мундирах. Какое счастье, что я по совету моей конфидентки обратилась в ателье мадам Жюли, чей крой и парижские секреты позволяют мне оставаться единственной в своем роде...».

Я перечитала. Неплохо. Немного яда, капля превосходства — идеальный коктейль для сплетни. Второе письмо я написала от лица «анонимного кавалера»: «Видел вчера ангела в изумрудном бархате на прогулке у Летнего сада. Сердце мое замерло. Узнал через доверенных лиц, что такой невероятный лиф, подчеркивающий все достоинства фигуры, шьют только у некой мадам Жюли. Теперь не сплю, ищу обладательницу этого платья...».

— Гениально, Лиза, — прошептала я сама себе. — Ты создаёшь дефицит и эксклюзивность там, где ещё вчера была пыль и слезы. Но эти объявления появятся чуть позже, через день или пару дней после основного «блюда». Начнем мы с нашей выдуманной истории.

И я принялась описывать ситуацию, сложившуюся на балу с Бельской от некой мадам Х, от которой и было якобы получено письмо. В итоге получилось, что графиня приврала о качестве работы Жюли и тем самым попыталась скрыть конфуз с этой самой Х. Я знала, что эта новость, если ее увидят женщины, всколыхнет весь бабий цвет Петербурга. Для меня – это первый заработок и внимание к газете. Для модистки – восстановление репутации, или, как принято здесь было говорить: реноме!

А ещё я знала, что нам стоит на днях встречать тут эту самую Бельскую, грозящую, что пух и перья полетят от нашей газеты. И к этому я была тоже готова. Даже надеялась, что она не задержится надолго.

Нужен был «крючок» на первой полосе. Нечто такое, что заставит мужскую часть населения, тех, кто реально держит кошельки, выхватывать номер из рук газетчиков. Я вспомнила вчерашнюю болтовню Коко.

Граф Х проиграл в карты не просто деньги, а фамильный перстень с алмазом, который, по слухам, принадлежал еще фаворитам Екатерины. В свете об этом шептались, но открыто писать? Во времена, в которые мне приходится начинать вторую жизнь, пресса выглядела вежливой и скучной, как проповедь в сельском приходе.

— Фомич! — крикнула я, выбегая в цех. — Ставь в набор аршинными буквами: «ТАЙНА ИСЧЕЗНУВШЕГО АЛМАЗА ГРАФА Х.: КАРТОЧНЫЙ ДОЛГ ИЛИ ЛЮБОВНАЯ ДРАМА?»

Фомич перекрестился.

— Барышня, да нас же сотрут в порошок! Граф — человек влиятельный!

—

«Тайный информированный источник сообщил нашей редакции…» — это универсальная формула бессмертия для журналиста.

Параллельно с этим я начала перестраивать логистику. В типографии царил хаос: одни и те же люди то мешали краску, то развозили тираж.

— Так! Ты, — я ткнула пальцем в самого шустрого мальчишку-рассыльного. — Твоя задача теперь не просто стоять на углу. Ты должен вбегать в кофейни и кричать: «Ох что деется! Про графа Х всё написали!». Создавай ажиотаж. Понял? За каждый проданный сверх нормы экземпляр — копейка сверху.

Мальчишка просиял и прекрасно понял, что теперь «волка кормят ноги». Система мотивации, господа, работает в любые времена. Вечером, когда я совершенно измотанная,вернулась домой, Софья вошла следом и упала на диван.

— Лиза, так жить очень странно. Мы пропадаем в этой… саже. Пахнем не цветами, а гарью. Отец в восторге, но он не понимает, что ты ломаешь все приличия. Что скажет Столпянский, когда узнает, что его невеста командует мужиками в типографии?

Я устало опустилась в кресло и начала расшнуровывать ботинки, наплевав на этикет. Пятки гудели.

— Соня, во-первых, мне плевать, что он скажет, а во-вторых, Столпянский любит победу. А моя работа — это и есть победа. А что касается запаха гари… Это запах перемен, дорогая. Привыкай. Скоро мадам Жюли пришлет тебе новое платье. И поверь, ты будешь носить его с гордостью, потому что половина Петербурга будет кусать локти от зависти.

На следующее утро вышел первый «обновленный» номер. Я стояла у окна в типографии, наблюдая, как первые экземпляры расходятся по рукам. Сердце колотилось в ритме печатного пресса. Через пару часов, когда мы с Софьей приехали домой на обед, в передней раздался шум.

Мадам Жюли не пришла — она прилетела. Она была так возбуждена, что забыла про свой французский прононс.

— Лизавета Платоновна! Боже мой! У меня в дверях очередь! Три кареты! Дамы шепчутся об этом письме в «Светском Петербурге»! Они требуют «то самое платье»!

— Верите мне, мадам? — с Ильичёвским прищуром спросила я.

— Верю! — выпалила модистка.

Судя по выражению лица, она вот-вот готова была бухнуться мне в ноги и целовать обувь.

— Поднимайте цены, мадам, в два раза поднимайте!

Я улыбнулась, глядя, как Софья медленно откладывает свое шитье. Первый кейс был закрыт. Но я знала: это только начало. Теперь я ожидала в гости ту самую графиню, испортившую платье.

Столпянский ещё не понимал, какого зверя он разбудил в своей тихой невесте. А Петербург ещё не знал, что одна из самых неприметных Петербургских газет скоро станет самой читаемой в девичьих руках.

— Ну что, Коко? — спросила я зашедшего в комнату брата. — Кто там сегодня в клубе самый обсуждаемый персонаж?

— Графиня, о которой ты написала, и, конечно, граф с его алмазом, — Коко смотрел на меня с нескрываемым восхищением и опаской. — Все говорят, что этой осенью в обществе, по всей видимости, происходит нечто совершенно новое. Но граф Х в ярости. Он требует встречи с редактором.

— Прекрасно, — я поправила прическу перед зеркалом. — Значит, тираж продан. Назначь ему встречу на завтра. Скажи, что редактор занят: он принимает новых клиентов.

Я понимала, что иду по тонкому льду. Четыре месяца до января. Долг в шестьдесят процентов. И целый город, который я собиралась влюбить в свои скандалы, чтобы спасти свою свободу. Корсет всё ещё давил, но я уже научилась дышать в нем полной грудью.

Глава 9

Очередное утро моей новой петербургской жизни началось с грохота, который мог бы разбудить даже вечного жильца Петропавловской крепости. Бельская оправдала мои самые смелые ожидания профессионального пиарщика: она явилась в контору до десяти утра, когда туман еще лениво лизал булыжники Обуховского проспекта.

Крик на первом этаже легко перекрывал мерный гул печатных станов. Мои ребята-наборщики работали всю ночь, увеличивая тираж — впервые за последние десять лет издание вибрировало от реальной жизни, а не от сквозняков.

Слава богу, я догадалась с вечера проинструктировать Николая. Мой бесценный Коко получил задание: занять отца дома любой ценой. Свежие сплетни о закупке новых лошадей в императорские конюшни или обсуждение тонкостей последней охоты — мне было плевать, на что он купит внимание Платона Сергеевича, лишь бы тот не видел этого левиафана в кринолине раньше времени. Мой папа был слишком хрупким для таких «производственных конфликтов».

Скандалы — это топливо для газеты, но для нежного сердца моего отца они были чистым ядом. Графиня Татьяна Борисовна Бельская была великолепна в своем гневе. Представьте себе фурию в атласе цвета «испуганной нимфы», чьи ноздри раздувались так энергично, что казалось, она сейчас всосёт весь кислород в радиусе квартала.

— Где этот пасквилянт?! Где этот ирод, посмевший напечатать про моё платье?! — её голос вибрировал на высоких нотах, от которых в буфете жалобно звенела посуда.

Я спустилась по лестнице, медленно, придерживая юбки, с лицом абсолютно безмятежным, как у оператора техподдержки, принимающего сотый звонок за час.

— Графиня, душа моя, тише, прошу вас. Вы же не хотите, чтобы рабочие подумали, будто эта нелепая статья задела вас за живое? — я лучезарно улыбнулась и сделала приглашающий жест в сторону своего кабинета.

Бельская ошарашенно уставилась на меня. Она явно ожидала увидеть перепуганного корректора в нарукавниках или старого редактора с извинениями, а не молодую девицу с манерами хозяйки салона.

— Лизавета Платоновна! — представилась я, и она запнулась.

— Что вы здесь…

— В таком тонком деле, как женское платье и светская репутация, лучше общаться женщинам, не находите? — я мягко взяла взвинченную особу под локоть, игнорируя попытку вырваться. — Папенька совершенно расстроен этим недоразумением и просил меня лично разобраться. Прошу, пройдёмте.

Кабинет я подготовила заранее. По моему приказу из дома привезли тяжелое, обтянутое бархатом кресло — в казенных стульях клиент чувствует себя просителем, а в домашнем кресле — инвестором. Бельская сначала было присела, но потом подскочила и минуты три продолжала топать из угла в угол, шурша юбками, как рассерженная кобра.

— Выдать мне эту мадам Х! Немедленно! Кто посмел писать про прореху? Кто пустил этот слух про любовницу графа?! — она била сложенным веером по ладони, и я видела, что про модистку мадам Жюли она даже не вспомнила. Это был мой первый профессиональный триумф в XIX веке. В этом мире сословных

— Присядьте, Татьяна Борисовна. В ногах правды нет, а в гневе — логики, — я практически силой усадила фурию в кресло. — Вы же понимаете, что люди уже не просто обсуждают ваше платье? В кофейнях и на раутах шепчутся, что мадам Х — это та самая фаворитка вашего мужа, которая решила таким образом заявить о своих правах на его внимание.

Бельская побледнела так резко, что я испугалась, не хватит ли её удар. Она наклонилась ко мне, и её глаза, еще минуту назад метавшие молнии, стали огромными и жалкими.

— Боже, Лизанька… Вот это самое страшное. Это же позор на весь Петербург! Муж клянётся, что никакой Х не существует, но кто ж ему поверит после такой статьи? Что мне делать? Подскажите! — Она больше не собиралась качать права. В моём лице она увидела единственную соломинку в этом бушующем океане сплетен. Я внутренне потёрла руки: рыбка на крючке.

— Нам нужно вступить в войну с этой мадам Х на её же поле, — я понизила голос до доверительного шепота. — Раз эта дама действует инкогнито, чтобы опорочить вас, мы просто изменим историю самого платья. Представим правду в таком свете, что мадам Х окажется жалкой лгуньей.

— Это как? — графиня прижала платок к губам.

— Давайте напишем разоблачительную статью, где вы официально заявите, что платье порвали сами. Случайно зацепились за плохо пристёгнутый к двери держатель или…

— Нет, что вы! — Бельская вскинулась. — Я уже на каждом углу сказала, что эта никчемная модистка Жюли плохо прошила швы! Если я сейчас скажу, что порвала сама, выйдет, что я лгунья!

Я знала, что она так скажет. Репутация — вещь хрупкая, и признавать «надвое» свои слова в свете не принято. Но я делала вид, что я в полном неведении о её мелкой подлости с неоплатой счёта.

— Ох, мадам, ну что вы! Это же такая ерунда, сущий пустяк! — я махнула рукой. — Вы могли просто не разобраться в расстройстве чувств. Мы же с вами женщины, а не белошвейки, в конце концов! Нам ли разбираться в качестве машинного шва или крепости нити? Вы вчера на эмоциях обвинили мастерскую, а сегодня… сегодня мы подарим Петербургу сенсацию.

Бельская слушала, открыв рот. Разумеется, она не упомянула, что просто не хотела платить Жюли. Но теперь этот «пустяк» мог стоить ей статуса главной дамы сезона.

— Слушайте мой план, — я взяла со стола лист бумаги. — Завтра мы печатаем статью «Разоблачение мнимой мадам Х». Мы напишем, что вы, Татьяна Борисовна, обладаете таким пылким темпераментом… а это сейчас модно, что в порыве восторга от праздника сами не заметили, как повредили наряд. А некая личность, желая пристроиться к вашей славе, выдумала интрижку с вашим мужем. Мы выставим мадам Х сумасшедшей приживалкой, которая подсмотрела за вами в замочную скважину.

В глазах моей клиентки — а теперь она была ею на все сто процентов — вспыхнул тот самый огонёк, который появляется у людей, когда в голове складываются до этого сумбурно нагромождённые кирпичики.

— Но как же модистка? Все знают, что я её ругала…

— А я сама прогуляюсь до мадам Жюли, — я подмигнула. — И лично получу от неё подтверждение, что она «осмотрела платье и нашла механическое повреждение, нанесенное дверью.». Я ее уговорю, поверьте. Вы же понимаете: лучше признать маленькую ошибку с платьем, чем наличие у мужа влиятельной любовницы?

— Милая, милая Елизавета Платоновна! — графиня схватила меня за руки. — Вы просто спасительница! Какой ум, какая хватка! Передайте мадам Жюли от меня мою глубочайшую… хм… признательность в цифровом эквиваленте. — Она вынула изящное портмоне и, не глядя, отсчитала несколько крупных купюр. — Здесь за платье и… за беспокойство.

— Пренепременно, уважаемая Татьяна Борисовна, — я спрятала деньги в ящик стола. — Но моя консультация и работа над статьей… это отдельная колонка расходов нашей типографии. Мы ведь теперь современное предприятие, — я написала цифру в громоздкой приходной книге.

Сумма была наглой, но графиня, не моргнув глазом, выложила и эти деньги. Безопасность мужа и собственного имени стоила дороже. Когда за графиней закрылась дверь, я выдохнула. Первый чек закрыт! Но расслабляться было рано.

На пороге возник Фомич, бледный как привидение. Он и так не понимал, что происходит в этом вертепе, а теперь, когда на его территорию повадились пачками графья…

— Барышня… там… граф приехал. Андрей Петрович. Грозится всех в кандалы забрить за… в общем, за нашу новость. А я вам говорил!

Я поправила локоны в зеркале.

— Ну вот, пошли козыри. Точнее, как ты выразился: графья. Зови!

Граф Х, имени которого я даже не удосужилась узнать, ворвался в кабинет как стихийное бедствие. Если графиня была фурией, то граф был воплощением оскорблённого достоинства старой гвардии. Его бакенбарды дрожали от негодования, а в руке он сжимал вчерашний номер газеты так, будто хотел его задушить. — Как это понимать?! — взревел он, хлопая газетой по столу. — Какие еще долги?! Какой алмаз?! Вы понимаете, что за такие намеки…

— Простите, любезный, а вы, собственно… кто? – подняла я глаза, продолжая всё ещё сидеть в своем кресле.

— Андрей Петрович Заславский! Тот самый граф Х, о котором вы вчера напечатали вашу скверную и лживую новость! Я могу добиться дуэли…

— Андрей Петрович, — я встала, демонстрируя максимальное почтение и при этом не давая ему вставить ни слова. — Прежде чем вызовете моего отца на дуэль, позвольте мне спросить: с чего вы решили, что граф Х — это вы, если никакого алмаза вы не проиграли? И ещё вопрос: вы действительно хотите, чтобы завтра весь город гадал, в каком именно ломбарде лежит ваш «Дон»? Так ведь называют этот алмаз? Или вы хотите выйти из этой ситуации человеком, который настолько богат, что может позволить себе… игру с публикой?

Граф замер.

— Игру? Вы о чем? Алмаз… он… н-ну… — Он помялся, и я поняла: алмаз и правда проигран. Мой инсайд от Коко был точнее лазерного прицела.

— Давайте будем честны, — я подошла ближе, понизив голос. — Сюда приходить с

— Рекламу? — граф нахмурился, не понимая этого богопротивного слова.

— Именно. Мы напишем, что «Светский Петербург» провел расследование. Окажется, что алмаз вы продали лично какому-нибудь заграничному коллекционеру, а нынешний обладатель камня, дабы заявить о его уникальности, сам выдумал историю про проигрыш, чтобы цена выросла! Мы подадим это как анализ от нашего главного редактора. Анализ рынка драгоценностей!

Я видела, как в голове Андрея Петровича шестерёнки со скрипом начали вращаться в другую сторону.

— То есть… я его не проиграл, а выгодно вложил?

— Именно! А про статью с алмазом мы напишем: «Наш корреспондент стал жертвой мистификации со стороны агентов покупателя.». Это добавит вам веса, как человеку дела, а не игроку. Понимаете? И, пожалуйста, скажите… между нами… алмаз и правда ушёл за долги?

Граф отвел взгляд, забормотал что-то про «неудачную партию в вист», но по его лицу было видно: я попала в десятку.

— Хорошо, — выдохнул он. — Делайте, что хотите, но завтра опровержение должно быть таким, чтобы ни одна собака в Английском клубе не посмела хмыкнуть в мою сторону.

— Это будет стоить вам определённого взноса в фонд развития независимой прессы, Андрей Петрович. И завтра же в клубах появятся люди, которые будут говорить, что знали о продаже алмаза и даже являлись свидетелями. А вы и не собирались скрывать сего факта! — я пододвинула ему книгу жалоб и предложений… вернее, мою будущую книгу доходов, где я зачеркнула уже написанную сумму и добавила к ней двадцать процентов.

— Боже мой, Платон Сергеевич и не подозревал, какого монстра он вырастил. Вы — чертовски опасная женщина.

— Я просто деловой человек, граф. Мои услуги по созданию этого «инфоповода» будут стоить вам вот этой суммы. И, разумеется, вы станете нашим постоянным подписчиком, но никому не признаетесь, что у нас сделка. Понимаете, надеюсь, что это больше в ваших интересах?

Когда граф, оставив на столе увесистый кошелек, покинул типографию, я подошла к окну. На часах было всего одиннадцать утра. Я уже заработала больше, чем вся газета за пару кварталов. Репутация — самый дорогой товар. И только что я начала торговать ею в розницу.

Я посмотрела на свои руки — на них остался легкий след типографской краски. «Ну что, Лизавета, — шепнула я себе, — кажется, этот век не такой уж и скучный. Главное — вовремя менять правила игры.».

Завтрашний номер обещал быть бомбой. А впереди у меня была встреча с мадам Жюли, которой я собиралась вернуть не только деньги, но и профессиональное достоинство. И, кажется, пришло время подумать о том, как объяснить отцу, почему у нас в кассе внезапно образовался профицит бюджета.

Коко вошел в кабинет через пару минут, сияя, как начищенный самовар.

— Лиза! Ты ведьма! Я видел их лица! Граф даже извозчику дал на водку больше обычного от радости!

— Это не магия, Коко. Это системный PR. И не забудь: нам нужны новые сплетни. Завтрашний номер должен продать сам себя! — я радовалась, что Николя больше не задает вопросов, не выясняет, о чём это я говорю.

А ещё я чувствовала, как азарт наполняет меня. До января оставалось всё меньше времени, но теперь я точно знала: эта типография станет моим золотым прииском, а Петербург — моей детской площадкой. Главное — помнить, что честь стоит дорого, но её восстановление — ещё дороже.

Глава 10.

Через пару дней пребывания на работе я впервые за долгое время позволила себе проснуться не от чувства надвигающейся катастрофы, а от запаха свежезаваренного кофе и звука бодрого шуршания газетных листов в гостиной. Сентябрьское солнце, уже не греющее, но удивительно яркое, заливало наш дом, превращая пылинки в золотую взвесь.

Сегодня был «домашний день» — редкая роскошь для антикризисного менеджера, работающего в условиях империи. Я вышла к завтраку в простом, насколько это возможно для середины века домашнем платье, и обнаружила всю семью в сборе. Папенька Платон Сергеевич сидел во главе стола, вооружившись пенсне. Перед ним лежал свежий номер «Светского Петербурга».

Его брови то взлетали к линии седеющих волос, то сходились у переносицы так плотно, что между ними можно было зажать монету.

— Лизанька, душа моя, — начал он, едва я коснулась губами его щеки. — Я, признаться, в некотором смущённом восторге. Или в восторженном смущении. Фомич доложил, что вчерашний тираж разошелся до полудня. До полудня! Мы допечатывали его ночью прямо с колёс. Говорят, на Невском за нашу газету едва ли не дрались кучеры, чтобы передать господам в экипажи.

Я невинно потянулась к вазочке с вареньем.

— Это же прекрасно, папа. Значит, петербургскому обществу наконец-то стало что обсудить, кроме погоды и цен на овёс.

— Обсудить, да, — отец кашлянул, постучав пальцем по колонке «Письма в редакцию». — Но позволь… Вот это письмо от некой «Скорбящей вдовы N», которая утверждает, что «один известный кавалергард с пышными усами уронил своё достоинство в пруд на глазах у всей Каменноостровской публики, пытаясь достать платок замужней дамы X.». Лиза, это же… это же почти скандал! А этот заголовок? «Усатый пловец и тайны Каменного острова»? Господи, Ронсар перевернулся бы в гробу!

Я звонко рассмеялась, глядя, как Софья старательно прячет улыбку за чашкой чая.

— Папа, Ронсар был бы в восторге от охватов! Посмотри на цифры. Тираж увеличился вдвое. А по моим прогнозам к следующему вторнику мы сможем смело говорить, что он вырос втрое. Люди не хотят читать про абстрактное благородство, они хотят видеть живых людей, с их маленькими и большими слабостями.

— И всё же, — папа старался выглядеть суровым, но уголки его губ предательски подрагивали, — откуда берутся эти письма? Редакция завалена ими! Неужели наш народ вдруг стал таким… эпистолярно активным?

Я обменялась быстрым взглядом с Николаем. Коко, мой сообщник по сбору сплетен в театральных кулуарах, как раз в этот момент пытался густо намазать маслом и вареньем и без того под завязку набитый кремом эклер. Он-то знал, что мы с ним выслушивали в ложах Александринского театра. Но даже он не догадывался, что все эти письма от «Оскорбленной невинности», «Случайного свидетеля» и «Тайного поклонника» написаны лично моей рукой на моём секретере.

— Народу нужно было только дать трибуну,

На самом деле мой метод был прост, как дважды два. Пока у нас не было реального потока клиентов, я сама создавала спрос. Мы с Софьей и Коко стали завсегдатаями театров и салонов. О, это было золото! Я слушала полушёпоты за веерами, ловила косые взгляды дам на балах, записывала в памяти, кто с кем слишком долго танцевал мазурку и чья карета задержалась у парадного входа дольше положенного.

Вернувшись домой, я превращала эти крохи информации в «жареные» тексты. Я была хирургически точна: не называла имен, путала детали, которые могли бы привести к дуэли, но оставляла ровно столько «пасхалок», чтобы всё общество понимало, о ком идёт речь. Это было искусство намёка. И — о чудо маркетинга! — я заметила невероятный побочный эффект: некоторые дамы начали специально громко шептаться… надеясь попасть в газету! Они просто боялись прийти в газету, и с этим тоже что-то надо было делать!

— Лиза, — окликнула меня Софья, когда отец ушёл в свой кабинет подсчитывать выручку (слышно было, как он там довольно крякает).

— Пойдём в сад? Я хотела… обсудить с тобой завтрашний выезд.

Мы вышли на дорожку, усыпанную пожелтевшими листьями лип. Софья, которая раньше интересовалась исключительно житиями святых и вышиванием крестиком, теперь выглядела необычайно оживлённой. В её руках была маленькая записная книжка.

— Знаешь, — начала она чуть смущённо, — вчера в театре, когда мы были в ложе Столпянских, я заметила, что графиня Орлова трижды поправляла левый перстень, когда мимо проходил поручик Ливен. Причём перстень был с изумрудом, а на ней было рубиновое ожерелье. Это же дурной тон, правда? И… подозрительно?

Я остановилась и с восхищением посмотрела на подругу.

— Соня! В тебе просыпается настоящий светский репортёр! Изумруд с рубином — это не просто дурной тон, это крик о помощи или о тайном свидании. Гравировка на кольце Ливена тоже была с зеленым камнем?

— Я не разглядела, — вздохнула София. — Но она смотрела на поручика так, будто он — последний кусок пирога в голодный год. Лиза, неужели ты напишешь об этом? О «зеленом камне в рубиновом море»?

— Гениально! Соня, это будет заголовок номера! — я обняла её за плечи. — Видишь? Ты тоже начинаешь это чувствовать. Мир — это не просто набор правил, это история, которую мы рассказываем.

— Мне раньше казалось, что всё это… пустое, — тихо сказала Софья, глядя на свои руки. — А теперь я вижу, как твоя газета оживила даже отца. Он вчера за ужином впервые за год не жаловался на боли в пояснице, а трижды пересказал шутку из твоей статьи про «провалившееся достоинство» кавалергарда.

— Потому что энергия, Соня, это валюта получше золота. А внимание — это самая дорогая энергия.

Мы шли мимо кустов шиповника, и я чувствовала, как в доме Вторых рождается новая легенда. Лизавета Платоновна, возможно, и не умела вышивать гладью, зато она умела вышивать судьбы города на газетных полосах. И самое забавное: никто из домашних даже не подозревал, что «голос народа» из писем в редакцию — это просто я, которая слишком хорошо выучила правила игры ещё в двадцать первом веке.

— Лиза, а если Столпянский догадается и выгонит тебя из газеты? — вдруг спросила Софья, помрачнев. Я усмехнулась.

— Аркадию Викторовичу нравится прибыль. Он явно какое-то время не поймёт, что происходит, и будет уверен, что уж точно не девица к этому привела! А пока у нас тираж растет, он будет смотреть на мои «фокусы» как на милую девичью забаву.

Мужчины в этом времени совершают одну и ту же ошибку: они недооценивают женщину, которая знает, чего хочет. Я сорвала сухой лист и пустила его по ветру. Пора было идти писать новое «письмо», на этот раз от «Анонимного любителя изумрудов».

Вечер и ужин тоже были пропитаны хорошим настроением, и я уже было представила, что так теперь будет всегда.

Мы только собрались по третьему кругу обсудить феноменальный взлет тиража, как двери столовой распахнулись с таким грохотом, будто их вынесли тараном. Влетела Марфутка — чепец на боку, глаза по плошке, в руках дрожащий мелкой дрожью поднос.

— Платон Сергеевич! Батюшка! Там… там ОНИ пожаловали! Генерал Почечуев! Говорят, по делу государственной важности и немедленно!

Отец вздрогнул, едва не выронив пенсне в варенье. Николай закатил глаза так глубоко, что я всерьёз испугалась за его зрение. А Софья мгновенно выпрямила спину, превратившись в безмолвное изваяние приличия.

Я же не знала, как реагировать, и пыталась вспомнить – не началась ли какая-то война?

В столовую, не дожидаясь приглашения, вплыл или, точнее, ввалился наш сосед. Аристарх Саввич Почечуев был персонажем, которого природа создала в минуту дурного настроения: приземистый, с багровым лицом, напоминающим переспелый томат, и усами такой длины, что они, казалось, имели собственную гравитацию.

Его мундир, густо увешанный орденами, трещал по швам, удерживая мощный напор генеральского живота.

— Платон! Дружище! — взревел он, игнорируя дам. — Слышал, твоя газетёнка стала популярнее французских романов! Весь Петербург только и шепчется: «Светский Петербург» то, «Светский Петербург» сё... Решил и я приобщиться к прогрессу!

Отец поднялся, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Аристарх Саввич, помилуйте, мы как раз ужинаем… Разделите с нами трапезу и семейный, так сказать, междусобойчик! Чем обязаны?

Генерал грузно опустился на стул, который жалобно пискнул под его весом. Он вытер пот с лысины огромным клетчатым платком и уставился на папеньку маленькими, заплывшими жиром глазками.

— Дело интимное, но общественное! Пиши, Платон: «Герой турецкой кампании, кавалер всех мыслимых знаков отличия, обладатель железного здоровья и стального характера ищет себе спутницу жизни. Молодую, кроткую, а главное, с приличным приданым, дабы продолжить славный род Почечуевых». Распиши ярко! Чтобы вдовы в очередь выстраивались!

Коко, сидевший рядом со мной, наклонился так близко, что я почувствовала запах только что проглоченного ягненка.

— Лиза, — прошептал он мне на самое ухо, едва сдерживая смех, — он такой же «герой», как я — балерина. В турецкую кампанию он командовал исключительно обозом со спиртом, а из «знаков отличия» у него только долги в Английском клубе, от которых даже у заядлых игроков волосы дыбом встают. Ни одна вменяемая вдова к нему на версту не подойдет — он промотал всё, включая имение покойной матушки.

Я посмотрела на генерала. Тот как раз пытался запихнуть в рот целый блин, рыжие усы воинственно топорщились. В моей голове, воспитанной на

— Аристарх Саввич, — подала я голос, лучезарно улыбаясь. Все за столом замерли. Отец посмотрел на меня с нескрываемой тревогой: уж он-то знал, что если у меня блеск в глазах, значит, сначала ему будет стыдно, а потом придётся считать деньги.

— Какая чудесная мысль! Но зачем же нам обычное объявление? Это банально, это мелко для вашего масштаба!

Генерал замер, не донеся блин до цели. По его лицу было видно, что слово «масштаб» ему очень понравилось.

— Продолжай, красавица. Что предлагаешь?

— Мы сделаем целую серию публикаций! — я подалась вперед, азартно жестикулируя. — «Дневник старого воина в поисках любви». Мы создадим вокруг вас ореол неприступной крепости, которую должна взять штурмом самая достойная. Мы не будем писать о долгах… ой, простите, о «временных финансовых манёврах». Мы напишем о «широте души, не знающей границ в тратах на прекрасное»!

Софья под столом сильно ущипнула меня за ногу, намекая, что я перегибаю, но я лишь незаметно отпихнула её.

— Папенька, — я повернулась к отцу, — Аристарх Саввич станет нашим лицом рубрики «Завидные женихи империи».

Я знала, что это будет хоть и низкобюджетная, но бомба. Это станет первым сериалом. Тираж взлетит! Мы привлечем рекламу модисток, которые захотят одевать претенденток, и ресторанов, где генерал будет назначать «смотрины». В моей голове план уже выстроился в стройную цепочку: я напишу о нём так пафосно и нелепо, что это станет лучшей комедией сезона.

Люди будут покупать газету, чтобы поржать над сюжетом, а сам генерал будет купаться во внимании, которого он вожделеет. Заплатит очень небольшие деньги, свято веря в свою неотразимость, а по факту — найдётся ли невеста… Уверена, ему это не важно! Это был классический «хейт-маркетинг».

— А ведь девица-то с головой! — генерал хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Пиши, Платон! И давай там побольше про стальной характер! И про то, что я… как это… ценитель женских ножек!

— Мы напишем «ценитель прекрасных порывов души», Аристарх Саввич, — кротко поправила я. — Так сейчас моднее.

Когда за довольным генералом закрылась дверь, в столовой воцарилась тишина. Первым не выдержал Коко. Он сложился пополам от хохота, уткнувшись в салфетку.

— Лиза! Ты… ты гений зла! Ты же его сейчас на весь город опозоришь, а он тебе еще и поцелует ручку за это!

— Я не опозорю его, Коко, — я спокойно отпила остывший чай. — Я даю генералу то, чего хочет он: известность, читателю – хорошее настроение, а нам – достаток!. Через неделю каждая вдова в Петербурге будет знать, к какому дому НЕ стоит подъезжать, если не хочешь остаться без гроша. Но читать об этом они будут в нашей газете.

А Софья… Я посмотрела на подругу. Софья смотрела на меня не с ужасом, как обычно, а с каким-то странным лихорадочным любопытством.

— Лиза, а можно… можно я помогу тебе описывать наряды претенденток? Я видела вчера в театре такое безвкусное сочетание перьев и кружева у одной баронессы… Это идеально подойдет для «штурма крепости» генерала.

Я улыбнулась. Лёд тронулся. Моя маленькая команда начала обрастать настоящими кадрами. Это был наш первый коллективный «мозговой штурм»!

— Конечно, Сонечка. Доставай на завтра чернила. У нас будет много работы: нужно написать письмо от лица «таинственной поклонницы с пятьюдесятью тысячами приданого», которая якобы уже заинтригована мужественным профилем нашего соседа.

Папа только тяжело вздохнул и уткнулся в газету. Но я видела, как он тайком записывает в блокнот что-то. Надеюсь, через пару дней он принесет мне несколько статей о генерале.

Глава 11.

Марфутка, запыхавшись, влетела в мою спальню с конвертом, благоухающим не лавандой, как у приличных дам, а тяжёлым табаком и каким-то казенным сургучом.

— Барышня Лизавета Платоновна! Мальчишка принёс, велел в руки отдать. Сказал: дело жизни и смерти, не меньше! Я отложила перо. Ночные смены в редакции «Светского Петербурга», которые я называла «креативными штурмами», а папенька — «бесовством» давали о себе знать тёмными кругами под глазами, но адреналин перекрывал усталость.

— «Милостивая государыня Елизавета Платоновна, — прочитала я вслух, игнорируя любопытный нос Марфутки. — Наслышан о вашем... неординарном подходе к исправлению досадных недоразумений в обществе. Умоляю о встрече сегодня в три часа пополудни в Летнем саду у фельдмаршальского выхода. Вопрос чести и карьеры. Оплату гарантирую в любом эквиваленте, какой сочтёте достойным.».

Подписи не было, только инициал «К.».

— Интрига, — пробормотала я, чувствуя, как внутри просыпается азарт пиарщика, учуявшего крупный бюджет.

— Софья! Собирайся, мы идем гулять.

— Опять твои «дела»? — Софья заглянула в комнату, поправляя чепец. За последнюю неделю моя подруга изменилась: в глазах появился блеск, а в движениях — решительность. Она больше не боялась светских сплетен, она начала ими управлять вместе со мной.

— Лиза, папенька решит, что мы ищем женихов в Летнем саду.

— Скажем, что ловим вдохновение для колонки об осенней моде. Вперёд!

Летний сад встретил нас шуршанием золотой листвы и чопорными взглядами прогуливающейся публики. Мы с Софьей шли под руку, изображая двух невинных граций, хотя на самом деле я сканировала пространство не хуже радара. У фельдмаршальского выхода, прислонившись к мраморной статуе, которая выглядела куда более жизнерадостной, чем он сам, стоял мужчина.

Лет сорока, в мундире, застёгнутом на все пуговицы, несмотря на мягкое солнце. Лицо цвета лежалого картофеля, глаза затравленные, а руки так сильно сжимали набалдашник трости, что костяшки побелели. Типичный чиновник среднего звена, которого система решила пережевать и выплюнуть.

— Елизавета Платоновна? — он шагнул навстречу, сорвав цилиндр. — Стоянов Корней Венедиктович. Прошу, давайте отойдем к пруду, там меньше ушей.

Мы двинулись по аллее. Софья тактично отстала на пять шагов, делая вид, что рассматривает лебедей, хотя я знала: она ловит каждое слово.

— Лизавета Платоновна, я покойник, — без предисловий начал Стоянов. — Вчера в моем рабочем столе при плановом досмотре обнаружили три тысячи рублей ассигнациями. В пачке с гербовой бумагой!

— Ого, — присвистнула я (мысленно, конечно). — Это цена небольшого имения или очень долгой поездки в Сибирь за казенный счёт.

— Но я их не брал! — он почти вскрикнул, напугав пролетавшую ворону. — Это подлог! Мой подначальный Акакий... то есть Прохор Петрович, давно

Я посмотрела на него со смесью жалости и профессионального интереса. Чиновник, попавшийся на взятке — сюжет избитый, как старый сапог. Просто сказать «он не брал» — никто не поверит. В Петербурге не верят в честных чиновников, в них верят меньше, чем в русалок.

— Корней Венедиктович, — я остановилась у скамейки и жестом приказала ему сесть. — Если мы просто напишем, что вы честный человек, люди посмеются. Нам нужно не оправдание. Нам нужна Легенда.

— Какая легенда? — он уставился на меня, как на сумасшедшую.

— Нативная благотворительность, — я произнесла это слово из будущего и тут же поправилась.

— Тайное человеколюбие! Скажите, вы когда-нибудь подавали нищим?

— Ну... по праздникам... пятачок... — промямлил он.

— Мало. Слушайте мой план. Эти три тысячи — это не взятка. Это деньги, которые вы собирали втайне от всех, чтобы основать приют для вдов мелких чиновников. Или фонд для обучения сирот каллиграфии. Вы долго на них копили, отказывая себе во втором блюде и новых панталонах. Вы хранили их в столе, потому что... — я прикусила губу, подбирая логику, — …потому что хотели сделать сюрприз министру к его юбилею, от его имени сделать благое дело. Вы боялись, что если положите их в банк, об этом узнают и решат, что вы хвастаетесь.

Глаза Стоянова начали округляться.

— Но это же... ложь?

— Это альтернативная реальность, Корней Венедиктович. Мы заставим людей поверить, что вас подставили не потому, что вы вор, а потому, что ваш Прохор Петрович — бездушная скотина, решившая уничтожить святого человека. Мы сделаем из вас мученика идеи.

— Но как? — прошептал он. — В «Пчеле» уже готовят статью о «финансовом змие в недрах министерства».

— У нас есть «Светский Петербург», — я хищно улыбнулась. — И у нас есть отдел рекламы. Софья! Подойди-ка сюда. Нам нужно срочно написать «Письмо благодарной сиротки». А еще вам с Николаем придётся съездить в один из приютов и договориться с его благодетельницей о взносе, благодаря которому она будет на каждом углу говорить, что Стоянов вот уже несколько лет тайно помогает им. А тайно потому, что сам велит ей молчать и не озвучивать, от кого пришла помощь!

— Поняла. Сделаем, только… какую сумму им предложить за это?

— Корней Венедиктович сам решит. Вот ее мы и предложим, — уклончиво ответила я, но по глазам напуганного скорой расправой мужчины поняла, что он готов на всё и торговаться нельзя.

Вечером того же дня редакция гудела. Я заставила Фомича рассыпать набор сонетов и поставить на вторую полосу текст, от которого у меня самой наворачивались слезы (от смеха над собственной наглостью).

«СЛУЧАЙНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ: Добродетель в оковах! Знает ли Петербург, что среди серых стен министерских кабинетов бьётся сердце истинного филантропа? Нам стали известны подробности частного подвига К.В. С-ова. Годами этот скромный муж откладывал по копейке, чтобы внести залог за неимущих должников... Его скромность столь велика, что он скрывал золото даже от домашних. И вот чёрная зависть коллег превратила дар милосердия в орудие клеветы!».

— Лиза, это гениально, — Софья сидела за конторкой, переписывая текст своим каллиграфическим почерком под мою диктовку.

— Мы добавим, что он ещё и в церковь вклады не делал, чтобы не привлекать внимания?

— Да! Пиши: «Он молился в тишине, а деньги хранил под рукой, чтобы в любой миг прийти на помощь.». Боже, я сама в это начинаю верить!

На следующее утро Петербург проснулся от новой сенсации. Пока «Северная пчела» осторожно намекала на «злоупотребления», наша газета кричала о «загубленной святости». Я решила закрепить успех и вытащила Софью и Коко, который, наконец, отоспался после своих похождений, в кофейню Вольфа и Беранже — главный рассадник слухов. Там мы должны были встретиться со Стояновым и получить вторую часть гонорара.

— Посмотрите на эти лица, — шептала я, попивая шоколад и наблюдая, как два столоначальника за соседним столом яростно тычут пальцами в нашу статью.

— Они уже не обсуждают, брал он взятку или нет. Они спорят о том, какой он приют хотел открыть — для вдов или для хромых собачек.

— Лиза, ты дьявол в юбке, — восхищенно пробормотал Коко. — Ты знаешь, что Прохор Петрович сегодня на службе пытался оправдаться, а ему коллеги руки не подали? Сказали: «Как вы могли, Прохор, покуситься на деньги для сирот?».

— В этом и суть, Коко. Если тебя обвиняют в краже, обвини их в отсутствии сердца. Репутация — это не то, что ты делаешь, а то, что о тебе успели прочитать за завтраком.

В этот момент в кофейню вошел сам Стоянов. Он выглядел... иначе. Плечи расправлены, взгляд больше не ищет дыру в полу. Его тут же окружила пара чиновников. Один из них, седой старик с орденом святой Анны, похлопал его по плечу:

— Корней Венедиктович! Простите нас, грешных, не разглядели мы в вас второго Филарета! А Прохор-то, каков подлец!

Стоянов, наконец, увидел нас в углу. На мгновение наши глаза встретились. Он едва заметно кивнул, и в этом жесте было больше благодарности, чем во всех словах мира. А еще там был страх — он понял, что теперь ему действительно придётся жертвовать на приюты, чтобы легенда не рассыпалась.

— Ну что, сестрёнка, — я подтолкнула Софью. — Пора в редакцию. У нас там, конечно, нет очереди из героев, которые хотят отмыть свою совесть через наши печатные станки. Но сегодня мы заработали не только деньги, но и влияние.

— И что мы будем делать дальше? — спросила Софья, чьи глаза теперь горели истинным азартом.

— Дальше? Мы сделаем так, чтобы в Петербурге стало модно быть добрым, даже если ты последний мошенник. Наша газета станет судебным залом, где приговор выносит не закон, а совесть. В общем, нам нужно проверять, кого мы спасаем, и точно знать, что человек этот как минимум не полный паршивец. Теперь нам самим нужно начать беспокоиться о репутации, дорогие мои!

Николя получил от нашего первого, обратившегося самостоятельно к нам за помощью заказчика чек, вложенный в газету, как мы с ним договорились, и мы отправились домой.

Возвращались мы в отличном настроении. Погода перед холодами, словно желая подарить людям

Тираж снова вырос, папенька был счастлив, а в моём ридикюле лежал пухлый конверт и сегодняшний чек от чиновника — «на развитие русской каллиграфии», разумеется. Тысяча восемьсот пятидесятый начинал мне нравиться. Здесь люди были такими же доверчивыми, как в эпоху интернета, только верили они бумаге, пахнущей свежими чернилами. И я была той, кто эти чернила смешивал.

Обед в нашем доме в последнее время напоминал заседание штаба партизанского отряда, замаскированное под семейную трапезу. Не успела Марфутка водрузить на стол супницу с ароматными щами, как парадная дверь содрогнулась от удара, достойного тарана.

— Платон! Друг мой! Ты видел?! Ты читал?! — рёв генерала Почечуева-Задунайского ворвался в столовую раньше самого героя.

Аристарх Саввич влетел в комнату, размахивая свежим номером «Светского Петербурга» так неистово, что едва не смахнул со стола солонку. Его лицо, обычно багровое, сегодня сияло неоновым светом триумфа.

Я, признаться, на секунду замерла с ложкой в руке, судорожно вспоминая: «Так а что мы там вчера наваяли в типографском угаре?». Ах да! Колонка про «Тайные подвиги старого грифона». Вчера перед сном, уже задув свечу, вдруг подскочила, зажгла её снова и, давясь от смеха, правила сухие строчки отца.

Папенька добросовестно записал генеральские бредни про охоту на медведей с голыми руками, а я… я превратила это в легкий, почти карикатурный очерк о «неутомимом кавалере, чья храбрость в лесу уступает лишь его галантности в гостиных.».

— Читают! Платон, клянусь Андреем Первозванным, читают! — генерал грохнулся на стул, который жалобно хрустнул. — Я сегодня специально в Летний сад пошел. Ходил кругами вокруг кофейного домика, будто засаду устраиваю. И что ты думаешь? Дамы в сиреневом шелке, те самые Лопухины, кажется… Сидят, уткнулись в твой листок и помирают со смеху! «Ах, — говорят, — какой мужчина этот грифон! Какое сердце!»!

Отец, сохраняя каменное лицо, аккуратно отодвинул тарелку.

— Рад за ваш успех, Аристарх Саввич. Но не кажутся ли вам некоторые… хм… обороты излишне вольными? Лизавета Платоновна вчера поправила стиль.

Генерал повернулся ко мне, его усы качнулись в восторженном поклоне.

— Лизавета Платоновна! Душа! Гений! Ты так написала про мой шрам на коленке, что я сам в него влюбился! Знаешь что? В следующем номере давай прямо адрес мой бахнем по центру. Чтобы вдовы не плутали по переулкам, а шли сразу на огонёк героя!

Я едва не поперхнулась морсом. Одно дело создавать миф, другое — устраивать проходной двор в генеральском доме.

— Ну что вы, Аристарх Саввич! — я сложила руки в молитвенном жесте, стараясь, чтобы мой сарказм не просочился сквозь патоку голоса. — Вы же стратег! Где вы видели, чтобы крепость сразу открывала ворота? Если мы дадим адрес, тайна исчезнет. Женское любопытство — вещь хрупкая: его надо кормить по чуть-чуть.

— По чуть-чуть? — Почечуев разочарованно поник усами.

— Именно. Поэтому ваши «Записки грифона» будут выходить строго по вторникам и четвергам. Ни днём чаще! — я подняла указательный палец. — Люди должны ждать вас с нетерпением. Они должны гадать в понедельник: «А что же наш герой выкинет завтра?». Если мы будем печатать вас ежедневно, они привыкнут к вам, как к утренней овсянке. А мы хотим, чтобы вы были для них шампанским!

— Шампанским… — блаженно повторил генерал, пробуя слово на вкус. — С пузырьками! Слышишь, Платон? Лизавета дело говорит. Пусть томятся! Пусть страдают до четверга! Эх-х, Лиза, да ты гения наша!

Отец бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось: «Лиза, ты играешь с огнём, но, черт возьми, как это работает!». А я уже прикидывала в уме, как в следующей колонке «случайно» упомянуть, что генерал в долгах по уши, но подать это как «широту русской души, не знающей границ в тратах на прекрасное». Ребрендинг банкрота в романтического транжиру — задача как раз для моего настроения.

Глава 12.

Начало октября и активная фаза моей петербургской авантюры пахла уже не только типографской краской и сыростью Невы, но и тем самым упоительным ароматом, который не спутать ни с чем — запахом чистой прибыли. Октябрь раскрасил город в охру и багрянец, а наши счета — в обнадеживающий золотистый цвет.

Мы с отцом сидели в его кабинете, окруженные кипами бумаг, но на этот раз хаос был только видимым. На массивном дубовом столе лежал мой главный козырь — листы, расчерченные в аккуратные колонки. Я внедрила в «Светский Петербург» систему двойной записи и управленческий учет, от которых у папеньки поначалу шла кругом голова.

— Лизанька, душа моя, — Платон Сергеевич в десятый раз протёр пенсне, вглядываясь в мои таблицы. — Объясни мне ещё раз, как это работает? Почему здесь цифра красная, а здесь зелёная? И что это за «дебет» с «кредитом»? Ты говоришь, как заправский бухгалтер из голландской конторы!

Я усмехнулась, пододвигая к нему итоговую ведомость. Мои пальцы, испачканные в чернилах — издержки производства, которые я носила с гордостью ювелира— уверенно прочертили линию под итогом месяца. — Всё просто, папа. Красное — это то, что мы потратили, включая дрова, бумагу и ночные смены Фомича. Зелёное — это наш чистый триумф. Посмотри на цифру в правом углу.

Отец замер. Его губы беззвучно зашевелились, пересчитывая нули. — Четверть... Лиза, это же четверть той суммы, что мы должны вернуть в январе! За один месяц! Мы... мы не просто выживаем, мы побеждаем! — Он поднял на меня взгляд, полный такого детского восторга и облегчения, что у меня на мгновение сжалось сердце.

Мой благородный, честный отец, который ещё месяц назад готовился пустить имение с молотка, теперь видел свет в конце туннеля. Тираж вырос в четыре раза. Это был не просто успех, это была информационная монополия в масштабах отдельно взятого Петербурга.

— Если сохраним темп, к Рождеству мы не только отдадим долг, но и сможем купить новый печатный станок из Германии, — добавила я, лениво помешивая остывший чай. — Люди подсели на наши новости, как на заморские сласти.

В этот момент дверь в прихожую распахнулась, и до нас донесся голос Аркадия Столпянского. Громкий, властный, с нотками металла, который всегда заставлял Марфутку вытягиваться во фрунт. Наш уважаемый совладелец и мой официальный жених-абьюзер явно был не в духе.

Как только я успела свернуть и убрать со стола наши таблицы с «черным налом», Аркадий вошел в кабинет. Без стука, заполнив пространство

Взгляд гостя сразу упал на книги с доходами, в которых все было шито-крыто, и он прищурился.

— Платон Сергеевич, Лизавета Платоновна, — он коротко кивнул, не снимая перчаток. — Весь город гудит. О «Светском Петербурге» говорят даже в министерствах. Ваши тиражи... они пугают. И радуют, конечно, как совладельца. Но больше пугают.

Он подошел к столу и бесцеремонно заглянул в мои записи. Я вовремя прикрыла ладонью колонку с «тайными взносами» от благодарных клиентов вроде Лопухина. Для Аркадия здесь должна была быть только скучная статистика продаж.

— Кто это пишет, Елизавета? — он повернулся ко мне, и в глазах я прочитала холодное любопытство хищника. — Я читал вчерашний пасквиль про «Грифона». Это не слог вашего отца. И уж тем более не Фомича. Это... остро, дерзко, почти на грани приличия. У вас появился новый автор?

Я мило улыбнулась, приняв вид восторженной дурочки.

— Ах, Аркадий, вы же знаете, как сейчас трудно найти талант! Мы наняли нескольких бедных студентиков из университета. Молодые люди, знаете ли, за тарелку супа и возможность увидеть свое имя в печати готовы на любые лингвистические кувырки. Тренируются. Я лишь немного правлю их неоперившиеся мысли, чтобы папеньку не хватил удар от их либерализма.

Столпянский не сводил с меня глаз. Он явно мне не верил, но и уличить во лжи не мог.

— Студентики, говорите? Хм. Однако эти «студентики» знают изнанку света лучше, чем старые сплетницы. И вот ещё что... — он сделал паузу, прохаживаясь по кабинету. — Я заметил, что вы стали часто бывать в парках, в театрах... И всё время с какими-то странными личностями. Вчера вас видели у пруда с чиновником средней руки. О чём может беседовать дочь издателя с мелкой сошкой из министерства?

Меня обдало холодом. Значит, следит. Мой дорогой Аркадий начал вести свою игру, почуяв, что птичка ускользает из золотой клетки.

— Я собираю материал, — отрезала я, теряя часть своего притворного радушия. — Если мы будем писать только о балах, нас перестанут читать через неделю. Людям нужны герои и антигерои. Чиновник? Он жаловался на несправедливость начальства. Прекрасный сюжет для колонки о «Маленьком человеке в большом городе», вы не находите?

Аркадий остановился напротив меня. В его взгляде промелькнула искра уважения, смешанная с раздражением.

— Вы стали слишком самостоятельной, Лиза. Это опасно. Но раз уж газета так выросла... Мне нужен заказ. Выгодный. Моя мануфактура поставляет сукно для армии, но я хочу выйти на частные заказы для Гвардии. Напишите обо мне. Но не рекламу — ее никто не читает. Напишите... историю. О качестве, о традициях, о том, что Столпянский — это залог чести. Мне нужен крупный контракт до конца года.

Я задумчиво постучала пальцем по столу. Аркадий просил «джинсу» — нативную рекламу в ее первозданном виде. Риск был велик: если я переслащу, читатели почуют подвох. Если откажу, он начнет копать в два раза усерднее.

— Что ж, Аркадий, я подумаю, как вплести вашу честь в канву наших сплетен, — произнесла я с лёгким сарказмом. — Но помните: в моей газете даже святые выглядят капельку грешными. Так им больше верят. Ну и… не поскупитесь на оплату студенческого труда. Сами понимаете, студенты – народ обидчивый!

Когда он ушел, оставив после себя тяжелый запах амбиций, я посмотрела на отца. Тот выглядел озадаченным.

— Лиза, он ведь не отступится. Он не просто хочет прибыли, он хочет контроля.

— Знаю, папа, — я закрыла амбарную книгу и решительно встала. — Но к тому моменту, когда он поймёт, сколько на самом деле стоит «мнение читателей», мы уже будем слишком богаты, чтобы он мог диктовать нам условия. Софья! — крикнула я в коридор. — Собирайся! Нам нужно в кондитерскую на Невском. Говорят, там сегодня видели жену обер-полицмейстера в странном обществе. Нам нужен новый сюжет!

Вечерний Петербург встречал нас перезвоном колоколов и цокотом копыт. Город жил своей тайной жизнью, а я, сжимая в кармане карандаш, чувствовала себя маленьким, но совсем не беззащитным кукловодом. Аркадий думал, что он охотник, но он не учел одного: я пришла из века, где информацией правят смыслы. И я не собиралась проигрывать.

Вечер того же дня обещал быть спокойным, но в нашем доме слова «спокойствие» давно не существовало. Мы сидели в столовой: папенька с довольным видом смаковал наливку, Софья увлеченно обсуждала с Коко новую постановку в театре. Я же была погружена в мысли о своем бытие и, конечно, о заказе моего женишка.

Мирную беседу моих родных и мой личный сплин прервал уже знакомый грохот.

— Триумф! Абсолютный, неоспоримый триумф! — Генерал Почечуев-Задунайский ввалился в комнату, размахивая тростью, на которой был намотан… женский чулок?

— Аристарх Саввич! — папенька поперхнулся. — Это что за трофей?

Генерал бухнулся на стул, сияя, как начищенный медный таз.

— Это, Платон, признание! Гулял я сегодня, как велела Лизавета Платоновна, строго через день. Лицо держал каменное, как у Суворова под Измаилом. И тут — бах! Из окна второго этажа на Мойке падает ЭТО. И записочка: «Грифону моей души.». Лиза, деточка, ты представляешь?! Она назвала меня Грифоном! Я теперь не могу просто по улице пройти, чтобы на меня не оглядывались.

Я не выдержала и прыснула в салфетку.

— Аристарх Саввич, надеюсь, вы же не собираетесь его теперь носить вот так?

— Зачем, ангел мой?! Я его на стену повешу рядом с турецким ятаганом! — генерал грохнул кулаком по столу. — Слушай, Лиза, в следующем выпуске напиши, что Грифон любит… скажем, вишневое варенье. Пусть знают, чем меня заманивать!

— Мы напишем, что Грифон неприступен, как Кронштадт, — ответила я, обмениваясь понимающим взглядом с Софьей. — А варенье… варенье мы оставим прыщавым подросткам. Нам нужен герой без страха и упрёка, а не Карлсон, генерал!

— Карлсон? — на лбу гостя залегла глубокая морщина, а усы заподрагивали в такт какого-то марша, который он, по всей видимости, постоянно напевал про себя. — Это полководец времен Александра Македонского?

— Да, примерно того времени!

Глава 13.

Лето выключилось как-то совершенно внезапно. Вернее, конечно, это уже было не лето, но через пару дней моё утро началось уже не с желтой кисеи оставшихся на деревьях листьев, а с промозглого питерского ливня, который превратил набережные в зеркала, отражающие свинцовое небо.

В

— Мне нужна Лизавета Платоновна. Немедленно, — голос был глубоким, с хрипотцой, и в нем звенела такая уверенность, что даже наш грозный Фомич, кажется, забыл исконно русские ругательства, которыми обычно встречал незваных гостей. Я замерла. Это было прямым нарушением моих протоколов безопасности.

Аркадий Столпянский, мой «официальный жених» и по совместительству самозваный детектив, последнее время буквально дышал мне в затылок. Его шпионы мелькали в толпе у Летнего сада, а сам он зачастил в редакцию под предлогом «проверки отчётности». Если он увидит, что я принимаю клиентов прямо здесь, легенда о «нанятых студентиках» рассыплется, как карточный домик.

Я вышла на балюстраду и посмотрела вниз. У печатных станков стоял мужчина. Даже сверху было видно, что он выше любого из моих наборщиков на целую голову. Темные волосы, мокрые от дождя, вились у висков, а тяжёлое пальто с промокшим меховым воротником делало фигуру посетителя ещё более массивной и властной. Когда он поднял голову, я невольно сделала шаг назад.

Лицо было пугающе красивым: резкие скулы, прямой нос и глаза цвета грозового моря, в которых сейчас плескалось нечто среднее между отчаянием и яростью.

Евгений Шелестов. Я поняла, что это именно он, исключительно по описанию из разговора, подслушанного мной в кофейне. Две женщины, сильно за тридцать, с таким придыханием обсуждали его внешность, личную жизнь и его же грехи, что я в тайне мечтала на таком вот альфа-герое проверить своё либидо.

Это имя за последний месяц превратилось в синоним светского дна. В каждой кофейне, в каждом театре я слышала о нём порции отборного яда: «пропил приданое жены до последней нитки», «забрал детей и оставил этих ангелочков на попечение ожесточившейся тётки», «проигрывает остатки чести в закрытых клубах».

Я уже набросала про него пару едких строк для завтрашнего выпуска, собираясь использовать его как пример морального разложения.

— Поднимайтесь, господин Шелестов, — мой голос прозвучал суше, чем я планировала. — Но учтите, краска на лестнице еще не просохла, так что не испачкайте… остатки своей репутации. Он посмотрел на меня со смесью жалости и высокомерия и начал подниматься, тяжело ступая по деревянным ступеням.

Вблизи он оказался еще более внушительным. Острый запах табака, дождя и какого-то дорогого, но едва уловимого парфюма пронизали мой тесный кабинет. Он заполнил собой всё пространство, заставив меня почувствовать себя маленькой и беззащитной — ощущение, которое я ненавидела всей душой.

— Вы зря пришли сюда, — я не предложила ему сесть, хотя новенькое кресло так и манило своей обивкой. — Я не принимаю просителей в типографии. И тем более я не принимаю тех, чьи имена стали притчей во языцех.

Шелестов молчал несколько секунд, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. Под этим напором я почувствовала, как по спине пробежал холодок, а щеки предательски потеплели. Мать моя родная, он был чертовски хорош собой, если отбросить всё, что я о нём знала.

— Мне сказали, вы… — он вдруг замолчал и отвел взгляд. Его мощные плечи слегка опустились, и я увидела нечто совершенно неожиданное. Гордый хищник, гроза салонов вдруг смутился. Он начал тереть край своей промокшей шляпы, а его скулы подозрительно порозовели. — Мне сказали, что вы помогаете тем, кого общество решило сожрать заживо.

— Я помогаю тем, кто несправедливо обвинён, — отрезала я, скрестив руки на груди. — А про вас, Евгений Дмитриевич, говорят вполне конкретные вещи. Растрата приданого, дети… Вы ведь понимаете, что я не пишу сказки? Я продаю правду. Просто под соусом, который удобно глотать публике. Из вашего случая я могу сделать только некролог для вашей карьеры.

— Это не… — он запнулся, голос сорвался.

Он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде на долю секунды мелькнула такая невыносимая боль, что я едва не испытала сочувствие.

— Всё совсем не так, как пишут в этих… листках. Я не могу рассказать детали здесь. Это касается не только меня. Но если вы не поможете, дети… Вы слушаете сплетни, Лизавета Платоновна, — внезапно произнёс Шелестов, и голос его вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Это профессиональное, я понимаю. Но позвольте мне дать вам другую пищу для ума. Просто факты без кружев, — он резко повернулся ко мне.

В полумраке кабинета глаза казались почти чёрными. Тёмные мокрые пряди прилипли ко лбу, придавая лицу вид суровый и измученный.

— Моя жена... — он запнулся, и я увидела, как на его скулах заиграли желваки. — Она не страдалица, как болтают в салонах. Она вполне себе счастлива и здорова, если не считать полного отсутствия совести. Пока я был в разъездах по делам службы, она вместе со своим кузеном, господином фон Штрихом обчистила мои счета до последнего гроша. Всё, что было отложено на дело, всё, что составляло мой капитал, ушло то ли на их кутежи и карточные долги, то ли на чужие счета.

Я скрестила руки на груди, стараясь скрыть невольное волнение. Его версия звучала как сценарий дешёвой мелодрамы, но то, с какой яростной горечью он цедил слова, заставляло меня слушать.

— А дети? — мой голос прозвучал тише. — Говорят, они брошены.

— Брошены? — Шелестов горько усмехнулся, и эта улыбка была похожа на шрам. — Она сама отвезла их к моей тётке в Гатчину, заявив, что «атмосфера разорённого дома дурно влияет на их неокрепшие души». Она выставила меня монстром, чтобы оправдать свои махинации. И теперь весь Петербург смакует историю о том, как Евгений Шелестов пропил жизнь своей семьи.

Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного предела. Я почувствовала запах влажного сукна, исходящий от промокшего пальто. На мгновение мне показалось, что он сейчас схватит меня за плечи, но он лишь сжал кулаки.

— Мне не нужна ваша жалость, — прошипел он. — Мне нужно, чтобы вы перестали топить меня в своей газете. Дайте мне время вернуть долги, и я исчезну из вашего города навсегда.

Я молчала. Мой мозг обрабатывал новую информацию. Признаться, его мужественная красота и эта странная ломаная искренность сбивали с толку. Мой внутренний циник кричал: «Он лжет!»! Но интуиция почему-то взяла паузу.

Резкий звук остановившегося под окном

— Уходите, — отрезала я, указывая на узкую дверь в конце коридора. — Через чёрный ход мимо склада бумаги. Там вас не увидят. Я ничего не обещаю, господин Шелестов. Ваша история... она требует проверки. Но я подумаю. Если Аркадий увидит вас здесь, я напишу о вас такое, что вам придётся бежать в Сибирь пешком!

— Буду ждать ответа у заброшенного дома Ильичёвых на Васильевском. Любой кучер знает, о чём речь. Завтра в шесть вечера, — шепнул он, обдав меня жаром своего дыхания. Кивнул коротко и резко, словно отдавая честь. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на тень надежды, смешанную с презрением к самому себе за то, что пришёл просить.

Спустя мгновение его спешные шаги стихли на лестнице чёрного хода. Я едва успела опуститься в кресло и схватить какую-то ведомость, когда в кабинет ворвался Аркадий.

Его глаза сузились, он явно принюхивался. — Ты одна, Лиза? Мне показалось, я слышал голоса. И запах… табак?

— Это Фомич заходил за распоряжениями по тиражу, — я ослепительно улыбнулась, стараясь, чтобы руки не дрожали. — Ты же знаешь, его трубка способна выкурить армию Наполеона из Москвы. Что привело тебя в такую погоду, Аркадий? Неужели желание проверить, не потратила ли я лишний грош на чернила?

Столпянский прошёлся по кабинету, взгляд ощупывал каждый угол.

— Я беспокоюсь о тебе. И о своем вложении. Слежка за нашими конкурентами из «Ведомостей» показывает, что они в ярости. Тебе не стоит ходить одной. А еще… я заметил, что ты стала часто бывать на людях одна и разговаривать с прохожими. Кто эти люди, Лиза?

— Мои информаторы, Аркадий. Бедные студенты, которым нечего есть, но которые слышат всё, что говорят в министерских курилках. Вы ведь хотите эксклюзив для своей мануфактуры? Завтра мы напишем о новых станках, которые вы «якобы» заказали из Англии. Это поднимет акции.

Он немного смягчился, но я видела — не верит. Он начал охоту, и Шелестов был сейчас как нельзя ни к месту!

Проводив настырного и, что самое плохое, очень умного жениха, я подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу.

«Пропил приданое... кузен... Гатчина...» — фразы крутились в голове. Если он не лгал, то передо мной была жертва такой изощрённой интриги, что даже я зааплодировала бы исполнителю. Но если он актер, то лучший в Империи.

Похоже, мне предстояло либо окончательно растоптать этого шатена, либо понять, почему такой красивый мужчина так старательно превращает свою жизнь в руины.

Глава 14.

Утро в нашем доме давно перестало быть томным и лирическим. Едва я успела донести до губ чашку крепкого чая, как в столовую, чеканя шаг, промаршировал Аристарх Саввич Почечуев-Задунайский.

Я еле сдержалась, чтобы спросить: в этом доме вообще двери изнутри закрываются? Или мы спим ночами, как в доме колхозника, куда любой может зайти, чтобы прикорнуть в углу у печки. Я даже иногда за столом стала осматриваться, вспоминая, кого за ним не хватает, если этот вояка вдруг пропускал хоть один прием пищи в нашем доме.

Его мундир сегодня сиял так, будто генерал лично полировал каждую пуговицу пастой ГОИ в течение всей ночи.

— Платон! Лизавета Платоновна! Грянул гром, господа! — взревел он, присаживаясь к столу с таким видом, будто принимал капитуляцию целого полка. — Вчера у Исаакия ко мне подошел статский советник Перфильев. Лично! И шепотом спрашивает: «Аристарх, голубчик, неужто это про тебя в газете пишут, как ты в одиночку на турецкую батарею с одним шомполом ходил?».

Я свела брови, силясь вспомнить, что такое шомпол, и память – моя единственная помощница, услужливо предоставила картинку и назначение сия предмета. Тяжело вздохнув, я на всякий случай вспомнила, какая серия этого героического сериала сейчас публикуется и сколь долго мы ещё сможем тянуть его, чтобы люди не устали от нашего Альфа-самца преклонного возраста.

Отец, меланхолично ковыряя ложечкой в яйце всмятку, тихо заметил:

— Аристарх Саввич, помилуйте, про шомпол мы еще не писали. Кажется, Лизавета правила текст про охоту на кабанов...

— Неважно! — генерал махнул рукой, едва не сбив молочник. — Народ жаждет героики! Лизанька, душа моя, вчерашний пассаж про мою «несгибаемую волю в вопросах бальной залы» — это же чистый восторг! Но мало, мало огня! Давайте добавим драмы. Напишите, что я в секретной миссии лишился верного коня и теперь ищу даму сердца, способную... э-э... занять пустующее место в моем седле! Нет… лучше стать моим седлом? Нет, в моем сердце! И про родовое поместье упомяните, ну, про то, которое у меня в залоге, но об этом ведь знать не обязательно? Пусть думают, что я — завидная партия с налетом таинственной грусти!

Я едва сдержалась, чтобы не заржать в голос. Если бы в моём времени кто-то написал этого персонажа, то играть его стоило Гарику Харламову.

Наш «Грифон» явно вошел во вкус, превращая свою жизнь в рекламную кампанию сомнительного качества.

— Аристарх Саввич, — я улыбнулась своей самой «профессиональной» улыбкой, — таинственная грусть — продукт скоропортящийся. Если мы переперчим, вдовы решат, что у вас несварение желудка, а не разбитая душа. Давайте оставим всё как есть до четверга. Публика должна томиться.

Генерал ушел, светясь от собственной значимости, но на смену утреннему фарсу пришел дневной триллер. К обеду в прихожей раздался вкрадчивый голос Аркадия Столпянского. Наш совладелец и мой официальный жених явился при полном параде: цилиндр сверкал, трость с набалдашником в виде головы льва выглядела угрожающе дорого. Он вплыл в столовую, обдавая нас запахом помады, и весь, будто подарочная коробка, излучал тайну и шик.

— Лизавета Платоновна, Софья, — он приложился к моим пальцам, а я едва подавила желание вытереть руку о скатерть. Его губы были холодными и какими-то казёнными, как перила городской поликлиники. — Вечер обещает быть великолепным. В Александринском дают новую драму. Я взял ложу. Отказа не приму: Петербург должен видеть, что «Светский Петербург» и мануфактуры Столпянского идут рука об руку.

Я переглянулась с Софьей. Она выглядела покорной. Но я-то знала, что за этим фасадом скрывается разочарование: сегодня она надеялась помочь мне в типографии, а я… я с досадой вспомнила, что на вечер у меня была запланирована встреча с Шелестовым.

Но злить Аркадия сейчас, когда он начал принюхиваться к нашим доходам, было равносильно прыжку в клетку к тигру с куском сырого мяса в руках.

Я решила отомстить Аркадию по-женски изысканно. В гардеробе у меня висело роскошное шелковое платье цвета морской волны, в котором я выглядела бы королевой. Но я выбрала самое скромное — серое, с глухим воротничком и минимумом отделки. А сверху нацепила воротничок, отчего стала похожа на нищую гувернантку, что, по сути, частично было правдой.

Софья последовала моему примеру. Когда Аркадий заехал за нами, его лицо вытянулось. Он-то рассчитывал, что я буду сиять, как вывеска на фасаде его маскулинности, подчёркивая статус. А вместо этого получил двух «серых мышек» из обедневшей дворянской семьи.

— Лизавета, вы… э-э… весьма скромны сегодня, — выдавил он, помогая нам сесть в экипаж.

— О, Аркадий! В зале и без нас будет столько блеска, что я побоялась ослепить публику. Да и скромность, как вы знаете, не порок, — невинно отозвалась я.

Александринский театр гудел, как растревоженный улей. Когда мы входили в ложу, я чувствовала на себе десятки взглядов. Кто-то шептался: «Это та самая дочь Платона Сергеевича? Неужели такой видный господин заинтересовался этой скорбной девицей?».

Мне на руку было признание моей скромности, никчемности и заурядности. На такую никогда не подумают, что эта заурядность творит в городе хаос и вызывает головную боль у сильных мира сего.

Аркадий выпятил грудь, пытаясь соответствовать моменту, но я намеренно держалась в тени. Спектакль был чудовищным. Актеры завывали, заламывали руки и падали на колени с грацией раненых тюленей.

— Боже, посмотрите на этого героя, — шепнула я достаточно громко, чтобы услышали в соседней ложе, где сидел какой-то важный генерал с супругой. — Он страдает так, будто у него не несчастная любовь, а острая подагра. А прима? Ее мимика напоминает мне Фомича, когда тот видит испорченную матрицу.

— Лизавета, тише! — зашипел Аркадий, краснея до корней волос. — На нас смотрят!

— Пусть смотрят, — я фыркнула, открывая веер. — Критика — это двигатель прогресса. Если актер не может отличить пафос от истерики, пусть идёт торговать бубликами.

Соседи справа, чопорная чета в бриллиантах, возмущённо обернулись, шикнув на нас. Аркадий сидел как на иголках, дёргаясь при каждом моём остром замечании. Я видела, как он сжимает набалдашник трости: его раздражала моя независимость, мой сарказм, но он всё ещё надеялся прибрать к рукам и меня, и газету.

Вечер тянулся вечность. Я думала о Шелестове. Почему он пришел сам? Почему так откровенно рисковал? Мой ум пиарщика рисовал схемы: если он говорит правду, это будет сенсация. Если лжёт — идеальный пример для позорного столба. Когда мы, наконец, вернулись домой и Аркадий, рассыпаясь в фальшивых благодарностях, начал раздеваться, Марфутка встретила нас в прихожей.

Она заговорщицки подмигнула мне и, когда жених отвлёкся на разговор с отцом, сунула мне в руку конверт.

— Принесли, барышня, — прошептала она. Я мгновенно спрятала письмо за корсаж. Сердце почему-то забилось чаще.

Ужин прошел в напряженной атмосфере. Аркадий, по-хозяйски расположившись за нашим столом, разливал вино и как бы невзначай задавал вопросы:

— Платон Сергеевич, а скажите-ка, как обстоят дела с расчётами за бумагу? Говорят, вы увеличили закупки? Тираж-то, я гляжу, пошел вверх… Неужто статьи этих ваших «бедных студентов» так окупаются? Признаться, я даже понимаю, почему газета стала интересовать свет! Огонька в ней стало побольше. С одной стороны, конечно, грубовато, где-то мещански напористо, но ведь невозможно оторваться!

Я замерла, глядя на отца. Платон Сергеевич, к моему удивлению, даже не дрогнул. Он медленно отрезал кусочек телятины и, не поднимая глаз, ответил:

— Бумага нынче дорога, Аркадий. А студенты… ну что студенты? Народ молодой, горячий, пишут за копейки. Мы едва сводим концы с концами. Долги-то давят, сами знаете.

Я мысленно аплодировала отцу. Он научился играть в мою игру! Аркадий прищурился, явно не веря, но крыть ему было нечем. Он не знал про секретную бухгалтерию в моих колонках. Пока он видел только верхушку айсберга, а я уже вовсю готовилась к следующему ходу в этой шахматной партии, где ставкой была наша свобода.

Перед сном, закрывшись в комнате, я дрожащими пальцами вскрыла письмо. Внутри была лишь одна фраза: «Завтра в сумерках у Андреевского моста. Если вы и завтра не придете, я больше не побеспокою вас. Е.Ш.»

Я погасила свечу, слушая, как бьётся дождь о стекло. А моё сердце билось в такт слогов: боль-ше-не-по-бес-по-ко-ю!

Глава 15.

Вечер следующего дня опустился на город внезапно, укрыв набережные липким сизым туманом, в котором фонари мерцали, как размытые желтые пятна на акварели нерадивого ученика.

Я чувствовала себя сапёром на минном поле. Столпянский после вчерашнего театрального фиаско стал подозрителен, как старая дворовая овчарка. А моё нежелание следовать его правилам только подливало масла в огонь. Но игра стоила свеч.

Если Шелестов не тот монстр, каким его малюет свет, то у меня в руках оказывался сюжет, способный не только разорвать шаблоны, но и уничтожить репутацию лгунов.

— Лиза, мы совершаем безумство, — прошептала Софья, кутаясь в тёмную накидку. Мы стояли в тени кованой решетки в квартале от нашего дома. — Если нас увидит кто-то из знакомых Аркадия... или если папенька узнает...

— Папенька сейчас увлечён корректурой статьи о метеорологических наблюдениях, — отрезала я, всматриваясь в глубину улицы. — А Столпянский пусть привыкает, что я не комнатная болонка, которую можно выгуливать только по расписанию. Тс-с... Едет.

Из тумана бесшумно, как призрак, выплыла закрытая наемная карета. Никаких гербов, никакой позолоты — просто чёрный лакированный кузов, сливающийся с ночью. Дверца распахнулась, и я увидела знакомый силуэт. Евгений Шелестов протянул руку, помогая нам подняться.

Его ладонь была горячей и твёрдой, как гранит, нагретый солнцем. Внутри кареты пахло кожей, табаком и чем-то неуловимо мужским — смесью дорогого одеколона и свежего ветра. Софья забилась в самый дальний угол сиденья, стараясь стать невидимой. Она чувствовала себя крайне неуютно в этой атмосфере заговора. А присутствие Шелестова, чья фигура в тесном пространстве экипажа казалась ещё более внушительной, подавляло её.

Шатен сидел напротив меня, и в полумраке его глаза казались двумя глубокими провалами, полными затаённой боли.

— Благодарю, что пришли, — голос Евгения был негромким, но он заполнял собой всё пространство. — Я не ждал такой милости после того, как ворвался к вам в типографию.

— Я здесь не ради милости, господин Шелестов, —

Карета тронулась, мягко покачиваясь на рессорах. Копыта лошадей глухо стучали по брусчатке, создавая ритмичный фон для нашего разговора. Шелестов вздохнул и вытащил из внутреннего кармана пальто папку с бумагами.

— Взгляните на это, — он передал мне листы. — Это копии векселей, предъявленных к оплате за последнюю четверть года. Все они подписаны моей рукой. Но присмотритесь к нижнему росчерку. При слабом свете масляного фонарика, закреплённого внутри кареты, я начала изучать документы. Я видела тысячи подписей в своей прошлой жизни, и мой глаз был намётан на мелкие нестыковки.

— Наклон линии... — пробормотала я. — И хвостик у буквы «Ш». Он чуть более пологий, чем на оригиналах.

— Именно, — Шелестов подался вперёд, его лицо оказалось совсем рядом с моим. — Моя супруга, Аглая Николаевна, обладает талантом, которому позавидовали бы фальшивомонетчики. Но схема куда изящнее. Её кузен Валериан фон Штрих, о котором вы слышали как о «бедной больной тени», поселившейся в нашем доме... Он не просто живет там. Он — архитектор моего разорения.

— Но свет уверен, что он едва дышит! — вставила Софья, не удержавшись. Евгений горько усмехнулся.

— Он дышит полной грудью, когда я за порогом. Валериан — игрок. Он проиграл состояние своей ветви семьи ещё пять лет назад. Вместе с Аглаей они создали фиктивную задолженность перед подставными лицами. Деньги из моего капитала переводились на счета фирм, которые якобы поставляли оборудование для моих мануфактур. На деле — эти фирмы принадлежат Валериану через третьих лиц.

— Почему вы не пойдёте к прокурору? — я подняла на него взгляд.

— Потому что формально всё чисто, — Шелестов сжал кулаки. — Заказы оформлены, бумаги подписаны «мной». А Валериан... официально он парализован ниже пояса и не встает с кресла. Как обвинить инвалида в финансовых махинациях международного масштаба? Аглая играет роль святой мученицы, ухаживающей за больным братом и страдающей от мужа-гуляки. Каждый мой шаг, каждая попытка оправдаться интерпретируется светом как пьяный бред или жестокость. Они лишили меня не только денег, они лишили меня голоса.

Я замолчала, обдумывая услышанное. Это был классический «газлайтинг» в обертке девятнадцатого века. Изящно, жестоко и абсолютно безнаказанно. Я смотрела на него, и мой аналитический ум уже начал выстраивать контратаку, но вдруг фокус моего внимания сместился.

Тишина в карете стала осязаемой. Я заметила, как свет фонарика играет на его мужественном лице, на резкой линии челюсти, на капле дождя, застрявшей в густых бровях. И губы... У него были удивительно чётко очерченные губы, которые сейчас, когда он замолчал, сомкнулись. В этом чувствовалась такая сила и одновременно такая скрытая нежность, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я поймала себя на том, что неприлично долго смотрю на его рот, пытаясь предугадать следующее слово.

Почувствовав мой взгляд, Евгений повернул голову. Наши глаза встретились. В этом мимолётном контакте было больше электричества, чем во всех телеграфных линиях Петербурга. Я резко отвела глаза, внезапно осознав, что он замолчал уже несколько секунд назад и просто ждёт моей реакции. Мои щёки предательски вспыхнули.

— Это... это требует стратегического подхода, — выдавила я, глядя в окно на проплывающие мимо тени домов. — Если мы просто напишем правду, нам не поверят. Нужно сделать так, чтобы кузен «выздоровел» на глазах у всех. Или чтобы ваша супруга сама совершила ошибку.

— У меня нет времени на долгие осады, — тихо произнёс он. — Кредиторы начнут опись имущества через две недели.

— Значит, мы будем действовать быстро, — я обрела привычную уверенность. — Я подумаю над планом. Высадите нас здесь.

Карета остановилась за углом. Евгений снова помог нам выйти. На этот раз он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем того требовали приличия.

— Спасибо, Лизавета Платоновна. Каков бы ни был итог, вы первая, кто не отвернулся от меня.

Когда экипаж растворился в темноте, мы с Софьей быстрым шагом направились к нашему дому. Софья долго молчала, семеня рядом и поправляя сбившийся платок, но в самом подъезде она вдруг остановила меня, взяв за локоть.

— Лиза... — она заглянула мне в лицо, и её взгляд был непривычно проницательным. — Ты сама не заметила?

— Чего не заметила? — я старалась придать голосу будничность, хотя сердце всё ещё выстукивало странный ритм.

— Ты никогда такой не была, — подруга покачала головой. — Ты всегда такая собранная, едкая, видишь всех насквозь. А сейчас... ты была как будто очарована. Ты даже не заметила, что он трижды задал тебе вопрос, пока ты смотрела на него. Очарованная, невнимательная... Лиза, ты уверена, что это только деловой интерес?

— Ерунда, Софья, — я высвободила руку и начала подниматься по лестнице. — У меня просто мигрень от этих...

— Глаз? — добавила за меня Софья, хотя я выбирала между «туманами и дождями».

— И вообще, нам нужно успеть к ужину, пока папенька не съел все пирожки в одиночестве, — ответила я, делая вид, что не слышала ее реплики.

Но внутри я знала: Софья права. Впервые мой холодный рассудок дал трещину, и в эту трещину заглянуло что-то пугающее и притягательное одновременно.

Ужин проходил под знаком «генеральского присутствия». Почечуев-Задунайский, сияя, как начищенный грош, уже восседал за столом, демонстрируя отцу новую систему раскладывания пасьянса «Победа над скукой».

— А вот и наши грации! — протрубил он, едва мы вошли. — Платон, я тут подумал: в субботнем номере нужно обязательно добавить гравюру! Я в профиль, на фоне знамен. Пусть народ видит мощь и стать! А подпись сделаем такую: «Грифон в полёте не знает преград». Лизавета, как вам идея? Я даже нашёл художника: недорого возьмет, всего-то за обед и пару чарок лафита!

Я опустилась на стул, чувствуя, как напряжение дня сменяется лёгкой истерикой.

— Аристарх Саввич, — я улыбнулась, — если мы добавим ваш профиль, тираж раскупят не только вдовы, но и художники Императорской академии — для изучения идеальных пропорций античного героя. Но давайте побережём этот козырь для особого случая. Например, когда объявим о вашем... э-э... тайном меценатстве.

Генерал заунывно заурчал, поскольку всё, что касается вложений не в него, а уж тем более за его счет, вызывало в нём тоску и почти ощутимую всеми окружающими боль.

— Это… значитса… мне нужно совершить некое пожертвование? — уточнил

— Именно, дорогой наш «главный герой». Это добавит вам шарма, добавит вашему образу милосердия. А милосердие, знаете ли… очаровывает дам, — закончила я, чуть не ляпнув вместо «очаровывает» привычное моему времени «возбуждает». То-то был бы конфуз!

Я поймала взгляд отца. Он смотрел на меня тепло, но в глубине его глаз всё ещё таилась тревога о тех шестидесяти процентах долга. Я кивнула ему, без слов обещая, что всё будет хорошо.

В кармане моего платья жгло письмо, переданное Марфуткой. Я знала, что там — очередное требование Аркадия о встрече или, что ещё хуже, отчёт его шпионов. Но сейчас, глядя на довольного генерала и серьёзного отца, я думала только о том, как заставить «инвалида» Валериана станцевать мазурку на глазах у всего Петербурга. И о том, какие невероятно грустные глаза у Шелестова.

Глава 16

Я едва не запустила чернильницей в стену, когда вспомнила о письме жениха в кармане, уже явившись утром в типографию. Работа кипела, и наш наборщик Фомич относился ко мне уже без пафоса. Мало того, он встречал меня как королеву, как спасительницу, что на деле было истиной.

Письмо от Аркадия Столпянского благоухало изысканным парфюмом и неприкрытым собственничеством.

«Драгоценная Лизавета Платоновна, — писал мой «официальный надзиратель», — не кажется ли вам, что наши редкие встречи в театре лишь распаляют моё нетерпение? Вы так настойчиво просили времени, чтобы мы могли "лучше узнать друг друга", но я вижу вас в типографии чаще, чем в собственной компании. Полагаю, нам стоит увеличить частоту визитов, дабы сократить дистанцию между нашими сердцами...».

— Дистанцию он хочет сократить, — прошипела я, сминая надушенный листок. — Скорее я сокращу тираж его мануфактурной рекламы.

Сама виновата, Лиза, заигралась в «невесту». Теперь пожинай плоды своего пиар-плана. В этот момент дверь моего кабинета распахнулась, и на пороге возник Николай, мой драгоценный Коко, сияющий, как начищенный медный таз. В руках он держал конверт из плотной, почти лубяной бумаги, запечатанный огромной блямбой сургуча, на которой красовался оттиск чего-то, напоминающего то ли каравай, то ли герб с коровами.

— Лиза! Свершилось! — Коко картинно прижал письмо к груди. — Настоящий заказчик! Самородок! Золотая жила в кокошнике!

Я выхватила письмо. Наконец-то! Клиенты начали понимать, что со мной не нужно искать случайных встреч в парке, а можно просто написать.

— Это от Аграфены Саввишны Ложкиной, купчихи, — Николай забрал из моих рук письмо и без приглашения плюхнулся в кресло, тут же распечатав послание, и принялся зачитывать вслух, периодически присвистывая.

— Ты только слушай этот слог: «Милостивая государыня, ведаю, что вы из любой коряги можете вырезать Аполлона Бельведерского...» Лиза, эта баба побогаче некоторых графов! Ты знаешь, кто такие Ложкины? Они же в прошлом месяце с самим Императорским двором контракт подписали. Целый год будут поставлять к монаршему столу масло, сливки и молоко высшего сортового отбора. У них коровы, небось, на шелках спят и Моцарта слушают! — Николай перевернул страницу, и его лицо вдруг приобрело выражение крайней степени скепсиса. — Но суть вопроса... О-о-о, тут мы вступаем на зыбкую почву чудес. Аграфена Саввишна желает пристроить дочку. В идеале — за дворянина. Цитирую: «Красивого молодого, чтобы ни разу не разведённый, бездетный и в карты не слишком азартный.».

Коко скривился, словно у него внезапно разболелся зуб.

— Я видел эту... «невесту». Глафиру. Лиза, это не девушка, это катастрофа в рюшах. Курносая до такой степени, что во время дождя ей, кажется, нужно зонтик над ноздрями держать. Веснушек столько, будто в неё выстрелили из мушкета, заряженного гречкой. А походка... Николай вскочил и принялся карикатурно маршировать по кабинету, выпячивая живот и широко расставляя ноги. — Она не идет, она сваи заколачивает! И при этом пытается кокетничать, обмахиваясь веером так, будто отгоняет стаю назойливых мух от куска лососины.

— Коко, прекрати! — я не выдержала и расхохоталась. — Это жестоко. Мы откажем. Я не волшебник, я не могу вырастить дворянское достоинство там, где природа пожалела даже симметрии.

— Отказать?! — Николай замер, округлив глаза. — Лиза, ты с ума сошла? Там золота — что у твоего Плутоса! — он вдруг глянул на меня с сожалением. — Прости, ты же не знаешь, кто такой Плутос…

— В греческой мифологии бог изобилия и плодородных сил земли. Сын Диметры и…

— И почему я не удивился? После того удара о крыльцо нашей Лизаветы больше с нами нет. Думаю, на ее месте теперь кто-то другой, но я не ропщу, милая сестрица, поскольку жизнь стала настолько интересной, что хоть самому иди и стучись о камень головой, - перебил меня братец, который даже не представлял, что последним моим заказом был ребрендинг компании с названием «Плутос».

— Матушка-купчиха обещает такой гонорар за «правильный шум в прессе», что мы сможем добавить две части из шести к нашему чёрному капиталу!

Я задумалась. Четверть долга уже была в кармане, но независимость от Аркадия манила меня куда сильнее, чем отдых.

— Хорошо. Пиши ответ. Встречаемся через три часа в кофейне «Доминик». Пусть приводят «лот» для осмотра.

Пока мы шли по Невскому, я еще раз проинструктировала Николая: — Коко, если ты хоть раз хмыкнешь или, упаси боже, начнёшь копировать её мимику, я пас. Мы должны выглядеть как серьёзное агентство по репутации, а не как передвижной цирк.

— Клянусь своей лучшей жилеткой! — Николай прижал руку к сердцу. — Буду истинным светским господином. Если я выдам хоть намек на смешок, клянусь, сам на этой Глафире женюсь!

— Ну, в нашем нынешнем финансовом положении это был бы блестящий выход для семьи, — подколола я шутника, поправляя шляпку.

В кофейне нас уже ждали. За самым большим столом в углу, занимая собой всё пространство, расположилась Аграфена Саввишна — монументальная женщина в парче, которая смотрелась в изысканном интерьере «Доминика» как самовар на балу у герцога.

Рядом, втиснутая в корсет цвета «парижской грязи», сидела Глафира. Веснушки действительно были выдающимися, а курносый нос задиристо глядел в потолок.

— Кофий ваш — бурда, — заявила матрона вместо приветствия, едва мы присели. — Нам, любезная, подай самовар. Настоящий! Чтобы с сапогом! И блюдца глубокие. А то чай в этих чашечках, как в напёрстках: пока губы намочишь, уже и остыл.

Официант, бледный от ужаса, бросился выполнять заказ. Николай, к

— Обаяние вашего семейства, сударыня, затмевает даже блеск вашего контракта с Императорским двором, — произнес Коко таким бархатным голосом, что я едва не подавилась воздухом.

Когда принесли самовар, началось действо. Аграфена Саввишна широким жестом разлила чай по блюдцам. Они с дочерью синхронно подняли их на растопыренных пальцах, шумно втянули воздух и начали оглушительно прихлебывать. Глафира при этом пыталась смотреть на Николая «томным взором», что в сочетании с блюдцем у подбородка выглядело как подготовка к цирковому номеру.

Коко крепился. Он деликатно пригубил свой кофе из миниатюрной чашки, глядя на это «чаепитие у купцов» с таким священным трепетом, будто изучал редкий обряд диких племен Амазонки.

— Нам нужно, чтобы про Глашку в вашей газетке написали, — Аграфена Саввишна вытерла рот расшитым платком. — Да так, чтобы князья в очередь выстроились. Она у меня девка крепкая, здоровая, а что нос коротковат, так зато в тарелку не лезет!

Я внимательно посмотрела на девушку. Глафира была не просто «страшненькой», она была... настоящей. В ней не было ни капли той жеманности, которая так ценилась в свете. В девушке была какая-то кондовая, мощная энергия.

— У меня есть идея, — произнесла я, постукивая пальцами по столу. — Мы не будем делать из Глафиры Афродиту. Все и так знают, как она выглядит. Мы сделаем ход конём. «Масляная Принцесса».

— Чего-о? — Глафира даже блюдце опустила.

— Мы запустим слух, что ваша кожа — это результат секретных ванн из того самого молока, которое вы поставляете Государю. Скажем, что ваша курносость — признак древнего «скифского» аристократизма, который сейчас входит в моду в Париже. А веснушки — это «поцелуи солнца», которые проявляются только у девушек с невероятно сильной кровью.

— А женить-то как? — подозрительно прищурилась матрона.

— Мы устроим благотворительный базар, где Глафира будет сама взбивать масло в золотой маслобойке на глазах у всех. Это будет перформанс. Мужчины любят зрелища и здоровый аппетит. Мы превратим её из «невесты с приданым» в «символ процветания империи». Мы накормим нищих булками с маслом, а в газете осветим сие событие. Кроме этого, будет несколько писем от тайных воздыхателей, горюющих на тему невозможности брака с этой нимфой!

Николай под столом больно ущипнул меня за ногу, пытаясь сдержать дикий хохот. Но Глафира вдруг посмотрела на меня с такой надеждой и благодарностью, что мне на секунду стало стыдно. Впрочем, бизнес есть бизнес.

— Работаем, — резюмировала я. — Коко, готовь контракт.

Выйдя из кофейни, Николай рухнул на ближайшую скамейку и заржал так, что на него начали оглядываться городовые.

— «Скифский аристократизм»! Лиза, ты гений! Я чуть не женился на ней прямо там, лишь бы не слышать, как она прихлёбывает из блюдца!

Я смотрела на закатное солнце и думала о том, что здесь бояться нечего – девка уйдет после первого удара молотка, главное, чтобы выбрала не самого красивого, хотя… мать точно не даст её в обиду!

В редакции Николай всё не мог отойти от нашей встречи с представительницами купечества. Но волну смеха прервал тихий шелест платья. В дверях появилась Софья. Она выглядела необычно серьёзной, даже бледной. Если Коко всё ещё пребывал в эйфории от купеческого золота, то моя подруга, казалось, несла на плечах тяжесть всех тайн Петербурга.

Она мельком взглянула на кривляющегося Коко, но в её глазах не промелькнуло и тени улыбки.

— Лиза, — тихо произнесла она, игнорируя очередную остроту Николая про «веснушчатую богиню молочных рек». — Приехал нарочный. Не из тех, что газеты разносят. Другой.

Николай замер, мгновенно подобравшись. Его напускное шутовство слетело, обнажив острый ум игрока.

— Опять Столпянский со своими ревнивыми одами? — предположил он, нервно поправляя манжету.

— Нет, — Софья подошла к столу и положила передо мной плотный сверток, перевязанный суровой бечёвкой. — Это от Шелестова. Он прислал документы. Те самые, о которых говорил в карете. Там и записка… Лиза, он прислал деньги.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Шелестов не стал ждать успеха или первых публикаций. Он действовал ва-банк. Я нетерпеливо сорвала печать. Сверху лежал листок, исписанный размашистым мужским почерком.

«Елизавета Платоновна, внутри — оригиналы выписок и те самые векселя с поддельными подписями, которые мне удалось перехватить через доверенных лиц. Я вверяю вам свою жизнь и остатки чести, ибо улик у меня больше нет. Надеюсь на сохранность этих бумаг: если они попадут в чужие руки, я окончательно стану призраком. В приложении — гонорар. Я взял ссуду у кредиторов, чтобы вы не считали это одолжением. Это работа. Сделайте её.».

Коко присвистнул, заглядывая мне через плечо и видя пачку ассигнаций. — Ого... Наш «пропойца» явно решил поставить на кон последнюю рубаху. Взять у кредиторов, чтобы заплатить авансом? Лиза, это либо жест отчаяния, либо абсолютная уверенность в тебе. А может, и то и другое.

Я молчала, глядя на ровные стопки бумаг. В голове уже начинала выстраиваться схема: как эти векселя превратить в доказательства, от которых не отмоется ни «святая» Аглая, ни её мифически больной кузен.

— Софья, спрячь это дома, в моей комнате, а секретер закрой на ключ, — распорядилась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А ты, Коко, прекращай зубоскалить. У нас две задачи: спасти нашего «монстра» и выдать замуж «катастрофу». И, честно говоря, я не знаю, что из этого сложнее.

— Женитьба на Глафире — это подвиг Геракла, не меньше! — Николай снова попытался улыбнуться, но, глядя на моё лицо, лишь вздохнул.

Глава 17

Рабочее утро, которое я планировала провести за разработкой по нашей «масляной невесте», началось с едкого дыма, валившего из печатного цеха: Фомич опять перепутал пропорции масляной краски. И типография на утро напоминала логово алхимика, решившего синтезировать золото из старых газет.

— Лизавета Платоновна, матушка, да нешто я нарочно? — оправдывался Фомич, вытирая чёрные руки о ещё более чёрный фартук. — Оно само вспыхнуло, как страсть у гусара!

Я махнула рукой, пробираясь сквозь сизый туман к своему кабинету. В голове у меня полыхал пожар поярче типографского. Выяснив, что работу это не остановит, выдохнула и дала денег из своего кармана Фомичу, чтобы нанял, кому доверяет, всё убрать, а людей от работы не отвлекать. Сверху ему оставалось

Быстро разобравшись с колонками, я дала задание на печать и заторопилась домой. Документы, присланные Шелестовым, жгли мне руки даже через запертый ящик стола.

— Николай! — крикнула я, едва переступив порог. — Оставь в покое свои лимонные пастилки и иди сюда. У тебя сегодня миссия, достойная Джеймса Бонда... если бы он жил в Николаевском Петербурге и носил такие неприлично узкие панталоны.

Коко, только что собиравшийся изящно дегустировать сладости, встрепенулся.

— Бонда? Это кто: новый французский атташе? — он поправил шейный платок. — Говори, Лиза. Мое обаяние заряжено и готово к стрельбе по живым мишеням.

Я подошла к остряку вплотную и понизила голос:

— Тебе нужно пройтись по закрытым игорным клубам. Не по тем, где играют на интерес, а по тем, где за одну ночь спускают деревни вместе с крепостными девками и борзыми щенками. Твоя цель — Евгений Шелестов. И, что важнее, его супруга Аглая.

Николай присвистнул, мгновенно оценив масштаб задачи.

— Клуб «Английский»? Или заведение мадам Шарпантье? Там, знаешь ли, контингент такой, что мой кошелек начинает плакать ещё на подходе.

— Деньги есть, — я кивнула на сейф. — Шелестов оплатил «консультации». Только ты идёшь не играть: деньгами не сори. Наш неуважаемый Аркадий быстро узнает, что в семье Вторых завелись деньги. Прошляпишь больше тридцати рублей — женишься на курносой девке. Понял?

— Есть — не сорить! — выпалил братец вполне серьёзно.

— Выясни, когда его видели там в последний раз. И когда там появляется Аглая с её кузеном фон Штрихом. Иди, Коко. И постарайся не проиграть редакцию в штосс.

Когда за Николаем закрылась дверь, я повернулась к Софье. Она сидела у окна. Тонкие пальцы порхали над пяльцами, но взгляд был устремлён в пространство. Если у моей компаньонки не было задания, она не могла сидеть без дела. Видимо, это какой-то вид психического расстройства или просто нервы.

— Соня, отложи вышивку. У нас есть работа поважнее цветочков.

Я выложила на стол две стопки бумаг. Слева — списки гостей на самых громких балах и раутах сезона, которые мы с Коко по крупицам собирали для светской хроники. Справа — те самые банковские выписки и копии векселей, что прислал Шелестов.

— Твоя задача — «бухгалтерский детектив», — я расчертила лист на две колонки. — Сравнивай даты. Вот здесь даты обналичивания векселей за подписью «Евгений Шелестов». В этой стопке даты, когда Аглая Николаевна блистала в обществе, а её кузен, этот «умирающий» фон Штрих, якобы находился при смерти. Ищи совпадения.

Софья кивнула, в её глазах зажёгся азарт, который она обычно скрывала за маской кротости. Весь остаток дня в доме царила странная напряженная тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев и бряцанием чайной ложечки о чашку.

Около пяти часов вечера в столовой произошло небольшое крушение: Марфутка, заглядевшись на проходящего мимо дома бравого кавалергарда, опрокинула поднос с хрусталем. Звон разбитого стекла разнёсся по всему дому, как салют.

— Ох, батюшки! — запричитала она. — Это к счастью, Лизавета Платоновна! Точно к счастью! Или к покойнику...

— К прибыли, Марфуша, исключительно к прибыли, — отозвалась я из кабинета, не отрываясь от лупы. Я изучала одно из старых писем Аглаи к мужу, написанное еще в те времена, когда их брак не напоминал поле битвы, и каким-то образом затесавшихся среди документов. Это было короткое послание:

«Дорогой Евгений, не забудь заказать экипаж к шести...». Обычные бытовые каракули. Но я смотрела не на смысл, а на наклон букв. На то, как она выводит заглавную «Е». И вдруг у меня перехватило дыхание.

Я взяла один из «криминальных» векселей. На первый взгляд — копия подписи Шелестова. Но под сильной линзой стало видно: нажим в середине буквы «ж» был неуверенным, двоился, словно рука писавшего дрогнула, а потом старательно исправила след. А в старом письме Аглаи... в букве «б» в слове «забудь» был точно такой же специфический, едва заметный завиток кверху. Хвостик, который не диктовался правилами чистописания, а был личной привычкой.

Она не просто подделывала. Она тренировалась. Годами. Вписывая его почерк в свои записки, приучая свой мозг и руку к его ритму.

— Лиза! — голос Софьи прервал мои мысли. Голос её дрожал. — Смотри. Вот вексель от четырнадцатого июля. На сумму в пять тысяч рублей. Обналичен в банке «Штиглиц и Ко». А вот отчёт о закрытом вечере у княгини Трубецкой тем же днем.

Теперь мы ждали только Николая, который знался с большинством крупье и за небольшую помощь в виде чека мог попросить показать игорные книги.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет буквально ввалился Николай. Вид у него был лихой: цилиндр сбит на затылок, жилет расстёгнут, а в глазах плясали чертики.

— Господа присяжные заседатели! — он картинно поклонился. — Ваш покорный слуга только что из ада, то есть из клуба «Монолит». Мои новости стоят всех бриллиантов! Он подошёл к столу и залпом выпил мой остывший чай.

— Шелестова там не видели полгода. Вышибала сказал, что Евгений запретил пускать себя на порог после того, как однажды чуть не вызвал на дуэль крупье за нечестную игру. Он в завязке, Лиза. Глухой и окончательной. Зато... Коко сделал паузу, наслаждаясь моментом: — Зато мадам Аглая! Она — королева закрытых кабинетов. Приезжает в карете без гербов, в густой вуали, но её походку и манеру курить тонкие сигариллы не спутать ни с чем. И знаешь, кто всегда ждет её в тени? Наш «смертельно больной» кузен.

Я посмотрела на Софью, потом на Николая. Картина складывалась идеальная и отвратительная одновременно.

— Значит, схема была такова: кузен играет, проигрывает. Аглая, имея доступ к бумагам мужа и блестяще натренированную руку, выписывает вексель. Евгений в это время служит отечеству за сотни вёрст от города. Банк выплачивает, потому что подпись безупречна. А когда Шелестов возвращается и видит дыру в бюджете, они разыгрывают спектакль: «Ах, Евгений, ты опять всё забыл, ты же сам подписал эти бумаги в приступе меланхолии!». И никто её не выдаст, поскольку кабинет для игр закрыт. Это дело чести! Даже суды не будут рассматривать такие дела, ведь все участники «имеют честь хранить молчание», — озвучив всё вслух, мне стала понятна вся картина. — Знать бы завсегдатаев этих кабинетов… Нашла бы я на них компромат…

— Но почему он молчал? — Софья нахмурилась. — Почему позволял этому продолжаться?

Этот

А потом я попросила Николая по делу рассказать нам о заинтересовавшей нас дате.

— Я всё переписал, душа моя, чтобы не забыть, — с этими словами наш шпион вынул из кармана лист и развернул. Среди дат и имен, возле которых были прописаны суммы, стояли короткие примечания.

Так вот, у строчки «14 июля» числился Фон Штрих. В примечании Коко написал: «Фон Штрих проиграл в вист больше, чем стоит его жизнь, и покинул залу бледный, как полотно». Я быстро просмотрела записи.

— То есть вечером кузен спускает состояние, а на следующее утро в банк предъявляется вексель с подписью «Шелестов»? Причем сам Евгений в это время был в инспекции по военным заводам в Туле! Он ведь говорил, что в июле, когда потерял больше всего, был в отъезде! — озвучила я.

— Именно! — Софья ткнула пальцем в следующую дату. — И так пять раз подряд. Каждый раз, когда фон Штрих «умирал» от карточного долга, на горизонте появлялись деньги Шелестова.

Почерк — вещь субъективная. Совпадение дат косвенное. Нам нужно что-то, что прижмёт их к стене так, чтобы они не пикнули. Я улыбнулась. В голове уже зрел план новой статьи.

— Нам нужен «Грифон». Если наш доблестный генерал Почечуев вдруг начнёт в своей колонке рассуждать о «дамах, чей талант к каллиграфии превосходит их честность»... мы выманим их из нор.

— Или сделаем их осторожнее, — вполне к месту напомнила мне Софья об опасности. — А как же Аркадий? — робко спросила Софья. — Он следит за каждым выпуском, за каждым твоим шагом. Если он поймет, что ты копаешь под Аглаю, которая является его дальней родственницей по материнской линии...

Я замерла. Этого я не знала. Столпянский и Аглая? Это усложняло партию. Теперь это было не просто расследование, это была война внутри семьи моего «жениха».

— Тем интереснее, — медленно произнесла я. — Коко, приготовься. В субботу мы снова идем к Ложкиным. Нам понадобятся их деньги для одной... рекламной кампании. Софья, а ты продолжи изучать векселя. Нам нужно найти хоть один, где она допустила ошибку. Клянусь, каждая женщина, даже самая расчётливая, совершает глупость, если на кону любовь к игроку и шёлковые платья.

Вечер опустился на Петербург. Я стояла у окна, глядя, как туман поглощает шпиль Петропавловки. Здесь не принято было задавать вопросы типа: «какого черта вы не закрыли счета?».

А мне не хотелось бы понять через время, что Евгений хоть и красив, как бог, но туп и доверчив, как пробка.

Глава 18

Тяжелая карета, запряжённая четвёркой сытых, как купеческие жёны, лошадей, остановилась у нашей типографии, оглашая окрестности звоном колокольчиков и недовольным окриком кучера. Я стояла у окна второго этажа, наблюдая, как из экипажа выплывает матрона в необъятном салопе, а за ней, как затравленный воробышек за грозовой тучей, семенит Глафира.

— Лизавета Платоновна! — Аграфена Саввишна ворвалась в редакцию, заполняя собой всё пространство между печатными станками и шкафами с литерами. — Привезла! Обучайте моё сокровище, покуда у меня нервы не сдали. Отец ейный, истинный ангел, согласился в воскресенье перформанс этот ваш... тьфу, слово-то какое бусурманское... благотворительность устроить! На главной площади у собора!

Я едва успела кивнуть, как Аграфена вдруг охнула, схватилась за ридикюль и картинно взглянула на часы.

— Ой, батюшки! Забыла! У меня же купец первой гильдии Сидоркин в лавке ждёт, масло наше дегустировать будет! Глафира, остаёшься тут. Слушай умную девицу, рот не разевай, веди себя как благородная, а не как корова в огороде!

Дверь хлопнула. В наступившей тишине, которую нарушал лишь ритмичный стук печатного пресса снизу, Глафира Ложкина медленно стянула с головы тяжелую павлово-посадскую шаль.

Я замерла. Без гнета материнских наставлений, без этого вечного «Глашка, не горбись!» и «Смотри веселее, а то как неродная!», девушка преобразилась. Она аккуратно сложила платок, расправила плечи, и её лицо, усыпанное бледными веснушками, вдруг обрело какую-то тихую пасторальную миловидность. Глаза, большие и серые, смотрели на меня не с вызовом, а с робким любопытством.

— Проходите к столу, Глафира, — я улыбнулась как можно мягче. — Давайте выпьем чаю и поговорим о том, как мы сделаем вас самой обсуждаемой невестой этого сезона. Не потому, что у вас много масла, а потому, что у вас доброе сердце.

Мы присели в уголке редакции, где у меня стоял маленький столик для избранных гостей. Глафира брала чашку удивительно изящно: мизинец не оттопыривала, на блюдце не дула. Она словно копировала мои движения, боясь совершить малейшую ошибку. И в этой старательности было столько трогательного достоинства, что я невольно прониклась к девушке симпатией.

— Видите ли, — начала я, — на празднике милосердия в воскресенье от вас потребуется не просто раздавать пожертвования. Вы должны стать символом новой эпохи. Никакого золота, никаких тяжёлых камней. Простое белое платье, скромный взгляд, короткое пальто. Вы должны показать, что богатство вашего батюшки — это не бремя, а инструмент для спасения страждущих. И… вы же можете вот так… как сейчас со мной… вести себя?

В этот момент в комнату вошёл Николай. В руках он держал пачку писем, но, увидев нашу гостью, застыл на полуслове. Коко, привыкший видеть в «молочной невесте» лишь карикатуру на купеческую дочку, медленно подошёл к столу.

— Письма, Лиза... — пробормотал он, не сводя глаз с Глафиры. — Ох, прошу прощения, я не знал, что у нас... светский раут в самом разгаре. И вас не узнал, Глафира.

Он бесцеремонно присел за столик, взял печенье и приготовился слушать, явно ожидая услышать какую-нибудь купеческую нелепицу. Но Глафира, взглянув на него, лишь спокойно кивнула и продолжила:

— Я понимаю вас, Лизавета Платоновна. Матушка считает, что чем громче кричать о своей добродетели, тем быстрее её заметят. Но я читала в «Вестнике», что истинное благородство — это тишина. Если я буду вести себя достойно, не станет ли это выглядеть... фальшиво, учитывая наше происхождение?

Николай едва не подавился печеньем. Он вслушивался в связную, грамотную речь гостьи, замечал, как изящно поворачивается головка, как свет падает на рыжеватые локоны. Его лицо выражало крайнюю степень дезориентации.

— Глафира, — я взяла её за руку, — искренность невозможно подделать. Просто забудьте на один день, что вы наследница миллионов. Представьте, что вы — просто девушка, которая хочет помочь.

Когда наша беседа подошла

— Лиза! — Коко схватил меня за локоть, его глаза горели. — Что ты сделала с этой деревенщиной? Это же не та же самая Глафира, которая в кофейне самоваром распоряжалась! Она... она умная! У неё голос, как колокольчик, и она рассуждает о благородстве тишины! Чем ты её опоила?

— Ничем, Коко, — я усмехнулась. — Просто убрала от неё мать. Аграфена Саввишна своим авторитетом сплющила девочку в лепёшку, вот та и выдавала то, что от неё ждали: наглость и вульгарность. А внутри там, оказывается, весьма тонкая натура.

Николай задумчиво посмотрел на лестницу, ведущую наверх.

— Тонкая натура... А миловидное личико она откуда достала? Из своего ридикюля? Лизавета, а ведь она совсем не дурочка.

Когда Глафира вышла к нам, готовая ехать домой, Николай, к моему величайшему изумлению, расшаркался перед ней так, будто перед ним была как минимум графиня Воронцова.

— Глубокоуважаемая Глафира Аполлоновна, — он склонил голову, — туман на улице сгустился, а ваши каретные фонари, боюсь, дадут осечку. Позвольте мне в качестве жеста доброй воли нашей редакции проводить вас до дома?

Глафира вспыхнула, веснушки на её личике стали ярче, но она с достоинством кивнула. Я смотрела им вслед, и в голове мелькнула мысль:

«Ну, вот, Коко всё-таки решился штурмовать молочные реки.». Что ж, если он сможет оградить эту девочку от влияния матери, это будет лучший союз сезона.

Оставшись в одиночестве, я принялась за почту. Среди кучи анонимок и счетов мне попался конверт из желтоватой, очень дорогой бумаги с гербом, который я видела только в старых учебниках по геральдике.

«Милая Лизавета Платоновна, — писала старая графиня Браницкая, легендарная дама, державшая в страхе и обожании половину Петербурга ещё при покойном императоре Александре. — У меня случилась... неприятность, которую не решить ни молитвой, ни дуэлью. Жду вас завтра в моём загородном поместье. Конфиденциальность — это то единственное, что я готова купить за любые деньги.».

***

На следующий день я уже катилась в наёмном экипаже по направлению к Петергофской дороге. Поместье Браницких встретило меня тишиной и запахом увядающих роз. Сама графиня, иссохшая, как мумия, но с глазами, сверкающими двумя черными бриллиантами, приняла меня в библиотеке.

— Мой внук, — без предисловий начала она дрожащим от ярости голосом, — этот идиот, этот баран с титулом графа проиграл вчера в карты наше родовое поместье. Всё. Вот это самое кресло, эти книги и деревни. Проиграл господину, которого якобы нельзя называть!

— Имена свидетелей? — быстро спросила я. Мой мозг из будущего уже начал генерировать финансовую схему спасения.

— Весь закрытый клуб «Звезда». Завтра об этом узнает город. Но никто не узнает остальных участников игры.

— Простите, что перебиваю, графиня, но… отчего же все узнают, коли игроки закрытого клуба не озвучиваются?

—Род Браницких будет опозорен, имущество уйдет с молотка, — продолжила женщина, словно не услышав мой вопрос. Но потом подумала чуть и продолжила: — Завтра мы должны выехать из поместья. Это трудно скрыть, милая. И даже мой близкий и горячо любимый друг, военный министр, не сможет мне помочь в данном деле. Лизавета, вы умеете плести кружева из слов. И я уверена, что все это делаете вы. Мало того, вас мне посоветовал господин, обращавшийся к вам и довольный сим сотрудничеством. Сделайте что-нибудь!

Я подошла к окну, глядя на великолепный парк. Проигрыш в карты аннулировать нельзя — кодекс чести дворянства неумолим. Но можно изменить статус самого объекта.

— Графиня, — я обернулась, — мы не будем отрицать проигрыш. Мы сделаем его... бессмысленным. Нам нужна легенда, которую подтвердит ваш старый друг, военный министр.

— Какая легенда? — графиня подалась вперед.

— Поместье Браницких, — медленно произнесла я, — еще месяц назад было тайно заложено под «Секретный Проект Его Императорского Величества». Это стратегический объект для испытания новых... хм... ландшафтных укреплений. По секретному указу, который вы «забыли» упомянуть внуку, любая передача этой земли третьим лицам карается каторгой за разглашение государственной тайны. Надо сделать гербовую бумагу. Проиграны не деньги, а поместье! Так мы узнаем игрока, пустившего вашу жизнь под откос. Потому что он сам придет. Понимаете? А жаловаться в суд он не посмеет. Клуб закрыт, игроки тайны! Если он окажется умён и развалит наш фарс в пух и прах, то мы придумаем, как действовать дальше. И я лично постараюсь решить этот вопрос. Вы можете оформить такую бумагу?

Графиня прищурилась.

— Милая Елизавета, думаю, что да, если министр и правда, как обещал мне, сделает все возможное и невозможное. Но такого указа нет, и это легко проверить даже вовсе глупому человеку.

— Будет пара газет задним числом с публикациями» и намеком на «Высочайшее распоряжение №Х» и пустое место вместо цифр. Мы напишем, что министерство выкупает эту землю под нужды армии. И приказ содержится в строгой тайне. И окажется, что ваш внук, святая простота, проиграл то, что ему уже не принадлежало. Выигравший не посмеет судиться с «секретным проектом Императора». Он испугается Третьего отделения прежде, чем дойдет до нотариуса.

Графиня Браницкая долго смотрела на меня, а потом вдруг мелко, по-стариковски рассмеялась.

— Лизавета Платоновна, вы опасная женщина. Если когда-то вы хоть в чём-то станете нуждаться, я настаиваю, чтобы в первую очередь вы пришли ко мне. Слышите? Да, я не больно-то богата с такими наследниками, но уверена, вы знаете, что в этой жизни главное совсем не деньги, а люди! Вы придумали государственную тайну, чтобы спасти одного дурака. Но это сработает! Боже мой, это сработает!

Я уезжала из поместья с чувством выполненного долга. Репутация графини была спасена, внук-игрок обезврежен. Но радости на моей душе от решения этого вопроса не прибавилось. Моей душе требовалось сейчас обелить имя человека, о котором я думала беспрестанно.

Глава 19

Октябрь в Петербурге — это всегда сделка с дьяволом: ты еще надеешься на золото листвы, но ледяной ветер с Невы уже швыряет тебе в лицо первые колючие снежинки. Город начал белеть, приобретая тот торжественно-траурный вид, который так идет его гранитным набережным.

Я поправила меховую муфту и взглянула на Аркадия Столпянского. Сегодня я сама пригласила его на прогулку — жест, который заставил его буквально лучиться самодовольством. Он предложил маршрут по Невскому, мимо витрин дорогих лавок, где каждый прохожий мог

— Лизавета Платоновна, признаюсь, ваш порыв стал для меня приятнейшим сюрпризом, — Аркадий чуть сильнее сжал мой локоть под лацканом своего безупречного пальто. — Я уж грешным делом подумал, что типографская сажа вытеснила из вашего сердца тягу к прекрасному.

— Ну что вы, Аркадий Викторович, — я улыбнулась, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от холода и лёгкого раздражения. — Даже самой усердной пчёлке нужно иногда вылетать из улья, чтобы не забыть, как пахнет светская жизнь.

На самом деле моё сердце сейчас было не в центре города, а в нашем доме. Именно в этот час к папеньке должна была прибыть графиня Браницкая. Мы договорились об этом заранее: после того, как я помогла ей «юридически изящно» спасти родовое поместье от карточных долгов непутевого внука, старуха настояла на личном визите благодарности.

Для меня было критически важно, чтобы Аркадий не столкнулся с ней на пороге, если опять, как всегда, неожиданно, заявится в гости. Графиня — женщина прямая, и ее восторги по поводу моей «государственной мудрости» в вопросе фиктивных императорских залогов могли развалить всю мою легенду «наивной барышни-цветочницы».

Софья шла чуть поодаль, кутаясь в тёплый платок. Она ловила каждое моё слово, выполняя роль идеального прикрытия. Ей было неуютно под липким взглядом Столпянского, но она понимала: сегодня мы работаем на результат.

— Зайдёмте в «Доминик», — предложил Аркадий, когда снег начал падать гуще. — Горячий шоколад и небольшое дефиле среди публики вернут вам румянец.

Ресторан встретил нас теплом, запахом ванили и тихим гулом голосов. Мы устроились за угловым столиком. Пока Аркадий заказывал десерты с таким пафосом, будто утверждал меня для самого богатого раута, я погрузилась в свои мысли. Октябрь подходил к концу. А вместе с опадающими листьями у меня начало падать чувство уверенности. Да, газета приносила прибыль. Да, остальные дела тоже шли с явным успехом. Но новых крупных заказов не было уже неделю.

Страх, этот липкий спутник любого стартапа, шептал мне на ухо: «А что, если это всё? Что, если успех был случайным?». Деньги Шелестова лежали в сейфе нетронутым грузом. Я старательно изучала присланные им векселя, сравнивала почерки, но мошенническая схема Аглаи и ее кузена была выстроена дьявольски хитро.

Я даже рискнула обсудить это с отцом, не называя имён и представив всё как «сюжет для будущего романа». Папенька, несмотря на свою возвышенность, в финансовых вопросах был человеком старой закалки и острого ума.

— Лизанька, — сказал он тогда, потирая переносицу, — если этот твой герой — человек государев, инженер, проверяющий заводы, то деньги для него — дело второе. Репутация — вот его капитал. Пойми, человек, имеющий доступ к военным секретам и приемке оружия, не может иметь имидж игрока и банкрота. Его просто отстранят. Отправят в глушь, в какую-нибудь Ижевскую губернию, а то и вовсе под суд за неблагонадежность. Профессия инженера такого уровня требует кристальной прозрачности.

Меня тогда как током ударило. Я-то, дитя другого века, всё мерила суммами на счетах. А здесь потеря имени была страшнее потери кошелька. Евгений — гордый, прямой, привыкший к самодисциплине — сейчас стоял на краю пропасти. Если Аглая не признается, его карьере конец. Он будет вынужден уехать, сменить комфортное жильё на копеечную лачугу, лишиться дела всей жизни...

И тут я поймала себя на мысли, от которой у меня потеплели ладони под столом в «Доминике». Я не хотела, чтобы он уезжал. Эта его хмурая манера говорить, эти резкие скулы, этот взгляд человека, который не просит помощи, а требует справедливости... Он стал для меня чем-то вроде интеллектуального вызова, но этот вызов всё чаще приобретал черты глубоко личного интереса.

— Лизавета Платоновна, вы меня совсем не слушаете! — Аркадий слегка постучал ложечкой по блюдцу. — Я говорю о том, что на мануфактуре мы вводим новый цвет сукна — «Лондонский туман». Как вы считаете, пойдет ли он для офицерских шинелей?

— Безусловно, Аркадий Викторович, — ответила я невпопад, стараясь вернуть лицо. — Это очень... патриотично.

Мне вдруг стало легче. Если вопрос возврата денег отошел на второй план, значит, нужно бить по репутации врага. Закрытые клубы... Весь этот пафос чести, где господа не выдают друг друга, на самом деле — самая гнилая почва в Петербурге. Если Аглая и фон Штрих играют там по подложным документам, нарушая кодекс «джентльменского соглашения», это может стать их концом. Да и денег, как я понимаю, у него не осталось больше.

— Знаете, Аркадий, — я подалась вперед, и в моих глазах зажёгся огонёк, который Столпянский принял за интерес к своей персоне, — я всё чаще думаю о том, как устроены эти тайные игорные заведения. Там ведь вершатся судьбы, не правда ли? Люди проигрывают состояния, но долги отдают беспрекословно. В этом есть какая-то... зловещая романтика. Нам часто пишут о том, что люди проигрывают там целые состояния, и самое время их закрыть!

Аркадий довольно усмехнулся:

— Это мир мужчин, Лиза. Жестокий и честный. Там не место дамам, но я рад, что вы начинаете понимать структуру нашего общества.

«О, Аркадий, — подумала я, отпивая шоколад, — ты даже не представляешь, как скоро этот твой "мужской мир" столкнется с женской логикой и современным аудитом.».

Я надеялась, что графиня Браницкая уже покинула наш дом, оставив папеньке обещанную сумму в пухлом конверте. Эти деньги значительно увеличили сумму наших накоплений. Если заказы временно иссякли, значит, пора переходить в наступление самой. Снег за окном валил всё сильнее, укрывая Петербург белой простыней, под которой так удобно прятать любые следы.

Когда мы с Софьей вернулись домой, раскрасневшиеся от петербургского холода и до тошноты сытые ресторанными сладостями, в прихожей еще витал тонкий, едва уловимый аромат старинных духов «L’Heure Bleue» и сухой лаванды.

Так пахла графиня Браницкая — флюидами уходящей эпохи и якобы больших денег.

Я поспешно сбросила муфту на руки заспанной Марфутке и почти взбежала по лестнице в кабинет отца. Софья, понимая важность момента, осталась внизу, чтобы заняться самоваром и отвлечь слуг. Отец сидел в своём глубоком кресле, уставившись на пламя в камине. На дубовом бюро лежал увесистый кожаный ридикюль, из которого небрежно выглядывал край банковской расписки.

— Папенька? — я тихо подошла и положила руку ему на плечо. — Она была? Всё прошло гладко?

Платон Сергеевич вздрогнул, словно очнувшись от тяжелого сна, и слабо улыбнулся.

— Лизонька... Да, графиня была само очарование. Она назвала

Я выдохнула. Это была победа. Почти финишная прямая.

— Но почему ты такой печальный? — я присела на скамеечку у его ног. — Ведь тучи рассеиваются, отец. Мы почти свободны.

Он медленно покачал головой, и в неровном свете камина его морщины показались мне глубже, чем обычно.

— Свобода — это иллюзия, когда за тобой наблюдают в лорнет, дорогая. Пока вы гуляли, была не только графиня. Столпянский прислал в типографию своего поверенного, якобы с «дополнительными документами» по контракту. Но этот человек... он не бумаги смотрел, Лиза. Он выспрашивал у Фомича в цеху, часто ли к нам заезжают знатные господа без экипажей с гербами. Верный Фомич сам приехал и рассказал мне это.

— Верный? Ты же говорил, что никому верить нельзя! — вскинулась я.

— До того, как ты стала его героем, было нельзя. Можно сказать, что это ещё одна хорошая новость, — отец посмотрел в мои глаза с такой любовью и уважением, что я почувствовала что-то отдалённо похожее на теплоту к этому человеку.

Но замерла, чувствуя, как внутри всё заледенело от новости о проверке.

— Аркадий начал понимать схему нашей работы, — тихо продолжил отец, глядя на огонь. — Он не дурак, Лиза. Он видит, что доходы типографии несоразмерны официальным заказам. Он подозревает, что мы целенаправленно и скрытно собираем крупную сумму. И он задаётся вопросом: зачем? Чтобы выкупить векселя и разорвать помолвку? Или чтобы вложиться в дело, о котором он не знает?

Настроение рухнуло, как карточный домик. Радость от гонорара графини сменилась острой колючей тревогой. Аркадий Столпянский, играющий во «влюблённого опекуна», был опасен в своем гневе. Если он поймёт, что я использую его же методы, чтобы ускользнуть из его сетей, он не просто рассердится. Он уничтожит нас одним росчерком пера.

— Он будет ждать момента, чтобы поставить нам подножку, — прошептала я, глядя на ридикюль графини. — Теперь каждый наш шаг должен быть тише падения снежинки.

Глава 20

Мой относительный покой прекратился вместе с грохотом входной двери, отозвавшимся в поджилках у каждого наборщика. Ноябрьский ветер, злой и просолённый невской влагой, впустил в коридор Аркадия Столпянского.

Он не шёл — он чеканил шаг, и тяжесть его сапог по паркету звучала как приговор. Я стояла у верстака, проверяя оттиск свежей полосы, когда тень Аркадия накрыла рабочий стол. Он был бледен той мертвенной белизной, которая бывает у людей, сдерживающих вулканическое бешенство.

— Марш в кабинет, Лизавета Платоновна, — процедил он, не глядя на рабочих, которые мгновенно притихли, почуяв недоброе. — Живо.

Я медленно, стараясь не выдать дрожи в руках, отложила лист.

— Аркадий, ваш тон неуместен в приличном обществе. Если вы пришли обсуждать меню нашего свадебного ужина, то сейчас не время.

— В кабинет! — рявкнул он так, что Фомич в углу уронил кассу с литерами.

Пытаясь сохранить остатки достоинства, я направилась в свою обитель. Мы вошли. Дверь захлопнулась с таким остервенением, что портрет дедушки над бюро жалобно звякнул рамой.

Столпянский не раздевался. Он стоял посреди комнаты в расстёгнутом пальто, похожий на огромного чёрного грача, увидевшего в пашне жирного червя.

— Вы за кого меня держите, Лиза? — начал он, и голос его вибрировал от сарказма. — Вы полагали, что я, человек, имеющий уши в каждом приличном и неприличном доме Петербурга, не узнаю о ваших полуночных вояжах в закрытых каретах? С кем вы встречаетесь? С Шелестовым? С этим обанкротившимся пропойцей, чьё имя порядочные люди предпочитают не произносить вслух, чтобы не заразиться неудачей?

Я прислонилась к краю стола, скрестив руки на груди. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя смотреть прямо в глаза озверевшему женишку.

— Евгений Шелестов — мой клиент, Аркадий Викторович. Как и многие другие. Его дело запутано, и я, как издатель прогрессивного листка, имею право…

— Молчать! — он ударил кулаком по бюро, и чернильница подпрыгнула. — Клиент? Вы вообразили себя мессией в чепце? Вы думаете, я не вижу, чем вы здесь занимаетесь? Эти ваши «консультации», эти визиты графинь и купчих… Вы собираете деньги, Лиза. Вы потрошите петербургское тщеславие, чтобы выкупить свою свободу! Он подошёл вплотную, обдав меня запахом табака и холода. Его лицо исказилось. — Но вы забываетесь. Вы заигрались в предпринимательницу. Слушайте меня внимательно: завтра же вы прекращаете эти «игры в сыщиков». Никакого Шелестова. Никаких тайных счетов. Иначе я уничтожу эту лавочку. Я просто продам типографию с молотка, и вы с вашим блаженным папенькой окажетесь на улице в одном исподнем.

Я горько усмехнулась.

— Вы не можете. Вы сами говорили, что типография — часть моего приданого, гарант нашей сделки.

— Да мне плевать на сделку, если невеста выставляет меня дураком перед всем светом! — он почти орал, брызгая слюной. — Вы думаете, я не справлюсь с парой кредиторов? Да, шестьдесят процентов вашего долга принадлежит мне, я купил его, чтобы держать вас за горло! Но остальные сорок процентов у людей, которые сделают всё, что я им прикажу. Стоит мне шепнуть, и они предъявят векселя к оплате завтра к полудню. Вы пойдете по миру, Лиза! Слышите? По миру!

Я замерла. Шестьдесят процентов? Не сто? В голове мгновенно щёлкнули счёты. Всё это время я жила в убеждении, что мы полностью в его власти, что вся колоссальная сумма долга сосредоточена в одних руках. А Столпянский в порыве ярости только что выдал мне свою самую уязвимую карту.

— Сорок процентов... — повторила я шепотом, и на моих губах появилась холодная злая улыбка. — Значит, вы не единоличный хозяин нашей судьбы, Аркадий? Его глаза налились кровью.

— Вы смеете торговаться со мной? Со мной?!

— Я смею указывать вам на дверь! — я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает праведная ярость женщины из двадцать первого века, которую пытаются дрессировать, как пуделя.

— Убирайтесь. Прямо сейчас. Если вы считаете, что можете орать на меня в моём же доме и угрожать разорением моей семье, то вы ошиблись адресом. Ищите себе бессловесную куклу. А МНЕ такой муж — мелочный, злобный и подозрительный — и подавно не нужен!

— Лизавета! — он задохнулся от возмущения, его пальцы судорожно

— Вон! — я указала на дверь. — Или я прикажу Фомичу выставить вас силой. Поверьте, у него тяжелые руки и полное отсутствие пиетета перед титулами.

Аркадий задыхался, его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Он круто развернулся, едва не сбив стул, и вылетел из кабинета. Через мгновение снизу донесся грохот каретной дверцы и яростный окрик кучера. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как мелко дрожат колени. Дверь за моей спиной тихо скрипнула.

Из-за ширмы вышла Софья — бледная, с огромными глазами, полными слёз. Она тут же кинулась ко мне и крепко обняла.

— Лиза... Боже мой, Лиза... — всхлипнула она. — Ты его прогнала. Ты правда его прогнала. Мы теперь спокойно жить не сможем, он же мстительный и коварный.

— Спокойно мы и так не жили, Соня, — я погладила её по голове, а сама уже лихорадочно соображала. — Мы жили в клетке. А теперь у клетки отвалилась одна стенка. Сорок процентов! Господи, какая же я дура, что не заставила отца показать мне реестр кредиторов раньше!

— Он убьёт газету, — прошептала подруга.

— Пусть попробует, — я отстранилась и посмотрела на неё с новообретённой решимостью. — Собирайся. Мы едем домой. Мне нужно серьёзно поговорить с папенькой.

Дома застать отца оказалось несложно — он пребывал в меланхолии в своей библиотеке. Когда я ворвалась к нему, запыхавшаяся и решительная, он даже выронил книгу.

— Отец, — я села напротив него прямо в пальто. — Скажи мне правду. Долг Столпянскому — это не вся наша задолженность?

Платон Сергеевич вздохнул, потирая виски.

— Лизонька, ну конечно, нет... Я же говорил тебе летом, когда мы сидели в саду, и Аркадий привозил бумаги. Мы тогда еще векселя подписывали для Смирнова и братьев Поповых. Шестьдесят процентов Аркадию, как главному гаранту, а сорок...

— Я, видимо, была так оглушена цифрами и необходимостью замужества, что мозг просто отказался воспринимать детали, — я закрыла глаза руками. — Прости меня, папенька. Я была невнимательна. Но сейчас это не важно.

Я обняла его, прижавшись щекой к его колючей щеке.

— Это же чудесно, отец! Это же к лучшему! Ты понимаешь, что, если мы выкупим те сорок процентов у мелких кредиторов, Столпянский потеряет решающий голос? Он не сможет единолично объявить нас банкротами! И нам осталось набрать совсем скромную сумму, учитывая гонорар графини и аванс Шелестова. Отец смотрел на меня с зарождающейся надеждой, которая вытесняла плескавший до этого страх.

— Но Аркадий... он ведь не отдаст тебя так просто, Лиза. Он считает тебя своей собственностью.

— Пусть считает, — я хищно улыбнулась. — Собственность имеет свойство ускользать, если у неё появляется толковый адвокат... или очень дерзкая девица с печатным станком под боком. Мы близки к финалу, папа. Очень близки.

Через пару часов я сидела в уютном закутке ателье мадам Жюли — той самой модистки, чей бизнес я вытащила из долговой ямы парой метких статей. Она прислала записку, что моё новое платье, изготовленное в подарок, и остаток её оплаты она готова отдать уже сегодня. Я, чтобы не метаться по дому рассерженным львом, отправилась в царство красоты и моды.

Теперь Жюли смотрела на меня не просто как на издательницу, а как на добрую фею, облачённую в строгое дорожное платье.

— Лизавета Платоновна, душа моя, — Жюли изящным движением поставила передо мной чашку из тончайшего фарфора, — я ведь не только причитающиеся вам процент и платье хотела отдать...

Она придвинула ко мне пухлый конверт, туго набитый деньгами — мой честный заработок за продвижение её мастерской. Но рука модистки замерла на бумаге, а сама она подалась ближе. В глазах Жюли зажёгся тот самый специфический блеск, который я научилась узнавать за версту. Блеск обладания тайной.

— Вы ведь печатали в прошлом месяце о господине Шелестове? — вкрадчиво начала она, понизив голос до заговорщического шепота. — Ох, и наделали вы шуму! Весь свет гудел. Так вот, должна вам сказать по секрету… Его жена Аглая, моя почтенная клиентка. И бог мой, эта женщина — истинная мученица в глазах общества. Я сделала глоток чая, стараясь, чтобы фарфор не звякнул о зубы. Внутри всё натянулось как тетива.

— Мученица? — я приподняла бровь, изображая лёгкую скуку. — Свет, кажется, называет её святой из-за преданности больному кузену, если я ничего не путаю?

— О, именно! — Жюли всплеснула руками, едва не опрокинув сахарницу. — Бедный молодой человек фон Штрих. У него ведь отказали ноги, представляете? Какой удар! Он так красив, так деликатен… Аглая привозила его ко мне дважды в закрытой коляске, чтобы я лично сняла мерку для новых бархатных халатов и домашних жилетов. Он сидит, бедняжка, укрытый собольим пледом, бледный как полотно, едва дышит. Такая беда в семье, где муженёк — известный мот и бабник, который только и знает, что проигрывать состояние в клубах!

Я внимательно посмотрела на Жюли, ловя каждое изменение её мимики.

— И что же, он действительно выглядит так, будто одной ногой в могиле?

Жюли замялась, сосредоточенно нарезая лимон, словно от этого зависела её жизнь.

— Знаете, что странно… Моя близкая подруга, жена аптекаря с Невского, чьё заведение Аглая посещает еженедельно, на днях заходила ко мне на примерку. Мы разговорились. Аглая закупает лекарства огромными партиями, но аптекарь в полном недоумении. Она берёт вовсе не капли от боли в суставах и не настойки для сна.

— А что же она берёт? — я подалась вперед, чувствуя, как моя новая знакомая почти звенит от возможности поделиться сплетней.

— Она берет театральные белила в промышленных масштабах и специальные составы для искусственного обесцвечивания кожи, — шёпотом выпалила Жюли, оглядываясь на дверь. — Те самые, которыми актеры пользуются, чтобы изобразить мертвецов или глубоких стариков. А ещё спиртовые притирки, которые намертво стягивают кожу, придавая лицу измождённый пергаментный вид. Это ведь может значить, что его болезнь – притворство?

В моей голове будто взорвалась петарда. Образ «умирающего родственника» был мастерским, циничным маскарадом. Кузен не был болен, он был загримирован по всем правилам сценического искусства. Люди видели его издали, допустим, в открытом экипаже, и не смели сомневаться.

— Жюли, вы даже не представляете, какую неоценимую услугу мне оказали, — я медленно поставила чашку, чувствуя, как азарт расследования вытесняет усталость.

Значит, «святая» Аглая

У меня был ключ к уничтожению этой лживой идиллии. Оставалось только понять, как заставить «больного» встать и пойти на глазах у всего Петербурга. Мне нужно было как-то выманить их из дома!

Глава 21

Ко второй половине ноября Петербург окончательно решил превратиться в ледяной склеп. А мой кабинет — в место, куда потянулись результаты деятельности моего женишка. Над городом висела серая хмарь, а над нами — тень жандармских усов, которые занимали, казалось, половину дверного проема.

Когда на пороге возник господин в партикулярном платье, но с такой выправкой, будто он проглотил шомпол вместе с уставом, я поняла: Аркадий перешёл к тяжёлой артиллерии. Мой «нежно любящий» жених всё-таки задействовал свои связи, и ко мне пожаловал не просто скучающий чиновник, а полковник фон Циттель, человек пятидесяти лет с проницательными глазами цвета стали.

— Елизавета Платоновна? — голос у него был густым, как дёготь. — Полковник фон Циттель. Позвольте полюбопытствовать вашим... производством. Ходят слухи, сударыня, что ваша газета приторговывает не только сплетнями, но и вполне себе заказными новостями. Особого, так сказать, свойства.

Я подавила желание картинно упасть в обморок. Вместо этого я лучезарно улыбнулась, отодвинув в сторону рукопись о «пользе утренних обтираний».

— Ах, господин полковник! Неужели слава нашего скромного листка долетела до таких высот? Прошу, присаживайтесь. У нас тут, конечно, пахнет свинцом и краской, но кресла вполне удобные.

Фон Циттель сел, не снимая перчаток, и окинул кабинет взглядом опытного ищейки.

— Слухи, сударыня, вещь коварная. Говорят, что некие анонимы присылают вам слишком уж... своевременные сведения. Третье отделение очень не любит, когда частные лица берут на себя функции сыска. Или, упаси бог, шантажа. Покажите-ка мне ваши «письма анонимов».

Я мысленно поблагодарила свою паранойю из двадцать первого века. В моем времени люди хранили чеки, а я здесь хранила конверты.

— Но помилуйте, полковник! Порядок — душа дела, — я поднялась и с самым невинным видом достала из сейфа, где на видном месте лежали лишь копейки на краску, толстую папку с тесёмками. — Мы храним всё. Видите ли, я девушка осторожная. Жизнь издателя в наше время напоминает прогулку по минному полю... ах, простите, по тонкому льду Невы.

Я выложила перед ним пачку конвертов. Я сама отправляла их себе из разных почтовых отделений города: с Охты, с Выборгской стороны, из Коломны. На каждом стоял четкий штемпель, а внутри лежали письма, написанные разными почерками (спасибо Софье и её таланту каллиграфа-мистификатора).

— Вот, извольте видеть, — я начала раскладывать “пасьянс” из доказательств. — Письмо от 12 сентября о краже в ломбарде — публикация в номере 45. Письмо о бесчинствах поручика Энского — публикация в номере 48. А вот здесь, посмотрите, мелким шрифтом внизу каждой страницы газеты, сноска: «Редакция не несёт ответственности за достоверность сведений, сообщённых читателями, и не вступает в переписку.».

Жандарм взял один конверт, повертел в руках, понюхал, видимо, исключительно затем, чтобы проверить - не пахнет ли моими духами, проверил даты. Его лоб прорезала складка сомнения. Всё выглядело пугающе легально.

— Храните даже конверты? — хмыкнул он, и в голосе проскользнуло разочарование. — Редкая дотошность для барышни.

— О, это всё мой жених Аркадий Столпянский, — я тяжело вздохнула, опуская ресницы. — Он так строг ко мне! Постоянно твердит, что женщина в делах — это катастрофа. Я так боюсь его разочаровать или подвести под неприятности, что веду записи с кропотливостью бухгалтера-мизантропа. Понимаете, полковник, для меня «Светский Петербург» — это не просто газета. Это моя патриотическая миссия! Мы очищаем город от скверны, даём голос обиженным, а мужская часть общества почему-то видит в этом лишь каприз...

Я видела, как фон Циттель начал «сдуваться». Его уверенность в правоте Аркадия, который, видимо, расписал меня как преступный гений в юбке, явно пошатнулась. Перед ним сидела хрупкая девушка, которая едва не плакала от «тирании» жениха и аккуратно подшивала письма сумасшедших анонимов.

— Патриотическая миссия, говорите? — он уже не смотрел на папки. — Ну-ну.

— Но что же мы всё о делах! — я вспорхнула к кофейному столику. — Вы, верно, замерзли с этой петербургской хлябью? Софья! Принеси-ка ту особую крынку и взбей подогретые сливки!

Через пять минут перед изумлённым жандармом стояла чашка того, что в будущем назовут «капучино». В девятнадцатом веке взбитое в густую пену горячее молоко воспринималось как кулинарная магия.

— Попробуйте, полковник. Это мой маленький секрет. Если добавить каплю корицы и взбивать молоко ровно три минуты, вкус становится... божественным. Крепким и нежным одновременно.

Фон Циттель отпил. На его суровых усах осталась полоска белой пены. Он смешно слизнул её и вдруг как-то обмяк в кресле. — Удивительно... — пробормотал он. — Вкусно, черт возьми.

— Вы знаете, — я присела напротив, подперев щёку рукой и глядя на него с безмерным доверием, — мне иногда так не хватает мудрого совета. Вот Аркадий... он человек блестящий, но такой властный! Иногда мне кажется, что он хочет купить не только меня, но и мою душу. Он так ревнует меня к моей работе, что готов натравить на меня даже гвардию, лишь бы я сидела дома и вышивала гладью.

Я замолчала, грустно глядя в окно на падающий снег.

— Неужели это преступление — хотеть быть полезной отечеству? Шелестов, например... бедный человек, жертва обстоятельств. Мы лишь пытались ему помочь восстановить репутацию. А Аркадий видит в этом заговор. Скажите, полковник, неужели в Петербурге честность теперь считается пороком?

Фон Циттель допил кофе и поставил чашку на блюдце с тихим звоном. В его взгляде уже не было стали — там появилось нечто похожее на сочувствие старого солдата к невинному ребёнку, попавшему в жернова большой политики. И большой ревности.

— Знаете, Елизавета Платоновна... — он поднялся на этот раз медленно. — Столпянский — человек больших достоинств, но, кажется, он излишне... мнителен. И, пожалуй, горяч. Я напишу в рапорте, что ваша деятельность носит исключительно просветительский характер и подкреплена всеми необходимыми документами. А насчёт анонимов... Продолжайте их хранить. Порядок — это единственное, что защищает нас от хаоса.

Когда он

— Лиза, он ушел? — в кабинет скользнула бледная Софья. — Ушел, Соня. И даже унёс с собой рецепт нашего кофе.

— Ты его очаровала? — подруга обняла меня за плечи.

— Я его накормила правдоподобной ложью, Софья. Но Аркадий нам этого не простит. Теперь мы играем не просто на деньги. Мы играем на выживание.

Я вспомнила, что нам осталось всего – ничего до момента, когда этот дракон больше не посмеет нам указывать. Всего две части из шести. Всего два рывка до свободы. Или до полной катастрофы.

Визит жандарма прошёл гладко, но холодный, липкий страх остался. Аркадий не остановится. Он будет бить по самому больному: по отцу, по типографии, по репутации. Я понимала: просить помощи у сильных мира сего — всё равно что заключать пакт с морской стихией. Сегодня она несёт твой корабль к цели, а завтра накроет девятым валом за ненадобностью. Но выбора не было.

Усадьба графини Браницкой встретила меня торжественной тишиной и запахом дорогого табака, смешанного с воском. Сама графиня в чепце из валансьенских кружев сидела у окна, глядя на заснеженный сад.

— Лизавета Платоновна, — она жестом пригласила меня к столу, где уже дымил серебряный чайник. — Как же я рада, что вы, наконец, сами решили прибыть в наш дом. Ваше лицо сегодня бледнее, чем молоко. Неужто хандра? Что за кошка пробежала между вами и миром?

Я не стала юлить. Перед этой женщиной маски были бесполезны. Я рассказала всё: о тирании жениха, о жандармской проверке, о том, что Аркадий готов сжечь наш дом, лишь бы я не смела дышать без его позволения. Графиня слушала, не перебивая, и помешивала чай крошечной ложечкой.

Когда я замолчала, Браницкая вдруг протянула руку и накрыла мою ладонь своей — сухой и горячей.

— Милая моя, вы даже не представляете, какая вы редкость, — тихо произнесла графиня. — Вы — свет для женщин этой скучной, затянутой в мундиры столицы. Вы — доказательство того, что женский ум может быть острее гвардейской сабли. И мы с вами должны держаться друг друга, чтобы не стать разменными монетами в мире мужчин, — она выпрямилась, и во взгляде блеснула сталь, которой позавидовал бы сам император. — Послушайте меня внимательно. Забудьте о государственных проверках. Забудьте о жандармах. Я лично встречусь с кем нужно. У меня в этом ведомстве есть старые должники, которые не посмеют пикнуть. Этот вопрос закрыт раз и навсегда. Ваш Аркадий скоро поймёт, что напал на крепость, у которой союзники посильнее его банковских счетов.

Я почувствовала, как по щекам потекли слезы — не от слабости, а от дикого, невозможного облегчения. От того, что впервые открыв свою слабость, я получила не добивающий пинок, а поддержку и слова, в которых были уважение и забота.

Я благодарила женщину, не замечая, как сбивчив мой голос. Но когда уже стояла в дверях, готовая уйти, графиня вдруг наклонилась ко мне) и шёпотом, от которого у меня мурашки побежали по спине, произнесла:

— Останьтесь на секунду. Есть кое-что ещё. Мне не стоит делиться этими знаниями, ведь они, скорее всего, могут навредить мне и моему внуку… Помните наше дело?

— А как же! Неужели тот человек явился и заявил о своих правах? — по спине пробежали мурашки. Мне ещё этого не хватало!

— Мой непутёвый внук... под напором одного важного министра, который состряпал для нас по вашему совету фальшивую бумагу, всё-таки раскололся. Нам нужно было знать, кто держал тот роковой выигрыш.

Я замерла, не смея дышать.

— И кто же это, графиня?

— Аглая Шелестова, — выдохнула она. — Та самая «святая мученица». Оказалось, это она, а не муж, ведёт крупную игру в тех самых закрытых клубах. Внук признался, что проиграл именно ей. А министр только махнул рукой: «Эту профурсетку, — говорит, — я быстро прижму к ногтю, если она посмеет явиться с претензиями.».

Я не ехала домой — я парила! В голове моей гремел оркестр. У меня были сразу две новости, которые меняли правила игры. Моя защита была обеспечена, а в рукаве появился козырь, способный уничтожить репутацию Аглаи и спасти Евгения.

— Ну, Аглая, — прошептала я, глядя в окно кареты на мелькающие огни Петербурга. — Теперь мы посмотрим, кто из нас лучше владеет искусством войны!

Глава 22

Часы на каминной полке едва пробили девять утра, Софья меланхолично терзала свой утренний тост, а папенька, скрывшись за свежим номером «Северной пчелы», пытался сделать вид, что он не слышит этого победного марша по паркету.

— Хозяева! Лизавета Платоновна! Платон Сергеевич! — голос генерала ворвался в столовую раньше самого генерала. — Победа! Полная и безоговорочная капитуляция неприятеля на всех фронтах!

Дверь распахнулась, и на пороге возник наш «герой невидимого фронта». Генерал сиял так, что его ордена могли бы служить маяками для терпящих бедствие судов в Финском заливе. За ним, едва поспевая и пытаясь на ходу проглотить кусок булки, семенил Коко, который, кажется, выловил генерала еще у ворот.

— Посмотрите на него, Лиза! — Коко хохотнул, плюхнувшись на свободный стул и бесцеремонно придвинув к себе вазочку с абрикосовым джемом. — Наш Марс сегодня превзошел сам себя. Я встретил его у входа. Там он едва не сбил меня с ног известием о том, что Петербург пал к его сапогам.

Я улыбнулась, отставляя чашку. Вид генерала всегда действовал на меня, как глоток крепкого шампанского — весело, бодро и немного кружилась голова от масштабов его воображения. Однако в глубине души я понимала: история о «таинственном герое», которую мы так бережно взращивали на страницах, скоро выдохнется. Нельзя бесконечно кормить публику намеками на величие, когда величие само начинает верить в свои печатные подвиги.

— Присаживайтесь, Аристарх Саввич, — папенька со вздохом сложил газету. — Рассказывайте, кого вы захватили в плен на этот раз? Кондитерскую Вольфа или всё-таки Сергиевскую улицу?

Генерал с грохотом опустился на стул, отчего ложечки в подстаканниках дружно звякнули.

— Смейтесь, Платон Сергеевич, смейтесь! А город-то гудит! Лизавета Платоновна, деточка, вы — гений! Ваша последняя заметка о «рыцаре, чье

Он выудил из бокового кармана своего необъятного мундира пачку надушенных конвертов: розовых, голубых, сиреневых. От них разило смесью пачули и пудры так сильно, что наш завтрак мгновенно приобрел привкус парфюмерной лавки.

— Пишут! — генерал победно потряс письмами. — Пишут инкогнито. Но я-то, старый солдат, шкуру лисы за версту чую! Вот эта, «Преданная Ариадна», пишет, что узнала мой профиль в описании... Цитирую: «Ваш мужественный подбородок, мелькнувший в ложе Большого театра, лишил меня сна.». А вот эта, под псевдонимом «Лунная Фиалка»... Лизавета, Коко, вы не поверите! Она пишет, мол, готова бросить своего мужа, действительного статского советника, если я подтвержу, что это именно я спас котёнка из люка на Фонтанке!

Коко едва не подавился печеньем, заливаясь смехом.

— Котенка? Вы же говорили, что это был породистый дог, застрявший в решетке летнего сада!

— Какая разница! — генерал махнул рукой, едва не сметя на пол сахарницу. — Главное — эффект! Они же там в письмах такое воображают... Пишут, что мой взгляд способен расплавить сталь, а голос заставляет трепетать сердца даже у швейцаров! Та «Фиалка» такие вещи в постскриптуме нацарапала... Мол, если я приду в полночь к ограде у...

— Кхм! Аристарх! — папенька громко откашлялся, выразительно глядя на нас с Софьей. — Напоминаю вам, что за столом девицы. И хотя одна из них — издательница, способная вогнать в краску любого кавалергарда, правила приличия ещё никто не отменял.

Генерал мгновенно осёкся, комично захлопнув рот, и виновато взглянул на нас.

— Виноват, Платон Сергеевич. Старая привычка бивачного юмора. Но вы поймите — это восторг! Это признание! Я сорок лет под ядрами стоял, но такого огня по моим позициям со стороны прекрасного пола еще никогда не велось!

Я смотрела на него, и мне было и смешно, и немного грустно. Я понимала, что скоро мне придется аккуратно «завершить» этот триумфальный цикл статей. Публика капризна: сегодня они ищут генерала-героя, а завтра их заинтересует какой-нибудь дрессированный пудель или падение метеорита в Олонце. Но пока Почечуев был моим самым лояльным и самым громким союзником.

— Мы очень рады за вас, Аристарх Саввич, — сказала я, подмигивая Коко, который уже вовсю исследовал содержимое конвертов:

— О, а эта пахнет жасмином и дешевым табаком, генерал, это явно кухарка, косящая под графиню!

— Но помните: тайну нужно беречь. Если вы раскроетесь слишком рано, магия исчезнет, — опустила я престарелого повесу с небес на землю.

Генерал вдруг посерьёзнел. Его возбуждение мгновенно улетучилось, сменившись выражением глубокой озабоченности, которое он обычно приберегал для обсуждения дислокации войск.

— О магии и секретах мы ещё поговорим, Лизавета Платоновна, — он отставил нетронутую чашку. — Но я к вам сегодня не только за дифирамбами пришел. Дело есть. Серьёзное. Честное слово офицера — серьёзнее некуда.

Мы с Коко переглянулись. Юмор из столовой улетучился, уступив место деловому напряжению.

— Есть у меня один протеже, — начал генерал, понизив голос так, что тот стал похож на рокот далекого обстрела. — Молодой человек, офицер лейб-гвардии, умница, отличник академии. Семья почтенная, но небогатая. И вот беда — попал в историю. Глупую, грязную историю, которая погубит его карьеру и честь раньше, чем он успеет получить капитанские эполеты.

— Дуэль? — коротко спросил папенька.

— Если бы! С дуэлью я бы сам разобрался, подставил бы свое плечо или нашёл бы способ замять через командира полка. Но тут... обман. Ловушка, расставленная такими мастерами, перед которыми девятнадцатилетний юнец беззащитен, как котёнок перед волкодавом. Он честен до глупости, Лиза. И его подставили так искусно, что все ниточки ведут к обвинению в растрате полковых денег. А он их в глаза не видел! Я почувствовала, как внутри проснулся охотничий азарт. Это было именно то, что нужно «Светскому Петербургу» — несправедливость, за которой стоит крупная рыба.

— Почему вы пришли ко мне? — спросила я прямо. — Вы ведь знаете, что я не пишу оправдательных од. Если я возьмусь за это, мне нужна вся правда, какой бы горькой она ни была.

Генерал ударил ладонью по столу, но на этот раз тихо, веско.

— Потому и пришёл! Официальное следствие упрётся в бумаги. А бумаги у тех мерзавцев в идеальном порядке. Ваша газета... вы умеете высветить то, что скрыто за бюрократическими чернилами. Напишите о нём, Лиза. Не называя имен, по вашей методе. Сделайте так, чтобы те, кто его подставили, поняли: за их махинациями следят не только из штаба, но и из каждой кофейни города. Дайте им понять, что крышка гроба над их репутацией уже занесена.

Я посмотрела на папеньку, потом на Коко. Брат медленно кивнул, его глаза азартно блеснули.

— Хорошо, генерал, — сказала я, чувствуя, как внутри разгорается знакомый огонь. — Присылайте вашего офицера ко мне в редакцию сегодня к вечеру. Мы выслушаем его историю. И если он действительно так чист, как вы говорите... Что ж, Петербург узнает о новой несправедливости раньше, чем в канцелярии успеют поставить печать на приказе об его отставке.

Генерал встал, вытянулся во фрунт и торжественно поцеловал мне руку.

— Знал, что не откажете! Платон Сергеевич, гордитесь дочерью — она у вас настоящий фельдмаршал в юбке! Когда за Почечуевым закрылась дверь, Коко вскочил, потирая руки.

— Ну что, Лиза? Новое дело? Прощай, спокойный завтрак, здравствуй, бессонная ночь в редакции?

Я только улыбнулась, глядя на пустую чашку генерала. Кажется, маховик событий закрутился снова. Я чувствовала себя сильной. На моей стороне были графиня, генерал и... правда, которую я научилась упаковывать в самые изящные формы.

— Коко, — сказала я, поднимаясь, — распорядись об экипаже. Нам предстоит написать статью, от которой у некоторых «чистых» чиновников надолго испортится аппетит.

Весь день я провела в приподнятом настроении. Сообщение от графини Браницкой о том, что она теперь наш «щит», и эта новая просьба генерала... Всё на первый взгляд налаживалось. В голове моей беспрестанно крутились новости об Аглае, которые уже можно было использовать против нее. Я ехала в редакцию, подпрыгивая на сиденье кареты от нетерпения. Самообладание и уверенность в себе возвращались. Больше никаких страхов!

***

Я отодвинула остывшую чашку чая и внимательно посмотрела на Алексея Синицына. Поручик сидел, ссутулившись так, будто на его плечи давили не эполеты , а гранитные плиты набережной. Его ноздри раздувались от волнения, а пальцы в белых

— Аристарх Саввич Почечуев за вас очень просил, Алексей, — начала я, стараясь придать голосу ту мягкую уверенность, которая обычно успокаивает скаковых лошадей перед стартом. — Генерал убеждён, что вас подставили. Но ловушка, в которую вы угодили, расставлена мастерами. Пять тысяч казенных рублей на овёс для полка — сумма для подпоручика заоблачная. А по всем бумагам выходит, что деньги получили именно вы.

Синицын поднял на меня глаза, полные такого отчаяния, что мне на секунду захотелось запереть его в типографии и не выпускать в этот жестокий мир.

— Лизавета Платоновна, клянусь честью! — голос его сорвался. — Я прибыл к казначейству в сумерках, как было велено в записке от интенданта. Вышел господин... почтенный такой, в вицмундире*. Сказал, что в здании ремонт, пылища, и пригласил в карету рядом, мол, там всё и подпишем в тишине. Я сел, он протянул ведомость. Я подписал, честное слово, даже не успел вчитаться — он так торопил, говорил, что его ждёт министр! Выдал мне запечатанный кожаный баул, тяжелый... Я вышел, карета тут же тронулась. Дома открыл — а там бумага, а под ней обломок кирпича, завернутый в «Ведомости»!

Я вздохнула. Классическая «кукла», исполненная с театральным изыском.

— Официальное следствие упрётся в бумаги, Алексей. Думаю, господин уже предъявил документ. И там стоит ваша подпись под графой «деньги получены полностью». Казначейство предъявит чистую отчётность, а ваши слова о «господине в карете» сочтут жалкой сказкой растратчика. Вас разжалуют, это в лучшем случае.

— Я не вынесу позора, — прошептал он, глядя на свои начищенные сапоги. — Лучше пуля.

— Оставьте свинец для охоты на вальдшнепов, — отрезала я. — Пуля долг не погасит. Скажите, у этого «господина» осталась какая-то примета? Хоть что-то, кроме кирпича? Синицын залез в карман и вытащил крошечный клочок бумаги. — Вот... это было среди бумаг, которые лежали поверх кирпича. Это расписка из ломбарда на набережной Мойки. На имя некоего «П. Смирнова». Но это же ничего не дает? Таких Смирновых в Петербурге, как песка в часах.

Я взяла листок. Сегодня. Мысль промелькнула в голове, острая и холодная, но надежды особой не было.

— Алексей, слушайте меня внимательно. Врать о государственных деньгах в газете мы не имеем права — цензура нас в порошок сотрёт. Но мы можем... предостеречь добрых горожан.

Я схватила перо и начала быстро набрасывать план.

— Мы не будем писать о казне. Мы напишем статью о «Благородном мошеннике», который промышляет у ломбардов, представляясь чиновником миссии. Мы опишем его внешность, его карету и, главное, его манеру подсовывать кирпичи. Мы выставим его не государственным преступником, а мелким жалким жуликом, над которым потешается весь город.

Синицын нахмурился:

— И как это поможет вернуть пять тысяч?

— О, мой дорогой, — я азартно блеснула глазами, — такие люди больше всего боятся огласки своей «профессиональной кухни». Я напишу, что этот «Смирнов» настолько глуп, что обронил в карете некий... крайне компрометирующий его документ. И укажу адрес редакции. Мы дадим ему понять: либо он анонимно возвращает сумку с деньгами в обмен на наше молчание и этот клочок бумаги, либо завтра его портрет, составленный по вашим описаниям, узнает каждый городовой.

— А если он не придёт? — с сомнением спросил поручик.

— Придёт. Он поймёт, что мы идём по следу. Мы загоним его не законом, а общественным интересом. Петербург обожает ловить воришек, особенно когда за это обещают славу в газете. А если нет… Прошу меня простить…

Поручик уходил от меня уже не как смертник, а как человек, у которого появился призрачный, но всё же шанс. А я обмакнула перо в чернильницу, чувствуя, как знакомый азарт разгоняет кровь. Пора было делать из «П. Смирнова» звезду, а потом забежать в ломбард…

_______________

*Вицмундир— форменная одежда гражданских чиновников Российской империи до 1917 года.

Глава 23

Петербург — это не только город пышных балов и гранитных набережных. Это и гигантский часовой механизм, где шестерёнки из золота и ржавчины вращаются в опасном ритме. Чтобы спасти Алексея Синицына, мне нужно было не просто перо, а навыки профессиональной актрисы.

День выдался пронзительно ясным, но свинцовые снеговые тучи, надвигающиеся с Балтики, пророчили снегопад. Я велела извозчику остановиться за квартал до нужного адреса на Мойке.

Ломбард «Честный залог», судя по вывеске, обещал золотые горы, но на деле представлял собой приземистое здание с тяжелыми коваными решетками, которые выглядели так, будто за ними держали не броши, а провинившихся гномов. Я поправила шляпку и глубоко вдохнула.

Моё платье из скромного тёмно-синего сукна, пальто с меховым воротником и шляпка, по моде накрытая тёплым платком из пуха коз, создавали образ порядочной, но глубоко несчастной женщины, чей уютный мирок только что дал трещину.

Прежде чем войти, я решила понаблюдать. У входа стояла добротная карета. Дверь ломбарда распахнулась, и на крыльцо вышел мужчина. По тому, как он хозяйски прикрыл дверь и прижал ее носком, я поняла, что это хозяин заведения — удивительно круглый улыбчивый толстяк в жилете, который грозил вот-вот расстаться с пуговицами от избытка добродушия.

Он держал под руку девушку, мою ровесницу в очаровательном капоре. Она смеялась, подставляя лицо редкому солнцу. А старик смотрел на неё с такой неприкрытой, щемящей нежностью, что сразу стало ясно: это — его сокровище, его единственная дочь. В карете их ждал мужчина — высокий, с суровым лицом кадрового военного, чьи усы напоминали стальные щетки. Он не вышел навстречу, лишь коротко кивнул.

— Берегите мою птичку, Савелий Петрович, — пробасил толстяк, бережно усаживая дочь в экипаж. — Сердце-то не на месте, когда она далеко.

— Я сам знаю, как мне заботиться о своей жене, — строго оборвал его зять, и карета, лязгнув колёсами, укатила прочь.

Старик остался на крыльце, провожая их взглядом, в котором мешались гордость и легкая грусть.

«Добрый человек, — отметила я про себя, — а значит, на него подействует только старая добрая драма.». Я выждала минуту, достала платок и начала методично тереть глаза, пока они не покраснели. Несколько резких вдохов, пара щипков за щеки для болезненного румянца и вуаля — перед вами не железная леди петербургской прессы, а жертва домашнего произвола.

Я вошла в ломбард, едва не зацепившись за порог, и издала тихий надрывный всхлип.

— Господин... Ох, господин, скажите, что я не опоздала! — я буквально рухнула на

— Помилуйте, сударыня! Что с вами? Воды?

— Нет-нет, только не воду... Мой муж... — я вытащила из ридикюля ту самую расписку на имя Смирнова. — Я нашла это в его кабинете сегодня. Скажите, он был здесь? Он сдал золото? То самое, что папенька оставил мне в приданое... Последнюю память о человеке, который любил меня больше жизни!

Я зарыдала уже в голос. Это было легко — я просто вспомнила свою прошлую жизнь, то, что мне пришлось оставить за чертой, и то, о чём думать я себе просто запрещала.

Гнев и отчаяние превратились в настоящие слезы, и они потекли по щекам ручьями.

— Муж — тиран, — выдавливала я сквозь икоту. — Он ненавидит, что я храню вещи отца, он говорит, что я должна забыть свою семью и принадлежать только ему... Он разоряет меня специально, чтобы я не могла уйти!

Толстяк окончательно сдулся. Его глаза округлились от сочувствия, он торопливо вынес мне стакан воды из подсобки.

— Ну-ну, сударыня, не убивайтесь так. Мужчины — народ суровый, но… чтобы так... Вот, выпейте.

Я пригубила воду, продолжая дрожать всем телом.

— Покажите... молю вас, покажите, что он принёс. Я должна знать, лишилась ли я сердца или ещё есть надежда выкупить тайно.

Старик замялся, но закон ломбарда суров, а закон мужской жалости к заплаканной красавице, так похожей на его любимую девочку, еще суровее. Он достал из сейфа небольшой футляр и открыл его. На бархатной подушечке лежал массивный золотой перстень с изумрудом. Камень был чистый, глубокий, явно не из тех вещей, что закладывают обычные пропойцы.

Я замерла. Мой мозг, холодный и расчётливый, в отличие от моих глаз, тут же зафиксировал: изумруд такого качества стоит целое состояние, явно украден и сдан в ломбард за сумму куда меньшую, чем стоит на самом деле.

— О боже... — я прикрыла рот рукой, изображая высшую степень ужаса. — Это... это не папенькин перстень. Но как же? Бумага была у него в столе! Господин, умоляю, опишите мне того, кто это принёс! Может, мой муж подослал слугу? Или... или это был не он вовсе?

Хозяин ломбарда нахмурил лоб, стараясь вспомнить.

— Да какой там слуга, сударыня. Вполне видный господин. Таких запоминаешь сразу: не из простых. Высокий, подтянутый, как струна, лет сорок, не больше. Одет по последней моде, но сдержанно.

— Это он... — я снова начала реветь, закрыв лицо платком. — Высокий, подтянутый... Мой муж именно такой! Но почему перстень чужой? У него было пенсне? Он всегда носит пенсне, когда хочет казаться важнее!

— Да-да! — оживился старик, обрадованный, что может помочь следствию обманутой жены. — В золотом пенсне! И еще... — он приставил палец к своему лицу, примериваясь. — У него под правым глазом большая родинка. Вот здесь! Прямо под внешним уголком. Ее обычно не видно из-за оправы пенсне, но когда он его снимает или поворачивается к свету... Я как раз лампу поправлял, вот и заметил. Темная такая точка, заметная. И глаза карие, острые, как у ястреба. Губы тонкие, словно он их постоянно поджимает.

Я замерла. Родинка. Вот она, та самая деталь, которую перепуганный Синицын в полумраке «кукольной» кареты просто не мог разглядеть. А дотошный оценщик, привыкший изучать мир через лупу, зафиксировал навсегда.

— Нет... — я медленно опустила платок, и на моём лице отразилось искреннее недоумение. — У моего мужа нет никакой родинки под глазом. И глаза у него серые, как туман. Значит... значит, он просто перекупил эту расписку? Или нашел?

— Всё может быть, сударыня, — вздохнул толстяк, явно разочарованный тем, что драма не сложилась в единый пазл. — Возможно, ваш супруг просто встретил этого господина и оказал ему услугу. В любом случае, если кто-то отдаст сумму залога и предъявит эту бумагу, я верну украшение.

Я поднялась, шмыгая носом, и взяла старика за руку.

— Спасибо вам, добрый человек. Пусть бог хранит вас ... и ваших деток, если они есть. Вы подарили мне надежду, что всё не так страшно, как я думала.

Я вышла на улицу, и как только дверь ломбарда закрылась, моя осанка мгновенно выправилась, а слезы высохли, словно их и не было. Я почти парила над грязным снегом Мойки. У меня в кармане была не просто зацепка — у меня был портрет преступника, который не смыть ни одной казначейской печатью.

Офицер Синицын не увидел главного. Родинка под глазом — это не просто деталь, это приговор. И теперь я точно знала, каков будет мой следующий ход в этой партии против «кидальных» дел мастеров.

Карета подпрыгивала на каждом стыке камней. Чернильница в моих руках опасно кренилась, но я не замечала ничего. Перо летело по бумаге, выписывая слова, которые должны были стать либо моим триумфом, либо окончательным крахом для бедного Синицына.

— Быстрее, любезный, к типографии! — крикнула я кучеру, не отрываясь от текста. Статья рождалась мгновенно. Это не был обычный светский репортаж, это был прямой вызов, брошенный в лицо хищнику, который привык прятаться в тени.

Я писала, и буквы казались мне заряженными пулями.

«Господину П.С., любителю заграничных пенсне и обладателю весьма приметной родинки под правым глазом, — строчила я, едва успевая промакивать чернила. — Том самому, кто вчера проявил излишнюю заботу о молодом офицере в карете у казначейства. Сообщаем вам, что некий "зеленый предмет", оставленный вами в ломбарде на Мойке, стал ключом к дверям, которые вам лучше держать закрытыми. Опытный художник уже завершил ваш портрет со всеми деталями, включая ту самую родинку, которую не скрыло золото вашей оправы. Завтра этот облик украсит передовицы самых влиятельных газет столицы.».

Я на секунду замерла, глядя в окно на проносящиеся мимо фасады. Нужно было дать ему шанс отступить, иначе крыса, загнанная в угол, станет опасной.

«Вернуть то, что "случайно" перекочевало из рук молодого человека в ваши, можно завтра в полдень на том же месте, где произошла досадная ошибка. Тишина и забвение — цена, которую мы предлагаем за возврат чужого имущества. В противном случае завтра к вечеру о П.С. будет знать каждый городовой в Империи.».

В типографии меня встретил Коко. Он выглядел встревоженным — мой порыв сорваться в ломбард без объяснений явно не добавил ему душевного спокойствия. Я схватила его за рукав и затащила в свой

— Коко, слушай меня внимательно. Сейчас это пойдёт в набор экстренным выпуском. Листовками, вкладышами — как угодно, но к вечеру это должно быть в каждом клубе и на каждом углу Большой Морской.

— Лиза, ты с ума сошла? — Коко быстро пробежал глазами текст. — Если он не испугается...

— Испугается, — отрезала я, чувствуя, как внутри вибрирует натянутая струна. — Такие люди, как он, строят карьеру на незаметности. Родинка под глазом — это его смертный приговор. И мы знаем, что он работает по-крупному. Он поймет, что его «засветили».

Я посмотрела Коко прямо в глаза, и мой голос стал серьёзным:

— Завтра в полдень ты пойдёшь к казначейству. Один. Встань у того самого места, где стояла карета. Будь в пенсне и, думаю, он поймёт. Если мой расчёт верен, он не рискнёт прийти сам, но пришлёт кого-то. Или просто подбросит баул. Ты должен просто ждать.

— А если он пришлёт не деньги, а пару крепких парней с кистенями? — Коко нервно поправил галстук.

— Аристарх Саввич выставит засаду, — успокоила я его, хотя сама не была уверена в этом до конца. — Но ты об этом знать «не должен». Твоя задача — быть лицом честной сделки. Мы даём ему шанс уйти красиво, без уголовного дела. Смирнов умен, он не станет воевать с газетой, которая знает его лицо.

Коко вздохнул, сложил листок и вдруг улыбнулся своей широкой бесшабашной улыбкой.

— Знаешь, Лиза, если нас когда-нибудь сошлют в Сибирь, я уверен, ты и там начнешь издавать «Вестник каторги» и шантажировать надзирателей. Ладно, сделаю всё, как надо. Сам попрошу генерала о поддержке.

Когда он вышел, я опустилась в кресло. Руки, наконец, задрожали. Смирнов не просто мелкий мошенник, он тень. А с “тенями” воевать труднее всего. Но деталь с родинкой... Боже, какая удачная, какая человеческая ошибка!

Глава 24

Окна редакции выходили на темнеющую улицу, где редкие фонари отражались на мокрой мостовой маслянистыми пятнами. Я сидела в своём глубоком вольтеровском кресле, и единственным звуком в кабинете было мерное тиканье напольных часов, которые, казалось, отсчитывали не секунды, а капли моей выдержки. Внизу мерно чеканили свой ритм станки. Мне казалось, что типография – огромный дракон, а станки – его сердце. Я улыбнулась этому сравнению, потому что мечтала сделать «светский Петербург» драконом, сжигающим на своем пути всё.

Вечерний чай на столе давно остыл, покрывшись тонкой матовой пленкой. Я смотрела на свои руки — бледные, тонкие руки Лизаветы Платоновны, и вдруг почувствовала, как внутри меня медленно приоткрывается та самая дверца. Тайный схрон, запертый на три тяжёлых засова, куда я не заглядывала с самого того момента, как очнулась в этом пропахшем нафталином и духами девятнадцатом веке.

Сегодня в ломбарде, чтобы вызвать те сокрушительные, библейского масштаба слёзы, мне пришлось совершить диверсию против собственного рассудка. Я не просто играла, я позволила себе вспомнить мою прошлую жизнь. Вспомнить то, что мне пришлось оставить против своей воли. Вспомнить всё то, что сделало меня той «акулой», которой я была в Москве двадцать первого века.

Мое детство не пахло духами Guerlain. Оно пахло казённой мастикой для полов, оружейной смазкой и пылью бесконечных дорог. Отец, суровый полковник, человек чести и железного устав, кочевал из гарнизона в гарнизон, из одного забытого богом военного городка в другой. Сегодня мы в продуваемом всеми ветрами Забайкалье, завтра — в бетонной коробке под Мурманском, где полярная ночь выедает глаза.

Моими единственными постоянными друзьями были книги. Мама, тихая женщина с вечно печальными глазами, даже будучи библиотекарем, всё равно возила за собой личные книги: связки томов, перевязанные бечевкой. В поселках, где единственным развлечением было наблюдение за тем, как медленно ржавеет трактор на окраине, я читала запоем. Я путала реальность с вымыслом, представляя себя то Анжеликой, то Элизабет Беннет, пока соседские мальчишки кидались в меня косноязычными шутками.

Я проводила в библиотеках все вечера, а часто и все выходные, не занятые уборкой. Мама всегда сидела рядом, и ей, казалось, нравилось, что я не такая, как остальные дети, которых она видит на работе ежедневно. Она, вероятно, считала, что стены библиотек, да и сами книги, добавляют брони, добавляют силы, но в то же время делают человека незаметным, а тем самым и нерушимым, непобедимым.

Мой первый позор, сломавший во мне остатки доверия к миру, случился в восьмом классе. Я написала роман. Огромную тетрадь в девяносто шесть листов, полную возвышенной чуши о рыцарях, которые никогда не опаздывают на свидания и пахнут морским бризом, а не дешевыми сигаретами, выкуренными за школьной кочегаркой. Эту тетрадь нашли одноклассники.

Глас зачитывал мои самые сокровенные строки в раздевалке перед физкультурой, а остальные ржали так, что звенели окна.

«Смотрите, наша Лиза-писалка влюбилась в воображаемого графа!» — кричали они. В тот день я впервые поняла: открываться — значит подставиться под удар.

В институте я стала тенью. Пока подруги бегали на свидания с первокурсниками, я сидела в углу столовой и методично, слой за слоем, заедала свое одиночество пирожками с повидлом. Дешевые, липкие, невыносимо сладкие — они были единственным доступным антидепрессантом.

Именно в этот период погиб мой брат. Единственная моя защита и опора. Тоже военный, как отец, он был примером чести и силы, но одновременно он был доказательством, что в любом несгибаемом и даже жёстком человеке есть душа, забота и мягкость. Он любил меня и маму, дома он превращался в кота, которого хотелось тискать и зацеловывать. Больше я таких мужчин не встречала.

Мужчины? Я смотрела на них сквозь прицел иронии. Доверие было роскошью, которую я не могла себе позволить. Они всегда уходили — или в другой полк, или к другой женщине, или просто в туман своего эгоизма.

Но потом Москва проглотила меня и выплюнула совершенно другим человеком. Сладкие пирожки сменились суши и аперолем. Моя хватка стала стальной, а взгляд — рентгеновским. Я приехала завоевывать столицу и сделала это так виртуозно, что вскоре мое имя шептали в кулуарах Останкино и в вип-ложах Большого театра.

Лиза Первая — лучший имиджмейкер, мастер «черного» и «белого» пиара. Я была Елизаветой Незаменимой — сорокавосьмилетней хозяйкой пиар-агентства «Реноме», женщиной весомых достоинств (во всех смыслах этого слова) и обладательницей пробивного характера, перед которым пасовали даже двери закрытых клубов.

Я не была замужем. Как говаривала моя покойная бабушка: «Лиза, ты слишком умная, чтобы быть счастливой, и слишком гордая,

Я была той, кто мог превратить скандального актёра-дебошира в святого мученика всего за один эфир. Я обеляла репутации, которые казались чернее дёгтя, придумывая «случайные» сплетни, которые поднимали капитализацию заводов на миллионы долларов. Я стала необходима всем. Телефон обрывали министры и звёзды эстрады. Я была центром паутины. И мне казалось, что теперь-то нахожусь в полной безопасности. Если ты королева интриги, тебя никто не сможет обмануть, верно?

Для души, естественно, тайно я посматривала на фотографии детей, которых предлагали к усыновлению. Единственное, что меня всегда останавливало от этого шага в самый последний момент – страх. Страх не перед ответственностью, не перед тем, что я перестану быть свободной. А страх, что не смогу полюбить ребёнка, не подарю ему то, чего он ждёт больше всего. Я была честна с собой, и каждый день, когда твёрдая решимость сделать поступок доводила меня до дверей, за которыми меня уже ждали, страх останавливал и заставлял отступить.

Я была знакома с парой семей и даже одинокой женщиной моих лет, которые приняли в свой дом и в своё сердце чужих детей. Они поддерживали меня, мотивировали и не винили за слабость. Вот эти семьи были вписаны в мое завещание. И сейчас я надеялась на то, что они вспомнят меня добрым словом, получив эту помощь! И была уверена, что это будут самые искренние слова благодарности, и кто-то поставит в церкви свечу за мою душу.

Вечер в ломбарде вернул мне ту забытую горечь. Чтобы заплакать перед добрым мужчиной в потёртом жилете я вспомнила ту настоящую Лизу, которая всегда была одна против мира. Даже на пике славы в Москве, возвращаясь в свою пустую квартиру на сорок пятом этаже, я чувствовала тот же холод, что и в забайкальском гарнизоне. И самое ироничное... та роковая сделка. Тот последний шаг в пахнущем выхлопами и дорогими духами мире, в удобном и в то же время совершенно бесчеловечном мире. Последняя точка в моей «прошлой» жизни.

Был дождливый сентябрьский вечер в Москве, но за час город обледенел. Минус три: и город встал, скованный налетевшим на город снегом и волчьим холодом. Я летела на встречу, которая обещала стать крупнейшим контрактом в моей карьере — раскрутка нового политического движения.

Миллиарды на кону, статус «серого кардинала» в кармане.

Я вышла из такси у входа в пафосный бизнес-центр, на ходу проверяя презентацию в айпаде. На мне были каблуки, мои боевые копыта — символ власти и успеха. Глянцевая плитка на пороге решила всё за меня. Одна неловкая секунда, один проскальзывающий шаг — и мир перевернулся. Я помню этот нелепый звук: хруст дорогой набойки и глухой удар затылком о мрамор.

Звёзды в глазах были не из хроник светской жизни, а настоящие, ослепительно белые. Последнее, что я видела — это спешащие мимо ноги прохожих и отражение неоновой вывески в луже.

А очнулась я здесь. В корсете, который сдавливает рёбра, с нависающим надо мной «папенькой».

К последнему дню моего пребывания в той реальной жизни мамы уже не было. А отец, вдруг свихнувшийся на даче, не вылезал оттуда, покоряя соседок своим зычным голосом, соленьями и, естественно, самогоном.

Он редко звонил, и все его разговоры касались только его. Именно поэтому меня умилял генерал Почечуев, как под копирку списанный с моего отца. Хотя, если вспомнить, что я в прошлом, и моего отца, и даже его деда еще нет… это он похож на Почечуева.

— Лизавета ? — Голос Коко вырвал меня из оцепенения.

Мой верный брат и помощник стоял в дверях, держа в руках свежий выпуск, который я хотела утвердить сама. Он смотрел на меня с нескрываемым беспокойством. — Ты сидишь в темноте уже час. Свеча догорела, а ты всё смотришь в одну точку. Неужели этот поручик Синицын так тебя расстроил? Я уже договорился с генералом. Я поеду, ты не беспокойся, сестрица!

Я медленно повернула голову. Глаза всё еще были влажными, но взгляд уже обрел привычную остроту. — Нет, Коко. Синицын — это просто шахматная партия. Мы всё осилим вместе, правда?

— Истинная правда, душа моя. Смирнов заглотит наживку. Он ведь считает себя умнее всех, а такие люди — самая лёгкая добыча, — повторил мои слова Коко и усмехнулся, подавая мне газету.

На передовице красовалось объявление, которое рано утром должно было удивить Петербург и, надеюсь, напугать нашего господина с родинкой!

— Ты страшная женщина, Лиза. Иногда мне кажется, что ты прибыла к нам прямиком из Преисподней, настолько у тебя холодный расчёт.

— О нет, Коко, — я улыбнулась, глядя на своё отражение в тёмном окне. — Я просто ударилась головой, и в ней всё встало на свои места.

Теперь я уже искренне смеялась, потому что признала случившееся, вспомнила и пережила свои потери и, наконец, осознала всё происходящее. И удивилась тому, что это не сделало меня слабачкой, а только придало больше сил, хоть и попахивало меланхолией.

Я взяла перо. Нужно было дописать еще пару строк в колонку происшествий. Работа — это единственный способ заглушить скрип той самой тайной дверцы, которую я только что снова заперла. На этот раз, надеюсь, навсегда.

Глава 25

Мой мир, едва начавший обретать устойчивость, сорвался с петель ранним утром, ровно через день, как наше дело со Смирновым наконец завершилось. Коко вернулся с бумажным пакетом, в котором лежали все пять тысяч. Он, подобно генералу Почечуеву, описывал простую передачу денег как сцену детективного романа и триллера одновременно. Я улыбалась, останавливая брата в тех моментах, когда он начинал серьёзно перегибать палку.

Но победа в деле была за нами, и вечером нас, вероятно, ожидал ещё один взрыв эмоций и словесный, так сказать… фонтан из уст генерала, уже знавшего о произошедшем из газеты.

Сегодня вышла статья о том, что господин, обманувший нашего офицера, вернул деньги. И все поняли, о чём и о ком была предыдущая статья.

Столпянского я ждала с минуты на минуту – не мог он пропустить этого. Точно не мог. Синицын, которому мы с Коко передали всю сумму, извинялся, что не имеет средств для оплаты нашего труда, спасшего его жизнь и

Письмо от Евгения пришло на рассвете, и Марфа подняла меня, как я ей велела делать во всех случаях, когда приходят ранние вести. Почерк, обычно безупречно каллиграфический, в этот раз напоминал кардиограмму умирающего: буквы скакали, хвосты «д» и «у» обрывались судорожными росчерками, а на бумаге зияли сухие пятна — следы не то пота, не то пролитой воды.

«Лизавета Платоновна, умоляю, отриньте всё, что было между нами холодного. Гром грянул там, где я ждал лишь затяжного дождя. Аглая выкрала детей! Она увезла Володю и маленькую Катеньку прямо из сада под носом у онемевших нянек накануне вечером. Я раздавлен. Служба, репутация — всё летит в бездну, но это прах по сравнению с их безопасностью. Приезжайте в усадьбу моей тётки Марьи Степановны, заклинаю вас! Мне больше не к кому обратиться.».

Я не раздумывала ни секунды. В моей прошлой московской жизни, в мире глянцевых скандалов и циничных разводов, «похищение детей» было самым страшным событием. Но здесь, в середине девятнадцатого века, где женщина юридически лишь тень своего мужа, а на деле часто его погибель, это пахло настоящей кровью и сибирской каторгой.

— Софья! — крикнула я так, что моя верная горничная выронила из рук таз, подготовленный для умывания. Двери наших спален напротив друг друга, и я была уверена, что она услышит и звон таза, и мой крик. — Собирайся мгновенно.

— Что? Столпянский? — влетела она в мою спальню взлохмаченная через минуту. Марфа уже затягивала мой корсет, к которому я, как ни странно, привыкла.

— Мы едем к Евгению.

Мы сменили три экипажа, чтобы запутать слежку, если она была. Выходили из кофейни через черный ход на другую улицу и там, пробежав пару кварталов, ловили новый. Дорога до усадьбы «Тихие Пруды», принадлежавшей тетке Евгения, заняла три безумных часа. Экипаж подпрыгивал на ухабах, Софья всю дорогу истово крестилась на придорожные кресты и шептала молитвы, от которых мне становилось только тревожнее. Я же смотрела в окно на мелькающие серые березы, пытаясь выстроить стратегию.

Аглая Николаевна действовала в состоянии аффекта или по чёткому расчёту?

Усадьба встретила нас не дворянским уютом, а атмосферой затянувшейся катастрофы. Это был старый, некогда величественный дом с облупившейся колоннадой, густо заросший диким виноградом. Сейчас, в сумерках утра, засыпанный снегом, он казался спелёнутым белыми щупальцами мутанта. Сад выглядел заброшенным: дорожки, покрытые ледяной коркой, не почищены, а мраморные нимфы у фонтана стыдливо прикрылись не только белым покрывалом зимы, но и проглядывающим из-под него лишайником.

На крыльце, заливаясь слезами и посыпая голову воображаемым пеплом, рыдали встречающие нас девушки. Их причитания разносились по всей округе, перекрывая даже шум ветра.

— Батюшки, сиротинушки! Прямо из-под носа забрала! Маменька родная, аки коршун налетела! — голосила старшая, утирая нос подолом фартука. В холле пахло валерьянкой, старой пылью и чем-то приторно сладким, похожим на застоявшееся малиновое варенье.

Я оставила Софью говорить с няньками: и нам нужна была тишина, и они в своем горе могли рассказать что-то важное без хозяйки.

Сама хозяйка, Марья Степановна, сухопарая дама лет шестидесяти пяти, в чепце, съехавшем набок, сидела в огромном кресле и заторможенно обмахивалась веером из страусиных перьев. Её взгляд блуждал по стенам, цепляясь за портреты давно почивших предков.

— Лизавета... Вы приехали. Евгений сказал, что вы нам помогаете уже, а я и не верила. Вы ведь такие дела вершите в газете! Деточка... — пробормотала она, когда я вихрем влетела в залу. — Аглаша ведь сказала... она ведь улыбалась так мило. Сказала: «Пойдемте, душеньки, погуляем по саду, там уточки ещё с пруда не улетели». Володя так любит уточек... Шесть лет человеку, а всё как дитя, в ладоши хлопает... И Катенька, золотко моё трёхлетнее, в розовом капоре... Куда же они? Почему так долго не возвращаются?

Шелестов вышел к нам из глубины кабинета, и я едва подавила вскрик. Боже, как он изменился! Глаза, искрившиеся умом и лёгкой иронией, ввалились и потускнели, окружённые тёмными кругами, на щеках проступила жёсткая щетина, а плечи, всегда по-военному прямые, безнадёжно опустились. Евгений выглядел как человек, чей дом только что сгорел дотла, а он стоит на пепелище в одной сорочке. Никто не пытался играть роль сильного мужчины, которую общество навязывало десятилетиями. В эти минуты я была единственным шансом на спасение, и он схватился за мои руки, как утопающий за обломок мачты. Ладони были ледяными и сухими.

— Идёмте в кабинет, поговорим здесь, — пригласил мужчина, и я прошла за ним. Дверь за нами закрылась.

— Их нет, Лиза, — глухо, почти безжизненно произнёс Евгений. — Она приехала в хорошей карете, такие в аренду берут, на высоких рессорах. Это мне рассказал Михаил, наш помощник по хозяйству. С ней был её кузен... мерзавец. Он остался в карете. Они просто заманили детей в экипаж и уехали. Тётка даже не поняла ничего, думала, на прогулку отправились. Обрадовалась, что Аглая одумалась, о детях вспомнила… Соседи видели, как они свернули на большой тракт, ведущий к заставе.

В кабинет постучали, и заглянула Софья. Конечно, мне же нельзя было остаться с мужчиной один на один. Я мотнула головой, приглашая ее войти.

Усадив Евгения на диван, попросила Софью принести воды с каплями.

— Спокойно, Евгений. Нам нужна холодная голова. Она оставила записку? Чего она хочет?

Он закрыл лицо руками, и я увидела, как его затрясло. В этом жесте было столько неподдельного отцовского горя, что мои профессиональные барьеры рухнули. Я видела сотни имитаций страдания в своём прошлом-будущем, но этот мужчина не лгал. Его боль была честной и острой, как бритва. Он помотал головой, отрицая хоть какое-то письмо от неё.

— Только вчера я вернулся из поездки, Лиза... — начал он, глотая слова. — Был в конторе, куда вызвали срочно. Мне дали понять, что сплетни обо мне переполнили чашу. Сказали: «Два месяца, Евгений Александрович. Приведите дела в порядок и пишите прошение об увольнении по состоянию здоровья. Нам в ведомстве не нужны герои сплетен.». Я ехал сюда, чтобы увидеться с детьми и просить тётку принять нас на постоянное житье. Нужно было решать, как жить дальше... А нашёл пустую детскую.

— А дома?

— Ночью я верхом поехал в Петербург. Дом пуст, вещи собраны, все разбросано, будто уезжали в спешке.

Он поднял на меня взгляд, и в нём затеплилась ярость — единственное, что сейчас держало мужчину на плаву.

— Она ведь знала! Она знала, что у меня ничего не осталось, кроме них. Она хочет денег, которых больше нет. Или хочет, чтобы я унижался перед ней. Михаил говорит, она у кареты шепталась с кузеном о каком-то «заграничном паспорте». Лиза, если она вывезет детей за границу, я никогда их не увижу!

— Не вывезет, — отрезала я, чувствуя, как внутри просыпается злость вперемешку со страхом. — На вывоз детей нужно разрешение отца, если только она не подделала бумаги.

Я подошла к окну. Евгений приблизился сзади, его дыхание было тяжелым.

— Вы верите мне? — прошептал он. — Все в городе скоро зашепчутся, что я тиран, что я довёл бедную женщину до бегства...

Я обернулась и положила ладонь на его руку.

— Я видела достаточно лжи в своей жизни, Евгений. И я вижу правду сейчас. Ваша жена — талантливая актриса, но она совершила ошибку. Она перешла черту, за которой заканчиваются светские козни и начинается уголовное преступление. Мы найдем эту парочку мошенников. И мы уничтожим репутацию каждого, кто ей помогал.

В этот момент Марья Саввишна в другом конце залы вдруг звонко уронила веер и запричитала снова: — А уточки... уточки-то ведь улетели уже! Какая я дура! Как я могла такое допустить!

Евгений вздрогнул, и я поняла, что ближайшие сорок восемь часов станут для нас решающими. Петербургская пресса завтра взорвётся новостью. Я напишу такую статью, что земля под ногами Аглаи и этого псевдобольного разверзнется. Их не примут ни на одном постоялом дворе, куда доходит пресса. Лишь бы они уже не ехали в сторону границы.

Я подумала о том, что для побега нужны деньги. А все проигрыши их плюс-минус совпадали с суммами, которые исчезали со счёта Евгения. Или у них был ещё какой-то источник дохода, или же они его ждали. Я надеялась, что ждали!

— Готовьте лошадей, Евгений, — сказала я, поправляя перчатки. — Мы возвращаемся в город. Нужно действовать!

Глава 26

Пока Софья собирала в доме остатки валерьяновых капель для обезумевших нянек, а Евгений давал указания на случай, если что-то прояснится, я вышла на задний двор. Усадебный парк «Тихих Прудов» в этот час выглядел декорацией к готическому роману. Замершее, словно перед ненастьем, сизое небо, отсутствие каких-либо звуков – все это намекало, что грядет буря.

У кромки аллеи я заметила кряжистого мужика, который с каким-то механическим упорством подметал снег большой самодельной метлой. Его лицо, изборождённое морщинами, как кора старого дуба, не выражало ничего, кроме векового крестьянского терпения. Я подошла быстро, почти вплотную, нарушая все правила сословного этикета.

— Ой, барыня, испугала ты меня! — он отпрянул, но тут же улыбнулся: — Я Михаил!

— Михаил, ты то мне и нужен, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала, отсекая лишние церемонии. — Ты ведь был здесь, когда карета заезжала? Ты видел Аглаю Николаевну и того господина, что был с ней?

Мужик приостановился, опёрся на метлу и медленно снял картуз, хоть и было холодно. Почесал седеющую макушку.

— Видел, барыня. Как не видеть... Аглая Николаевна соскочила с экипажа, в дом бросилась бежать — шаль на ветру полощется, а потом вышла через время. Маленькую Катеньку на руки подхватила, Володю за плечо подталкивала... Взволнованная вся, будто пожар за спиной.

— А мужчина? Тот, что остался в карете? — я подалась вперед, едва не хватая его за рукав. — Михаил, миленький, вспомни каждое слово. От того, что ты сейчас скажешь, зависят жизни этих детей. Если они уедут далеко, мы их больше не найдём. Понимаешь?

Михаил нахмурился, в глазах его мелькнуло осознание серьёзности момента. Он потёр затылок, мучительно воскрешая в памяти детали недавнего происшествия.

— Мужчина-то... господин видный, в плаще темном. Окна в карете приоткрыты были. Он Аглаю Николаевну окликнул, когда она уже с детишками к дверце подходила. Говорит ей строго так: «Аглая, поторапливайтесь, нам еще паспорт забрать надобно!». А она ему что-то отвечать начала, засуетилась... Тут кучер ихний обернулся, усмехнулся и говорит: «Ничего, время ещё терпит. Константин Борисыч до обеда завтрашнего дня нас подождёт. Чего гнать лошадей попусту?».

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. «Забрать паспорт». Это значило только одно: они готовятся к выезду. Либо из города, либо вовсе из страны.

— Михаил, — я заговорила тише, вкрадчиво, как делала это в Москве, вытягивая информацию из капризных ассистентов звёзд. — А кучера ты помнишь? Карету? Любая мелочь важна.

— Карета-то справная, новая, — Михаил прищурился. — Из тех, что в аренду за дорого берут. Синяя, на высоких рессорах. А кучер... чудной. Лет тридцати, не больше. Безусый совсем, хотя при таком-то лице стоило бы усы носить, чтобы прикрыть...

— Что прикрыть? — я едва не закричала, торопя его.

— Заячья губа у него, барыня. Верхняя-то расщеплена, зубы видать. И говорит он оттого чудно: шепелявит, будто змея в траве свистит.

В этот момент за моей спиной раздались быстрые шаги. Это был Евгений. Он слышал последние слова Михаила, и в его глазах, до этого полных тусклой гари отчаяния, вспыхнула надежда. Он посмотрел на меня с таким уважением, будто я только что совершила маленькое чудо, достав из воздуха неопровержимую улику.

— Кучер с заячьей губой… — выдохнул Евгений.

— И некий Константин Борисыч...— добавила я. — Это след! Это настоящий след!

Через десять минут мы уже сидели в карете. Лошади, почуяв нетерпение хозяина, рванули с места. Дорога до Петербурга, обычно тягучая и бесконечная, в этот раз пролетела как один миг. Два часа бешеной скачки, во время которой мы почти не разговаривали, погружённые в свои мысли.

— Кто такой Константин Борисыч? — прервала я молчание, когда мы уже въезжали в пригороды, и первые городские фонари начали мелькать в окнах. — У вас есть знакомый с таким именем? Чиновник? Доктор? Юрист?

Евгений качнул головой, массируя виски.

— Среди моих сослуживцев — никого. Но Аглая... её круг общения в последнее время стал слишком пёстрым. Этот Константин Борисыч может быть кем угодно — от

Я смотрела на мелькающие тени Петербурга и думала о том, что заячья губа кучера — это тот самый «фичер», та уникальная деталь, которая в моем времени гарантировала бы немедленное вычисление по базам данных. Здесь же мне предстояло стать этой базой самой.

— Мы найдём их, Евгений, — я накрыла его холодную руку своей. — Они совершили ошибку: наняли слишком приметного кучера, и он связан с этим Константином.

Петербург встретил нас начавшимся снегопадом и сильным ветром. Каким-то чудом нам удалось избежать этого светопреставления в дороге. Казалось, и погода была тоже за нас.

— Нам нужно в ломбард «Честный залог», — отрезала я, когда мы покатили по брусчатке. — Прямо сейчас. Не спрашивай зачем, Евгений, просто доверься моей интуиции. Если этот «Константин Борисыч» занимается паспортами, то он не просто чиновник. Он — делец из той породы и того места, где встречаются нечестные деньги и откровенный криминал.

Когда мы прибыли к уже знакомому крыльцу, я велела Софье и Евгению остаться в карете. Выходить ему, человеку с лицом, которое знает половина Петербурга, было нельзя. Я же, накинув капюшон плаща и снова приняв тот самый вид «побитой мужем-тираном дворянки», скользнула в знакомые двери.

Хозяин ломбарда, тот самый улыбчивый толстяк Савелий Петрович, как раз только открылся. Увидев меня, он вскинул брови: на лице отразилась смесь сочувствия и профессиональной настороженности.

— Снова вы, голубушка? Неужто муж опять бесчинствует? — он сокрушенно покачал головой, надевая нарукавники.

Я не стала тратить время на прелюдии. Я бросилась к прилавку, схватила его за пухлую тёплую руку и заглянула в глаза с такой неистовой мольбой, что сама себе на секунду поверила. Мой голос дрожал, срываясь на хриплый шепот:

— Савелий Петрович, благодетель мой! Помогите, ради Христа! Муж... он окончательно разум потерял. Сказал сегодня, что все мои оставшиеся побрякушки — последнее, что от батюшки осталось — продаст некоему Константину Борисовичу. Говорит, тот большие деньги даёт, целое состояние! Я боюсь его, Савелий Петрович, боюсь, что пропадут вещицы в недобрых руках. Я хочу сама с этим господином встретиться, в ноги поклониться, узнать, кому мои реликвии достанутся... Может потом, когда жизнь наладится, выкупить смогу... Скажите, где его найти? Молю вас именем ваших детей, которых вы, уверена, любите! Не может такой человек, как вы, быть жестоким. Мне больше некуда пойти, миленький. Век буду молиться за вас и ваших деток!

При упоминании детей толстяк дрогнул. Его круглое лицо пошло пятнами, он оглянулся на дверь и замялся, нервно теребя цепочку от часов.

— Послушайте, милая... Не стоит вам к этому человеку соваться. Константин Борисыч — это не тот господин, с которым дамам беседы водить. Он... как бы вам сказать... делец особого толка. У него руки длинные, а пальцы в таких делах замараны, о которых в приличном обществе и шептаться грешно. Он и пашпорта выправляет тем, кому выезд заказан, и долговые расписки перекупает, и... в общем, тёмный человек. Живет он у Сенного рынка, в доме о трёх этажах с глухим забором. Но я вам этого не говорил! Ежели он узнает, что я адрес дал, мне мой ломбард по кирпичику разнесут.

Я прижала руку к груди, изображая безграничную благодарность.

— Не бойтесь, не одна пойду, дядечка у меня есть. Немолодой господин, но мудрый. Авось, чего и присоветует, и сберегу я свою память. Доченьке отдам… птичке моей… Век за вас молиться буду, Савелий Петрович! За деток ваших, за внуков!

Я почти выбежала из ломбарда и запрыгнула в карету. Евгений тут же подался вперед, его глаза в темноте экипажа горели лихорадочным блеском. Софья сидела в уголке кареты и тоже с нетерпением ожидала моего рассказа.

— Ну что? Рассказывайте! — нетерпеливо попросил мой заказчик, превратившийся за это утро из сильного и уверенного человека в резкого, нетерпеливого, готового поверить во всё, что ему скажут, лишь бы быстрее вернуть детей.

— У нас есть адрес, Евгений, — я перевела дух, чувствуя, как азарт погони вытесняет страх. — Наш Константин Борисыч — «черный» делец. Занимается подделкой документов и сомнительным антиквариатом. Если Аглая и её кузен там, то они планируют получить новые паспорта до завтрашнего обеда. У нас есть несколько часов, чтобы перехватить их, пока они не превратились в призраков с чужими именами.

— Куда ехать?

— К рынку на Сенной. Там дом трехэтажный, с глухим забором. Найдём. Только надо осмотреться, понимаете? Вашу карету могут узнать! — я снова, не оценивая своего движения, положила ладонь на его предплечье, словно удерживая от неправильного, поспешного поступка.

— И как нам быть? Мои дети могут быть в притоне, а мы будем тут сидеть?

— Мы проедем мимо, осмотримся, только не остановимся ни на секунду. Вон, видите мальчишку? — я указала на оборванца, пинающего сложенный в кучку и занесенный уже хорошим сугробом мусор. — Подзовите его, а я быстро напишу записку брату. Велите доставить ее срочно в наш дом для Николая! Он приедет к нам на Сенную в своем экипаже. Где там можно переждать? — я вынимала из своего дорожного сундучка с писчими принадлежностями лист бумаги и чернильницу, надеясь на то, что чернила не замёрзли: подморозило сильно.

— Да там… куда ни плюнь, везде места нехорошие. Разве только… полагаться на то, что время раннее для лихих людей… Пусть едет в корчму «У Григория».

Глава 27

Мы миновали шумный рынок, где торговки сбитнем перекрикивались с разносчиками калачей, и свернули в лабиринт глухих переулков Сенной площади. Через пару кварталов показался тот самый дом у моста, о котором шептал испуганный хозяин ломбарда. Зрелище было малоприятное: массивный каменный мешок с подслеповатыми окнами, окружённый забором такой высоты, будто за ним прятался не делец, а по меньшей мере опальный великий князь.

Возле ворот теснились две кареты — одна из них, синяя, на высоких рессорах, подозрительно напоминала ту, что описывал старик Михаил. Рядом стояли телеги, гружёные каким-то скарбом. Кучка мужиков в засаленных армяках яростно спорила о чем-то, размахивая руками. Мы проехали мимо, не прибавляя и не сбавляя скорости, — в таких местах любое изменение ритма движения кареты считывается как сигнал тревоги.

— Это здесь, — коротко бросил Евгений, и его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.

Пара пьяных мужиков за липким, изрезанным ножами столом даже не подняли голов, когда мы вошли. Они заунывно пели, что ещё больше давило на нервы. Евгений, судя по выражению его лица, в этот момент готов был провалиться сквозь землю: дворянская натура бунтовала против этой клоаки. Он то и дело поглядывал на мой дорожный плащ поверх пальто, боясь, что я испачкаюсь об саму атмосферу этого места.

— Лизавета Платоновна, простите... Я не должен был позволять вам входить сюда, — глухо произнёс он.

— Оставьте распоряжения для плаца, Евгений, — отрезала я, садясь на край шаткого табурета. — Безопасность ваших детей сейчас важнее чистоты моих юбок. Нам нужно место, где мы не будем бросаться в глаза, пока ждём подмогу.

В этот момент дверь скрипнула, и в подвал вошёл Николай. Наш верный Коко, всегда такой щеголеватый и ироничный, сейчас выглядел так, будто его только что выставили из приличного дома в разгар бала. Он обвёл взглядом заплесневелые стены, задержался на пьянчугах и, наконец, нашёл нас. В глазах брата читалось такое ошеломление, что мне едва не захотелось рассмеяться, если бы ситуация не была столь патовой. Он глянул на Евгения долгим тяжелым взглядом, словно спрашивал: «Ты в своём уме? Это ты привёл двух дам в эту яму?».

Я жестом пригласила его сесть и вкратце, опуская лишние эмоции, изложила всё, что произошло за утро: от письма до визита в ломбард. По мере моего рассказа Коко преображался. Его щегольская расслабленность испарилась, уступив место той острой сосредоточенности, которая делала его лучшим хронистом города. Он забыл и о вони, и о липком столе.

— Вот оно что... — протянул он, барабаня пальцами по столешнице. — Значит, Константин Борисыч. Личность, известная в узких, крайне специфических кругах.

— Ты нужен нам для того, чтобы мне не пришлось идти в этот дом в одиночку, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.

— Ни за что на свете! — Евгений ударил ладонью по столу, отчего вздрогнули даже пьяницы в углу. — Даже с этим юнцом я вас туда не отпущу. Это логово гадюк, Лизавета Платоновна!

— А что вы предлагаете? — меланхолично поинтересовалась Софья, аккуратно поправляя шляпку.

— Думаю, я позову верных друзей из полка, и мы разворошим весь этот улей к чертям! — Евгений подскочил, готовый действовать немедленно.

— Прекрасная идея, если вы хотите напугать их так, что они сбегут через потайной ход, и мы больше никогда не увидим ни Аглаю, ни детей. Только если их там не окажется в момент штурма, они никогда не вернутся в развороченное место, и мы их потеряем окончательно.

Я встала, чувствуя, как внутри просыпается та самая «акула пера», способная уговорить дьявола на интервью.

— Слушайте мой план. Николай останется здесь во дворе на весь день и будет наблюдать за домом. Если туда войдёт или выйдет кто-то подозрительный — он наш маяк. Вы, Евгений, отправитесь домой. Соберите друзей, но не берите их сюда толпой. Пусть будут наготове до момента, пока они нам не понадобятся. И найдите одежду попроще — старые сюртуки, картузы, чтобы сойти за торговцев с рынка. День только начинается, на рынке сейчас много народу. Можно быть рядом, но не мозолить глаза жандармам и соглядатаям этих… лиходеев.

— А вы? — спросил Евгений, и в его голосе я услышала страх. Истинный, глубокий страх за меня.

Судя по взгляду Софьи, брошенному на меня, она надеялась еще на мой здравый смысл, или хотя бы страх, коим с ее точки зрения должна точно обладать молодая девушка.

— А мы с Николаем прямо сейчас завалим туда. Сделаем вид, будто решили, что там гостиница. Недорогая, но ладная. Зайдем с легендой, мол, приехали из Твери по торговым делам, ищем приюта. Осмотримся, прислушаемся. Услышим детский плач или голос Аглаи — подадим знак. А дальше решим. Встретимся на рынке через пару часов. Хорошо? — мой тон не предполагал дискуссий. В прошлой жизни я так закрывала сделки на миллионы рублей.

— Хорошо, — выдохнул Евгений, признавая поражение. — Я ухожу, а вы выйдете позже. Не делайте глупостей, Лиза. Прошу вас.

Он ушел, чеканя шаг даже в этом гнилом подвале. Коко подождал, пока за ним закроется дверь, и повернулся ко мне.

— Это что за новости, сестрица? — он прищурился. — Ты решила поиграть в жандарма? Ты хоть понимаешь, что это не интрига в редакции? Это по-настоящему опасно! В таких домах людей принимают не с чаем, а с кистенем.

— Мы идем вдвоем, Николай. Софья ждёт нас на улице за углом. Если мы не выйдем через десять минут, она бежит к жандармам. Я видела их у входа на рынок, трое дежурят у заставы. Я поправила шляпку, глядя в мутное зеркало над стойкой.

Я расправила плечи и нацепила на лицо выражение той самой невыносимой петербургской спеси, которая открывает двери быстрее любого ключа. Коко шёл на полшага позади, изо всех сил стараясь придать своему лицу выражение преданного, но крайне опасного телохранителя. Софья осталась у поворота, слившись с тенью кирпичной арки. Её задачей было считать до двухсот и, если мы не покажемся, бежать к жандармам у рынка.

Когда мы приблизились к глухому забору дома Константина Борисовича, мужики у ворот, те самые, в засаленных армяках, что давеча спорили у кареты, разом замолчали. Один из них, с красным лицом и мутными глазами, преградил нам путь, сплюнув под ноги.

— Эй, почтенные, вы какого черта тут забыли? — прохрипел он, оглядывая мой дорогой плащ с плохо скрытой злобой. — Тута не проспект, неча гулять.

Я даже не повернула головы в его сторону. Взгляд мой был устремлен прямо перед собой, сквозь него, словно на его месте торчал неодушевлённый столб.

— Николай, скажи любезному, что дворяне с челядью бесед не ведут, — холодно бросила я, проходя мимо. Коко сработал безупречно. Он слегка отодвинул мужика локтем: не грубо, но с такой уверенной силой, что тот опешил. Мы вошли во двор,

Я вышла, хлопнув дверью, с видом: «простите, не туда попала», и, не останавливаясь, направилась к лестнице, которая шла по наружной стене дома, ведя прямиком на второй этаж. Туда, где обычно располагаются жилые комнаты. Коко дёрнул меня за край плаща, шепнув:

— Лиза, это уже чересчур, нас сейчас просто пришибут...

Но было поздно. Дверь наверху с грохотом распахнулась, и на площадку вышел человек, чьи брови напоминали два кустистых островка над переносицей. Он был огромен, широк в плечах и смотрел на нас так, будто мы были парой надоедливых мух.

— Вы это куда намылились? — пробасил он(мужик), загораживая проход своей монументальной тушей.

Я мгновенно сменила маску. Гордая дворянка исчезла, уступив место суетливой и крайне уставшей путешественнице.

— Ах, мил человек, беда прямо! — запричитала я, всплеснув руками. — Нам сказали, тут гостиница ладная. Нам бы номер на пару дней. Только с дороги: сил нет никаких. Вещи в карете на углу...

— Не гостиница тута! — грозно перебил «Бровастый». — Частное владение. Убирайтесь вон, покуда собак не спустил!

Пока Коко принялся виртуозно тянуть время, вступая с ним в нудную дискуссию о том, где же найти «недорогую, но чистую» обитель, я сделала шаг вперёд и принялась слезно умолять, прижимая платок к глазам:

— Ну хоть в уборную-то пустите, господин хороший! Мочи нет, с самого утра в разъездах, имейте же сердце!

Мужик, однако, оказался крепким орешком. Он не поддался ни на обаяние Коко, ни на мои актерские страдания.

— Проваливайте, говорю! — гаркнул он так, что зазвенели стёкла. — Ко всем чертям со двора!

Нам ничего не оставалось, кроме как ретироваться под его тяжелым взглядом. Когда мы вышли за ворота и поравнялись с притаившейся у стены Софьей, я ожидала увидеть её испуганной, но моя компаньонка сияла, как рождественская ёлочная игрушка.

— Ну что за вид? — спросила я, переводя дух. — Чему ты радуешься, Софья? Нас выставили, как паршивых котят.

— Лизавета Платоновна! — прошептала с какой-то восторженной нотой она, сияя глазами. — Пока вы там по дворам лазали, я к мужикам у синей кареты подошла. Ну, помните, вы про кучера с заячьей губой говорили? Я и спросила их, мол, не знают ли они такого. Соврала, что сестрица моя с ним на днях ехала и перчатки в карете позабыла. Вещь, мол, дорогая, дюже жалко.

Я замерла, предчувствуя, что инициатива Софьи могла как спасти нас, так и погубить.

— И что же они?

— Один-то, молодой, сразу ляпнул: «Это Гришка, что ль, рваная губа?». А второй его под дых локтем как двинет! Зашипел на него, дескать, не знаем мы никого, иди отсюда, девка, не мешай делам. И выставили меня.

— Значит, Гришка, — повторила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Гришка «рваная губа».

Я посмотрела на Софью. С одной стороны, она добыла ключевое имя, подтверждающее, что нужный нам человек где-то здесь. С другой — она «засветилась» перед людьми Константина Борисовича. Теперь нам нужно было действовать в десять раз быстрее, пока этот «второй», что поумнее, не догадался, зачем простой девке искать кучера по такой примете.

— Николай, давай на рынок, — скомандовала я. — Евгений скоро прибудет с подмогой.

— А вы?

— А мы в типографию! Я кое-что придумала! — почти на бегу ответила я, цепляя Софью и размахивая руками, чтобы остановить экипаж.

Глава 28

Забыв о приличиях и тяжелых юбках, я влетела в типографию так, словно за мной гнались все кредиторы империи разом.

Фомич посмотрел за мою спину, видимо, уверен был, что это погоня, и уже было размахнулся тяжелым инструментом.

— Фомич! — крикнула я, перекрывая мерный грохот печатного станка. — Бросай всё! У нас экстренный выпуск. Сто штук листовок, формат в четверть листа, шрифт самый жирный, какой найдешь в кассах.

Фомич, старый наборщик с пальцами, навеки почерневшими от типографского сплава, медленно отступил. Его очки на кончике носа опасно качнулись.

— Лизавета Платоновна, помилуйте, у нас передовица в наборе...

— К черту передовицу, Фомич!

Я схватила клочок бумаги и, примостившись на краешке высокого табурета, открыла чернильницу, спешно начав выводить текст, который должен был стать наживкой для жадности Аглаиного кузена.

— Вот это. Читай. Нужно, чтобы через два часа краска уже не мазалась на пальцах!

Старик прищурился, шевеля губами:

«Тому, кто недавно выиграл графский особняк, который по несчастливой случайности уже обещан в казну под государственные испытания! Тот, кто желает получить за "пустую" купчую живые деньги — тысячу и еще пять сотен сверху, — может явиться сегодня к сумеркам на постоялый двор, ближайший к тому самому особняку. Я выкуплю ваш риск. Тайный игрок.».

Фомич хмыкнул, глянув на меня поверх очков:

— Тонко ведёте, барыня. На жадность ловить — милое дело. Только сумма-то... полторы тысячи. Где ж вы их возьмете, если клюнет?

— Главное, чтобы клюнул он, а не я, Фомич. Печатай!

Через три часа Сенная площадь закипела. Десяток оборванных, но шустрых мальчишек-газетчиков, которых я выучила работать по свистку, рассыпались по рынку и ближайшим кварталам. Они не просто раздавали листовки — они шептали «по секрету» кучерам и лакеям, совали бумажки в руки подозрительным личностям, создавая вокруг текста ореол величайшей тайны и огромных денег. Сама же я в это время совершала превращение, которому позавидовала бы любая прима императорских театров.

— Марфутка, раздевайся! — скомандовала я, влетев домой. Моя прислуга, девушка честных взглядов и доброго нрава, застыла с половником в руке.

— Барыня, окститесь! Пост же...

— Пальто свое старое давай, шаль порыжее и валенки! Быстро! — я срывала с себя шелковый капот, чувствуя, как адреналин вытесняет страх.

Минуту спустя из зеркала на меня смотрела типичная торговка с Охты — в бесформенном сером пальто, пахнущем печным дымом, замотанная шалью до самого подбородка. В тяжёлых валенках, которые делали походку похожей на перевалку медведицы. Пришлось надеть пару чулок, чтобы валенки, наконец, сели потуже.

В таком виде я могла стоять у любого забора часами, и ни один городовой не заподозрил бы

Софья, сияя, как именинный пирог, успела доложить, что план в действии: листовки разлетелись веером по всему околотку. Мы затаились в тени торговых рядов. Я пристроилась за штабелем пустых ящиков, изображая торговку, ожидающую подвоза товара. Николай устроился чуть дальше, прислонившись к стене трактира, с видом человека, у которого нет ни гроша, но есть много свободного времени.

— Смотри... — прошептала Софья, дёрнув меня за рукав. У того самого дома с «Бровастым» охранником произошло движение. Мальчишка-газетчик, виртуозно изображая крайнюю степень рассеянности, буквально сунул листовку в руки одному из мужиков у ворот. Тот лениво глянул на текст, потом вчитался... Его брови взлетели вверх. Он что-то крикнул товарищу и, ломая стройную очередь из телег, бросился внутрь дома. Минуты тянулись, как вечность. Я чувствовала, как валенки начинают нестерпимо жечь ноги, а сердце колотится где-то в гортани.

Наконец тяжелая калитка распахнулась. Из дома выскочили двое. Один, сухопарый, нервный, был одет в добротный, хоть и слегка помятый сюртук. Второй — плотный господин с хищным профилем. Они переговаривались на ходу, возбужденно жестикулируя. Первый сжимал в руках нашу листовку так, будто это был лотерейный билет на миллион. Они прыгнули в пролетку, стоявшую неподалёку.

— За ними! — скомандовала я Николаю одними губами. Коко, прихватив двоих друзей Евгения — крепких парней, чей вид не оставлял сомнений в их боевых навыках, мгновенно вскочил в заранее приготовленный легкий экипаж. Они тронулись следом, стараясь держаться на расстоянии двух-трёх повозок.

Евгений остался со мной. Он сбивчиво дышал, рука постоянно тянулась к боку, отчего я решила, что он был привычен к оружию.

— Лиза... если они их там заперли... если это ловушка... — прохрипел он.

— Тише, Евгений. Мы только что вскрыли их оборону жадностью. Если они правильно нас поняли, то сейчас они едут доложить об этой новости нашим «голубкам».

Я заметила, как Евгений прикрыл и снова открыл глаза, медленно вдыхая.

— Тогда почему я здесь?

— Потому что холодная голова сейчас у любого, чьи дети в безопасности. Нам нужно быть тут – это ключевое место, куда должны приехать Аглая и ее братец, — спокойно ответила я.

— Он не братец. Он кузен и её любовник. Как я выяснил недавно, с пристрастием допросив горничную жены, девку, приехавшую с ней из родительского дома. Мой сын – это его сын, Елизавета Платоновна. Дочь моя. Но я вырастил обоих и не позволю, чтобы хоть кто-то узнал об этом, - — сквозь зубы выдавил он, как только Софья отошла.

Я несколько минут стояла молча, замерев, как статуя. Софья же вернулась откуда-то, проявив чудеса хозяйственности: принесла два жестяных стакана с обжигающим чаем.

— Пей, сестрица. И вы, ваше благородие. День только начинается, а у меня предчувствие: к вечеру мы этих иродов за бороды притянем.

Я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу. Мы стояли на грязном рынке, замаскированные под нищих и торговцев. Но в этот момент я чувствовала себя странно. Не из-за внешнего вида. Мой заказчик и человек, с которым я прошла за неполный день больше, чем с кем-либо, открывался мне с совершенно новой стороны.

Весь день, проведённый на рынке, превратил мои ноги в два негнущихся столба, а пальцы рук, спрятанные в грубые варежки Марфутки, казались чужими. Евгений, закутанный в потрёпанный армяк, стоял на другом конце рыночной площади, делая вид, что выбирает вяленую воблу. Но его взгляд, острый и тяжёлый, неотрывно следил за домом с высоким забором.

Когда сумерки окончательно поглотили город, я поняла: пора. Ловушка была расставлена, листовки разлетелись, как искры от костра, и теперь мне нужно было сбросить личину нищенки, чтобы заняться второй частью плана.

Я домчалась до дома на извозчике, мечтая только о глотке горячего чая и легком пальто. Влетев в прихожую, я даже не успела скинуть промокшую, пахнущую дымом шаль, как наткнулась на немую сцену. В гостиной горели все свечи. Мой отец, Платон Сергеевич, сидел в кресле, прижимая платок к губам. Лицо было бледнее накрахмаленного воротничка. А напротив него, развалившись на диване с бокалом нашего лучшего хереса, сидел Аркадий. Мой «жених». Моё проклятие в лаковых сапогах.

— О боги! — Аркадий медленно поднялся, оглядывая меня с головы до ног. Его губы растянулись в глумливой усмешке. — Лизавета Платоновна, душа моя... Я знал, что издательское дело доводит до греха, но чтобы до маскарада? Вы выглядите как кухарка, которая только что украла казённый пирог и убегает от городового.

Отец дёрнулся, взглянул на мои валенки и несчастный тулупчик Марфутки, и в его глазах отразился такой коктейль из стыда и боли, что мне захотелось немедленно провалиться сквозь землю.

— Лиза... что это значит? Где ты была в таком виде? — его голос дрожал.

— Папа, сейчас не время для объяснений, — я начала стягивать промокший платок, чувствуя, как по шее потекли ледяные капли. — Аркадий Викторович, ваше присутствие здесь так же уместно, как соловей в морге. Уходите. У меня деловая встреча.

Аркадий гротескно расхохотался, отставив бокал.

— Встреча? О, я не сомневаюсь! В таком наряде только встречи под мостами назначать. Вы заигрались, Лиза. Эти ваши газетёнки, интриги, «акулы пера»... Вы забыли, кто содержит вас.

Отец предпринял слабую попытку заступиться, подняв руку:

— Аркадий, прошу вас, она просто напугана событиями дня...

— Помолчите! — Аркадий резко обернулся к хозяину дома, и в его голосе зазвенела сталь. — В ваших интересах сейчас вообще не открывать рта. Ваша долговая яма стала глубже, чем вы можете себе представить.

Я замерла, наполовину выпутавшись из рукава.

— О чем он говорит, папа?

Отец закрыл глаза, и я увидела, как его плечи поникли.

— Лиза... Аркадий Викторович сообщил... он перекупил все наши долги. Абсолютно все. У Сомова, у банкира Левина, даже векселя типографии. Теперь он наш единственный кредитор. До последнего гроша.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Силы, крохи которых ещё оставались, испарились. Я просто опустилась в кресло прямо в этом дурацком тулупе, выронив платок, который соскользнул с одного плеча и упал на паркет грязной кучей.

— Ну же, Лизавета, где ваша хвалёная дерзость? — Аркадий подошел почти вплотную, обдав меня своим запахом. — Мой основной долг, как мы и договаривались, ждёт до января. Но вот кредит,

Он снова хохотал — противно, лающе, упиваясь своей властью. Его лицо, обычно гладкое и холёное, сейчас казалось мне маской сатира.

— Значит так, — я медленно поднялась, чувствуя, как внутри закипает та самая ярость, которая когда-то заставляла олигархов бледнеть. — Послушай меня внимательно, Аркаша. Иди к черту. В это раз. Во-вторых, иди к черту дважды. А в-третьих, иди ты на... — я вовремя прикусила язык, вспомнив, что я в девятнадцатом веке, а не в офисе на Москва-Сити, но взгляд мой закончил фразу за меня.

Аркадий пунцовел на глазах. Его вены на шее вздулись, он задыхался от возмущения.

— Да как вы... Вы нищенка! Завтра же я пущу вас с молотка! Лично буду стоять и смотреть, как ваши станки увозят в металлолом! Вы сгниёте в долговой тюрьме, Лизавета! — Он вылетел из комнаты, едва не сорвав дверь с петель. Грохот входной двери эхом отозвался в пустом коридоре.

Отец тяжело, со свистом дышал, хватаясь за сердце. Я подбежала к нему, упав на колени перед его креслом.

— Папа! Тише, умоляю, тише. Смотри на меня. Он блефует. Мы не пропали.

— Как не пропали, Лиза? — простонал он. — Он разорит нас за два дня...

— Послушай! — я схватила его за холодные руки. — У нас уже есть четыре части нужной суммы. Завтра же, как только откроются банки, ты поедешь и оплатишь вторую часть долга. Это закроет самые опасные дыры. А остальное... я клянусь тебе, я наберу остальное.

Я вскочила, скинула валенки, натянула ботики и набросила на плечи своё пальто с меховым воротником. Глянув в зеркало, я увидела там не перепуганную дочку разорённого дворянина, а женщину, которой нечего терять.

—Ты мне веришь? — спросила я, внимательно наблюдая за отцом. Он отхлебнул из кружки чай, а Марфутка подала капли, которые он, не споря, выпил с ложечки.

— Мне больше некому верить, Лизанька. Последние месяцы показали, что жизнь может так круто измениться, что я не удивлюсь уже ничему!

— Оставайся дома и запри двери, мы с Софьей скоро вернёмся, — я подошла к отцу, присела на подлокотник кресла и обняла его.

За окном валил густой колючий снег. Фонари раскачивались от ветра, превращая тени в призраков. Но мне больше некого было бояться!

Глава 29

Мы с Евгением неслись в карете в сторону постоялого двора, который я заметила ещё тогда, когда ехала от графини Браницкой после обсуждения нашего дела с особняком, проигранным внуком.

Мой попутчик молчал. От него пахло рыночным дымом, жареным окороком и табаком. Плечо, затянутое в грубый армяк, казалось каменным. Когда мы свернули к постоялому двору «Гнутая подкова», нас уже ждал Николай. Он вынырнул из тени конюшни, раскрасневшийся от бега и азарта.

— Лиза! — зашептал он, подбегая к окну кареты. — Кузен Аглаи Николаевны, Вениамин, уже там. Зашел минут десять назад, злой как черт, постоянно оглядывается. Сидит в углу, ждет «тайного игрока» с деньгами.

Евгений рванулся было вон из кареты, но я перехватила его за ледяные пальцы.

— Стойте. Рано. Если вы сейчас ворвётесь туда без закона за спиной, он поднимет крик, что вы его преследуете. А охранники, явно приехавшие с ним, нам всё сорвут. Нам нужно официальное прикрытие. Евгений Александрович, оставайтесь здесь с Коко. Следите за входами. Я к графине Браницкой.

— К графине? Лиза, сейчас каждая минута... — начал он.

Но я перебила:

— У неё связи, которые нам недоступны. Без жандармов мы просто кучка заговорщиков. Ждите.

Карета рванула с места. Особняк графини Браницкой встретил меня яркими огнями. Графиня, увидев меня в растерзанном виде, с разметавшимися волосами и лихорадочным блеском в глазах, едва не выронила веер.

— Лизавета Платоновна! На вас лица нет! Что сталось? — она схватила меня за руки, ведя в малую гостиную.

— Графиня, милая, времени нет. Жизнь детей Евгения Александровича Шелестова под угрозой. Всё, что о нём говорят – неправда. Я знаю это точно, а вы… вы верите мне? Их выкрали. Мне нужны жандармы на постоялом дворе. Прямо сейчас. И не простые постовые, а те, кто имеет вес и чин. Умоляю вас, используйте своё влияние!

Браницкая, при всём своём светском легкомыслии, в критические моменты соображала быстро.

— Боже мой... Бедный Евгений! Постойте, у моих соседей по правую руку, Трубовых, как раз гостит старший сын, офицер особого поручения при жандармском управлении. Александр Николаевич. Я сейчас же пошлю мальчишку с запиской. Он авантюрист в душе, наслышан о вашей газете. А на днях сам признался, что уморительнее очерков «Грифона» ничего не читал. Да он полетит с вами на крыльях!

— Благодарю вас, графиня! Вы спасаете, возможно, не только репутацию человека, а живые души, — я почти бегом покинула её дом, чувствуя, как внутри разгорается упрямое пламя победы. Когда я вернулась к «Гнутой подкове», снег уже намёл приличные сугробы. У конюшен в глубокой тени я увидела семерых мужчин. Они стояли плотной группой, приглушённо переговариваясь. Шестеро из них были одеты в простое «людское» платье — торговцы, мастеровые, но прямая выправка выдавала в них офицеров, друзей Евгения. Сам Евгений стоял чуть впереди, вглядываясь в окна трактира. Николай, единственный, кто все ещё носил пальто, подошёл ко мне, едва я спрыгнула с подножки. Его глаза светились триумфом первооткрывателя.

— А дети? О них что-то… — начала я.

Но брат перебил меня:

— Лизонька, мы узнали всё! Те двое, что из дома на Сенной выехали, погнали в самый центр, к доходному дому на набережной Мойки. А мы, как ты видела, за ними. Один поднялся, пробыл там минут пять и вышел с какой-то бумагой. Мы на хвосте висели, как репей! Я рискнул: в парадную зашел, швейцару представился жандармом в тайном поиске вора.

— И что? — я затаила дыхание.

— Тот всё выложил! Сказал: приехали господа к даме с двумя детками. Описал Аглаю Николаевну и её «мужа» в точности. Мальчик и девочка. Но главное, там уже наш человек! Генерал Почечуев, как только я ему весточку через мальчишку кинул, лично приехал туда и с швейцаром сейчас в карты играет.

Я посмотрела на Евгения, подошедшего к нам и стоящего сейчас за спиной Коко. Он слышал этот отчёт уже во второй раз, но его лицо всё равно сводило судорогой ярости. Однако глаза немного потеплели.

— Николя, ты просто золото, а не человек, — выдохнула я. — Теперь осталось взять главного режиссера этого спектакля. Сюда сейчас приедет официальная подмога. Нам нужно зафиксировать поимку нашего «парализованного» Вениамина. Удивительно шустрый малый для человека, который, судя по врачебным справкам, полгода с кровати не в силах подняться.

В этот момент к постоялому двору, вздымая снежную пыль, подкатила тяжелая карета. Из неё вышли двое мужчин. Старший, лет тридцати, с аккуратными усиками и холодным пронзительным взглядом, поправил портупею. Младший был удивительно на него похож, но во взгляде читалось больше любопытства, чем служебного долга.

— Вы от графини Браницкой? — я шагнула навстречу, не дожидаясь реверансов.

— Совершенно верно, сударыня, — ответил старший, вежливо приподнимая шляпу. — Александр Николаевич, управление жандармерии. Графиня была весьма... убедительна в своей записке. Мне нужно понять, какова диспозиция. Нужна ли нам дополнительная рота или мы справимся своими силами?

— Мужчин у нас достаточно, — я указала на Евгения и его друзей. — А поймать нужно одного мерзавца, который сейчас сидит внутри и ждёт взятку за украденное имущество и подложные документы. Евгений Александрович введёт вас в курс дела, а после... после нам нужно, чтобы вы официально сопроводили нас в центр, к дому на Мойке. Там незаконно удерживают детей господина Шелестова.

Жандарм изумленно приподнял бровь, переводя взгляд с меня на Евгения. У младшего и вовсе вытянулось лицо.

— Позвольте... а вы... Елизавета Вторая? — вдруг спросил он, подаваясь вперед. — Та самая, что держит в страхе половину светских сплетников Петербурга?

Я невольно усмехнулась, несмотря на весь ужас ситуации.

— Да, я Елизавета. Но сегодня я скорее «случайный» свидетель обвинения.

— Наше почтение, Елизавета Платоновна! — Александр Николаевич коротко поклонился, и в его глазах блеснул огонек искреннего уважения. — Мы наслышаны о вашей деятельности. И о том, как изящно вы решили вопрос графини Браницкой. Министр… это, конечно, между нами… но он долго еще хлопал себя по бокам, приговаривая: «Как я сам до этого не додумался?».

— Спасибо за признание, господа, но давайте перейдём к важному... Сейчас нам нужно завершить начатое. Евгений Александрович, прошу.

Евгений кивнул жандармам и подошёл к нам, его лицо, наконец, стало спокойным. Они двинулись к дверям трактира, а я осталась на улице, глядя им вслед. До развязки оставались считанные минуты, и я знала: завтрашний номер газеты будет самым громким в истории этого города. Но сейчас меня волновало только одно — чтобы маленькая Катенька и Володя поскорее оказались в объятиях отца.

***

Коко сидел в карете напротив меня, раскрасневшийся, с горящими глазами, и постоянно поправлял воображаемый воротник. Он жестикулировал так энергично, что карета, казалось, раскачивалась в такт его восторгам.

— Лиза, ты видела?! Видела, как тот жандарм вытянулся, когда ты назвала свое имя? — он восторженно хмыкнул, ударив кулаком по ладони. — А как мы их окружили? Это же готовый сюжет для романа! «Тайный игрок и похищенные ангелы». Лизавета, ты гений! Если бы не твои листовки, мы бы до завтрашнего утра этот притон вычисляли. Я смотрела на брата, и на сердце разливалось чувство полного облегчения. Дети спасены. Репутация Евгения Александровича Шелестова теперь была вне подозрений — жандармы зафиксировали всё: и поддельные документы кузена, и тайный побег Аглаи. Но в тени этой радости, как холодная змея, шевелилось воспоминание о Столпянском.

Я вспомнила его издевательскую физиономию в нашей гостиной, глумливый смех и то, как я послала негодяя... далеко и надолго, используя весь лексический арсенал разъярённой москвички двадцать первого века.

Я знала, что за дверью ставшего родным дома нас ждет финансовая катастрофа. Кредиты выкуплены, векселя в руках врага, а срок — «пара дней». Я взглянула на сияющего Николая и решила промолчать. Пусть этот мальчик побудет победителем ещё хотя бы один час. Он ехал в этом экипаже героем, и я не имела права обрушивать на него пыльную тяжесть наших долгов прямо сейчас.

— Ты молодец, Коко. Без тебя я бы не вошла в тот дом, — мягко сказала я, коснувшись его руки.

Дома нас встретил отец. Платон Сергеевич стоял в холле, опираясь на трость. Его лицо было серым от усталости, но глаза лихорадочно блестели. Я быстро моргнула ему, едва заметно качнув головой, мол, Коко ничего не знает, молчи. Отец понял мгновенно. Его губы тронула грустная, понимающая улыбка, которая терзала мне сердце острее когтей хищника.

Николай, не раздеваясь, принялся расписывать события вечера. Софья, прибежавшая на шум, всплёскивала руками. Марфутка застыла в дверях с открытым ртом. Но потом вспомнила, что никто сегодня не то что не ужинал, но даже не обедал, хлопнула себя по бокам и побежала накрывать.

История обросла подробностями: кареты летели, как птицы, жандармы сверкали эполетами, а преступники дрожали от одного взгляда мужественных спасателей. В разгар этого вдохновенного монолога в дверь постучали. Я вздрогнула.

На пороге возник генерал Почечуев. Впервые я была ему рада. И впервые увидела его не как забавного старика, а как человека дела. Мундир застёгнут на все пуговицы, осанка, будто лом проглотил, в глазах холодная сталь. Я поймала себя на мысли, что впервые искренне его уважаю.

— Простите за столь поздний визит, — пробасил он, проходя в залу. — Но дело завершено по всем канонам чести. Шелестов, при поддержке управления, лично выставил дверь в той квартире на Мойке, где я имел честь держать оборону. Видели бы вы его, Лизавета Платоновна! Он настоящий лев. Вынес детей на руках, укутав в свою шинель... Мальчик даже не проснулся, а девочка только спросила, привез ли папа конфет.

— Слава Богу, — выдохнула я, опускаясь в кресло. — А что же Аглая Николаевна? Она тоже отправилась домой к мужу? — вопрос вырвался сам собой, и я тут же пожалела о нем. Генерал замолчал, поправляя перчатку, и в комнате повисла тяжёлая тишина.

— Нет, что вы, душа моя... Какое «домой»? После такого скандала и подлога... До официального разбирательства и решения Синода о разводе она отправлена под домашний арест в дом своего близкого родственника и поручителя. К дядюшке... Кстати… к

Я застыла. Мир вокруг на мгновение схлопнулся до размеров этой маленькой гостиной.

— Вот это поворот, — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает новая холодная и расчетливая ярость. — Значит, все крысы собрались в одной норе.

Глава 30

Утро выдалось пасмурным, типично петербургским: серое небо, затянутое тучами, из которых валили такие крупные снежинки, что дом напротив было почти не разглядеть.

За завтраком я сидела, подперев подбородок рукой, и наблюдала, как отец рассеянно крошит сухарь в блюдце. Его пальцы подрагивали — вчерашний визит «благодетеля» не прошел бесследно.

— Папа, — мягко, но настойчиво начала я, прерывая тишину, — нам нужно немедленно, вот буквально до полудня, передать Столпянскому ту сумму, которую он вчера так картинно предъявил, как «выкупленный долг». У нас есть эти деньги благодаря второй части выплаты за особняк. Мы закроем эту амбразуру сегодня, а с остальным... с остальным я что-нибудь придумаю. До января ещё два месяца. А за это время, как говорится, или осёл сдохнет, или.... Я предпочитаю первый вариант.

Отец поднял на меня затуманенный взгляд.

— Лиза, ты не понимаешь... Аркадий не просто хочет денег. Он хочет власти. Вчера он намекал, что выкинет наши станки на мостовую, если мы не будем «благоразумны».

Я замерла с ложечкой в руке.

— Кстати об этом. Объясни мне юридическую сторону вопроса. Что значит «выкинет станки»? Разве типография не наша?

Отец тяжело вздохнул, и этот звук был полон векового дворянского неумения вести дела.

— Видишь ли, душа моя... Станки, те самые немецкие, с литыми станинами, принадлежат нашей семье, они выкуплены ещё твоим дедом. А вот само здание, эти четыре каменных стены и крыша в переулке у Сенной... они полностью принадлежат Столпянскому. Мы арендуем их за символическую плату, которая была частью нашего... кхм... родственного соглашения.

Я прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови. Ах ты, старый жук! Место у типографии было идеальным: проходное, обжитое, с налаженной логистикой разносчиков. Если Аркадий выставит нас вон, перевозка станков, их наладка на новом месте и поиск помещения сожрут не только время, но и те жалкие крохи капитала, что у нас остались.

— А газета? Название? Оно тоже его? — спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг.

— Нет, тут ситуация иная. В газете у нас равные доли. Моя доля — интеллектуальный капитал: редактура, связи в литературных кругах, формирование повестки. Его доля — сугубо финансовая. Он вложил первоначальный взнос в развитие и бумагу.

— Я решительно не понимаю, что здесь происходит! — вдруг раздалось от дверного проема.

Мы с отцом синхронно вздрогнули. В дверях стоял Коко. Он выглядел как человек, который только что узнал, что его любимая лошадь на самом деле — перекрашенный осел. Вчерашний герой, спасший детей Шелестова, ещё пребывал в эйфории победы. А реальность ударила по нему наотмашь. — О чем вы шепчетесь? Что снова учудил Столпянский? Мы же вчера... мы же победили! — он переводил взгляд с меня на отца.

Я вздохнула и жестом пригласила его к столу. Пришлось вкратце, опуская мои нецензурные тирады, пересказать вчерашний вечерний визит Аркадия. По мере моего рассказа лицо Николая менялось: от недоумения к ярости, а затем к какой-то взрослой, нехарактерной для него сосредоточенности.

— То есть, пока я боролся за правду и честь хорошего человека на постоялом дворе, этот... слизняк пришёл сюда угрожать моему отцу и сестре? — голос Коко стал низким.

— Именно так, братец. Поэтому нам нужно начинать шевелиться поактивнее. Знаешь ли, волка ноги кормят, а журналиста — сплетни и эксклюзивы. Завтрак окончен. Вчера мы работали на репутацию, а сегодня начинаем работать на выживание рода.

— Понял, мой генерал! — пытаясь говорить шутливо, но с горькой складкой у рта, отозвался Коко и залпом допил остывший чай. — Тогда я исчезну сейчас на пару часов. Есть у меня одно дело... личное. А после – весь твой, сестрица. И буду готов нести нашей семье исключительно пользу!

Я иронично вскинула бровь.

— Уж не отдохнуть ли ты собрался от своих «информационных» клубов и вечеринок, где ты так самоотверженно трудишься, подслушивая сплетни и новости? Или нашёл новую музу среди балерин?

Николай не ответил. Он лишь загадочно улыбнулся, чмокнул меня в щеку и вылетел из столовой, напевая себе под нос какой-то бравурный марш. Что-то в его поведении было странным, но у меня не было времени на разгадки: Софья уже стояла в дверях, нетерпеливо теребя завязки капора. Пора было в типографию.

В нашем маленьком офисе, пропитанном запахом свинца и жареных каштанов - Фомич опять разложил их на печке, нас ждала стопка писем. Большинство были счетами или гневными отповедями от цензоров, но одно письмо привлекло мое внимание. Конверт был из плотной дорогой веленевой бумаги, но адрес написан торопливо, почти небрежно.

«Елизавете Платоновне. Прошу о помощи в деле чести, которое не терпит огласки, но требует вашего пера. Буду ждать ответа по адресу: набережная Мойки, дом 12, квартира 4. С надеждой, поручик С.».

— Ого, — протянула я. — Поручик С. звучит как начало хорошего скандала. Софья, пиши ответ: ждем вас в типографии сегодня в пять.

Поскольку Коко испарился, а Софья с головой ушла в описание вчерашних подвигов, конечно, без имен, но с такими намеками, что весь Петербург узнает в герое Шелестова, мне пришлось самой выйти на улицу, чтобы поймать мальчишку-рассыльного. Выйдя из подворотни, я нос к носу столкнулась с картиной, которая в моем родном двадцать первом веке вызвала бы немедленный звонок в полицию.

Трое парней лет пятнадцати, рослых и злых, с остервенением мутузили четвертого, щуплого юнца в рваном пальтишке. Тот сжался в комок, прикрывая голову руками, и лишь глухо стонал под градом ударов.

— А ну разошлись! — крикнула я своим командным голосом, тем самым, которым я когда-то строила нерадивых дизайнеров в редакции. — Разойдись, кому говорю, а то сейчас городового кликну!

Подростки обернулись. Увидев даму в приличном платье, но с лицом, не обещающим ничего хорошего, они все трое одновременно плюнули, обменялись хищными взглядами и нехотя растворились в туманном переулке. Я подошла к избитому. Тот попытался встать, но покачнулся. Лицо парнишки было похоже на сырой бифштекс, глаз заплыл, из разбитой губы сочилась кровь.

— Пойдём-ка со мной, горе луковое, — я взяла страдальца за локоть. Он дёрнулся, дико озираясь. — Не бойся,

В типографии Фомич, ворча что-то о «приюте для сирых и убогих», принялся за дело. Он смочил тряпицу в холодной воде, достал какую-то вонючую мазь и начал методично оттирать грязь и кровь с лица паренька.

— Это малолетние бандиты, Лизавета Платоновна, — пояснил Фомич, качая головой. — Их тут целые стаи бродят. Делят территорию, проверяют, кто чей кусок хлеба у собора перехватил. Видимо, этот парень не на ту улицу забрел. Я отдала Фомичу письмо для «поручика С.», чтобы он нашел надёжного человека для отправки, а сама села напротив юнца.

— Как зовут тебя? — спросила я, ставя перед ним кружку горячего чая.

— Мишкой кличут... — прошелестел он, жадно хватаясь за кружку. — Вы, барыня, не серчайте. Я не вор. Я просто... я письмо одно нёс, а они решили, что в сумке деньги.

— Рассказывай, Мишка. Что за стаи такие? Почему вы дерётесь? Парень вздохнул, и в его единственном видящем глазу отразилась такая тоска, которой не место в пятнадцать лет.

— А куда нам деться, барыня? Большинство из нас — сироты подзаборные. У кого мамка от чахотки преставилась, у кого папка на каторге сгнил. Собираемся мы стайками: не так страшно и теплее не в одиночку. У каждой «артели» свой квартал. На Сенной — одни, у Гостиного двора — другие. Мы новости разносим, поручения мелкие исполняем, иногда — чего греха таить — карманы чистим, если совсем припрёт. А те, что меня били... это «ворысенские». Они не любят, когда кто-то со стороны их хлеб отбивает. Я же просто хотел в вашу газету наняться, слышал, вы платите честно...

Мишка замолчал, уставившись в пол. Его история была типичной для этого города — города контрастов, где под золочёными шпилями в гнилых подвалах росли тысячи таких «Мишек», лишённых имён, будущего и надежды. Я посмотрела на дрожащие руки бедолаги и вдруг поняла: вот она, моя новая армия. Если правильно поставить дело и научить парнишек вместо воровства слушать и смотреть — это получше любого информатора. Никто же на них внимания не обращает. Мои глаза и уши будут на каждой улице, в каждом переулке, где не проедет карета жандарма, но прошмыгнёт такой вот юркий паренёк.

— Значит так, Мишка, — я хлопнула ладонью по столу. — С сегодняшнего дня ты работаешь на меня. Фомич выдаст тебе чистый картуз и теплую куртку из запасов. Твоя задача — собрать мне десять самых надёжных, самых шустрых ребят, кто знает каждый чердак в этом районе. Вы будете моими «глашатаями». Будете знать всё: кто к кому приехал, кто что продал, о чём шепчутся в подворотнях. Идет?

Мишка посмотрел на меня так, будто я предложила ему стать наследным принцем. В его взгляде вспыхнула такая преданность, что мне стало немного не по себе.

— Идёт, барыня! Клянусь, мы для вас горы свернем!

— А жить будете… — вот тут была заминка… можно было их, конечно, домой привести, но ведь они не будут смирно сидеть у рояля… — Решим с жильем, Мишанька. А вот с этими лучше не связывайся. Говори, что на газету работаешь, — я улыбнулась.

День только начинался, и у меня впереди была встреча с таинственным поручиком, выплата долга мерзавцу и создание небольшой детской армии разведчиков.

Глава 31

Было ещё далеко до назначенных пяти часов. Фомич только-только заправил свежую краску в машину. А я пыталась составить опись имущества на случай «великого переселения» от Столпянского, когда дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее снаружи кто-то решил использовать таран.

Влетел поручик. Молоденький, тонкий, как камышинка, в мундире, сидевшем на нём безупречно, но сейчас кажущимся помятым от внутренней бури. Он не просто вошёл — он прибежал, тяжело дыша и комкая в руках перчатку. Следом за ним бежал извозчик или его денщик с шинелью.

— Лизавета Платоновна! Умоляю, вы — моя последняя надежда! — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Я... я в бездне. Я пропал!

Я жестом велела Фомичу не обращать внимания, хотя тот уже навострил свои чуткие уши. Пригласив гостя в свой кабинет, усадила в кресло, попросив говорить потише.

Поручик — фамилия его была Соколов — начал рассказывать, захлебываясь словами. История была классической для этого века: в офицерском собрании парочка заезжих бретёров позволила себе сальные шуточки о некоей даме, имя которой он, как истинный рыцарь, отказался называть.

Наш герой, решив, что молчать — значит соучаствовать в подлости, попытался прервать их, призвав к благородству. Но куда там! Опытные провокаторы довели его до белого каления, осыпали оскорблениями, и всё закончилось тем, чего Соколов боялся больше всего на свете — вызовом.

— И теперь... — он закрыл лицо руками. — Теперь они говорят, что я испугался. Что я трус! Потому что я замялся, когда дело дошло до назначения места. А я не смерти боюсь, Лизавета Платоновна! Я матери боюсь... она не переживёт, если меня разжалуют или убьют. Но позор... позор хуже пули!

Я лихорадочно пыталась вытащить из глубин своей памяти знания об эпохе. Пятидесятый год девятнадцатого века год. Николай I у власти. Дуэли... Что там было в учебниках? Ах да, «Дуэльный кодекс» и суровые указы.

— Послушайте, Соколов, — я подалась вперёд, стараясь придать голосу авторитетность. — А вы помните, что говорит об этом закон? Император, кажется, не очень жалует любителей пострелять друг в друга?

Поручик горько ухмыльнулся и пустился в объяснения, которые в двадцать первом веке назвали бы «кратким юридическим ликбезом».

Оказалось, что в текущем 1850-м ситуация была шизофренической: официально поединок — тяжкое преступление, за которое светят Кавказ, лишение дворянства или крепость. Но неофициально... о, неофициально офицер, не принявший вызов или не защитивший честь, превращался в живой труп. Из полка выживали, руки не подавали, двери закрывали.

— Улаживать всё миром должны секунданты, — шептал он, — но эти псы... они не пойдут на мир. Им нужна кровь или мой позор. Умоляю, помогите! Только никому... если кто узнает, что я пришел к женщине просить совета в делах чести, мне конец.

Я смотрела на него. Поручик сидел, вцепившись в подлокотники, его правая нога мелко-мелко дрожала. Пятка с ритмичным стуком «тюк-тюк-тюк» ударяла по паркету. Это было так трогательно и нелепо в своей искренности, что я не выдержала.

—Соколов, перестаньте дырявить мой пол этой

— Посмотрите на меня. Вы живы, целы и у вас есть я. А значит, мы что-нибудь придумаем. Ну же, улыбнитесь! Иначе я решу, что спасаю не храброго офицера, а испуганного гимназиста.

Он неуверенно растянул губы в улыбке, а потом и вовсе коротко хохотнул. Напряжение чуть спало, но тут встал вопрос, который жёг мне язык. Мы со Столпянским на ножах, денег едва хватает на краску и жалованье Фомичу...

— Понимаете, поручик... — начала я, мучительно подбирая слова, чтобы не выглядеть меркантильной акулой. — Ваши дела чести — вещь высокая, но наши дела земные требуют... ресурсов.

Соколов, кажется, обладал завидной эмпатией. Или просто увидел мой взгляд на пустую кассу.

— Лизавета Платоновна! Любую сумму! Дядюшка прислал мне содержание, я оплачу всё, что запросите. Только спасите имя!

Я прикусила губу. Драть деньги с этого восторженного юноши было совестно. И тут в голове щелкнуло. Те самые мальчишки с Сенной. Десяток сирот, которых я обещала пристроить.

— Деньги — это хорошо, — медленно проговорила я. — Но есть вещи важнее. У вас нет на примете места, где можно было бы поселить десяток сорванцов? Чистое, теплое помещение, где бы их не гоняли жандармы?

Соколов замотал было головой, но вдруг хлопнул себя ладонью по лбу так, что кивер на столе подпрыгнул.

— Есть! У дядюшки же средней руки доходный дом с меблированными комнатами. Не хоромы, конечно, да и в получасе пешком отсюда, тем не менее там чисто и прилично. И там вечно пустует одна большая зала в мезонине, её всё никак не отремонтируют. Я там иногда останавливаюсь, когда живу не в полку. И сейчас я там на пару дней. Дядя меня и заставил вам написать: он ваш большой поклонник после статьи о реформе богаделен! Если я скажу, что это для вашей... гм... благотворительной миссии, он и слушать об оплате не станет.

Весь остаток дня я провела в раздумьях. У нас было жилье для маленькой армии новобранцев, но у нас не было плана. Как спасти Соколова от дуэли, не делая его трусом? К вечеру у меня уже голова шла кругом.

Когда в типографию вернулся Мишка, мой верный связной из мира трущоб, то застал меня в состоянии глубокой меланхолии.

— Хозяйка, чего смурная? — вытер нос тыльной стороной ладони новый работник. — Я парней нашёл. Шесть человек — кремень: за вас в огонь и в воду. Еще четверых доберу, надо только присмотреться, абы кого в наше дело нельзя.

— Ох, Мишаня, — вздохнула я. — Парни — это чудесно. Жилье для вас я, кажется, тоже нашла?

— Прямо дом? Наш будет? — глаза его вспыхнули таким огнем, что я запереживала даже, может, комната в доходном доме его не устроит?

— Ну, не совсем дом. Ладно, умерь аппетиты. Хотеть, конечно, надо сразу много, но у нас, “Шарик”, денег нет! Пока! И чтобы у вас была хотя бы комната, мне нужно чудо другого порядка. Нужно одного очень честного, но очень напуганного человека превратить в героя. Да так, чтобы ни у одной собаки в Питере сомнений не осталось.

Мишка хмыкнул, привалившись к косяку.

— Героя, значится? Да это ж проще пареной репы, Лизавета Платоновна. У нас за городом дед живет, у него медовая пасека. А конь у него Огниво. Видали бы вы того жеребца! Лошадь умнее генерала. Никогда на человека не наступит. Мы летом забавы ради гоняли: двое в телеге летят на третьего, который на дороге лежит. Огниво в последнюю секунду, когда уже кажется — всё, копыта в грудь, — отворачивает так чисто, что и пыль не долетит. Телегу уводит ювелирно!

Я в ужасе всплеснула руками.

— Миша, это же смертоубийство! Никаких детей под телеги!

— Да кто ж детей-то класть станет? — Мишка азартно блеснул глазами. — Нужно спасение. Красивое! Чтобы дама... какая-нибудь в кружевах, кисейная такая барышня, с пацанёнком маленьким дорогу переходила. А тут телега несется! Лошадь на дыбы, щепа летит! И наш герой из толпы — хоп! Коня за узду, собой прикрывает, ребёнка из-под копыт выхватывает! Весь город завтра только об этом и говорить будет. Песня, а не сцена!

Я посмотрела на Мишку внимательно. В его глазах плясали бесенята режиссера-постановщика.

— А знаешь что, Мишаня... у тебя определённо есть вкус к драматическому искусству.

— То-то и оно! — самодовольно ответил он. — Можем Огниво на рынок пригнать, покажем класс.

— Хорошо. Посмотрим на твоего Огниво. Но дамой в кружеве, — я рассмеялась, представляя себя в этой роли, — буду я сама. Своей жизнью рисковать не дам никому. Заодно и проверим, насколько этот твой спаситель готов бросаться под копыта. Если что, как говорится: «Умру за дело чести!».

— Договорились, — Мишка довольно кивнул. — Значит, и жилье у нас теперь будет, и газета про подвиг напишет?

Я посмотрела на пачку свежих газет, на Софью, которая строчила статью в углу, и на Николая, как раз заглянувшего в дверь, подозрительно весело насвистывая под нос.

— Будет, Мишаня. И жилье, и подвиг.

Вечером, когда я сидела в глубоком кресле, вытянув гудящие ноги к камину, Марфутка внесла на подносе конверт из плотной бумаги. Судя по сломанному сургучу и лёгкой небрежности в линиях, письмо доставляли спешно.

— От кого это, Лиза? — Софья подняла голову от корректуры завтрашнего номера, потирая затекшую шею.

Я вскрыла конверт. Знакомый, летящий, но на этот раз удивительно твёрдый почерк Евгения Александровича Шелестова.

— Слушай, — я начала читать вслух, чувствуя, как внутри разливается тихая радость.

— «Дорогая Лизавета Платоновна! Пишу вам из усадьбы тетушки. Марья Степановна приняла нас с детьми так, будто мы вернулись с войны. Катенька и Володя, наконец, спят спокойно, не вздрагивая от каждого стука. Моя репутация... Благодаря вашему вмешательству и документам, изъятым у "кузена", управление жандармерии официально признало меня пострадавшей стороной. Впереди тяжёлый бракоразводный процесс, и долги матери моих детей всё ещё висят на мне, но это — вода... Всё это смываемо и поправимо, пока дети со мной.».

Я сделала паузу, увидев, как внизу страницы строчки стали чуть более неровными, словно рука пишущего дрогнула.

— «И ещё... — продолжила я тише. — Я был бы бесконечно счастлив увидеть вас снова. Если... если ваш жених, господин Столпянский, не найдёт в этом ничего предосудительного для вашей чести, я бы просил

В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров. Софья отложила перо и смотрела на меня с нескрываемым опасением.

— И правда, Лиза... что скажет Аркадий на это? — её голос прозвучал почти шёпотом. — Он и так после произошедшего в бешенстве. А тут Шелестов. Я хмыкнула, чувствуя, как внутри просыпается та самая дерзкая девчонка из двадцать первого века, которая не привыкла спрашивать разрешения на прогулки.

— Ничего себе «не будет против»! Да Аркадия «кондрашка» хватит в ту же секунду, как он узнает, что я пью кофе с человеком, которого он мечтал видеть в долговой яме. Представь картину: его племянница Аглая официально признана непутёвой женой, её любовник-мошенник под арестом, а я — та, что вывела их на чистую воду — гуляю под ручку с «жертвой».

— Да, нехорошее стечение обстоятельств для Аркадия Викторовича, — вздохнула Софья, кусая губы. — Он ведь считает, что мы у него в кулаке.

— А по мне, так идеальное! — я решительно отбросила письмо на стол. — Нам не просто надо идти, нам нужно сделать это максимально публично. Соня, завтра утром отправь в усадьбу Марьи Степановны записку. Назначим встречу в четверг, сразу после обеда. И не где-нибудь в укромном парке, а в кофейне «Норд», прямо напротив нашей типографии.

Софья охнула, всплеснув руками:

— Лиза, помилуй! Там же окна типографии выходят на вход! Там все на виду! Любой разносчик газет доложит Аркадию через пять минут!

— Именно! — я победно улыбнулась. — Пусть этот жук лопнет от собственного яда. Положенную и нагло затребованную им часть долга батюшка вернул. Бумаги у нас на руках. До января у нас официальное перемирие, и он не имеет права запрещать мне дышать одним воздухом с приличными людьми. Пора показать нашему кредитору, что на каждую его угрозу у нас найдётся своя контратака.

Я подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу. План созревал ясный и дерзкий. Если уж играть ва-банк, так под взглядами всего Петербурга.

Глава 32

Эта история обещала стать либо триумфом пиара девятнадцатого века, либо самым нелепым способом самоубийства в истории журналистики.

Когда я изложила план поручику Соколову, тот побледнел настолько, что слился цветом с накрахмаленным воротничком.

— Лизавета Платоновна... вы хотите, чтобы я спас вас из-под копыт взбесившейся лошади? На глазу у всего Сенного рынка? В десять утра?! — его голос сорвался на фальцет.

— Именно в десять, Соколов. Это час пик для сплетен и покупок. К этому времени там будет идеальная концентрация праздной публики и торговок с лужёными глотками, которые разнесут весть о вашем героизме быстрее, чем телеграф, — я невозмутимо поправила кружевную манжету. — Конь по кличке Огниво уже ангажирован. Мои «пострелята», как я называю своих будущих разносчиков, проинструктированы. Главное — вы не должны стоять с лицом приговоренного к казни. Вы — герой. Вы — молния. Вы — олицетворение гвардейской отваги, ясно?

Николая, слушающего мой энергичный монолог, душил демонический хохот. Он сползал по дивану, вытирая слезы рукавом.

— Лиза, умоляю, позволь мне продавать билеты на это представление! «Смертельный номер: Редакторша против рысака! В главной роли — несчастный поручик и лошадь-филантроп!»!

— Замолчи, Николя! — прикрикнула я, едва сдерживая улыбку. — Твоя задача не билеты продавать, а доставить на рынок генерала Почечуева. Пригласи его на «мужской разговор» или на прогулку, скажи, что там продают лучшие анисовые калачи в империи. Мне нужен свидетель с эполетами. Его слово в клубах — это печать на граните. Он, конечно, потом приврёт, что лично выхватил меня из пасти смерти, но пускай. Главное, я сама опишу эту сцену в газете так, что у читателей сердце зайдётся.

Поручик нервно уточнил:

— А генерал... он будет знать, что это... ну... спектакль?

— Боже упаси! — я всплеснула руками. — Он должен верить в происходящее свято. Только тогда его пафос будет натуральным. Когда Соколов, пошатываясь от избытка ответственности, отбыл, Николай вдруг посерьезнел:

— Слушай, Лиза... А если он струсит? Если встанет соляным столбом перед несущейся пролёткой и лежащей на дороге женщиной? Ему тогда уже ни в одном полку не отмыться. Ты понимаешь риск?

Я вздохнула, глядя в окно на сгущающиеся сумерки: — Ну... он утверждал, что отважен и смел, как лев… а нам…тогда нам снова придётся искать жилье для твоих десяти мальчишек, Коко. Потому что дядюшка-отельер нам комнату за такой провал точно не подгонит.

— Что значит «твоих»? — испуганно спросил братец.

— А то и значит, что теперь это твоя армия, и ты будешь учить их искать, слушать и нести информацию в наше логово! Ну не мне же заниматься мальчиками? Вам это сподручнее!

Утро четверга встретило нас бодрящим морозцем. Сенной рынок гудел, как разворошённый улей. Запах сена, мороженой рыбы и дёгтя смешивался в ядрёный коктейль. Я стояла у края мостовой, кутаясь в шаль, и во все глаза высматривала Огниво. И вот началось.

Издалека послышался топот и крики: «Берегись! Осади! Взбесилась!»! Огниво, великолепный рыжий мерин с добрыми глазами философа, нёсся по улице, делая вид, что он — стихийное бедствие. За ним подпрыгивала пустая телега, в которой, пригнувшись, сидел Мишка, виртуозно управляя вожжами так, чтобы казалось, будто лошадь его не слушается. Я глубоко вздохнула: надеюсь, это мой не последний вдох в этом теле. Выбрав момент, когда толпа ахнула, «случайно» споткнулась и упала прямо на траекторию движения.

— Ах! Помогите! — закричала я, стараясь, чтобы мой голос звучал мелодраматично, но не фальшиво. Толпа замерла. Огромная рыжая морда Огниво приближалась. Я видела, как он косит на меня глазом, словно говоря: «Не бойся, барыня, я в курсе манёвра!».

В пяти метрах от меня стоял Почечуев с разинутым ртом, оцепенев от неожиданности. И тут, словно сошедший с агитационного плаката, в кадр влетел Соколов.

Он прыгнул вперед с такой прытью, будто за ним гнался сам чёрт. Схватив меня в охапку, он буквально откинул нас обоих в сторону, в мягкий сугроб у лотка с мочёными яблоками. Огниво, как и обещал Мишка, в последнюю секунду элегантно вильнул, пронося телегу в дюйме от наших ног, и умчался дальше, к набережной, где его уже ждала порция овса и хозяин с лишней десяткой в кармане.

На рынке воцарилась тишина, а затем грянул такой рев, что у меня заложило уши.

— Мо-ло-дец! Герой! Спас барыню! — вопили торговки. Почечуев,

— Поручик! Ей-богу, это было... это было великолепно! Такая быстрота! Такая решимость! Вы — гордость полка! — задыхаясь, трубил генерал, привлекая все больше и больше внимания.

Женщины охали, прижимая руки к груди, а проходившие мимо и застывшие в потрясении жандармы орали:

— Качай его, качай!

Я сидела в сугробе, прижимая руку к груди и делая вид, что нахожусь в глубочайшем шоке, что было почти правдой — снег забился мне прямо за шиворот.

Соколов, отказавшийся от подбрасываний его щуплого и всё ещё трясущегося от страха туловища, тяжело дыша, помогал мне подняться. Его руки мелко и часто тряслись, а лицо сияло. Он больше не был «трусом». Он был кумиром Сенной площади.

— Благодарю вас, господин офицер, — прошептала я, кокетливо поправляя сбившуюся шляпку. — Вы подарили мне жизнь, — слёзы от попавшего в глаза снега делали мой образ донельзя ранимым и, как сказал Мишаня: «кисейным».

В тот момент я подумала, что это уже второй офицер с птичьей фамилией, которого я спасла. И решила называть спасение офицеров с любой фамилией «спасением птиц».

Толпа ликовала, Почечуев уже вовсю рассказывал случайным прохожим, как он «чуть было сам не бросился, но юный герой опередил». А я краем глаза увидела Николая. Тот стоял за спинами жандармов и прижимал платок к лицу, содрогаясь от беззвучного смеха.

Все получилось. Репутация Соколова зацементирована, комната для мальчиков в кармане, а в завтрашнем номере «Светского Петербурга» будет такая передовица, что паренёк еще пару лет будет купаться в лучах славы. А мои бездомные пацаны — в тёплой ванне доходного дома.

Эту сцену следовало запечатлеть в веках, но я была слишком занята тем, что пыталась вернуть лёгким способность дышать, а коленям не дрожать, как у бабки в лихорадке. Крики торговок «Спасли! Матушки, спасли красавицу!» эхом отражались от облупленных стен доходных домов.

Я стояла, опираясь на сильную руку запыхавшегося Соколова, и методично отряхивала подол своего многострадального платья. Сердце колотилось в рёбра, как пойманная птица.

«Огниво, ты заслужил лучший овес в этой империи.», — пронеслось в голове, пока я натягивала на лицо маску благородного потрясения.

— Вы... вы как, Лизавета Платоновна? — хрипел поручик, чей мундир теперь был украшен живописными пятнами из снега и грязи мостовой.

— Я в порядке, герой, — шепнула я ему, едва заметно подмигнув. — Стой ровно, на тебя смотрит вся площадь. Улыбайся, но с достоинством и скромностью!

В этот момент, когда толпа начала смыкаться вокруг нас, желая коснуться подола «чудом спасённой» или обслюнявить руку «храброго офицера», сквозь плотное кольцо зевак протиснулся юноша. Он выглядел совершенно инородным телом в этой рыночной кутерьме. Лет восемнадцати, не больше. В дорогом суконном пальто, которое явно шил хороший портной, но наспех наброшенном на плечи.

Его каштановые вихры выбились из-под цилиндра, а галстук был завязан так криво, словно его пытались завязать впервые. Но больше всего меня поразили его глаза — расширенные, испуганные, с какой-то лихорадочной глубиной. Он дышал так тяжело, будто пробежал марафон по пересеченной местности. Он резко схватил меня за локоть. Соколов было дёрнулся, чтобы оттолкнуть наглеца, но я остановила его жестом.

Юноша ничего не сказал. Он лишь сунул мне в ладонь узкий плотный конверт из дорогой бумаги, запечатанный темным воском без оттиска.

— Прочтите... молю, только когда будете одна, — выдохнул он. Его голос сорвался, превратившись в едва слышный шелест. — Жизнь... не только моя...

Я коснулась пальцами холодного конверта, чувствуя, как от него исходит почти физическое ощущение тревоги. Прежде чем я успела спросить хотя бы имя, парень отшатнулся, словно испугавшись собственной смелости. Он нырнул в толпу, которая тут же сомкнулась за его спиной, поглотив съехавший набекрень цилиндр и сутулые плечи.

— Кто это был? — Николай, наконец пробившийся ко мне сквозь восторженных баб, подозрительно прищурился.

— Очередной поклонник моего таланта попадать в неприятности, — сухо ответила я, быстро пряча письмо в глубокий карман пальто. — Помоги мне сесть в карету, Коко. Мне нужно домой, пока этот праздник народного ликования не превратился в свалку.

Я почти запрыгнула в экипаж, чувствуя спиной жгучий интерес толпы и тяжесть таинственного послания в кармане. Карета дёрнулась и покатила прочь, а я смотрела в окно на удаляющийся рынок и радовалась, что жизнь преподносит мне только хорошие знакомства.

О письме я забыла моментально!

Глава 33

После спектакля на Сенном, где я едва не рассталась с жизнью ради репутации поручика и, признаться, ради бесплатного постоя для моих сорванцов, мне пришлось спешно приводить себя в божеский вид. Фомич, глядя на моё перепачканное пальто, только крякнул, подавая кувшин с теплой водой.

— Лизавета Платоновна, вы бы поберегли себя, — пробурчал он. — На рынке говорят, конь-то был сущий демон, искры из глаз!

Я лишь усмехнулась, оттирая пятно со щеки. С Огниво мы договорились заранее, но публику не переубедишь: в их глазах я была хрупкой жертвой, а Соколов — античным героем. Спустя полчаса, сменив платье на строгое темно-синее, которое так шло к моим глазам, я вошла в кофейню «Норд».

Евгений уже ждал. Он сидел у окна, залитого бледным солнцем, и в кои-то веки на его лице не было той мучительной маски долга и тревоги. Боже, как он был хорош! Одетый с иголочки, в безупречном сюртуке, он поднялся мне навстречу. Впервые я увидела широкую улыбку — настоящую, открытую, от которой в уголках глаз собирались лучистые морщинки.

— Лизавета Платоновна, — он коснулся моей руки, и по коже пробежал электрический разряд, который я постаралась скрыть за светским кивком. — Я боялся, что вы не придёте после утреннего... происшествия. Город уже гудит!

Софья, следовавшая за мной тенью, тактично пристроилась скраю нашего столика. Она тут же вынула блокнот и карандаш, делая вид, что погружена в дела государственные важности, хотя я готова была поклясться: она ловит каждое слово. Евгений развернулся к официанту с такой энергией, будто хотел скупить всё заведение.

— Кофе, горячий шоколад для дам, круассаны с ягодной начинкой и побольше взбитых сливок! — распорядился он.

— Лиза, попробуйте вот эти корзинки, они здесь лучшие в Петербурге. После такого утра вам нужно восстановить силы.

Я смотрела на мужчину, подперев щёку рукой, и ловила себя на мысли, что мне просто нравится на него смотреть. Голос, глуховатый и бархатный, убаюкивал. Он снова и снова благодарил меня,

Мне не хотелось портить этот момент цифрами и векселями. Хотелось просто чувствовать, как он всматривается в моё лицо, словно ища там ответы на вопросы, которые пока не решался задать. Идиллия закончилась в тот момент, когда звякнул колокольчик на двери.

В кофейню ворвался Аркадий. Нет, он не вошел — он внёс себя, как снаряд, заряжённый ядом. Увидев Шелестова, мой «жених» буквально заскрипел зубами. У него так запунцовело лицо, что я всерьёз испугалась за сосуды ревнивца.

— Лизавета Платоновна! — Аркадий подошёл к столу, игнорируя Евгения с такой старательностью, что это выглядело комично. Столпянский был слишком труслив, чтобы устраивать сцену при свидетелях: репутация «благородного кредитора» была дороже правды. — У меня есть к вам дело в типографии. Жду вас там. Немедленно.

Он отвесил короткий рваный поклон и вылетел вон, оставив после себя запах дорогого табака и, кажется, дыма, какой остается после выстрела из пушки. Атмосфера за столиком мгновенно остыла. Евгений заметно расстроился, его плечи напряглись.

— Лиза... не будет ли у вас проблем? — тихо спросил он. — Он смотрел на вас так, будто готов вызвать на дуэль весь мир.

— Он всегда такой, — я небрежно отпила шоколад, хотя внутри всё сжалось. — Не берите в голову, Евгений Александрович. Я переживу его истерики.

Я специально тянула время. Смаковала круассан, расспрашивала о тётушке, о детях, наслаждаясь бешенством Аркадия, который — я видела это в отражении витрины — застыл на крыльце типографии, нервно меряя шагами мостовую.

Наконец Софья деликатно кашлянула и глазами указала на окно. Евгений поднялся вместе со мной.

— Позвольте, я объясню вашему жениху... Скажу, что эта встреча — лишь дань моей бесконечной благодарности за спасение семьи.

Я замерла. «Лишь дань благодарности»? Внутри что-то болезненно кольнуло. Картинка перестала быть «розовой», во рту разлилась излишняя сладость. Значит, для него это было всего лишь вежливым жестом? Ответным визитом вежливости? Глупая я, на что я надеялась? На роман в духе Тургенева?

— Не стоит, Евгений Александрович, — мой голос стал на октаву холоднее. — Мои дела со Столпянским — это мои дела. Благодарю за прекрасный обед. Прощайте.

Я вышла на улицу, чувствуя, что ледяной ветер вряд ли справится с моими горящими щеками. У крыльца Столпянский перехватил меня за локоть и прошипел сквозь зубы:

— Быстро внутрь, дрянная девчонка! Сейчас я устрою такое, что ты забудешь имя этого Шелестова!

Я вырвала руку и посмотрела ему прямо в глаза — холодно и жестко:

— Нет, Аркадий Викторович. Вы мне никто, чтобы приказывать. Мы поговорим здесь, на улице, или не поговорим вовсе.

Он скривился, оглянулся на прохожих — приличия снова связали его по рукам и ногам. Бросив на меня взгляд, полный обещания скорой расправы, взбешённый жених прыгнул в свою пролётку и крикнул кучеру: «Гони!».

Я смотрела вслед улетающему экипажу. Мне было плевать на его «ответку», которую стоило ждать со дня на день. В голове всё ещё звучало это вежливое «всего лишь благодарность». Ну что ж, Лизавета, добро пожаловать в реальный мир девятнадцатого века. Здесь кони бегают по сценарию, а принцы на самом деле просто возвращают долги.

Солнце, решившее в это утро загладить вину за неделю вьюжной хмари, заливало нашу столовую так щедро, что даже старинные портреты предков на стенах, казалось, одобрительно щурились. Отец, окончательно пришедший в себя после недавних потрясений и теперь посвященный в подробности нашей «информационной войны», восседал во главе стола с видом главнокомандующего в отставке. Он уже не вздрагивал при упоминании Сенного рынка, а лишь тонко улыбался в усы.

— Ну, господа заговорщики, — промолвил папа, разворачивая утренний лист нашей газеты, — судя по тому, что газету раскупили до завтрака, сегодня в городе будет жарко.

И точно! Не успели мы приступить к омлету, как в прихожей раздался такой решительный и бодрый топот, что сервиз в буфете жалобно звякнул. В столовую, скидывая на ходу шубу, сияя начищенными пуговицами и едва ли не подбрасывая в воздух форменную фуражку, печатая шаг, ворвался генерал Почечуев. Вид он имел настолько бравый, что казалось, за ним невидимым шлейфом тянется оркестр, играющий «Гром победы, раздавайся!».

— Ангел мой! Благодетельница! — возопил он и, едва не опрокинув вазу, бросился целовать мне руку с таким пылом, будто я только что вручила ему ключи от Парижа. — Лизавета Платоновна, что вы сотворили! Эта сегодняшняя статья... это же... это эпос! Гомер отдыхает в сторонке и нервно курит махорку!

Отец, сложив газету, с интересом приподнял бровь:

— Неужели рейтинг ваш поднялся еще выше? Каким же, позвольте спросить, образом? Ведь там, кажется, всё внимание было приковано к офицеру и его… кхм... внезапному порыву отваги.

— Каким образом?! — генерал картинно всплеснул руками, усаживаясь на предложенный стул и немедленно придвигая к себе тарелку с ветчиной. — Позвольте! Лизавета Платоновна в своей колонке так тонко, так изящно упомянула, что я — ваш покорный слуга — находился в тот момент рядом и лично засвидетельствовал сей акт беспримерного мужества, что результат не задержался! И что вы думаете? Мне верят еще пуще! Утром у меня уже пять записок с приглашениями на обеды, три — на карточные вечера. А одна вдова, титулярная советница, намекала на осмотр её оранжереи! Все лучшие дома открыты, все хотят услышать подробности из уст очевидца!

Я скромно опустила глаза, отпивая глоток чая: — Рада, Аристарх Саввич, что мой скромный труд послужил укреплению вашего авторитета. В наше время слово правды, подтверждённое генеральским присутствием, ценится дороже золотых империалов.

— Дороже! Намного дороже! — Почечуев с аппетитом захрустел солёным огурцом. — Я теперь хожу по Невскому, как живой монумент истине. Спасибо вам, душа моя.

— Ну, раз всё так удачно складывается, — я прищурилась, глядя на восторженного гостя поверх чашки, — скажите-ка мне, что же с вашей будущей невестой? Выбрали уже ту единственную, что разделит ваш триумф?

Генерал внезапно замер, а кусок ветчины сиротливо повис на вилке. Лицо его выразило комичную гамму чувств — от гордости до полнейшей паники.

— Ох, Лизавета Платоновна... — простонал Почечуев. — Предложений столько, что я боюсь оплошать. Одна слишком молода, боюсь, перепутает меня с дедушкой. Другая слишком богата, боюсь, заставит считать копейки. Третья... ну,

Я свела брови. В голове, словно в калейдоскопе, вдруг сложилась картинка. Двадцать первый век постучался в моё сознание с наглым предложением.

— Знаете что, генерал... — медленно произнесла я. — А ведь это проблема. Серьезная, государственного масштаба проблема: честный воин не может найти достойную спутницу в море петербургского кокетства. А что, если мы сделаем этот выбор достоянием общественности?

— То есть как это? — генерал даже жевать перестал.

Я отодвинула тарелку и подалась вперед, чувствуя, как загораются глаза.

— Слушайте мой план. Мы объявим в газете... конкурс. Нет, «Смотр невест для героя». Каждую неделю мы будем описывать ваши встречи с претендентками. Но не просто в гостиных! Мы задействуем лучших модисток города — пусть шьют претенденткам платья, а мы будем описывать их в газете.

Я пропустила часть плана, в которой я, конечно, буду брать хорошую плату от мастерских за рекламу. И продолжила:

— Мы будем назначать свидания в определенных ресторанах и кофейнях!

«Которые тоже будут платить нам за право стать “сценой великого выбора”», — добавила про себя.

— Представьте: толпы народа будут сбегаться посмотреть, в чём пришла сегодня очередная пассия генерала и какой десерт вы ей заказали!

Отец посмотрел на меня так, будто я только что предложила продать Зимний дворец по частям.

— Лиза... это же... это же неслыханно. Шоу? На людях?

Коко, напротив, просиял:

— Это же будет похлеще любого театра! Лиза, ты гений современности!

Почечуев чесал затылок, явно взвешивая на одной чаше весов свою серьёзность, а на другой — перспективу быть в центре внимания Петербурга. А я думала над тем, что если генерал не захочет, то можно и ему приплатить за это действо.

— Нам нужно только облечь это в приличную форму. Благородный поиск идеала! Подумайте, генерал. Уверена, вы станете «гвоздём» сезона, вы будете первооткрывателем, бесстрашным воином, который не боится открыть обществу свою жизнь, потому что он честен и прозрачен, как слеза младенца! — закончила я, и Коко захлопал.

— Ну… если я буду пионером… Стоит подумать, стоит, дитя моё… — ответил генерал, забыв о закусках и даже о наливке, которую требовал и утром, и вечером одним привычным уже для всех движением ладони в сторону Марфы.

После завтрака я потащила Софью в кабинет.

— Софья, скажи мне честно: как женщина женщине: это не слишком? Насколько это прилично для нашего времени?

Софья, чья аналитическая натура всегда работала как швейцарские часы, задумчиво прошлась по комнате, постукивая карандашом по губам.

— Знаешь, Лиза... Если подать это как «воспитание вкуса и нравственности на примере достойного мужа», то это просто идеально. Мы можем тянуть эту историю хоть до самой Пасхи, описывая каждый рюш и каждый вздох. А потом — грандиозная свадьба, красивейший заголовок, колонка, увитая свадебными венками. Это не просто прилично, это станет новой модой. Мы создадим легенду.

Я облегченно выдохнула.

— Значит, решено. Завтра я иду подписывать договор о долгосрочной аренде за рубль в месяц с дядюшкой Соколова, а потом — по ресторанам, чтобы присмотреться. Пока молча, конечно, но нам надо найти такие, где гостей не очень много, а пафоса и денег – с избытком. Пока генерал зреет, мы подготовимся. Сейчас нам надо так рвать подмётки, что берёмся за любое дело. Заказчиков на горизонте нет, а январь уже «дышит» нам в затылок…

Несмотря на произошедшее у типографии, настроение было отличным. Мы еще посмотрим, кто кого выставит на мостовую в январе. Но сначала генералу нужно найти жену, а мне — заработать на этом целое состояние.

Глава 34

То, что Лизавета Вторая начала какую-то тайную «операцию», понимали все домашние. Хотя бы потому, что если я и была дома, то всё это время писала либо витала в облаках, делая вид, что слушаю россказни генерала или папенькино толкование того или иного музыкального произведения. Бог не дал мне слуха и памяти на композиторов, поэтому мне что Моцарт, что сенбернар с именем другого известного музыкального деятеля были равнозначны.

Имя этой операции было «Реалити-шоу: Генерал ищет любовь», а моим верным начальником штаба стала Софья. Идея захватила меня полностью. Если вчера я еще раздумывала, не слишком ли это смело для данного времени, то сегодня я уже расчерчивала таблицы на огромных листах ватмана. Мой опыт из двадцать первого века подсказывал: людям всегда будет интереснее подглядывать в чужую жизнь через “замочную скважину”, чем читать сухие сводки новостей. А если эту “скважину” позолотить и обставить рекламой лучших заведений города, мы озолотимся.

Нет, я не скажу, что не люблю деньги. Люблю! Но рвать себя на ленты из-за них не практиковала. Поэтому моё нынешнее рвение было подпитано исключительно страхом за нашу семью, которой грозило чистое, хоть и серое небо над головой уже в январе. Я должна была спасти себя и своих близких. А ещё… это отвлекало от мыслей о Евгении.

Пару дней мы с Софьей провели в режиме «невидимых гончих». В ожидании официального согласия Почечуева мы методично наносили на карту города точки интереса: рестораны, кофейни, трактиры высшего разряда.

— Пиши, Софья, — диктовала я, расхаживая по комнате с чашкой остывшего чая: — Ресторан «Дюссо». Владелец — француз, обожает лесть и чины. Кухня безупречна, но цены кусаются. Если приведём туда генерала с пассией, Дюссо должен предоставить нам лучший столик у окна бесплатно за упоминание его соусов и безупречного меню в трёх выпусках газеты.

Софья скрипела пером, ее глаза лихорадочно блестели.

— Лиза, а «Палкин»? Там же всегда полно офицеров. Если Почечуев появится там, это вызовет фурор среди молодежи!

— Заносим в картотеку, — кивнула я. — Владелец «Палкина» — тёртый калач. К нему нужен особый подход. Вызнай, кому он должен или с кем в ссоре. Нам нужны рычаги.

Наша картотека росла пугающими темпами. Мы фиксировали всё: от качества крахмала в салфетках до любовных связей метрдотелей. Если бы какой-нибудь тайный отдел жандармерии увидел наши записи, нас бы либо немедленно наняли на службу, либо сослали в Сибирь за избыточную осведомлённость. Но в этом и был ключ: я знала, что реклама работает только тогда, когда ты бьёшь в самое уязвимое или самое тщеславное место владельца бизнеса.

Затем настал черёд модисток. Чтобы

— Нам нужны платья, которые заставят город в изумлении выдохнуть и ахнуть, — сказала я Софье, натягивая свои лучшие перчатки. — Идём «в свет».

Следующие несколько вечеров превратились для меня в изнурительный марафон светской вежливости. Я посещала приёмы, музыкальные вечера и даже один скучнейший литературный салон, где стихи читали так медленно, что можно было успеть состариться между строфами.

Но я пришла не за культурой. Я пришла за информацией. Я фланировала между дам, изображая неподдельный интерес к их изысканным нарядам.

— Боже, графиня, этот оттенок «пепел розы»... он делает ваш стан просто неземным! — щебетала я, подходя к очередной матроне. — Простите мою дерзость, но неужели это работа мадам Сиве? Или вы нашли в Петербурге нового гения иглы?

Дамы, польщённые вниманием «героини Сенного рынка», а слава о моем «спасении» всё ещё работала на меня, как швейцарские часы, охотно делились адресами.

— Ах, Лизавета Платоновна, вы так любезны! Это мадам Бутене, она принимает только по рекомендации...

Я улыбалась, кивала, а в голове щёлкал невидимый счетчик. Качество швов, посадка лифа, смелость кроя — я оценивала всё. Мне нужно было понять, кто из модисток готов пойти на авантюру: сшить наряды для нашего шоу в обмен на звание «Официального поставщика Генеральской Свадьбы». В этом мире репутация была валютой, и я манипулировала ею с грацией профессионального финансиста.

Общество принимало меня благосклонно. После истории с Соколовым, после обеления чести Шелестова и моего красочного «фиаско» под копытами коня, я стала своего рода экзотическим цветком в скучном саду петербургского бомонда. Я видела, как на меня смотрят — с опаской, любопытством, а иногда и с восхищением.

И изо всех сил старалась соответствовать этому образу. Никто в этом душном шёлковом мире не знал лучше меня, какой ценой восстанавливается репутация. Каждый мой жест, каждый наклон головы был выверен до миллиметра. Под маской светской львицы скрывался холодный расчет издателя, которому нужно спасать типографию.

— Ты выглядишь усталой, — заметила Софья, когда мы поздно вечером вернулись домой после очередного бала.

— Усталость — это роскошь, которую я не могу себе позволить, пока Столпянский планирует влезть в мою постель, — ответила я, скидывая туфли. — Мы закончили картотеку. Завтра решающий разговор с Почечуевым. Мы превратим его поиски жены в величайшее шоу империи. Либо мы станем королевами Петербурга, либо нас выпорют на площади за нарушение всех приличий. Хотя, знаешь... второй вариант тоже поднимет тираж.

Я засмеялась, глядя на своё отражение в зеркале. Лизавета Платоновна Вторая из девятнадцатого века подмигнула мне в ответ. Мы были готовы к большой игре.

Я приехала в типографию неприлично рано, даже для себя. Мне не терпелось узнать, как устроились мои подопечные на новом месте: в той самой «дядюшкиной гостинице», которую выхлопотал Соколов.

У входа меня встретил Мишенька. Вид он имел настолько парадный, что я едва его узнала: чистая рубаха, подпоясанная новым ремнем, сверху тулупчик. И лицо, отмытое до блеска, словно отполированное.

— Лизавета Платоновна! Барышня! — он засиял, подскакивая ко мне. — Вы гляньте, гляньте, что деется! Мы ж теперь не на рогожах, мы ж теперь как во дворце!

Мы присели на скамью в приемной, и Миша, захлёбываясь от восторга, принялся выкладывать подробности их быта. Оказалось, что поручик Соколов взялся за дело с истинно армейским размахом.

— Кровати-то, барышня, настоящие! Железные, с пружинами! — Миша активно жестикулировал, едва не задевая горшок с геранью. — Поручик их сам с друзьями на телеге припёр, лично проверял, чтоб не скрипели. И одеяла выдали шерстистые, тёплые: под ними, как в печке. А еды сколько! Солонины бочонок, крупы. Да хлеба белого столько, что мы вчерась даже крошки птицам бросали — зажрались, простите за слово!

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Соколов при всей своей нелепости оказался человеком слова.

— А одежда, Лизавета Платоновна... — Миша заговорщицки понизил голос и закатил глаза от восторга. — Сапоги крепкие, не чета моим старым лаптям. И посуда у каждого своя, оловянная! Знаете, даже ванна в доме имеется. Правда... — он замялся, почесав затылок. — Туалетом мы пока по старинке пользуемся, на улице. Сами понимаете, барышня, настоящие мужчины в доме нужду справлять не станут. Чай, не в супницу ходить, как те господа в заграницах!

Я подавила смешок, умиляясь этой суровой мальчишеской логике. Для них цивилизация была чем-то подозрительным, но сам факт наличия крыши и армии «железных коней»-кроватей делал их жизнь не только легче, но и, чёрт возьми, достойнее. Безопасность — вот что было главным моим гонораром за все эти авантюры.

Время близилось к десяти. Я уже собиралась подняться к себе в кабинет, как дверь распахнулась. Но на этот раз это был не Соколов со своими корзинами, полными эклеров. В холл вошёл офицер. Это был мой «первенец» из птичьего отряда Алексей Синицын. Тот самый, чьи полковые деньги я помогла вернуть из лап мошенника, разыграв партию, достойную шахматного короля.

Он выглядел великолепно: мундир сидел как влитой, сапоги сияли ярче утреннего солнца, а ус был подкручен с такой тщательностью, что им можно было резать шёлк.

— Алексей Петрович? — я приподняла бровь, невольно улыбаясь. — Неужели у вас опять украли казну? Или, упаси бог, проиграли полковую лошадь в карты?

Синицын замер, картинно выставив ногу вперёд и прижав руку к рукояти сабли. Он явно красовался, наслаждаясь моим вниманием.

— Ну что вы, Лизавета Платоновна! После того урока я деньги перед сном укладываю под подушкой, обняв их, как родную мать. Я пришёл по совершенно иному, более тонкому делу...

Он замолчал, многозначительно глядя на меня. В его взгляде было столько самолюбования и какой-то странной надежды, что я грешным делом подумала: «Господи, неужели свататься пришёл? Только этого мне сейчас не хватало для полного комплекта к Шелестову и Столпянскому!».

Мишенька, сидевший рядом и внимательно наблюдавший за парадным павлином в погонах, видимо, пришёл к тем же выводам. Парень шмыгнул носом и выдал с той обезоруживающей честностью, на которую способны только дворовые дети:

— Если жениться думаете, господин офицер, то зря сапоги чистили. Для нашей барышни вы, прямо скажем, рылом не вышли. У неё женихи — генералы да графы, а вы всё ус крутите!

Синицын поперхнулся воздухом. Его лицо моментально приобрело оттенок спелого помидора.

В этот момент внизу, в цеху наступила мертвая, противоестественная тишина. Станки, которые обычно гудели, как рой рассерженных пчел, замолкли в одно мгновение. А через секунду тишину разорвали голоса. Люди орали, непонятно по какой причине.

Мы с Синицыным замерли, глядя друг на друга. В этом крике не было театральности — это была чистая, неприкрытая беда.

— Софья! — выдохнула я, чувствуя, как сердце проваливается в пятки, — Алексей, не пускайте мальчишку! — и бросилась вниз. Среди общего шума, как разбившийся хрусталь, прозвучал тонкий вскрик.

Глава 35

Снизу доносились звуки ломающегося дерева вперемешку с площадной бранью, от которой у меня кровь застыла в жилах.

В голове набатом била одна мысль: «Только не пожар! Только бы люди были целы!». Но, вылетев на пролет второго этажа, я поняла, что беда пришла не в виде огня, а в облике человеческой злобы. Дыма не было. Зато внизу, в главном зале, где ещё десять минут назад мирно пахло свежей краской и разогретым металлом, царил настоящий ад.

Пятеро дюжих молодчиков в засаленных поддёвках, с короткими дубинками в руках бесцеремонно расхаживали между станков. Один из них, с рябым лицом и тяжелым взглядом мясника, как раз заносил ногу над стопкой свежеотпечатанных листов.

Наш верный Фомич, бледный до синевы, преграждал им путь, раскинув руки, как живой щит. Наши рабочие, стальные ребята, привыкшие к тяжёлому труду, столпились у стен, сжимая в руках разводные ключи и железные пруты, но в их глазах читалось не только негодование, но и парализующий страх перед «официальным» характером этого погрома.

— Что здесь происходит?! — мой голос сорвался на крик, перекрывая общий гул. — Немедленно прекратите!

Рябой мужик медленно повернул голову в мою сторону и сплюнул прямо на чистый пол.

— О, барышня пожаловали. А мы тут это... порядок наводим по наказу. Велено станцию остановить, а честной компании выметаться на мороз прямо сегодня.

— Лизавета Платоновна! — Фомич обернулся ко мне, и я увидела в его глазах такую невыносимую тоску, что мне захотелось завыть. — Они ворвались, ремни со шкивов срезали, станки встали! У нас выпуск на завтра в печати. Значит, газета не выйдет! Надо за батюшкой вашим посылать, Христом Богом молю!

Я почувствовала, как во мне закипает холодное, расчётливое бешенство — то самое, которое помогало мне выживать в офисных джунглях будущего и которая сейчас была моей единственной броней. Я мельком увидела Алексея Синицына, который замер на лестнице за моей спиной, его рука лежала на эфесе сабли.

— Алексей! — крикнула я, не оборачиваясь. — Помоги Мишке, пусть спускается по трубе из окна и летит к квартальному! Зовите жандармов!

Я знала, что жандармы вряд ли помогут, если за погромом стоит хозяин здания, но блеф был необходим.

— Кто вам позволил трогать частную собственность? — я начала медленно спускаться по ступеням, стараясь, чтобы каждый мой шаг чеканил уверенность. — Эти станки принадлежат моей семье! Вы портите оборудование и за каждый винт будете отвечать на каторге!

— Хозяин этого дома позволил, — нахально ответил рябой, делая шаг ко мне. — Имеем право гнать захватчиков с чужой земли.

Я спрыгнула с последней ступеньки и буквально вклинилась между громилой и стопкой бумаги.

— Ошибка! Это чудовищная юридическая ошибка! — я говорила громко, замечая, что ворота типографии распахнуты настежь и на улице уже собирается толпа любопытных. — Если вы тронете хоть один лист, вы станете соучастниками грабежа. Когда дело дойдёт до суда, ваш наниматель умоет руки, а вы пойдёте по этапу!

Фомич смотрел на меня несчастными глазами. Он молчал, но его взгляд говорил яснее слов: «Лизавета Платоновна, деточка, вы же знаете, кто это заказал. И знаете, что по законам этого времени он в своем праве.».

— Они действуют по моему указанию, дорогуша. И закон здесь — на моей стороне. Этот голос я узнала бы из тысячи. Голос Аркадия Столпянского прозвучал от входа: вязкий, как болотная жижа, и холодный, как лед под мостом. Толпа рабочих расступилась.

Мой самозваный жених стоял в проёме двери, залитый утренним светом, и выглядел воплощением праведного гнева, смешанного с триумфом. Тёмный сюртук под дохой из чернобурки, идеально вычищенный цилиндр в руках и это мерзкое выражение превосходства на лице. Его глаза горели фанатичным огнём — он наслаждался моментом. Он видел страх в глазах наборщиков, видел наше бессилие.

— Аркадий Николаевич, — я выпрямилась, расправляя плечи. Внутри меня всё дрожало, но внешне я была скалой.

«Ты боец, Лиза, — шептала я себе. — Ты в Москве-Сити таких акул в нокаут отправляла! Неужели этого провинциального интригана не переиграешь? Используй его слабость: его тщеславие.».

Я заметила, что зеваки у ворот уже не просто стоят, а прислушиваются. Кто-то из уличных мальчишек даже залез на забор. Это был мой единственный шанс. Я не должна была кричать на него, как истеричка. Я должна была сделать его хамом в глазах общественности.

— Аркадий Николаевич! — я заговорила очень громко, четко артикулируя каждое слово, будто выступала со сцены Большого театра. — Если вы человек чести, коим всегда себя именовали, то вы позволите нам покинуть ваше здание достойно! Позволите собрать наши машины, забрать наши вещи и съехать, как полагается дворянам! Если же вы решили превратить этот спор в базарную драку... Что ж! Давайте! Пусть весь Петербург увидит, как господин Столпянский силён воевать с барышней! Как он крушит станки, за которыми работают честные люди!

Аркадий замер. Его щека дёрнулась. Он явно не ожидал, что я вынесу наш конфликт на суд улицы. Он посмотрел на ворота, где уже скопилось человек тридцать: дворники, мелкие лавочники, какие-то студенты. В их взглядах не было сочувствия к нему: люди всегда на стороне тех, кого гонят. Я видела, как он борется с собой. С одной стороны, желание растоптать меня здесь и сейчас, с другой — страх стать посмешищем и героем скандальной хроники, которую, к слову, я же и напишу.

— Лизавета Платоновна, — он заговорил поставленным торжественным голосом, играя на публику, — склонность к театральным эффектам делает вам честь как журналисту, но не как женщине. Я — человек слова. И как хозяин этого помещения я требую его освобождения. Но... — он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся, — будучи верным принципам благородства,

Он резко повернулся, махнув рукой своим громилам. Те, разочарованные тем, что большая драка отменяется, потянулись к выходу. Столпянский ушёл, не оглядываясь. Но я представляла, что творится в его душе сейчас, и это меня грело.

Тишина, воцарившаяся в типографии, была почти осязаемой. Фомич тяжело опустился на кипу бумаги и закрыл лицо руками. Рабочие растерянно переглядывались. А за воротами толпа всё ещё ждала продолжения. Я подошла к самому выходу и, глубоко вдохнув холодный воздух, обратилась к зевакам тем же уверенным голосом:

— Спасибо за ваше внимание, господа! Простите, что заставляем вас разойтись, но вы сами понимаете: у нас впереди великий переезд. В ближайшем номере нашей газеты мы обязательно расскажем уважаемым читателям, как именно мы решили этот вопрос и где нас искать завтра. Оставайтесь с нами!

Я закрыла тяжелые створки ворот и прислонилась к ним спиной. Ноги подкашивались.

— Фомич! — позвала я, чувствуя, как адреналин сменяется дикой усталостью. — Собирайте ребят. У нас есть двенадцать часов, чтобы совершить невозможное. Аркадий думает, что он нас вышвырнул. На самом деле он просто подарил нам лучший инфоповод десятилетия.

Я посмотрела на Синицына, который всё ещё стоял на лестнице.

— Алексей, кажется, ваши услуги нам сегодня понадобятся больше, чем когда-либо. Нужно… нужно перевезти станки... пока я не знаю куда…

А дальше я просто опустилась на табурет, плечи поникли, воздух вышел из меня, кажется, весь: сдулась, словно шарик, ненужный после дня рождения.

Мир вокруг меня качнулся и тело вдруг стало легким. Окружающее превратилось в набор бессмысленных звуков и серых пятен.

Я сидела посреди этого хаоса, чувствуя, как ледяной воздух выстуженного помещения забирается под корсет, холодит кожу. Но внутри было еще холоднее. Алексей возник передо мной внезапно. Он почти упал на одно колено, присел у моих ног и крепко перехватил мои ладони горячими пальцами. Мои же были — как у покойницы.

— Лизавета Платоновна! Лиза! Посмотрите на меня! — голос доносился будто из-под толщи воды.

Я не могла ответить. Кажется, я забыла, как дышать. Грудь сдавило стальным обручем. Весь мой план, всё моё «реалити-шоу», типография, надежды отца — всё это вынесут на мостовую вместе с ящиками литер. Я подвела всех. Своим длинным языком, своей гордостью, своим желанием поиграть в хозяйку положения перед Аркадием.

Кто-то накинул мне на плечи тяжёлую колючую шубейку. Пахло овчиной и табаком. В типографии хозяйничал петербургский сквозняк, перемешивая запах гари от погашенных ламп с сыростью подворотни. Но я не чувствовала холода. Я была в штопоре. Мозг отчаянно пытался зацепиться хоть за какую-то деталь, но мысли соскальзывали, как по ледяной горке.

— Нам негде ставить станки, — прошептала я одними губами. — Совсем негде. До завтра мы ничего не снимем. Да нам и не на что. Это конец.

— Лизавета Платоновна, ну посмотрите же на меня! — Алексей не унимался, он слегка встряхнул меня за руки, заставляя сфокусировать взгляд на его подкрученных усах и испуганных глазах. — Я спасу вас! Слышите? Я всё устрою!

— Айда, спаситель, не тронь барыню! — в разговор вклинился голос Мишани. Юнец стоял рядом непривычно серьёзный, ссутулившийся, как взрослый мужик, на которого свалилась непосильная ноша. Говорил он нагло, по-хозяйски: — Нас сейчас только чудо спасёт, господин офицер. Да не то, о котором в церквах святые отцы рассказывают, а настоящее.

Перед глазами стояло лицо отца. Его тихая улыбка, его доверие. Я обещала, что всё устроится. И вот результат. Мой «женишок» растоптал нас за десять минут, а я даже не смогла дать отпор. Голос Синицына, который тоже где-то рядом что-то выкрикивал, смешивался с грохотом перетаскиваемого железа. Я перестала их слышать. Совсем.

Провалилась в вязкую серую тишину, где был только мой страх и осознание полного краха. Там, внутри этого скользкого, липкого, как кисель, своего сознания, я уничижала себя, корила и жгла стыдом.

Отрезвление пришло внезапно и болезненно. Резкий всплеск, ледяная волна — и я ахнула, хватая ртом воздух. Вода попала в нос, потекла за шиворот, обжигая холодом грудь и шею.

Передо мной стояла Софья. В руках она сжимала пустой жестяной ковш. Вид у неё был такой грозный, будто она завтра собиралась вести полки на штурм крепости, и численное превосходство врага её интересовало меньше всего на свете.

— Ты что? — прохрипела я, вытирая лицо ладонью. Овчинная шубейка намокла и перестала греть.

— Слушай, что тебе говорят! — чеканила Софья, сверкая глазами. — Давай же, Лизонька, приди в себя! Сейчас не время для обмороков. У нас люди стоят, они на тебя смотрят!

Я с трудом сглотнула. Трясло уже по-настоящему — от холода и адреналина.

— Что нужно? — голос вернулся, хоть и хриплый. — Надо сообщить отцу... вызвать Николая... надо искать подводы, сараи, хоть что-то...

— Лизавета Платоновна! — Алексей Синицын снова вклинился, его тон стал куда увереннее и громче. — Выслушайте меня, наконец! Дайте знак, что слышите!

— Слышу я, Алексей, слышу, — ответила я, пытаясь расправить плечи под тяжёлой шубой. — Но сейчас нас может спасти только чудо и...

— И оно перед вами! — перебил он. — Я затем и пришел сюда, чтобы рассчитаться с вами за дело, которое вы провернули ради меня, ради моей чести. Если вы думали, что я уйду в туман, забуду о своём долге, то вы ошибаетесь, дорогая Лизавета Платоновна!

— Вы давайте покороче, офицер, а то она опять сейчас… — Мишане, похоже, не терпелось поскорее узнать, чего там предлагает этот щёголь. А потом напомнить, что барыня за него не пойдёт.

— Я все эти дни пытался продать единственное, что возможно было. Это склады, принадлежащие моему дядюшке. Они армейские, но там все устроено хорошо, добротно. Часть из них арендует полк, а часть стоит ненужной. Вот эту часть я и думал продать, чтобы отдать долг. Но время шло…

— Короче, молодой человек, — теперь его уже торопил Фомич, а я не понимала до сих пор, что Синицын от нас хочет. И всё это в момент, когда нам нужно бегать, сверкая пятками, спасая машины и остатки бумаги.

— Я решил отдать вам

А я, понимая, что чудо только что случилось, смотрела на него безотрывно. И люди вокруг смотрели на него. Молча. Не веря, что так в жизни случается. Редко, но бывает!

Глава 36

Алексей Синицын оказался человеком дела. Пока я обтекала после ледяного душа от Софьи, он уже развернул настоящую войсковую операцию. Пятнадцать молодых бойцов не ходили, а носились по этажам типографии. Они не боялись испачкать мундиры в типографской краске. Таскали тяжёлые кассы с литерами, связки бумаги, столы.

— Эй, ребята, берите правее! — командовал Алексей. — Осторожно, это машина, а не пушка, с ней нежнее надо! Где-то он раздобыл тяжеловозов, огромных коней с мохнатыми ногами, которые могли бы сдвинуть с места небольшую крепость. И мужиков под стать коням. Те с помощью лебедок, мата и какой-то невероятной силы духа грузили тяжелые станины типографских машин на подводы. Железо стонало, подводы проседали до самой мостовой, но дело шло. Я стояла у ворот, кутаясь в мокрую овчину. Софья была рядом, она командовала погрузкой документов.

Каждая папка, каждый архивный лист перекочевывал в ящики под её строгим присмотром.

— Лиза, не стой столбом, — бросила она мне, пробегая мимо с пачкой документации. — Холодно же. Помогай с мелкими вещами.

Я включилась в работу. Мы таскали чернильницы, запасные валики, личные вещи рабочих. Руки моментально стали черными от сажи и пыли. Лицо горело. Время от времени мимо ворот медленно проезжал знакомый экипаж. Столпянский. Он не выходил. Просто смотрел из окна кареты, как мы потрошим собственное гнездо. Я видела его бледный профиль в свете фонаря и чувствовала, как во мне растёт острое, жгучее негодование.

Мне хотелось догнать эту карету и плюнуть ему прямо в лощёное лицо. Но я только крепче сжимала ящик с буквами. Лучшей местью будет завтрашний выпуск. Точнее, послезавтрашний.

— Смотри, Лизавета Платоновна, — шепнул Мишаня, кивая на проезжающего «женишка». — Злится паук. Думал, мы тут плакать будем. А мы вон как — с музыкой съезжаем! И правда, атмосфера была странная. Вместо похоронного настроения — какой-то сумасшедший драйв. Офицеры шутили, подначивали рабочих, рабочие в ответ травили байки. Все сплотились против общего врага. Те, кто раньше ворчал на низкое жалованье, теперь работали за троих.

Они поняли: Столпянский — говнюк, а мы — свои. Переезд длился до самой темноты. Новое место было далеко от центра, на окраине, но Алексей не соврал — склад был теплым. Там уже трещали дрова в огромных печах, а горы угля обещали, что краска не замерзнет в катках.

— Довезем всё, барышня, не сомневайтесь, — Алексей подошёл ко мне, вытирая пот со лба. Его мундир был безнадёжно испорчен масляным пятном. — Лошади надежные, мужики верные. К утру всё будет под крышей.

Я посмотрела на него с благодарностью. Одна волна проблем схлынула. Нас не раздавили! Мы переехали, мы сохранили людей и железо. Да, завтра газета не выйдет в срок. Но то, что мы напечатаем послезавтра, станет для моего врага первым гвоздём в гробу репутации. Я уже видела заголовки в своей голове.

Суета не утихала. Подводы уходили одна за другой. И вдруг среди этого грохота колёс и криков возниц послышался другой звук. Быстрый цокот пары лёгких коней. К воротам подкатил изящный экипаж, совсем не похожий на угрюмый гроб Столпянского. Дверца распахнулась раньше, чем кучер успел соскочить с козел.

Из кареты буквально выпрыгнул Евгений Шелестов. Он был без шинели, в одном сюртуке, волосы тут же растрепал ветер. Глаза лихорадочно искали меня в толпе грузчиков и солдат. Я замерла с какой-то жестянкой в руках.

— Лизавета Платоновна! — он бросился ко мне, не замечая грязи под ногами. — Господи, я узнал только час назад... Почему вы не послали за мной?

Он схватил меня за плечи, всматриваясь в моё испачканное лицо. В его взгляде было столько неподдельной тревоги, что у меня перехватило дыхание. Это было не простое любопытство или вежливость. Это была боль за меня.

— Мы переезжаем, Евгений Александрович, — спокойно сказала я, хотя сердце забилось чаще. — Всё в порядке. Мы справляемся. Офицеры Алексея притихли, разглядывая вновь прибывшего. Синицын тоже подошёл ближе, ревниво поправляя саблю. Атмосфера накалилась моментально. Два спасителя на одну маленькую типографию — это был явный перебор для одного вечера.

— Я привез деньги, — быстро заговорил Шелестов, доставая из внутреннего кармана толстый пакет. — Моя тетушка... мы собрали всё, что было. Этого должно хватить на первое время. Или вы сможете… Лиза, я не позволю ему вас уничтожить.

Я посмотрела на пакет, потом на его лицо, освещённое догорающим факелом. В этот момент я поняла, что все мои страхи по поводу его «благодарности» были глупостью. Он переживал за меня и злился сейчас на самого себя.

— Спасибо, Евгений, — тихо ответила я.

Небо над Петербургом стало подёргиваться мутной серой дымкой. Первые лучи холодного солнца, больше похожего на кусок льда, едва пробивались сквозь туман. Зима уже хозяйничала в полную силу, заставляя пар изо рта вылетать густыми облаками. Евгений Шелестов помогал нам до самого рассвета. Я смотрела на него и не узнавала того лощёного господина из кофейни. Сюртук его был испачкан смазкой и известкой.

Он, вместе с солдатами Синицына, таскал ящики, подставлял плечо под тяжёлые узлы и не чурался самой чёрной работы. Мы закончили установку последней печатной машины, когда утро начало подавать признаки жизни. Ночью, когда ехала сюда за подводами, я не видела ничего вокруг. Тьма была такая, что вытянутой руки не разглядеть. Казалось, лошадь шла по памяти или по какому-то звериному чутью, пробираясь сквозь сплошной мрак окраин.

Моя Софья, моя верная и невероятно сильная девочка стояла у входа. Она ни разу за всю ночь не присела и была везде: проверяла списки, подавала воду, указывала рабочим места для тюков с бумагой. Её лицо осунулось, глаза покраснели от недосыпа, но спина

Софья увидела его первой. Она не просто подошла, она налетела на него, как разъяренная гусыня. Ее шипение было слышно даже сквозь лязг металла.

— Вы где были, Николя?! — Сорванный голос сорвался на свист. — Где вас черти носили в такую ночь?!

Брат попытался что-то ответить, но Софья не давала ему вставить и слова. Она буквально преграждала путь, требуя отчёта. Николай, однако, нашёл в себе силы пройти мимо возмущённой девушки. Он выглядел растерянным и каким-то помятым. Он подошел и крепко обнял меня.

— Лиза... Я приехал домой, а там пустые комнаты. Марфа в истерике, кричит что-то про типографию. Я помчался туда, а там... Боже, Лиза, там будто бои шли. Всё выворочено, двери настежь. У меня сердце чуть не остановилось.

Его голос дрожал. Я чувствовала, как его руки трясутся, прижимая меня к себе.

— Ну, конечно, хорошо, что в итоге всё обошлось! — Софья скрестила руки на груди и выдала это с таким сарказмом, что даже у меня мурашки пошли. — Мы-то тут просто скучали, мебель двигали для развлечения.

— Где ты был всю ночь? — я отстранилась и заглянула брату в глаза. — Весь город уже гудит о том, что Столпянский нас вышвырнул. Газетчики, извозчики, даже нищие на углах это обсуждают. А ты — тишина. Беда не стучалась к нам вежливо. Она просто выломала дверь и вошла как хозяйка.

— Я ездил на охоту... к Довбицким, — он опустил глаза, и на его щеках проступил неровный румянец. — Лиза, я не виноват. Там случилось... дерево упало на дорогу после бури. Завалило единственный выезд из поместья. Мы полдня ждали, пока мужики его распилят и растащат. Мы были отрезаны от мира.

— Ладно, — ответила я устало, понимая, что сейчас не время для семейных сцен. — Сейчас ты — единственный, у кого есть экипаж и хоть капля свежих сил. Дуй домой. Привези из дома чай, побольше чашек, хлеба, масла и всё съестное, что найдешь в кладовой. Мы не спали сутки. У нас нет сил даже стоять.

Я проводила Николая до экипажа. И вот тогда я наконец таки увидела, где мы находимся. Картина была впечатляющая. Мы стояли на краю огромного сказочного елового леса. Деревья были припорошены снегом и казались чёрными великанами. Прямо перед лесом выстроились в ряд пять или шесть огромных строений. Сейчас бы я назвала их ангарами. Крепкие, хорошо зашитые досками здания, пахнущие свежей хвоей и смолой. Наш «дом» стоял чуть в стороне, огороженный отдельным забором. А вот соседние ангары, за высоченным частоколом явно имели другое назначение. Там высилась смотровая площадка, на которой мерно расхаживал часовой. Армейские склады.

— Хорошее соседство, — прошептала я сама себе. — Пусть теперь только попробует Аркадий сунуться.

Я не сомневалась, что Столпянский захочет продолжить свою игру. Но одно дело — выселять людей из его помещения, и совсем другое — устраивать разборки под носом у военных патрулей. Теперь наши станки были за каменной спиной армии.

Из тени склада вышел Евгений. Он был весь в пыли, с чёрным пятном на щеке, но он улыбался. Эта улыбка была самым светлым событием во всем этом утре.

Николай посмотрел на него. Потом на меня. В его взгляде промелькнуло какое-то узнавание или понимание.

Он ничего не сказал. Просто молча опустил голову, вскочил в экипаж и уехал.

— Мы сделали это, Лизавета Платоновна, — тихо сказал Евгений, подходя к забору. Я кивнула, глядя, как солнце величественно поднимается над лесом.

Глава 37

Когда мы с отцом и Софьей наконец засобирались покинуть территорию складов, день вступил в полную силу. Николай оставался в типографии. Он выглядел виноватым, но деятельным: разливал горячий чай рабочим, что-то обсуждал с Алексеем и Евгением. Солдаты Синицына, несмотря на бессонную ночь, азартно обживали новое пространство: благодаря соседству военных к нашему помещению также полагалась охрана.

Шелестов, закатав рукава дорогой рубашки, помогал Фомичу крепить тяжёлый вал. Оставив всех там, в этом островке гудящей энергии, мы втроём попадали на сидения кареты.

Я не помню, как мы доехали. Помню только шершавые ладони Марфы, которая раздевала меня, как маленькую, что-то причитая про «чертей и железяки». Она помогала нам с Соней помыться и то и дело будила разомлевших в теплой ванне.

Я едва доползла до кровати и провалилась в пустоту без сновидений. Проснулась резко. В комнате царили густые сумерки, а за окном выл ветер, предвещая первую настоящую метель. Сев на постели, в ту же секунду замерла: ледяная ясность пронзила мозг.

«Название!» — вспыхнуло в голове. Я вскочила, забыв про усталость. Мы перевезли железо, бумагу и людей. Но мы забыли про юридическую сторону дела. Название «Светский Петербург» де-факто всё еще принадлежало Столпянскому. Да, частично и нам, но он выстроит все так, что нам будет невыгодно.

Аркаша сейчас в бешенстве. Он понимает, что проиграл битву, а значит, ударит там, где у него остались рычаги — по имени нашей газеты.

— Софья! — я влетела в комнату подруги, на ходу застёгивая пуговицы платья. — Вставай, беда!

Через четверть часа мы сидели в малой столовой. Отец, заспанный и бледный, сосредоточенно слушал мои опасения.

— Аркадий не дурак, — чеканила я, расхаживая по ковру. — Если он не может остановить наши станки, он остановит наши продажи. Он объявит «Светский Петербург» украденным брендом, продаст права на название другому изданию. И завтра жандармы арестуют наш тираж прямо на выходе из типографии, как контрафакт!

— И кому же он может его продать? — отец потёр виски.

— Папа, напиши мне список крупных газет. Кто сейчас в силе? С кем Аркадий водит дружбу? Мы потратили десять минут на перечисление. «Северная пчела», «Светопись», «Вестник Петербурга»... На последнем названии отец замер.

— Брусянский. Леонид Анатольевич. Они со Столпянским часто бывают в клубе. И Брусянский давно мечтает расширить раздел светской хроники.

— Значит, «Светский Петербург» уже у него в кармане, — я сжала кулаки. — Или будет там к утру. Я должна ехать к нему сейчас.

— Лизавета, на дворе ночь! — ахнула Софья. — Ночью волка ноги кормят еще сытнее, — отрезала я. — Папа, вели закладывать экипаж. Мы едем к Брусянскому. И если он думает, что купил у Аркадия золотую жилу, то я сейчас объясню, что он заимел пустую жестянку. Говорить

Отец посмотрел на меня с той смесью ужаса и гордости, которую я видела всё чаще.

— Ну, конечно же, ты. Ты уже поговорила со Столпянским — у тебя отлично вышло, — с сарказмом, но вполне тёплой улыбкой ответил он.

— Вот такой ты мне больше нравишься, отец. Продолжай в том же духе.

Карета Брусянских была припаркована у особняка на Литейном, и окна второго этажа ещё горели ровным жёлтым светом. Леонид Анатольевич Брусянский, хозяин «Вестника Петербурга» не ждал гостей в такой час. Но моё имя и настойчивость отца сотворили маленькое чудо — нас впустили.

Он принял нас в кабинете, пахнущем дорогим табаком и старой кожей. Брусянский был грузен, носил очки в золотой оправе и смотрел на мир свысока, как человек, держащий в руках все городские сплетни.

— Лизавета Платоновна, Платон Сергеевич, — он едва обозначил поклон, не вставая из-за стола. — Какими судьбами? Полагаю, вы здесь из-за вашей печальной истории с типографией? Столпянский уже заезжал ко мне сегодня.

Я присела на край кресла, не дожидаясь приглашения. Мой взгляд был прямым и жёстким. Я видела по лицу издателя, что Аркадий уже напел ему в уши дивных песен.

— Я здесь, чтобы предложить вам купить нашу газету, Леонид Анатольевич, — начала я без обиняков. — Вернее, само название «Светский Петербург».

Брусянский замер с сигарой в руке и вдруг коротко хохотнул.

— Милочка, а зачем мне покупать то, что господин Столпянский и так обещал передать моему издательству? Он сказал, что ваше время вышло.

— Он предложил вам название вместе с «лучшими студентами», которые пишут статьи, не так ли? — я прищурилась. — Значит, он продал вам и меня. Потому что все те материалы, которыми зачитывается город последние недели, пишу я.

Брусянский снова рассмеялся, на этот раз громче. Его плечи колыхались.

— Вы? Барышня, не смешите мои седины. Вы талантливы в интригах, но газета — это труд штата профессионалов.

— Хорошо, — я резко поднялась, чувствуя, как внутри закипает жгучая злость. — Смейтесь. Только потом не говорите, что я вас не предупреждала. Завтра мы зарегистрируем новое название. Нас найдут за один день, потому что я запускаю нечто, чего Петербург ещё не видел. Мы закроем «Грифона» и откроем бомбу. А вы останетесь с мёртвым названием «Светский Петербург» и парой бездарных студентов, которые не напишут без ошибок и некролога. Вы проиграете, Леонид Анатольевич.

Он замолчал. Смех увял, сменившись настороженностью. Это был человек неглупый, а я била по самому больному — по выгоде.

— Так что вы предлагаете? — буркнул он.

— Сделку. Вы официально покупаете газету у Аркадия, а на следующий день передаете права мне. Взамен я беру на себя ваш светский раздел в «Вестнике» и целый месяц учу вашего человека писать так, как пишу я. Бесплатно.

Он хмыкнул. На его лице проступила ухмылка, так похожая на самодовольную гримасу Столпянского, что мне стало тошно.

— Вы думаете, это равнозначно? — он театрально вздохнул. — Нет, Лизавета Платоновна. Я лучше заберу всё сразу у вашего бывшего жениха.

Я поняла: этот парень решил играть на стороне силы, которой он считал Аркадия. Что ж, его выбор.

— Прощайте, — я направилась к двери. — Скоро вы станете уговаривать меня забрать название даром, лишь бы я не разорила ваш «Вестник» новой конкуренцией. Но будет поздно.

— Прощайте, милочка, — бросил он нам в спину, и дверь захлопнулась. На улице отец схватил меня за руку.

— Лиза, он же всё расскажет Столпянскому! О твоём визите, о предложении...

— Пусть рассказывает, — я решительно зашагала к нашей карете. — Это только добавит Аркадию спеси. А нам сейчас нужно в типографию. Отец, найди Фомича. Пусть делает триста, нет, четыреста листовок. Крупно: «Мы переехали, но мы живы! Читайте послезавтра сенсацию в нашей новой газете “Свет Петербурга”».

— Что? «Свет»? Почему так? А потом? — отец едва поспевал за мной.

— А потом ты едешь к нашему генералу.

— Сейчас?! Ночью?! — он почти остолбенел у подножки.

— Ночью, папенька. Потому что…

— Да, я помню… потому что волка ноги кормят, а газетчика — скорость.

— Расскажешь ему, что Аркадий пытается сорвать наше великое дело и его колонку. Пусть Почечуев решается на то, что я ему предложила. Только так мы сможем встать с колен и надавать по зад…

— Лизавета! —почти застонал отец.

— В общем, теперь всё зависит только от тебя, папенька. Приведи веские аргументы, говоря с генералом, но не проси, а дави на то, что его без наших писулек скоро все забудут.

Я велела кучеру гнать в наш новый лесной офис. В кармане лежали деньги, которые привез Евгений. Теперь у нас была бумага, были дрова и была моя личная вендетта, которая раздухарила каждую клеточку моего тела, каждый нейрон моего мозга. Утром мы оформим новое издание, и пусть Столпянский подавится.

Глава 38

Мы сидели в столовой. За окном валил густой тяжёлый снег, засыпая следы ночного безумия. Свет свечей дрожал в хрустале. Мы с папенькой только что вернулись от нотариуса, ввалившись в дом, как два заговорщика, удачно ограбивших банк.

Николай и Софья сидели напротив, едва притронувшись к обеду. Их жгло любопытство. Коко нервно крутил в руках салфетку, а Соня застыла с вилкой, глядя на нас так, будто мы только что спустились с Луны.

— Ну?! — не выдержал Николай. — Не томите. Марфа сказала: вы уехали ещё до первых петухов. Весь город гудит, что Столпянский рвёт и мечет.

— О, Аркадий Павлович может грызть себе локти, — я откинулась на спинку стула, чувствуя приятную тяжесть в теле. — За эту ночь мы успели больше, чем он за весь год. Пока он пытался продать наше старое имя «Вестнику», Фомич со своими ребятами напечатал четыреста листовок. Объявления расклеены по всем тумбам и раздаются в каждой кофейне.

— Оформили новое издательство, — добавил отец, довольно прищурившись на бокал вина. — И, что самое важное, решили вопрос с генералом.

— Неужто согласился? — с придыханием спросил Коко. Его глаза округлились.

— Согласился, — кивнула я, откусывая кусок хрустящего хлеба. — Хотя пришлось пообещать ему бессмертие в колонках светской хроники.

— Новое название? Какое же? — Софья почти перебила Николая, подавшись вперёд. — «Грифон»? «Ведомости Лизаветы»?

— «Свет Петербурга», — ответил отец, и

— Почему именно «свет»? — Николай нахмурился, словно пробуя слово на прочность.

— А почему не «свет»? — я подмигнула ему, вспомнив нашу “старую” шутку из двадцать первого века. Коко замолчал. Он словно покатал название на языке, прислушиваясь к звукам. В кабинете стало тихо, слышно было только, как в камине щелкают дрова. Через минуту его лицо разгладилось.

— А ведь... неплохо, — признал брат. — Знаешь, сначала не понял. Но сейчас оно мне кажется даже интереснее, чем старый «Светский Петербург». Есть в этом какая-то чистота. И вызов.

— Вот и папенька так сказал, — я улыбнулась отцу.

Мы весело болтали. Громко смеялись, вспоминая, как за ночь перевернули свою жизнь с ног на голову. В этот момент мы совершенно забыли о главном. О том, что до выплаты долга осталось ничтожно мало — всего полтора месяца!

Заказчиков на рекламу не было. Сама газета ещё не принесла ни гроша: ей нужно было время, чтобы раскрутиться, «прогреть» публику. Мы стояли на краю пропасти, но ощущали себя уверенно, будто под ногами гранитная набережная.

Эту идиллию прервал грохот в прихожей. Через секунду в столовую ввалился генерал Почечуев. Он был красный с мороза и сиял так, что мог бы заменить люстру.

— Лизавета Платоновна! Платон Сергеевич! — генерал проигнорировал все правила этикета и сразу плюхнулся на свободный стул, который мы давно называли “почечуевским”. — Слухи! Слухи летят по Невскому быстрее моих рысаков! Таки мы начинаем?

— Начинаем, генерал, — я кивнула, жестом предлагая Марфе подать гостю приборы. — Вы готовы стать самой обсуждаемой персоной империи?

— Готов? Душа моя, я для этого рождён! — Почечуев грохнул ладонью по столу так, что звякнули ложки. — Я уже и название для нашего... как вы это назвали? Шоу? Проекта? В общем, для этой затеи с невестами придумал! «Сердце старого воина в сетях Амура»! Как звучит, а?

Я едва не подавилась вином.

— Генерал, при всем уважении, это звучит как название бульварного романа для горничных. Мы назовем это иначе. Чётко и хлёстко. Например, «Выбор Генерала». Или... «Холостяк его Величества».

— «Холостяк»... — Почечуев задумчиво пожевал губами. — Немножко по-французски, немножко дерзко. Мне нравится! А как мы это обставим? Вы же обещали, что это будет состязание!

— Именно, — я подалась вперёд. — Мы объявим конкурс. Пять - шесть самых достойных, самых знатных девиц Петербурга. Каждую неделю вы будете встречаться с ними. А мы станем описывать ваши впечатления. Кто-то уйдёт, кто-то останется. В финале — только одна. Та, кому вы вручите символ своей симпатии.

— Саблю?! — азартно выкрикнул генерал. — Свою наградную саблю?! И пусть за неё сражаются в саду!

— Нет, генерал, никаких сабель, — мягко перебила я, видя, как Николай пытается сдержать хохот в салфетку. — Мы остановимся на розах. Или на фамильном перстне. Но сабли оставим для дуэлей, которые, я уверена, вспыхнут между отцами претенденток.

— Розы — это поэтично, — согласился Почечуев, уже явно видя себя в центре толпы красавиц. — Я буду суров, но справедлив. Опишите меня так: «Генерал смотрел сквозь фальшь корсетов и пудры прямо в души, ища ту единственную, что сможет выдержать выкованный в битвах и окутанный запахом пороха характер генерала и блеск его славы!».

Я искренне восхищалась этим мужчиной: иметь такое самомнение и так грандиозно преподносить свое нищее и побитое молью существование мог либо безумец, либо гений!

— Лизавета, он нас разорит на бумаге, если мы будем печатать все его цитаты, — шепнула Софья мне на ухо.

— Ничего, — ответила я ей так же тихо. — Это шоу купит нам новую жизнь.

— А портреты? — не унимался генерал. — Будут ли мои портреты в каждом номере? Я хочу, чтобы дамы, открывая газету, чувствовали мой взор! Чтобы Столпянский, басурманская его душа, когда увидит продажи, лопнул от зависти и несварения! Чтобы зависть — спутница и истинная суть этого человека — душила его, но не до конца, а… почти до смерти, и всё время!

— Он обязательно лопнет, — пообещала я. — Можете не сомневаться. Завтра мы даём первый анонс. Готовьтесь, генерал. Скоро у вашего дома будет очередь из карет, а почтальоны надорвут спины, таская в ваш дом мешки с письмами.

— Пускай надорвут! — Почечуев подмигнул мне, и в его глазах блеснул тот самый огонёк озорства, который делает даже самого нелепого человека обаятельным. — Лизавета Платоновна, вы — чертовка в юбке. И я это обожаю!

Он ещё долго рассуждал о том, какие вопросы он будет задавать невестам. Причём половина касалась знания устава и умения ездить на лошади, стоя в стремени. А я смотрела на него и понимала: это будет грандиозно. Или мы прославимся на весь мир, или нас вышлют из города за неслыханную дерзость. Но скучно точно не будет!

Когда генерал, наконец, откланялся, оставив после себя запах терпкого одеколона и предвкушение скандала, отец посмотрел на меня очень серьезно.

— Лиза, ты понимаешь, что мы идём ва-банк?

— Папа, — я встала и подошла к нему, положив руки на плечи. — Мы уже пошли ва-банк, когда не сбежали из той типографии под свист Столпянского. Теперь остаётся только одно: сиять так ярко, чтобы враги ослепли.

Николай поднял бокал.

— За «Свет Петербурга»?

— За «Свет Петербурга»! — хором ответили мы. Я знала: впереди еще много ночей без сна и битв за каждый лист бумаги. Но в этот день в тёплом кругу семьи я впервые за долгое время по-настоящему поверила, что мы победим. Главное — использовать не только голос, но и мозги. И капельку генеральского безумия.

Последний выпуск «Светского Петербурга» вышел в свет без единого хрипа. Мы ждали засады. Ждали жандармов, запретов, опечатанных дверей. Но Аркадий, видимо, слишком увлекся делёжкой прибыли, чтобы сообразить, как подставить нам подножку на финише.

Номер продался вчистую. Отец получил свою долю за издательство. Деньги были смешные, почти издевательские. Нотариус, поправляя пенсне, долго бубнил, что можно судиться. Что новый совладелец — это ещё не конец света. Но я-то знала правду. Видеть каждый день за соседним столом нового Столпянского? Нет уж, увольте. Мы выдохлись. Нам нужна была чистая страница, а не захватанный чужими пальцами черновик.

К тому же, я напоследок устроила совладельцу, отказавшемуся перекупить для нас наше издание маленький сюрприз. Мы продали свою долю такой

Плюгавый мужичонка из «Хроники Петербурга»: дёрганый, амбициозный и абсолютно безумный в своей страсти к склокам. Мы отдали ему права почти даром, лишь бы он вцепился в Брусянского мертвой хваткой. Теперь они будут спорить о каждой запятой, пока не сожрут друг друга.

Утро застало меня в постели. Я сидела в подушках, вгрызаясь карандашом в бумагу. План нашего нового шоу обретал плоть. Анонс «нового проекта» уже вылетел на улицы в тех самых листовках, и результат оглушил. Тринадцать писем! Тринадцать девиц были готовы бороться за руку и сердце генерала Почечуева.

Я чертила схему. Первый этап — кастинг. Вторая неделя — выход в свет. Статьи должны быть дерзкими. Петербург ещё не знал слова «реалити», но он уже жаждал его всеми фибрами. Я билась над этим вторым днём, и в голове наконец-то выстроилась чёткая линия.

В комнату тихо вошла Марфутка. Она несла мое пальто, то самое, в котором я валялась на Сенном рынке, изображая жертву.

— Вот, барышня, — она аккуратно повесила его в шкаф. — Почистили, как просили. Грязь отошла, да только холодно его уже носить. До весны, наверно. Ой, чуть не забыла! Там, в кармане-то... письмо нашлось.

Я нахмурилась. Письмо? Какое ещё письмо? Но когда Марфа протянула мне измятый, чуть пожелтевший конверт, внутри всё похолодело. Перед глазами всплыло лицо того юноши из толпы. Лихорадочный блеск глаз, цепкие пальцы на моём плече. Его шепот: «Прочтите... молю, только когда будете одна. Жизнь... не только моя».

Боже, какая я дура. Как я могла про него забыть в этой чехарде со станками? Я сорвала печать, почти разрывая бумагу. Письмо было длинным.

Писал Даниил Иванович Кожухов. Шестнадцать лет. Брат Аглаи. Племянник Столпянского… Будь он проклят трижды, этот семейный подряд!

Даниил писал сбивчиво, но страшно. Он в своём письме раскрывал все планы дяди по захвату типографии ещё до того, как они случились. Он предупреждал о продаже издания. Но самым страшным было другое.

«Я совсем не такой, как они…», — читали мои глаза, а сердце сжималось. Даниил описывал свою жизнь как плен. Столпянский держал его под полным контролем, распоряжаясь его содержанием и будущим. Мальчик писал, что дядя заставляет его делать то, о чем «стыдно признаться даже на исповеди». Моё современное сознание тут же подставило самые скверные картинки.

В те времена за закрытыми дверями богатых домов творились извращения, от которых кровь стыла в жилах. Изверг Аркадий ломал ребёнка.

— Софья! — крикнула я, вскакивая с кровати. Я не дочитала до конца, лишь увидела внизу номер абонентского ящика. — Соня, быстро сюда!

Я схватила первый попавшийся клочок бумаги. «Встретимся в новой типографии. Это безопасно. Приходи в четверг в шесть вечера. Я помогу. Л. В.». Я набросала схему проезда к нашим ангарам у леса. Там чужих не бывает, а Синицын и его люди — лучшая охрана.

— Отправь это немедленно! — я всучила записку вбежавшей Софье. — Лично проследи, чтобы доставили.

Когда дверь за ней захлопнулась, я вернулась к чтению. Парень мечтал о химии и физике. Он верил, что его наследство отложено на университет. Но подозревал, что Столпянский и не думает дать ему путь в жизнь. Я опустила письмо на одеяло. Все мои победы — станки, листовки, генерал — померкли. Там, в лапах этого паука задыхался живой человек, который надеялся только на меня.

А я... я спала, ела утку и радовалась удачной сделке, пока он ходил к своему почтовому ящику и находил там пустоту. Через пару минут Марфа снова деликатно постучала.

— Еще одно, барышня. С курьером только что пришло. Просят немедленного ответа.

Я взяла конверт. Почерк незнакомый, властный. Человек требовал встречи прямо сейчас, обещая явиться в дом Вторых сразу, как только я дам знак. Я посмотрела в окно на падающий снег. Кажется, тишина закончилась. Опять.

Глава 39

Письмо Даниила жгло пальцы. Я понимала: мальчишку надо вытаскивать. Но лезть в логово Столпянского в одиночку — самоубийство. Я дождалась Николая в малой гостиной. Он вошел, пахнущий морозом и дорогим табаком, и замер, увидев моё лицо. Без лишних слов я протянула ему помятые листы.

Брат читал молча. Его брови ползли вверх, а челюсть сжималась так, что желваки ходили ходуном.

— Это... это за гранью, Лиза, — выдохнул он, откладывая письмо. — Если это правда, Аркадию мало каторги.

— Что нам делать, Коко? Мы не можем оставить его там. Ему шестнадцать.

— Ты — ничего, — отрезал брат. — Сейчас же поеду к Евгению. Шелестов лучше знает этот гнилой дом, он знает изнанку этой семьи лучше кого бы то ни было. Он разберётся, где правда, а где ловушка. А ты... — он шагнул ко мне и крепко взял за плечи. Его взгляд был непривычно серьёзным, почти жёстким.

— Ты займись делом. Нам нужны деньги, Лиза. Большие деньги. Иначе через полтора месяца Столпянский придет за нашим домом. И за новой типографией. И всё это — кровь, пот, наши нервы и страхи — всё уйдет ему в карман. Ты это понимаешь?

Я впервые осознала, что мой легкомысленный брат прав. Без капитала мы просто героическая декорация. Николай ушёл, а я быстро нацарапала ответ новому заказчику. Короткий, сухой: «Жду. Можно сегодня.».

Записку забрал мальчишка-посыльный, который всё это время топтался в прихожей, шмыгая носом. Не успела дверь закрыться за ним, как Марфа доложила о новом посетителе.

Отец пропадал на складах, и это было кстати. Я приняла гостя в парадной гостиной. В комнату вошел мужчина, от которого за версту пахло духами, да так густо, так приторно, что начинала болеть голова.

— Александр Дубрович, — представился мужчина. — Звезда Императорских театров!

Красив до зубовного скрежета. Высокий, с идеальной осанкой, волосы уложены волосок к волоску. Но в глазах лихорадочный блеск пойманного на краже зверька. Хотя, уверена, обычно эти глаза в случае необходимости льют мёд такого качества, что ни одна не устоит!

— Лизавета Платоновна, — он приложился к моей руке, обдав ароматом мускуса. Скинув довольно лёгкое для зимы, но так выгодно облегающее фигуру пальто, он, осмотревшись, прошёл в гостиную. — Вы моя последняя надежда. Моя репутация... она висит на волоске.

А потом вздохнул и присел в кресло, картинно заломив руки. Я

— Извольте по существу, Александр, — я сложила руки на коленях. — Ваша интрижка с юной балериной Сивцовой уже стала темой для анекдотов в Гостином дворе. Что вы хотите от меня?

— Это была ошибка! — он почти вскрикнул, но тут же понизил голос. — Мимолетное увлечение. Но Авдотья... она грозит разводом. А это значит, что я останусь в одной рубашке на мостовой. И, что хуже, она закроет мне доступ во все театры. Она влияет на дирекцию, понимаете? Мне нужно, чтобы она поверила: ничего не было. Чистая платоническая дружба!

Дубрович смотрел на меня с надеждой. Я видела, что он знает цену своей красоте и привык, что женщины тают. Но мне было скучно. Этот жиголо не вызывал симпатии. Я решила отпугнуть его сразу. Суммой, которая заставила бы его заикаться.

— Мои услуги стоят дорого, — я чеканила слова. — Это будет стоить...

Эта сумма покрывала треть нашего долга Столпянскому. Я ждала, что он вскочит и выбежит вон.

— Конечно. Без проблем, — быстро ответил он. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Я опешила. Если это карманные деньги, которые дает ему жена, то это время тоже в какой-то мере лишено рассудка!

— Авансом, — вставила я, щурясь. — Прямо сейчас.

— Я могу оплатить сегодня же, Лизавета Платоновна. Это не вопрос.

— Наличными, — я шла ва-банк, уверенная, что у этого павлина нет и копейки собственных средств в кармане.

— Да, можно и наличными. Завезу через час.

Я почувствовала странную смесь досады и азарта. С одной стороны: помогать этому лжецу было противно. С другой — деньги спасали нашу семью.

— Хорошо, — я поднялась. — План прост. Мы не будем доказывать, что вы святой. Мы докажем, что балерина Сивцова... безнадежно влюблена в другого. И этот другой — человек, которого ваша жена знает и уважает.

— И кто же это? — Дубрович подался вперёд.

— Поэт, которого вы сами ей представите. Мы найдём молодого, бедного, но безумно талантливого юношу. Мы создадим «тайную переписку». Я напишу такие письма от его имени к балерине, что ваша Авдотья Петровна сама начнёт их сводить. Она станет плакать над их любовным романом, будет извиняться, что подумала о вас такое! А ваши визиты к балерине? О, вы просто были посредником. Носили письма. Передавали мольбы. Вы — благородный друг влюбленных. Вы рисковали своей репутацией ради чужого счастья!

Дубрович замер. На его лице расплылась восторженная улыбка.

— Гениально... Лизавета Платоновна, вы — дьявол в юбке.

— Деньги привезёте сейчас же, и я начну работать, — отрезала я. — А теперь идите. Мне нужно обдумать весь план целиком. Но если вас не будет через час, считайте сделку сорванной!

— Не извольте подозревать меня, уважаемая спасительница. Я до банка: обналичу чек и уже через двадцать минут буду у вашего порога!

Когда он ушёл, я долго смотрела на заснеженный сад. С этими неожиданными, да к тому же лёгкими деньгами у меня появилось ощущение, что мы выплывем. Нужно скорее начинать работать с рекламодателями по нашему шоу. Побегать придётся, но… «волки любят бегать».

Деньги от актера Дубровича лежали в моём бюро через сорок минут. Тяжёлая пачка ассигнаций, пахнущих старой кожей и дорогим парфюмом. Каждая бумажка жгла мне совесть. По сути, Авдотья Петровна сама оплачивала спектакль, поставленный для её же ослепления.

План был прост и циничен. Актер сам найдёт нищего поэта с горящими глазами. Да и балерина была не против получить сумму, которая позволит ей жить несколько месяцев не впроголодь. А ещё, она без проблем согласилась сменить объект «страсти». Теперь они должны были разыгрывать безумную любовь на глазах у всего света.

Дубрович же оставался в стороне — невинный друг, едва знакомый с «этой парой». Я чувствовала себя отвратительно. Грязно. Но долг перед Столпянским висел над домом гильотиной. Деньги были нужны так остро, что совесть пришлось запереть на замок.

«Да простит меня Авдотья!», — шептала я, подкрашивая губы перед зеркалом, но отражение смотрело на меня с нескрываемым презрением.

Николай вернулся с Евгением. Они вошли в гостиную молча. По их лицам я поняла: письмо Даниила – серьезная вещь. Мы быстро собрались и выехали в сторону особняка моего бывшего жениха. Карета подпрыгивала на обледеневшей мостовой. За окном мелькали серые фасады, а внутри было тесно от невысказанных опасений.

— Как долго эта семья будет приносить нам одни неприятности? — Николай нервно стукнул по подлокотнику, но тут же он вспомнил, что Евгений — часть этой семьи, хоть и бывшая, но всё же! И осёкся. — Простите.. Я не хотел...

— Нет, Николай, вы совершенно правы, — Евгений грустно улыбнулся, глядя в окно. — Они утомили и меня. Но Даниил... он другой породы. Я прочёл его строки, и мне стало страшно. Надеюсь, мальчишка просто преувеличил масштаб трагедии. Юности свойственен драматизм.

У дома Столпянского Евгений велел нам ждать в конце улицы. Он выпрыгнул из кареты, запахнул пальто и быстрым шагом направился к парадному. Мы с братом остались в тишине. Не хотелось обсуждать планы, не хотелось строить догадки. Мы просто выгорели. Каждый из нас смотрел в свою сторону, считая минуты.

Евгений вернулся быстро. Он шел размашисто, почти бежал. Вскочил в карету, и мы сорвались с места.

— Его нет дома, — выдохнул он. — Сказали, мальчик в университете.

Кучер погнал лошадей в центр города. Университет встретил нас колоннами и холодным ветром, стайками замёрзших студентов у центрального входа и рядом припаркованных экипажей. Но и там нас ждал провал. Декан сообщил сухо: Даниил Кожухов не посещал лекций уже неделю. Его место пустует.

— Но он же писал... — я схватилась за край сиденья. — Он писал, что дядя спит и видит, как забрать его наследство и не пустить учиться. Что химия и физика — это единственное, что его держит.

Что-то в этой истории нечисто.

Николай нахмурился:

— Если его нет ни дома, ни в университете, где он?

— Я сам с этим разберусь, — голос Евгения стал жёстким, как металл. — Сейчас же поеду в жандармерию. Если потребуется, я покажу им это письмо. Семья семьёй, но это уже пахнет преступлением. Вы разрешаете мне

— Да, конечно, — ответила я без малейших сомнений. — Делайте всё, что нужно. Главное, найдите его.

Мы высадили Шелестова у полицейского управления и поехали домой. Город погружался в вечерние огни, а в моей голове царил такой хаос, что мне по силам было только лечь спать.

Нужно было дописать сценарий шоу для генерала. Нужно было встретиться с балериной и её новым «поэтом», чтобы отрепетировать их ложь. Работа — лучшее лекарство от липкого страха. Колонки сами себя не напишут, а счета сами себя не оплатят.

Но я заснула, как только голова коснулась подушки. Хоть прилегла я на пару минут только для того, чтобы отдохнуть.

Глава 40

Было раннее утро, та самая мёртвая предутренняя пора, когда тьма за окнами особенно густая. Мне снились бесконечные типографские литеры, складывающиеся в слово «провал».

— Барышня, Лизавета Платоновна! Проснитесь, ради Христа! Там малец... От Даниила, говорит. Замёрз весь, трясётся, а в дом не идёт. Кричит, что только с вами знаться будет, — шептала Марфутка и теребила меня за плечо.

Я подскочила на постели, мгновенно сбрасывая остатки сна. Сердце ухнуло куда-то в область желудка. В прихожей, зябко кутаясь в облезлый воротник пальтишка, с которого стаивал грязный снег, стоял мальчик лет восьми. Востроглазый, худой, он подпрыгивал на месте то ли от холода, то ли от дикого напряжения.

Едва я появилась на пороге в одном халате, он кинулся ко мне, обдав запахом дешёвой махорки и морозной улицы.

— Вы Лизавета? Та самая? — зашептал он, озираясь на Марфу. — Даниил Иванович которую ждет?

— Я это, где он?

— Плохи они. За вами прислал. Совсем плохи. Велели передать: просят вас одну явиться. Слёзно просят. Сроку — до первого луча, иначе, говорят, всё прахом пойдет. И жизнь их, и честь.

— Где он? — спросила я, лихорадочно натянув сапожки и повязывая на голову первый попавшийся платок. — Марфа, шубу! Быстрее!

— Велено адрес не сказывать, пока в экипаж не сядем, боится он, — малец упрямо косился на Марфу, шмыгая носом. А я надевала шубу на халат.

— Идёмте, барышня, каждая минута на счету!

Мы выскочили в синеватый колючий сумрак, Марфа за моей спиной причитала, что все поперёк, и Николая Платоныча, как назло, дома нет! Кричала, что побежит Софью будить.

Город спал под толстым слоем свежего снега. Нам сказочно повезло: на углу дремал извозчик, укрыв лошадь попоной. Мальчишка ловко, по-обезьяньи, запрыгнул на сиденье и гаркнул адрес: где-то в недрах Песков, в районе самых злачных доходных домов.

Экипаж тронулся, колёса яростно загремели по обледенелой мостовой, высекая искры из камней. До рассвета оставалось не более двух часов, и этот предрассветный час казался мне преддверием плахи.

— Что с ним? Он ранен? Болен? — я пыталась поймать взгляд мальчишки, но тот лишь сопел и вжимал голову в плечи, вглядываясь в пролетающие мимо тусклые пятна фонарей.

— Не знаю я, барышня. Сказано: доставить. Остальное сами увидите.

Доходный дом встретил нас вонью прогорклого масла, кошачьей мочи и сырости. Мрачная громада в пять этажей давила своей серостью. Мальчишка потянул меня за руку, увлекая вверх по крутой склизкой лестнице на третий этаж. Ступеньки скрипели под моими сапожками так громко, что казалось, весь дом сейчас проснётся и выйдет смотреть на мой приезд.

Наконец малец остановился у обшарпанной, обитой рваным войлоком двери.

— Заходите. Он там. Ждёт вас с самого вечера, — он толкнул дверь и буквально впихнул меня внутрь, мазнув по лицу странным, почти жалеющим взглядом.

Я шагнула через порог, и тяжелый, перегретый, спёртый воздух ударил мне в грудь, вышибая дыхание. В комнате стояла невыносимая удушливая жара. Очаг полыхал, выстреливая искрами в тесном пространстве. Окна были занавешены тяжелыми грязными портьерами, не впускавшими ни единого глотка свежего воздуха. На единственной железной кровати в самом углу метался Даниил.

— Даниил! — я бросилась к нему, срывая на ходу тяжёлую шубу. Она упала бесформенной грудой на грязный пол, но мне было плевать. — Проснись, это я, Лиза! Что с тобой сделали?

Он не открыл глаз. Лицо его, бледное и тонкое, сейчас казалось восковой маской, по которой струился крупный блестящий пот. На губах блуждала идиотская улыбка, а дыхание вырывалось из груди с таким свистом и хрипом, будто внутри него работал сломанный кузнечный мех.

Я коснулась его лба и отшатнулась. Кожа была ледяной, мертвенной, несмотря на адское пекло в комнате. Он был в глубоком тяжёлом бреду, веки мелко подрагивали, но взгляд оставался обращённым внутрь какой-то кошмарной бездны.

— Помогите! Кто-нибудь! — я вылетела в коридор, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло. — Очнитесь! Человеку худо! Доктора скорее!

На мой отчаянный крик из соседней двери, словно поджидая этого момента, вынырнула молодая горничная в подозрительно чистом для такого места накрахмаленном чепце. Она всплеснула пухлыми ручками, но в ее глазах я не увидела ни капли испуга. Напротив — странное, хищное, неуместное торжество.

— Ах, барышня, слава тебе Господи, явились! — запричитала она, почти силой загоняя меня обратно в душную комнату. — Он ведь вас звал, всю ночь кликал «Лиза, деточка моя, Лиза...». Мы уж думали, помрёт, сердешный, вас не дождавшись. Проходите, родная, присядьте к нему на постель-то, обнимите бедняжку. Он только вами и дышит!

— Что вы несете? Какая «деточка»? — я пыталась оттолкнуть ее, пробиться к столу, на котором стоял графин с водой. — Дайте воды! Где здесь ближайший врач? У него жар! Или отравление!

— Ну зачем же так громко, милая? — горничная вдруг осклабилась, и я увидела ее гнилые зубы. — Сейчас все будут. И врачи, и свидетели...

В этот момент дверь с грохотом распахнулась от удара сапогом. В тесную каморку, заполняя её запахом казенного сукна и морозного ветра, ворвались люди. Жандармы в синих мундирах, несколько мужчин в штатском с блокнотами — я сразу узнала в них газетчиков из самых низкопробных изданий, тех самых, которых сама недавно нанимала, чтобы написать несколько статей о нашем переезде в новое издание.

За ними семенили две пожилые женщины в чепцах, с театрально прижатыми к губам платками. И последним, медленно и торжественно, как верховный судья, вошел ОН.

Аркадий Столпянский. Он выглядел безупречно. Чёрное пальто, идеальный цилиндр, в руках трость с набалдашником в виде волчьей головы. Он обвёл взглядом комнату: меня с размётанными волосами, в легком халате, брошенную

— Господа, — голос Аркадия прозвучал густо, с нотками глубокого отеческого страдания. — Прошу вас, зафиксируйте эту прискорбную картину. Я до последнего не хотел верить слухам. Мой несчастный, неокрепший душой племянник... и эта женщина.

— Вы с ума сошли! — я попыталась сделать шаг к нему, но двое жандармов тут же преградили мне путь, положив руки на эфесы сабель. — Даниил болен! Вы его убиваете чем-то! Посмотрите на него!

Столпянский даже не взглянул в сторону кровати. Он смотрел прямо на газетчиков, которые уже лихорадочно строчили в своих книжицах.

— Вот видите, господа жандармы и представители прессы, что происходит, когда порочная страсть берёт верх над рассудком, — он указал на меня концом трости, и его взгляд стал колючим, как битое стекло.

— Эта девка, возомнившая себя королевой издательского мира, растлевает моего юного Даниила. Она заманила его в этот притон, она купила его юность своими грязными чарами, своим телом, привыкшим к ласкам светских повес. Они встречаются здесь тайно, под покровом ночи, предаваясь разврату, пока я, его законный опекун, сбиваюсь с ног в поисках мальчика.

— Аркадий, ты лжец! — выкрикнула я, чувствуя, как слезы бессильной ярости обжигают щеки. — Его привезли сюда силой! Мальчик звал меня на помощь!

— О, конечно, — Столпянский горько усмехнулся, поправляя перчатку. — Все они так говорят. Но посмотрите на её наряд. Посмотрите на эту комнату, снятую на её имя через подставных лиц. Сегодня Петербург узнает правду о «Свете Петербурга». Ваша репутация, Елизавета Платоновна, теперь стоит меньше, чем эта грязная простыня. Жандарм, уведите её, передайте негодницу папеньке. А юношу — в закрытую лечебницу. Думаю, доктор быстро поймёт, что это её проделки и... истощение организма на почве чрезмерных любовных излишеств.

Я смотрела в его торжествующее лицо и понимала: это конец. Не просто скандал, а методичное профессиональное уничтожение. Капкан захлопнулся. И Даниил в нём был лишь наживкой, которую Аркадий не пожалел пустить в расход, лишь бы раздавить меня окончательно. Это был полный, абсолютный провал.

Глава 41

Я сидела на кровати, обхватив колени, и чувствовала себя разбитой вазой, которую пытаются склеить, но трещины всё равно предательски зияют. В комнате было душно от натопленной печи и моих собственных невеселых мыслей.

— Марфа, открой окно, — прохрипела я, не поднимая головы. — Душно. Смерть как душно.

— В мороз такой? Ещё чего! — Марфа всплеснула руками и сердито зашуршала юбками, подходя к кровати. — Простынете, Лизавета Платоновна, занедужите пуще прежнего! И так личика на вас нет, одни глаза остались, как у побитой кошки. Уж лучше я вам чаю с малиной заварю.

— Лиза, ты долго еще будешь вот так сидеть и считать узоры на обоях? Столько времени просидела в комнате!!! — голос Софьи прозвучал от двери сухо и по-деловому. Она вошла, шурша шёлком, и без церемоний опустилась на край моей постели. — Я доделала твои дела. Сама поговорила с этой балериной Сивцовой и её «поэтом». Боже, Лиза, они само совершенство! Я написала за них такие любовные записки, что сама чуть не расплакалась. Не пожалела ни розовых лент, ни следов от поцелуев на бумаге. Авдотья Петровна проглотит эту наживку и попросит добавки.

Я молчала. Шоу для генерала Почечуева, которое должно было стать нашим спасением, сейчас казалось мне какой-то глупой забавой из прошлой жизни. Я не могла заставить себя даже спустить ноги на пол. Перед глазами всё еще стояло лицо Столпянского в том злополучном коридоре и его липкий торжествующий голос: «Растлевает племянника…».

Даже отец заходил ко мне утром. Вечный труженик, он пах типографской краской и табаком. Он просто положил руку мне на плечо и сказал: «В нашей семье Аркадию никто не верит. А для тебя, Лиза, важнее всего должно быть то, во что верит семья. Остальное — суета и пена.».

К обеду Марфа принесла поднос с куриным супом, пар от которого щекотал ноздри, но аппетита не было.

— Там малец какой-то внизу, — нехотя добавила она, поправляя салфетку. — Просится к вам, говорит: беда у него подпирает. Мишутка, кажись, тот самый, из ваших «газетных».

Я вздрогнула. Одеяло полетело на пол.

— Где он? Чего ты молчала?!

— Да в коридоре он, барышня, стоит, ровно истукан, — ворчала Марфа, но я уже не слушала. Я выбежала в коридор босиком, забыв о холодных полах и приличиях. Мишка стоял у вешалки, комкая в руках засаленный картуз. Увидев меня, он встрепенулся, глаза его лихорадочно блестели.

— Мишка! Ты чего тут? Обидел кто? Побили? — я схватила его за плечи, пытаясь осмотреть на предмет ссадин.

— Поедем срочно в типографию, Лизавета Платоновна, — канючил он, поглядывая на дверь. — Там такое... Там без вас никак. Срочно надо, сил нет!

— О! Я с вами, — за моей спиной словно из воздуха выросла Софья в меховом палантине. — На этот раз никакие фокусы не пройдут. Если это снова ловушка, я лично выцарапаю глаза любому, кто к нам подойдет.

— От меня? Ловушка? Софья Поликарповна! Вы меня так незаслуженно больше не обижайте, а то ведь обижусь, — надулся Михаил и вышел ждать нас на крыльцо.

Мы оделись в рекордно короткие сроки. Пока карета неслась в сторону лесных складов, я забилась в самый угол, судорожно задёрнув тяжёлую бархатную шторку. Мне казалось, что каждый прохожий, каждый кучер и лавочник в Петербурге тычет в нашу карету пальцем. В ушах звенело: «Та самая... из газеты... погубила мальчика...».

Позор ощущался физически, как липкая грязь на коже. Мишаня, сидевший напротив, с виду больше не казался огорченным. Он с интересом разглядывал свои сапоги, и у меня закралось подозрение: а не выманили ли меня из дома силой, просто чтобы я не кисла в четырёх стенах?

Когда мы достигли опушки, карета остановилась. Я вышла, вдыхая колючий морозный воздух. Передо мной раскинулся величественный еловый лес. Лапы деревьев, припорошённые пушистым снегом, казались нарисованными на фоне пронзительно синего, по-зимнему яркого неба. Солнце слепило, отражаясь от белых сугробов.

Внутри меня что-то шевельнулось. Словно треснул тот самый лёд, сковавший сердце в доходном доме. Какая-то дерзкая, почти забытая часть моей души проснулась и зло прошептала: «Плевать на них всех! Плевать на всё общество Петербурга с его балами и сплетнями! Ты ли это, Лиза? Ты же никогда никого не

— Ну что, идём? — Софья подтолкнула меня локтем, хитро прищурившись. — Смотри, какая красота. Нас ждут великие дела, подруга.

Я выпрямила спину. Под ногами хрустнул снег — чистый, искрящийся. Если Столпянский думал, что сломал меня, то он очень плохо знал Елизавету Первую. А Вторую надо только немного встряхнуть!

Когда тяжелая дверь нашей новой обители распахнулась, я замерла на пороге. Шум станков стоял оглушительный. Ритмичный стук, лязг металла, шорох бумаги — это была привычная уже, нестерпимо животворящая музыка жизни.

Рабочие один за другим начали поднимать головы. Фомич, возившийся у центрального пресса, медленно снял очки, вытер руки о замасленный фартук и замер. Из дальнего конца ангара мимо штабелей бумаги к нам шёл отец. А рядом с ним, возвышаясь над суетой своей статной фигурой, шагал Евгений Шелестов.

Мне казалось, что после случившегося позора я стала изгоем. Что каждый из этих людей презирает меня, что они брезгливо отвернутся, вспоминая гнусные обвинения Столпянского. Я сжалась, ожидая ледяного шёпота за спиной. Но вдруг Фомич вскинул мозолистую руку вверх и заголосил на весь зал:

— Студенты, мазилы, литейщики! Глядите-ка! Наша Лизавета Платоновна пожаловали!

И тут случилось невероятное. Люди вокруг начали аплодировать. Сначала робко, а потом всё громче, пока гул аплодисментов не перекрыл грохот машин. Я застыла, не понимая, что происходит. Все сотрудники: от сурового Фомича до старого истопника деда Семёна в его вечном тулупе — подходили ко мне. Они не отводили глаз. В них не было осуждения.

— Поздравляем, барышня! — кричал кто-то из наборщиков. — Новая-то газета за два дня вровень со «Светским» по тиражу вышла! Читают! Везде читают!

Меня обнимали, тискали мои ладони своими жёсткими руками. Все наперебой говорили, что только благодаря моей смелости у них есть работа. Что благодаря мне они снова начали получать свои кровные, не дожидаясь милости от вороватых приказчиков Аркадия. Мой отец, понимая, что мы сами стоим у обрыва, не скупился: платил в полную меру, и люди это чувствовали. Это была уже не просто работа, это было наше общее ополчение.

— Елизавета Платоновна, я заехал, чтобы выразить свое нижайшее почтение, — Евгений оказался совсем рядом. Он смотрел на меня во все глаза, и я читала в них не жалость, которой так боялась, а нежную, обжигающую заботу.

— В в салонах и клубах только и разговоров, что о «Свете Петербурга». Вы победили, Лиза.

— Спасибо... — выдохнула я, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Вы тоже участвовали в спасении этого тонущего корабля. Но, думаю, вы знаете и всё остальное... О том, что произошло….

— И понимаю свою вину, — он помрачнел, и в его голосе прорезался металл. — Я мог догадаться, что Аркадий выкинет нечто подобное. Я не просчитал всех его ходов, и это стоило вам спокойствия.

— Лиза, девочка моя, как я рад, что ты приехала! — отец обнял меня так крепко, что захрустели рёбра. Я почувствовала, как его широкие плечи мелко задрожали.

Это стало последней каплей. В ту секунду я сбросила с себя липкую паутину жалости к себе. К черту стыд! К черту репутацию, за которую так цепляются пустые люди! Моя семья верит мне, мои рабочие стоят за меня горой — остальное не имело значения.

— Лизавета Платоновна, я хочу поговорить с вами. Наедине, — Шелестов переступил с ноги на ногу, и я увидела, как он нервно поправляет манжет.

— Что же, говорите, — я кивнула, стараясь сохранить голос ровным. Он указал в сторону импровизированного офиса — закутка в углу ангара, отгороженного наскоро сбитыми досками. Там стояли наши старые привычные кресла, привезённые из прежней конторы. Мы сели друг против друга. Евгений тут же вскочил. Было видно: сидеть спокойно он не может, волнение переполняло его через край.

— Послушайте, я не буду тянуть. Не стану юлить и подбирать витиеватые фразы. Скажу, как есть, — начал он, глядя куда-то поверх моей головы.

— Хорошо, — я сложила руки на коленях. — Я спокойно воспринимаю критику, Евгений. Я не обижусь на правду. Говори...

— Выходите за меня замуж, Лиза! — выпалил он, перебивая меня.

Я задохнулась от неожиданности. Слова застряли в горле. А он продолжал, чеканя каждое слово, будто боялся, что я его прерву:

— На днях я окончательно расторг свой брак. Я свободен перед законом. Да, у меня двое детей. Да, у меня долги, но этот вопрос никак не коснётся вас, я клянусь! Я сам решу все финансовые дела. Дети... если вы не захотите их видеть, они могут жить у моей тётки. Мне придётся отлучаться туда: ведь нельзя, чтобы они совсем не видели отца. И я буду скучать... Но я хочу, чтобы вы чувствовали себя защищённой! Чтобы вам было плевать на всё, о чём сейчас шепчутся в гостиных! За моей фамилией вы будете в безопасности.

Он выпалил это так быстро, что смысл сказанного доходил до меня волнами. Но одна фраза зацепила меня мгновенно.

— Почему это — у тётки? — не задумываясь, спросила я, подавшись вперёд. — Вы думаете, со мной они будут в какой-то опасности? Или я настолько черства, что выгоню сирот?

— Н-нет! — он осёкся, и решительный вид мгновенно сменился растерянностью. — Что вы, Лиза! Просто... возможно, вы не хотите обременять себя воспитанием чужих детей в таком возрасте...

— Ещё чего! — возмутилась я.

И только в этот момент осознала всю комичность нашего диалога: представила, как мы обсуждаем ссылку детей к тётке, пока он делает мне предложение руки и сердца среди гула типографских машин. Я рассмеялась: громко, искренне, до слёз.

— Вы смеётесь? — Евгений выглядел совершенно раздавленным. — Я слишком многого хочу? Или вы считаете, что не сможете полюбить меня? Я вытерла выступившие слёзы, глядя на этого невозможного человека сквозь пелену смеха и невероятного облегчения. Всё напряжение последних дней уходило, сгорая в этом моменте.

— А вы? — я заглянула ему прямо в глаза. — Полюбите ли меня вы? С моим характером, с моей газетой, с моими скандалами?

— Я уже вас люблю, Елизавета Платоновна, — он, наконец, сел, и я увидела, как густой румянец заливает его лицо. — Думал поначалу, что мне просто показалось. А потом... я был женат. Я не имел права даже

— А сейчас? Когда моя репутация лежит в руинах, вы решились? — я прищурилась, испытывая его.

— Нет, — твёрдо ответил он. — Теперь я просто обязан спасти вашу честь. И отстоять своё право быть рядом.

— Если вы и правда любите меня... — я перевела дыхание, чувствуя, как сердце пускается вскачь. — И если вы позволите мне быть матерью вашим детям, то я согласна, Евгений! Согласна!

Я ответила быстро, и смех мгновенно исчез. Внутри меня в этот миг будто взорвался миллиард крошечных капсул. И в каждой было концентрированное сверкающее счастье! Мир вокруг перестал быть серым и враждебным!

Глава 42

В этот миг мир за перегородками затих. Грохот станков отдалился, превратившись в мерный рокот прибоя. А всё, что имело значение, сосредоточилось здесь, в пространстве между мной и Евгением. Я буквально задохнулась от нежности. Это было новое, совершенно незнакомое чувство, которое раньше я считала уделом сентиментальных романов.

Но когда Шелестов вдруг резко встал — порывисто, почти отчаянно — и, обхватив меня за плечи, прижал к себе, я поняла, что пропала. Всё моё напускное хладнокровие, вся броня «сильной женщины» осыпались к ногам бесполезной шелухой. Я замерла в его руках, боясь пошевелиться. Мне хотелось не просто запомнить этот момент, а насладиться им, впитать его запах — смесь морозного воздуха, дорогого табака и едва уловимых ноток его одеколона.

Как иссохший, забытый в пустыне цветок жадно впитывает первые тяжёлые капли дождя, стараясь не упустить ни единой молекулы влаги, так и я прильнула к нему, чувствуя биение сердца. Оно частило, вторя моему собственному.

— Лиза... — его голос прозвучал глухо у моего виска. — Я через пару дней должен отбыть в Москву. Дела не терпят, но это всего на неделю. Вы же знаете, жизнь моя такова... вечно в разъездах, вечно в пути.

Он чуть отстранился, но не выпустил моих ладоней. Пальцы, сильные и тёплые переплелись с моими, удерживая в этом хрупком круге безопасности.

— Да, — прошептала я, глядя на его губы. — И я... я буду вас ждать.

Евгений внимательно посмотрел на меня. В его глубоко посаженных глазах сейчас светился какой-то странный, внутренний свет — смесь триумфа и бесконечной преданности.

— В таком случае у меня есть предложение, — он чуть прищурился, и в уголках глаз собрались знакомые мне ироничные морщинки. — Давайте объявим о нашей помолвке завтра же. Прямо с утра. Пусть у этого города будут свежие сплетни для вашей новой газеты. Я ведь правильно усвоил ваши уроки? Чем больше о ком-то судят, тем выше интерес публики?

Я смотрела в лицо будущего мужа и не верила, что это происходит наяву. После недавнего кошмара, после липких слов Столпянского, этот человек предлагал мне своё имя, как щит. И делал это так легко, будто мы обсуждали заголовок для колонки объявлений.

— Все верно, Евгений, — я горько усмехнулась. — Но стоит ли нам сейчас привлекать к себе столько внимания? Вы понимаете, что на вас выльют не меньше грязи, чем на меня?

— Значит, завтра! — перебил он мой поток сомнений, игнорируя вопрос о грязи. — Лизавета Платоновна, вы согласны стать моей женой официально?

— Значит, завтра! — я выпрямилась, чувствуя, как за плечами расправляются невидимые крылья. — Нам сейчас жизненно необходим любой громкий инфоповод, чтобы удержаться на плаву и заставить Петербург захлебнуться от удивления.

Я улыбнулась, и в ту же секунду он наклонился. Это был не вежливый поцелуй жениха из приличного общества. Медленный, мучительно страстный, он вымел из моей головы последние крупицы страха. Все сомнения таяли и стекали каплями, как весенний снег под ярым солнцем. Земля уходила из-под ног, но мне было нестрашно падать, пока была в его объятьях.

— О!.. — только и смогла выдохнуть я, когда он, наконец, отстранился. Щеки горели, а дыхание сбилось окончательно.

— Простите, — Евгений лукаво склонил голову набок. — Но я подумал... Раз уж наша репутация чужими усилиями и так скатилась ниже некуда, то не стоит отказывать себе в простых человеческих радостях. Нам всё равно уже нечего терять, не так ли?

Его глаза смеялись. Этот невыносимый, чудесный человек превратил нашу трагедию в фарс, в котором мы распоряжались ролями по своему усмотрению. Я не выдержала и захохотала. Громко, искренне, до слез. Он подхватил мой хохот, и наши голоса зазвенели под высокими сводами ангара, заставляя рабочих на мгновение замолчать и переглянуться.

В ту минуту я возблагодарила всех богов — и тех, что остались в моем прошлом мире, и тех, что правили здесь. За то, что сквозь тьму, предательство и нестерпимую тяжесть этого времени они привели меня к человеку с таким немыслимым юмором, с таким прямым взглядом и с таким огромным сердцем. Рядом с ним я больше не была просто Елизаветой. Я была женщиной, которую любят наперекор всему свету и здравому смыслу.

***

Город гудел. Стоило только типографским станкам выплюнуть первый тираж с объявлением о нашей помолвке, как сонные столичные сплетни сменились истошным возмущением и бурным восторгом. Имя Евгения Шелестова рядом с моим — это была пощёчина всему обществу, которое уже приготовилось смаковать мое «падение».

Я решила рискнуть всем. Мы увеличили тираж на тридцать процентов, и Фомич только крякнул, понимая, что работать придётся всю ночь. Но к полудню я поняла свою ошибку: нужно было увеличивать на все пятьдесят! Газета расходилась, как горячие пирожки в морозный полдень. У входа в типографию выстроилась очередь из посыльных и разносчиков газет. Мальчишки толкались, кричали, вырывали друг у друга пачки, еще пахнущие свежей краской.

Чтобы не терять драгоценные часы, нам пришлось нанять целую кавалькаду экипажей. Мы загружали их доверху и отправляли в лавки и магазины, с которыми успели договориться о хранении. Петербург хотел знать правду. Или, по крайней мере, самую скандальную её версию. Теперь я снова была невестой.

Свадьба была назначена на дни после Рождества. Все знакомые и незнакомые шептались по углам: «Как же так? Счастье любит тишину! Зачем такая огласка?». А я лишь смеялась им в лицо.

Счастье не любит тишину. Тишину любит заговор, подлость и страх. А счастье любит искренность, задорный смех и объятия! Счастье любит истину, какой бы неудобной она ни казалась!

Через три дня после того, как карета унесла Евгения в Москву, я нанесла свой главный удар. В «Свете Петербурга» вышла колонка, где сухими

Говорили, что Столпянский, прочитав номер, разбил вазой окно. А потом уехал из города.

Вечером дома, в нашей уютной столовой Коко и Софья с азартом обсуждали эффект разорвавшейся бомбы.

— Лиза, это гениально! — Николай восторженно размахивал свежим номером, едва не опрокинув кофейник.

— Обычно в таких случаях барышни запираются в деревне и вяжут носки от стыда, а ты... ты превратила свой «позор» в капитал! Город в шоке. Половина дам тебя ненавидит за дерзость, вторая половина втайне завидует твоей хватке. А самые умные, как правило, это те матроны, что уже вкусили соль жизни… они тебя уважают, сестрица!

— Она просто чувствует ритм города, Коко, — повторила мои слова Софья, хитро прищуриваясь и прихлёбывая чай. — Весь Петербург привык, что неудобства заминают, прячут под ковер, шепчутся за веерами. А Лиза выставила это на витрину и заставила “платить за вход”.

— Неужели тебе совсем не страшно, Лиза? — спросил папенька, глядя на меня с какой-то новой взрослой гордостью. — Ты ведь на тропе войны с самым влиятельным интриганом города.

— Раньше мне было страшно потерять имя, папа, — ответила, чувствуя невероятную лёгкость. — Но потом поняла, что его мне дал ты, а я его только укрепила. И как его можно потерять? Это ведь не ключи, не вексель. А ещё есть люди, которые подставили мне плечо, когда все остальные ждали моего падения. Пусть судачат. Пока они говорят о нас, они покупают наши газеты. А значит, мы побеждаем.

В ту ночь я засыпала с улыбкой. Хотя знала, что Столпянский ещё не повержен окончательно, но его яд больше не действовал на меня. Я была свободна. Я была влюблена. И я была хозяйкой собственной судьбы.

Среда ознаменовалась запуском самого амбициозного, коммерчески выверенного и гомерически смешного предприятия в истории нашей газеты.

Проект «Замуж за генерала» перестал быть просто каракулями в моем блокноте и обрёл плоть в виде тринадцати женщин, готовых вцепиться друг другу в чепчики ради призрачного шанса стать генеральшей. Сам виновник торжества, Аристарх Саввич Почечуев, за эти дни раздулся от важности до размеров готового ко взлёту дирижабля.

Он являлся на смотры в парадном мундире, ордена на котором звякали, точно монеты в кассовом аппарате, при каждом глубоком вдохе. Аристарх принимал невест в моей малой гостиной, восседая в глубоком кресле с такой миной, будто он по меньшей мере принц Персии, выбирающий жемчужину в свой гарем, а не отставной служака с одышкой и страстью к жирным гусям.

— Лизавета Платоновна, душа моя, — шептал он мне, прикрывая рот пухлой ладонью, пока очередная претендентка, бледная Надежда Дмитриевна, дрожащими пальцами терзала фортепиано, — у этой барышни лодыжки... как бы это выразиться по-военному... излишне кавалерийские. А мне нужен изыск! Тонкий стан, полёт фантазии! У меня за душой столько неизбытой нежности, что я имею полное право требовать лебединой грации за свои душевные качества!

Я едва сдерживала смех, кусая губы. «Лебединая грация» при генеральском темпераменте и его габаритах выглядела бы как минимум комично, но я только понимающе кивала, занося пометки в журнал.

— Генерал, — вкрадчиво отвечала я, понизив голос, — Наденька, между прочим, великолепно печёт кулебяки на двенадцать углов. Путь к сердцу героя, как известно всем классикам, лежит через...

— Кулебяки я и у повара поем! — отрезал он, выставляя вперёд капризную нижнюю губу. — Мне нужен блеск! Чтобы весь Петербург лопнул от зависти, когда я введу её в залу. Чтобы граф Васильев подавился своим лорнетом!

Следующей в зал впорхнула вдова коллежского асессора, дама лет сорока пяти, с таким решительным взглядом, что генерал невольно втянулся в кресло, словно пытаясь стать меньше. Она не стала ни петь, ни пускать томные взгляды. Она просто встала посреди комнаты, поправила строгий чепец и начала чеканить:

— Варвара Марковна Верещагина!. Зубы свои все до единого. Приданое в целости, деревенька под Тулой не заложена. Характер имею кремень, по пустякам не плачу, в обмороки от политики не падаю.

Почечуев заёрзал, воротник мундира явно стал ему тесен. По-моему, он всерьез испугался, что эта «номинантка» прямо сейчас скомандует ему «смирно», выбьет трубку из рук и отведёт к алтарю под конвоем, не дожидаясь финала проекта.

— Э-э... спасибо, сударыня, мы... мы занесём вас в список «особо надежных резервистов», — пробормотал он, нервно теребя аксельбант.

Мои же дни превратились в бесконечный марафон по ресторанам и модным лавкам. Я врывалась в лучшие заведения города с таким видом, будто принесла им ключи от государственного казначейства. Переговоры напоминали военные действия.

— Господин Кюба, — говорила я, медленно снимая перчатки и глядя прямо в глаза владельцу знаменитого ресторана, — вы ведь хотите, чтобы о вашем новом зимнем меню говорили в каждом доме от Мойки до самой Москвы? Мой проект — это не просто званый обед. Это сцена! Театр! Каждое платье наших участниц, каждый бокал шампанского, выпитый ими под вашими сводами, будет описан в газете с таким упоением, что завтра у ваших дверей выстроится очередь из подражателей. Это лучшая реклама, которую можно купить за деньги. А я предлагаю вам ее... за символическую скидку в девяносто процентов и лучший стол в центре зала на весь декабрь.

Кюба пытался что-то возразить про убытки, но я перебила его коротким жестом: — Либо вы в деле, либо я иду в «Медведь». И завтра все узнают, что у них трюфели свежее, а официанты учтивее. Выбирайте.

Хозяин ресторана сдался через пять минут. С модистками было ещё веселее. Мадам Жозефина поначалу кривила губы, взирая на моих подопечных, но когда я объяснила схему, её глаза загорелись истинно хищным профессиональным огнем.

— Лизавета Платоновна, вы — дьявол в юбке! — воскликнула она, уже прилаживая к одной из моих «невест» измерительную ленту. — Если я сошью ей платье с таким декольте, что генерал забудет, как его зовут, а ко мне прибегут все старые девы города! Это будет скандал! А значит, грандиозный успех!

Я выходила из ателье, чувствуя, как внутри всё поёт. Мы не просто делали газету. Мы переписывали правила игры этого скучного, застёгнутого на все пуговицы города. И самое приятное было в том, что генерал Почечуев, искренне считая себя главным режиссером, на самом деле был лишь самым дорогим экспонатом в

Глава 43

Город не просто гудел — он вибрировал от нетерпения. Едва первые оттиски нашего спецвыпуска «Замуж за генерала» покинули типографию, на перекрестках Невского, у зеркальных витрин модных кондитерских и в тесных, пропахших махоркой очередях к водогреям — везде, решительно везде зашелестели серые страницы. Проект стал притчей во языцех, затмив даже инфляцию и слухи о государственных займах.

Мальчишки-газетчики, охрипшие от морозного воздуха и азарта, носились по обледенелым мостовым, размахивая свежими номерами и выкрикивая на всю Ивановскую: «Сенсация! Последний бастион пал! Кто покорит сердце героя Чесмы и Измаила? Читайте интимные подробности выбора Аристарха Саввича, кавалера всех орденов и покорителя сердец!»!

Сам виновник торжества, Аристарх Саввич Почечуев-Задунайский, человек, чья фамилия была столь же длинной и тяжеловесной, как и его триумфальный путь к Дунаю, за эти дни окончательно уверовал в свою исключительность. Он превратился в главного актёра империи, играющего пьесу «Одинокий Лев в поисках Львицы».

Вечером, когда сумерки густо засинели за окнами нашего дома, он буквально ввалился в гостиную с покрасневшим лицом, распространяя вокруг облако дорогого коньяка.

— Лизавета Платоновна! Платон Кузьмич! — взревел он с порога, едва не сбив с ног Марфу, подававшую самовар. Театральным жестом он прижал пухлую, затянутую в белую перчатку ладонь к широкой груди, прямо поверх орденской ленты.

— Вы не представляете, какой сокрушительной силы удар нанесла мне коварная судьба в обманчиво нежном облике девицы Перепёлкиной!

Отец, уютно устроившийся у камина с бокалом старого хереса, едва не поперхнулся и поспешно поставил напиток на столик.

— Что же случилось, Аристарх Саввич? — с плохо скрываемой ухмылкой осведомился он. — Неужто барышня отказала в аудиенции самому Задунайскому? Или, упаси боже, не оценила блеска ваших эполет?

— О, если бы! — генерал вдруг шмыгнул носом, и в его глазах, к нашему полному изумлению, заблестели настоящие крупные слезы. Он плюхнулся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом.

— Она... она заговорила со мной о тактике ведения осадного боя под Плевной! Представьте себе: сидит этот ангел, кудри золотые, как пшеница на закате, глазки — девственные васильки в утренней росе... губы – чистый бантик! Я уже готов был пасть к её ногам, а она вдруг спрашивает: «А правда ли, генерал, что при Задунайском переходе вы допустили тактическую ошибку, не использовав обходной манёвр левым флангом?».

Тут голос Аристарха Саввича сорвался. Он выхватил из кармана огромный батистовый платок и громко высморкался, сотрясая стены.

— Я... я едва не разрыдался прямо в её кружевной ридикюль! Это же святотатство, Платон! Женщина должна пахнуть розами, лавандовой пудрой и лёгкой недосказанностью, а не пороховым дымом и параграфами устава! Красота обязана быть бездумно-прекрасной, стихийной, неоспоримой, а тут... стратегия! Она считала мои пушки! Вы понимаете? Она подвергла сомнению мой левый фланг!

Отец не выдержал. Он откинул голову на расшитую спинку кресла и захохотал так громко и искренне, что хрустальные подвески на люстре начали мелодично позвякивать в такт его веселью. Он смеялся до слез, до колик, прижимая платок к глазам, в то время как генерал, воодушевленный такой живой реакцией зрителя, продолжал расписывать свои душевные терзания, картинно вскидывая руки к потолку.

— Она посягнула на святое! — причитал генерал, чья нижняя губа обиженно дрожала. — Она лишила меня ореола единственного тактика в этой комнате! Вычёркивайте её, Лизавета, немедленно калёным железом выжигайте из списка невест! Нам нужны любящие сердца, а не генеральные штабы в кружевных чепчиках! Я хочу быть героем, а не объектом для военно-полевого консилиума!

Я хохотала вместе с ними, чувствуя, как долгожданная искристая лёгкость наконец-то заполняет пространство нашего дома, вытесняя липкий страх последних недель. Казалось, жизнь превращается в гротескный фарс, в котором мы — режиссеры.

За ужином, когда основное веселье поутихло и мы перешли к нежной яблочной пастиле и крепкому чаю, Николай, с недавних пор ставший сдержанным и серьёзным Коко, вдруг отложил десертную ложечку. Звон серебра о тонкий фарфор в наступившей тишине прозвучал, как сухой выстрел стартового пистолета.

— Папенька, Лиза… Друзья мои, — начал он, и я заметила, как его пальцы нервно сжали край скатерти. Голос, обычно твёрдый, слегка дрогнул. — Я хотел бы сделать важное объявление. На днях... скорее всего, уже завтра, я хочу познакомить вас кое с кем. Один крайне важный для меня человек изъявил горячее желание войти в наш дом и быть представленным семье.

В столовой воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно, как в углу методично тикают старинные напольные часы и как трещит догорающая свеча. Мы с отцом замерли и обменялись мгновенными взглядами. Софья, сидевшая напротив, так и застыла с недонесённой до губ чашкой чая. В воздухе отчётливо запахло новостью, которая грозила перевернуть наш только что обретенный покой.

Николай встал из-за стола, начал вышагивать и остановился посреди столовой, заложив руки за спину. Вид у брата был такой, будто он только что единолично взял неприступную крепость, а теперь ждёт, когда поднесут ключи на бархатной подушке.

— Я пригласил их на завтра, — буднично повторил Коко, хотя в углах губ плясала торжествующая усмешка. — Свою невесту и её почтенных родителей. На официальный обед. Прошу приготовить побольше расстегаев и не поскупиться на стерлядь.

Мы с отцом синхронно выронили приборы. Генерал Почечуев-Задунайский, собиравшийся отправить в рот внушительный кусок буженины, так и замер с открытым ртом, напоминая садовую скульптуру. Мы снова переглянулись, и в этом обмене взглядами читалось всё: от «он сошёл с ума» до «неужели это правда?».

Я судорожно пыталась сообразить, какая именно из безумных девиц Петербурга могла пойти на такой шаг. Наша семья сейчас — оплот греха, цитадель подмоченной репутации и живая мишень для газетных пасквилей. Любые благоразумные родители, завидев Николая на горизонте, должны были запереть дочь в чулане на семь замков и перекрестить дверь.

— Николя, голубчик, — подал голос отец, осторожно отставляя тарелку. — Ты понимаешь, что говоришь? Твоя... невеста? У нас тут, знаешь ли, не самое подходящее время для смотрин. Нас в приличные дома с чёрного хода не пустят, а ты к нам гостей зазываешь?

— Папа, чувства наши искренни и прошли проверку сплетнями, — Николай гордо вскинул подбородок. — Я не отступлю ни на шаг. Свадьбе быть, и никакие кривотолки нам не помеха. Мы выше этого!

Я не выдержала и язвительно уточнила, припомнив наши пустые счета и ту призрачную надежду, на которой держалась типография:

— А то, что у

Коко ничуть не смутился. Он отвесил изящный, почти издевательский поклон в сторону отца и меня.

— Отец невесты берет все расходы на себя. Он настоял, что такая партия достойна самого пышного празднества, невзирая на временные... хм... затруднения нашего благородного семейства.

— Вот это да! — выдохнул генерал Почечуев, наконец-то проглотив буженину. — Вот это поворот, малец! Обскакал старика! Мне тут в кулебяках отказывают, а ему свадьбу за чужой счет сервируют! Кто же этот святой человек, готовый выдать дочь за нашего сорвиголову?

Я смотрела на брата, лихорадочно перебирая в уме всех известных мне девиц, с которыми он мог пересекаться. Но Николя не был замечен ни на одном балу, ни в одной ложе театра с кем-то определённым. Он всегда порхал, как мотылек, болтая и смеясь.

— Кто она, Николай? — наконец спросила я, чувствуя, как под ложечкой начинает сосать от нехорошего предчувствия.

— Это Глафира Ложкина, — с нескрываемой гордостью, почти вызовом ответил он.

В комнате стало слышно, как скрипит от ветра ветка за окном. Ложкина. Та самая Глафира, дочка богатейшего купца с маслобойнями, над которой Николай смеялся до икоты после их первой встречи?

Я вспомнила тот вечер: он описывал её наряды, её манеру смеяться, похожую на ржание молодой кобылицы, и обещал жениться на девушке только в том случае, если получит официальное разрешение издеваться над ней всю оставшуюся жизнь.

— Николя, братец, — я медленно поднялась со стула, не сводя с него глаз. — Я ведь помню наш договор. Я брала с тебя обещание жениться на купеческой дочери, только если ты будешь вести себя как последний прохвост, напрочь забыв о приличиях. Ты вёл себя так? Ты её эпатировал?

Николай вдруг смягчился. Из его взгляда исчезла колючая насмешка, и на мгновение я увидела того маленького мальчика, который, как он рассказал недавно, приносил Лизе раненых воробьёв.

— Нет, сестрица. Всё было в рамках приличий. На удивление даже для меня самого. Мы... мы просто начали говорить. И оказалось, что под её смешными чепцами скрывается душа куда более живая, чем у всех балерин Петербурга. А самое главное — мы любим друг друга. По-настоящему.

Генерал Почечуев тяжело вздохнул, глядя в свой бокал.

— Любовь... — пробормотал он. — Осада снята без единого выстрела. Лизавета, пишите в номер: "Ложкина и Николя — союз сплетен и масла!". Тьфу ты, я хотел сказать: золота и чести!

Я села обратно, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Мой язвительный брат, мой критик и соратник нашёл своё счастье там, где меньше всего искал. Это было так неожиданно и так... правильно.

— Ну что ж, — сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Будем готовить стерлядь. Если Ложкины и сейчас плюют на все, через что мы прошли, значит, люди адекватные и… значит, это действительно любовь.

Глава 44

Евгений вернулся. Он ворвался в наш дом, принеся с собой морозный дух дороги и моё успокоение. Я никогда бы не подумала, что можно вот так скучать по человеку!

Не успела я опомниться, как мы с Софьей уже кутались в тяжелые шубы, устраиваясь в его просторном, обитом мехом возке. Мы держали путь в тот самый гостеприимный особняк тётушки Марьи Степановны, где когда-то, в другой, почти забытой мною жизни, мы провели несколько часов в панике и страхе, расспрашивая об Аглае.

Но на этот раз всё было иначе. Евгений накрыл мою руку своей под тяжёлой медвежьей полостью. Это тепло было надёжнее любой каменной кладки, оно прошивало меня насквозь, заставляя забыть о газетных войнах и репутации.

— Я хочу, чтобы вы познакомились по-настоящему, — тихо, с какой-то особенной дрожью в голосе сказал он, когда мы вошли в жарко натопленные сени, пахнущие хвоей и воском. — Они ждали этого не меньше меня, Лиза.

Из глубины дома по натёртому до блеска паркету, топоча туфельками, выбежали двое. Мальчик лет шести с удивительно синими внимательными глазами глазами и крошечная девочка, похожая на фарфоровую куколку, чудом сбежавшую с витрины магазина игрушек.

Я замерла. Сердце в груди дрогнуло, перевернулось и, кажется, на секунду просто перестало биться.

— Папа приехал! — звонко, на весь дом крикнула малышка, но тут же притихла, вцепившись в отцовскую шинель и во все глаза разглядывая меня.

Я, не раздумывая о том, как это выглядит со стороны, опустилась перед детьми на колени, прямо на ковер, позабыв о дорогом шёлке платья. В этих малышах было столько чистоты, столько хрупкого, еще никем не обманутого доверия, что у меня перехватило дыхание.

Володя, старший, вежливо и по-мужски поклонился, стараясь подражать отцу, а малютка Катя вдруг высвободила ручку из отцовской ладони и потянулась к моей щеке. Её пальчики пахли ванилью и яблоками.

— А вы — та самая Лиза, про которую папа нам сказки сказывал? — прошептала она, и прежде чем я успела ответить, обе их маленькие фигурки облепили меня, заключая в кольцо своих детских объятий.

Мои глаза невольно затуманились. Я прижала их к себе, вдыхая детский запах, и почувствовала такую щемящую, острую нежность, от которой хочется одновременно плакать и сворачивать горы.

Мы обедали, потом гуляли в саду. И даже смогли слепить снежную бабу. А потом, уложив детей на дневной сон, говорили с тётушкой. Теперь она была весела и бодра.

— Вы ведь ещё приедете? — спросил Володя вечером, когда мы уже собирались уезжать, и в его голосе я услышала ту же надежду, что порой проскальзывала у Евгения.

— Скоро? Завтра? — перебивала Катюша.

— Обязательно, скоро мы будем жить все вместе! — ответила я, и это было самым честным обещанием в моей жизни.

На обратном пути в карете царило то благословенное молчание, которое бывает только между очень близкими людьми. Софья, проявляя чудеса такта, демонстративно отвернулась к окну и прилежно тёрла замерзшее стекло варежкой, делая вид, что её до слёз занимают пробегающие мимо заснеженные подлески.

Евгений обнял меня, притягивая к своему плечу, и я почувствовала, как его рука собственнически и нежно ложится мне на талию.

— Я с нетерпением жду того благословенного дня, когда официально смогу назвать тебя своей женой, — прошептал он, опаляя ухо горячим дыханием. — Мой верный соратник, моя единственная Лиза. Ты даже не

— Главное — оправдать надежды, коими ты меня наделил в этих твоих сказках, — ответила я, впитывая его взгляд своим, задыхаясь от его запаха.

Приехав домой, я не смогла уснуть. До глубокой ночи я дорабатывала план проекта «Замуж за генерала». А потом принялась за бухгалтерию. Цифры выстраивались в стройные колонны. Рекламные взносы от модисток, мечтавших одеть невест, и рестораторов, желавших провести ужины, текли в нашу кассу уверенным ручейком. До момента полного триумфа и возврата долга по векселям оставалось собрать сущие копейки. Мы стояли на самом пороге свободы.

Наутро разносчик принёс письмо на плотной, пугающе дорогой бумаге, пахнущей ночной фиалкой. Вдова подполковника Слободянского, женщина, чье имя в Петербурге произносили едва ли не шепотом, сопровождая многозначительными взглядами, настаивала на немедленной встрече.

Я решила не заставлять ждать человека, который, по всей видимости, либо добавит мне проблем, либо, наоборот, облегчит жизнь. Среднего в этом мире дано не было.

Особняк вдовы на Каменном острове подавлял своим имперским величием. Гулкие мраморные лестницы, бесконечные анфилады залов, где каждый канделябр казался музейным экспонатом. Здесь не жили — здесь представляли вечность. Сама хозяйка, Елена Карловна, ждала меня в гостиной, залитой холодным зимним светом.

Даме было недалеко до шестидесяти , но время, казалось, пасовало перед её волей. Подтянутая, невероятно статная вдова казалась существом, сотканным из утреннего тумана и серебряных нитей, но с жестким остовом в характере, что читалось моментально. От неё исходил изумительно тонкий, едва уловимый аромат, который лишь подчеркивал её благородство.

— Проходите, Лизавета Платоновна, присаживайтесь, — её голос был низким, бархатистым и лишенным всякой суеты. Она указала на кресло красного дерева. — Я внимательно слежу за вашими... художествами в печати. А еще… я восхищаюсь вами, милая девушка. И даже… несколько завидую. У меня есть к вам разговор, который, полагаю, не терпит отлагательств. Выслушаете меня?

Я сидела на краю дивана, обитого лионским бархатом, и старалась не слишком явно рассматривать Елену Карловну. В голове роились вполне деловые мысли: «Хочет заказать рекламу своих благотворительных вечеров? Или, быть может, желает выкупить полосу под мемуары покойного подполковника?».

Я уже приготовила свою самую профессиональную улыбку и блокнот, когда вдова, изящно опустив фарфоровую чашку на столик, произнесла то, что заставило мой мир на мгновение замереть.

— Лизавета Платоновна, душа моя, давайте отбросим прелюдии. Я хочу, чтобы вы «отдали» генерала Почечуева мне.

Я так и застыла бы с открытым ртом, напоминая ту самую садовую скульптуру, которой недавно казался мне сам Аристарх Саввич, если бы Елена Карловна не рассыпалась мелким серебристым смешком. Её забавлял произведенный эффект.

А я... я даже слово «как» выговорить не смогла. В горле пересохло.

— Простите... отдать? — наконец выдавила я, чувствуя, как краска заливает щеки. — Но он ведь не вещь, не тираж газеты...

— Ой, полно вам! — вдова легко взмахнула рукой, и кольцо с крупным изумрудом полыхнуло зелёным огнем в полумраке гостиной. — Я прекрасно понимаю, что это за представление вы устроили в своей газете. Остроумно, дерзко, браво! И я очень хорошо знаю нашего драгоценного генерала. Нет-нет, лично мы не представлены, бог миловал до сего дня, но Петербург — большая деревня. Я изучила его досье вдоль и поперёк. В общем, я бы хотела выйти за него замуж. И готова участвовать во всех этих ваших конкурсах, если они будут. И даже в кулинарных поединках.

Я почувствовала, как во мне просыпается честный издатель, защищающий свой контент, и одновременно — потрясённая женщина.

— Но он же... — начала я, пытаясь подобрать приличное слово для описания Аристарха Саввича.

— Что «он»? — Елена Карловна прищурилась, и в её глазах мелькнули искры хитрого ума. — Что он беден, как церковная мышь после набега гвардейцев? Что он говорлив сверх всякой меры? Или что он настолько душен в своем хвастовстве, что через полчаса общения его хочется не то обнять, не то придушить подушкой? — она улыбалась так открыто и понимающе, словно читала мои мысли, как передовицу утреннего номера. Я не выдержала и выдохнула:

— Именно! Елена Карловна, он же... он же пустобрёх! Милый, смешной, добрый, но совершенно неприспособленный к светской жизни! Он про свои подвиги рассказывает чаще, чем дышит.

— Так это же чудесно! — вдова подалась вперёд, и аромат её духов, тонкий, едва уловимый, окутал меня. — Послушайте, Лиза. Я вдова уже пять лет. У меня огромный дом, идеальный порядок, тишина, от которой звенит в ушах. И миллионное состояние, которое мне просто не на что тратить, кроме новых гарнитуров и милостыни. Мой покойный муж был суров и молчалив, как гранитный постамент. А мне... мне до смерти хочется, чтобы в этом доме кто-то шумел!

Она встала и принялась мерить шагами комнату. Её серое платье шуршало по паркету.

— Мне нужен кто-то, кто будет “заливать” про Измаил за завтраком. Кто будет ворчать на недосоленный суп и надуваться от важности, когда я выведу его в свет. Аристарх Саввич — идеальный кандидат. Он добр, он предсказуем. И он будет так благодарен за возможность жить в роскоши, что станет самым преданным домашним львом в мире.

Я смотрела на неё и понимала: передо мной стоит гений стратегии.

— Но как же мой проект? — пробормотала я. — Люди ждут развития событий… и… финала...

— О, мы устроим такой финал, что Москва содрогнётся от зависти, — она остановилась напротив меня и заговорщицки подмигнула. — Вы получите свой грандиозный театр, я получу своего генерала.

Будущая генеральша многозначительно замолчала, а затем продолжила:

—…А ваш долг... считайте, что его уже не существует. Сколько вам недостаёт, чтобы вычеркнуть из своих мыслей вашего врага? Я готова оплатить все расходы по «организации» нашей случайной и роковой встречи. Ну что, по рукам, Лизавета Платоновна?

Я посмотрела в её ясные смеющиеся глаза и вдруг поняла, что в этом безумном Петербурге только такие женщины, как мы, и способны вершить судьбы генералов.

Глава 45

В сумочке, которую я прижимала к боку, лежал банковский билет на сумму, казавшуюся ещё месяц назад астрономической. Теперь у нас были деньги. Настоящие, осязаемые деньги, чтобы швырнуть их в лицо Столпянскому, выкупить свою свободу и стать полностью самостоятельным изданием.

Мы больше не были обязаны оглядываться на сроки, объёмы или милостивое одобрение «инвесторов». Мы были свободны.

Контора нотариуса встретила нас удушливым теплом натопленных печей и скрипом перьев. Аркадий

Он хотел, чтобы нас снова увидели вместе, чтобы тень «того самого вечера» легла на мой новый статус невесты Шелестова. Мой отец Платон Сергеевич, держался с ледяным достоинством мудрого царя зверей. Он даже не взглянул на Аркадия, когда тот вальяжно расположился в кресле.

— Ну что ж, Лизавета Платоновна, — проскрипел Столпянский, кривя губы в подобии улыбки. — Не ожидал, признаться. Ваша авантюра с генералом принесла плоды быстрее, чем я предполагал.

Я молча выложила бумаги на стол. Нотариус заскрипел пером, заверяя возврат долга. А когда он объявил, что долг полностью погашен, и Платон Сергеевич Второй долгов или каких-либо обязательств, связанных с ними, не имеет, мне показалось, что воздуха стало очень много. Отец заметно расслабился и взглянул на меня такими затуманенными глазами, что я чуть не расплакалась.

В этот момент Даниил, который всё это время стоял у окна, бледный и осунувшийся, решительно шагнул ко мне. Его вид был настолько виноватым, что мне на секунду стало его почти жаль. В нём не было яда дяди — лишь слабость и растерянность.

— Лизавета Платоновна, умоляю, выслушайте, — начал он тихим сорванным голосом, игнорируя тяжёлый взгляд Аркадия Павловича.

— Я... я клянусь вам честью, всё, что произошло в том доме... Меня опоили чем-то. Я не помню, как оказался там. Всю правду об этой гнусной постановке я узнал гораздо позже... когда замять было уже невозможно.

Я посмотрела в его полные страдания глаза и вздохнула. Гнев давно перегорел, осталась лишь усталость.

— Я поняла это почти сразу, Даниил. И винить мне стоит не только вашего дядю, но и себя. Если бы я не забыла о том письме, если бы не была так самонадеянна, мы могли бы этого миновать.

Даниил вдруг схватил меня за руку, заставив нотариуса вскинуть голову. — Я готов отвечать за свои слова перед кем угодно, Лизавета Платоновна! — воскликнул он, и в его голосе впервые зазвенела сталь. — Подавайте на моего дядю в суд. Ваша честь будет официально очищена. Я подтвержу каждое слово. Используйте моё письмо как улику. Я пойду свидетелем, я расскажу всё: как готовилась ловушка, как нанимались люди... Я всё подтвержу под присягой!

В комнате повисла звенящая тишина. Аркадий Павлович медленно встал, его лицо пошло багровыми пятнами.

— Нет, Даниил, — мягко, но твердо ответила я, высвобождая руку. Мы разговаривали во всеуслышание, и я понимала, что паренёк пытается хоть как-то помочь мне, обелить меня на виду у всех. Но он сейчас сильно рисковал.

— Я не приму этой жертвы. Вам после такого процесса в Петербурге жизни не будет. Семья уничтожит вас быстрее, чем суд вынесет решение. Моя репутация теперь принадлежит мне и моему будущему мужу, и мы сами о ней позаботимся.

Я посмотрела на Столпянского-старшего. Он смотрел на меня с ненавистью. Но в этой ненависти я читала признание моего триумфа. Его поражения. Я забрала копию расписки о погашении долга.

— Мы свободны, папа, — сказала я, поворачиваясь к выходу. — Пойдём. Нас ждёт прекрасная жизнь и много интересной работы. А ещё, думаю, стоит конкретнее описать наличие на мануфактуре господина Столпянского новых станков.

***

Для нас не был неожиданностью шёпот, который теперь сопровождал каждый наш шаг по натёртому до зеркального блеска мрамору широкой лестницы особняка графини Боровицкой.

Когда мы с Евгением Александровичем вошли в бальную залу, музыка, казалось, споткнулась на полутакте. Скрипки взвизгнули и затихли, а шёлковые веера в руках дам замерли в двусмысленной полупозиции, напоминая застывших бабочек. Сотни глаз, жадных до чужого падения, впились в нас. Они выискивали в моей осанке хотя бы тень позора, а в его прямом, уверенном взгляде — малейший признак раскаяния за «похищенную» жизнь его «несчастной» жены. Именно об этом Аглая твердила на каждом углу.

На мгновение воцарилась та самая жуткая тишина, которая в высшем свете предшествует либо окончательному изгнанию, либо оглушительному триумфу. Но тут из плотного кольца шепчущихся гостей, словно флагманский корабль, выплыла сама графиня Боровицкая.

Бриллиантовое колье на её шее не могло затмить сияния её торжествующей, почти хулиганской улыбки. Она подошла к нам стремительно, на виду у всех, взяла меня за обе руки и громко, на всю залу, так, чтобы эхо улетело в самые дальние углы буфета, произнесла:

— Лизавета Платоновна, Евгений Александрович! Ну, наконец-то! Мои драгоценные друзья, я места себе не находила, так ждала вашего приезда. Пойдёмте же скорее, я обязана представить вас французскому послу. Он в полном восторге от вашей последней статьи о светских нравах!

Эта фраза, брошенная с царственной небрежностью хозяйки положения, сработала как магическое заклинание, снимающее проклятие. Лёд тронулся с таким грохотом, что его, верно, слышно и за городом.

Те самые дамы, что ещё вчера в кондитерской сужали глаза и поджимали губы при одном упоминании моего имени, теперь буквально выстраивались в очередь, чтобы выразить своё почтение. Заискивающие улыбки, приторные комплименты и внезапно проснувшаяся «верная дружба» посыпались на нас благодатным дождём.

Я на секунду придвинулась ближе к Евгению, ощущая тепло его плеча, и тихо, едва шевеля губами, шепнула:

— Посмотри на этот парад лицемерия, Евгений. Пройдёт всего пара месяцев, и даже те, кто яростно поливал нас грязью, будут защищать нашу репутацию в салонах так страстно, словно это их личное, выстраданное годами мнение. Память у света коротка, когда на горизонте маячит приглашение к Боровицкой и дружба с успешным издателем.

Евгений только крепче сжал мою ладонь под прикрытием рукава, и в его глазах блеснул огонек спокойной гордости. Мы победили всех на их же поле.

Параллельно с этим светским фарсом наше «генеральское» предприятие выходило на финишную прямую, превращаясь в настоящий шедевр закулисной дипломатии.

Весь Петербург, затаив дыхание и вооружившись лорнетами, ждал продолжения нашего «сериала» на страницах газеты, но живое явление главных героев в свет вызвало эффект разорвавшейся бомбы.

Мы с Еленой Карловной работали над планом финала, как два искушённых полководца перед решающей битвой. Мы твёрдо решили оставить Аристарха Саввича в полном девственном неведении о нашем договоре. Пусть старик свято верит, что это он — великий завоеватель женских сердец. Что это его природная харизма, зычный голос и звон орденов сразили неприступную и сказочно богатую вдову наповал.

Мы решили сделать вид, что Елена — просто одна

План был тонок: генерал ждал там одну из «номинанток», которую я якобы подобрала для финального тура.

— Лиза, душенька, вы бы только видели его лицо! — Елена Карловна, эта сотканная из тумана и выкованная из стали женщина вытирала слёзы искреннего смеха тончайшим кружевным платком. — Он сидел за лучшим столиком, расправив свои пушистые усы так широко, что они едва не задевали соседей. Он был готов инспектировать, критиковать и покровительствовать. И тут вхожу я. В своем лучшем жемчужно-сером шёлке. Медленно, с достоинством снимаю перчатки прямо перед его носом и просто смотрю ему в глаза. Мой бог, Лиза, он чуть не проглотил собственный язык вместе с внушительным куском запечённой осетрины!

— Неужели наш грозный покоритель Измаила потерял дар речи? — сквозь хохот спросила я, до мелочей представляя эту картину.

— О, дар речи вернулся к нему не сразу! Сначала он издал звук, похожий на свист паровоза, потом начал было рассказывать свою коронную историю про переправу через Дунай в ледяной воде, но на середине фразы вдруг икнул, густо покраснел, как варёный лангуст, и выдал: «Сударыня, ваши глаза сияют ярче, чем сигнальные огни нашей флотилии! Я... я дезертирую! Сдаюсь без боя!». Я едва удержалась, чтобы не расхохотаться прямо в его бокал с шампанским. Он смотрел на меня, как на чудо господне, совершенно забыв, что он — хозяин положения.

Мы сидели и понимали: наша авантюра удалась. Генерал получит своего “верного слушателя”, Елена будет счастлива, а наша газета — грандиозный финал, который принесёт нам не только золото, но и вечную славу в анналах петербургской журналистики. Модистки, и рестораторы пожинали плоды своего авантюрного участия в нашем проекте, и не раз уже дали мне понять, что будут участвовать во всем, что я начну.

Глава 46

День моей свадьбы с Евгением Александровичем Шелестовым выдался ослепительно солнечным. Из тех редких зимних дней, когда небо кажется выстиранным до синевы, а снег слепит глаза пуще бриллиантов.

Я стояла перед зеркалом в своей комнате, той самой, где несколько месяцев назад не узнала женщину в отражении. На мне было платье из тяжелого кремового шелка, лишённое излишней помпезности, но скроенное с тем безупречным вкусом, который не нуждается в крикливых кружевах. Мои руки дрожали, когда я поправляла тонкую вуаль.

— Лиза, душенька, ты выглядишь как королева, которая только что победила в войне. Истинная Елизавета Вторая. Кстати, а если на престол взойдёт-таки когда-то Елизавета Вторая? — прошептала Софья, помогая мне застегнуть крошечные жемчужные пуговицы на рукавах. Сама Софья сегодня буквально светилась. И причиной тому был не только мой праздник. Рядом с ней, то и дело поправляя воротник мундира и заметно нервничая, крутился поручик Синицын. Тот самый офицер, который в черные дни «великого исхода» из старой типографии подставил нам плечо, командовал погрузкой станков и не побоялся гнева всесильного Аркадия Павловича.

Оказалось, что пока мы спасали оборудование, между ним и моей помощницей проскочила искра такой силы, что никакие морозы не могли её потушить. Алексей буквально напросился на нашу свадьбу, мотивируя это «охраной порядка». Но мы-то видели, что его глаза прикованы исключительно к Софье. Он признался мне накануне, что намерен сегодня же открыться в своих чувствах. И его решимость в этом вопросе могла сравниться разве что с лобовой атакой кавалерии.

— Еще как будет, Софьюшка. Если не у нас, так где-нибудь в старушке-Англии, но я-то уже, надеюсь, буду Шелестова! — ответила я, смеясь.

В церкви было людно, но это были не те любопытные стервятники, что ждали нашего падения. Здесь собрались наши люди. Весь штат «Света Петербурга»: типографские рабочие в вычищенных сюртуках, мальчишки-разносчики газет, по случаю торжества пригладившие свои вихры. Графиня Боровицкая, сиявшая от осознания своей роли в нашей судьбе. И, конечно, мой отец. Платон Сергеевич вёл меня к алтарю, вытирая глаза платком, и его гордость за меня была ощутима почти физически.

Николай пришёл под руку с Глафирой Ложкиной. Она выглядела на удивление достойно: скромная, тихая, с ясными глазами, в которых читалась неподдельная любовь к моему, не сводящему с невесты влюблённого взгляда братцу. Их свадьба была назначена на весну, и Коко, вопреки моим опасениям, вёл себя как настоящий джентльмен.

Похоже, купеческая обстоятельность Глафиры стала тем самым якорем, который был так необходим его мечущейся душе.

Когда Евгений взял меня за руку перед священником, всё остальное перестало существовать. Его ладонь была горячей и надежной. В этот миг я поняла, что все сплетни, все суды и долги стоили этой минуты тишины и уверенности.

— В горе и в радости? — спросил он одними глазами.

— В горе и в радости, — безмолвно ответила я.

Свадебный обед в нашем доме был шумным и весёлым. Генерал Почечуев-Задунайский, уже официально считавшийся «добычей» Елены Карловны, хотя сам он думал ровно наоборот, произносил бесконечные тосты, поминая суворовские походы и сравнивая наш союз с союзом пушки и лафета.

Елена Карловна сидела рядом, загадочно улыбаясь, и лишь изредка бросала на меня понимающие взгляды. Она получила своего генерала, а я — свою свободу. В разгар веселья, когда мы с Евгением, наконец, смогли уединиться в небольшой нише у окна, я взяла его за руки.

— Евгений, я долго думала... О детях. О Володе и Кате. Тётушка Марья Степановна — прекрасная женщина, но им нужен дом и родители рядом. Давай заберём их к нам? Сюда, в дом отца. Здесь столько места, а я смогу видеть их каждое утро, заниматься с ними, пока ты в разъездах. Отец будет счастлив — он уже скучает по детскому смеху.

Евгений на мгновение замешкался. Я видела, как по его лицу пробежала тень, тень мужской гордости. Он, Шелестов, потомственный дворянин, будет жить в доме тестя? Это было почти вызовом его независимости.

— Лиза, я... — он замялся, глядя на веселящихся гостей. — Жить на хлебах у тестя... Петербург и так судачит о моём «корыстном» интересе к твоей газете. Если я перееду к вам, Столпянский захлебнётся желчью от восторга.

Я мягко улыбнулась и сжала его пальцы.

— Евгений, дорогой мой. Мы с тобой люди с настолько «ужасной» репутацией в глазах этого света, что одним слухом

Евгений посмотрел на меня, потом на моего отца, который как раз в этот момент что-то оживленно объяснял маленькому Володе, и его лицо разгладилось. Он рассмеялся — легко и искренне.

— Ты права, Лизавета Платоновна. Твоя логика, как всегда, убийственна. Хорошо, мы переедем. Но! — он поднял палец, становясь серьезным. — Пообещай мне одно. Как только мы окончательно встанем на ноги и долги превратятся в легенду, мы построим свой особняк. Я обещаю тебе: в нём будет не только детская и сад, но и отдельное крыло под редакцию. Настоящее современное здание для нашей газеты в центре города, чтобы тебе больше не приходилось ежедневно трястись на окраину. Ты будешь издательницей, у которой рабочий кабинет находится в десяти шагах от спальни.

— Свой дом и своя газета под одной крышей? — я зажмурилась от удовольствия. — Это звучит как самая прекрасная сказка, которую я когда-либо слышала.

Мы вернулись к гостям. Синицын в этот момент как раз что-то горячо шептал Софье, и она, раскрасневшаяся и смущенная, согласно кивала. Николай и Глафира обсуждали будущие меню их семейных обедов. А где-то в углу Аристарх Саввич уже разворачивал карту Европы, объясняя нотариусу, почему именно он должен был командовать парадом на Сене.

Мир был несовершенен, Петербург по-прежнему был полон сплетен. Но в эту ночь, глядя на мужа и на спящих детей, пригревшихся после праздника в креслах, я знала: это наша жизнь, которую мы отстояли. И впереди у нас было бесконечное счастье.

Когда шум поздравлений стал казаться далеким прибоем, а звон хрусталя внизу — лишь отголоском прожитого дня, Евгений осторожно коснулся моего плеча. Этот жест, едва заметный для окружающих, стал для нас безмолвным сигналом. Мы незаметно выскользнули из залы, оставив гостей во власти веселья, генеральских тостов и восторженных планов поручика Синицына.

Нас окутала благословенная тишина, прерываемая лишь уютным потрескиванием поленьев в каминах, когда тяжёлая дубовая дверь спальни закрылась, отсекая весь остальной мир с его тиражами, интригами и сплетнями. Я вдруг почувствовала, как по телу разливается странная благоговейная дрожь. Евгений подошел ко мне не сразу.

Он замер у окна, вглядываясь в заснеженный сад, залитый призрачным лунным светом. Потом медленно обернулся. В любимых глазах не было торжества победителя или пылкой страсти юнца. Там светилась такая бездонная тихая нежность, от которой у меня перехватило дыхание.

— Лиза, — негромко произнес муж, и моё имя в его устах прозвучало как самая сокровенная молитва. Он подошёл ближе и бережно, словно боясь повредить крылья редкой бабочки, коснулся моих волос, освобождая их от тяжёлой шпильки. Фата скользнула на пол белым облаком.

Пальцы, привыкшие и к перу, и к верховым поводьям, сейчас были удивительно мягкими. Он расстёгивал крошечные пуговки платья на спине с таким терпением и почтением, будто совершал священный обряд. Я подняла взгляд и утонула в потемневших от волнения глазах. В этот миг в голове пронеслись тени прошлого: сухие расчёты, мимолётные увлечения юности, которые я когда-то принимала за любовь. Боже, как же я заблуждалась! Всё то было лишь набросками на полях, черновиками, которые не жалко сжечь.

То, что я чувствовала сейчас, было огромным, как океан, и прочным, как гранит. Это была любовь-защита, любовь-созидание. Я понимала, что готова разделить с этим человеком не только постель и стол, но и каждую тернистую тропу, каждый новый день, каждое утро с его детьми, ставшими мне родными.

Евгений привлек меня к себе, и я прильнула к его груди, слушая ровный, сильный стук сердца мужа. Он поцеловал меня в лоб, затем в висок, и, наконец, его губы нашли мои в долгом, нежном, обещающем бесконечное счастье поцелуе. В этом прикосновении не было спешки — лишь узнавание двух душ, которые наконец-то вернулись домой после долгих скитаний.

Когда он подхватил меня на руки и бережно опустил на прохладные простыни, пахнущие лавандой, я закрыла глаза. Внутри меня расцветало понимание: я действительно люблю. Глубоко, всеобъемлюще, до последней капли крови. Это чувство не требовало громких слов или газетных заголовков. Оно было просто тихим светом, который отныне будет освещать каждый мой день.

В объятиях мужа я впервые почувствовала себя не бойцом на передовой, а желанной, единственной и бесконечно счастливой женщиной. Тьма за окном больше не пугала: ведь теперь наш общий огонь горел ровно и ярко. И ни один ветер мира не мог его загасить.

Глава 47

Петербург застыл в напряжённом предвкушении. Если бы кто-то измерил температуру воздуха в кофейнях на Невском или в кулуарах Дворянского собрания, прибор бы лопнул от перегрева.

Казалось, запуск дирижабля или известие о золотых приисках вызвали бы меньше споров, чем вопрос: «Кого же выберет Аристарх Саввич?». Владельцы лавок, чиновники, почтенные матроны и даже модистки, держащие во рту булавки, — все обсуждали стратегические манёвры Почечуева-Задунайского. Одни восторгались его смелостью выставить сердце на аукцион, другие брызгали слюной, обвиняя «Свет Петербурга» в низвержении основ морали, но — о чудо! — и те, и другие бежали за свежим номером, едва завидев на горизонте наших сорванцов.

Я сидела в своем кабинете, подбивая итоги, и чувствовала себя дирижёром огромного, нестройного, но чертовски оригинального оркестра. Подвести проект под финальную черту было задачей почти ювелирной. На кону стояла не просто свадьба, а репутация издания, которое перевернуло представление о прессе. Предпоследний выпуск мы готовили как военную операцию.

Условия были объявлены заранее, и Петербург замер в ожидании драмы: генерал должен был написать на листе гербовой бумаги имя единственной избранницы и запечатать его в конверт своей личной сургучной печатью с изображением скрещённых сабель. Но была и встречная интрига!

Три финалистки, включая нашу тайную союзницу Елену Карловну, также должны были подготовить закрытые письма. В них красавицы давали окончательный ответ: согласны ли они принять предложение руки и сердца, если жребий падёт именно на них.

Утро выдалось морозным и звонким. Мальчишки-газетчики, эти быстроногие вестники моей империи, разлетелись по городу с воплями, от которых дребезжали стекла в каретах:

— Экстренный выпуск! Генерал сделал выбор! Имя избранницы в запечатанном конверте! Читайте, кого сегодня Аристарх Саввич пригласит в «Палкинъ» на Невском! Спешите узнать тайну золотого конверта!

Надо ли было уточнять, какой фурор вызвала локация финала? Ресторан «Палкинъ», это святилище гастрономии и роскоши,

Весь ресторан на вечер был забронирован под наше «сражение сердец», и билеты на столы по соседству перепродавались за баснословные суммы. Я видела, как генерал, облачённый в парадный мундир, при всех регалиях, важно вышел из своей кареты. В руках он сжимал тот самый конверт, глядя на него так, словно там содержался план спасения Отечества.

Зеваки, ждущие и занявшие первые ряды для просмотра самой главной серии проекта уже с обеда, взвыли от нетерпения. Прохожие останавливались, снимали шляпы, а какая-то экзальтированная дама даже перекрестила его вослед.

— Ну, Лизавета Платоновна, — пробасил он, входя в фойе ресторана и торжественно водружая конверт на золочёный поднос, — жребий брошен. Рубикон перейдён. Моё сердце сделало свой вольт!

Я посмотрела на сургучный оттиск. В этот момент я знала то, чего не знал ещё никто в этом городе: в конверте Елены Карловны уже написано решающее «Да», и наше соглашение с ней сработает, как часы.

— Аристарх Саввич, вы готовы к тому, что завтра об этом будет знать даже император? Надеюсь, вы сделали правильный выбор? — спросила я, пряча улыбку.

— Готов, душа моя! — воскликнул он, срываясь на свой фирменный пафос. — Пусть знают! Задунайский не боится ни пуль, ни общественного мнения, когда речь идет о... о... — он на секунду запнулся, подбирая слово повесомее, — о священном союзе душ!

Вечером город стянулся к Невскому. Огни «Палкина» сияли так ярко, что казалось, там наступил полдень. Толпа зевак теперь стала живым гомонящим потоком, а внутри, за шторами из тяжелого бархата, разыгрывалась сцена, достойная лучших театров. Три женщины в вуалях, генерал с дрожащими усами и я — с запечатанным конвертом в руках, который должен был взорвать тираж завтрашнего утра.

— Лиза, — шепнул мне подошедший Евгений, нежно коснувшись моего локтя, — ты понимаешь, что завтра мы либо станем королями Петербурга, либо нам придётся переезжать в Москву от позора?

Я посмотрела на сверкающую люстру, на напыщенного генерала и на спокойную, величественную Елену Карловну.

— Евгений, — ответила я, поправляя выбившуюся прядь, — в Москве слишком скучно. Мы остаемся здесь. И мы побеждаем.

Зал ресторана «Палкинъ» напоминал растревоженный улей, где, вместо пчёл, в нетерпении и ажиотаже гудели господа в расшитых золотом мундирах и шуршали шёлковые кринолины дам. Столы стояли так тесно, что бедные официанты, балансируя подносами, буквально просачивались сквозь кружева и эполеты, словно призраки.

Я сидела за центральным столом, сжимая в руках три изящных конверта. В тишине, которая внезапно упала на зал, был слышен только хруст вскрываемых сургучных печатей. Я читала письма претенденток одно за другим.

— «Я согласна», «Согласна», «Да, я принимаю это предложение».

Когда я дошла до последнего письма, у меня невольно вырвался вздох облегчения, который утонул в общем гуле.

Признаться честно, до последней секунды внутри шевелился холодок сомнения. Елена Карловна — та ещё штучка, женщина-туман, женщина-загадка. Она вполне могла в последний момент выкинуть фокус и написать ледяное «Нет», просто ради того, чтобы насладиться произведённым эффектом и обрушить мой финал. Конечно, я бы вывернулась. Я бы повернула и этот крах в свою сторону, сделав из него драму о «недостижимом идеале генерала».

Но сейчас, когда моя собственная жизнь только-только начала обретать тихую и тёплую гавань, когда каждая минута вдали от Евгения и детей казалась украденной у вечности, мне меньше всего хотелось в очередной раз «выходить из ситуации», проявляя чудеса изобретательности.

Мне хотелось простого человеческого завершения этой саги. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Аристархом Саввичем. Генерал выдохнул одновременно со мной, и его могучая грудь, увешанная орденами, колыхнулась, как парус. В этот миг я поняла: он тоже боялся. Его выбор был сделан. Его сердце уже принадлежало одной из дам, и он до боли в суставах сжимал под столом кулаки, ожидая вердикта.

За соседними столами раздались первые аплодисменты — публика чувствовала, что развязка близка.

— Господа! — мой голос прозвучал уверенно, перекрывая звон хрусталя. — Все три прекрасные дамы ответили согласием! Но выбор — за героем нашего времени. Сейчас генерал Почечуев-Задунайский проведет последние краткие аудиенции, после чего пригласит на танец ту, что стала единственной звездой его сердца!

Три финалистки сидели за отдельным столом, напоминая прекрасный букет из роз разных сортов. Генерал, кажется, только сейчас в полной мере осознал масштаб происходящего и ту невероятную важность, которой я его наделила. Он выпрямился, расправил усы и с видом фельдмаршала перед решающим штурмом начал приглашать дам по одной к своему столику.

Я заранее строго-настрого запретила ему выдавать тайну.

— Аристарх Саввич, — шептала я ему перед началом, — говорите о погоде, о видах на урожай, о парижских модах, угощайте шампанским, но богом заклинаю: ни слова о том, кто победил! Держите интригу до первого такта вальса.

И к моей великой радости и изумлению, он справился! Он шептался с каждой, галантно склоняя голову, подливал игристое в бокалы, улыбался так двусмысленно, что даже я начала сомневаться, не передумал ли он в последний момент. Зал взревел в очередной раз, когда бокалы за всеми столами сошлись в едином тосте.

Наконец генерал встал. Музыка смолкла. Он обвёл собрание торжествующим взглядом человека, который наконец-то обрёл смысл жизни, помимо устава и парадов.

— Милостивые государи и государыни! — пробасил он так, что люстры обиженно звякнули. — Время выбора настало. Моему сердцу невтерпёж скорее взять руку любимой в свою и увести её из этого шумного зала в нашу новую, тихую и прекрасную жизнь!

Он сделал шаг к столу дам, и я увидела, как Елена Карловна едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась своему будущему мужу. Шоу получилось!

Эпилог

Прошло почти десять лет, а, кажется, одно мгновение, сотканное из работы, детского смеха и бесконечного уютного тепла. Наш новый дом, купленный через два года после свадьбы, стоял ровно и гордо, обнимая своими флигелями просторный сад, где по весне безумствовала сирень.

Это было не просто здание — это была крепость нашей независимости, где на первом этаже в специально оборудованном крыле располагалась святая святых — редакция «Света Петербурга». Теперь мне не нужно было ехать на окраину: достаточно было спуститься по дубовой лестнице, чтобы окунуться в знакомый

Утро началось с солнечного луча, настойчиво щекочущего веки. Я открыла глаза и увидела Евгения, который, подперев голову рукой, с нескрываемым обожанием наблюдал за моим пробуждением. В его висках прибавилось благородной седины, но взгляд остался тем же — глубоким, ироничным и бесконечно любящим.

— Вставай, Лизавета Платоновна, — прошептал он, целуя мою ладонь. — Там, внизу, Володя уже вовсю спорит с твоим отцом о стратегии Наполеона, а наши «разбойники» требуют маму.

Наши младшие — семилетний Алеша и годовалая Верочка — были настоящим ураганом, ворвавшимся в нашу жизнь. Володя, сын Евгения, которого я давно полюбила как родного, превратился в статного юношу. Он готовился к поступлению в университет, хотя втайне всё ещё грезил о гусарском мундире.

Евгений мягко, но настойчиво направлял его к наукам, желая сыну более спокойной доли, чем его собственная, полная разъездов и риска.

Катюша же оказалась доброй, нежной и настолько внимательной ко всем, но одновременно ранимой, что я её опекала лично. Она возилась с детьми не затем, чтобы у меня было больше времени на отдых, а потому, что ей нравилось. Я видела в ней учителя, наставника.

Завтрак в нашем доме всегда был многолюдным и шумным. За длинным столом по правую руку от меня сидел отец. Платон Кузьмич за эти годы помолодел душой, обретя смысл в воспитании внуков. Напротив него — тётушка Евгения, Марья Степановна, которая из дамы превратилась в доброго старенького ангела нашего дома, вечно следящего, чтобы дети не бегали босиком.

— Лиза, ты видела утреннюю почту? — спросил отец, передавая мне чашку чая. — Письмо из Канцелярии Его Императорского Величества. Снова благодарность. Император изволил отметить, что «Свет Петербурга» — единственное издание, которое умеет сочетать остроту ума с душевным покоем. «Отдых для души.» — так он выразился.

Я улыбнулась. Это признание было для меня ценнее любой премии. Мы выстояли. Мы не просто очистили репутацию, мы создали новый стандарт честности в журналистике.

Сегодняшний день был особенным — годовщина газеты. К обеду дом начал наполняться гостями. Первыми, как обычно, примчались Софья с мужем, поручиком, а теперь уже штабс-капитаном Синицыным. Софья сияла, ведя за руку маленькую дочку, подозрительно похожую на отца своей решительностью.

Следом за ними в облаке дорогих духов и смеха вошли Коко и Глафира. Кто бы мог подумать, что этот союз окажется таким прочным? Коко остепенился, занялся делами, а Глафира стала настоящей светской львицей, но с добрым сердцем, которое она прятала за ироничными замечаниями.

И, конечно, под звуки фанфар, во всяком случае, именно так это чувствовалось, в залу вошли генерал Почечуев-Задунайский с Еленой Карловной. Генерал невероятно изменился, причём не только внешне, став подтянутей. Он всё так же любил пафосные речи, но в его глазах появилось умиротворение человека, который нашёл свой тихий берег. Елена Карловна, элегантная до кончиков ногтей, держала мужа под руку с такой нескрываемой гордостью, что у скептиков не оставалось сомнений: этот брак был заключен на небесах (и немножечко в моей редакции).

Вечером, когда зажглись свечи и гости собрались вокруг праздничного стола, наступил момент, которого все ждали. Евгений поднял бокал, глядя на меня, а затем передал слово мне. Я встала, чувствуя, как внутри разливается волна нежности к каждому человеку в этой комнате.

— Дорогие мои, — начала я, и голос мой зазвучал чисто и уверенно. — Глядя на всех вас, я думаю о том пути, который мы прошли. Репутация — странная вещь. Она капризна, как петербургская погода, и часто совершенно не зависит от наших усилий. Как бы мы ни старались быть безупречными, всегда найдётся случай, злой язык или роковое стечение обстоятельств, которые окажутся сильнее, хитрее и громче нашей правды. Мы все знаем, как легко разрушить то, что строилось годами, и как больно пытаться склеить осколки доброго имени. Но сегодня, оглядываясь назад, я понимаю одну великую истину: внешняя репутация — это лишь тень на стене, которую отбрасывает наше истинное «Я». Самое важное — это не то, что шепчут о нас в гостиных или пишут в грязных пасквилях.

Важно хранить непоколебимую веру в себя и в тех, кто держит нас за руку в темноте. Нужно неустанно, ежедневно взращивать в своем сердце сад любви, искренности и чести. Это то единственное пространство, та внутренняя истина, куда не проберётся ни один вредитель, ни один лжец, ни один враг.

Если внутри вас горит чистый огонь, никакая тьма снаружи не сможет его погасить. Давайте же выпьем за тихую правду нашего сердца, которая всегда рано или поздно оказывается ярче любой громкой лжи!

Гости зашумели, зазвенели бокалы, а Евгений подошёл ко мне и тихо, так, чтобы слышала только я, прошептал, целуя:

— Ты и есть моя истина, Лиза. Всегда была и будешь.

И в этом поцелуе под шум праздника и крики детей я поняла: моя главная история только начинается. История счастья, которое не нуждается в тиражах.