Беспощадная любовь (не) главного героя

Глава 1

Валентина Ладная

Беспощадная любовь (не) главного героя

— Олеся, открой! — громкий, проникающий в каждую клетку моего тела стук режет барабанную перепонку.

Дверь трещит от яростного натиска.

— Открой, говорю! Ты все неправильно поняла!

Мотаю головой, сжимая тонкий материал подвенечного платья, стараясь изгнать из памяти лицо мужчины, что сейчас стучится не в дверь. Нет! В мое разбитое сердце, кроша его в труху.

— Если не откроешь, я разнесу все тут к чертям! Дура... какая же ты безмозглая дура!

Дергаюсь от его слов, как от пощечины. Никогда не слышала от него ничего подобного. А сейчас содрогаюсь от омерзения, что еще каких-то два часа назад я мечтала видеть его своим мужем.

Как у него хватает наглости злиться на меня, обвинять, бросая грубые, жестокие слова?

Уму непостижимо!

— Тварь. Открой. Не позорь меня!

Горько усмехаюсь. Не позорь... меня.

— Уходи, — шиплю почти шепотом, размазывая по лицу черные от туши дорожки слез.

Сердце колотится как сумасшедшее. Болит. Надрывается.

Больно. Очень.

От злости и бессилия бью кулаком по кровати, на которой сижу. Она стонет вместе со мной.

Истерика набирает обороты.

Мерзко. Это так мерзко.

Изменить мне с лучшей подругой в туалете загса!

Не сдержался, предатель!

Как я могла так ошибиться? В человеке! В своем выборе!

Денис очень красивый мужчина. Видный, что обязательно бы отметила моя бабушка. Но также она бы непременно добавила, что он мне не пара. Ее бы с первой секунды насторожил его холодный, жесткий взгляд. Меня он сам не согревал. Но в девятнадцать лет так легко ошибиться. Особенно когда рядом нет человека, который может подсказать, дать совет.

Бабушка, как же мне тебя не хватает, родная. Я совсем не умею жить самостоятельно. Совсем.

По щекам снова струятся жгучие слезы.

Кусаю губы, собирая кончиком языка соленую влагу.

Все тело колотит от разъедающей внутри горечи.

Ты бы, бабуль, отговорила меня.

Направила.

Уберегла.

Смахиваю с лица спутанные волосы.

Утром, смотря на себя в зеркало, я видела в отражении прекрасную девушку. Со счастливыми блестящими глазами, мечтающую провести жизнь рука об руку с любимым мужчиной.

А как я планировала торжество! Шикарный ресторан. Только самые близкие гости. Оформление живыми цветами, музыканты, играющие нашу с ним мелодию. Все до мелочей, не замечая самую большую ложь в своей жизни.

Поэтому и финал такой ошеломительный. Нет, даже не финал... а начало. Самое начало. Которое он с легкостью растоптал!

Громко всхлипываю, перекрывая шум за дверью. Денис продолжает тарабанить в дверь, требуя впустить его.

Затыкаю ладонями уши.

Не хочу его слышать! Не могу его видеть! Я и убежала сюда, в бабушкин дом, надеясь, что он не станет меня догонять. Как есть, в туфлях на высоком каблуке, с длинной фатой, шокирую прохожих своим видом.

Мчалась, не чувствуя ног. Точно летела с обрыва подстреленной птицей, готовая в любой момент разбиться об острые камни.

Не плакала. Только кричала от бессилия. А когда услышала, что он пришел, не выдержала и разревелась, высвобождая боль.

Как гнойник, вскрывая грудную клетку, чтобы разом и наверняка.

Поджав под себя ноги, я как в детстве качаюсь.

Туда-сюда...

И точно вижу себя со стороны.

Жалкое зрелище.

Но ничего с собой поделать не могу.

Я слабая, беспомощная...

Спустя какое-то время открываю уши.

Тишина.

Неужели он ушел?

Неуверенно поднимаюсь. Крадусь мышью к двери.

Ушел.

От облегчения распирает в груди.

Он ушел!

Меня всегда кто-то оберегал.

Сначала родители. А после их случайной гибели опеку надо мной взяла бабушка.

Много лет она была рядом. Дарила любовь и заботу.

Но полгода назад и ее не стало.

Вот я и вляпалась. Поверила Денису, который с первого взгляда покорил своей силой. Он казался таким непробиваемым, фундаментальным. Надежным.

Рядом с ним я действительно чувствовала себя хрупкой, нежной... фарфоровой статуэткой, как ласково называла меня бабашка.

Статуэткой...

Безжалостно срываю фату.

Никчемной. Зависимой.

Освобождаю волосы от многочисленных шпилек и невидимок.

— Если б только я знала, что так замужем плохо, — тихонько вою.

Бабушка эту песню очень любила. И мне она вспомнилась.

Очень кстати и вовремя.

Подхожу к ее портрету, упреком стоящему на старинном серванте.

Какая же она красивая. Жгучая брюнетка с огромными черными глазами. Внешностью я пошла в нее... но вот характером. Он у нее был стальной. Не то что у меня. За глаза ее многие называли ведьмой, не догадываясь, что в ней нет и капли подлости.

Тяжело вздыхаю, смахивая со стекла толстую пыль. Указательным пальцем прохожусь по корешкам книг, в изобилии стоящих на книжных полках.

Это мой рай... — слышу голос бабушки.

Она много читала. И меня приучала. Правда долго и не слишком успешно, пока я не вошла в пубертатный период... и не наткнулась на обыкновенный любовный роман. Откуда он взялся у нее, я не знаю. Но после этой книги я стала читать все подряд.

Да. Обычный любовный роман. Сейчас уже, перечитав сотню мировых бестселлеров, классику и научные труды, я понимаю, что та история далеко не лучшее произведение. Но именно оно произвело неизгладимое впечатление на мое девичье сердце.

Какая там была любовь! Какой герой, в которого я влюбилась с первых страниц!

О таких чувствах я наивно мечтала и продолжаю мечтать...

Глупо и безнадёжно.

Но не могу себя перекроить. Не могу спуститься с небес.

Неужели такая любовь живет лишь в фантазии автора?

Грустно улыбаюсь.

Книга до сих пор пылится на полке.

Безошибочно нахожу ее, поглаживая пальцами глянцевую поверхность.

Я даже автора не помню.

Странно. Изучив книгу со всех сторон, я не могу отыскать имя человека, который ее написал.

Только название «Вечная любовь» — и все. Автора нет.

Первый раз такое встречаю.

Открываю первую страницу, окунаясь с головой в воспоминания. В нос ударяет запах детства. Как же необыкновенно пахнет пожелтевшая от времени бумага. А шелест страниц...

Забираюсь с ногами на кровать. Укутываясь в тепло тонкого одеяла. Все в том же платье. С размазанным макияжем.

Все завтра. Сегодня я хочу уйти от реальности. Погрузиться в историю. В героев.

Кусаю губы от нетерпения.

Завтра. Я обо всем подумаю завтра. А сейчас только я и любимая книга. Один на один. Неземная любовь, придуманная кем-то, и моё разбитое вдребезги сердце. Я так хочу хоть немного прикоснуться к этому волшебству, чтобы унять ненадолго эту жгучую, разъедающую боль в моём сердце.

Кто мог быть

Книга в руках неожиданно нагревается. Кожу как электротоком пронизывают чувственные импульсы. Я дергаюсь, но продолжаю жадно всматриваться в печатные буквы и читаю первое предложение, чувствуя, как сознание уходит в историю, превращая слова в картинки.

Глава 2

Размеренное покачивание и тепло чьих-то объятий мешают окончательно проснуться. Тело застыло, словно я очень долго находилась без движения.

Я что, уснула, пока читала?

Денис?

Открываю глаза и в ужасе застываю... всего на секунду, после чего начинаю яростно брыкаться, пытаясь как можно скорее высвободиться.

Это не Денис! Это вообще неизвестный мне мужчина. Рыжий. Длинноволосый. С густой бородкой на хмуром, каменном лице.

— Отпустите! — отчаянно пищу, ужом выворачиваясь в его сильных руках.

— Замолкни, — говорит грубо, точно плюет в меня этим словом. При этом смотрит так, что в жилах замерзает кровь. Я буквально покрываюсь толстой коркой льда. По всему телу сходят с ума колючие мурашки.

Мамочки... Я стала жертвой маньяка?

Ну не может ТАК смотреть обыкновенный человек. Зло, испепеляюще и одновременно равнодушно, я бы даже добавила, скучающе, словно я пустое место и возиться со мной ему в тягость.

— Что вам от меня надо? — рискую. Голос предательски дрожит. Зубы как дробь отбивают нервную чечетку. Мне страшно. Очень. Мамочки. Кто же он такой? Как я могла настолько крепко спать, чтобы не почувствовать, что меня похищают? Или мне что-то вкололи, принудительно отправляя в глубокий сон? Ничего не помню... кроме книги и бабушкиного дома. Ничего. Мысли испуганно жмутся друг к другу...

Мой похититель продолжает уверенно идти, игнорируя мой вопрос. Его пальцы с силой вжимаются в мою нежную кожу, оставляя на ней болезненные следы.

Мы на улице? Зажатая в его руках, не имея возможности посмотреть по сторонам, я теряюсь в догадках, где мы... Надо мной простирается синее, безоблачное небо. Но ни единого постороннего звука вокруг. Только его тяжелые шаги и все... Ничего больше.

По телу пробегает озноб. Дыхание замирает и переходит на хрип.

К горлу подступают слезы. Я чувствую их соль на языке... они прожигают веки, отчего зрение туманится, плывет.

— Помогите, — кричу громко и протяжно. Но вместо помощи получаю сильный толчок. Он подбрасывает меня в воздухе и ловит обратно, вцепляясь раскаленными пальцами в мои волосы. Тянет назад, запрокидывая голову. Глаза страшные... изучающие... Никогда не видела таких глаз. Словно не живые, не человеческие. Ледяные. Беспощадные... вот правильное слово. Длинные каштановые ресницы дают тень, добавляя его выражению лица еще больше хмурости.

— Я сказал замолкни, иначе найду способ заткнуть тебе рот.

Все... дальше моя нервная система не выдерживает. Я беззвучно плачу, содрогаясь всем телом.

В голове сотни идей, что именно он собирается со мной делать.

И чем больше я ухожу в свои фантазии, тем хуже мне становится. Я уже не контролирую тело. Оно живет своей жизнью... Пальцы царапают жесткий материал рубашки похитителя, скребут, будто пытаются отыскать сердце у мужчины. А его нет... Судя по лицу, ему параллельны мои слезы, мой страх.

Что же это за человек такой?

Мужчина идет долго. Смотрит исключительно прямо, больше на мне не сосредотачиваясь.

И я благодарна ему за это.

Пусть не смотрит на меня... Не надо... такой взгляд: приникающий под кожу... убивающий во мне все человеческое. Нет.

Не знаю, что он задумал, но лучше больше не привлекать к себе внимание.

Кусаю губы... Нужно решить, что делать дальше. То, что в таком положении вырваться не получится... понимаю без всяких иллюзий. Человек слишком сильный. Непробиваемый.

Значит придется ждать удобного случая, чтобы сбежать и прямиком отправиться в полицию...

Господи, пусть у меня появится этот шанс. Я не хочу... не хочу оставаться с этим человеком наедине.

Один на один со своими мыслями, я так накручиваю себя, что, когда маньяк вдруг останавливается, я напрягаюсь, кричу, царапая его ногтями, бью наотмашь, ожидая чего угодно, кроме того, что он бесцеремонно перекинет меня... на лошадь? Нет... не может быть правдой... лошадь!

Запах навоза и животного пота врезается в ноздри. Щекочет рецепторы. Волосы лезут в глаза, видно очень плохо. Но это точно лошадь. Тело мужчины приземляется рядом. Одной рукой он подвигает меня к себе, прикасаясь коленями к моему телу. Содрогаюсь от такой близости. Но поделать ничего не могу.

Чувствую, как тянется за поводьями. Все это ощущается интуитивно, на грани инстинктов.

Куда же он меня принес? Кто он вообще такой? И почему, задираю голову, оглядывая окрестность, я нахожусь посреди какой-то немыслимой степи... я, городской человек, живущий в самом сердце огромного города.

Глава 3

От сильной качки меня безумно тошнит. Я как мотылек бултыхаюсь, пойманная живодером в жестяную банку. В голове нарастает гул. Каждое движение лошади отдается болью в теле.

Мой похититель ни на секунду не останавливается, не сбавляет скорости. Даже кажется, наоборот, разгоняется еще быстрее. Земля болезненно мелькает перед глазами. Тело вибрирует. Я вся вибрирую, громко клацая зубами.

И в какой-то момент просто не справляюсь и теряю сознание.

Чтобы когда открыть глаза... оказаться в каком-то разваливающемся, пропитанном запахом навоза и прочих отходов сарае. Крепко привязанной к столбу, как самая настоящая пленница.

Боже.

Дергаю затекшие руки. Веревка до ссадин врезается в тонкие запястья. Я совсем не чувствую конечностей. Пытаюсь ими пошевелить. Сотня иголок врезается в кожу. Но я продолжаю дергаться уже всем телом, стараясь как можно быстрее освободиться.

Безрезультатно.

Нечеловеческий страх ядовитой змеей ползет по моему телу. Нагло забирается под кожу, отравляя кровь. Я кусаю губы в кровь, судорожно осматриваясь по сторонам.

Почему я здесь? Почему никого не волнует, что я пропала? Меня вообще ищут? Неужели это все провернул Денис? Опустился до того, что нашел людей, которые меня смогли похитить.

Нет. Не думаю.

Да и зачем?

Богатых родственников у меня нет. Сбережений и наследства тоже. Только старый бабушкин дом, в котором нет особой ценности.

Тогда почему я здесь? И что это за человек?

Нужно срочно выбираться отсюда!

Применяю очередную попытку развязать руки. Зубами рву толстую веревку, обжигая губы об колючую поверхность. На языке появляется солоноватый привкус волокна. Рот забивается мелкими нитками. Но толку от этого никакого. Как бы я ни старалась, у меня попросту не хватает ни сил, ни времени, чтобы прокусить жгут полностью.

Нужно найти что-то острое. До того момента, как похититель надумает вернуться.

Мозг работает

Всем телом раскачиваюсь в разные стороны.

Бревно, к которому я привязана, несущее. А значит, если получится его расшатать и каким-то чудом завалить, то я окажусь погребенной под хлипкой, но достаточной весомой крышей.

Что же придумать?

Деревянный пол полностью покрывает тонкий слой сена. Возможно, удастся раздобыть что-нибудь. Инструмент... или запчасть.

Да хотя бы ржавый гвоздь.

Все подойдет. Наверное, подойдет.

Еще ни разу в жизни я не чувствовала себя настолько беспомощной. Когда сходишь с ума от бессилия и желаешь только одного — спастись... уцелеть... любой ценой.

Вытягиваю ноги. Руки натягиваются до предела. Сухожилия трещат. Но иначе никак. Мне нужно исследовать как можно больше площади поверхности.

Шарю ногами, стараясь не обращать внимания на боль и ломоту в теле.

Ничего. Пусто. Абсолютно.

Слезы застилают глаза. Я тяжело дышу, стараясь как можно быстрее собраться с мыслями. Опускать руки ни в коем случае нельзя. Я обязательно что-нибудь придумаю.

— Она там? — за тонкой деревянной перегородкой вдруг раздается мужской голос.

Замираю... прислушиваясь к тяжелым шагам.

Нет, нет! Еще рано. Не хочу... мамочки!

В одно движение принимаю ту самую позу, в которой очнулась. Стараюсь дышать ровно, расслабляя свое измученное тело.

Получается плохо.

Руки дрожат. Через тонкую ткань свадебного платья в мои колени впиваются мелкие ворсинки сена. Безумно хочется унять зуд и боль. Но я застываю. Успеваю, за доли секунды, услышав, как дергается скрипучая дверь. В глаза бьет яркий свет. Я закрываю глаза, прислушиваясь к посторонним звукам. В сарай входят несколько человек. Возможно, мужчин. Возле себя, даже закрытыми глазами, я ощущаю тень. Мощную. Давящую.

Все мое тело сжимается от страха. А еще от неведения.

Кто это?

— Ты уверен, что тебе это нужно? Связываться с такой, как она?

Низкий голос мужчины взрывает напряженную тишину. Сердце пропускает удар.

Господи, хоть бы никто не заметил, что я в сознании! Моя кожа словно воспламеняется, горит. Я чувствую на себе чужой взгляд. И нет в этом взгляде теплоты, только осязаемая, направленная исключительно на меня ненависть.

Почему эти люди меня ненавидят? Что я им такого сделала?

— Мне не надо... — без каких-либо эмоций отвечает уже знакомый голос, принадлежащий моему похитителю.

И снова мое тело реагирует на него странно. Покрывается изморозью. Деревенеет. Точно он не говорит рядом, а обливает меня ледяной водой. — Но ты же прекрасно знаешь, что у меня нет выбора.

Судя по шуршанию, рыжеволосый мужчина присаживается на корточки. Рядом со мной.

Перестаю дышать. Легкие надрываются, удерживая меня от желания сделать вздох. Но долго обходиться без кислорода не получается. Отпускаю себя, медленно, крохами вбирая воздух. Мое обоняние улавливает терпкий мужской запах. Не скажу что противный, скорее необычный. Так пахнет настоящая мужская сила. Без лишних нот и отдушек. Похититель наклоняется близко, прямо к моему лицу, обжигая своим дыханием. Сердце, кажется, выпрыгивает из груди, громыхая на весь сарай.

— Красивая, тварь. Даже слишком.

Касается моего лица. Его горячие пальцы грубо дергают меня за волосы. Испуганно замираю. Заметил ли он, понял, что я притворяюсь?

Давление на коже головы исчезает. Он меня отпускает, поднимаясь на ноги. А из меня невольно вырывается вздох облегчения. Господи. Как же страшно.

Безумно. Я в руках настоящего маньяка.

Но разговор этих двоих продолжается.

— И ничего нельзя сделать?

Вроде не заметил. Или только сделал вид? В любом случае нужно и дальше притворяться, что я их не слышу. Может, удастся что-то узнать полезное.

— Убить? — холодею от этих слов... — Нет... я эту суку планирую держать рядом... пусть мучается.

Горький смешок.

— Усмешка судьбы, да? Она и ты... кто бы мог подумать, — беззлобно усмехается второй, точно не я сейчас нахожусь в ужасном положении, а мой похититель. — Как к такому исходу отнеслись Вэргиль и Анна?

Какие странные имена... и очень знакомые. Где я могла их слышать раньше?

— Кто я такой, чтобы спорить с богами. Однако я сделаю все, чтобы ведьма получила по заслугам.

— Но тогда ты... — перебивает рыжеволосого его сообщник.

— Она не умрет. Не переживай. Убивать ее я не собираюсь. Есть другие способы сделать ее жизнь невыносимой.

О чем они вообще ведут речь?

Это я ведьма? Это мою жизнь он собирается сделать невыносимой?

Но я же никогда прежде не встречала этого мужчину. Такой типаж я бы точно запомнила. Слишком большой. Слишком грубый. Еще эти волосы, длинные, непокорные. Рыжие.

В висках бешено пульсирует жилка. По спине стекает пот... я из последних сил держусь, чтобы не пошевелиться.

А после услышанного так вообще хочется вскочить и закричать, чтобы отпустили меня немедленно. Но страх за свою жизнь пересиливает любые порывы.

Я не уверена, что мои слова что-то изменят. Эти двое так уверенно говорят обо мне. Слишком уверенно, чтобы заставить их забрать свои слова обратно.

Боже. Это сумасшедшие. Точно! У нас в городе есть психбольница. Так, может, они сбежали оттуда?

— Пошли... пусть висит тут. Я тебя накормлю. Дорога дальняя. Да и поспать бы тебе не помешало.

— Некогда спать. Вечером выдвигаемся. В Коноре слишком много дел. Да и товар нужно подготовить.

— Ее не будешь выставлять?

— Были мысли. И если бы не это... — мужчина, видимо, что-то показывает другому, раз тот сдавленно хмыкает, а после смачно сплевывает, словно ему противно это видеть.

— Сочувствую, брат.

Тяжелый вздох.

— Сначала в Конор, а после уже решу, что с ней делать. Главное, что зверь пробудился, а с остальным я и сам смогу разобраться.

Глава 4

Только после того как мужчины уходят, я даю волю слезам. Плачу горько, протяжно. Вкладывая в каждую слезинку боль и страх. Все, что нарывало с момента, как я очнулась в руках похитителя, а теперь выплескивается соленым водопадом, даря временное, но облегчение.

Возвращается мужчина примерно через часа полтора. Точнее определить сложно. Я до сих пор не могу принять, что все происходящее со мной реально. Поэтому и нахожусь в состоянии некой прострации, не теряя надежды, что если это вдруг и не сон, то, возможно, чья-то глупая, очень глупая шутка.

Его присутствие ощущается мгновенно. Воздух густеет. А тяжелая аура давит, нагнетает, точно высасывая из пространства весь кислород. Дышать становится трудно.

Я громко всхлипываю и вскидываю голову, чтобы хорошенько рассмотреть лицо преступника.

Да, мне нужно его запомнить. Определить особые приметы, чтобы потом, когда я освобожусь, дать сотрудникам полиции подробное описание его внешности.

Высокий. Широкоплечий. В странной одежде, словно он сбежал с костюмированной вечеринки, где изображал грозного

Волевое лицо, с мощной челюстью. И нос горбинкой. Рыжие борода и длинные, слегка волнистые волосы, которые он собирает в небрежный хвост.

От него невероятно веет мужской силой и властью. Такой, точно ни перед чем не остановится. Вернее, его никто не сможет остановить.

Господи, а если и полиция струсит, предпочитая закрыть глаза на преступление, лишь бы не вступать с таким, как он, в перепалку.

Нет.

Исключено.

Это же полиция! В нее абы кого не берут. Они обязаны принять меры.

Опускаю взгляд на мощный торс, на руки с толстыми темными венами. Огромные кулаки, которые он то сжимает, то разжимает, будто злится. Не руки, а кувалды.

Отчаянно прикусываю губу.

Рядом с таким любой другой мужчина будет смотреться каким-то мелким, слабым.

Уверена, что Денис ему и в подметки не годится. Хотя неверный жених слишком любил свое накачанное тело. Гордился им, частенько красуясь передо мной без рубашки. Он бы очень удивился, увидев такое тело. Даже в одежде похититель выглядит внушительно. Под рубашкой перекатываются стальные мышцы. И он не красуется. Это так и есть.

Лениво подходит, ловя синими глазами меня на мушку, при этом смотря так, словно видит впервые.

В глубине его страшных глаз бушует море. И мне вдруг кажется, что в них мелькает легкое, мимолетное удивление.

Нет. Показалось.

Закрываю глаза. Не могу. Пропитанный ненавистью взгляд лишает воли.

Так и стою, чувствуя, как его пальцы бесцеремонно освобождают мои запястья... не до конца, лишь отвязывая от балки. Руки до плеч пронизывает острая боль. Я невольно морщусь. Мужчина тянет, заставляя следовать за ним. На привязи. Как собачонку.

Выхожу за пределы сарая. Яркое солнце бьет в глаза. Я щурюсь, не понимая, где нахожусь.

Деревня? Обычные деревянные дома. Бегают куры. Лают собаки. А где-то вдалеке слышится человеческая речь.

Люди... значит можно позвать на помощь.

— Я хочу в туалет, — говорю быстро, боясь, что от страха передумаю и все испорчу. Мне нужно попытаться добраться до людей.

Останавливается. Возле своей лошади. Его длинные сильные пальцы играют с веревкой, которая тянется к моим связанным запястьям.

Натягивает. Я делаю шаг к нему.

Боже. Он точно сумасшедший. Так смотреть нормальные люди не могут.

Сглатываю ком.

— Потерпишь, ведьма.

Мотаю головой и снова делаю шаг. Он медленно, но верно наматывает веревку на локоть, заставляя меня двигаться к нему навстречу.

— Мне очень надо, — вкладываю в голос всю жалость, на которую способна.

Презрительно хмыкает.

— Иди. Только на привязи. Я буду рядом.

От бесчеловечности и абсурдности ситуации на моих глазах вновь выступают слезы.

Что мне делать? Как вырваться, когда он не гнушается нарушить любые нормы и приличия.

— И как мне это сделать, если у меня связаны руки? — показываю на запястья, ощущая, как по щеке бежит слеза.

Практически впечатывает меня в свое тело. Не могу пошевелиться.

— Я помогу, подержу платье, — говорит спокойно, а во мне атомной бомбой взрывается протест...

— Да как ты смеешь... — бью связанными руками по стальной груди. Еще и еще раз. — В тебе что, нет ни грамма жалости. Я женщина... девушка. Со мной так нельзя!

— Замолчи, — зло рычит в лицо, хватая меня за шею. Сильные пальцы перекрывают воздух. Я бьюсь как рыба на берегу, не в силах сделать вздох. — Наконец ты показала свое истинное лицо. А то я было подумал, что ты вдруг изменилась... Что, не нравится, дорогая женушка, как к тебе относится твой муж? Так знай... это я себя очень сильно сдерживаю... ты заслуживаешь гораздо большего.

Глава 5

Я? Жена? Что он несет!

От его слов со мной что-то происходит. В груди нарастает зудящее давление, сопровождающееся невероятной ненавистью к человеку, что смеет так со мной поступать.

А еще говорить.

Гнев растет. Увеличивается в размерах. Меня уже не волнует, что его пальцы до сих пор сжимают шею, а глаза продолжают смотреть с неприязнью.

На все плевать.

Запрокидываю голову назад, не в силах справиться с огромной мощью в грудной клетке.

— На меня твоя сила не действует. Наша связь не даст мне навредить, — с усмешкой предостерегает меня мужчина.

Какая сила? О чем это он?

И вместо того чтобы спросить, я отталкиваю мужчину от себя все теми же связанными руками, да так лихо, что он с легкостью отлетает на несколько метров.

С глухим стуком падает на спину, но быстро вскакивает обратно, собираясь схватить меня заново.

— Твоя сила против меня бессильна, — рычит, сверкая своими глазищами.

— А если вот так, — вдруг говорю против воли. Словно кто-то за меня шевелит губами. Да и голос меняется, становясь более низким... злым. Не таким, как мой собственный.

Что за на фиг...

Взмах руками, и лежащее неподалеку бревно стремительно поднимается вверх. Я таращу глаза, не понимая, что происходит.

Это я делаю?

Мамочки...

Размахиваю бревном, словно дубинкой, и обрушиваю его на своего похитителя.

От силы удара он снова падает. На этот раз наверняка.

Сердце бухается в пятки.

Я убила его... Я?

Медленно подхожу, не в силах остановить дрожь в теле.

Зуб на зуб не попадает.

Не буду подходить близко. Посмотрю на расстоянии.

А когда замечаю его вздымающуюся грудь, выдыхаю.

Живой... живой, но без сознания. А значит, у меня есть шанс сбежать.

Срываюсь, беря направление вглубь деревни.

Платье то и дело путается в ногах. Да и связанные спереди руки мешают передвигаться быстро. Но я стараюсь, гонимая единственным желанием как можно скорее добраться до людей. Не думаю, что у меня много времени. Мой похититель скоро очнется и непременно отправится в погоню.

— Помогите, — отчаянно кричу, когда вижу первого настоящего человека.

Вернее женщину, несущую на плечах огромных размеров мешок. Ее одежда далека от современной. Длинная цветастая юбка, рубашка с короткими рукавами и необычный чепчик, полностью скрывающий ее волосы.

При моем появлении она бросает мешок на землю, поднимая плотную, густую пыль, и пятиться назад. Я ускоряюсь, боясь, что сейчас потеряю ее из вида. Тем более она успевает развернуться ко мне спиной и добежать до ближайшего дома, поднимаясь по скрипучим ступенькам.

— Да стойте, вы. Мне нужна помощь...

На мою просьбу женщина реагирует крайне странно. Расширив глаза, словно перед ней не девушка в подвенечном платье, а черт с рогами на голове, истошно кричит, барабаня по деревянной двери. На шум выбегают другие жители этой странной деревни. И вместо того чтобы спросить, что случилось, они надвигаются на меня, загоняя в круг. Я останавливаюсь, дыша тяжело, точно лошадь.

— Помогите... — шепчу, ни как

Выражения человеческих лиц, таких разных и самобытных, не сулят мне ничего хорошего. Они меня боятся. Причем очень сильно. Их эмоции, их чувства я ощущаю собственной кожей. Их взгляды, как кислота, выжигают верхний слой, заставляя мои инстинкты реветь сиреной.

А еще, судя по перекошенным лицам, эти люди люто ненавидят.

Меня? Или вообще всех женщин?

Да нет, среди толпы, то и дело, встречаются миловидные и даже красивые женщины и девушки.

Да что же это такое?

— Вы мне поможете? — неуверенно мямлю. Мой запал иссяк, сдулся, как воздушный шарик, под натиском недружелюбных людей.

Толпа вдруг расступается, выпуская вперед невысокого мужичка в обычной поношенной рубахе. Злые темные глаза смотрят строго. Испепеляюще.

— Ведьма! — резко бросает, тыкая в меня обезображенным кривым пальцем.

Что?

Делаю шаг назад, пытаясь принять, что все это происходит на самом деле.

— Я... Вы не понимаете. Меня похитили.

Толпа взрывается. Гудит как улей. Шум поднимается такой, что я еле-еле различаю фразы, заставляющие каждый волосок на моем теле шевелиться.

— Та самая! Ведьма!

— Гоните ее!

— Она погубит всех нас.

— Она проклятая!

— Лучше придушить эту суку. Забить камнями, но спасти свои души!

Я еще не теряю надежду что-то доказать, перекрикивая голоса.

— Неужели у вас нет полиции? Вы не понимаете. Меня похи... — мой громкий вскрик прерывает мою же фразу прямо на середине.

В меня бросили камень.

Камень! В меня!

От боли и неожиданности я складываюсь пополам.

Дальше еще хуже. Камни градом обрушиваются на мое бедное тело. Мне никак не удается увернуться или избежать удара. Я кричу. Все тело горит огнем. По щеке стекает что-то липкое, горячее, застилая глаза, забиваясь в уши, нос. Во рту появляется металлический привкус.

Кровь. Я истекаю кровью.

— Бей ведьму... — неистовствует толпа.

Я пытаюсь хоть как-то укрыться. Закрыть связанными руками лицо, голову.

Но острые камни летят прямо в цель. Я уже не чувствую тела. Оно — сплошная рана. Ноги подкашиваются, слабеют.

Я падаю на колени.

Все. Это конец.

Обреченно стою, прижимая руки к груди. Прощаюсь с белым светом, оплакивая свою короткую и, как оказывается, никчемную жизнь.

Как вдруг в атмосфере что-то меняется.

Удары резко прекращаются.

— Дракон... — с суеверным трепетом кто-то вскрикивает.

Я, прилагая просто невероятные усилия, поднимаю голову к небу.

И правда дракон... выдает мой мозг, после чего отправляет в глубокий и долгожданный обморок. Где, славу богу, больше нет ни боли, ни драконов... ничего. Только темнота и тишина.

Глава 6

Прихожу в себя тяжело. Все тело болит. Ломит. Любое, даже минимальное движение приносит мучения. С трудом разлепляю заплывшие глаза. Помню, один из камней попал прямо в лицо.

Камень... дракон!

Дергаюсь всем телом.

Как я вообще могла забыться... потерять контроль над своим телом... Где я?

Что-то не дает мне пошевелиться.

Фокусирую взгляд, улучшая расплывчатую картинку.

Я сижу верхом на лошади, которая неспешной рысью движется вдоль какого-то поля. А мой похититель позади, крепко удерживает поводья и меня заодно. Его ноги при каждом шаге животного бесцеремонно трутся об мои бедра. И от этого становится только хуже.

Мне. Я снова в западне.

А он слишком близко.

Делаю вздох, собирая себя по кусочкам. Господи... от меня и правда остались одни ошметки. Если это сон... то пусть я поскорее проснусь... ну пожалуйста, молю кого-то там наверху. Того, кто уготовил для меня именно такое испытание.

Кто вообще все эти люди? У меня складывается стойкое ощущение, что все вокруг меня с кем-то путают.

Ну ладно один из них мог ошибиться. Каждый человек на земле имеет своего двойника. Я слышала об этом. Но чтобы сразу такое количество... да еще так явно, не боясь, что за самоуправство и похищение их могут посадить за решетку.

А чего им бояться? Меня могут и не найти... пропала без вести... да и кто будет искать? Денис? После всего что он сделал?

Внутри скапливается горечь. Подступает к горлу, растворяясь на языке.

Все, что со мной происходит, настолько абсурдно, что ну никак не укладывается в голове. Вот только боль от камней, пронизывающая, пульсирующая, огромный дракон да человек, называющий себя моим мужем, вполне реальны. Такое нельзя придумать или воссоздать.

Или можно?

Равнодушно осматриваю окрестность. Все тот же пейзаж. Никакого разнообразия. Опускаю взгляд на сильные руки, держащие тонкую, потертую его длинными пальцами кожаную лямку.

Кто вообще в наше время передвигается на лошади?

— Не дергайся, — его голос вибрирует прямо в затылок. От этого дергаюсь еще сильнее, стараясь отстраниться от него как можно дальше. — Я сейчас тебя отпущу, и упадешь под копыта моей лошадки... давай. Никто не станет плакать по такой, как ты.

Дергаться перестаю, чувствуя себя разбитой, выжатой как лимон. Даже не физические, обычные мыслительные процессы забрали последние силы.

Послушно сижу, чрезмерно вытягивая спину, напоминая себе гитарную струну. Но через какое-то время устаю настолько, что не выдерживаю и откидываюсь назад, на грудь мужчины, прикрывая от слабости глаза. Под стук копыт и сильные размеренные удары его сердца я засыпаю.

А когда просыпаюсь, снова впадаю в панику, совершенно не понимая, где нахожусь. Перед глазами темно. Нос щекочут ворсинки чего-то матерчатого. А судя по небольшой щели для глаз, моя голова, да и лицо практически полностью, чем-то покрыты.

Зачем?

Дышать через ткань трудно. Я жадно дышу, моргая часто-часто глазами.

— Успокойся. Я не хочу, чтобы тебя узнали...

Мотаю головой.

— Пожалуйста. Мне нечем дышать.

Вжимает в себя, прислоняясь ко мне всем телом.

— Посмотри, — требует.

Я растерянно оглядываюсь по сторонам.

И только сейчас обращаю внимание, что лес успел поменять свои очертания, сменяясь на городские реалии. Мы медленно, но верно въезжаем на широкую площадь, уставленную плотными торговыми рядами. Отовсюду слышатся крики продавцов, рекламирующих свой товар. Мы движемся туда, где на двух высоких деревянных помостах возвышаются люди. Они размахивают руками. Кричат, призывая еще больше народу.

— Этот платок на твоем лице — единственное, что может защитить тебя. Не забывай, что именно произошло в деревне. Помнишь, как тебя встретили жители? А здесь с тобой церемониться никто не будет... и если бы не...

Его слова можно было бы считать бредом сумасшедшего. Но я на собственной шкуре прочувствовала всю ненависть, которую испытывали ко мне совершенно незнакомые люди.

— Раднор, — обрывает его едкий шепот чей-то окрик.

Испуганно оборачиваюсь. Мужчина натягивает поводья. Лошадь тормозит, гарцуя на месте. К нам спешит

Но откуда?

— Это она? — незнакомец пренебрежительно кивает в мою сторону.

Раднор молчит, ну или тоже ограничивается кивком. Я не могу в таком положении видеть его лицо. Но, судя по напряженным пальцам и как побелели костяшки на фалангах, ему этот мужчина не нравится.

— Пошли. — зовет незнакомец. — Торги уже начались. Ты просил лучший товар. Мы его нашли. Будешь проверять?

— Обязательно, — лаконично бросает Раднор, спрыгивая с лошади на землю. Не могу пошевелиться. Оставшись без его поддержки, я мгновенно теряю равновесие. Заваливаюсь на бок.

Он ловит меня, снова хватая на руки. Его прикосновения причиняют боль. На коже, скорее всего, есть ссадины, синяки... переломы. Морщусь, стиснув зубы от боли.

— Проклятье. Ее нужно накормить и напоить, — недовольство фонит в воздухе. Ему не нравится со мной возиться.

Ну так отпустил бы, черт тебя побери!!!

При упоминании еды и воды к горлу подкатывает тошнота. Голодная... от которой сводит внутренности, а стенки желудка начинают жалобно сокращаться.

— Я распоряжусь. Неси ее в палатку для гостей. Только не развязывай ей руки. А то вдруг что удумает...

— Сам знаю, — огрызается рыжеволосый мужчина.

Голова идет кругом.

Меня и правда заносят в небольшое укрытие, затянутое светонепроницаемой тканью. Без окон и дверей здесь душно и пахнет невыносимо приторно.

Благовония?

Усаживают на мягкий стул, грубо поправляя платок на моем лице.

И снова дышать нечем. Воздух лезет сбитый, горячий. Язык мгновенно прилипает к небу. Пить хочется страшно.

Раднор наклоняется и предостерегающе шепчет, практически касаясь губами мочка уха.

— Помни о последствиях, Оливия... За пределами палатки стоит моя охрана. Если вздумаешь бежать или колдовать, я отдал приказ с тобой не церемониться.

Хочу возразить... колдовать? Но, вспомнив летающее бревно, осекаюсь, моргая часто-часто...

Я вообще где?

Меня как в бочку с ледяной водой окунули.

Почему он так легко говорит о колдовстве, словно сталкивается с ним каждый раз. Почему я Оливия?

Кто такая Оливия?

Мамочки. Я только сейчас поняла, что несмотря на странности в поведении, одежду и обстановку... мы все говорим на одном языке. На русском? Английском? Нет... точно не на английском. Я не напрягаюсь, когда слышу речь.

Оливия... — шепчу, пока слежу, как оба мужчины поворачиваются ко мне спиной и уходят, наглухо закрывая полог палатки.

Что-то такое знакомое крутится на языке... Графиня смерти... Что?

Резко вскакиваю... и снова сажусь.

Не может быть!

Оливия была в книге, которую я читала перед тем, как очнуться. Оливия, та самая, которую я ненавидела всеми фибрами души, переживая за судьбы любимых романных героев.

Глава 7

Графиня смерти. Это я ее так обозвала, негодуя от страшных и порой ужасающих поступков еще довольно молодой особы.

В книге ее именовали не иначе как ведьмой или графиней. Оливией называли всего несколько раз и то только те, кто был неравнодушен к ней. Да, такие тоже существовали. Сама же женщина не умела любить. Любая симпатия, проявленная к ней, неизменно оборачивалась трагедией для тех, кто покупался на ее красоту.

Неужели я на нее похожа?

Описание ее внешности как-то прошло мимо меня. И если честно, от того ужаса, что творила главная злодейка любимого романа, мне меньше всего хотелось ее представлять. А если бы и представила, то только страшной, уродливой, такой, какой была ее черная душа, не иначе. Как я переживала за главных героев, которым графиня придумывала все новые и новые испытания. И каждый раз, когда доходила до очередного поворота в сюжете, где ведьме удавалось выйти сухой из воды, я негодовала.

Как можно было вообще придумать такого антагониста?

Автор, кто бы он ни был, очень постарался сделать ее максимально отрицательным персонажем. Все плохое, что есть в характере человека, все было собрано в ней. Завистливая, жестокая. Обладающая черной, всепоглощающей магией. Она не гнушалась довести до гибели ребенка... избить до полусмерти беременную служанку. А как изощренно ведьма использовала яды и магию, насылая порчи и проклятия.

Но при всем этом никакой психологической подоплеки, никакой внутренней драмы.

Только всепоглощающий эгоизм и все.

Я так хочу! — ее любимая фраза. — А значит, сделаю все, чтобы это, неважно что, принадлежало мне всецело.

А хотела она ни много ни мало извести главную героиню — Анну. Отобрать ее силу. Ну и, конечно, не дать истинной паре соединиться.

Она грезила заполучить Вэргилия, возлюбленного Анны. Временами казалось, что идея фикс поглотила ее настолько, что она просто сошла с ума в погоне за чужим счастьем. Ведьма и правда жила лишь ради одного момента, чтобы в конце быть поверженной. Окончательно и бесповоротно.

В самом финале ее ждал суд.

Никто не переживал за нее, не вступался. И если бы графине вынесли смертный приговор, я честно думала, что она получит по полной, то искренне бы радовалась, что их книжный мир наконец избавится от злодейки и герои заживут счастливо.

Увы, автор лишь вскользь упоминал про суд, уделяя внимание главным героям.

Я так и не узнала, что с ней произошло дальше.

Но, честно, на тот момент мне было это и неважно. Главное, что Анна и Вэргилий обрели друг друга, сыграли пышную свадьбу, а их младенец вполне себе мирно развивался в утробе матери, чтобы в будущем, после рождения, стать самым сильным королем, драконом, которого этот мир ждал тысячу лет.

Останавливая свои воспоминания, я прекрасно понимаю, что все мои умозаключения — полный абсурд.

Как такое возможно?

Правильно! Невозможно. Невозможно просто по всем законам природы попасть в книгу.

А если эту историю кто-то написал из вполне реального параллельного мира?

И отправил меня как ее двойника. Именно в тот момент, когда для героев все закончилось, а для самой ведьмы нет.

Нет... бред...

Ну а как тогда логично объяснить все, что со мной происходит: людей в странной одежде, дракона, магию... и Раднора.

От шока открываю рот.

Если идти по сюжету, то он...

Мотаю головой... он... У всего королевства, в котором описывались события, его имя вызывало ужас и восхищение одновременно.

Искусный воин,

Он всего два раза появлялся в сюжете. Один раз, когда к нему попала Анна и была чуть не продана в рабство. Им же. Но он передумал. Ему самому очень приглянулась честная, добрая и отважная героиня. После нескольких неудачных попыток присвоить ее себе он отпустил ее.

Я так радовалась, что Анна не подвела. Не предала любовь, устояла, хотя воин и красивый мужчина предлагал многое.

Во второй раз он принимал участие уже в борьбе с Оливией.

Финальное сражение. Эпическое. Масштабное. Леденящее кровь.

Ведьма, накопив достаточно сил, заручившись поддержкой у враждующего государства, окружила их город. Вместе с огромным войском она неделю держала осаду, пока главным героям не удалось ее победить. Раднор был в числе первых, кто поймал ее, обезвредил, посадил в кандалы.

Он собственноручно отправил ее в казематы и, не дожидаясь суда, уехал восвояси. Все... на этом мои познания в развитии дальнейших событий закончились.

Как я думала, закончились, но, видимо, не для меня.

Что же произошло? Почему я нахожусь здесь, на месте злодейки, и почему жестокий работорговец, искусный воин, влюбленный в главную героиню, является моим, ну то есть Оливии, мужем? Зачем я, она, ему нужна? Почему именно меня затащили в этот бумажный мир, который ощущается вполне реальным, настоящим. Какую цель преследует тот, кто решил написать продолжение, где теперь главной героиней являюсь я.

Глава 8

Вопросы бурлят в голове, давят. Отчего кажется, что мозг сейчас взорвется.

Тупая боль во всем теле и без того выматывает, еще и голова идет кругом.

Закрываю глаза, слезящиеся от дыма. Его становится все больше.

Потираю через плотную ткань пульсирующие виски.

Вопросов сотня, а вот ответов ни одного.

Даже спросить не у кого.

Спина затекла от напряжения.

Я очень устала.

Сколько еще смогу продержаться в таком состоянии, с такими людьми, которым я как кость в горле.

Что же делать?

Если мои предположения верны и я действительно и есть Оливия, то со мной никто не будет разговаривать.

Тем более если начну говорить, что я не она.

Мне никто не поверит.

Никто.

Сердце в груди с силой бьется.

И меня вдруг озаряет.

Я это я?

Или только мое сознание находится в этом теле.

Проклятье!

Здесь и зеркала нет, чтобы посмотреть на себя. Но судя по платью... я одета в то же самое, что и в загсе.

Это мое платье.

Сама выбирала.

Да и тело ощущается собственным, а не чужим.

Что мне делать? Как выжить там, где для всех я чудовище.

Отвернувшись в сторону, уходя в свои мысли, я не сразу обнаруживаю, что в палатке не одна.

Вжимаюсь в скамейку, стараясь не привлекать к себе внимание.

Поздно.

Меня заметили.

Заметила...

Подрагивающими пальцами натягиваю платок на глаза. Слова Раднора слишком отчётливо звучат в ушах. Никто не должен догадаться, кто я. Иначе мне несдобровать.

— Кто такая? — спрашивает прямо с порога высокая женщина со светлой копной вьющихся волос, ниспадающих, кажется, до самой талии.

Несмотря на мужскую одежду, свободные брюки, заправленные в высокие черные сапоги, и белоснежную рубашку, выглядит незнакомка очень женственно. Такой наряд не делает ее образ грубым. Наоборот, восхитительно подчеркивает изгибы и формы...

Мы разглядываем друг друга как на дуэли. Ясно, что ей не видно моего лица. Но она точно подмечает и мое рваное, испачканное дорогой платье, и ссадины на руках и ногах.

Не нравится ей лишь то, что лица моего не видно. Нервно дергаюсь, когда женщина сужает свои голубые глаза и резко требует.

— Встань...

Голос у нее как сталь, звенит, ударяясь о матерчатые стены. Такая женщина привыкла отдавать приказы и не привыкла принимать отказы.

Но я не могу даже пошевелиться, потому лишь делаю один отрицательный кивок, мечтая раствориться здесь и сейчас. Исчезнуть, лишь бы избавиться от ее заинтересованного взгляда.

В два широких, по-мужски размашистых шага она стремительно подходит, пугая меня до икоты.

Тело колотит. Сотрясает. Я не могу сопротивляться. Не могу возразить. Да я в своем положении могу лишь молчать и надеяться, что меня на этот раз не примут за Оливию.

Женщина же не терпит неподчинения. Хватает платок и тянет, намереваясь открыть мое лицо. Я как могу сопротивляюсь. Нахожу откуда-то силы и тяну на себя.

Но женщина быстрым и сильным движением вырывает платок из моих пальцев. Ногти скользят по гладкой ткани, которая утекает как песок.

Застываю, не в силах поднять лицо. Страх гонит укрыться, спрятаться.

Но куда?

Моя беспомощность раздражает и злит одновременно.

Чувствую, как пальцы женщины медленно, но ощутимо обхватывают мой подбородок, вынуждая посмотреть на нее.

— Интересно, кто тебя здесь прячет? — спрашивает задумчиво и дергает меня другой рукой за плечо.

— Пошли.

Как пошли? Она меня не узнала?

Облегчение заполоняет разум, разливается теплом, возрождая надежду.

У меня появился шанс? Шанс вырваться из плена Раднора и возможность найти способ вернуться домой.

Послушно передвигаю ногами, хотя и двигаюсь с трудом. Женщина не проявляет ко мне ни капли сострадания и тащит к выходу. Я только и успеваю схватить свой злосчастный шарфик, впопыхах натягивая его на лицо.

— Не велено, — останавливает нас грубый, низкий голос.

Охрана.

Жмусь к женщине, цепляясь за ее локоть как за спасательный круг.

Не пропустят?

— Ты с кем разговариваешь? — повелительным тоном спрашивает моя спасительница. — Ты забыл, кто я?

— Но Раднор... — тушуется тот охранник, что перегородил нам путь. Его суровое лицо вытягивается. Глаза начинают бегать.

Кто же эта женщина, что совсем не боится так разговаривать с мужчинами?

— С Раднором я сама разберусь, — говорит тише и снова заводится, сверкая на растерявшихся мужчин глазами. — Все. Пошли прочь с дороги. Эту я увожу.

Двое мужчин делают шаг в сторону, хмуро провожая нас взглядами. Я украдкой смотрю по сторонам, запоминая все, что попадается на глаза.

Куда ни глянь, везде много народу. Все бегут, спешат, задевая нас плечами.

Мне это только на руку. Легко будет затеряться.

Сейчас...

Отпускаю локоть женщины...

— Куда, — хватает за кисть. — Даже не вздумай, — предупреждает не глядя, продолжая целеустремленно идти, расталкивая всех, кто встречается на ее пути.

Дергаю рукой. Но она держит мою руку так, словно пес палку. Не вырваться.

Сердце сжимается от плохого предчувствия.

Мы останавливаемся напротив неприметных ворот. Стукнув кулаком по деревянной калитке, заходит, затаскивает меня в небольшой двор и грубо тащит к одноэтажному дому.

Ноги заплетаются. Я спотыкаюсь, шлепая босиком по застеленному соломой полу. В

Внутри пусто.

Серые каменные без всякой облицовки стены окрашивают лучи предзакатного солнца. Красиво.

Но вот атмосфера здесь просто невыносимая. Я кожей чувствую, как на мои плечи ложится что-то нехорошее. Воздух сгущается. Тяжелеет. Вытягивая из меня последние крохи света и радости. Волнами накатывает отчаяние. Дергаюсь всем телом. Торможу, становясь на пятки.

— Стой. И не шуми, — бросает мне женщина. С нее будто сползает маска, и нет больше того очарования, что я испытывала раньше, глядя на нее. Только злость, ярость и ненависть...

Холодею. Она узнала меня... узнала...

Как в замедленной съемке слежу, как она подзывает к себе худощавого мужчину.

— Что госпожа прикажет делать?

Резко оборачивается, хватая меня за плечи.

— Ты помнишь меня... знаю, что помнишь.

Взмах рукой, и щека горит от пощечины. Глаза женщины лихорадочно горят, а каждое слово кислотой ложится на сердце, разъедая без остатка.

— Знаешь, как я грезила нашей встречей. Как мечтала увидеть тебя такой, избитой, поверженной... жалкой. Но мне этого мало, — пожимает плечами. — Представляешь, — трясет. Я тряпичной куклой бултыхаюсь в ее руках. — Я мечтала, чтобы ты мучилась. Долго. Очень долго. И боги услышали мои молитвы и привели тебя ко мне.

— Раздеть ее, — говорит холодно, повергая меня в пучину ужаса.

— Нет! — Мой крик утопает в стенах... я брыкаюсь, извиваюсь, надеясь избавиться от рук, срывающих с меня платье.

Кожу обжигает холод. Я полностью обнажена. Руки распяты. Мне не дают даже укрыться.

— Подготовить к торгам. Вести через черный ход. Надеюсь, я успею ее продать до того, как пропажу обнаружит Раднор.

Глава 9

Каждый шаг дается с трудом. Но это мало волнует моих надзирателей, что толкают меня в спину, подгоняя передвигать ноги чуть быстрее.

Узкий каменный проход, по которому мы идем, до отказа забит местными обитателями. Женщинами. Мужчинами.

Теперь и сомнений нет, что это другой мир.

У нас давно нет рабства и такой удручающей нищеты, которая фонит, заражает своей безнадежностью, погружая меня в еще больший ужас.

Видно, что эти люди обделены самым необходимым и вынуждены жить в нечеловеческих условиях.

В нос ударяет тошнотворный, удушающий запах мочи и других отходов жизнедеятельности. Несколько раз на глаза попадаются жирные крысы, без страха снующие туда-сюда.

А вот сами местные жители мало чем напоминают обычных людей. Грязные лица, обветшалая, больше напоминающая лохмотья, одежда. Болезненная худоба и пустые безжизненные глаза.

Меня всю передергивает от страха и омерзения.

Лучше смерть, чем такая жизнь.

Моих обнаженных ног касаются чьи-то пальцы. Я дергаюсь из стороны в сторону, стараясь избежать прикосновений. Но людей слишком много. Кто-то сидит прямо на холодной земле, кто-то что-то готовит, окуривая и без того душное пространство черным едким дымом.

В горле першит. Глаза слезятся. Но я иду, прикрывая свою абсолютную наготу волосами, и стараюсь как можно меньше обращать внимание на то, как меняются взгляды, когда к ним приходит осознание, кого ведут мимо них.

То, что они знают, кто такая Оливия, становится понятно сразу.

Люди застывают, мгновенно бросая свои рутинные дела, и идут вслед за нами, крича в спину жестокие слова, ранящие сильнее любого камня, впивающегося в мои бедные ступни.

Мое тело горит, а душа обращается в пепел.

Мне больно. Не физически. Я умираю морально, окончательно теряя себя от сальных, пропитанных ненавистью взглядов.

Женщина, та самая, что обманным путем заманила меня в ловушку, идет чуть позади, покрикивая на следующих за на нами людей.

Они пугаются ее выкриков и наконец отстают, когда мы выходим на небольшое открытое пространство, куда тонкой вереницей сгоняют как скот таких же несчастных, как и я.

Рабы. Вот кто все эти люди.

В романе подробно описывается политическая обстановка этого мира. Цена человеческой жизни и без того слишком мала, чтобы отдавать ее бесплатно. Вот и наживаются те, кто сильнее и богаче. На бесконечных войнах и распрях. Любой может оказаться на невольничьем рынке, и превратиться в раба, обогащая работорговцев.

Вот кто настоящие хозяева этого мира. Не короли, не феодалы, владеющие огромными землями, а они...

Меня затаскивают на шатающийся под ногами деревянный помост. Яркое солнце бьет в лицо. Я щурюсь, задыхаясь от ужаса. Кожа покрывается испариной.

Сколько народу, и каждый норовит на меня посмотреть. В глазах потенциальных хозяев горит алчный огонь.

Неужели все это происходит со мной и никто не может помочь мне?

* * *

Женщина не торопясь поднимается вслед за мной, прижимая к своей ладони хлыст. От вида длинного, как змея, шнура, искусно переливающегося в ее руках, в груди холодеет. Она наверняка знает, как пользоваться этим оружием, и, судя по сверкающим от предвкушения глазам, с удовольствием продемонстрирует свои умения на мне.

Сколько народу.

Ежусь, ощущая, как кожа дымится от чужих взглядов. Дергаюсь и не выдерживаю, закрывая грудь и нижнюю часть тела.

Хочу укрыться, спрятать...

Но и здесь меня жёстко осаждают. Я получаю неуловимый хлесткий удар по пальцам.

Кожу обжигает боль. Послушно убираю руки, низко опуская голову.

— Стой ровно, ведьма... пусть все видят, КОГО мы сегодня продаем, — не церемонясь, поднимает основанием хлыста мой подбородок и вынуждает смотреть прямо.

— Пожалуйста, — зачем-то молю, хотя, кажется, проще разжалобить камень.

— Заткнись, — яростно шипит женщина, а у меня в голове бьется единственная мысль: чем эту женщину так обидела Оливия. Почему в мягких красивых чертах столько ненависти, злости... черной, всепоглощающей?

Отвожу взгляд. Не могу смотреть ей в лицо.

Сердце кровоточит, нарывает от противоречивых чувств. С одой стороны, мне жалко ее... да, я глупая, жалею свою пленительницу, которой не повезло пересечься с такой, как Оливия... а с другой — мне безумно страшно за себя. Теперь она ни за что не остановится. Пока не совершит, что задумала.

Толпа подозрительно молчит. Угнетает давящим со всех сторон безмолвием.

Когда кажется, что я вдруг оглохла от ужаса. И если бы не мое свистящее дыхание, точно подумала бы, что перестала слышать.

Такое количество глаз! Беспощадно одинаковых глаз!

Содрогаюсь всем телом.

Напряжение искрится в воздухе, достигая апогея.

— Сколько хочешь за ведьму? — раздается в толпе разрывающий тишину мужской голос. Судорожно ищу его обладателя. Голос принадлежит здоровенному мужчине с широкими плечами и черными смолянистыми волосами. В глазах полыхает тьма. Ни грамма тепла или хотя бы похоти... нет.

Только расчет.

Он, ухмыляясь, приценивается ко мне как к племенной лошади. Зная точно, что не прогадает. Я не удивлюсь, если ему вздумается заглянуть ко мне в рот, оценивая зубы.

— Сто ринов (золотая денежная валюта. — Прим. автора), — равнодушно обводя

По толпе волнами перекатывается удивление. Я настороженно верчу головой, вглядываясь в растерянные лица.

Это много или очень мало?

— Даю двести, — громко отвечает все тот же мужчина, не стесняясь рассматривая меня с ног до головы.

Дергаю плечом, сгоняя с себя его внимание.

От моего движения волосы веером падают на грудь.

Хоть какая-то преграда.

Колени подрагивают. Я еле стою на ногах, до последнего отказываясь верить, что все это происходит со мной.

— Четыреста, — раздается низкий, грудной окрик. С другого, противоположного, края площадки. Как в умелых руках кукловода все мы — и я, и толпа — поворачиваем головы в сторону еще одного мужчины, скалой возвышающегося над всеми.

Господи. Викинг. Огромный. С топором в руках.

Я сглатываю тугую слюну, расширяя от ужаса глаза.

Женщина победоносно усмехается, постукивая по ладони тонкой рукоядкой хлыста.

— Вы знаете, кто она такая, — победоносно сообщает женщина.

Тишина обрывается. Толпа, как огромный змеиный клубок, шипит, переговариваясь друг с другом.

— Только представьте, как сладко будет ее ломать. Убивать. Зная, что участь, приготовленная для такой, как она, слишком мала, чтобы сполна искупить свою вину. С ней можно делать все что угодно. Все! Поставьте на ней свое клеймо и воплотите свои фантазии.

Никогда подобного ужаса не ощущала. Он как голодная собака вгрызается сначала в ноги. Я делаю шаг в сторону. Осекаюсь и застываю, не в силах пошевелиться. Ужас заглатывает меня. Лижет, омертвляя мое сердце.

Трескучий свист хлыста и жгучая, точно доходящая до основания позвоночника боль на спине отрезвляет мой разум.

Я, не удержавшись на ногах, падаю на колени. Перед глазами танцуют мошки. Дышу как рыба, выброшенная на берег, постанывая от боли.

Но кажется, что мои страдания только подначивают толпу. Я слышу ликование и подбадривающие выкрики.

Сжимаю кулаки, давясь от слез.

Я не выдержу. Сдохну здесь. Сгину. Как же я хочу домой.

— Восемьсот, — вступает в игру очередной мужчина. Беловолосый.

Играют трое, перебивая суммы друг друга.

Цифры, как и нули, молниеносно растут. Я только и могу, что тяжело дышать и ждать, когда все это наконец закончится.

— Шестьсот тысяч... — кричит все тот же беловолосый, повергая всех присутствующих в настоящий шок, смешанный с экстазом.

Толпа беснуется, кричит, разрывая мои барабанные перепонки. В голове нарастает болезненный гул.

Все... финал.

Судя по недовольным лицам остальных, этот человек с синими, ледяными глазами победил.

— Что же, — потирает ладони женщина, после того как она закрепляет хлыст на своем поясе.

— Я бы и вилы (медяк) не дала за эту тварь. Но вам лучше знать, сколько стоит шкура ведьмы. Дорого. Дорого... Слишком, — подходит ко мне, хватая меня за волосы. Я так и сижу на коленях. И больше не пытаюсь сопротивляться.

Слезы застилают глаза, обжигают скулы, шею...

Губы женщины касаются ушной раковины.

— Помнишь, за сколько ты продала тому уроду мою дочь?

Качаю головой.

Поворачивается ко мне так, чтобы я видела ее лицо. Ее глаза... отшатываюсь назад, читая в них горе матери, потерявшей своего ребенка.

Боже... Оливия, как ты могла?

— Бесплатно. За так, — бьет наотмашь словами. — Как плату за ночь, в которую он тебя от души трахал.

Женщина с невероятной силой сжимает мои волосы, натягивая до агонии кожу. Еще чуть-чуть, и мой скальп останется в ее скрученных от ненависти пальцах.

— Ты просто отдала ему мою дочь за оргазмы, которые ты, тварь, испытывала под ним. Чтобы он, это твои слова, не скучал в одиночестве. И вспоминал тебя, когда будет издеваться над ней.

Дергаюсь от ее слов... умираю душой.

И не оправдаться. Не отмыться. Она имеет право видеть во мне убийцу своей дочери. И я не в силах переубедить ее.

Закрываю глаза.

— Прости меня, — шепчу, наполняясь вся тягучей горечью.

— Прости? Моя дочь тоже просила простить ее? Сжалиться над ней? И я валялась в твоих ногах. Помнишь, что ты мне ответила? Нет... Ты сказала, что я заслужила такой участи... и моя никчемная дочь тоже... заслужила. Так вот ты, — женщина отталкивает меня, выпрямляя спину, — ты тоже все это заслужила... Забирайте ее.

Не могу слышать ее голос. Не могу, затыкаю уши, наблюдая, как тот самый мужчина, что купил меня, поднимается на помост, бросая под ноги женщины увесистый мешок.

Качаю головой, отползаю к самому краю. Меня дергают, ставя на ноги. Я упираюсь, кричу.

— Нет! Пожалуйста! Оставьте меня в покое!

— Вам придется отпустить ее, — раздается оглушающе в толпе.

Раднор?

Боже.

Он нашел меня. Еще никогда я не чувствовала такого облегчения.

— Не смей, — срывается на крик женщина, преграждая ему проход. — Поздно. Она теперь рабыня.

Раднор неспешно идет к помосту, распихивая всех локтями. И смотрит мне прямо в глаза, да так, словно я не достойна того, что он собирается сделать. Словно он не хочет... но и по-другому не может.

— Это для всех вас поздно... — говорит сдавленно, поднимаясь по крутым ступенькам. –

И для меня тоже, — поясняет. — Она не может быть чьей-то рабыней. Потому что как только она попала в мои руки, у меня появилось это... — он медленно закатывает рукав, оголяя бицепс.

На загорелой коже сияет небольшая золотистая татуировка в виде головы дракона, которая кусает свой хвост. Я вижу все завитки, переливы. По моей лопаткой, на коже, ощутимо проносится огненный вихрь.

Ай! Почему так больно?

Сжимаю губы, продолжая смотреть на татуировку Раднора. И боль на спине отпускает, перекатываясь теплыми волнами.

— Не может быть. Не может... — раздосадованно кричит женщина, в одно движение доставая длинный нож.

— Значит придется убить вас обоих. Чтобы утолить свою жажду мести и освободить тебя, мой друг, чтобы ты сам не мучился... став суженым этой ведьмы. Взять их!

Глава 10

Дальнейшие события разворачиваются чересчур стремительно. И слишком неожиданно для меня, чтобы реагировать на происходящее адекватно. Я кричу, вою, когда чьи-то руки хватают, тащат, держа возле моей шеи холодную, обжигающую сталь клинка.

— Только попробуй дернуться, тварь, — шипит в ухо все та же разъяренная женщина, отчего по моему телу разливаются волны животного страха.

Неужели это конец?

Ищу глазами Раднора.

Только он может что-то изменить.

Мужчина возвышается в центре помоста. Спокойный. Непробиваемый. И я, несмотря на свое критическое, безвыходное положение, замираю от внутреннего восторга, поражаясь его выдержке.

Пальцы мужчины не торопясь расстегивают рубашку. Пуговку за пуговкой.

Каждое движение кричит о его силе, даря мне призрачную, но все же надежду на спасение. Что он задумал?

Боюсь пошевелиться. Лезвие впивается в тонкую кожу, причиняя легкую боль. Но уверена,

Задыхаюсь от паники.

Вокруг разворачивается хаос.

Множество мужчин, вооруженные кто чем, берут нас в плотный круг.

Раднор устало, словно на его плечи давит непосильный груз, стягивает с себя рубашку, обнажая могучую грудь.

— Ты безумец, если думаешь, что сможешь противостоять моим людям. Посмотри, сколько нас... — отчаянно кричит женщина. Ее эмоции передаются и мне. Мне самой становится страшно от его темной, безысходной решимости. — Лучше прими свою участь. Я не хочу устраивать бойню.

— И я не хочу, — спокойно отвечает Раднор, стягивая с себя брюки. Никакого нижнего белья на нем нет. Мужское безупречное тело блестит под лучами солнца. Мышцы перекатываются под бронзовой кожей, поражая воображение своей мощью.

Какой же он.

Зеленые глаза полыхают золотом.

— Что ты творишь? — не сдается женщина. — Не стойте истуканами, — кричит она после своим людям, выводя их из ступора. — Трусы. Возьмите его.

Мужчины в окружении недоуменно переглядываются. Несмело переступают с ноги на ногу.

— Я сказала взять его, — с силой рявкает. Толпа мужчин оживает. Как ядовитые змеи, стекаются к центру, где Раднор, не дожидаясь столкновения с противником, подпрыгивает высоко, красиво, словно паря в воздухе. И замирает, покрываясь с головы до ног золотистой пылью. От такого невиданного зрелища меня всю трясет. И женщину за моей спиной тоже. Ее рука, держащая нож, с силой вжимается в мою шею.

Золотой кокон в небе становится все шире. Золотые песчинки застилают глаза, разукрашивая мой мир позолотой.

Все тело сжимается в тот самый момент, когда кокон взрывается, разлетаясь на солнечные блестки. А на месте Раднора появляется дракон.

Тот самый, что я видела еще в той деревне

Открываю рот от ошеломительного узнавания. Он дракон? Раднор? Все сразу встает на свои места. Значит это он тогда вмешался и не дал забить меня камнями!

Люди в замешательстве столбенеют. Но ненадолго. Начинается настоящая паника. В огромное драконье тело летит бесчисленное количество стрел.

Я дергаюсь. И наплевать, что лезвие впивается в кожу. По шее обжигающей струйкой стекает моя собственная кровь.

Нет! Хочется кричать. Но стрелы отлетают от плотной сверкающей чешуи, не причиняя дракону никакого вреда.

— Ты... — хватает меня за волосы женщина, — умрешь, но не достанешься ему.

Взмах рукой, и мою плоть пронзает жгучая боль. Она ударила меня в левый бок под ребра. Задыхаюсь. Корчусь, прижимая ладонь к ране. Через пальцы просачивается теплая кровь, тяжелыми каплями падая на деревянный пол.

— Раднор, — зачем-то зову его. Тихо. Почти шепотом. Колени слабеют. Перед глазами плывет.

Вижу, как огромные крылья дракона с легкостью разгоняют толпу.

Мы остаемся с драконом один на один.

Ну же! Добей меня! Мне так больно. Невыносимо.

Стискиваю зубы, борясь с подкатывающей к горлу тошнотой.

Я все же падаю. На колени. Мое тело что-то сильно дергает. Боль застилает глаза. Земля начинает отдаляться от меня. Я чувствую себя словно в невесомости.

В небе...

* * *

Порывы ветра треплют тело... обдувая колючей прохладой.

Мое обнаженное тело быстро остывает. Покрываюсь ледяными мурашками.

Прикрываю глаза. С головой ухожу в свою боль.

Прихожу в себя только тогда, когда ощущаю, как когти дракона сменяются горячими мужскими руками. Меня снова куда-то несут.

— Исцели себя... — сквозь зубы цедит мужчина.

С трудом разлепляю глаза.

— Как?

Мужчина не отвечает. Лишь хмуро всматривается в мое лицо, продолжая нести меня дальше. Словно через толщу воды, слышу шум и чей-то крик.

Где мы?

— Раднор. Кто это? Почему она в крови?

Найдя в себе силы, поворачиваю голову в сторону.

Небольшое поселение. Добротные одноэтажные лачужки, напоминающие современные бунгало. Солома на крышах и обшитые циновкой стены.

Жители при виде нас останавливаются, бросая свои дела. Дети, мужчины и женщины. Все.

— Принесите в мой дом воду и тряпки, — требует Раднор твердо.

— Но, — кто-то возражает, но быстро осекается, не вступая в бессмысленную перепалку.

Силу, что исходит от мужчины, в чьих руках я неожиданно ощущаю безопасность, чувствую не только я. Больше никто не рискует ему перечить. Молча исполняют приказ.

Морщусь от боли, когда он, не особо церемонясь, вносит меня внутрь одной из лачуг и кладет на устеленную шкурами широкую кровать.

— Прикройся, — бросает свой плащ, спешно вынимая из углубления в стене одежду для себя. И облачается в новые штаны и рубашку. — А еще лучше исцели себя. Тебе это не сложно. Не доставляй проблем.

Мне? Но как?

Натягиваю до подбородка пахнущую костром и мужским потом, толстую, подбитую мехом ткань и трясу головой.

— Я... я не знаю как.

Находясь где-то около входа, мужчина в одно мгновение сокращает между нами расстояние. Нависает надо мной. Я трясусь, стискивая края плаща пальцами.

— Кого ты из себя строишь, ведьма? Кого? Не понимаю только зачем.

Слезы, не знаю сколько у меня еще их в запасе, тяжелыми каплями стекают по щекам. Я искусываю губы в кровь, мотая головой в разные стороны.

— Я не понимаю, что мне делать.

— Проклятая ведьма, — срывается на тихий шепот и резко поднимается, кулаком ударяя по толстой, удерживающей крышу балке. Вся конструкция трещит.

Закрываю глаза и в измождении откидываюсь назад.

Все. Моим внутренним ресурсам приходит конец. Мне становится безразлично. Что я и где я... Умру — значит умру. Я устала бороться.

Вокруг меня что-то происходит.

Резкие слова Раднора и чей-то чужой шепот.

Мне все равно. Настолько, что я даже не дергаюсь, когда полы плаща приподнимаются, открывая на обозрение мое обнаженное израненное тело.

— Тихо лежи, — раздается над моей головой женский голос.

Открываю глаза. Возле меня расположилась пожилая с седыми, некогда золотистыми волосами и бесцветными, какими-то водянистыми глазами женщина. Ее острый взгляд критически рассматривает мою рану в боку. Пальцы слегка надавливают на края раны. Боль с новой силой пожирает мое тело. Я кричу, крутясь как уж на сковородке.

— Тихо. Мне нужно промыть рану и наложить повязку.

Замираю, прислушиваясь к ее словам. Да. Она права. Но как мне пережить ее прикосновения, когда от боли я еле-еле держусь в сознании.

Что-то теплое обжигает кожу. Я всхлипываю.

Как же больно.

— Терпи.

Боль сковывает каждую частичку моего тела.

Чавкающие звуки и запах крови дурманят разум. Я впадаю в липкое, тягучее, бессознательное состояние.

— Раднор, — чей-то мелодичный голос вытаскивает меня на поверхность. На глаза словно камни положены. И тело ощущается ватным. Не моим.

— Лимира... — в голосе мужчины неожиданно столько тепла и трепета. Никогда бы не подумала, что он умеет так разговаривать.

— Эта правда? — голос говорящей срывается. В нем ощущаются слезы. Будто у незнакомки мир рушится.

— Да, — отвечает ровно и

— Но как же так? — девушка срывается на рыдания. — А как же мы? Я же люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Люблю... сердце обрывается и летит в темноту. У него есть любимая женщина. Любимая... а тут я... жена.

За что?

— Но я не могу изменить волю богов. Она моя истинная, — надрывный всхлип.

— Лимира, родная, — его сдавленный шепот.

И я плачу вместе с ними, срываясь вниз в блаженную темноту, теряя наконец сознание.

Глава 11

Дорогие мои. Вы знаете что хэ будет в любом случае и кто испугался, что у главного героя есть любимая...дайте пожалуйста шанс истории. Я каждый день думаю над историей, придумываю ходы, чтобы вам было интересно. Вы же знаете, кто со мной с первой книги, я за любовь. Мне очень нужно было именно такое развитие событий.

* * *

Когда прихожу в себя, первым делом пытаюсь подняться, но изнеможенно падаю обратно, чувствуя, как кружится голова. Да и руки, ноги словно из ваты. Тело слушается плохо.

Сглатываю скупую слюну, силясь открыть глаза. Язык во рту распух.

— На, попей, — раздается рядом. Голос женщины, той, которая обрабатывала мне раны, звучит глухо, с неприятным, терзающим мою совесть упреком.

И теперь я понимаю почему. В голове колоколом звенят обрывки того самого разговора, Раднора и его любимой женщины, что я успела услышать перед тем, как потерять сознание.

Боже. Есть ли участь незавиднее, чем быть той, ради которой такой мужчина, как Раднор, должен изничтожить в себе любовь к другой?

Думаю, вряд ли.

Идеальное наказание. Для Оливии. Но не для меня. Я ни в чем не виновата.

На ощупь тянусь к жестяной таре. Делаю один глоток. Вкусная. Вода обжигает горло, стекает вниз… в желудок. Я ощущаю каждую каплю.

Мне становится легче. Настолько, что получается разлепить глаза.

— Впервые вижу ведьму, которая добровольно отказывается облегчить свои мучения.

Вскидываю на женщину взбудораженный взгляд. Они все твердят, что я могу колдовать. Оливия могла. А вот я… Не знаю как. Внутри себя ничего особенного не примечаю. Все как обычно. Только болит все невыносимо.

Злюсь на себя, что так и не смогла вспомнить чего-то нового из жизни Оливии. Подробности ее жизни проходят чуть ли не сквозь меня.

Да и драконы. Главные герои были обычными, да, королевских кровей, но людьми. Хотя помнится, где-то между строк говорилось, что драконы давно покинули этот мир. Это раньше они управляли государствами, следили за порядком. В междоусобицах держали нейтралитет. Пока все не полетело в бездну. Люди в своей жажде безграничной власти решили их свергнуть. Уничтожить, вынуждая драконов бежать.

В романе встречались оборотни, темные и светлые эльфы, но драконы… нет.

Хотя я могла и ошибаться. Мне кажется, я нет-нет да перелистывала скучные описания истории мира, полностью окунаясь в отношения между героями.

Жаль, что нельзя повернуть время вспять и все исправить. Теперь придется идти вслепую, не жалея собственной шкуры, но выжить, чего бы мне это ни стоило.

— Я не помню...

Женщина, все еще стоящая неподалеку, вскидывает брови.

— Что именно?

— Как это делается, не помню. Внутри что-то сломалось, — придумываю на ходу, показывая на свою грудь. Мне нужна легенда. Уверена, что в скором времени кто-нибудь обязательно догадается, что я не совсем та Оливия. И что будет после, даже гадать не приходится. От меня легче избавиться, чем разбираться в деталях. Поэтому твердо решаю делать вид, что потеряла память. Частично. А остальное... Неужели я и правда на нее похожа? Я имею в виду внешность.

— У вас есть зеркало?

Женщина приподнимает уголки своих тонких губ и беззлобно усмехается. Но ничего не спрашивает, лишь медленно поднимается и идет к сундуку, стоящему возле окна. Поднимает скрипящую крышку и достает зеркало, как в сказках, овальное, в резной оправе, с длинной узорчатой ручкой.

— Не знаю, зачем тебе зеркало. Но вот… — сует мне в руки. Я поднимаю к лицу, робея посмотреть в свое отражение. А вдруг я уже не я… И только моя душа каким-то волшебным образом оказалась в теле злодейки?

Женщина внимательно за мной наблюдает. Выжидающе нависает. Тоже ждет.

Моей реакции?

Морщась от боли в боку, медленно приподнимаюсь.

Пусть смотрит. Ждать, когда она уйдет, терпения нет. Да и мое только что придуманное алиби прекрасно подходит к данному случаю. Поднимаю зеркало, направляя на свое лицо.

Вздох радости вырывается из моей груди.

Это я!

Вот мои глаза, темные… почти черные. И точно мой испуганный взгляд. Спутанные, грязные волосы. Белоснежная, почти прозрачная кожа с россыпью темных, не таких, как у рыжих, но все же веснушек. Я, получается, и есть Оливия. Странная шутка...

— Я могу помыться? — зачем-то спрашиваю. Хотя почему зачем! Тело зудит от пыли и грязи.

— Пока нельзя, — качает головой женщина. — Рана в любой момент может открыться. Я оботру влажной тряпкой.

— Я сама, — твердо уверяю.

— Ну сама так сама, — безразлично поднимает плечи и движется к выходу.

Но замирает у полога и резко оборачивается. Так обычно поступают люди, когда что-то долго крутят у себя в голове, но в конце концов все-таки решают произнести это вслух.

— Он тебя никогда не полюбит… ведьма. Можешь не стараться.

Я вздрагиваю, понимая, что именно она имеет в виду. И нет смысла говорить, что мне его любовь ни к чему. Что мое сердце и без того разбито предательством Дениса. Что мое желание помыться обусловлено скорее привычкой. Да и просто среди этого дурдома мне хочется почувствовать себя живой и чистой.

Женщина сужает в презрительную щель глаза, превращаясь в грозную фурию. По телу волнами пробегает страх. С ней нужно держать ухо востро. Не удивлюсь, если она окажется матерью или бабкой той девушки, что объяснялась с Раднором.

Закрываю глаза, опускаясь обратно на шкуры.

Нет и не будет у меня здесь ни союзников, ни тем более друзей. С такой, как Оливия, не дружат, а значит, придется самой думать, как сбежать из этого мира и найти способ вернуться домой.

Глава 12

Я правда поверила в то, что жизненные силы ко мне возвращаются.

Глупая.

Когда женщина, имени которой я до сих пор не знаю, приносит обычный глиняный кувшин с водой, обжигая недовольным взглядом, и пренебрежительно кладет рядом чистую ткань, я попробую подняться. Всего лишь подняться. Не говоря о том, чтобы намочить тряпку и оттереть кровавые, смешанные с грязью пятна на теле. Как планировала.

Куда там.

Голова моментально идет кругом. К горлу подкатывает тошнота.

И так несколько раз подряд. Пока, окончательно не обессилив, не проваливаюсь в глубокий сон.

Просыпаюсь не сразу. Силой заставляю себя разлепить веки, чувствуя онемение во всем теле. И испуганно вздрагиваю, когда замечаю стоящего неподалеку Раднора.

Все тот же взгляд, до краев наполненный ненавистью. Смотрит открыто, нагло, не стесняясь быть застигнутым врасплох. А поза и положение тела, как и прежде, кричат о том, как сильно мужчина «рад» лицезреть меня в своем доме.

Подбираю одну из шкур, служащую мне чем-то вроде одеяла. Натягиваю ее до подбородка.

Его присутствие рядом ощущается остро и слишком чувствительно.

Все тело покрывается холодным потом, стоит ему лишь сделать шаг в мою сторону.

Дергаюсь.

Даже при моем незавидном положении я не могу позволить себе молчать. Это слишком... слишком сложно для меня. Поэтому задаю единственный вопрос, что так и крутится на языке, прибавляя смелости.

— Что со мной будет дальше?

Мужчина приближается как хищник, занимая своим внушительным торсом практически все пространство в небольшой хижине. Я по привычке сжимаюсь, ощущая себя грязью под его ногтями или песчинкой, которая сгинет от любого дуновения ветра.

Его огненные волосы горят под светом тусклых, зловеще дрожащих свечей, расставленных по углам.

Он словно с ног до головы окутан пламенем.

Расширяю в ужасе глаза, пораженная его мощью. Вжимаюсь спиной в шкуру, мечтая раствориться, исчезнуть.

— Ты останешься жива. Разве этого не достаточно?

От низкого грудного тембра замираю, точно кролик перед удавом. Но тут же ругаю себя за трусливость и за то, что совсем не чувствую рядом с ним безопасности.

В груди нарывает протест. Я знаю, что я не Оливия. И это понимание убивает последние крохи инстинкта самосохранения. Или того больше, умения держать язык за зубами, опасаясь наговорить лишнего.

— НЕ достаточно, — намеренно выделяю первое слово.

Он делает шаг ко мне. Я приподнимаюсь на локтях, в попытках отыскать опору для спины. Сердце бьется жаворонком в груди. Подбираю к подбородку колени.

Несмотря на едкий, осязаемый каждой клеточкой тела страх, я четко осознаю, что он... он не посмеет мне навредить. Или посмеет?

Меня знобит. Я будто стою на ветру. Кожу ранят невидимые иголки.

Это его взгляд темнеет, холодеет.

Мужчина в присущей ему манере низко наклоняется. В один уровень с моим лицом. И заглядывает в глаза, пытаясь что-то там отыскать. Теряюсь в догадках, что именно. Мою смелость, которая в данный момент скулит щенком, поджимая трусливо под себя хвост?

— Вы же не можете держать меня здесь как... как...

Обрывает на полуслове, пока я судорожно подбираю в голове подходящее слово.

— Как ведьму, на счету которой не одна сотня загубленных душ? — напоминает, кривя в злой усмешке красивые губы, и хватает меня за плечо.

Воздух в груди обрывается.

Шиплю как раненая кошка. Возле раны, в боку, разливается огнем боль.

— Ты здесь только потому, что сейчас, пока зверь еще не окреп, мне необходимо твое присутствие. Только лишь для него, — уточняет, сжимая плечо.

Я дергаюсь, пытаясь ослабить его хватку.

— Есть способ ускорить слияние, но... — брезгливо отталкивает, точно я пахну скверно и ему крайне неприятно до меня дотрагиваться.

Наблюдаю, как он недовольно берет лежащую рядом тряпку и тщательно, палец за пальцем, не сводя с меня своих глаз, вытирает огромные ладони, погружая в свое презрение.

— Я даже и думать не могу, чтобы вступить с тобой в связь.

Что? Боже, нет. Пусть так остается и дальше. Пусть лучше ненавидит, презирает, но даже не думает меня касаться. Насилия я не переживу.

Задыхаюсь, ловя ртом разгоряченный воздух.

Он выпрямляется.

— Как только получится самостоятельно управлять драконом, ты останешься в этом доме. Одна... Навсегда. Пусть твое одиночество будет твоим наказанием.

Разворачивается и уходит, оставляя меня один на один с его словами.

Хватаюсь за бок. Ладонь липнет к повязке. Кровь... у меня снова открылась рана.

— Зачем встала, — раздается окрик зашедшей внутрь женщины. Ее лицо пренебрежительно искажается. — Если не можешь себя исцелить, так хоть лежи смирно.

Лежи... обессиленная разговором с Раднором заваливаюсь на шкуры. Я бы с удовольствием просто лежала. Но кто меня спрашивает...

Закрываю глаза, чувствуя, как проворные пальцы женщины меняют повязку. И спустя каких-то пару минут я проваливаюсь в тяжелый, местами терзающий меня кошмарами сон.

Глава 13

Рана заживает слишком долго, слишком энергозатратно. Обессиленная болью и обстоятельствами, я много сплю.

Женщина, которую мысленно обзываю надзирательницей, в моменты, когда она безжалостно срывает с меня окровавленную повязку, все так же ухаживает за мной.

Мы почти не разговариваем. Так, она иногда бросает короткие и только по делу фразы, которые словно хлещут меня по лицу. Поэтому и сама упрямо молчу, предпочитая не обращать на нее внимания. Пусть хоть исплюется ядом ненависти на меня. Все равно. Уже все равно.

Раднор больше не заходит. Это радует. В его присутствии я точно кожей ощущаю то незавидное положение, в которое по воле судьбы попала.

Сколько я здесь? Время теряет свое привычное назначение.

Крутится вокруг бытовой рутины, где мне меняют повязку и кормят... Вернее, заставляют есть. Пища буквально застревает в горле. Я с трудом глотаю небольшие куски каких-то овощей под злые комментарии надзирательницы. Так в бесконечно долгом лежании проходит несколько дней, пока я наконец не осознаю, что рана больше не тревожит меня как прежде. Есть небольшой дискомфорт. Но это ерунда по сравнению с тем, что именно я испытывала раньше.

А еще появилось ощущение, что вот теперь я точно смогу подняться.

Но делать это в чьем-либо присутствии совершенно не хочется. Злорадства и радости от моей немощности больше видеть не желаю. Увольте.

Промучившись от бессонницы всю ночь, бесконечно размышляя над своей новой жизнью, я еле-еле дожидаюсь утра. И уже после нетерпеливо вошкаюсь под тонкой шкурою, наблюдая, как женщина выполняет свои привычные дела.

Ушла.

Приподнимаюсь на локти. Кожу на боку тянет. Я морщусь, но стойко терплю. Мне нужно как можно скорее наполнить свое тело силой. Дать мышцам восстановиться.

Прийти в норму, наконец, и придумать, как отсюда выбраться.

Ноги слушаются плохо. Тело будто ватой набито... но то, что у меня получается сначала встать на коленки и уже после подняться в полный рост, уже победа! Моя личная! Правда после я какое-то время прихожу в себя. Дышу, изнемогая от усталости.

Но следующая попытка сделать шаг в сторону увенчивается успехом. И я иду. Медленно, хватаясь за скудную мебель, ту же балку...

— Ты хочешь, чтобы жители Ларендола тебя покалечили? — вдребезги разбивает мои мечты женщина, перегородившая путь у самого порога.

Поджимаю губы.

— Но я же не могу сидеть здесь вечно.

Она бесцеремонно толкает меня обратно. Я шатаюсь в разные стороны.

— Можешь или не можешь, мне все равно, — говорит равнодушно, но я вижу, как на дне ее карих глаз разгорается настоящий огонь. — Но если хочешь жить, то я настоятельно советую и носу не казать на улицу. Там тебя, поверь, никто не встретит мирно.

И снова ее слова, ее тон и интонация хлещут как плетка. Бьют в самое уязвимое место в моем теле, в сердце.

И что, мне теперь всю оставшуюся жизнь сидеть здесь взаперти? Отбывать наказание за преступления, которые я не совершала?

Я не могу так. Не хочу. И твердо понимаю, что не буду. Пусть сейчас я ослаблена, как котенок... но силы медленно, но возвращаются. А значит, обязательно придет время, когда мне удастся придумать и воплотить в жизнь мечту покинуть это место. Потому что эти самые кандалы, предназначенные для Оливии, натирают мою кожу, перекрывают кислород, лишая самого главного — свободы. В неволе я быстро смирюсь и точно погибну. Такие мысли придают сил. А еще уверенности, что я смогу.

Ложусь обратно, не показывая свои истинные эмоции. Пусть женщина думает, что я смирилась со своей участью. Нет и еще раз нет. Закрываю глаза и жду... когда за окном наступит ночь.

Последние лучи уходящего солнца я встречаю привычно, все в той же постели, в тот самый момент, когда женщина, хмуро поправив повязку, смысла в которой я больше не вижу, уходит, оставляя меня нервно прислушиваться к тишине за окном.

На этот раз тело горит от энергии, распирающей меня изнутри. Я без труда поднимаюсь и зачем-то долго всматриваюсь в зеркало, лежащее все так же неподалеку. На небольшом низком столе.

Запускаю пальцы в путаные волосы.

Да уж... как же хочется смыть с себя пот, грязь и невыносимый запах крови. Он мучает больше всего.

Показываю своему отражению язык.

Как вдруг мой взгляд цепляется за сундук. Тот самый, в который ранее залезала женщина, когда искала зеркало.

Пальцы дрожат от нетерпения, пока я поднимаю увесистую крышку.

Всматриваюсь в содержимое... и не могу сдержать ликование. На самой поверхности я обнаруживаю кусочек умопомрачительно пахнущего мыла, завернутого в белоснежную ткань. Зарываюсь носом в благоухающий брусок. И во мне зреет лихая мысль найти воду. Да... это же поселение. А люди испокон веков старались строить свои жилища рядом с речкой или запрудой.

Наспех надеваю длинную рубаху, которую без зазрения совести достаю из того же сундука, и бесстрашно направляюсь к выходу.

Надеюсь, что все спят и моя шалость удастся.

Природа встречает меня мягкой темнотой, запахом скошенной травы, полевых трав и цветов, а еще нежным стрекотом сверчков.

По телу проносится дрожь. Прохладный воздух, как истинный любовник, ластится под подол моего платья, лаская ноги, поднимаясь к груди. Обхватываю себя за плечи и начинаю медленно идти, боясь наткнуться на кого-то из людей.

Привыкнув к темноте, я не сразу, но обнаруживаю узенькую тропинку, ведущую в глубь небольшой, но густой лесополосы. Прислушиваюсь... да! Сердце выпрыгивает из груди. Шум воды.

Я так мечтаю скорее погрузиться в воду. Даже представляю, какое это блаженство. Но меня вынуждает остановиться чей-то сдавленный крик.

В страхе прислушиваюсь. Делаю несмело несколько шагов к кусту с густой кроной.

Это точно речка. Блестящая, тихая.

А в ней... дыхание обрывается, все тело деревенеет от ужаса и шока, а еще от непонимания, как мне поступить, широко размахивая руками тонет человек... а я... оглядываюсь по сторонам, кусаю губы в кровь... я единственная, кто его может спасти.

Глава 14

Делаю несколько стремительных шагов к берегу. Внутри назревает, набирая обороты, панический страх за судьбу человека, попавшего в беду. Который в один момент просто уходит под воду, оставляя на ней широкие круги.

Не раздумывая ни секунды, прыгаю вслед за ним, задыхаясь от резкого перепада температуры. Тело пронизывает колючий озноб. Делаю вдох и ныряю, направляясь к тому месту, где, по моим расчетам, он пошел ко дну.

Вода в это время суток темная, густая. Открываю глаза и абсолютно ничего не вижу. Стараясь не тратить драгоценное время, широко развожу руками, обследуя вокруг себя как можно больше подводного пространства.

Воздух в легких заканчивается. Выныриваю, пытаясь носочками дотянуться до дна.

Его нет...

Кружусь в разные стороны. Длинные волосы, как змеи, касаются лица, добавляя к моему отчаянию еще и липкий суеверный страх. Если я опоздала, то, возможно, уже сейчас плаваю рядом с мертвым человеком. Трупом.

По телу проносится дрожь.

Гоню от себя плохие мысли.

Еще не все потеряно. У меня есть в запасе пара минут.

Нужно постараться.

Ну же, Олеся! Ты сможешь!

Всматриваюсь в водную гладь.

Глаза слезятся от напряжения.

Одинокая луна ярким фонарем подсвечивает серебристую воду.

Где же он?

Замираю, прислушиваясь к тихим всплескам бьющихся о берег волн. Вдруг удастся сквозь толщу воды услышать его крики или стоны.

Тишина.

Еще раз ныряю...

На этот раз что-то, судя по размерам, большое врезается в мое тело.

Выдергиваю нечто на поверхность.

Господи. Это же мальчик. Прижимаю его тельце к груди. Как вообще он мог оказаться один на речке?

Еще непонятно, жив он или нет. Буду надеяться, что я все же успела. Гребу к берегу, придерживая его одной рукой. У самой кромки воды вдруг слышу чьи-то крики и быстрые приближающиеся издалека шаги.

— Помогите! — кричу что есть силы. К воде подбегают двое мужчин.

Ну слава богу.

Помощь подоспела вовремя. Я почти выдохлась. Мышцы сводит от напряжения. Мужчины спешно выхватывают мальчишку из моих рук, а когда понимают, кто перед ними, замирают с искаженными гримасой ужаса лицами.

— Ведьма... что ты с ним сделала? — надвигается на меня один из них, пока я неуклюже поднимаюсь на ноги, путаясь в подоле длинной рубашки.

— Это Гладий. Мать обыскалась его. А здесь, оказывается, вот оно что, — чуть ли не стонет другой мужчина, встревоженно наблюдая, как его товарищ тормошит мальчика, дергая того за плечи.

— Ему можно помочь, — скороговоркой выпаливаю, протягивая руки к ребенку, одновременно вспоминая порядок действий по оказанию первой медицинской помощи. — У нас мало времени.

— Не смей, — сцеживая слова, с перекошенным

— Если ему не помочь, он умрет, — шиплю, стискивая зубы.

Как же больно.

— Сынок! — надрывается позади нас женский голос. Быстрые шаги, и к мальчику подлетает невысокая женщина с растрепанными медными волосами.

— Вы нашли его... — плачет, убирая с лица сына влажную челку.

— Он мертв? — хрипло, растягивая гласные звуки, спрашивает женщина, вздрагивая всем телом.

И я вместе с ней дрожу, всматриваясь в красивое бледное лицо, на котором мелькает калейдоскоп всевозможных эмоций... от неверия до надежды и наоборот. Пока к ней, наконец, не приходит осознание, заставляя ее тело выгнуться дугой, задрать высоко голову и завыть, закатывая от горя глаза.

От лютой безысходности в голосе женщины мне хочется заткнуть уши, зарыться в песке... уйти с головой под воду, лишь бы перестать ощущать все это на собственной шкуре. Ее боль выливается наружу, проникает под кожу.

— Это она? — сломанной куклой поворачивается ко мне безутешная мать, переходя на зловещий шепот. — Она его убила? Ведьма? — каждое слово женщины режет без ножа. Занозой вонзается, намертво застревая в моем сердце.

— Что? Нет! — трясу головой. — Это не я. Я хотела его спасти.

Резкий удар под дых выбивает из меня весь воздух. Я сгибаюсь пополам, корчась от острой, обжигающей легкие и живот боли.

* * *

Пока пытаюсь сделать вдох, давлюсь удушающим горло кашлем, берег наполняется разъяренными людьми, тыкающими мне в лицо яркими факелами.

— Это ведьма виновата.

Дергаюсь, уходя по щиколотку в воду.

У меня есть одно спасение — вода. И если удастся нырнуть, то, возможно, получится уйти.

Мой взгляд замирает на детской фигурке, лежащей без движения на песке.

А ведь плаваю я отлично. В юности я довольно успешно ходила в секцию по плаванию. Занимала призовые места. Уверена, что достаточно одного рывка, чтобы оказаться на другом берегу.

Но мальчик...

Судя по растерянным лицам в толпе, они понятия не имеют, что мальчику еще можно помочь.

Нужно попытаться прорваться.

Собираю себя в кучу. Делаю рывок, расталкивая людей локтями.

Не дают!

Обступают со всех сторон.

— Дайте мне ему помочь! — стараюсь докричаться до глупцов, которые за своей ненавистью к Оливии не видят очевидного.

Не сдаюсь, снова и снова бросаюсь на людей, пока мне не скручивают руки, обездвижив тело. И даже тогда я не перестаю кричать, умоляя мне поверить.

— Пожалуйста. Вы убиваете его. Дайте мне помочь мальчику.

В лицо летят удары. Меня бьют, не жалея и не церемонясь. Мотают в разные стороны, стремясь то ли выцарапать мне глаза, то ли оставить без волос.

— Вы не понимаете, — слабо уворачиваюсь. — Если ему не помочь, он умрет, — скулю как собака. — Почему вы меня не слушаете?! — еще не сдаюсь, пока не получаю сильнейший удар в челюсть. От силы удара на мгновение вырубаюсь, но быстро прихожу в себя, когда сквозь гам голосов вдруг слышу другой голос — низкий, вибрирующий, заставляющий моих мучителей прекратить истязать мое тело.

— Что тут происходит?

Раднор.

Открываю глаза.

— Она убила Гладия, — кричат в толпе.

— Неправда, — поднимаю разбитое лицо к свету, разглядывая мощную фигуру. Морщусь от боли, стреляющей в виски.

— Он тонул. Я его вытащила и сейчас могу помочь.

Взгляд мужчины проходится по притихшей толпе, чуть дольше задерживается на мне, а после опускается на песок, где лежит мальчик.

Мое сердце пропускает удар.

Я напряженно жду... все ждут его решения.

— Ты правда можешь помочь? — обращается ко мне мужчина. Не ожидая от него вопроса, обескураженная его вниманием киваю.

А вдруг не получится?

Усмехаюсь про себя.

А что изменится? Правильно, ничего. Я как была для каждого из них ненавистной ведьмой, так и останусь.

— Я попробую.

Мужчина взмахом головы приказывает толпе расступиться. Волевой подбородок и тяжелый взгляд на корню пресекает любые возмущения.

Толпа недоуменно переглядывается, но подчиняется, открывая подход к мальчику.

Ощущаю себя идущей на эшафот. Несколько раз глубоко выдыхаю и вдыхаю, возвращая себе способность трезво мыслить. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, встаю на колени рядом с мальчиком, наклоняюсь к его лицу, молясь, чтобы у меня получилось. Не ради себя... ради него.

— Что она делает?

— Она пьет его душу...

— Не мешайте, — осаждает Раднор, внимательно наблюдая, как я старательно делаю ребенку искусственное дыхание и после нажимаю на детскую грудную клетку. Раз, два, три, четыре — считаю про себя.

Все разговоры, шепот разом обрываются. Напряжение в воздухе достигает наивысшей точки. Я стараюсь не обращать внимания на чувство угрозы, что мечом палача нависает над моей головой. Одно неверное движение, и меня растерзают на кусочки. Но все это не важно, если мальчик умрет.

Я сама себя не прощу.

Ну же! Давай.

Спина от неудобного положения затекает. Поясницу тянет, нагружая и без того усталое тело.

Кажется, что проходит вечность, так устают руки, но мальчик все еще остается без движения.

Неужели ничего нельзя сделать? Неужели я все-таки опоздала? Мы все опоздали...

От тянущей в груди пустоты и нарывающего откуда-то изнутри бессилия я, бесконечно смахивая со щек жгучие дорожки от слез, не зная, что еще сделать, бью кулаком мальчика в грудную клетку.

— Что ты... — коршуном налетает на меня мать ребенка. Наваливается, дергая за волосы.

— Смотрите!

Вдруг тело мальчика начинает дергаться. Сквозь синеющие, по-детски пухлые губы вырывается булькающий звук. Я кое-как вырываюсь из рук сошедшей с ума матери, чтобы резко вскочить и перевернуть мальчика на бок. Он громко кашляет, извергая из своих легких речную воду.

— Сыночек... — стонет рядом женщина, придерживая сына за плечи.

Медленно поднимаюсь. От пережитых эмоций и адреналина, еще бушующего в крови, тело шатает в разные стороны. Оглядываюсь назад. Все, кто находится на берегу, что-то кричат. Мать больше не сдерживает себя, плачет в голос. Устало вздыхаю, поворачиваясь в сторону к той самой тропинке, что вывела меня сюда. Сил нет. Я еле-еле передвигаю ноги. Меня словно выпили, иссушили.

— Подожди... — догоняет Раднор. Я безразлично продолжаю идти, мечтая поскорее куда-нибудь лечь. Удерживает за плечо. Нехотя поворачиваю голову, натыкаясь на его горящий взгляд. В нос забивается его особенный запах. Задерживаю дыхание. Мужчина смотрит долго, ища что-то только ведомое ему на моем лице.

— Не знаю, как ты это сделала... но... — замолкает, словно борясь с желанием вымолвить те самые слова... Горько усмехаюсь. Слова благодарности ведьме?

Да.

А я лезу куда не просят, со своим глупым милосердием.

Снова отворачиваюсь. Я не хочу ничего доказывать. Не могу... не сейчас. Делаю шаг и снова шатаюсь, чувствуя, как перед глазами пляшут мошки. Все тело болит. От пережитого стресса и ушибов на теле.

Подхватывает на руки. Сопротивляться сил нет. Кладу голову ему на грудь и проваливаюсь в нечто между сном и явью. А когда открываю глаза, обнаруживаю себя на своем спальном месте с головы до ног укутанной в теплые шкуры.

Глава 15

Остаток ночи проходит в каком-то дурмане. Я вроде сплю, но в то же время постоянно прислушиваюсь к звукам на улице. Мне страшно, что кто-то из жителей захочет тайком покарать меня, не веря в то, что я искренне помогала мальчику. Да я просто уверена, что мои действия приняли за темное колдовство. Главное, чтобы мальчику не досталось после. Чтобы никто не смел обвинить его в одержимости, например. Кто-то же кричал из толпы, когда я делала ему искусственное дыхание, что я пью его душу.

Наутро, отлежав все бока, я нехотя поднимаюсь, чувствуя, как ломит все тело. Но как-то по-другому. Словно я бежала несколько километров, а на следующий день приятно болят мышцы.

Прислушиваюсь к себе.

Да... ощущаю я себя более чем сносно. И это после того, как меня избили? Странно.

На пороге появляется все та же женщина. Она привычно осматривает меня и вдруг замирает, бледнея, словно видит перед собой саму смерть. Что так напугало ее? Я?

Натягиваю до подбородка одну из шкур, теряясь от ее взгляда.

— А говорила, не помнишь как, — заявляет женщина сипло и, поставив на стол чашку с травами, к которым я успела привыкнуть, пока она меня лечила, уходит, оставляя меня тихо недоумевать.

Что происходит?

— Не понимаю... — бросаю ей вслед, и не надеясь, что она мне ответит.

Так и получается. На выходе она правда оборачивается и, поджав губы, дергает подбородком, точно видит во мне что-то крайне неприятное.

Что ее так испугало в моей внешности? У меня выросли ведьминские бородавки? Или нос стал крючком?

Оглядываюсь по сторонам. Где же зеркало?

Нахожу его неподалеку.

Тянусь. А когда наконец всматриваюсь в серебристую гладь, то не сразу понимаю, что вижу именно свое отражение. Сначала даже думаю, что у меня что-то со зрением. Несколько раз моргаю... отражение повторяет за мной.

Это точно я... Но... Боже. Дотрагиваюсь до своего лица.

Идеально гладкое. Без следа побоев. Кожа, кажется, подсвечивается изнутри.

Волосы — шелковистые, длинные, с тугими кудряшками.

Вскакиваю, задирая подол рубахи, чтобы оголить колени, бедра. И там кожа чистая... глянцевая.

Значит, все-таки магия есть... во мне.

Я ведьма.

Эти слова набатом звонят в голове. Бьют по нервам, накаляя их добела.

Не может быть... я же не Оливия. Я та, кто я есть и была, — обычная русская девушка.

Нет... боже, нет... На глазах выступают слезы бессилия.

— Ты красивая, — вздрагиваю от тоненького голоса. Натягиваю на колени рубашку и, смахнув слезы, оборачиваюсь... к мальчику. Тому самому, что я все-таки спасла.

— Привет, — улыбаюсь сквозь слезы.

Мальчик с детским любопытством разглядывает меня. Смотрит бесстрашно и, я бы сказала, завороженно, словно перед ним божество какое-то.

Веснушчатое хорошенькое лицо светлеет, когда я киваю ему в ответ. И чтобы не спугнуть мальчика, замираю, позволяя ему меня рассмотреть.

Теплый взгляд обескураживает. Я, оказывается, уже успела привыкнуть к тому, что на меня здесь смотрят только с ненавистью, мечтая как минимум придушить.

Находясь в полной растерянности, просто стою, купаясь в его чистоте... наивности. Как же это приятно.

— Мама сказала, что ты плохая... но разве такие, как ты, могут быть злыми? У тебя душа добрая... светлая. Я вижу, — произносит задумчиво и тихо уходит... оставляя меня в полном раздрае, наедине со своими чувствами.

Вот это поворот. Светлая душа, добрая. Улыбаюсь, вытирая уже слезы счастья с глаз... дети не могут врать... я не Оливия. Я та, кто я есть.

* * *

Утро, а потом и день проходят слишком быстро. Я ничего не делаю. Совсем. Ем, сплю и много размышляю.

Найдя в сундуке чистые листы и огрызок то ли угля, то ли грифеля для письма, начинаю записывать любые факты из книги, которые всплывают в памяти. Имена. События. Все еще раз перечитываю.

Ну что же. Мне известно все и ничего, словно я прочитала первую часть книги и совершенно не знаю, даже не предполагаю, что будет во второй. Там, в первой истории, безоговорочный хеппи-энд. Враги... вернее один враг — повергнут. А дальше... проклятье... совсем не понятно, куда должен пойти сюжет. Какой поворот ждет ту, о которой в принципе не стоило рассказывать целую историю. Ну или это всего лишь короткий эпилог... меня растерзали люди... и разнесли мой прах по всей земле, чтобы наверняка не смела проворачивать свои злодеяния. Я бы именно так сочинила и написала, поставив жирную точку.

Да уж...

Пока размышляю, старательно пыхтя над своими записями, не сразу замечаю появление на пороге стопки аккуратно сложенной одежды.

Интересно. Это для меня?

Несмело подхожу...

Видимо да. Одежда женская. Я бы даже сказала, традиционная для этого места. Я успела увидеть точно такую же. Рубашка. Нательная... едва закрывающая бедра, с короткими пышными рукавами и что-то похожее на сарафан, но с высокими вырезами по бокам... и юбка под него изо льна или хлопка. Приятная на ощупь. Провожу пальцами по искусным узорам, вышитым на белоснежных рукавах. Ткань сарафана зеленая... точно молодая зелень. Все вместе смотрится мило... свежо.

Не знаю зачем, но я примеряю на себя этот подарок. То, что это подарок, понимаю сразу. Только вот от кого, непонятно. Покрутившись вокруг себя, вдруг отчаянно решаю, что просто обязана выйти отсюда и прогуляться. Да... прошлые события меня ничему не учат. Да и смысла нет прятаться. Я прекрасно понимаю, что не стану жить в затворничестве. Не могу. Дышать в неволе, в этих четырех стенах нечем. Стены моей тюрьмы с каждым новым часом все больше сужаются.

Мне как никогда хочется просто снова почувствовать себя свободной. Может, этот наряд знак... что жители меня простили. Я же спасла их ребенка, а значит, не враг им.

Ладно, решаю, не попробую — не узнаю. Была не была. И выхожу, вдыхая свежий вечерний воздух полной грудью.

Голоса неподалеку заставляют меня в страхе вернуться обратно. Так не пойдет. Я слишком приметная.

Найдя все в том же сундуке

Несмотря на то что за окнами поздний вечер. Солнце еле-еле освещает конусообразные крыши лачуг, накрывая землю серыми сумерками, повсюду снуют люди. В воздухе витает атмосфера праздника. Счастья... И я заражаюсь всеобщим настроением, следуя за людьми, которые шумными стайками стекаются к широкой поляне, где пылает огромный яркий костер, возле которого танцуют парни... девушки, переплетая в быстром ритме свои руки. Хоровод... они водят хороводы.

Не найдя ничего более подходящего, прячусь за невысоким камнем, не смея подойти ближе.

Не хочу портить всем настроение. И себе в первую очередь, прекрасно понимая, как именно меня встретят, если увидят. Пусть так, тайком, но я позволю себе развеяться. Взбодриться.

Жадно разглядываю каждого из присутствующих.

Какие же они беспечные. Молодые. Заряжаюсь этим всеобщим весельем. На душе теплеет. Я даже пританцовываю в такт. Пока вдруг не натыкаюсь на Раднора, стоящего чуть в сторонке.

Он как грозная статуя возвышается над всеми. В празднике участия не принимает... ему точно не весело... он хмуро и как-то лениво всматривается вглубь костра, не обращая внимания на происходящее. Пока к нему не подходит та девушка, которая так яро признавалась ему в любви, а он отвечал ей взаимностью.

Сама не зная зачем, но я подглядываю за ними. Не могу оторваться, словно от этого зависит моя жизнь.

Длинные красные, словно пламя костра, волосы девушки не заплетены. Они водопадам ниспадают до бедер, придавая ей чарующий, загадочный вид.

Красивая... невероятная. В груди неприятно шевелится что-то темное, словно она не имеет права так смотреть на него... открыто, маняще. Никто не устоит.

Девушка игриво берет его за руку. Тянет. Зовет за собой. Но он на мое и ее удивление не идет. Мягко отстраняет хрупкую фигуру, что-то негромко, но твердо объясняя ей.

Девушка не сдается. Сама льнет к нему, прижимаясь всем телом. Мужчина напрягается, однако обнимает ее за талию, позволяя той положить голову ему на плечо.

Прекрасная картина. В груди неприятно печет.

Зачем я смотрю на все это. Только насилую себя. Собираюсь вернуться обратно, но не выдерживаю и в последний раз оглядываюсь на парочку, стоящую в обнимку, пока не замечаю на себе взгляд девушки.

Делаю шаг назад.

Не может быть...

Девушка точно смотрит в то место, где я сейчас стою. И мне даже отсюда видны ее глаза, в которых горит огонь триумфа.

Глава 16

Отворачиваюсь, оглушенная клокочущим стуком собственного сердца. Рывком заглатываю воздух. Перед глазами продолжает стоять взгляд той девушки. Преследуя. Осуждая. Никак не могу избавиться от давящего чувства неправильности происходящего. Я словно застряла в зазеркалье... и все, что я до этого считала неприемлемым... здесь, в этом чужом мире, является нормой для меня. И даже больше. Стало неотъемлемой частью моей новой жизни. Оказывается, это так разрушительно для сознания, для души, когда то, что ты всю осознанную жизнь осуждал, теперь твоя реальность. И для тебя больше не существует иных принципов и морали. Есть только голая правда.

Та девушка... она имеет право так относиться ко мне... Представляю, как ей плохо... от осознания того, что не она имеет право быть с ним... что теперь другая займет ее место. Пусть не любимая... но зато законная.

Боже. Почему я? Почему не кто-то другой оказался в теле Оливии. Кто-то менее чувствительный. Менее совестливый.

Ведь всем было бы проще.

Я, воспитанная бабушкой, как никто другой верила и, что самое ужасное, верю до сих пор в настоящую любовь. Как теперь жить с тем осознанием, что именно мое присутствие мешает этой паре быть вместе.

Ужасно...

Перехожу на бег. От переизбытка нахлынувших чувств я совсем не разбираю дороги. Бегу в темноту. Подальше от этого места, где я чужая. Не нужная. И совершено потерянная. Слезы отчаяния обжигают кожу. Бок простреливает колючая боль. Мышцы деревенеют, работая на полную мощность.

Останавливаюсь только тогда, когда в груди начинает все гореть.

Сгибаюсь пополам, дыша рвано и часто.

Пробежка помогает выплеснуть боль. Освободить место для чего-то другого. Еще пока не знаю, для чего именно. Но я рада, что смогла отпустить себя. Иначе бы мое самоедство ни к чему хорошему не привело. Мне и так тошно... а с такими мыслями просто невыносимо.

Оглядываюсь по сторонам.

Далеко я убежала.

Почти до конца поселения. Вдалеке с разных сторон переговариваются собаки, лая скорее по привычке, чем от злости на свою долю.

Медленно разворачиваюсь, собираясь вернуться обратно. В свой дом, где, если честно, я не знаю, что буду делать. Бороться или строить планы совсем не хочется.

— Привет, — раздается из темноты.

Я вздрагиваю, всматриваясь в невысокий темный силуэт. Фигура выходит из тени дома, точно давая возможность себя рассмотреть. На душе теплеет, и страх от неожиданности моментально растворяется, исчезает в ночной прохладе, оставляя вместо себя радость от встречи.

Мальчик. Тот самый.

Он делает несколько шагов в мою сторону, держа в руке какой-то сверток.

Я, чтобы быть наравне с ним, присаживаюсь на корточки. И тепло приветствую его улыбкой, разглядывая лицо мальчика. Как всегда, не по-детски серьезный. Взгляд сильный, проницательный, словно ему... навскидку, кстати, ему можно дать лет двенадцать... может, и меньше.

Но вот глаза... Глаза наполнены такой необычной мудростью. Знаниями, которые никак не вяжутся с детским телом.

Кто же он такой?

— Это тебе... — подходит мальчик, протягивая мне свою загадочную ношу, завернутую в холщовую потрепанную ткань.

Я опускаю взгляд на его подарок, теряясь в догадках. Что это может быть? Да и зачем? Благодарность за спасение?

— Зачем? — аккуратно интересуюсь, боясь обидеть юного дарителя.

— Так нужно. Посмотри.

Неуверенно разворачиваю ткань и замираю, разглядывая... О боже... украшение.

— Это моя мама мастерила. Для тебя...

Часто-часто моргаю, растерянно рассматривая настоящее произведение искусства.

Украшение. Еще совсем не понимаю, какое именно. То ли подвеска, то ли колье. Но что-то длинное, изогнутое, определенно кованое, сделанное, скорее всего, из серебра. С россыпью мелких красных камней, названия которых я не знаю. Совсем не разбираюсь в этом. Они блестят, переливаются, отражаясь огоньками в довольных глазах мальчика. Пальцы дрожат, когда я извлекаю красоту из детских рук. Поднимаю вверх, рассматривая искусные завитки, кованые лепестки, напоминающее лозу виноградного дерева. Точно... виноград... и камни как грозди этой ягоды.

— Очень красиво. Но я не могу это принять.

С сожалением возвращаю украшение на место.

— От дара каменной ведуньи отказываться нельзя, — настаивает мальчик, смотря на меня взрослыми глазами. — Мне нужны твои волосы.

Неуверенно пожимаю плечами, тихонько радуясь, что мальчик

— Мне очень приятно. Но не думаю, что твоя мама разрешит мне носить это.

Но мальчик словно не слышит меня. Подносит свободную руку к моей голове, отбрасывая платок. Теплые пальцы ласково расправляют мои завитушки и пряди.

Я слежу за мальчиком во все глаза.

Его сила и одновременно обескураживающая доброта. Это что-то невероятное.

Детские пальцы уверенно берут украшение и, что поражает меня больше всего, умело надевают на мою голову, закрепляя его прямо на моих волосах.

Мальчик делает шаг назад, любуясь своим творением. Складывает губы в трубочку, причмокивая от удовольствия.

Я поднимаюсь, чувствуя, как при легком повороте шеи почти невесомое украшение оживает, издавая легкое бренчание. Прислушиваюсь к этой тихой мелодии, испытывая какой-то внутренний восторг.

— Красиво. Я знал, что тебе пойдет.

— Спасибо, — искренне благодарю очаровательного дарителя.

— Теперь ты Рейна.

— Кто? — непонимающе моргаю.

— Спасительница. Это маме камни нашептали. Я ей сказал, что так нужно. Иначе духи заберут меня обратно. А два раза оттуда еще никто не возвращался. Да и первый раз тоже.

Дергаюсь от его слов, вспоминая бледное распростёртое тело на берегу реки. По коже проносится ледяной вихрь, поднимая каждый волосок.

— Ты очень необычный мальчик, — шепчу, отгоняя от себя картинки недавнего прошлого.

Он живой. С ним все в порядке. И никто его больше не заберет.

Мальчишка трясет головой...

— Я внук шамана. У меня свой путь. И я по нему иду.

Вот значит что.

Внук шамана...

— А твои родители? — интересуюсь, понимая, что наше общение с мальчиком потихоньку переливается во что-то большее. В особую связь, которую правда пока с натяжкой можно назвать дружбой. Но это же только начало?

— Мама слушает камни. А отец охотник.

— Что значит слушает камни, — интересуюсь.

Лицо мальчика принимает комическое выражение, словно он собирается объяснять нерадивому ребенку простые истины.

— Ну слушает... В них же живут духи. И если они попросили так поощрить тебя, значит, она должна подчиниться.

Улыбаюсь.

— Понятно. Передай духам спасибо.

— Они слышат тебя. Твое сердце. И я слышу, — говорит загадочно, прищуривая свои медовые глаза. — И он услышит, когда придет время...

Кто он? Спросить не решаюсь. Но совсем не понимаю, о ком он говорит.

Обнимаю себя за плечи, чувствуя, как ночная прохлада пронизывает все тело.

Холодно. Нужно возвращаться домой.

Тянусь за платком, чтобы накинуть его на плечи, а когда поднимаюсь, мальчика и след простывает.

Внук шамана.

Я так и не поинтересовалась, как его зовут. В следующий раз обязательно узнаю.

Не спеша, размеренным шагом, возвращаюсь обратно, избегая случайных прохожих.

В голове прокручиваю встречу с мальчиком, то и дело поправляя украшение на голове. Поселение все еще не спит. Молодежь гудит, повсюду слышны смех и приглушенные разговоры.

До своего дома дохожу быстро. Он стоит чуть на отшибе. Открываю полог и застываю в нерешительности, не зная, заходить мне или нет. Потому что в центре единственной комнаты, скрестив руки на груди, стоит та самая девушка, бывшая невеста Раднора, и, судя по тяжелому взгляду, ничего хорошего от этой встречи ждать не стоит.

Глава 17

Атмосфера в четырех стенах сгущается. Мне становится нечем дышать. Словно с появлением девушки из моего вынужденного пристанища выкачали весь воздух. В голове отчаянно бьется шальная мысль, что стоит попробовать придумать, как избежать бессмысленного разговора.

Но, увы, деться мне некуда. Придется терпеть ее присутствие и, что самое ужасное, выслушивать ее претензии, перенимать боль...

Мне понятен мотив ее визита ко мне. Но и предложить взамен, увы, нечего. Я заложница этих обстоятельств. И, как бы печально это ни звучало, она тоже.

Нацепив на свое лицо невозмутимое выражение, прохожу внутрь, напряженно наблюдая за непрошеной гостьей.

Спина у бывшей невесты Раднора неестественно прямая. Стоит как царица, гордо вскинув голову.

Могу представить, что она чувствует, глядя на меня. На соперницу.

По моей коже проносится неприятный вихрь мурашек.

Зачем она мучает нас обеих? Я совсем ее не знаю и не хочу ни с кем конфликтовать. Не хочу... сил нет для борьбы. У самой на душе полный хаос. А меня то и дело бросают на абсурдное поле боя.

Тяжело вздыхаю, когда распознаю во взгляде девушки страх, обиду и давящее на нервы презрение, которое она и не пытается скрыть за элементарной вежливостью.

Нет.

Такая, как она, не будет сидеть тихо и смиренно терпеть усмешки судьбы. Такая будет бороться до последнего. И я та, кто стоит на ее пути.

Вскользь, словно на подкорке сознания, что свойственно, наверное, каждой женщине, отмечаю ее красивое платье, струящееся по манящим изгибам. Распущенные со множеством косичек и бусин волосы.

Для него наряжалась.

Старалась.

Но почему вместо жалости к девушке в моем сердце клокочет глухое раздражение.

Я не просила соединять меня с нелюбимым мужчиной. И тем более не планировала разрушать чьи-то отношения. Я вообще не мечтала оказаться здесь, да еще в теле Оливии.

Выдавливаю из себя горькую усмешку и первой начинаю тяжелый разговор.

— Вы что-то хотели?

От моих слов маска равнодушия слетает с лица девушки. Ее белоснежная кожа с россыпью очаровательных веснушек покрывается алыми пятнами. Рот искажается в зверином оскале, превращая ее из красивой женщины в уродливую фурию.

Гнев никого не красит. Даже явных красавиц.

Медленно, как перед хищником, стараясь не делать резких движений, подхожу к сундуку.

Стягиваю с себя платок, совершено позабыв, что мои волосы украшает подарок мальчика. И только когда замечаю расширенные от удивления глаза девушки, спешно подношу руку к собственной голове, ощущая подушечками пальцев обжигающую прохладу драгоценных камней и металла.

Черт. Наверное, лучше стоило бы снять украшение и спрятать от чужих глаз. Я как чувствовала, что не стоит принимать такой дар. Это что-то особенное. И я совершенно не знаю что.

— Откуда ты это взяла, ведьма? Украла? — шипит коброй девушка.

Я же, не глядя на нее, снимаю украшение, собираясь убрать его подальше в сундук.

— Ты... ты, — бьет словами, вынуждая меня вскинуть голову и покачать ею.

— Это подарок.

— Врешь. Это работа слышащей. Ты не можешь быть Рейной. Ты ведьма, и твое место гнить глубоко в земле... а не.... — ее голос звенит, срывается от эмоций.

Господи. Почему меня называют Рейной? «Спасительница», — слышу в голове разъяснение мальчика. Какая я на фиг спасительница, когда меня саму спасать нужно.

Пока я над всем этим размышляю, девушка, видимо переходя в активное наступление, срывается с места,

Там, где сжимаются пальцы разъяренной девушки, невыносимо жжет.

Пытаюсь вырваться, однако гнев придает девушке сил. Держит она крепко, выплевывая в мое лицо пропитанные яростью слова.

— Он никогда не будет твоим. Я не допущу этого. Он мой! Слышишь? Всегда был моим.

Ее глаза лихорадочно блестят. Как у помешавшегося фанатика, задумавшего сделать ужасное ради высокой цели.

— Ты специально спасла ублюдка слышащей, чтобы смягчить свою участь? Да? Мечтаешь задобрить тех, кто еще вчера тебя люто ненавидел?

Задирает свое лицо вверх. Смеется. Низко. Гортанно. Пока резко, внезапно сменяя одну эмоцию на другую, не замолкает, возвращая свой потемневший взгляд обратно на меня.

— Я вижу тебя насквозь. Твою гнилую душу. И сделаю все, чтобы вывести тебя на чистую воду. Уже сделала, — шипит, отталкивая меня в грудь.

Я теряю равновесие, падая на сундук, но быстро вскакиваю на ноги, вдруг отчетливо слыша за окнами какой-то шум, крики и даже лязг металла.

— Что происходит? — спрашиваю, с ужасом наблюдая, как в глазах девушки сверкает триумф.

— Что ты сделала? Кто это? Почему все кричат? На поселение кто-то напал?

Девушка решительно расправляет плечи и торжествующе улыбается, словно я ее спросила о каком-то пустяке.

— Ты ошибаешься, — говорит мягко, смакуя каждое слово. — Не кто-то напал.

Непонимающе моргаю.

— Ты напала, подстрекая своих приспешников вырезать ни в чем не повинное поселение. Всех до единого. Детей. Стариков.

— Что? — выдавливаю из себя, а внутри все скручивается от надвигающейся катастрофы. — Зачем ты это делаешь?

Она оставляет мой вопрос без ответа.

Я от шока прикрываю рот рукой, чувствуя полную безысходность. Нужно докричаться до сумасшедшей... что-то сделать.

— Но там же твои родители... твои близкие. Друзья.

— Да... — говорит беспощадно. — Так и есть. Вот такая ты бездушная тварь. Натравила убийц на мирных жителей. И даже меня, дочку главы, не пощадила.

— Я... я тебя не пощадила, — пытаюсь оправдаться, но в ужасе замолкаю, когда она вдруг задирает руку, в которой сверкает длинный изогнутый кинжал, и с силой втыкает его в свою грудь.

Мой крик застревает в горле.

Как в замедленной съемке вижу, как сталь легко входит в тело девушки. Как на светлом платье появляется кровь, растекаясь и портя красивую ткань. Как она жутко улыбается, когда с грохотом, оглушая меня гулким звуком, падает на пол. И как уже на полу, с трудом поднимая рыжую голову, почти шепотом, давясь темными сгустками крови, говорит. Но я слышу каждое слово.

Они проникают в меня, точно проклятье.

Клеймят, прожигая мое сердце, оставляя на нем гниющую рану.

— Он никогда не простит тебе мою смерть. Он не поверит, что я сама это сделала. Ты убила меня и тебе с этим жить, ведьма.

Глава 18

Мой взгляд прикован к мужским и женским фигурам танцующих в свете высокого искрящего костра. Их плавные, тягучие движения, как и звуки священной дуды (что-то похожее на волынку. — Прим. автора), завораживают. Покоряют своим естеством. Так танцует ветер на полях, кладя в низком поклоне колосья хлеба. Или поднимается золотой песок, рисуя замысловатые рисунки на просторах Азры (пустыни).

Особый и, пожалуй, единственный день в году, когда каждый может себе позволить забыться, наполнить кубки до краев медовым хмелем и веселиться до рассвета, ненадолго ослабив груз ответственности и гнетущего, не отпускающего ни на секунду чувства долга. Долга перед родом.

Только вот для меня на этот раз все иначе. И музыка не веселит, и хмель, сколько бы я его ни вливал в себя, не пьянит.

Голова работает как маятник в часах. Четко и размеренно. Мысли клубятся, не выпуская из своих пут ни на секунду.

Я заложник собственных дум. И дара, что истязает мое тело. Новорожденный дракон рвется наружу, грозным рыком требует выпустить его на волю. Бесконечно подначивает обернуться. Мне приходится прикладывать уйму усилий, чтобы сдержать его порыв.

Потому что знаю наверняка, куда он так стремится.

К истинной... К треклятой истинной, что стала мне супругою.

Без моего желания. Без моего выбора.

Сдержанно, давя в себе скребущую грудную клетку злость, я скрещиваю руки на груди. Насмешка богов? Или возмездие за мои грехи?

И то и другое.

Ветер, как преданный пес, ластится к моим волосам, остужая разгоряченную за день кожу.

Я прислушиваюсь к учащенному стуку собственного сердца. Зверя сердца. Ему претит мое твердое нежелание закончить слияние. И мне не втолковать ему, не объяснить... что в мире людей не всегда все измеряется истинностью. Что существуют такие понятия, как долг, честь. Да, из уст торговца людьми эти слова звучат дико, инородно. Но я никогда не шел вразрез со своей совестью. Ни разу за всю свою недолгую по драконьим меркам жизнь не отнимал последнюю корку хлеба у нуждающегося. Не причинял вред чаду, отбирая его у родной матери. Никогда... в отличие от той, что выбрали мне в пару.

Оливия.

Сплевываю сквозь стиснутые зубы горечь.

Захлебываюсь от гнева на обстоятельства, но никак не могу отделаться от угнетающего чувства, что все происходящее всего лишь сон.

Но проходят часы, дни, недели, а моя реальность не исчезает. Только засасывает глубже... в болото, где, кроме холода и тьмы, ничего не осталось.

Я слишком хорошо помню тот момент. Когда обрел истинность и дракона.

Я вел поверженную ведьму в казематы, наблюдая со стороны, как, будучи некогда величественной женщиной, сейчас она плетется раненой, изнеможенной тушей, лишенной прежних регалий и привилегий.

Еще тогда я почувствовал что-то неладное. Потому что никак не мог оторвать от нее свой взгляд. Смотрел как завороженный, злясь на себя за это дикое, необузданное желание коснуться ее.

Еще не зная о надвигающейся истинности, я до одури, до рези в глазах смотрел на ее тонкие запястья, на которых сверкали кольца от кандалов. На ее тонкую талию... хрупкую спину и эти глаза, в которых, казалось, жила сама ночь.

Оливия красивая женщина. Манящая... это подтверждало мое тело, которое скручивало от неодолимого желания. От похоти. Я хотел ее. Хотел ее тело, не забывая, кто она на самом деле.

И даже понимая, что ее внешность это всего лишь оболочка, внутри которой гниль и тьма, я не мог избавиться от этого сумасводящего наваждения.

Ровно до того момента, пока она случайно не спотыкается, а я вместо того, чтобы дать ведьме упасть, наоборот, подхватываю и прижимаю к своему телу. Это было тотальной ошибкой с моей стороны или судьбой, я точно не знаю.

Но я

Оливия первой все поняла. И не растерялась. Ее глаза, где до этого стояла лютая безнадежность, вспыхнули с новой силой, опаляя меня злорадством.

Ведьма.

Она попыталась высвободиться, пока я корчился в муках возрождения своего дракона. Но я успел. Вырубить ее быстрым и отточенным движением, передавливая ей солнечное сплетение. А после два дня корчился в агонии, потому что никак не получалось завершить оборот. Горел в лихорадке, полагаясь только на себя.

Она же, тварь, несколько раз приходила в себя, и каждый раз я отправлял ее обратно.

Мне нужно было время. Нам всем, дракону, мне и Оливии, нужно было как можно скорее восстановить силы.

Хорошо, что пещеры, в которых располагались королевские тюрьмы, были сквозными. В те редкие моменты, когда боль оставляла, я тащил ее вон из этого города, где она принесла столько горя. Чтобы никто не знал, что Раднор Рыжебородый, работорговец, защитник рода «ведающих», связал свою жизнь с той, чье имя до сих пор поднимает страх в сердцах людей.

Никому не сказал. Напрасно надеясь, что смогу найти способ избавиться от истинности, не навредив дракону. С ним я расставаться не планировал.

Нет способа. Шаман прямо сказал, что дар истинности нерушим. Он исчезнет только со смертью истинной или дракона... но за ними за грань следом уйду и я.

Но не могу я смириться с этой истинностью... упрямо веря, что найду способ избавиться от Оливии... Потому что после того, как она очнулась и посмотрела своими невозможными глазами, я и по сей день не могу отделаться от съедающего меня чувства падения... моего личного падения. Я презираю себя за жгучее желание коснуться ее, присвоить это манящее тело. Зарыться в ее шелковистых волосах. Оставить в ее теле свое семя... наше семя, ревет во мне дракон, зная, что только истинность даст мне и моего роду сильное потомство.

И так каждый день, даже на расстоянии. Я чувствую ее запах. Слышу ее тихий голос и вижу ее образ в каждой женщине, даже в своей невесте, что сговорена мне ее отцом много лет назад в знак своего почтения. И я был вынужден отказаться от прекрасной женщины ради той, что ненавижу всем сердцем. Ненавижу и желаю больше воды и еды... больше воздуха.

Раздосадованно сжимаю кулаки.

Я должен освободиться от нее. Должен. И плевать, что дракон со мной не согласен, что каждую ночь приводит меня к дверям истинной. А я стою, уходя только под утро. Изнеможенный, обессиленный, в вечной борьбе с самим собой. Потому что на кону моя репутация... и репутация моего рода. Если узнают... а исходя из последних событий, уже знают, кого я прячу под кровом собственного дома, обязательно захотят отомстить. Уж больно много крови пролила ведьма, совершая свои злодеяния. Слишком много.

Проклятье.

Уходя далеко в мысли, я пропускаю момент, когда костер на поляне гаснет. Народ расходится кто куда, оставляя меня один на один со своими думами.

И я направляюсь в дом шамана в надежде, что он не станет читать нотации, а плеснет своего особого напитка, избавляя меня от душевных терзаний.

Но меня останавливает отчетливый звук. Треск. Ветки. Уловка нашей разведки для непрошеных гостей. Мои звериные инстинкты срабатывают быстрее, чем мои собственные навыки. Я выхватываю меч. Вовремя. Из леса, слишком тихо и уверенно для дилетантов или случайных разбойников, выскакивают вооруженные мечами и топорами мужчины. Человек двадцать. Началось. Местонахождение Оливии теперь не тайна. И как бы это ужасно ни звучало, мне придется защищать ее ценой своей и чужих жизней.

Глава 19

Я не был воином по призванию. Хотя и владел всеми видами оружия в совершенстве. В особенности мечом, тем самым, что подарил мне отец в день совершеннолетия, за месяц до того, как они с матерью пропали. Оба. Точно растворились в воздухе, обрекая меня искать родителей годами. Я до сих пор не оставил попытки найти их след. Поэтому и выбрал вместо защиты рода его обогащение. Так проще было путешествовать. Да и с оружием в руках не особо желали вести дела. А вот грамотная беседа, да за деловым столом, всегда продуктивнее, чем обычная потасовка.

Я долго думал, чем именно торговать... золота в нашей пустой земле практически не осталось. Даже в составе золотых ринов, что щедро отливает королевская казна, драгоценного металла не наберется и грамма.

Вот и выбрал то, что сейчас ценится больше, чем мешок денег, — человек. Рабская сила всегда была и будет в цене. Хотя цены на душу слишком упали. Экономика, обглоданная... той же ведьмой, с ее многолетней войной, — в упадке. И все равно мое умение оказываться в нужном месте в нужный момент многие считают даром... я же... только сейчас понимаю, что все это благодаря искре дракона.

Дракон... Звериный рык заставляет мою кровь вскипеть.

Если нельзя утолить жажду истинности, выпустить пар можно хорошей дракой... чего и жаждет мое тело, мои руки, делая очередной взмах мечом.

— Надо же... — точно гром гудит Редел, начальник родовой охраны, подоспевая мне на подмогу. — Сам Раднор решил размять мышцы?

Его люди, блестяще обученные воины, замыкают защиту своими телами, отрезая неприятелю путь в поселение.

Судя по экипировке и бесшумной технике боя, это Сундалы...

Плохо.

Наемники. Работают исключительно за монеты. Но вот что странно, к ведьме прониклись, вернее к ее методам, созвучным их собственным. Ее преданные приспешники, которых лично гнал, когда Оливия оказалась повержена. Видимо, не всех перебил.

Ну значит сегодня они точно зря сюда сунулись.

— Я ждал их раньше, — перекрикивает лязг металла Редел, вставая для защиты мне за спину. Ростом он чуть ниже меня, но вот вширь переплюнул в полтора раза, не меньше.

Огненные, почти красные волосы друга, заплетенные во множество косичек искусными пальчиками его жены Миранды, как змеи вспыхивают в момент прыжка или крутки, сверкая серебряными подвесками и украшениями.

Улыбаюсь, вспоминая наши потасовки в юности. Он всегда старался поддеть меня, в надежде хорошенько попотеть в спарринге.

Позер и щеголь.

Сильный замах, и к ногам Редела падает очередной наемник, прижимая к отрубленной культе ладонь, откуда тоненькими струйками хлещет кровь.

Ногой отбрасываю отсеченную руку и резким движением обрываю мучения наемника, примечая следующего.

Но вначале вытираю заляпанное кровью лезвие меча, проходясь по темно-синему грубому сукну поверженного воина. Цвет касты Сундалы. Еще и черная, во

— Мне интересно, как они узнали, где она находится? Я путал следы. Да о нашей связи известно немногим, — скорее рассуждая с самим собой, обращаюсь к другу.

И так ясно, что в ее смерть никто не поверил. В таких чрезвычайных случаях тело после казни висит на центральной площади, чтобы каждый мог удостовериться, что враг окончательно повержен.

А здесь ни показной казни, ни тела.

— Если знает один, — сдавленно рычит Редел, блокируя удар очередного воина, — значит знают все, — философски заключает друг, вставая для удобства в стойку.

Тоже верно. Обидно одно, что знали исключительно друзья. Значит и в их рядах затесалась крыса.

Веду носом, наслаждаясь особенным, ни с чем не сравнимым запахом боя, но вовремя осекаюсь, краем глаза подмечая две тени, крадущиеся в сторону моего дома.

Редел тоже их видит.

— Иди. Здесь осталось-то минут на десять. Мы прикроем, если что...

Киваю, сосредоточенно наблюдая, как ловко те двое ориентируются в нашей местности.

— Одного сохрани. Что-то мне не нравится их излишняя осведомленность.

Друг понимающе хмыкает.

— Мне тоже. Думаю, вон того мелкого оставлю, — уже вслед бросает мне Редел, пока я спешно бегу к своему дому.

Зная на привычной территории каждую тропу, каждую веточку, без труда опережаю противника. Выскакиваю в тот самый момент, когда им уже удается пересечь мой двор и забежать на крыльцо, намереваясь проникнуть в дом.

Мой меч мягко, как в сливочное подтаявшее масло, входит в район шеи и плеча одного из наемников и сразу же разит другого, смертельно раня его в грудь.

Затаив дыхание, отодвигаю полог, определяя, не успел ли кто-то еще проникнуть внутрь.

Ведь если бы я организовал нападение, то не стал бы полагаться на этих двух неудачников, валяющихся сейчас мертвыми на земле моего двора, а послал бы несколько групп, чтобы уж наверняка.

Но дом встречает меня тишиной. Напряженной. Осязаемой. Дракон во мне приподнимает настороженно голову. Втягиваю застоявшийся воздух ноздрями. Запах. До боли знакомый... сладковатый, с нотками металла... в гортани.

Кровь... так пахнет кровь.

Поднимаю меч и делаю широкий шаг, отыскивая глазами ведьму... стоящую на коленях... рядом... сердце пропускает удар. Рядом с Лимирой.

К горлу подкатывает ледяной ужас.

Даже дракон замирает от увиденного, дыша во мне студеным воздухом, замораживая все чувства.

В груди моей сговоренной невесты, девушки, которую я знаю с самого детства, зияет рана. Рядом валяется длинный окровавленный кинжал.

Мгновенно узнаю. Я сам его преподносил ей в дар как дорогое, изысканное, созданное специально под женскую ручку оружие.

И в шаге от смерти, истекая, захлебываясь собственной кровью, ее удерживает ведьма, которая затыкает рану ладонями.

Глава 20

Я делаю стремительный рывок в сторону Оливии, не соображая, как поступить дальше.

Ни разу в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным. Даже в то самое, казалось, безвыходное время, когда только узнал, что боги соединили наши жизни, заставили без моего на то желания связать души в тугой узел, я надеялся освободиться от ненавистного бремени.

А теперь...

Убить ее? Наплевать на нашу истинность? На новорожденного дракона. Но отомстить?

Сжимаю кулаки, разгоняя ярость по крови. Одно движение, и ее... наши жизни застынут в вечности, унося души в пекло.

Решительно оглядываю ведьму, спокойно сидящую подле Лимиры, и сгораю от презрения к себе в первую очередь. Что позволил ей проникнуть в мою душу, поверить, что даже такая, как она, достойна прощения. Ее кроткий, но не сломленный взор. Ее поступок на речке, когда она спасала Гладия.

Знаю же, сам сталкивался не раз, когда отпетый разбойник вставал на путь исправления и срывался при стычке, отбирая еще больше жизней, чем до этого. Нельзя исправить свою суть. Заменить свое гнилое нутро, прикрываясь красивым, словно выточенным лицом и улыбкой, мягкой, мимолетной...

Какой я глупец.

Отчаяние заглатывает меня... заполняет всю мою сущность. Даже дракону не по себе от той боли, что пожирает мою душу.

Только я виновен в случившемся. Только мне целую вечность отвечать перед своим родом за гибель Лимиры.

От силы, с которой я решительно замахиваюсь мечом, намереваясь опустить его на шею ведьмы, под моими ногами заскрипел деревянный пол.

Этот тонкий, пронзительный звук, как чей-то плач, заставляет меня застыть и так и остаться стоять с занесенным лезвием над головой, когда Оливия вдруг вздрагивает и оборачивается ко мне.

Воздух грозным рыком выходит из моих легких, когда встречаюсь с ней взглядом, забирая с собой всю мою злость.

В черных, огромных, наполненных настоящими, такое невозможно подделать, слезами глазах я читаю не злорадство, не ненависть... А боль... густую, тягучую, проникающую в мое сознание. А еще растерянность и мольбу, приправленную попыткой что-то объяснить мне.

— Она... она.

Теряюсь... От ее взгляда. Ловя себя на мысли, а что если вдруг она и правда не виновата? Вдруг Лимира сама пришла к ведьме в тот самый момент, когда на поселение напали? И кто-то из наемников еще раньше попал внутрь?

Меч в руках нерешительно подрагивает. Я все еще колеблюсь сделать один единственный взмах, чтобы окончательно оборвать связь с истинной.

Пристально, точно завороженный, смотрю, как ведьма кусает свои пухлые губы, которые при тусклом освещении кажутся темными, словно измазаны алой кровью. Как сквозь прозрачный туман она ищет на моем застывшем от сомнений лице участие.

Стряхиваю с себя наваждение, с силой стискивая горячую от моей кожи рукоятку меча.

Но убивать ее прямо сейчас передумываю.

Все мои навязчивые мысли и терзания — это не что иное, как злые игры ее силы.

Я будто добровольно попал в искусно расставленные сети, собственноручно затягивая на себе чужие путы.

С меня хватит.

— Отойди от нее, — говорю предельно спокойно, тогда как в голове во всю свою возможную силу бушует ярость и злость. И в первую очередь на себя. За мою слабость. К этой мрази, что не заслуживает прощения.

— Я не могу, — трясет головой.

Лгунья. Как же ей ловко удается управлять своими эмоциями, заставляя меня чувствовать то, что она хочет.

И да, пусть боги меня покарают, но меня подкупают ее крупные, словно капли росы, слезы, дорожками стекающие по точеным скулам. Я борюсь с ее внушением, говоря еще тверже, стараясь сосредоточиться на лежащей неподалеку Лимире. Кинжал... все дело именно в нем. Если бы я своими глазами не видел на нем кровь... и рану, характерную только для такого оружия, моя бы теория с наемником и непричастностью самой ведьмы могла иметь под собой почву.

— Я сказал отойди, — судорожно соображаю, как помочь своей бывшей сговоренной. Если, конечно, она еще дышит.

Вариантов мало.

Либо позвать шамана, либо дать ей уйти за грань.

— Я не могу отнять ладонь от раны. Она истечет кровью, — почти шепотом сообщает мне Оливия, поворачивая голову в сторону бледной, как простыня, Лимиры. Темная копна волос наконец закрывает заплаканное лицо ведьмы. Мне становится легче дышать.

И я могу задать вопрос, что терзает мое сердце.

— Зачем? Зачем ты это сделала?

Пальцы девушки, полностью покрытые кровью, вздрагивают.

— Она... она сама.

— Ты врешь, — хватаю ее за локоть, решая для себя, что времени, чтобы позвать на помощь, нет. Значит сначала я помогу Лимире безболезненно уйти, а потом убью ведьму, обрекая себя на долгую и мучительную смерть. Я заслужил эту участь.

Оливия напрягается всем телом. Пытается вырваться из стального захвата моей руки. Но силы неравны.

— Ты видишь? Ты это видишь? — срывается на крик Оливия, указывая пальцем на стену. — Я схожу с ума? — почти плачет, не прекращая попытки вырваться. — Да пусти ты, — дергает плечом. — Она почти ушла. Ее душа.

Кожа под моей ладонью, где она соприкасается с кожей ведьмы, вдруг нагревается, словно я держу раскаленную сталь. От неожиданности и боли отдергиваю руку, давая Оливии возможность отскочить от меня. Не успеваю спохватиться или хоть как-то среагировать, как она вновь бросается к Лимире и почти ложится на нее телом, будто пытается что-то удержать.

— Что ты делаешь? — с огромным усилием возвращаю себе самообладание.

— Не знаю, — сквозь стиснутые зубы стонет девушка, как вдруг с ней начинает происходить что-то невообразимое, вынуждая и меня кинуться на колени, становясь рядом с ней.

Дракон во мне щетинится. Его блестящая черная чешуя встает острыми пиками, превращая его в нечто опасное и колючее. Огромная голова разевает страшную пасть.

А в это время ведьма... и я точно вижу это наяву, начинает вливать в тело почти мертвой девушки свою силу.

Никогда не видел ничего подобного. Такого белоснежного, чистого, как снег в горах Далос, потока. А я в своей жизни повидал многое.

Щурюсь, почти ослепнув, от искрящегося, яркого света.

Рев дракона оглушает, лишая меня еще и слуха.

Оглушенный, я продолжаю стоять, чувствуя силу, что льется и льется из тела ведьмы. Воздух в доме электризуется, молниями бегая вверх и вниз по моей спине.

Пока на меня, точно ледяной водой, не обрушивается тишина. Давящая. Тесная. Грудную клетку сдавливает от нехватки кислорода.

Делаю глубокий вдох, озираясь по сторонам.

Ведьма лежит на моей груди.

Лимира все так же на полу, но теперь на ее лице играют краски. Грудь размеренно поднимается. Она спит.

Пытаюсь подняться, придерживая женское обессиленное тело.

Оливия вздрагивает и отстраняется, пытаясь медленно, точно движения приносят ей невыносимую боль, сделать шаг в сторону. Ее ноги дрожат. Шаги путаются. Как во хмелю, ведьма, шатаясь в разные стороны, упорно движется к выходу.

Следую за ней, не желая отпускать ее в таком состоянии.

— Раднор, — слышу за спиной тихий голос Лимиры. Очнулась. Оборачиваюсь, застыв на пороге. В глазах девушки столько мольбы. — Ты спас меня, — тянет ко мне тонкую руку.

Жива. Это главное.

Молча киваю и выхожу на улицу, ища глазами петляющую фигуру.

Из соседних домов настороженно выходят люди.

— Что происходит?

— На нас напали?

— Это она виновата... Голоса гудят как рой диких ос. Я делаю раздраженный взмах рукой, приказывая прекратить разговоры.

Не сейчас.

Для начала нужно понять, что с Оливией.

Ускоряюсь, сокращая между нами дистанцию. И уже почти равняюсь, как она заваливается вбок.

Успеваю подхватить.

Кожа Оливии ледяная... словно я трогаю глыбу отколовшегося ледника.

И снова это непонятное видение. Я точно вижу ее тело, или скорее оболочку. Прозрачную. Тонкую. Почти незримую, еле-еле бликующую в свете новорожденного дня.

— Подожди, — тормозит меня Редел.

— Там в доме Лимира. Ей нужно обильное питье и тепло.

— А ты как? — кивает на бессознательное тело девушки в моих руках.

— Я пойду к шаману.

Лицо друга искажается от недоумения. Понимаю тебя, друг, вдруг грустно думаю. Но по-другому не могу.

Всматриваюсь в лицо ведьмы, подмечая длинные изогнутые ресницы и губы, почти белые, в тон ее красивого, но бледного лица.

— Ты собираешься ее спасти?

— У меня нет выбора, — отвечаю твердо, пока на душе скребутся, вырываясь на поверхность, другие страсти.

Я... больше не хочу ее смерти. Не после того, как я узрел самое настоящее чудо.

Мне как никогда нужны ответы на мои вопросы. Иначе я сойду с ума. И главный из них — почему... почему она не дала умереть Лимире.

Глава 21

Я лежу в своей невесомости, совершенно не чувствуя собственного тела. Словно не я его хозяйка, а кто-то другой. И именно он, прилагая титанические усилия, сейчас дышит за меня, толкает кровь по венам, заставляя мое сердце биться.

Его глухие скупые удары я слышу даже сквозь толщу голосов.

Кто это говорит? О чем или о ком они говорят?

Открыть глаза и посмотреть, что происходит вокруг, не выходит, и мне не остается ничего другого, как сконцентрироваться на этих голосах.

Низких. Вибрирующих.

Но суть разговора смазывается.

Еще какое-то время продолжаю просто лежать и слушать резкие, не имеющие никакой смысловой нагрузки звуки.

Пока на место блаженной невесомости не приходит боль. Скользкая. Удушающая. Как змея, которая предметом своей пытки выбрала мое тело, выпуская в кровь смертельный яд. Отчего каждую клеточку моего организма сводит невыносимой судорогой. Мышцы скручиваются в тугой узел. Мне кажется, я кричу, если, конечно, этот громкий, скулящий, похожий на вой затравленного зверя, стон можно назвать криком.

Все происходит настолько стремительно, что до меня не сразу доходит, что вместе с болью включается и обоняние. В ноздри забивается едкий, сладковатый дым.

Память отчаянно, чтобы хоть как-то отвлечь от сводящей с ума агонии, ищет подходящие сравнения.

Что же так может пахнуть? Что-то неуловимо знакомое. Аромат сожженной травы или… ладана.

Точно… так пахло в старой церквушке, в которую мы с бабушкой ходили когда-то, еще в моем далеком детстве, исключительно по воскресеньям. Она ради каких-то своих религиозных убеждений, а я из-за красоты. Мне безумно нравилось рассматривать необыкновенные лица святых на старинных, выцветших от времени иконах. Заглядывать в бесконечность, которая таилась в их глазах.

Запах священной смолы витал повсюду. В каждой серебристой пылинке, блестевшей через тусклое витражное окно. В пламени тонкой,

Помню, как бабушка рассказывала, что ладан может искоренить в нас все плохое, избавить от горестных мыслей, грехов, а если понадобится, то излечить и от боли.

Как за спасательный круг цепляюсь за эти воспоминания.

Дышу.

И правда, через какое-то время боль утихает. И мне даже удается различить голоса. Понять их смысл.

— Ты уверен, что правильно трактуешь духов, Дернер? — раздается неподалеку знакомый голос. Где же я могла его слышать? — Ты ошибаешься. Вы все ошибаетесь, — чуть ли не рычит мужчина, отчаянно пытающийся кому-то что-то доказать, пока я стараюсь разобраться, что же я упускаю. В голове штиль. Я упрямо цепляюсь за блеклые обрывки картин, всплывающих одинокими вспышками в моей голове.

Ничего. Совсем. Где я?

— Нового мне сказать тебе нечего. Ты знал все с самого начала. Оттягивал. Вот и результат.

Жадно вслушиваюсь в разговор, пытаясь выцепить хоть что-нибудь полезное.

Другой, низкий, чуть хрипловатый голос, словно говорящий предпочитает больше молчать, чем говорить, явно принадлежит немолодому мужчине. Его голос наполнен чем-то особенным, сильным, таинственным. Я вроде слышу один голос, но в моей голове он размножается на звучное многоголосие, вперемешку с утонченным женским и басящим мужским хором.

Удивительно. И жутко.

— Без слияния она умрет.

Та непоколебимость и твёрдость в его словах заставляет мое сердце замереть. И снова отправиться в пляс, но уже с удвоенной скоростью.

Грудь сжимает отчаяние. Этот человек не желает и не будет мне помогать.

— А далее, как тебе известно, погибнет твой новорожденный дракон и вслед за ним и ты, Раднор.

Исступленный рык, словно слова старика причиняют боль… Раднору…

Стоп.

Это имя.

Произношу его в голове. Имя обрастает вполне конкретным телом. Сильным и мощным. Я вижу длинные огненные волосы, волевое лицо… Зеленые глаза, смотрящие на меня с ненавистью и презрением.

Раднор… Оливия.

Все события проносятся у меня перед глазами. Тело наконец оживает, и я вспоминаю все. И как попала в этот недружелюбный страшный мир, где каждый ненавидит меня, видя во мне исчадие ада, каким и была та настоящая Оливия. Но не я...

Истинность. Дракон. И девушка, невеста Раднора, которая, чтобы отомстить и окончательно уничтожить меня, вонзает в свою грудь кинжал, зная, что никто не поверит, что это сделала не я.

В тот самый момент, когда я увидела, как она заваливается на пол… во мне что-то надорвалось.

Я отчетливо помню то чувство, что испытала, когда с ужасом смотрела на разливающееся под девушкой пятно крови.

Ей нельзя умирать…

Не помню, что меня подвигло, возможно, острое желание жить, но руки сами собой потянулись к девушке. Я силилась вспомнить, что нужно делать при колотых ранах, однако, кроме как заткнуть рану ладонями, после того как я по глупости вытащила кинжал и тем самым лишь ускорила кровотечение, ничего более подходящего не придумала.

Сквозь мои пальцы все сильнее и сильнее утекала не только жизнь девушки, но и моя последняя надежда выбраться из этого кошмара целой и невредимой.

Мне казалось, прошла целая вечность, прежде чем я почувствовала за спиной чье-то присутствие.

Раднор.

С его приходом… появились галлюцинации. Возможно, и он был одной из них. Не знаю. Но он не пугал… а вот они — темные, устрашающие тени на стенах — сводили с ума своим проникающим в душу шепотом. А рядом, нависая над почти мертвым телом девушки, тряслась полупрозрачная субстанция, смутно напоминающая по своей форме женскую фигуру.

И самое невероятное, я прекрасно понимала, что происходит. Они хотят забрать ее. Девушку, что так глупо оборвала свою жизнь. Они утащат ее туда, откуда никому нет возврата. За грань. Поэтому и тянут к ней свои скрученные, с острыми когтями пальцы. А я… а я вдруг осознаю, что могу и, самое главное, знаю, как не допустить этого.

Дальше воспоминания блекнут. Растворяются в белом, ослепительном свете, что выходит из моего тела, забирая с собой все силы. И если бы не помощь Раднора, что крепко удерживал меня за плечи, я бы точно ушла вслед за тенями. Меня бы попросту затянуло в огненную, с серебряными переливами воронку, которая появилась сразу, как только свет во мне иссяк.

Пока мозг отчаянно вспоминает последние события, к телу возвращается уже знакомая боль. Но только с удвоенной силой. Стискиваю зубы, чтобы не закричать.

— Ты должен, — настаивает старик.

— Если я это сделаю, то назад дороги не будет… Я навсегда останусь привязан к этой суке.

— Она красивая женщина, — не сдается незнакомый голос.

— Плевать на ее внешность. Она внутри гнилая. Если бы только знал, какие именно за ней стоят грехи.

— Я знаю, — тяжело вздыхает мой незримый защитник. Боже, как же больно. Моя агония набирает обороты. — Тогда подумай о драконе — это шанс для нашего рода.

— Я не хочу брать ответственность за весь свой род. Это слишком для меня.

Меня разрывает изнутри. Сухожилия трещат, так сильно вытягивается тело. Я кричу, не в силах выдержать эту пытку.

— Помоги ей, — умоляет старческий голос. — Клянусь найти способ оборвать вашу связь.

— Ты же сказал, что истинность необратима.

— Сказал. Так велели духи. Но я слышал их речи. Внимал. И знаю, к кому обратиться, чтобы выполнить данное обещание… Давай! Иначе будет поздно!

Поздно. Я чувствую приближение тех самых теней. Ледяной холод их пальцев.

— Пожалуйста… — вырывается из моей гортани булькающий звук. Это единственное, на что хватает сил, прежде чем боль снова набрасывается на меня, пожирая заживо.

Исступленный рык, и на меня сверху кто-то наваливается. Дышать становится трудно. Объятия душат, но вместе с тем приходит какая-то невозможная эйфория, блаженство, заполняющее все тело. И так хорошо становится. Я парю в нежных объятиях, забывая обо всех своих горестях. Словно и не было ничего.

Уже почти засыпаю, переполненная чем-то необыкновенным.

Не знаю, сколько я лежу так. Время замирает, чтобы после бережно и неторопливо вернуть меня к жизни.

Раднор… это его неповторимый аромат я жадно втягиваю носом, тяжело дышит рядом, удерживая меня в плотном кольце своих рук.

Пьянею от его близости. Растворяюсь в нем… Настолько прекрасно происходящее. Открываю глаза, чтобы просто сказать спасибо, и осекаюсь, встречаясь с изумрудом его глаз.

Обжигает презрением. Беспощадно сбрасывает с небес, возвращая меня на выжженную его ненавистью землю.

Смотрит долго. Хмуро. Ни капли тепла или сострадания в его взгляде.

Меня начинает бить дрожь. От контраста,

Отстраняюсь, выставляя между нашими телами руки. Точно щитом прикрываюсь, пытаясь спастись от его взгляда.

Отпускает и одним рывком поднимается, оставляя меня сидеть на мягком ковре из чьих-то шкур.

Раднор медленно отряхивает от ворсинок темные брюки. И снова этот жест… будто ему противно меня касаться, с особой тщательностью обтирает руки.

Сглатываю тугой ком в горле и поджимаю трясущиеся губы, чтобы мужчина, нависающий надо мной, не догадался о моей минутной слабости.

Какой стыд. Я позволила себе млеть в его в объятиях и испытывать вполне искренние эмоции.

Чтобы хоть как-то справиться с волнением, рассматриваю место, в котором оказалась, и замираю, натыкаясь взглядом на того, другого мужчину.

Он не старый. Совсем. Лет сорок с большой натяжкой. Густая черная борода и длинные волосы, собранные в хвост.

Он слишком сильно отличается от остальных и внешностью, и одеждой. Вернее, ее отсутствием. Мощный обнаженный торс блестит от света расставленных повсюду свечей. Темная оливковая кожа до самой шеи украшена множеством татуировок. Черные линии обвивают торс, пересекаются на руках, уходя куда-то за спину.

— Ты, наверное, хочешь пить? — интересуется мужчина. И снова я испытываю что-то вроде диссонанса. Голос старца, а тело сильного и молодого мужчины. Удивительно.

Киваю, и правда ощущая сухость во рту. Чернобородый псевдостарец поднимается с колен и подходит к высокому кувшину.

— Раднор, — вбегает в помещение, как две капли воды похожее на жилище Раднора, какой-то мужчина. Его взгляд вскользь проходит по моей застывшей от неожиданности фигуре. Глаза презрительно сужаются.

Видимо, он не ожидал увидеть меня в добром здравии. Вся его одежда заляпана какими-то пятнами. В руках сверкает меч.

— Вам надо уходить.

Раднор хмурится, недовольно дергая головой.

— Что случилось?

— Сюда идет войско, — кривясь, отвечает незнакомец и снова бросает на меня уничтожающий взгляд.

— Переживем, — уверенно говорит Раднор и больно хватает меня за локоть, вынуждая встать.

— Нет, ты не понял. Войско. Несколько тысяч человек. И все… — он смачно сплевывает на пол, метя мне под ноги, — по ее душу. Я не хочу гробить наших людей, защищая эту.

Дергаюсь от его слов, понимая, что под презрительным «эту» он имеет в виду меня. Кто идет? Зачем? Спасать или убивать Оливию?

Раднор сжимает мою тонкую руку. От боли и унижения шиплю, давя в себе слезы.

— Насколько быстро они идут? — спрашивает он у стоящего на пороге мужчины, ожидающего его решения.

— Через четыре часа будут. Мы успеем скрыться в горах. Не впервой. Ты, главное, эту уведи. Мы же сами сможем договориться. Отправлю к ним Олик. Ты знаешь, этот хитрый демон и мертвого уговорит. Заодно узнаем о цели их визита.

— Хорошо, — кивает Раднор, еще сильнее сжимая свои пальцы, словно мужчина намеренно вымещает на моей бедной руке всю свою злость. Внутренне сжимаюсь, представляя, что ждет меня в дороге. С ним один на один.

По телу проносится предательская дрожь.

Я так устала от боли и унижения.

А главное, куда нам податься? Уверена, что Оливию везде знают в лицо. И судя по тому, как быстро распространяются здесь слухи, меня везде найдут.

— Слышал, Дернер, — оборачивается он к чернобородому мужчине. Тот все это время внимательно следил за говорящими, зажав в руках глиняный стакан. — У тебя меньше четырех часов, чтобы сдержать обещание. Найди способ избавиться от истинности. А иначе, — Раднор дергает мое тело на себя, я лишь успеваю задрать голову, чтобы быть пойманной в капкан его потемневших от злости глаз. — Иначе я наплюю на твоих хваленых богов и сделаю то, что должен был сделать с самого начала, — слова мужчины выворачивают меня наизнанку. Взгляд пугает до трясучки. Зубы отбивают чечётку. Мамочки. Как же я хочу домой. — Я убью ведьму и избавлю, наконец, эту землю от абсолютного зла

Глава 22

Проклятая истинность. Слияние с ведьмой проходит даже лучше, чем я на то рассчитывал. Слишком легко, словно мое тело, моя душа всю жизнь ждали только этого момент.

Никогда в жизни я не чувствовал такого поразительного сплетения, когда все становится единым. Кровь, тело, мысли.

Я слышу ее, вижу ведьму… изнутри, где… нет той мерзости, которую она несла в жизнь.

Это еще больше обескураживает. Вводит в ступор.

Зачем? Зачем она все это делала?

После обряда дракон успокаивается и прекращает терзать мое усталое от выплеска силы тело. Второй этап истинности позади. Остаётся последний, решающий, после которого дракон войдет в полную мощь. Обретет, наконец сильное, бессмертное тело, способное не только защитить свой род, но и возвысить его до небес.

Борьба родов закономерность для нашего мира. Не одну сотню лет идет дележка власти.

У кого дубинка по мощнее, то и занимает верхушку правящей цепочки, обеспечивая себя и своих соплеменников теплой и сытной жизнью.

Все этого жаждут.

Я не исключение.

Но вот только цена лакомого куска слишком высока. Собственная шкура не так важна, как жизни тех, кто тебе доверяет. Наверное, и Оливии доверяли, те же Сандулы. Их численность изрядно потрепали многочисленные сражения и набеги. От некогда великого рода, осталось горстка воинов, которые теперь вынуждены перебиваться случайными набегами да заказами. И то, что они сунулись сюда это скорее исключение, чем закономерность.

На что они рассчитывали?

Если только кто-то другой более могущественный не стоит за этой, заведомо провальной попыткой добраться до Оливии. Она же не могла дать сигнал. Не могла. Я бы почувствовал выброс ее силы. А использовать другой способ в этой глуши возможно, но не в ее положении.

Тогда кто? Имеры? (род живущий на южной стороне). Они больше всего пострадали от рук Оливии.

Я бы тоже желал ее смерти.

Они наши союзники. Мы бились плечом к плечу, отгоняя войска сандул от столицы. С той же Варней, (речь идет о той женщине на невольническом рынке, что хотела продать Олесю, за то что Оливия погубила ее дочь. прим. автора.) что ни разу не дала повода не доверять ей. А вот я подвел, не дав уничтожить Оливию.

И объяснять ей что у меня не было выбора, не вижу смыла. Ее совсем юная, замученная до смерти дочь, всегда будет камнем преткновением, между нами.

Тяжело вздыхаю.

Нужно пройти это путь целиком. Чтобы мне это не стоило. И как только я избавляюсь от истинности, разорву узы брака и слияния, я сам отведу Оливию к Имерам,

Погруженный в размышления, я первым делом собираю необходимые для длительного путешествия вещи, доверху набивая холщевый походный мешок. На ведьму не смотрю и без того остро ощущаю ее присутствие. Слышу ее дыхание. Как по венам бежит кровь, заставляя сердце биться громко и учащено. Ее эмоции и даже некоторые мысли, после слияния теперь как на ладони. Она обнажена для меня, пока моя сила блуждает в ее теле. Уверен, что и она чувствует тоже самое. Одно радует, такое состояние недолговечно. Если бы мы стали настоящими супругами, то все было бы по-другому. Но я не намерен переходить к третьему этапу. Хотя вся моя сущность подталкивает меня на это. Я чувствую эту потребность у себя под кожей… та плавится кровь… стоит мне взглянуть на ведьму, остановить взгляд и мир разрывается на сотни осколков, замирая на единственном желании присвоить эту женщину, сделать ее своей.

Полевать.

Если бы не ее состояние, не грань, за которую она стремилась уйти, когда израсходовала свои силы, исцеляя Лимирию, я бы не за что не допустил слияние, ну или отложил его неопределённый срок. Пока во всем не разобрался.

Теперь же придется терпеть…

В таком состояние думать о ведьме как о враге крайне сложно. Я как пес, изнываю по суке в период течки. Её запах поднимет моё чрево, затягивает в омут, от этого еще больше злюсь. Женщина порывается помочь… касается меня. Я дергаюсь как удара. Так болезненны и одновременно желанны ее прикосновения.

Нужно как можно скорее покинуть Ларендол. Возможно, за его приделами удастся осадить Оливию, чтобы не терлась рядом. Держать ее на расстоянии. Пока не станет легче. Пока не выветриться дурман, навеянный слиянием. Беру только самое необходимое. Оливия, сжав пальцы в кулак внимательно следит за моими передвижениями. И когда я уже собираюсь выйти, вдруг бросает: — Мне нужна другая одежда.

На ней и правда, какая-то грязная рубаха, заляпанная кровью, совсем не предназначенная для длительных походов по нашей местности.

Глотаю тугой ком в горле, когда вдруг замечаю тёмные ореолы на небольшой груди, просвечивающиеся сквозь неплотную ткань, с острыми выпирающимися сосками, при виде которых слюна выделятся, так хочется втянуть каждый их них в рот, пройтись языком, ощущая на вкус ее кожу. Втягивая разгоряченный воздух. И не могу оторвать глаз. Тонкая талия, плавно перетекающая в мягкие изгибы бедер, длинные ноги место, которым исключительно на мои плечах, пока я выбиваю из нее стоны наслаждения. Я так отчётливо представляю, как необыкновенно будет смотреться ее тело, распростертое на шкурах. Как будет играть свет на гладкой коже, пока я буду до изнеможения ласкать ее. Как буду собирать языком капельки пота, которые после моей страсти будут сиять на ее идеально гладкой коже…

Из горла вырывается рык. Я резко разворачиваюсь к ней спиной, прогоняя прочь порочные, навеянные ведения.

Оливия, немерено или нет, но словно чувствуя тоже самое, вдруг снова нарушает мое пространство, втискивается в него касаясь спины ладонью. Обычный жест, женщины, которой не безразличен ее мужчина. Интимный. Близкий. И меня ведет, от переизбытка чувств.

Нет!

Одергиваю себя, собираю волю в кулак, призирая себя даже больше, чем ее. И вкладывая в свой голос все ненависть, специально, чтобы било побольнее, хрипло произношу:

— Никогда не трогай меня без разрешения.

Рука исчезает и дрожь во всем теле тоже.

И резко выбегаю из дома. Сердце глухо стучит, вторя моим стремительным шагам, пока ноги отчаянно несут прочь от сильного искушения.

Глава 23

На свежем воздухе в шуме людской суеты и громких выкриков мне становится легче.

Уходит эта невыносимая тяга.

В голове, наконец, проясняется.

Все собирают пожитки. Куда ни глянь, всюду запряженные лошадьми повозки.

Бросать то, что и так добывалось с большим трудом, не просто, поэтому семьи упрямо сражаются за каждый сантиметр, заполняя грузовой кузов доверху.

Враг не будет церемониться. И если не прихватит с собой, то обязательно уничтожит. Ради забавы. Ради мести.

Главы семей покрикивают на своих женщин, которым сложнее всего прощаться с домом.

Нашему роду не впервой срываться с насиженного места. А после того, как все потеряем, начинать заново. Поэтому и не тратим время на постройку добротных домов, способных простоять не одно столетие.

Нет надобности.

Вернее, не было.

Раньше.

Пока у рода не родился дракон.

Хмуро оглядываю ставшие родными за это время окрестности. Еще четверть часа — и все будет кончено. Для этого места. Не стены здесь главные — безликие и забытые. А человек. Вот кто настоящая ценность. И вставать на защиту дерева и камня, проливать кровь ради соломы и черепицы. Глупо. Опрометчиво.

В каждом из нас течет великая сила. Вот её и нужно защищать. А когда придет наше время и мы обретем опору, вот тогда и подумаем, где будет строиться наш собственный великий город. Где будут жить наши дети и прославлять его величие внуки.

А пока… придется стиснуть зубы и отдать врагу свой дом на растерзание.

До дома Дернера добираюсь за считаные минуты. Его семья уже управилась, да и сам шаман, видимо, зная, что я обязательно приду, терпеливо ждет меня, бесконечно проверяя на прочность тугие ремни, затянутые на повозке.

Ты не торопишься, — бросает шаман, напряженно поглаживая свою взлохмаченную бороду.

— Знаю. Чертова ведьма. Из-за нее опоздал, — оправдываюсь, запрыгивая в повозку.

В воздухе пахнет опасностью. Ветер доносит ржание резвых вражеских коней. Они уже близко.

— Давай, гони. Не трать время. По дороге поговорим, а после я вернусь за ней.

Шаман оглядывается назад, где его решения ожидает вся семья. Кивает и, взяв в крепкие руки вожжи, бьет длинными жгутами по крепким бокам белоснежной лошади. — Я поговорил с духами, — кричит Дернер, перекрикивая грохот колес. Скорость его резвая лошадка развила мгновенно, точно чувствует опасность и спешит как можно скорее покинуть место, которое, кроме пламени и разрушения, больше ничего не ждет.

— И хороших новостей у меня мало, — бурчит, внимательно следя за дорогой.

— Давай без лишних объяснений. Я знаю, что легко не получится.

— Хорошо. Но если ты облажаешься, — говорит тяжело, — ты всех нас подведешь.

— Не подведу, но и лезть на рожон тоже не буду. Говори, — требую, видя, как повозка все дальше увозит меня от дома. Надеюсь, ведьма дождется моего возвращения.

Шаман невесело усмехается.

— Ладно. У тебя будет возможность обойти истину. Но только цена твоего выбора слишком высока. Даже для тебя.

— Хватит нагонять

— Озеро забвения…

От его слов, как я ни стараюсь, меня словно окатывает ледяной волной. По телу проносится озноб. Стискиваю кулаки, злясь на богов, что заставляют меня лезть в петлю. Иначе и не скажешь.

— Даже так… — в висках болезненно пульсирует кровь.

— Это единственный выход для тебя. Если ты, конечно, каким-то чудом до него доберешься. Драконом нельзя…

— Знаю, — махаю на шамана рукой. Дракон еще слишком слаб. А рисковать им я не могу. Не имею права, когда на кону благополучие рода. Я загнал себя в угол. Боги загнали, вынуждая следовать по их плану.

— Тебе придётся идти пешком, а это, ты знаешь, чем чревато.

— Не переживай за меня, я справлюсь, — уверяю шамана, прорабатывая в голове стратегию моего путешествия.

— А она?

Дергаю плечом, смахивая слова Дернера как назойливую муху.

— Ты знаешь мой ответ наперед. Она последняя, о ком я буду переживать.

Шаман тяжело вздыхает.

— Будет с тебя толк.

— Папа, — прерывает нашу беседу дочь шамана Ранира, — мне нужно кое-что передать Рейне.

Недовольно хмурюсь. Вся эта игра в спасительницу, в предназначение не более чем бред.

— Нет, Раднор. Ты не станешь перечить говорящей с камнями и… — она с решительностью в глазах поворачивается к Гладию, — и будущему шаману рода. Возьми. Здесь одежда и вот еще…

Мать Гладия сует мне в руки небольшой сверток. С одеждой для ведьмы, про которую я даже и не вспомнил и…

— Я не возьму это! — отодвигаю ее руку. Но она настойчиво давит, вкладывая в мою ладонь амулет, костную фигуру Неты — богини жизни.

Я знаю цену и мощь артефакта. Да за такую вещь на рынке рабов десять дадут, если не больше.

— Это не наша прихоть, — возражает шаман.

Несколько мгновений смотрю на белую глянцевую поверхность амулета.

— Хорошо… — неохотно убираю ценную, наделенную немалыми магическими свойствами вещь во внутренний карман и спрыгиваю на пыльную дорогу.

— Мир вашему роду, — кланяюсь и бегом возвращаюсь назад, срезая путь через лес.

Ведьма при моем появлении вздрагивает. Не ушла.

Достаю сверток и кидаю ей в ноги. Взгляд Оливии темнеет. Она аккуратно, словно это клубок змей, поднимает его с пола, а разглядев, что это всего лишь одежда, с облегчением выдыхает, приковывая мой взгляд к ее вздымающейся от волнения груди. Проклятье.

Резко отворачиваюсь.

— У тебя пара минут.

И добавляю, решая подождать ее снаружи.

— Я пока коня запрягу.

Отворив спешно стойло, я привычными движениями снаряжаю коня, гарцующего от нетерпения. Пальцы знают свою работу, пока мыслями я отгоняю влечение к этой ведьме. Мне же столько времени придется терпеть ее рядом. Контролировать каждый свой шаг, каждую мысль, чтобы не натворить бед и не утонуть в пучине презрения к себе за то, что дал слабину.

— Я готова, — тихо сообщает ведьма, подходя ко мне из-за спины. Резко оборачиваюсь, и снова удар под дых, от которого дышать становится больно. Даже в таком безликом наряде, созданном исключительно, чтобы скрывать от чужих взглядов его обладательницу, она в этих обтягивающих штанах и тесной тунике выглядит бесподобно.

Ожесточенно, стараясь не смотреть в сторону ведьмы, открываю походную сумку. Вытаскиваю оттуда серый, пахнущий костром и походами платок.

— Укройся, тебя никто не должен видеть.

От моих слов она еще сильнее бледнеет, но подчиняется, подвязывая платком свои волосы.

— Ниже опусти. Лицо скрой, — шиплю сквозь зубы, злясь на свои порочные мысли. «От меня скрой, чтобы не видел, не сгорал от этой тяги, запустить пальцы в твои волосы, ведьма», — мысленно кричу, подавая ей руку. И не церемонясь притягиваю к себе, усаживая перед собой в седле. Она шипит, потирая тонкими пальцами запястье.

Ее боль медом растекается в моей груди.

Ничего страшного. Потерпит. Была бы моя воля, места бы на ней живого не оставил.

— А теперь запомни два правила, — трогаясь с места, сообщаю. — Ты молчишь, тебе не больно. Говоришь — найду действенный способ заткнуть тебе рот. Поняла?

Она коротко кивает и чуть придвигается, ненароком задевая бедрами мой пах. Низ живота мгновенно сводит. Пламя впрыскивается в кровь, обжигая кожу. Я сильнее сжимаю вожжи, до белых костяшек на пальцах, проклиная всех на свете за то невозможное, с чем мне придется всю дорогу бороться.

Глава 24

Лошадь размеренно вышагивает по протоптанной дороге. В воздухе пахнет грозой. За густыми кронами могучих деревьев слегка просвечивает низкое темное небо.

Оно давит на мои усталые плечи, вынуждая покориться и опереться на грудь Раднора.

Знаю, что так будет легче. Вытянутая струной спина гудит, да и мышцы словно каменные, подрагивают от напряжения.

Но я не могу… не могу заставить себя расслабиться. Не сейчас, когда даже при малейшем соприкосновении с телом мужчины меня прошибает обжигающая, не скажу, что неприятная, скорее неожиданная дрожь.

С того самого момента, когда я очнулась в доме чернобородого мужчины, мое тело живет своей жизнью. Его точно магнитом притягивает к сидящему позади мужчине. И в те редкие мгновения соприкосновения, когда случайная кочка или выемка вынуждает меня опрокинуться назад, я закатываю глаза от пьянящего наслаждения. Острого, сводящего с ума…

Еще и его рука на моем животе. Всего лишь рука, но любое, даже мизерное движение как удар электрошокером. Головой понимаю, что это лишь необходимая мера безопасности. Он держит меня только потому, что иначе я упаду. Но те импульсы, которые я чувствую даже через кожаную перчатку, не дают мне возможности выдохнуть. Стискиваю зубы, держу спину прямо, но борюсь с острым искушением наплевать на гордость и погрузиться в его тепло, в его аромат.

Боже. Что со мной происходит.

От постоянной борьбы с самой собой мое тело быстро устает. Мышцы звенят. И мне остается только молиться и терпеть, мечтая поскорее размять затекшее тело.

— Не дергайся.

Он, как всегда, немногословен. Короткие фразы, как беспощадный хлыст, оставляют рубцы на моем сердце.

Я когда-нибудь привыкну… обязательно… к тому презрению, которым он так щедро делится со мной. А пока просто глотаю обиды и стойко сношу все его оскорбления.

К такому, оказывается, можно привыкнуть. К словам, к отношению. Я не так болезненно реагирую на все его выпады, концентрируясь на своих ощущениях.

Раскат грома заставляет меня вздрогнуть.

Гроза нас догнала. Крупные ледяные капли с грохотом срываются с деревьев, шумно падая на землю, рассыпаясь на мелкий моросящий бисер.

Спустя мгновение я, насквозь промокшая, дрожу от холода, выстукивая ломаный ритм зубами.

Холодно.

От колючего порывистого ветра нас качает из стороны в сторону. Лошадь нервничает, спотыкаясь о

Дороги больше нет.

Ее смыло бурлящими потоками воды, превращая в коричневое месиво.

Раднор спешивается и, чтобы не потерять меня из виду, дергает на себя одной рукой, а другой удерживает волнующееся от непогоды животное.

— Туда, — перекрикивает мужчина шум бушующей стихии и кивает на стоящее неподалеку дерево.

Ель. Ее развесистые ветви тяжело гнутся. Неохватный ствол скрипит, сражаясь с ветром.

Но главное, когда Раднор затаскивает меня под ветви, спешно привязав лошадь к стволу, меня обволакивает влажное, пахнущее хвоей тепло.

Не знаю, сколько времени длится гроза. Я, вымотанная дорогой и дождем, сворачиваюсь в клубочек и мгновенно засыпаю.

Сплю долго. А когда просыпаюсь, то не сразу понимаю, где я нахожусь. После неудачной попытки вытянуть ноги мое тело пронизывает сотня иголок, и я наконец открываю глаза.

Раднор, дорога, гроза…

Морщусь, сгоняя с себя остатки сна. Растираю кожу на затекших от долгого лежания в одной позе конечностях.

Раднора нет.

Прислушиваюсь. Дождь закончился. Сквозь густые, пушистые ветви просачиваются яркие лучи солнца.

Нужно выходить. Ужасно хочется в туалет.

Длинная туника и часть брюк неприятно липнут к ногам. Материал, из которого сшита моя одежда, тяжелый от влаги. Я выныриваю из своего укрытия и морщусь, так ярко вокруг и жарко.

Мужчины нигде нет. И лошади тоже. По телу пробегает неприятный холодок. А если он меня бросил? Мне не выбраться самой. Я понятия не имею, где нахожусь и на сколько километров тянется лес.

Ладно. Сначала нужно справить свои мокрые дела, а потом уже думать и паниковать дальше.

Не решаясь отходить куда-то далеко, я практически сразу примечаю невысокий куст и с облегчением избавляюсь от избыточной жидкости в организме.

Мне хочется пить и есть. Но то несравнимое счастье, что тебя хоть что-то перестает тревожить, заставляет воспрять духом.

На этот раз я решаю не глупить и возвращаюсь обратно в свое укрытие, подумав, что потеряться в лесу, где, куда ни глянь, все одинаково, проще простого.

Не думаю, что, пройдя столько ненастий и преград, Раднор меня бросит.

Я ему нужна. Эта мысль успокаивает. Не дает сойти с ума от безвыходности своего положения.

Как вдруг слева от меня раздается тихое ржание лошади. Что заставляет меня насторожиться…

Проходит минута, две… но ничего не происходит. Я так и продолжаю стоять, одна, оглядываясь по сторонам.

И снова ржание…

Может, что-то случилось с Раднором?

Мое намерение остаться и никуда не идти перемешивается со страхом оказаться одной в этой глуши. И я решаюсь… устремляюсь на звук. Шаг за шагом. Пока передо мной не расступаются деревья и я не обнаруживаю нашу лошадь… утопающую в самом настоящем болоте.

Господи.

Животное отчаянно сопротивляется, отчего еще быстрее погружается в вязкую зеленую жижу.

Бедная. Ее глаза, полные ужаса, смотрят на меня. Длинные тонкие ноги бьют по зеленому ковру, из последних сил стараясь выбраться из этого капкана.

Как мне ей помочь?

Делаю шаг по направлению к лошади и слышу позади себя раскатистое:

— Стой!

Раднор.

Послушно замираю.

Пока не замечаю, что и мои ноги утопают в болоте. Сначала в теплой, пахнущей тухлыми яйцами жиже утопают мои лодыжки, потом голени. Я стремительно погружаюсь в чавкающее нечто. И уже страдания и страх лошади, что по шею в болоте, перебрасываются на меня.

— Раднор…

— Не шевелись, — говорит уверенно, впервые не кривясь от моего вида, а сосредоточенно действуя, смотря на меня с нескрываемой тревогой.

Я и так не шевелюсь. Правда толку от этого мало. Уже по талию в воде я, держа руки высоко над собой, вскрикиваю от ужаса, когда голова лошади исчезает, а на ее месте появляются лишь пузыри.

Все. Лошадь утонула. И следующая на очереди я.

— Это не простое болото, — вдруг спокойным голосом сообщает мужчина, который, поглядывая на меня, быстрым движением разматывает длинную веревку, до этого без надобности висящую у него на ремне. Делает петлю, обвязывая себя за пояс, и прочно крепит другой конец к дереву.

Его спокойствие дает какие-то гарантии. Мне хочется верить ему, а еще бесконечно слушать, внимая каждому слову. Ведь впервые за все это время он говорит со мной мягко, без присущей ему стали.

— Ему нужна твоя сила, вот и заманил, надеясь на твою сердобольность.

Мужчина одним ударом ноги отламывает длинную палку. Протыкает ею почву… палка как в масло проваливается, уходя полностью в жижу.

Раднор недовольно поджимает губы.

— Кому ему? — спрашиваю, лишь бы не думать, насколько быстро болото проглотит и меня.

— Орнор, дух болота. Видишь эти деревья?

Оглядываюсь по сторонам. Обычные березы. Только без изумрудной кроны. Голые, облезлые.

— Это его святилище. А ты слишком лакомый кусочек для него, — на слове «лакомый» он скалится и, нащупав опору, делает шаг ко мне, уходя по пояс под воду.

От его вторжения по болоту проходит рябь. И моих ног что-то касается.

— Мамочки, — стучу зубами. И начинаю дергаться…

— Я сказал замри, — рычит на меня Раднор, успешно двигаясь в мою сторону. Ему до меня метра два. Он должен успеть… Но сильный рывок полностью затаскивает меня под жижу…

И не жижу вовсе, это только метра два каша, а дальше чистейшая вода…

Болтаю руками. Трясу ногой. Меня и правда кто-то держит, унося на дно. Вокруг меня сотни пузырьков. Я практически ничего не вижу, борясь с желанием сделать вдох. Легкие горят.

Господи, помоги. Пытаюсь дотянуться до лодыжки. Но нечто тянет меня с такой скоростью, что мне не согнуться. Давление воды не дает. И сил сопротивляться все меньше. Ещё чуть-чуть, и я буду вынуждена сделать вдох, а значит, пустить в легкие воду, что означает смерть. Уже не чувствую тела… оно легкое, как перышко… Глаза вылазят из орбит.

— Иди ко мне, дева, — шепчет вода. — Ты вкусная… светлая… Давно у меня не было такого лакомства.

Резкий хлопок, и даже сквозь толщу воды я вдруг ощущаю чью-то боль. Меня обхватывают чьи-то руки.

Раднор.

Хватаюсь за него. Вокруг нас вспыхивает яркий ослепляющий свет, и нас полностью поглощает золотое свечение… Я растворяюсь в невесомости, в который раз в этом мире теряя сознание.

Глава 25

Открыв глаза, я оказываюсь в полной темноте. Настолько неприглядной и гнетущей, что поначалу кажется, будто я ослепла. Тело полностью погружено в холодную воду. Её ледяная прохлада пронзает до костей. Еще и тяжелая одежда тянет ко дну, точно пытается удержать меня в этом мраке навсегда.

Дна нет… или, может, оно где-то там, за непроглядной тьмой, — я совершенно ничего не вижу, кроме бесконечной ночи.

Это странное облегчение дает слабую надежду, что я буду жить. Если, конечно, меня не похоронили здесь заживо.

Пытаюсь нащупать пространство. Как внезапно что-то острое и скользкое впивается в мою кожу.

Резко отдергиваю руку, поскуливая от боли. От моего движения усиливается шорох воды и скрежет камней, как будто кто-то ползет по краю или что-то царапается об тяжелое в тусклом пространстве.

— Эй! — кричу. Мой голос разносится эхом и уходит вглубь, разбиваясь о стены пещеры или грота, создавая ощущение, что я окружена клеткой из камня и воды. В этом узком пространстве всё кажется вязким, жутким.

— Раднор! — отчаянно кричу, сжимаясь от беспомощности и тревоги.

Мне никто не отвечает.

Спустя какое-то время очертания начинают меняться. Появляется слабое свечение или отражение, которое еле различимо из-за играющих в воде искр. Вода приобретает слабый блеск, и я вдруг осознаю, что не всё так плохо. Я была неправа, когда думала, что нахожусь в узком замкнутом пространстве. Надо мной нависает, практически касаясь плеч, низкий потолок, а вот водная гладь уходит далеко, давая простор и слабое успокоение. Если вода куда-то идет, значит можно попробовать найти выход.

Решаю плыть. Но почти сразу останавливаюсь. Меня что-то удерживает за ногу и мешает двигаться. Одеревеневшие пальцы исследуют лодыжку.

Веревка.

— Боже… Как я сюда попала… — шепчу, сжимая от бессилия зубы, сердце бешено колотится. В этом мире меня кто-нибудь да пытается посадить на привязь. Я как дворняга, лишенная главного — воли.

Мышцы кричат от напряжения. Я пытаюсь освободиться, ныряю, чтобы избавиться от плена, но тело пробкой выталкивается на поверхность.

На языке появляется соленая горечь. Это морская вода. Вот почему я не тону.

Мне ничего не остается, как просто зависнуть на поверхности. Для удобства даже ложусь, чувствуя, как мышцы наливаются тяжестью. Не знаю, сколько так лежу, секунды, минуты, часы, пока натяжение вокруг голени не усиливается и мое тело не уносит течение. Сначало медленно… разгоняясь все быстрее.

И вот я уже врезаюсь в крутые повороты.

Страх за свою жизнь вынуждает меня цепляться за что ни попадя — за острые камни, выступы, сдирая с ладоней, пальцев кожу. Но боль меня не так волнует, как чувство безысходности, сдавливающее горло. Я задыхаюсь, давясь соленой водой. Делаю последний вздох и с большой высоты лечу вниз, погружаясь во мрак, в этот зловещий, бескрайний океан подводных ужасов с головой.

Не сразу, но мне удается вынырнуть.

Смахиваю с лица волосы, чувствуя, как легкие забиваются затхлым запахом влажных каменных стен и гниловатым ароматом размытых ракушек. Почему именно ракушек, не знаю, это узнавание приходит откуда-то изнутри, словно я уже была здесь.

Смахиваю с себя это ощущение.

Бред.

В глазах рябит от яркого света.

— Вылезай! — скрипучий голос точит сквозь тишину, режет снаружи, как зазубренный нож.

От голоса вздрагиваю, привыкая к свету.

Я внутри каменной пещеры. Бугристые стены покрыты влажной плесенью и соляными кристаллами.

Ищу глазами источник звука.

И натыкаюсь на маленькую сушу — выступ в скале чуть выше воды. А на ней… С такого расстояния сложно понять, что это. Что-то прозрачное и человекообразное, словно полужидкая статуя с сияющей кожей. Не знаю, что именно вызывает дрожь, — мое желание выйти или страх перед этим существом.

— Ну что ж ты, — шепчет голос с нотками насмешки или лукавства, — будь как дома. Ты же помнишь, как ты стремилась сюда попасть, Оливия…

Оливия… Давлю в себе усмешку. И почему я не удивлена? Ее проклятье даже здесь преследует меня.

— Где Раднор? — шепчу, нащупывая ногами каменистое дно.

— Это не должно тебя волновать… — отвечает голос, уклоняясь от прямого ответа.

Я пытаюсь вспомнить, о чем читала в книге, что могло бы помочь. Нет. Ничего подобного в романе не встречалось. Я не знаю, что за существо передо мной и почему Оливия так хотела с ним встретиться.

— Ты же хотела вернуть себе воспоминания… — шепчет эта полупрозрачная жижа.

— Я… — останавливаюсь, не зная, что сказать. Что за воспоминания?

— Так вот… он плата за них, — тихий смех, — неплохой обмен, а?

— Где он? — эхом спрашиваю, а в ответ что-то острое, будто когти, вонзается в мои мысли, разрывая прошивки памяти.

Глава 26

В моей голове появляются невыразительные картинки. Мутные. Странные. Я скорее чувствую, чем вижу их. И эти эмоции мне совсем не нравятся. Мне страшно, больно. Иногда накатывает ужасающая пустота, словно я и вовсе жить не хочу. Мне все равно, что будет завтра, что было вчера.

Что это? Это точно не мои эмоции. Я не могла и не хочу такое переживать.

Резкая боль. И вот в голове словно настроили резкость. Картинки фокусируются, и я вижу себя. Разную. В огромном темном замке, рядом с сухой женщиной в темном длинном до пят платье. С седыми волосами. Скрюченными пальцами, на концах которых алые, словно вымазанные кровью, острые ногти. Как когти. Эту женщину я боюсь. От ее взгляда поднимаются волоски на коже. Грудь сдавливает. Мне хочется бежать без оглядки, лишь бы не видеть ее, не слушать. Но из этого чудовищного пристанища для меня выхода нет. Это я знаю наверняка.

И снова ругань.

— Мразь! Дрянь! Ублюдское отродье! — извергает на меня ее полный гнилых зубов рот.

Для меня ее слова — это всего лишь слова. Пусть хоть проклятья сыплет на голову. От них я могу отгородиться. Просто думать о чем-то другом, погружаясь в собственные мысли. С легкостью пропускать мимо ушей злые ругательства. Это умение, выработанное годами, — спасение. Щит. И пользуюсь я им виртуозно.

Но все хорошее, как говорится, заканчивается. Женщина окончатлеьно выходит из себя. И в дело идут сначала ее руки. Она бьет, щиплет, дерет за волосы. И делает она это с удовольствием. Наслаждаясь процессом. Это видно по ее лицу, на котором считываю экстаз, граничащий с сумасшествием. Чуть позже, расцарапав мне все лицо, это ее любимая часть моего тела, она всегда старается оставить на нем еще больше отметин, рук ей становится недостаточно. Ударом ноги она валит меня на холодный пол и волочет за волосы, обдирая спину… ноги… локти. Я кричу. Громко. Истошно. Никто не приходит на помощь. Я один на один с этой ведьмой. И силы не равны. Мне настолько больно и страшно, что, когда вдруг все обрывается, я всхлипываю от облегчения, обнаруживая себя возле крутого берега. Местность мне знакома. Хотя я точно знаю, что ни разу здесь не была. Выжженная солнцем трава щекочет голые

Спускаюсь вниз, к быстрой реке. Тело ломит от боли. Мною движет естественное желание смыть с себя кровь. Почему-то это очень важно успеть, пока женщины нет поблизости. Наклоняюсь к серебряной глади. И вдруг вижу… это я… точно я… мои глаза, волосы. Все то же самое. Только тело другое и взгляд. Неестественная худоба делает меня совсем молоденькой. Сколько мне лет? В голове проносится — восемнадцать. А во взоре клубится вечность. Я даже пугаюсь собственных глаз, отскакивая обратно.

Подползаю снова, ложась на пузо. И опять взгляд направлен на отражение. Касаюсь своего лица.

Это не я. В моей памяти нет таких воспоминаний… А значит…

— Оливия! — окрикивает меня женщина. Я резко вскакиваю, испуганно озираясь по сторонам.

По коже гуляет острый панический страх. Может, прыгнуть в воду? Осенью вода студеная. Да и течение быстрое. Мое изможденное побоями и скудной пищей тело не справится. Но женщина… ее я боюсь даже больше собственной смерти.

На помощь женщине на берег выбегает огромный детина. Его я тоже узнаю. Дюф. Урод, каких еще поискать. Его любимое занятие — залезать мне под платье. Трогать своими ручищами. И только женщина, имени которой я, находясь в этом ужасном месте всю свою никчемную жизнь, ни разу не слышала, к ней все обращаются «мадам», единственная, кто сдерживает его от насилия надо мной. Он ждет. Выжидает. Я вижу это по его голодным глазам. Один ее кивок — и от меня живого места не останется.

Он быстро скручивает меня, до хруста и вытяжения заламывая руки. Я визжу, стараясь высвободиться.

— Заткнись. Никчемная. Тебе повезло, — милостиво сообщает женщина. — За тобой приехал отец.

От новости я замираю. Отец. Родной дом… это что-то на грани мечты. Или бреда. Я помню теплые руки матери на своем лице. Ее измученное бременем жизни лицо… а вот отца не помню вовсе…

— Отец, — сдавленно шепчу, но быстро прикусываю язык, забывая, что женщина не любит, когда я говорю без разрешения. Мою щеку мгновенно обжигает пощечина. Голова дергается, во рту появляется металлический привкус.

— И снова ты нарушила правила. Идиотка. Смотри при отце не веди себя как последняя дрянь. И возможно, он сжалится и оставит тебя при себе, — я сжимаюсь, не веря в происходящее. Отец. У меня. И он пришел за мной. В груди разливается тепло надежды. Я даже улыбаюсь, пока Дюф тащит меня в комнату для гостей, и не издаю ни звука, когда меня изо всех сил швыряют на пол. Поднимаю голову. Во все глаза рассматриваю стоящего над мной мужчину. Высокий. Темноволосый. Его черные глаза придирчиво осматривают меня. Оценивают.

— Вы бы хотя бы вымыли ее, — недовольно складывает руки на груди мой отец. — Как я с ней такой покажусь в городе?

И о чудо. Женщина суетливо, никогда не видела ее такой, распоряжается отвести меня в купальню. И меня не бросают в ледяную воду. А нагревают магическим кристаллом, оставляя кусок мыла и чистую одежду. Трясущимися руками стягиваю с себя лохмотья и погружаюсь в воду, от наслаждения закрывая глаза.

Отец. Стоило ему появиться, и моя жизнь меняется к лучшему… возможно, меня еще и накормят. От счастья в душе разгорается пожар. Я быстро-быстро моюсь, боясь ненароком разозлить его и заставить снова бросить меня здесь. И когда чистая, в новой одежде выхожу, то теряюсь от его взгляда. Он довольно причмокивает губами. Сужает глаза, разглядывая с головы до пят.

— Подросла, — говорит задумчиво. — Значит пора.

Мужчина командным голосом требует накормить свою лошадь, а еще раз придирчиво посмотрев на меня, принести еду и мне. Ем я жадно, глотая огромные куски мяса, которое ни разу в жизни не ела. Только кости обгладывала, полируя их до блеска. Запиваю сладковатым чаем. А когда меня сажают на лошадь, быстро засыпаю, разомлев после купания и сытной пищи.

В дороге мы находимся около трех дней.

За время нашего путешествия я усердно стараюсь произвести впечатление на отца. Ловлю каждое его слово, пытаюсь отвечать, чтобы не выглядеть глупой и неотесанной. Почему-то очень важно, чтобы он узнал меня получше. Я знаю, какая я внутри. И изо всех сил стараюсь показать себя настоящую. Правда мужчина говорит мало. Все больше интересуясь моим ошейником. Отвечаю как есть. Не юлю. Ошейник всегда при мне. Со слов старой карги, его назначение — удерживать мою сущность. Что за сущность такая, я не знаю. Сколько себя помню, он всегда был при мне. Я настолько сроднилась с ним, что и не замечаю вовсе.

К концу третьего дня мы въезжаем в небольшой город.

Еще издалека я чувствую отвратительный запах нечистот. И… темной магии.

Да, это единственная способность, которую я в себе наблюдала. Я по запаху определяю магию. Отец, кстати, пустой. В его теле нет ни капли силы. И ни у кого в доме мадам не было. Разве что у кузнеца — сила огня. Светлый и очень слабый очаг, которого хватало лишь на одну маленькую искру. А здесь, в этом городе… Не то что пахло… воняло магией, отчего мне хотелось заткнуть нос и вовсе не дышать.

— Жди здесь, — приказывает отец, привязывая коня во дворе низкого неприметного дома. Ноги от долгой поездки затекли. Я переминаюсь с носка на носок, заставляя бежать ленивую кровь. Отец заходит внутрь. С интересом разглядываю здания, гадая, для чего я здесь.

В моей голове рисуется картинка спокойной счастливой жизни, где я буду прислуживать отцу, вести быт. Ведь умею я многое. Меня не только били там, откуда он меня вытащил, меня заставляли работать. Я умею все. Все, что могло осилить мое тело. Поэтому не думаю, что мне будет сложно.

Замираю в предвкушении. Я больше не одна. Меня за три дня ни разу не обозвали, не ударили. Я ела вдоволь. Это так прекрасно — просто жить.

— Заходи, — вырывает меня из мыслей отец, отворяя передо мной дверь. Я несмело захожу. Темнота бьет по глазам. Я ничего не вижу, как вдруг за моей спиной захлопывается дверь. В отчаянии оборачиваюсь, чувствуя, как по ребрам с силой стучит сердце. Отца нет. Он остался снаружи. Рвусь обратно, обдирая костяшки, засаживая занозы о неровную деревянную поверхность.

— Откройте… папа! — кричу, срывая горло.

Меня обхватывают чьи-то руки. Тащат. Я сопротивляюсь. В нос ударяет сила. Темная магия. Ее так много. Она

— Угомонись. А еще лучше смирись, — зловеще рычит мужской голос.

Меня бросают на жесткий тюфяк. Я забиваюсь в угол, с ужасом разглядывая страшного мужчину. Его огромная фигура заполоняет все пространство небольшой комнаты.

Меня бьет дрожь. Зачем я здесь… что ему нужно?

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — присаживаясь на корточки, спрашивает мужчина, ласково убирая с лица мои вьющиеся волосы.

Мотаю головой.

— Бедная овечка, — мужчина пальцем цепляет мой ошейник. — Давай снимем с тебя эту штуковину. И посмотрим твой резерв. Говорят, ты долго копила? Сколько сейчас? Восемнадцать? Двадцать?

От страха не могу вымолвить ни слова. Под руками мужчины щелкает магический замок, высвобождая мою шею. В моем теле что-то меняется. Кровь ускоряется, словно до этого она еле ползла… В голове проясняется… я вижу так отчетливо, точно комнату озаряет яркое солнце. Разглядываю мужчину… его светлые волосы, бороду и шрам на щеке. Одежда на нем странная. Богатая. Никогда раньше такой не видела. Пальцы усеяны блестящими перстнями. На груди висит огромных размеров медальон.

— Ну вот и отлично… — поднимается мужчина, — откладывая ошейник на невысокий стол, стоящий у окна. — Ты чувствуешь в себе силу?

Неуверенно киваю, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Я слишком долго ждал твоего взросления. А теперь, когда пришло время… ты отдашь мне все. Без остатка. Потерпи. Будет больно… зато потом ты спокойно уйдешь к духам. Туда, куда я много лет назад отправил твою мать. Я позабочусь, чтобы это было быстро, — скалится мужчина, приближаясь. В его движениях нет мягкости. Глаза горят, пока он не торопясь расстегивает на штанах кожаный ремень.

Глава 27

То, что происходит дальше, в воспоминаниях или наяву, я не просто не воспринимаю физически — я психологически выдержать не могу! Мой мозг все видит, фиксирует. Тело чувствует. Но я сгораю в агонии боли и ужаса. И не хочу. Не желаю все это испытывать на себе. За гранью меня. За гранью моего мира. Моих устоев.

Отчего Оливия стала такой, какая она есть. Что с ней творил этот человек. А потом остальные после него…

— Останови это! — кричу отчаянно. И это срабатывает. Я обнаруживаю себя в той же пещере. На суше.

— Прочь, — усиливаю звук. Мой голос разносится эхом по влажным стенам. И умирает в темной ледяной воде. Но у меня получается изгнать из себя нечто, что заставляет меня вспоминать и чувствовать то, что чувствовала она.

Из меня вырывается свет. Белоснежный. Яркий. Тело выгибается дугой. И влияние существа исчезает.

Горло сдавливает рвотный позыв. Голова гудит. Я кашляю, словно меня душили.

— Кто ты? — звучит растерянный, наполненный настоящим ужасом, уже знакомый голос в голове. — Ты не она!

Какая новость. Я не Оливия. Но теперь я знаю, что она была такой же, как я. И если бы не та собачья жизнь, в которой ей пришлось взрослеть, существовать… ничего этого бы не было. Что это за мир такой, где столько боли, столько страданий?

— Где Раднор? — восстанавливаю дыхание. Мой голос звучит уже тверже. Боль от воспоминаний уходит. И если бы не отголоски ее чувств, я бы подумала, что это всего лишь сон. Но увы. Тело не врет. Оно помнит каждую ссадину, каждую рану, что до сих пор зудит у меня под кожей… Мои мысли и воспоминания Оливии смешались… и я теперь не знаю, где заканчивается она и начинаюсь я.

— Отпусти его! — требую. Он мой единственный шанс выбраться из этого места целой и невредимой.

Прозрачное существо отрицательно трясет головой. И вдруг я вижу уже наличие у него глаз — водянистых, бесцветных, нос и искаженный рот. Кто же он такой?

— Я требую отпустить его, — говорю уверенно, и как по волшебству из моего тела, видимо для наглядности, вновь вырывается сила, которая буквально припечатывает нечто к каменному полу. Как лепешку сплющивает. Существо кричит. Дергается.

— Отпусти, — булькает. — Ты не она. Ты…

— Баш на баш… — сама шиплю змеей, стискивая зубы. Тело сводит от напряжения.

— Хорошо, — скулит обреченно.

Сила исчезает, стоит мне об этом подумать, как будто я всегда была ее хозяйкой и она чувствует меня с полумысли.

Существо падает. Несколько секунд ничего не происходит. Я встаю на колени, не понимая, что буду делать, если ненароком убила его. Меня гложет совесть, а еще страх остаться здесь одной навсегда.

Но водяная жижа поднимается. Устремляется ко мне. От его ужасающего вида мне становится не по себе. Но я смотрю прямо. Если сейчас отступлю, покажу страх, то обреку себя и Раднора, который, по сути, не виноват, что я Олеся, а не Оливия, поэтому почти не дергаюсь от отвращения, когда его жидкость окутывает меня. Запускает внутрь. Я делаю вдох… боясь задохнуться. Однако, когда заканчивается воздух, я понимаю, что спокойно дышу внутри этого пузыря. И вижу хорошо. Он, словно огромная медуза, погружает нас в воду.

Под водой царит своя непередаваемая атмосфера. Ледяная вода омывает гладкие камни, покрытые утонченными узорами мохнатых водорослей, — словно забытые языки древних морских духов. Сквозь прозрачные потоки медленно тает иллюзия покоя, дно оживает, пестря морской живностью. Я позволяю себе принять эту тишину. Успокоиться. И набраться твердой решимости.

Мы выплываем на поверхность. В пещеру-близнец.

С одной небольшой особенностью… на маленьком выступе, едва касаясь носками земли, прикованный к стене висит Раднор. Его так же, как и тело существа, стоящего рядом со мной, окружает свет. Видно, что мужчине плохо. Его бледное, высохшее, как у мумии, лицо искажено болью.

— Что с ним? — делаю шаг, планируя его немедленно освободить.

— Подожди, — удерживает меня существо. — Ты иная. Ты… — оно осекается, подбирая нужные слова. — Ты из другого мира, — застываю от его слов, не зная, как реагировать. Оно знает… хоть кто-то в этом мире знает, что я не Оливия. — Я могу помочь тебе. Вернуться обратно.

Мой разум, мое сердце… всю меня наполняет надежда. Даже ладони становятся влажными от такого предложения.

— Что будет с ним? — киваю в сторону Раднора.

— Его сила, его кровь и плоть пойдут моим детям. Мы давно заперты здесь, в этом измерении. И это награда богов, что вы… ты здесь оказалась.

Как же невыносимо заманчиво. Как же хочется наплевать на все и все это прекратить. Мой взгляд останавливается на Радноре. На его мощной и, как казалось раньше, непоколебимой фигуре. Внутри меня обрывается сердце. Дурацкое, природное чувство справедливости, воспитанное на романтических книгах. Я не могу вот так позволить оборвать жизнь человека. Мужчины, который ничего, кроме ненависти ко мне, не испытывает. Но он

— Нет… — качаю головой. — Отпусти нас.

Существо предостерегающе шипит. А потом снова заговаривает со мной предельно сладким, таинственным голосом.

— Я расскажу тебе, почему выбрали именно тебя. И куда подевалась Оливия… тебе стоит только решиться…

Внутри все сжимается.

Конечно же, я хотела бы узнать правду. Это всего лишь какая-то жизнь! Целая жизнь… человеческая, шепчет моя совесть. И я не могу поступить иначе.

— Мне плевать. Освобождай его! — решительно надвигаюсь на существо. Оно некоторое время медлит, давая мне возможность передумать.

— Не передумаю.

Возможно, я тысячу раз пожалею об этом, но зато буду честна сама с собой, со своей совестью.

— Как скажешь, — с сожалением гудит в моей голове.

Меня и Раднора поглощает вода. Я сопротивляюсь, страшась, что существо обмануло и решило погубить. Но когда в следующий раз я силюсь сделать вздох, то оказываюсь лежащей на широкой груди Раднора. В нос забивается запах леса, хвои… сухой травы. Задираю голову, рассматривая сквозь густые ветви яркое солнце.

Это путешествие выпило все соки. Сил нет. С облегчением вздыхаю и, положив голову туда, где ровно бьется чужое сердце, проваливаюсь в сон, чувствуя, как на мою спину ложатся горячие руки, поддерживая, убаюкивая меня.

Глава 28

Еле-еле разлепляю глаза, вытаскивая себя из глубокого сна. Тело разбито от усталости.

Видимо, организм так вымотался, что мне требуется больше времени на восстановление.

Раднор лежит рядом, похозяйски положив руку на мой живот. Завороженно смотрю на мужские, с ровными, гладкими ногтями пальцы, на вздутые вены, обвивающие смуглую кожу как канаты. Рука сильного человека, привыкшего к физическому труду.

Тяжесть далеко не маленькой ладони ощущается как-то странно. Не могу разобраться в своих чувствах. Мне приятно, что он не отвернулся, не оставил меня одну, всё так же защищая меня. Хотя я знаю, что стоит ему эта защита и какие чувства он испытывает, когда смотрит на меня.

Иллюзий нет.

Но теперь, когда мне известны некоторые нюансы биографии Оливии, мне жаль и его, и себя, в лице злодейки.

Да, она виновата... Виновата, что её смогли сломить те обстоятельства, в которых не каждый бы выжил или остался в здравом уме. И я не знаю, как бы сама поступила... И честно — не хочу знать.

Что за мир такой, когда над юной девушкой так издеваются, уничтожая её изнутри?

Наверное, было бы проще всем, если бы она тогда умерла — от насилия и боли.

Всем проще. Но она выжила... Умерла лишь та ее часть, которая отвечала за свет, доброту и любовь.

Что же ты искала, Оливия, у того странного существа? Какие именно воспоминания? За что была готова заплатить страшную цену?

Приподнимаюсь на локти, стараясь не разбудить мужчину.

Он тоже устал. На бледном лице под глазами проступают тени.

Раднор — красивый мужчина.

Особенно сейчас, когда его черты смягчились, морщинки на лбу разгладились, и нет той злой ухмылки на лице, и его фирменного взгляда, от которого стынет кровь — осуждающего, брезгливого.

Рассматриваю его волевую линию подбородка, прямой, с легкой горбинкой нос. Раднор совершенно не похож на мужчин, к которым я привыкла дома. У нас они — мелковаты, что ли. Даже кожа на лице Раднора несет отпечаток его мира. Вот небольшой шрам на брови и здесь, возле шеи.

Подавляю в себе странное желание коснуться его кожи... провести кончиком пальцев по линии скул... губ.

Губы... они полные, чувственные.

Боже, куда я смотрю?

Машинально облизываю свои, чувствуя некий жар в теле, и резко отстраняюсь, краснея с головы до ног. Оказывается, пока я самозабвенно разглядываю мужчину, не замечаю, как он просыпается.

Как же стыдно.

Неловко сажусь, обхватывая себя за колени.

От легкой смены положения тело ведет. Перед глазами расплываются круги.

Снова ложусь, не обращая больше внимания на Раднора, который успел подняться во весь рост и теперь тенью нависает надо мной.

— Поднимайся, — хмуро командует.

— Не могу. — предпринимаю очередную попытку встать и обессиленно падаю назад, понимая, что одно это заставило мою спину покрыться испариной. — Мы можем еще ненадолго задержаться?

— Не можем, — отвечает привычно грубо, и вдруг подхватывает меня на руки, стискивая в своих огромных руках.

Держусь за его плечи.

Несет как пушинку, словно я ничего не вешу. Ловко перешагивает лесной мусор. Я успеваю лишь прижать к нему всё телом и не шевелиться.

А вдруг он передумает, и мне придется самой пробираться через непроходимый участок, через который Раднор идет с такой легкостью?

По лицу то и дело бьют ветки... Но мне так хорошо. Стук мощного сердца успокаивает, а запах, с нотками пота и мускуса, дарит умиротворение.

Господи, я нашла мир среди войны, и мне уже всё равно, куда он меня несет. Пусть хоть прикопает под каким-нибудь деревом. Мне без разницы. Лучше так, чем смотреть в его горящие презрением и ненавистью глаза.

Тело рядом с ним оживает. Потоки необычайной неги гуляют по крови. Я чувствую этот жар. Боль уходит, мышцы наполняются силой. А вот Раднор кажется, начинает уставать.

— Перестань тянуть из меня силу, ведьма, — рычит мне в лицо Раднор, и останавливается на небольшой полянке. Дышит тяжело, словно не шел, а бежал долго и мучительно.

Я не знаю, как это получается, но чувствую я себя, гораздо лучше,

— Я могу сама.

Раднор с выдохом ставит меня на землю. Я оглядываясь по сторонам.

— Сегодня заночуем здесь, — произносит и заваливается на бок...

Не успеваю подхватить. Мужчина без сознания. Тормошу его за плечо. Бледное лицо совсем ничего не выражает. Лишь длинные ресницы дрожат на щеках.

Хватаю его за руку. Она ледяная. И, не придумав ничего лучше, согреваю дыханием. Слегка касаюсь губами его кожи.

И снова это чувство... словно лава по венам плавится... пальцы в моих руках согреваются. А спустя мгновением сжимаются.

— Хватит, — говорит сдавленно, отрывая от меня свою руку. — Не касайся меня больше, — резко поднимается, оставляя после себя пустоту, точно у меня забрали что-то важное.

Облокотившись на дерево, вытягиваю ноги.

Не касайся меня...никак не могу привыкнуть к такой неприкрытой ненависти. Неужели он настолько слеп, что не видит, что я другая.

Ладошкой стряхиваю с одежды грязь.

Я потная и грязная.

Не такая... Но доказывать обратное не имеет смысла.

Затылком касаюсь шероховатой поверхности дерева, прекращая бессмысленные попытки привести себя в порядок.

Он никогда не поверит. Я хоть трижды буду чистой, с причесанными волосами... Он видит только внешность, а то, что там внутри, не замечает.

Хмуро провожаю Раднора взглядом, наблюдая, как он

Отворачиваюсь.

Пусть думает, что хочет.

Проходит какое-то время. Я даже успеваю вздремнуть, как меня будит запах — умопомрачительный, заставляющий подскочить. На импровизированном вертеле Раднор готовит какое-то мясо. Глотаю вязкую слюну.

Господи, я уже и не помню, когда в последний раз наедалась вдоволь.

Желудок сводит от голода.

— Подойди, — милостиво приглашает.

Сегодня меня не нужно просить дважды.

Подхожу и сразу принимаюсь за дело, беря с его рук дымящийся кусок. Зубы впиваются в мягкое пахнущее костром мясо. От удовольствия жмурюсь. И чуть не давлюсь первым кусочком, когда ловлю на себе его взгляд, полный непонятных для меня эмоций.

Проклятье, почему я так реагирую на него?

Пристыдившись, отворачиваюсь и, стараясь не обращать внимания на него, ем.

Мясо очень вкусное. Пусть и не соленое, но мне кажется, я никогда ничего подобного не ела.

Раднор протягивает мне воду — сняв небольшой сосуд со своего пояса. Нюхаю. Пахнет травами. Жадно глотаю. Вкусно.

— Спасибо, — протягиваю обратно. Мои пальцы невольно касаются его кожи. Я дергаюсь, потому что кожу словно прошибает током. И он тоже дергается, глядя на меня так, словно я сделала это специально.

Ежусь под его недовольным взглядом.

— Мне бы пройтись, — ощущая неловкость, говорю, чувствуя, что после еды включились все необходимые функции тела.

Вижу, что первым порывом он хочет сказать «нет», но...

— Недалеко, чтобы я видел.

Киваю и уже верчусь волчком в поисках укрытия.

Вот — небольшой куст.

Практически бегу за него, боясь, что мужчина передумает.

Сделав свои мокрые дела, хочу вернуться, как за ближайшим деревом замечаю серебристое сияние.

— Здесь река, — говорю скорее сама себе, но Раднор слышит.

— Сейчас я закончу, и ты сможешь искупаться, — добавляет. — Заодно и одежду простираешь.

От мысли, что я скоро смогу смыть с тела всю эту грязь, на душе светлеет. Мне кажется, я даже улыбаюсь, подставляя лицо под солнечные лучи.

Раднор стоит рядом, но почти сразу резко отворачивается, подкидывая дрова в костер, который с жадностью разгорается, охватывая сухое дерево до небес.

— Пошли, — проходит мимо меня, устремляясь к речке. Я иду следом, практически бегу, не успевая за размашистым широким шагом мужчины.

И точно — река. Тихая. Спокойная. Небольшая заводь, где еле-еле просматривается течение.

Погода жаркая. Я снимаю прохудившуюся обувь и, погружая ступни в горячий песок. Отвожу взгляд, когда вижу как Раднор не стесняясь раздевается.

Мое тело деревенеет, когда я невольно задерживаю взгляд на его широкой спине, ногах — сильных, накаченных, и этих белоснежных, мощных бедрах.

— Здесь очень быстро темнеет, ведьма. У тебя есть полчаса, — хмыкает он у кромки воды, и одним рывком прыгает, красиво — без лишних брызг, уходя на глубину.

Когда я уже начинаю беспокойно вглядываться в серебряную гладь, Раднор выныривает на другом берегу.

Сжимаю от облегчения пальцы и, не раздеваясь, захожу в воду. В голове всплывает старинный способ мытья, для которого я набираю полную ладошку песка. Старательно натираю им кожу, руки, ноги, уделяя особое внимание пятнам на ткани. Не трогаю только длинные волосы — их потом я не расчешу.

С наслаждением погружаюсь в теплую воду, промывая всё тело.

А когда всплываю на поверхности, оказываюсь в кольце рук Раднора.

Что за…

Вырываюсь. Но он держит крепко, губами касаясь моего уха. Его дыхание по телу разносит мурашки. Я силюсь что-то сказать, но слова застревают в горле.

— Не брыкайся, ведьма. На берегу гости. И они нас пока не заметили.

Глава 29

Кто?

Пытаюсь вывернуться, чтобы посмотреть на незваных гостей. Но руки Раднора не дают пошевелиться. Давят на спину, вынуждая прижаться к нему еще сильнее. В нос забивается его особый запах… мужской, терпкий… вперемешку с животным. Его близость будоражит и одновременно успокаивает.

Однако меня все равно тревожит, что происходит там, на берегу. И не дает расслабиться или выдохнуть.

Так и стою, прислушиваясь к звукам, гадая, кто это. Но ничего, кроме ровного уверенного биения сердца Раднора, все равно не слышу.

— Приветствую тебя, Раднор, — ударяет в спину низкий мужской голос. Волна озноба проносится с макушки по позвоночнику, уходя в ноги… Судя по тому, как напрягаются мышцы на руках Раднора, на дружескую беседу рассчитывать не приходится.

— Ты нас не интересуешь. Отдай ведьму и иди своей дорогой.

Слова незнакомца бьют по нервам. Эхом гуляют по воде, соприкасаясь с моим телом. Мне настолько страшно, что сама не замечаю, как начинаю дрожать в его руках.

Раднора же ситуация не слишком впечатляет. Он умудряется и меня успокоить, и свои эмоции держать под контролем. Поразительная выдержка. Замираю, чувствуя, как он проходится рукой по спине, дотрагивается до шеи, где его кожа соприкасается с моей. От этого движения… незамысловатой ласки, когда остро ощущается шершавость на подушечках пальцев, каждая выемка… Боже… Меня буквально выворачивает наизнанку… Уже и не знаю, от чего трясусь больше, — от обжигающих касаний или от того, что меня снова пытаются забрать.

— И тебе здравствуй, Ладомир, — спокойно отвечает Раднор. Но голос отдает сталью.

Даже меня пронимает.

Копаюсь у себя в памяти… Ладомир. Это имя мне точно не знакомо.

Господи… что творила эта женщина, кому мстила, так рьяно и отчаянно… Хотя, судя по ее страшным, леденящим душу воспоминаниям, она имела право на возмездие. Не в таких, конечно, масштабах… но все же я могу оправдать ее чрезмерную жестокость. А возможно… перед глазами вспыхивают ужасные картины… мужчины, нескончаемой чередой измывающиеся над ее телом. И все ради силы… ее силы, которой у нее было столько… что никто не мог иссушить ее досуха. Хотя старались многие. Пока она не обрела обратную способность — забирать через секс силу партнера. Вот тогда она подняла свою голову. Выпрямила спину и стала той, кем являлась.

Может, и я так умею? Нет, отметаю не свои мысли… такое до добра не доведет… я не Оливия и никогда не буду пользоваться ее способами достижения желаемого.

— Раднор, — поднимаю к нему свое лицо, в попытках спросить, что он собирается делать.

— Не мешай… — отрезает мужчина в своей манере. Я прикусываю язык, стараясь довериться ему.

— Попробуй забери, — с усмешкой бросает Раднор, как собакам кость. Очень смелый ход… интересно, их там много?

— Значит по-хорошему не хочешь?

— Я и по-плохому не хочу… Но кто же интересуется моим мнением?

От такой самоуверенности в душе теплеет. И я… не думала, что вообще в такой ситуации могу это чувствовать, но ощущаю гордость за… язык не поворачивается

— Мы не хотим причинять тебе вред. Нужна только она. Ты и так слишком много шума наделал, когда увел ее.

— Она больше не ваша проблема, — стоит на своем.

— Еще как наша, — отвечают на том берегу. И тело мужчины меняется. Мышцы твердеют, словно он готовится к прыжку.

— Она моя жена… — я слышу, как тяжело даются ему эти слова. Как после веет пронизывающим холодом, точно и не было ничего между нами. Хотя, может, я все выдумала и только я чувствую ту тонкую связь, которая, несмотря на его неприязнь к Оливии, образовалась со мной.

— Что, залез под юбку и совсем потерял ум, Раднор?

— Если бы… ее выбрали духи. Она моя истинная. А ты знаешь, что это означает.

— Врешь!

Гул мужских возмущенных голосов разрывает воздух. Я успеваю насчитать человек десять.

Мамочки мои… как же он справится. Жмусь к нему всем телом, наплевав на его чувства. И отношение ко мне. Цепляюсь за его плечи…

— Ты выпустишь дракона? — всматриваюсь в его серьезное лицо. Без единой случайной эмоции… от жестких, холодных, полных мрачной решимости глаз становится не по себе. Что он задумал? Не скажет?

Но Раднор вдруг отвечает, не опуская на меня взгляд. Специально делает это так незаметно, чтобы на берегу не заметили наше общение.

— Я не могу. После слияния дракон очень слаб. Мне придется самому с ними разобраться.

— Но…

— Не перебивай. Времени у нас мало. Я говорю, ты слушаешь и выполняешь. Поняла?

Слабо киваю, боясь сделать или сказать что-то не так и еще больше усугубить наше положение.

— Ты должна доплыть до другого берега и спрятаться в скалах… видишь их?

Всматриваюсь в даль.

— Вижу, — отвечаю шепотом.

— Умница. И что бы ни случилось, что бы ты ни видела, сиди там и не высовывайся. А теперь приготовься…

Резко отодвигает меня за спину, закрывая обзор обнаженной спиной. Отрываю от него руки, ощущая себя чуть ли не брошенной в горячую лаву, так горит моя кожа от нервов и страха. Сжимаю кулаки, наблюдая, как он двигается по воде, устремляясь к берегу.

— Зря ты это начал, Раднор, — кричит все тот же голос.

Лязг металла разрезает плотный от напряжения воздух.

— Раз, — считает для меня Раднор. Я делаю шаг назад, шепча про себя молитвы каким-то богам, чтобы они помогли ему. И высовываю голову, натыкаясь на свирепые, сосредоточенные лица мужчин, которые в полной боевой готовности, высоко задрав свои мечи, дожидаются Раднора. Их слишком много. Судорожно вожу взглядом, насчитывая человек пятнадцать. Пятнадцать! Против одного!

— Два, — практически полностью выходит из воды, представая перед мужчинами в полный рост. Не могу оторвать глаз от его мощи. На солнце его тело блестит, переливается от капель, покрывающих спину, ягодицы.

— Три, — во всю мощь кричит, и я, бросая последний взгляд на Раднора, ныряю под воду. Плыву, рассекая ее руками. Пока в легких не заканчивается кислород. Выныриваю, царапая кожу на ладонях. И с трудом залезаю в тяжелой от воды одежде на скалистый выступ. Боюсь повернуться и посмотреть на противоположный берег. Звуки борьбы, выкриков слышны так близко, словно я нахожусь в кинотеатре, на первом ряду.

Но мне нужно посмотреть, что там происходит… делаю глубокий вдох и…

Глава 30

Мужчины окружают обнаженного Раднора, который уже полностью вышел из воды и теперь сосредоточенно озирается по сторонам, готовясь принять бой.

Как же он справится один?

Судя по напряженным позам и отточенным движениям, эти люди прекрасно владеют своим телом. В их сильных руках уверенно и как-то зловеще поблескивает сталь, бросая блики на загорелое тело Раднора. Я начинаю дрожать, не сводя глаз с того берега.

А что будет, если он проиграет? Меня просто убьют? Или будут долго пытать, выплескивая всю ненависть, которую они копили, пока Оливия творила свои бесчинства?

Но Раднора это словно не страшит.

Он, выпрямив спину, просто стоит.

Чего он медлит?

Я бы все отдала за способность прочитать его мысли и узнать о его планах. Он же не думает, что сможет выстоять против всей этой оравы? Или сможет?

Все эти переживания начинают сводить с ума. Бежать отсюда некуда. Я как в ловушке. Позади меня высокая покатая стена из камня и мелкой крошки. Если он погибнет, мне ничего не останется, как прыгнуть в воду и плыть в надежде, что они просто махнут на меня рукой и не погонятся за мною.

Такими размышлениями я быстро довожу себя до отчаяния и уже планирую все это прекратить и сдаться на милость врагу, чтобы хотя бы Раднора оставили в живых, как с того берега приходит ясное ощущение невозмутимого спокойствия и непоколебимого ожидания.

И это не мои эмоции. Раднора.

Замираю.

Что он задумал?

Но как только один из воинов бросает ему под ноги меч, все мои вопросы улетучиваются.

В душе разливается благодарное тепло.

Значит еще не все потеряно. Этим мужчинам знакомо понятие чести. Никто не собирается нападать на безоружного, а значит, у Раднора есть мизерный, но шанс выстоять.

Звоном отдается в ушах первый выпад. Воины, взявшие Раднора в кольцо, не спешат нападать все скопом, они кружат по кругу, заставляя его чуть ли не лениво отражать редкие удары.

Ещё ни разу я не видела такого варварского боя и так близко. Когда нет никаких преград или расстояний. Здесь все настолько явно и честно, что дух захватывает. Неужели им не страшно?

Я же от страха жмусь к отвесной скале.

Жаль, мне не разобрать, о чем они говорят.

Хотя мне и так ясно. Они точно уговаривают Раднора отдать меня без боя.

И то, что он твердо настаивает на своем, рождает во мне что-то неуловимое. Я благодарна ему. Пусть это звучит наивно, но еще никто ни разу не вступался за меня, а уж в этом мире и подавно. И за Оливию тоже. Нам обеим только и делали, что причиняли боль. Особенно мужчины.

На берегу, видимо устав уговаривать Раднора, усиливают натиск. Звук мечей становится звонче и чаще. Все вокруг сливается в оглушающем перезвоне. Он перекрывает все, кроме ударов моего сердце, что стучит еще громче.

Не замечаю, как начинаю кусать ногти, как дрожу и громко вскрикиваю, когда Раднор пропускает первый удар.

Мне даже издалека видно, как лицо Раднора искажается гримасой боли.

Но это никак на отражается на его движениях. Он все так же яростно отражает удары и наносит свои. Отчего несколько поверженных воинов уже

Но он ранен. А это значит, что силы, вместе с кровью, будут медленно, но покидать его.

Что же делать?

Закрываю глаза, прислушиваюсь к себе. Сила Оливии молчит. Злюсь на себя и на нее. Ну же! Давай!

Ничего.

Я не чувствую внутри себя ничего.

Абсолютно. Словно перегорела.

А между тем бой на берегу ужесточается. Противник больше не строит из себя героя, и воины нападают кучками, оттесняя Раднора к воде.

Боже. Замечаю, как волны под его ногами окрашиваются в алый мутный цвет.

Ну же, Олеся! Придумай что-нибудь. Я снова и снова обращаюсь к себе, пока не замечаю еле-еле заметные полупрозрачные нити, ведущие от меня к Раднору. Эта наша с ним связь.

А что если…

Бережно ощупываю каждую нить. При моем касании они подрагивают, переливаются золотистым сиянием. А что если попробовать влить через них свою силу?

Погружаюсь в то самое состояние. И на этот раз у меня получается сделать все с первого раза. Тело и сила подчиняются. Из меня тонкой струйкой выходит сияние, которое резво начинает бежать по нитям, утолщая их и ярко подсвечивая. Когда первый поток силы доходит до цели, спина Раднора дергается и тело мужчины замирает, чтобы через мгновение вновь ринуться в бой.

Изменение в расстановке сил замечают все. Теперь удары Раднора разят без остановки. И практически сразу достигают цепи, укладывая одного противника за другим.

Поверженных становится все больше. Я слышу их истошные выкрики и леденею внутри.

Плевать.

Безжалостно откидываю муки совести. После буду переваривать и горевать, что повинна в чьем-то увечии или смерти.

Тело и без того сводит от напряжения и слабеет с каждой секундой. Падаю на колени. Нити бледнеют, отдавая Раднору последние капли.

Пока связь вдруг не обрывается, словно ее перерубили мечом.

Всматриваюсь мутным взглядом в противоположный берег, смахивая с лица влажные от пота волосы.

Все закончилось. Обессиленно опускаю руки.

Но тут же встаю, видя, как Раднор, оставшись на берегу совершенно один, медленно оседает в черную от крови воду.

Глава 31

Тьма змеей обвивает со всех сторон, сдавливает, поглощая редкие вздохи. Урывками прихожу в себя. И это гораздо мучительнее, чем пребывание в сером мареве пустоты и забвения. Боль терзает, вгрызаясь в мою плоть, выжигает огненной лавой. Запах горелой плоти забивается в легкие. От него не спрятаться, не скрыться. Остается спасаться здесь, в спокойствии и тишине. Без иллюзий и боли. Без постоянной борьбы с самим собой.

Если бы что-то не держало меня извне, не давая уйти за грань, что-то неуловимо нежное и теплое.

Прикосновения — приходит узнавание.

Ради них я борюсь. Держусь, чтобы через какое-то время медленно вернуться назад.

Боль притаилась в теле. Притихла, даруя облегчение.

У меня получается открыть глаза.

Ночь.

С яркой россыпью серебристых звезд и треском огня.

Всматриваюсь в пустоту. Прислушиваюсь к пространству. Огонь ласково нашептывает мне сладкие речи, щедро делится теплом, согревая усталое, изнуренное боем и ранами тело.

Присутствие Оливии чувствую нутром. Она рядом. Лежит, прижавшись ко мне всем телом.

Так доверчиво.

Так странно.

В какой момент все окончательно запуталось? Когда сгладились острые грани моей ненависти к ней?

Нет, я, как и прежде, прекрасно помню все ее поступки, все злодеяния, которые ничем не обелить с ее черной души.

Но это нечто, что уже вовсю тлеет внутри меня, грозит в скором времени разгореться ярким пламенем. Я уже не понимаю, что чувствую на самом деле.

Что-то не сходится.

Но вот только что?

Еще во владениях Орнора, когда она опрометчиво кинулась спасать глупую лошадь и попалась в его ловушку, уже тогда меня поразило, с какой верой, с какой отвагой она наплевала на свою жизнь. Она. Оливия! Ведьма, чьим именем матери пугают малолетних детей. Не знать, чье это место, она не могла. Ее темная сила притягивала себе подобных.

И эта ее искренность в глазах… словно она и правда была растеряна… напугана происходящим, вводила и до сих пор вводит в замешательство.

Почему?

Почему не бросила там, в пещерах водяного духа… ведь целью была явно не она… я…

Но и здесь она сумела удивить, отстаивая меня перед существом.

Все происходящее там воспринималось расплывчато, но одно я запомнил точно… слова и обещания, на которые она не повелась… хотя Орнор предлагал ей нечто такое, что для нее было дорогим и важным.

Неужели она это сделала ради меня? Или это всего лишь уловка? Способ ослабить мою бдительность и нанести удар.

Но что же тогда побудило ее остаться, когда я вышел против воинов Ардона. Я знаю, что силы были неравны, что вряд ли я бы остался в живых… я так, время тянул, давая ей возможность спастись… потому что Ардон не пожалел бы ведьму. От рук ее воинов пала вся его семья… они не пожалели даже шестимесячного сына, которого Ардон нашел зарубленным в своей же колыбели. Уверен, что грозный воин, мой боевой товарищ подготовил для нее долгую и мучительную смерть. Поэтому и уговаривал так долго отдать ее. Не желая мне зла.

Но я уже и сам не уверен, желаю ли я ей такой участи. Даже ценой своей смерти.

Ведь она не ушла… не бросила меня… а наполняла силой, что решило в мою пользу исход схватки.

Кто же ты такая?

И узнать о ней больше, заглянуть в ее душу, мысли я могу только одним способом.

Решительно поворачиваюсь к женскому телу, доверчиво прижимающемуся к моей спине.

Она не спит. Встречаюсь с ней взглядом.

Не знаю, пожалею об этом или нет. Но я должен узнать правду.

Убираю с ее лица длинную… темную прядь.

От моего прикосновения она вздрагивает, приоткрывая свои пухлые темно-розовые губы… смотрит так, что внутри разливается по венам обжигающее желание… дракон внутри меня шевелится, подначивает сделать это… Медленно наклоняюсь и выпускаю свою страсть, набрасываюсь на ее губы, чувствуя, как женщина под моим натиском приоткрывает свой рот, впуская мою страсть в себя.

Глава 32

Твердая земля ощущается периной. Мне кажется, я готова лежать даже на камнях, лишь бы просто лежать. У меня нет ни одной мышцы в теле, которая сейчас бы не болела. Но главное — у меня получилось. Получилось вытащить Раднора из воды и дотянуть до этого, на первый взгляд, безопасного места.

Когда Раднор упал, течение быстро взяло его тело в плен и понесло вдоль берега. Я еле

Берег вдоль русла реки был усыпан острыми камнями. Да и покатые откосы казались настолько неприступными, что я вряд ли рискнула бы приблизиться к ним.

Уже полностью отчаявшись, когда сил едва хватало держать нас обоих на поверхности, мне все же удалось ухватиться за одну из веток развесистого дерева, одиноко растущего на берегу. И тогда начались мои муки…

Никогда не думала, что будет настолько трудно вытаскивать Раднора из воды. Его влажная кожа скользила в ладонях… я постоянно выпускала его из рук, спотыкалась об обнаженные коренья, падала, обдирая колени, руки.

А когда, потная от усилий, я наконец вытащила его на берег, то вдруг осознала, что это только начало. Наученная горьким опытом внезапных нападений, я с горечью понимала, что здесь оставаться нельзя. На удивление низкая, словно скошенная чьими-то руками, трава распласталась далеко к горизонту. Только слева от нас темнели какие-то деревья. Вот к ним я и решила тащить Раднора.

Но это оказалось еще сложнее.

Раднор то приходил в себя, то снова терял сознание. Что-то несвязное шептал. Я не могла разобрать ни одного слова. Мне приходилось несколько раз останавливаться и прислушиваться к его дыханию. Он дышал. Но еле-еле. И я вливала в него силу. По чуть-чуть. Больше не могла. Каждый раз после такой процедуры я едва могла дышать и передвигать ноги.

Поэтому сейчас, когда я блаженно лежу и слышу ровное, размеренное дыхание мужчины, я ощущаю настоящее, ничем не приправленное счастье.

У меня получилось.

Получилось.

Глаза слипаются от усталости. Но спать слишком опасно. Почему, когда Раднор вот такой беспомощный, мне страшно. Да, пусть он меня ненавидит, но он всегда стеной стоит за мою жизнь. Только он… и больше никто.

Скоро наступит ночь. Последние лучи солнца скупо ласкают кроны деревьев. И осознание, что все здесь погрузится в кромешную тьму, заставляет меня подняться. Собрать трясущимися от усталости руками хворост и даже поджечь его, используя не абы что, а свою силу. Причем, оказывается, дается это легко и без лишних потерь. Словно я делала это не единожды. Щелчок — и на кончиках пальцев появляется слабый огонек. Его хватает, чтобы тонкие веточки и скукоженная кора задались синим пламенем, которое резво разгорелось и жадно поглощало уже большие коряжки, которых в этом старом и сухом лесу было немало.

Убедившись, что костер горит ярко и дров натаскала предостаточно, я снова устраиваюсь возле Раднора и на этот раз засыпаю.

Просыпаюсь неохотно и тяжело. Глаза отказываются открываться. Но рядом копошится Раднор.

Прислушиваюсь к его движениям, замирая мышью.

И какой же неожиданностью становится, когда он решительно разворачивается ко мне и набрасывается на мои губы.

Раднор…

Целует.

Меня.

Реакция тела предательски подводит. Я охотно отвечаю на поцелуй с той же страстью и с той же жадностью.

Его рот, его руки… Я горю, плавлюсь, с ума схожу от его прикосновений.

Внутри меня все подчиняется этому мужчине. И если бы не странное видение, от которого в голове что-то взрывается и меня ослепляет яркая вспышка, я бы ни за что не прекратила эту сладкую пытку и не остановилась. А так мое тело начинает дергаться в его руках, и перед глазами встает дракон. Его огромная голова ластится ко мне. Дыхание опаляет кожу… А глаза… глаза смотрят так, словно я самая огромная ценность в его мире. И эта любовь, нежность… меня с ног до головы окутывает как в колыбели.

Тянусь к нему… и замираю, когда в сознании появляются слуховые галлюцинации. Кто-то отчаянно кричит, сопротивляется.

Женский злой голос.

— Не смей завершать обряд! Не смей!

Что-то темное и страшное лезет из моего сознания наружу.

Дракон растерянно скалится и пропадает.

Мир погружается во тьму.

Оказывается, я все это время продолжаю лежать в объятиях Раднора, только вот нет больше в его глазах страсти… лишь мрачное предупреждение и шок.

— Кто ты такая? Кто? — рычит в лицо, хватая меня за плечи. Трясет, заставляя мои зубы клацать друг о друга.

Что происходит? Почему он вдруг стал таким? Что случилось?

Все эти вопросы болью отдаются в голове. Я распахиваю глаза, пытаясь понять, что происходит. И едва успеваю вскрикнуть, предупреждая Раднора об опасности. На нас откуда-то сверху летит нечто тяжелое. Сеть. Она жестко впивается в кожу, стискивая наши тела еще ближе. Возле нас появляются серые молчаливые тени. Люди… на нас снова напали, и теперь мы оба, я и Раднор, связаны по рукам и ногам, и спасать нас некому.

Глава 33

Ладоры.

Пытаюсь выбраться из магической сети, делать которую эти люди настоящие мастера. Ведь знаю, что это невозможно, что их магию разрушить очень сложно, но висеть в самом немощном состоянии, когда не чувствуешь ни рук, ни ног, просто невыносимо.

Помнится мне, что пытка сетью всегда была одной из самым мучительных. После вынужденного времяпровождения в ее объятиях, где под гнетом ее пут переставала двигаться кровь, тело начинало гнить изнутри, пока человек, высыхая от лютой горячки, не умирал.

Но для нас с Оливией… вернее для меня, есть и хорошая новость. Я знаю главу рода Ладоров. Данисса. Он мой должник. Сейчас главное — постараться дожить до точки прибытия. Ладоры редкие гости в лесах. Они предпочитают бороздить пески на огромных воркутах (что-то наподобие верблюда. — Прим. автора), на одном из которых висим и мы. Вытягивая ноги и руки поочередно, я как могу сохраняю циркуляцию крови. Оливия, надо отдать ей должное, повторяет за мной и не жалуется, не причитает, хотя я знаю по себе, как больно, когда под кожу впивается сотня иголок.

Она терпит. Корчится, кусая свои пухлые вишневые губы, которые несколько часов назад целовал и вкуснее, кажется, ничего не пробовал, но молчит.

Чертов Данисс.

Если мне не изменяет память, до каменного города, где здравствует его род, целая неделя пути и в совершенно другую сторону от священного озера.

Мне бы встретиться с ним. Все объяснить. Оливия лакомый кусочек. В войне его род не участвовал. Однако Оливия чуть не лишила его единственной возможности прокормить свой многочисленный народ, разоряя караваны и вырезая его людей. Он ни за что не захочет отпускать ее.

Я знаю его алчную натуру торгаша. Как и я, он частый гость на

Не хотелось бы, конечно… это моя гарантия. И сейчас из-за того, что я потерял голову, целуя ведьму, соблазнился ее податливым телом, пытаясь все-таки завершить слияние и узнать правду. Ждал и млел, когда она примет меня и ее душа станет открытой книгой. Хотя Ладоры не единственные, кто помешал завершить обряд. Что-то внутри самой Оливии сопротивлялось мне… я чувствовал эту незримую преграду, давил, но так и не пробился.

Я не знаю, что происходит, но обязательно выясню, а для это нужно выжить.

Первым делом на коротком привале пытаюсь наладить диалог с хмурым погонщиком, что кормит воркутаха прямо как есть, с нами, не собираясь нас развязывать.

— Шеркар (главный погонщик. — Прим. автора), — обращаюсь к высокому молодому погонщику, специально преувеличивая его статус в караване.

Парень дергается, его воркутах начинает нервничать, раскачивая нас как на лодке. Оливия цепляется, прижимаясь всем телом. Я терпеливо жду, после чего снова продолжаю.

— Нам нужен отдых. Отвяжи нас. Дай нам хлеба. Даже пленники имеют свои права. Я знаю, о чем говорю, рабы и пленники — моя стихия.

Погонщик со страхом всматривается в мое лицо. Щелкает языком, призывая своего зверя успокоиться. Но вместо свободы он привязывает воркутаха и уходит, не оглядываясь в нашу сторону.

— Это снова из-за меня? — голос Оливии дрожит, словно эти слова даются ей с трудом. Но мне нечем ее успокоить.

— Я пока сам не знаю, намеренно они шли за нами или им просто повезло. Дыши. Береги силы. Если они откажутся, нам еще долго висеть в таком положении.

Она кивает слегка и сразу же морщится. Да, даже слабое движение сильнее стягивает сеть. Поэтому лучше молчать и дышать через раз. Тогда есть шанс выжить.

— Раднор, друг! Неужели мои сети поймали того, кто сам рад пленить. Никогда не думал, что доживу до этого времени.

— А ты не думай, а освободи меня, — говорю сдавленно, узнав голос говорящего. Арх. Делец. Торговец. Хозяин этого каравана. По роду деятельности мы часто пересекались на невольничьих рынках. Он — чтобы купить новых рабов, я — чтобы продать. Сам же Арх торговал исключительно оружием.

Арх, подшучивая над моим положением, делает пасс рукой, приказывая нас освободить. Когда сеть падает к затекшим ногам, я принимаюсь растирать кожу, возвращая конечностям прежнюю чувствительность.

Оливия висит на мне кулем. Свободной рукой все же придерживаю ее, слыша, как она дышит рвано и шумно. Ей больно. Но я не могу сейчас на нее отвлекаться. Не в том положении. Если Арх ее узнает, то никакие деловые отношения не спасут нас от возмездия.

Арх не только один из лучших торгашей, но и довольно искусный воин. А его люди, вооруженные до зубов, блестяще владеют любым видом оружия. Караван с вооружением требует особой защиты. Но Оливии, будь она неладна, удавалось разбить даже такую армию.

Арх и десяток его людей собрались возле нас, настороженно наблюдая.

— Я слышал, что в тебе родился дракон, — чуть сощурив глаза, интересуется Арх.

Пожимаю плечами. Оливия, слава богам, пришла в себя. Ее руки дрожат, она держится за мою спину, пряча в ней свое лицо. И правильно делает. Чем дольше они не знают, кто она такая, тем лучше.

— Слухами земля полнится, — отвечаю уклончиво. Что толку сейчас от дракона, когда он слаб как щенок.

Арх недобро усмехается. Его эмоции меняются, лицо превращается в непроницаемую маску, и он зло выплевывает:

— А еще я слышал, что ты защищаешь опальную графиню. Рискуешь жизнью из-за этой мрази.

Последние слова Арх произносит под звон стали. Его люди дружно вынимают кривые, сияющие на солнце клинки, направляя на нас.

Оливия замирает.

А я досадливо поджимаю губы.

Значит знали с самого начала. Это плохо.

— У меня, как ты понимаешь, нет выбора.

И снова, не распыляясь словами, я просто закатываю рукав, показывая метку, которая стала еще ярче, еще больше, удлиняя свои завитки на грудь и спину.

— Кого же ты, Раднор, так сильно прогневал из богов? Такое даже врагу не пожелаешь, а другу тем более.

— Все мы ходим под одним небом.

— Мне искренне жаль тебя, — качает головой Арх и рукой осаждает своих людей, которые бросают на дрожащую Оливию свирепые взгляды. Их похотливые, страшные глаза любого сведут с ума. Я знаю, о чем каждый из них мечтает. Я сам мечтал, пока не узнал ее чуть ближе. И если кому-то расскажу, что она не такая, меня примут за больного. Или рассмеются в лицо, припоминая каждое ее злодеяние. Я и сам знаю. И помню все до малейших подробностей. Но пока у меня есть сомнения, я не буду принимать окончательное решение. Ну не вяжутся у меня в голове ее дела и ее душа. Она словно две разные личности.

— Мне нужно к священному озеру, — говорю правду, рискуя всем.

Но Арх отрицательно качает головой.

— Не могу тебя отпустить. О ней, — он кивает на присмиревшую позади меня Оливию, — уже доложено главе. Он просит доставить вас к нему, и я не могу ослушаться приказа.

Глава 34

Мы все дальше отдаляемся от священного озера, в глубь золотых песков, в сердце самой пустыни.

До каменного города еще несколько дней пути. Прекрасного города, который много сотен лет назад возвели под палящим солнцем первые предки рода Ладоров.

Мне доводилось в нем бывать. Пить обжигающий напиток и любоваться чарующими движениями прелестных танцовщиц, привезенных с невольничьих рынков для услады глаз и плоти главы рода — Данисса. Некоторых я лично привозил, подбирая под его особенные вкусы. И всегда оставался почетным и желанным гостем, которому доставались все роскошества этого прекрасного места.

Но не в этот раз.

В пути я нередко ловлю на себе взгляды, полные презрения. Меня осуждают и боятся. А еще, что раздражает больше всего, жалеют. Меня… человека, которому чуждо это чувство. Не с моим родом деятельности, где жалость последнее, что я должен испытывать.

Оливию же немногочисленная стража и погонщики избегают или стараются не замечать. Но я вижу, как они на нее смотрят, когда думают, что она их не видит — зло, с надрывом. И если бы не мое присутствие, не наша связь, ее бы ждала незавидная участь.

И я, и Оливия это прекрасно понимаем.

Зло всегда привлекает тех, в ком оно паразитирует. Ждет своего часа, чтобы вонзить свои зубы в ослабевшего противника, насладиться его плотью, прикрываясь местью или возмездием.

Нет

И я не тот, кто вправе осуждать их за это.

Я и сам родился и вырос в этом мире и живу по его суровым законам.

Но вот только Оливия…

Мы практически не разговариваем с ней. Едем молча, редко перекидываясь короткими фразами.

Да и говорить в пустыне тяжело. Песок лезет в рот, хрустя крошечными песчинками на зубах.

Солнце нещадно жарит. Усталость приходит мгновенно. Бесконечно хочется пить и спать.

Но я чувствую ее эмоции, читаю взгляд, в котором нет ни капли злорадства или ненависти.

И это сбивает с толку.

Ну не вяжется у меня образ жестокой ведьмы с той, что жмется ко мне по ночам, обвивая тонкими руками мой стан, или благодарно, с теплотой и участием улыбается, когда я заботливо укутываю ее с ног до головы длинным палантином, чтобы солнце не обжигало ее нежную кожу.

Арх хоть и снял с нас сковывающие путы, но приставил двух воинов, неустанно следящих за каждым шагом.

Идти приходится пешком.

Воркутов на всех не хватает. Оливия быстро устает, и приходится буквально тащить ее на себе, по колено уходя в зыбкий горячий песок.

На пятый день пути, выбившиеся из сил, мы наконец достигаем цели.

Каменный город, неприступные стены которого мы замечаем еще несколько верст назад, подначивая каждого в караване ускориться, встречает нас городским шумом.

Из низких, обмазанных глиной домов выходят местные жители, бросая свои дела и работу.

Вьючные животные, уставшие от длительного перехода, ревут, приветствуя свой дом.

И пока остальные во главе с Архом дружно спешиваются, распрягая и направляя своих воркутов в хозяйственные постройки, где их ждет еда и вода, Оливия вдруг резко разворачивается и начинает озираться по сторонам, словно ища кого-то.

— Ты тоже их слышишь? — шепчут ее губы.

Прослеживаю за ее взглядом. Что она имеет в виду? Случайных зевак много, все хотят поглазеть на караван, который кормит город.

— Что ты слышишь? — спрашиваю, настороженно разглядывая любопытные лица.

— Она говорит страшные вещи… — кусает губы Оливия.

В ее глазах стоят слезы.

Еще ни разу за все время, проведенное с ней, я не видел ее такой встревоженной, испуганной.

Даже когда казалось, что мир летит в бездну, она высоко держала голову, а здесь…

Тяну ее к себе.

Ее темные волнистые волосы липнут к потному лбу, лезут в глаза. Я бережно убираю непослушные пряди за маленькое ушко, не испытывая к ведьме прежнего презрения. В моей груди полыхает совсем другое чувство, и я пока не могу найти ему определение.

— Я ничего не слышу, — осторожно отвечаю.

Она неуверенно кивает и нервно обхватывает своими пальцами мои кисти рук, которые я до сих пор держу возле ее лица.

— Мне страшно здесь находиться. У меня плохое предчувствие. Я никогда такого не чувствовала. Раднор… — чуть ли не хнычет, заискивающе заглядывая мне в глаза.

Она точно не лукавит и не набивает себе цену. Ей действительно страшно.

— Раднор, — раздается басистый голос.

К нам выходит Данисс собственной персоной. В богатых одеждах, драгоценностях, украшающих его пальцы и уши.

Недобро щурюсь.

Сам пришел.

Не поленился.

Но он явно не ко мне так торопился, отчего для защиты своей персоны взял с собой всего лишь небольшую горстку воинов.

Оливия, вот причина его спешки. На нее он сейчас смотрит, как удав на маленького кролика.

— Значит мне не соврали, — качает головой Данисс и делает шаг к Оливии, рассматривая ее с головы до ног.

Преграждаю путь.

— И тебе здравствуй, Данисс. Зря ты нас сюда притащил.

— Ну это как посмотреть…

Оливия за мной вся сжимается. Я чувствую ее страх и все еще не могу понять, в чем дело. Пока не замечаю за спиной главы рода Ладоров фигуру, спрятанную в тонком шелке…

Женщина.

— К тебе, Раднор, у меня претензий нет. Ты, как и прежде, гость в моем доме, но вот она…

— Все поменялось, и она теперь под моей защитой.

Краем глазам отмечаю, что воины Данисса напряжены. Ему стоит щелкнуть пальцами, и на нас накинутся и свяжут.

Изнуряющая дорога выпила все соки, и я еле стою на ногах, поэтому драться не планирую, а вот напомнить про долг.

— Тем более ты мне задолжал, и я вправе просить возврата долга.

Данисс недовольно морщится.

— Ошибаешься. Я тебе ничего не должен.

Беру Оливию за руку, переплетаясь с ней пальцами. Она дрожит и спотыкается, словно земля под ее ногами дрожит, а вместе с ней и она.

Женщина в шелках начинает движение, равняясь с высокой, поджарой фигурой Данисса.

Шелк завороженно ластится к ногам незнакомки.

Мир сужается до тонкой гибкой фигуры.

Вселенная замирает.

Я не могу оторвать от нее взгляда.

Данисс понимающе хмыкает и одним резким движением срывает с головы женщины накидку, открывая нашему взору темные кучерявые волосы, ниспадающие по спине, и лицо, которое слишком… слишком напоминает лицо Оливии, словно это ее двойник сейчас стоит, кривя пухлые губы в легкой усмешке.

Глава 35

— Оливия, — срывающимся голосом шепчет моя ведьма и делает шаг навстречу женщине, которая снисходительно качает головой, а на ее лице появляется холодная, хищная улыбка.

Да, женщина очень похожа на Оливию. Словно она ее родная сестра. Те же кудрявые темные волосы, глаза, точно ночь. Но стоит присмотреться чуть пристальней, видно, что это совершенно другая женщина. Вроде и нос той же длины, и скулы… Но что-то высвечивается в ней неправильное.

Я искренне поражаюсь, что вообще мог их сравнивать. Они абсолютно разные.

— Нет. Я не ты, — со смехом возражает женщина, вовсю потешаясь над Оливией и ее реакцией. — Меня зовут иначе. Хельга.

Молодая женщина заинтересованно переводит на меня взгляд. И чуть приоткрыв рот, плотоядно проводит кончиком языка по пухлым ярко-красным губам, демонстрируя ровный белоснежный ряд зубов.

Невольно сравниваю их обеих. Ни разу за все то длительное время, что я вынужденно провел с ней, Оливия не пробовала меня так открыто и вульгарно соблазнять.

— Тогда почему? — осекается Оливия. И только сейчас до меня начинает доходить, что она искренне не понимает.

— Мы с тобой родились с одной и той же силой. Она и диктует особенности нашей внешности, даруя одинаковый цвет волос и глаз. Так сказать, у нас с тобой общее наследие, — голос Хельги, в отличие от Оливии, низкий, грудной. Как песня песков в знойной пустыне, ее слова лениво перекатываются, пуская по моему телу дрожь.

Странное чувство.

— Ну вот и отлично. Познакомились, — прерывает

Теперь хмыкаю я, пряча от Данисса улыбку. Рассмешил. Скромный. Огромный дворец с высокими шпилями. Множеством фонтанов и бассейнов. Экзотические растения, звери…

Он купается в роскоши и удовольствии.

Переплетаю пальцы Оливии со своими.

— Нет. Ее отведут в другое место.

Я отрицательно качаю головой.

— У тебя нет выбора, Раднор. Я не могу рисковать людьми и вести ее через парадный вход. Не забывай, я хоть и рад видеть тебя, но и ты меня пойми.

Крепче сжимаю пальцы Оливии. — Я не дам ей навредить.

— Даю слово, что с ней ничего страшного не случится. Ее отправят под стражей, конечно, в женскую половину. Накормят, переоденут. Дадут отдохнуть.

Поворачиваюсь к ведьме. Ее взгляд смотрит смело и понимающе.

— Я в порядке, — она еще и успокаивает меня.

Раздраженно дергаю плечом.

— Хорошо, — высвобождаю свою руку. Оливию окружают люди Данисса. Она, задрав в своей манере, что всегда поражало и поражает в ней, подбородок вверх, покорно следует за ними.

А я ловлю на себе насмешливый взгляд Данисса и заинтересованный Хельги.

— Ну вот и отлично. Добро пожаловать. Для тебя я подготовил твои любимые апартаменты.

Сразу после его слов две хорошенькие служанки в длинных, полупрозрачных платьях, которые вряд ли предназначены для сокрытия их соблазнительных девичьих форм, шустро отводят меня в те комнаты, где я не единожды ночевал.

Меня уже ждет накрытый стол с легкими закусками, наполненный бассейн, из которого идет ароматный горячий пар.

Девушки ловко стягивают с меня грязную одежду. Не торопясь обмывают тело, натирая его мылом и маслами. Умелые руки расслабляют уставшие мышцы. К концу ритуала сил не остается, даже чтобы поесть. Я вырубаюсь мгновенно, стоит голове коснуться подушки.

Просыпаюсь поздно, полностью отдохнувший.

И впервые за долгое время я ощущаю дракона. Он обеспокоенно ерзает, рычит, переживая за нашу истинную.

— Данисс пообещал, что позаботится о ней, — стараюсь успокоить его. Но мои слова лишь злят зверя. Он обижен на меня. Я чувствую его эмоции. За то, что так и не завершил слияние, что упрямо оттягиваю момент, когда душа дракона соприкоснется с душой Оливии и он сможет с ней общаться.

Тяжело вздыхаю.

Не буду же я объяснять зверю, да и не поймет он, что в человеческом мире мы слепо не следуем зову инстинктов. Оставляя для себя право выбирать. И я сделал этот выбор. Хотя и пребываю с некоторых пор в странных сомнениях.

Все запуталось, перемешалось. И нет больше грани между злом и добром. Я честно в растерянности, почему мое сердце бьется чаще, когда она рядом. Почему все мои мысли только о ней? Даже сейчас мне не дает покоя тревога за нее.

Это из-за слияния? Воздействие истинности? Или я по-настоящему не чувствую к ней той ненависти, что она заслуживает? Наоборот, что-то скребется в груди, нарывает, подначивая меня защищать ее, заботиться о ней.

В мои покои стучат и приглашают спуститься в общий зал. Я неторопливо переодеваюсь в широкие брюки и длинный халат, давая себе время на раздумья. Зачем Данисс играет роль гостеприимного хозяина? Что-то здесь нечисто. Он мог бы запросто потребовать от меня закрытия долга, но не стал этого делать.

Очевидно одно — ему зачем-то очень понадобилась Оливия. Дракон дергается от моих мыслей. В сознании раздается его рычащий, грозный вой.

— Живой, — уточняю специально для него, — иначе бы с нами и церемониться не стали.

Широкий, с высокими потолками зал встречает шумным гамом.

Народу Данисс собрал много.

Интересно, что они празднуют? Не в мою же честь устроили этот праздник.

Данисс встречает меня коротким кивком головы. Его величественная фигура в золотых одеяниях восседает в центре огромного, в несколько метров длиной, стола. Рядом с ним, опустив взгляд, сидит его семья.

Ни Хельги, ни Оливии поблизости нет.

Для собственного успокоения осматриваю периметр. Стражи много. Если придется пробиваться, без дракона не обойтись. Зверь подает голос, соглашаясь на все что угодно, лишь бы освободить истинную.

— Не спеши. Дай мне время, — дракон трясет головой, но успокаивается.

Множество гостей жадно поедают яства, раз за разом отпивая янтарную жидкость из высоких, пузатых кубков. Атмосфера вокруг более чем праздная. Пары алкоголя попадают в ноздри. Мне быстро наполняют собственный кубок. Обхватываю его пальцами, чувствуя, как от прикосновения нагревается драгоценный металл.

— Раднор, друг. Надеюсь, ты отдохнул после длинного пути?

Данисс улыбается, но я-то вижу на дне его глаз привычную сталь. Ту самую, что делает его лучшим дельцом среди тех, кто торгует оружием.

Несмотря на всеобщее веселье, я никак не могу расслабиться.

И кусок не лезет в горло, и хмель не берет…

Проклятье.

— Вполне, — отвечаю после непродолжительной паузы. — Что празднуем?

Лицо Данисса преображается.

— Расслабься, Раднор. Сегодня день рождения у моего сына. Среднего. Он позже будет. А сейчас прошу отведать угощения.

Глава 36

Терпеливо жду.

Тело как тетива, дрожит от напряжения и бесконечных дум.

— Ты бы попробовал вон то блюдо, — предлагает Данисс, растягивая на лице белоснежную и чуть снисходительную улыбку.

Киваю, но к еде не прикасаюсь. Только пью. Содержимое кубка ни на секунду не убывает. Услужливые и юркие слуги отлично знают свое дело. Хмель льется рекой.

Делаю жадный глоток. В голове немного проясняется. В праздничном зале без особых церемоний гости перекрикиваются звонкими фразами. Смех, поздравления, буйство красок и лиц — все смешивается в праздничном шуме.

А я и на мгновение не могу расслабиться, чувствуя себя зверем, запертым в клетке, которого везут на убой.

То, что я здесь не случайно — понятно. И именно в таком двойном статусе — не пленник, но и не почетный гость. Я то и дело натыкаюсь на сосредоточенные взгляды стражи, стоящей от меня неподалеку.

Бдят!

Растягиваю на лице улыбку.

Старый плут никогда бы не пустил за стол врага, так зачем я здесь?

Мои тревожные мысли прерывает звучный голос глашатая.

В зал входят двое высоких слуг, несущих на своих мускулистых руках тяжелые, украшенные резьбой и драгоценными камнями носилки с ворохом ярких дорогих тканей и мягких подушек, в которых, если приглядеться, просматриваются очертания худого тела, закрепленного кожаными ремнями к небольшому изголовью.

Кто это?

Сколько раз я гостил в этом городе, никогда не встречал никого подобного.

— Мой сын, — гордо произносит Данисс, поднимая золотой сверкающий кубок высоко над головами пирующих людей.

Толпа ликующе встречает виновника торжества, поддерживая звоном кубков главу рода.

Ах вот оно что!

Я знаю, что Данисс искренне озабочен продолжением собственного

Ни для кого не секрет, что несколько лет назад, еще до войны с Оливией, его младший сын скончался от неизвестной болезни, не достигнув и двухлетнего возраста. По поводу трагедии я даже высылал свои соболезнования и новый товар в лице плодовитых наложниц в знак скорби и уважения к главе Ладоров. А год назад и старший сын, возглавив один из караванов, так и не достиг границ столицы.

Пески скрыли правду и тело, отнимая у безутешного отца единственную отраду — захоронить сына. Выполнить отеческий долг, следуя законам предков, что даст возможность душе успокоиться и переродиться вновь.

Что произошло на самом деле, никто не знает. Караван бесследно исчез.

Но я могу догадаться, кого именно винит в смерти сына Данисс — Оливию. Хотя ее участие и не доказано.

Если это правда, если мои догадки верны, то предельно ясна цель нашего пленения.

Он хочет отомстить.

По венам разгоняется огненный вихрь. Дракону не нравится ход моих мыслей.

Но то, что есть еще и средний сын, я понятия не имел.

Данисс умудрялся скрывать его от меня каждый раз, когда я наведывался к нему в гости.

Старый лис.

Пристально слежу, как слуги заносят носилки на возвышающийся постамент и водружают сына рядом с отцом. С тревогой рассматриваю темноволосого юношу, от которого несет немощью и страданием.

На пару мгновений замираю, кубок ходит ходуном в моих руках, расплескивая содержимое на нарядную скатерть, когда удается разглядеть руки и ноги юноши, смотрящего прямо, без тени улыбки. Короткие конечности, обтянутые тонкой прозрачной кожей, без намека на мышцы, со скрученными, словно раздробленными, пальцами.

Внутри холодеет от увиденного.

— Сегодня в день его совершеннолетия, — продолжает Данисс, а я не могу отвести взгляд от болтающейся на тонкой шее головы с живыми, умными глазами.

Красивых, как у отца черт, с вьющимися под богато украшенным головным убором волосами цвета вороньего крыла.

Поражает само наличие такого уродства, когда взгляд юноши остается осознанным, взрослым. Словно бесполезное слабое тело насильно удерживает личину юноши, навечно оставляя его беспомощным и жалким.

Отворачиваю голову, теряясь в непонятных эмоциях, где сочувствие и брезгливость смешиваются в единый клубок.

— Я благодарен каждому, кто пришел разделить этот праздник с моей семьей, — голос Данисса срывается. Мне даже чудится влажный блеск на лице несокрушимого на вид мужчины, которого переполняют отцовские эмоции. — Пейте, ешьте, веселитесь. Ну а главным украшением и развлечением для вас будут танцы. Мне есть чем вас удивить и порадовать.

Глава рода хлопает в ладоши. Огни на широкой массивной люстре, висящей над нами, тускнеют, озаряя зал теплыми, сокровенными переливами, толпа завороженно смолкает, когда на середину, будоража ароматами трав и благовоний, укутанные в прозрачные покрывала, выплывают босоногие наложницы, двигаясь в такт ритмичной музыке.

Мой взгляд выделяет одну из фигур, которая выбивается из общего ритма. Двигаясь скованно и растерянно. Мне не видно ее лица, но я прекрасно чувствую ее эмоции. Ей страшно. Неловко.

Вскакиваю со своего места.

— Сядь, — окрикивает меня Данисс и жестко возвращает назад. — Я так хочу. Пусть развлечет моих гостей. Это малая плата за ее злодеяния.

Дракон яростно рычит, оглушая мои барабанные перепонки. Голова раскалывается от его натиска и гнева.

— Это не нравится моему дракону. Если он сорвется, никому не сдобровать.

— А ты попробуй, — огрызается глава, стискивая зубы. — Успокой его. Не хочу причинять ему вреда. А у меня имеются такие варианты.

— Ты мне угрожаешь? — шепчу, чувствуя, как мой язык трансформируется в длинный и раздвоенный. Как на руках зудит чешуя и нарывают во рту клыки.

— Предупреждаю. Не порть моему сыну праздник. Сейчас ты почетный гость. И я хочу, чтобы до конца твоего пребывания ты таким и оставался.

Не знаю как, но мне удается взять себя в руки. Заглушить вой дракона, замуровывая его в своем сознании, и вернуться взглядом к Оливии, с которой безжалостно сорвали скрывающую ее тело ткань… и она…

Сердце учащенно бьется о грудную клетку, разнося по крови огненное жадное пламя. Пах сводит судорогой, сосредотачивая возбуждение в моем естестве. В висках пульсирует кровь. Загораюсь и горю от бешеного предвкушения. Я хочу, нет, я жажду ее движений в этом тонком, развевающемся платье. Я вижу ее всю: тяжелую с темными сосками грудь, тонкую талию, переходящую в соблазнительные плавные линии бедер.

Сколько раз я видел ее обнаженной? Множество раз. Но никогда еще не умирал от дикого, первобытного желания наплевать на все и прикоснуться к ней, почувствовать ее кожу, насладиться ее вкусом.

Вокруг кружат другие девушки, искусно соблазняя и завораживая гостей. В воздухе разливается запах возбуждения. Все… все любуются танцем, когда я не могу оторваться от Оливии, которая до сих пор растерянно стоит и неловко перетаптывается босыми ногами, ища кого-то в зале.

Женщина судорожно поднимает подбородок. Вытягивает длинную изящную шею. Делает взмах головой, пружиня длинными блестящими волосами, и находит меня.

Время замирает в наивысшей точке.

Впитываю через кожу, через дыхание ее отчаяние и страх. Упиваюсь этим взглядом, который направлен только на меня. Внутри удовлетворенно урчит дракон, пораженный не меньше меня, что, несмотря на гордый стан, осанку как у королевы, она меня просит ее защитить, меня…

— Хороша ведьма, — выводит меня из очарования голос Данисса.

И дракон вступает в мысленный поединок со мной, требуя немедленно растерзать ублюдка, позарившегося на его истинную. Сжимаю кулаки, ревную, но не даю власть зверю.

Нельзя. Здесь столько людей. Приди в себя, Раднор.

Жадно пожираю глазами лицо ведьмы. В ее глазах разливается обида, отравляя мою совесть. Я не могу. Не могу! Бесконечно уговариваю себя, сжимая твердый подлокотник, слыша треск под пальцами. Хрупкое дерево крошится под моим натиском, как и вся моя выдержка, когда Оливия, видимо в отместку мне и всем, кто смотрит на нее, глубоко вздыхает, поднимая соблазнительную грудь, приковывая к ней все внимание, а потом бросает в огненную прорубь, начиная плавно, завораживающе вилять бедрами, посылая через расстояние в пах чувственные импульсы. Дракон рычит, пока ведьма как гибкая змея изгибается, подстраиваясь под музыку. Ее волосы рассыпаются по сторонам, прикрывая ее от чужих глаз, но только не от меня. Я вижу ее, чувствую, брежу, слыша наяву ее бархатистый голос.

Ты этого хотел…

Тебе мало моего унижения?

Из груди вырывается стон. То ли мой, то ли дракона. Но все становится неважным, когда мир перед глазами разрывается на сотню осколков, и я, забыв обо всем, срываюсь к Оливии под громкий смех Данисса. Расталкиваю по дороге девушек и, дойдя до Оливии, одним движением беру ее в охапку,

Оливия обхватывает меня за шею. Прижимается ко мне, и я слышу бешеный стук ее сердца. Оно стучит в унисон с моим. Не разбирая дороги, мчу, перепрыгивая ступеньки, несусь, пока не заношу ее внутрь своей комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Все.

Дыхание сбивается.

Ставлю ведьму на пол. Смотрю в ее лицо, уговаривая себя успокоиться. Получается плохо. Никогда не чувствовал такое бессилие и власть одновременно.

Она не уступает, смотрит открыто, дыша так же, как я, громко и хрипло. Касаюсь ее волос, трогаю идеальные скулы, подушечками пальцев задевая пухлые губы.

— Останови меня… — рычу, сглатывая одержимую ею слюну.

Боги, как же я ее желаю.

— Не хочу, — качает головой и вдруг сама поднимается на цыпочки и целует, срывая с моих губ грудной стон.

Обвиваю ее руками и отвечаю на поцелуй яростно, неистово, ловя себя на мысли, что больше никогда не оставлю ее одну.

Глава 37

Когда меня уводят, намеренно разделяя с Раднором, я испытываю невыносимое одиночество, словно меня лишили чего-то важного и дорогого. Неужели за все время, что я вынуждена находиться с Раднором… он перестает быть чужим.

Пока иду по темным, освещенным редкими факелами коридорам, с низкими, давящими на плечи потолками, послушно следуя за молчаливой охраной, я настойчиво ищу в памяти тот самый момент и не могу вспомнить, когда человек, который страшил своей ненавистью ко мне, вдруг стал необходим. Как воздух… как пища… я физически ощущаю тоску, просто потому что его нет поблизости.

Он же меня здесь не бросит?

Не сможет…

И самое обидное, что это не его прихоть. Его держит на привязи истинность и дракон. Хотя мне ужасно хочется, чтобы он разглядел во мне не Оливию, а меня — настоящую.

Ладонями остужаю разгоряченные щеки.

Кажется… Нет, мне страшно даже думать об этом. Я не могла влюбиться в своего пленителя. Возможно, это всего лишь стокгольмский синдром, который оправдывает любовь к чудовищу.

Но он чудовище.

Да, Раднор никогда не скрывал своего отношения ко мне, оставаясь предельно честным в своей ненависти к Оливии. Его слова бьют по самолюбию, вызывают во мне протест. Но, несмотря на его грубость и черствость, он никогда не порывался уничтожить меня физически. Не применял насилие. То самое — окончательное, после которого ни одна женщина не может до конца оправиться. Оливия, например, не смогла… и я бы тоже…

Но он не стал. Хотя знаю, что мог. Со мной справиться в два счета. И надеяться на силу не приходится. Она, видимо, работает только в случае, если кто-то находится в опасности и требуется мое вмешательство.

Когда на пути возникает деревянная дверь, мои провожатые незримо исчезают, растворяясь в тусклом пространстве как тени. Их место занимают юркие служанки, которые, дергая меня за руки, быстро ведут вглубь большой комнаты, устланной коврами и подушками.

Озираюсь по сторонам.

Как же красиво.

Наверное, так выглядели в далеком прошлом дворцы султанов.

Жаль, что ни фильмы, ни книги не могут передать и толику того богатства и роскоши.

Дыхание замирает от количества чарующих фонтанов, диковинных растений и птиц. В воздухе пахнет свежестью, лесом…

После раскаленной пустыни и ощущения песка на зубах это место воспринимается как чудо.

Поразительно.

Меня отводят в просторную комнату с широкой кроватью и плотным, свисающим до самого пола балдахином.

При виде цивилизованной кровати из моего рта вырывается блаженный стон. Я так устала спать на твердой земле или тонких шкурах, что душу бы отдала за то, чтобы на часок прилечь.

Делаю шаг к кровати, но мне не дают. Силой усаживают за стол, выставляя всевозможные горшочки, из которых исходит аромат мясного и пряного.

Ем быстро, не особо разбираясь во вкусе, а все потому, что с каждой съеденной ложкой силы покидают меня. Нещадно клонит в сон.

Я еле-еле осиливаю содержимое одного горшочка.

Вкусно… но

Тело ватное… Веки тяжелые.

Не помню, как вырубаюсь и сама ли дохожу до постели. Но, когда открываю глаза, обнаруживаю себя на кровати.

— Проснулась. Я заждалась.

Рядом со мной, поджав под себя свои длинные ноги, сидит та женщина, что я ошибочно приняла за Оливию. Ошибится не сложно. Они, то есть мы с ней, очень похожи. Как сестры. Любой бы на моем месте перепутал.

Что она здесь делает?

Молчу, лихорадочно вспоминая, что было после того, как я поела… Почему я совершенно голая?

Натягиваю до подбородка одеяло…

Меня пугает ее выражение лица. Глаза словно мертвые, холодные, пугающие…

А улыбка напоминает звериный оскал, делая ее лицо острым, диковатым, словно не женщина передо мной, а зверь…

— Красивая, — грациозно придвигается, не сводя с меня своих звериных глаз. — Как же соблазнительно ты пахнешь, — со смехом надавливает на кожу длинным ногтем. Дергаюсь, чувствуя легкий, но ощутимый укол.

Она поцарапала меня.

— И вкусная… — подносит свой палец к пухлым, таким же красным, как моя кровь, губам, затем кончиком языка облизывает алую жидкость.

Меня всю передергивает от того наслаждения, с каким она смакует мою кровь, как в эйфории закатывает глаза.

— Столько силы… другой силы.

Распахивает глаза. И это или обман зрения, либо я точно это вижу, но в глубине ее черных глаз на меня смотрит не красотка с пышной черной гривой… а дряхлая старуха с редкими седыми волосами, морщинистым лицом и беззубым ртом.

Резко отстраняюсь от женщины, пугаясь увиденного.

Кто она такая… и главный вопрос, сколько ей лет?

— Не бойся, маленькая, — ласково успокаивает меня женщина, — тебе подготовлена особая роль на этом празднике. Нужно ускорить процесс, иначе все впустую, — шепчет загадочно. И я не понимаю, о чем она ведает. Что за праздник и роль и что она хочет ускорить…

Но все мысли улетучиваются, стоит женщине поднести к моему лицу свою ладонь, тихонько дунуть на нее, поднимая ввысь серебристые песчинки, которые стремительно летят в мою сторону, облепляют нос, рот, глаза.

Делаю невольный вдох, и теперь я вся в серебре, внутри все горит.

— Что вы со мной сделали?

Она улыбается.

— Тебе понравится… — и шепотом добавляет: — И ему тоже.

Глава 38

Голова кружится. От этой серебристой дряни, которую успела вдохнуть. По телу разливается странная нега — теплая, тягучая. И где-то в глубине под грудной клеткой начинает биться, толкаться изнутри что-то чуждое и сладкое. Сила? Нет, не та, привычная, что приходит с адреналином. Это что-то другое. Что-то, что делает мои конечности ватными, а мысли

«Тебе понравится… И ему тоже».

Эти слова звучат эхом в ушах, пока женщина скрывается за резной дверью, оставляя меня на милость служанкам.

Они появляются бесшумно, как тени. Молодые, красивые, с пустыми глазами. Не спрашивают. Не разговаривают. Их руки, уверенные и быстрые, лишают меня последних остатков стыда и воли. Моют, скребут кожу ароматными солями до розового сияния. Вытирают грубыми, но в то же время мягкими полотенцами. Затем добавляют масла. Теплые, душистые, с запахом сандала и чего-то пряного, дурманящего. Их руки втирают их в кожу долго, почти ритуально, от шеи до кончиков пальцев на ногах. Каждое движение рождает под кожей странные искры, заставляет внутреннее биение усиливаться.

Мне должно быть страшно. А мне… все равно. Я смотрю на свои руки, которые они держат, на свое отражение в большом медном тазу и чувствую себя куклой. Красивой, нарядной, чужой.

Потом волосы. Их расплетают и бесконечно долго расчесывают. Заплетают вновь в легкую прическу, оставляя пряди спадать на плечи и спину, украшая их тонкими золотыми нитями и крошечными бубенчиками, которые тихо звенят при каждом движении головы.

И наконец — наряд.

Он почти ничего из себя не представляет. Шелковистая, цвета темного вина ткань, которая оборачивается вокруг тела, подчеркивая изгибы, но не скрывая их. Разве что намекает, драпируясь на одном плече, открывая второе, убегая легкими складками от талии к щиколоткам. Двигаться в этом можно только плавно. Бежать — нельзя.

Смотрю на себя в большое зеркало. Лицо незнакомое. Глаза слишком блестящие, губы слишком красные, кожа под маслом светится… А внутри… внутри эта сладкая нарастающая дрожь. Она глушит страх. Она делает его далеким, чужим. Служанки набрасывают на меня длинный темный плащ с капюшоном. Ткань грубая, скрывающая все. Даже лицо.

Меня берут за локоть и ведут.

Надеюсь, не на казнь. Хотя я думаю, что для меня, вернее для Оливии, так бы не старались и не тратили на нее столько времени.

Тогда куда? Мысли лихорадочно рисуют страшные картины.

Я не выдержу над собой насилия.

Не выдержу.

Мы идем лабиринтом коридоров. Я слышу собственное дыхание, чувствую бешеный стук сердца — уже не только от страха, но и от того, что бурлит внутри.

Это как опьянение. Как лихорадка.

Двери открываются. Мы входим в комнату, залитую мягким светом сотен свечей. Здесь прохладно и пахнет воском, ладаном и женскими телами. Вокруг меня — десятки девушек в таких же плащах. Мы стоим молча, словно стадо. Ожидание висит в воздухе, обволакивая всех присутствующих.

Потом звучит тихая команда, и нас снова ведут.

Шум обрушивается на меня волной: смех, звон кубков, гул голосов, ритмичный, пульсирующий бой барабанов и звенящих струн. Свет ярче, пестрее. Я щурюсь, пытаясь сориентироваться. Это зал для пиров. Догадываюсь, разглядывая сквозь тонкую тканевую перегородку на лице огромное помещение.

Столы, гости.

Их лица сливаются в пестрый, шумящий ковер.

Девушки вокруг меня начинают двигаться. Одним легким движением сбрасывая с себя плащи, чтобы без какого-то стеснения оказаться в таких же полупрозрачных, соблазнительных одеждах, что и у меня. Они вливаются в пространство зала, захватывают взгляды. Речи прекращаются, заполняя зал совсем другими эмоциями. Похотью и желанием. Тела девушек извиваются в такт музыке. Завораживают. Это гипнотически красиво и откровенно до неприличия.

Замираю, сжимая грубую ткань плаща на груди.

Нет. Я не могу. Я не умею. Я никогда…

На земле я стеснялась даже спеть караоке в дружеской компании. А здесь — этот публичный, чувственный ритуал, под взглядами сотен чужих, преимущественно мужских жаждущих глаз?

Страх, острый и холодный, на секунду пробивает сладкий туман в голове.

Я озираюсь.

Ищу глазами один единственный взгляд в этом море лиц.

Раднора.

И нахожу.

Он сидит рядом с Даниссом. Его лицо — маска из камня. Челюсти сжаты, взгляд прикован к происходящему, но в нем нет ни капли сочувствия.

Что он чувствует? Знает ли, что я в этом зале? Конечно, знает. Не сводит глаз.

Дожидаясь чего? Моего позора.

Дергаюсь назад.

И в этот миг страх сменяется чем-то другим. Острой, колющей обидой. Он всегда приходил. А теперь? Теперь просто наблюдает? Позволяет всему этому случиться?

Толчок в спину заставляет меня остановиться. Чья-то ловкая рука дергает за застежку плаща. Грубая ткань скользит с плеч, падая к ногам бесшумным черным облаком.

Стою в этом жалком лоскутке шелка. Совершенно беззащитная и растерянная. При таком освещении, под таким взглядом наличие наряда — иллюзорно. Я чувствую на своей коже взгляды как физическое прикосновение. Жадные. Оценивающие.

И снова ищу его глаза. Молю. Помоги. Останови это.

Он не двигается. Только сжимает кубок в руке так, что, кажется, металл вот-вот поддастся.

Обида вскипает во мне, смешиваясь с той странной, сладкой дрожью. Она превращается во что-то темное, дерзкое, отчаянное. Золотистая пыль в моей крови, тот яд, который вдохнула, не приказывает. Она… соблазняет. Шепчет: Ты можешь. Ты прекрасна. Он смотрит. Заставь его смотреть. Заставь его гореть.

И в этом взгляде, полном ледяного равнодушия, я вдруг вижу щель. Не ненависть. Не безразличие. Напряжение. Огромное. Сдерживаемое усилием воли напряжение. В глубине его глаз тлеет уголь. Тот самый, от которого сгораю и я. Это моя искра, уничтожающая все преграды и устои моего воспитания. Страх отступает, смытый новой, дикой волной. Мне больше не стыдно. Мне… вызывающе. Хочется раскалить этот уголь докрасна. Довести его до белого каления. Заставить эту каменную маску треснуть.

Делаю глубокий вдох. Поднимаю подбородок. Мои глаза встречаются с его. И я медленно, намеренно не до конца опуская веки, бросаю ему вызов.

Музыка проникает в меня. Она больше не снаружи. Она бьется в такт той золотой лихорадке в моих венах. Мое тело, скованное ужасом, вдруг вспоминает что-то. Не мои воспоминания. Что-то древнее, мышечное, инстинктивное. Оно само начинает двигаться.

Сначала неловко. Потом плавнее. Бедра находят ритм. Плечи рисуют в воздухе круги. Руки плетут невидимые узоры. Я не танцую для зала. Я танцую для него. Каждым изгибом, каждым взмахом ресниц:

«Смотри. Вот она я. Не Оливия, которую ты ненавидишь. Я. Та, что сейчас перед тобой. И ты хочешь этого. Я вижу, как ты хочешь».

Рука Раднора сжимает подлокотник кресла. С каким-то женским превосходством отмечаю, как дергается мышца на его щеке, как меняется его взгляд, обнажая его страсть — темную, всепоглощающую, животную.

Добиваюсь своего.

Его срыв. Этот взрыв. Он сносит все на своем пути. Стол, кубки, людей — все отлетает в сторону. И вот уже передо мной, и мир сужается до его лица, искаженного желанием, до

Несет меня не разбирая дороги. Его шаги гулко отдаются в каменных стенах. Я прижимаюсь к его груди, слушая бешеный стук мужского сильного сердца — ровно такой же, как и у меня. В этом хаосе отчетливо слышится странная гармония.

Улыбаюсь. Торжествующе. Пьяно.

Дверь захлопывается. Тишина обрушивается на нас, звонкая после шума зала. Он ставит меня на пол, но не отпускает. Дыхание Раднора горячее и прерывистое, а в глазах — буря. Борьба. И что слаще всего — неугасимая жажда.

Стою перед ним, сгораю от адреналина и этой проклятой, сладкой дрожи в крови. Страх возвращается — но не за себя. Страх перед силой того, что я в себе разбудила.

Перед силой его желания.

Перед своим собственным желанием, которое рвется наружу.

Я уже на краю.

И пока он рычит что-то сквозь зубы, пока он пытается собрать остатки контроля, я делаю шаг. Маленький, решительный. Поднимаюсь на цыпочки, чтобы сократить расстояние между нашими лицами. И целую его. Первая.

Это не нежность. Это атака. Это утверждение. Его ответ сметает все остатки мысли. Это не поцелуй. Это последняя искра, брошенная в бочку с порохом.

Глава 39

Ее губы на моих — взрыв, расплавленная сталь, падение в бездну. Вся моя ярость, весь сдерживаемый гнев и животное желание находят выход в этом поцелуе. Но это не я беру — это она отдает. И в этой отдаче — бездонная власть.

Мои руки скользят под тонкий шелк ее наряда, и ткань рвется с тихим шипением, не выдерживая моего настойчивого натиска. Кожа под моими пальцами — горячий бархат, обожженный солнцем и трепещущий как крыло пойманной птицы. Я чувствую каждую клеточку, каждую мурашку под ладонью. Запах ее — дым, пряные травы, соль страха и что-то неуловимо сладкое, новое, отчего голова кружится сильнее, чем от самого крепкого вина.

Отрываюсь от ее губ, чтобы дышать, но воздух не помогает. Легкие горят. Смотрю ей в лицо, в глаза, два расширенных темных омута, в которых отражается пламя свечей и мое собственное исступление. В них нет больше ни вызова, ни обиды. Только безоговорочная капитуляция и та же всепоглощающая жажда, что разрывает и меня изнутри.

— Останови меня… — рычу, но это уже не просьба. Это последний предсмертный хрип моего рассудка, моего тела.

— Не хочу, — ее шепот обжигает ухо. И это конец. Конец борьбы, конец ненависти, конец нас самих как отдельных существ.

Сношу ее с ног, и мы падаем на ковер, сплетаясь в клубок из тел, вздохов и обжигающих прикосновений. Каждое касание — не просто прикосновение. Это вспышка. Я вижу за закрытыми веками не ее тело, а ее душу, читаю ее эмоции, слышу ее мысли. Вспышки страха в коридорах, холодок одиночества в темноте, горьковатый привкус обиды, когда я смотрел на ее танец и не шевелился. Я ощущаю это все как свое.

Дракон же — не рычит. Он тихо стонет где-то в глубине, растворяясь в этом потоке. Нет больше «меня» и «его». Нет «ее» и «Оливии». Есть только этот всепоглощающий огонь, который мы разжигаем вместе. Целую ее плечо, впиваюсь губами в биение пульса на шее и вкушаю не только ее кожу, но и смутную, чужеродную сладость в ее крови. Она пьянит как самый крепкий хмель. Ее стоны, ее ногти, впивающиеся мне в спину, ее ноги, обвивающие мои бедра.

Мы перемещаемся на кровать в полубреду, в танце, который не кончается. Время теряет смысл. Свечи горят и гаснут, ночь за окном густеет, а мы все ищем друг в друге наслаждение. Я теряю границы. Где заканчивается ее кожа и начинается моя? Где ее отчаяние и мое безумие? Мы плавимся. Мы — одно пылающее целое. В последний миг, перед тем как волна накрывает с головой, я слышу не свой крик, а наш общий. И в темноте за вспышкой света мне кажется, что я вижу ее — не ту, что была ведьмой, не ту, что ненавидел, а ту, что пряталась внутри все это время. Хрупкую, потерянную, настоящую. И я падаю в бездну с ее именем на губах, взрываясь на миллион осколков.

Сон приходит словно обвал. Глухой, без сновидений, тяжелый. Я просыпаюсь от тишины.

Не той благословенной тишины после бури, а мертвой и слишком давящей. Воздух в комнате спертый, пахнет дымом, потом, страстью и… чем-то еще. Медным, знакомым.

Кровью.

Мгновенно прихожу в себя. Рука инстинктивно тянется к тому месту рядом, где должно быть теплое, мягкое тело.

Простынь холодна и пуста.

— Оливия?

Тишина в ответ. Только сердце начинает колотиться с новой, ледяной силой. Вскакиваю с постели. Натягиваю штаны, лежащие на полу. Комната цела. Дверь приоткрыта.

Выхожу в коридор. Факелы в стенных кованых держателях догорают, отбрасывая прыгающие уродливые тени. И первое, что я вижу на каменных плитах пола, — темный липкий след. Наклоняюсь, касаюсь пальцами. Еще теплое. Кровь.

По спине бежит дрожь. Дракон внутри, такой тихий и удовлетворенный еще мгновение назад, просыпается с низким, тревожным рыком.

— Оливия?! — мой крик эхом раскатывается по пустым коридорам.

Ни ответа, ни шороха. Только запах. Запах крови становится гуще, смешиваясь с запахом испражнений и смерти.

Срываюсь. Бегу из одного коридора в другой. Картина повсюду одна и та же. Мертвые. Слуги, застигнутые врасплох, с перерезанными глотками или странными вмятинами на черепах. Гости в праздничных одеждах, распластанные в лужах собственной крови. Охранники с оружием в руках, так и не успевшие его обнажить. Тишина стоит гробовая, нарушаемая только хлюпаньем моих босых ступней по липкому полу и моим собственным тяжелым дыханием.

Безумие. Кровавая баня. Кто? Как? Пока я спал… пока я был в ней…

Ужасная догадка, холодная и острая как нож, вонзается мне в грудь. Нет. Не может быть.

Я срываюсь с места, не чуя под собой ног. Лечу в главный зал, к источнику всего этого кошмара.

Двери распахнуты настежь. Свет утра, грязный и бледный, пробивается сквозь высокие окна, смешиваясь с дымом догорающих свечей. И он освещает ад.

Зал, еще вчера полный жизни, смеха и звона кубков, теперь — скотобойня. Столы перевернуты, драгоценные ткани пропитаны алым, в воздухе стоит тот сладковато-медный ужас, от которого сводит желудок. И повсюду… повсюду тела. Десятки. Все, кто был на пиру.

А в центре этого ада, в самой большой луже, которая больше похожа на озеро, прямо на коленях сидит она.

Оливия.

Она исступленно, не замечая меня, раскачивается

Он недвижим.

Оливия что-то шепчет, смотря в пустоту перед собой.

Я замираю на пороге, не в силах сделать шаг. Мир сужается до этой одной точки. До нее. Мой дракон ревет внутри от боли и непонимания.

Делаю шаг. Она медленно, очень медленно поворачивает ко мне голову. Ее глаза… Боги, ее глаза. Это не глаза той женщины, что целовала меня несколько часов назад. Это глаза затравленного, безумного зверя. В них нет осознания. Только чистый, немыслимый ужас.

Ее губы с запекшейся кровью шевелятся.

— Это не я… — шепот такой тихий, что я читаю его по губам, а не слышу. Потом звук пробивается, хриплый, разбитый. — Это не я сделала… Раднор… это не я…

Она смотрит на меня, и в ее взгляде мольба, перед которой меркнет весь окружающий кошмар. Она ищет спасения. Отрицания. От меня.

А я смотрю на окровавленного мальчика в ее руках, на море трупов вокруг, на ее перемазанное лицо и впервые за всю свою долгую жестокую жизнь не знаю, чему верить.

Глава 40

Просыпаюсь как от толчка изнутри, хотя вокруг тихо. Голова тяжелая, ватная. Тело — одно сплошное приятное, глухое воспоминание.

Раднор спит. Крепко, мерно, прижав меня к своей груди так, что я чувствую каждый вдох своими ребрами. Его рука тяжелая, теплая. Не хочется двигаться. Не хочу. Хочу навеки застыть в этой точке вселенной, где нет ни страха, ни войны, ни ненависти, только его запах — дыма, кожи — и ровный, мощный стук его сердца у моего уха.

Эта ночь… Боже. Я никогда… Никогда не думала, что такое возможно. Это было не просто слияние тел. Это было растворение. Каждое его прикосновение прожигало не только кожу, а какие-то глубинные, дремавшие во мне струны. Я не только чувствовала его руки, губы… я чувствовалаего. Вспышки ярости, глубинный холод одиночества, первобытный рык того зверя, что живет в нем. И все это смешивалось с моим страхом, обидой, диким ответным желанием, пока не стало единым вихрем, в котором исчезли и он, и я, и все на свете.

Обессиленная, наполненная до краев чем-то новым и хрупким, я прижимаюсь к нему ближе. И понимаю — просто, тихо, как откровение — я люблю его. Этого дикого, жестокого, раненого мужчину, который сейчас держит меня так бережно, словно я из хрусталя. Сладко и впервые спокойно засыпаю под двойную музыку — стук его сердца и далекий, умиротворенный рык его дракона.

Пока не просыпаюсь от странного щемящего чувства. Не страха. Зова. Который, как далекий колокольчик, бьет где-то там, за стенами комнаты. Звучит в самой глубине моего существа, в том месте, откуда раньше приходила моя странная сила. Он тянет, манит, беспокоит.

Я пытаюсь сопротивляться, прижимаюсь к Раднору, дышу его запахом. Но зов становится навязчивым, невыносимым. Сердце начинает колотиться уже не от любви, а от тревоги.

Нехотя, с чувством глубочайшего предательства по отношению к этому миру покоя, я выскальзываю из его объятий. Он не просыпается, лишь хмурится во сне и протягивает руку на мое место, нащупывая пустоту. Боль режет острее любого ножа.

Я должна вернуться. Сейчас.

Накидываю на себя то, что осталось от вчерашнего наряда. Крадусь к двери, оглядываюсь на него — темный силуэт на светлых простынях.

Открываю дверь — и мир взрывается.

Сильные, грубые руки хватают меня с двух сторон. Ладонь с запахом пота и металла намертво прижимается к моему рту, сдавливая губы, не давая вдохнуть, не то что крикнуть.

Паника, острая и слепая, бьет в виски. Какая же я дура! Какая наивная, безумная дура!

Меня тащат. Я ничего не вижу, только мелькание темных стен, отблески факелов на шлемах. И звуки. Боги, эти звуки. Лязг стали, хриплые крики, глухие удары, влажные хлюпающие звуки, от которых кровь стынет в жилах и превращается в лед. Сквозь щель в пальцах наконец получается разглядеть воинов в темных доспехах, рубящих блестящими мечами без разбора. Слуг в ночных рубашках. Охранников, застигнутых врасплох. Кровь на стенах. Кровь на полу. Бойня. Тихая, стремительная, абсолютная.

Меня швыряют на каменный пол. Удар отдается болью в бедре и локте. Я негромко вскрикиваю, чувствуя, как холод проникает сквозь тончайший шелк.

И над этим холодом и болью возвышается она.

Та самая женщина. Ее прекрасное лицо теперь искажено не просто жестокостью, а каким-то ликующим, злорадным экстазом. В ее глазах пляшут отблески пламени.

— Сестра, — ее голос звучит как скрежет шелка по лезвию. Морщусь, поднимая подбородок. — Ты достойна стоять рядом…

Что она несет… бред… Боже…

— Что ты делаешь? — хрипло вырывается из моей сдавленной груди. — Я не понимаю. Ничего не понимаю.

— Я делаю то, что не успела ты, — она делает легкий, изящный шаг ко мне, заставляя мое тело одеревенеть. — Мы должны взять свое по праву. Наша сила… Она должна править этим миром. Нам должны поклоняться все до единого, а не пленить, насиловать, уничтожать нас. Ты же хотела власти. Хотела другой жизни. Встань со мной, Оливия. Встань, и пусть восторжествует справедливость.

Женщина наклоняется. Ее безумный взгляд впивается в меня.

— Ты правда не помнишь меня?

Качаю головой, пытаясь отползти. Как я могу помнить? Я здесь чужая. Случайная.

— Что ты ждешь от меня? — шепчу, предчувствуя самое ужасное.

— Мне нужна твоя сила. Помоги провести обряд.

— Какой обряд?

Ее губы растягиваются в улыбке, от которой становится физически дурно.

— Тот, что сделает нас бессмертными и могущественными. Вся власть будет сосредоточена в наших руках.

В этот момент в зал вводят Данисса. Его величественная осанка сломана, лицо в крови и синяках, на руках и ногах тяжелые цепи. Он даже не смотрит на меня. Его взгляд, полный ненависти и отчаяния, полностью прикован к женщине. Которая подходит к нему без колебаний. Без слов. Достает длинный тонкий кинжал, похожий на шип. Одно плавное профессиональное движение — и из горла Данисса бьет темный фонтан.

Крик застывает в моем горле. Я с ужасом наблюдаю, как она подставляет под струи крови золотой кубок. Звук хлюпающей, льющейся жидкости заглушает предсмертный хрип.

Меня выворачивает. Я отворачиваюсь, давясь сухими спазмами.

Но это, как оказалось, была лишь прелюдия.

— Теперь ты, — голос женщины снова рядом. Она

— Это будет твоя плата за силу.

Воины вносят носилки. На них лежит мальчик. Не простой мальчик. Судя по телу и скрюченным конечностям, он точно перенес детский церебральный паралич. Недуг, от которого у меня еще на земле при виде таких детей всегда наворачивались слезы. Его умные, живые глаза широко открыты от ужаса. Он не может даже дрожать. Он просто смотрит. Смотрит на меня.

Женщина протягивает мне окровавленный кинжал, силой вкладывая липкую, теплую рукоять в мою ладонь.

— Убей его. И ты обретешь свободу, власть и признание. Сделай это, сестра. Ради всех нас… женщин, чьей силой мужчины пользовались столетиями, стирая нас, ведьм, с лица земли.

Я как завороженная смотрю на клинок, в котором отражается адское пламя и мое лицо, искаженное ужасом от происходящего.

Глава 41

— Нет.

Это слово не звучит, а выжигается огнем в моем сознании. Я ни за что не подниму руку на беззащитного ребенка. Внутри все сжимается в тугой, болезненный узел от отвращения и ужаса, от самой мысли об этом.

Женщина ярко, с безмием в глазах реагирует на мой отказ. Резко вскакивает.

— И где та хваленая ведьма, что убивала без разбору?! — ее крик режет тишину зала, заглушая предсмертные хрипы и лязг оружия вдали.

— Что изменилось? Что?!

Я молчу. Не хочу ей ничего объяснять. Не вижу смысла. Этот мир и так до краев проипитался невинной кровью и некому нет и не будет дела до этого мальчишки. Не кому, кроме меня.

Внутри зреет бескопромисная уверенность, что я не смогу просто уйти. Сила в груди подначивает не сдаваться. Толкает вперед, к этим носилкам. И я понимаю. Прозрачно и ясно. Я не дам ей убить его. Даже если сама поподу под замес, не смогу иначе.

— Неужели тебя мой опыт нечему не учит? — собственный голос звучит глухо, но я слышу в нем чужую, стальную ноту. — Силой не добиться справедливости. Посмотри на меня. В моих руках было столько власти… и где теперь я?

— Ты была одна! — выплевывает она.

Я качаю головой. Слова приходят откуда-то из глубины, будто их знала та, в чьем мире я нахожусь. — Оливия никогда не была одна. И что бы ни сделали с тобой мужчины, войны… нужно обязательно отпустить все это. И просто жить. Обрести семью… детей. Они спасут тебя. Выведут к свету.

Меня оглушает ее гормкий раскатистый смех. Словно звук ломающегося стекла или рвущегося шелка. Он звенит в ушах, вызывая тошноту и панику.

— Детей? Говоришь? — ее пальцы впиваются в ткань ее черного одеяния и резко рвут у пояса. Она обнажает плоский, гладкий живот. А на нем, алым, уродливым шрамом, полосой от пупка вниз, к самому лобку, тянется рубец. Старый, глубокий, безобразный.

— У меня пустое чрево. Пустое! — ее рик переходит в визг. — Ты понимаешь, что это значит? А знаешь, как так вышло? Один из них… насильников… узнал, что я затяжелела. И он… собственноручно выковыривал из меня плод! Только благодаря своей силе я осталась жива! Но обречена на вечное одиночество! Вот что со мной сделали эти мужчины, которые думают, что им можно все! И ради чего? Ради силы, которой они не в праве обладать! Она — наша! По праву рождения! И ты хочешь, чтобы я не использовала ее?! Да если бы не они, я бы, возможно, и смогла бы направить на благое дело… А так… пощады не будет!

Ее глаза, налитые кровью, переходят с меня на мальчика.

— Если не ты… я сама избавлю этот мир еще от ублюдка. Который и человеком-то назвать трудно. Так… ошибка. Урод.

Она наклоняется, поднимая с пола блеястщий кинжал. Ее пальцы с белыми костяшками смыкаются на резной рукояти. Женщина выпрямляется, занося клинок высоко над головой мальчика. Он не просит о пощаде. Не вздрагивает. Его умные, темные глаза смотрят прямо на нее. Смело. Открыто. Принимая.

И внутри меня что-то щелкает.

Не мысль. Не решение. Словно срывается с цепи огромный, дремавший зверь. Только это не зверь. Это — свет. Белый, ослепительный, жгучий. Он вырывается из меня не по желанию, а по острой, режущей необходимости — ЗАЩИТИТЬ.

Удар отбрасывает женщину назад. От неожиданности она вскрикивает, спотыкается, но не падает. Ее собственная сила — черная, вязкая, пахнущая тленом и старой кровью — поднимается навстречу моей. Столкновение ощущается физически: гул в ушах, давление на виски. Свет против тьмы. Жар против леденящего холода.

— Ты… другая! — ее голос пробивается сквозь гул. Она корчится, упираясь, и я чувствую, как ее черная сила усиливает натиск, пытаясь задавить мой свет. — Кто ты?! Почему в тебе… сила Рейны?!

Я ничего не отвечаю. У меня нет слов. Есть только этот белый шквал, бьющий из самой глубины. Я чувствую, как он извергается, капля за каплей сжигая мои собственные резервы. И сквозь этот гул, сквозь вой столкновения энергий, я слышу его. Далекий, яростный, родной рык. Дракон Раднора. Он не здесь. Но он чувствует. И его присутствие, эта невидимая связь, горящая в груди — как якорь. Он помогает мне держаться на ногах, когда силы подходят к нуля, когда ноги подкашиваются, а на лбу выступает пот.

Женщинна тоже слабеет. Капля за каплей ее темная сила иссякает под напором света. Еще немного… Еще чуть-чуть…

И в этот миг что-то тяжелое и тупое обрушивается на мой затылок.

Мир взрывается болью. Белый свет меркнет, сжимаясь до точки и гаснет. Черная сила женщины срывается с удержания и с силой бьет в грудь, вышибая последний воздух. Мои колени подкашиваются. Пол летит навстречу.

И тьма.

Прихожу в себя от леденящего холода и липкой сырости под ладонью. Голова раскалывается, каждый пульс в висках — удар молота. Открываю глаза. Плывет. Все плывет.

Первое, что я вижу — это маленькую, скрюченную руку, лежащую в луже, которая явно не вода. Темная, почти черная в тусклом свете. Кровь.

Мальчик. Он лежит неподвижно. Рядом с ним валяется окровавленный кинжал.

Нет. Нет-нет-нет.

Собрав все силы, сквозь тошноту и боль, я ползу. Каждый сантиметр дается мучительно.

Наконец, я рядом.

Моя дрожащая рука тянется к его худой шее. Ищу пульс. Кожа холодная, влажная. И… там. Слабый, редкий, но есть, трепет жизни под пальцами.

Он жив.

— Жив, — шепчу себе, и это слово дает новую, отчаянную энергию. Я должна помочь. Сейчас. Обнимаю его хрупкое тело, пытаюсь поднять. Он легкий, как перышко, но мои руки не слушаются. Перед глазами все плывет и темнеет. От

Что же делать? Боже, что делать?

Шаги. Тяжелые, быстрые шаги, разносящиеся эхом по окровавленному залу. Я поднимаю голову, и сердце замирает, а потом начинает бится с такой силой, что становиться ощутимо больно.

Раднор.

Он стоит в проеме, залитый утренним светом. Огромный. Темный. Его взгляд скользит по залу, по грудам тел, по лужам крови, по мне… и по мальчику у меня на руках. И в его глазах… я вижу. Вижу шок. Невыносимую боль. Сомнение и тень, быструю, как вспышка, но я успеваю поймать ее. После всего, что было между нами этой ночью… эта тень ранит больнее любого кинжала.

Это не я сделала, — шепчут мои губы, голос срывается в хрип. — Раднор… это не я…

Но я вижу, как его челюсть сжимается. Вижу, как он борется с тем, что видит. И эта горечь, соленая и ядовитая, поднимается к горлу.

— Помоги мне, — вырывается у меня, и это уже не крик. Мольба. Вера. Любовью. — Помоги мне его спасти! Я одна не справляюсь!

Я смотрю на него, держа в руках хрупкую, искалеченную жизнь, понимая что и моя собственная сейчас висит на волоске его решения.

Глава 42

Шаг Раднора в мою сторону кажется вечностью. Когда тень накрывает меня и хрупкое тело в моих руках, я с облегчением выдыхаю. Потому что он не спрашивает. Не сомневается вслух. Его глаза, горящие изнутри, на секунду встречаются с моими. И я вижу в них безграничное доверие.

Он поверил мне.

Мужчина поднимает руку, обращая ко мне ладонь. Между нами в воздухе, тяжелом от запаха смерти, вспыхивает золотистая нить. Которая пульсирует, как живой сосуд. Это сама суть драконьей мощи, отфильтрованная его волей, направленная в меня с хирургической точностью. Он не дает силу — он дает ключ к ней. И доверяет мне этим ключом распорядиться.

И мое тело… мое опустошенное, дрожащее от остатков чужого колдовства и собственного ужаса тело — откликается. Не с жадностью отчаяния, а с глубокой, почти благоговейной признательностью. Сила вливается подобно тёплому, живительному потоку. Смягчается, превращаясь в золотистый, целебный свет. Я чувствую, как трещины в моей душе стягиваются, как уходит леденящая слабость, уступая место сосредоточенной, хрустальной ясности.

Наполняюсь им. Живу им…

Вновь опускаю взгляд на мальчика.

Теперь из моих ладоней исходит не слепящая вспышка, а ровное теплое сияние, которое обволакивает его, проникая сквозь кожу не как вторжение, а как просьба, как напоминание. Закрываю глаза и вижу… чувствую изнутри. Карту разрушений. Нервные пути, завернутые в тупики, словно спутанные провода. Мышцы, усохшиеся до тонких веревочек, прикипевшие к неправильно сросшимся костям. Лёгкие, которые никогда не знали полного вдоха.

Я не ломаю. Я… убеждаю. Светом, теплом, безграничным терпением, точно говорю его телу: Вспомни. Вспомни, как должно быть.

Клетка за клеткой. Нерв за нервом. Это кропотливая работа ювелира, в которой нет места ошибке. Вплетаю жизнь в безжизненное, здоровье — в больное. Под моими пальцами холодная кожа становится теплой, восковая бледность уходит, уступая место здоровому румянцу.

И я так поглощена этим актом творения, что мир за спиной перестает существовать.

Пока не слышу звук.

Хриплый, сдавленный выдох — звук воздуха, выбитого с силой из груди. И глухой удар, от которого содрогается камень под моими коленями. Золотая нить между мной и Раднором болезненно дергается и рвется.

Оборачиваюсь и вижу ее. Ведьму. Ее лицо искажено яростью. Из ладони бьет черная, сгущенная молния. Прямо в грудь Раднору. Ему больно. Слышу, как отчаянно ревет его дракон.

— Иди! — крик разрывает горло, в нём слышится все — отчаяние, мольба, приказ.

Моя рука еще лежит на груди юноши, свет еще рывками, тускло, но стекает в его почти здоровое тело.

Я не могу. Не могу бросить это. Не сейчас, когда так близко. Я должна закончить. ДОЛЖНА.

Смотрю на Раднора.

Боже, дай мне сил.

И в этот миг, на краю отчаяния и сосредоточенности, само собой вырывается слово. Тихое, как выдох, но такое естественное, будто я произносила его всю жизнь:

— Любимый.

Раднор замирает. На его обычно суровом лице что-то меняется. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет больше ни дракона, ни воина, ни пленителя.

Только человек. Узнавший что-то самое важное. И этот немой ответ, это теплое сияние из глубины его души обволакивает меня, как невидимая, как несокрушимая защита. Он дает мне последний, самый важный глоток уверенности. Потом просто кивает. Коротко, решительно. И отпускает нашу связь, разворачиваясь к ведьме, оставляя меня одну доделывать самое важное.

Но без его поддержки силы иссякают слишком стремительно. Каждое восстановленное волокно в теле юноши вытягивает из меня жилы. Слабость накатывает, в глазах темнеет. Я чувствую, как вновь опустошаюсь, становлюсь прозрачной и хрупкой.

Нет. Пожалуйста. Еще чуть-чуть. Ведь под моими ладонями происходит чудо. Лицо мальчика, восковое и осунувшееся, уже обрело здоровый румянец. Его скрюченные, тонкие, как прутики, конечности с тихим хрустом распрямились, обрастая упругими, сильными мышцами, грудь поднялась в глубоком, по-настоящему свободном вздохе. И я вдруг осознанно понимаю, что ошибалась. Передо мной не мальчик. Юноша. Лет восемнадцати, с сильными чертами, унаследованными от отца. Здоровый. Целый.

Он открывает глаза. Темные, как у отца, но только без тени прошлого страдания. Ясные, глубокие.

Получилось…

В этот миг за моей спиной раздается оглушительный рев. Не человеческий. Полный ярости и мощи. Краем глаза вижу Раднора, окруженного десятками воинов. Их слишком много. Целая армия, вызванная ведьмой. Они смыкаются вокруг него.

А у меня больше нет сил. Совсем. Колени подкашиваются. Я чувствую, как падаю, и мир наклоняется.

Но падение не наступает.

Над залом, сметая остатки потолка, возносится гигантская тень. Чешуя, отливающая золотом и бронзой в утреннем свете. Крылья, бьющие по воздуху с грохотом бури. Дракон. Его дракон. Настоящий.

Он одним взмахом лапы раскидывает нападавших. Его пасть с белыми острыми клыками смыкается на фигуре ведьмы. Хруст, короткий отвратительный вопль — и тишина.

А потом огромная, но удивительно аккуратная лапа обхватывает меня и юношу. Когти не царапают, а лишь бережно придерживают. Тепло, исходящее от чешуи, согревает ледяную слабость.

Все.

Тьма накрывает с головой, но на этот раз без страха. Я проваливаюсь в нее спокойно и глубоко, как в объятия. Я знаю. Он не отпустит. Он донесет.

Глава 43

Сознание возвращается медленно. Сначала сквозь пелену сна просачивается тишина.

Открываю глаза. Надо мной простирается не каменный свод с мрачными фресками, а бескрайнее, черное бархатное небо, густо усеянное бриллиантовыми искрами. Звёзды здесь такие яркие и близкие, что кажется, протяни руку и зацепишься за Млечный Путь, тянущийся через весь небосвод туманной серебристой рекой.

Осторожно шевелюсь, разгоняя кровь по телу. Подо мною толстый слой еловых лап, пахнущих смолой и летом, сверху, до самого подбородка, натянут теплый плащ.

Поворачиваю голову. В центре небольшой полянки, окруженной силуэтами деревьев, горит костёр. Огонь тихо и успокаивающе потрескивает, вызывая во мне странные чувства.

Возле огня — две фигуры.

Раднор сидит на корточках и время от времени шевелит угли, вызывая фейерверк искр, взмывающих к звёздам.

Он не смотрит в огонь рассеянно, его взгляд скользит по краю поляны, выхватывая случайное движение тени.

Рядом с ним, пристроившись на сложенном в несколько раз одеяле, сидит юноша. Мальчик, хотя… мальчиком его уже не назовёшь, сидит, обхватив колени руками, укутанный в один из плащей с головой, словно в кокон. Но очертания его плеч под тканью уже не хрупкие, не детские.

Его взгляд прикован к огню, но я вижу, как его пальцы судорожно сжимают ткань плаща. И слишком явно чувствую, что он испытывает сейчас… Он видел, как перерезали горло его отцу. Весь его мир, тесный, болезненный, рухнул в кровавом хаосе. И теперь ему предстоит жить в этом новом, сильном, здоровом теле, дарованном чудом… но жить одному.

С этим грузом. С этой памятью.

Немного погодя, не замечая, что я внимательно наблюдаю за каждым его движением, юноша поворачивает к Раднору голову и тихо спрашивает:

— Где мы?

Голос у мальчика тихий, немного хрипловатый, будто он давно не использовался им для речи.

Раднор отвечает не сразу. Он бросает в огонь еще одну сухую ветку, сосредоточенно рассматривая, как она загорается, и только потом отвечает, не глядя на собеседника.

— Далеко от твоего дома.

— Вы возьмете меня с собой?

— А ты хочешь?

— Не знаю. Мне некуда возвращаться, — пожимает юноша плечами, и мне становится жаль его. В этом мире сложно выжить без семьи. Без поддержки.

— Если некуда возвращаться, придется самому создать то место, которое ты снова назовешь своим домом.

Лицо мальчика чуть светлеет.

— Я редко выходил за пределы дворца. И совсем не разбираюсь в географии. Куда мы направляемся?

— В мой род. Они примут тебя.

Эти слова заставляют моё сердце сделать тихий, но ощутимый прыжок где-то под рёбрами. Я помню обрывки разговоров, его планы, высказанные сквозь зубы еще в поселении, потом в плену. Тогда он говорил об озере. И я даже догадываюсь о его стремлении туда попасть. Он очень хотел избавиться от истинности. А значит, от меня.

Но он передумал…

Приподнимаюсь на локте. Шершавая ткань плаща сползает с моего плеча, и ночной воздух, прохладный и свежий, касается моей кожи мурашками.

Движение мгновенно фиксируется. Раднор поворачивает голову. Его взгляд, отраженный пламенем, мгновенно находит меня в полумраке.

И всё внутри меня замирает.

Потому что в глубине его золотистых глаз, несмотря на глубокую усталость, идущую от дракона, от битвы, от спасения, пробивается что-то новое.

Нежность?

Слишком мягкое слово для такого, как он.

Забота.

Суровая, практичная, но оттого не менее настоящая.

В этот миг мир окончательно переворачивается с ног на голову. Исчезают последние призрачные границы. Я больше не чужая в этом мире, не случайная пленница в теле ведьмы, чью судьбу так отчаянно пытаюсь переиграть.

Я здесь. Я часть этого.

Лес, звёзды, запах дыма, этот мужчина… Это моя новая реальность. И мысль о том, чтобы продолжить путь без него, существовать в этой реальности без его молчаливой поддержки, теперь кажется не просто пугающей, а попросту невозможной. Она отскакивает от разума и разбивается о глухое, твёрдое «нет» где-то в глубине сердца.

Я хочу быть рядом с ним.

Желание помочь и перестать быть обузой заставляет меня подняться. Но едва мои мышцы напрягаются, Раднор уже движется. Бесшумно, как тень, оказываясь рядом. Его широкая, с шершавой ладонью и тонкими шрамами на костяшках рука ложится мне на плечо, даря тепло и опору.

— Ложись обратно, — просит, и его голос, обычно режущий как сталь, сейчас звучит слишком приглушенно, почти ласково. — Тебе нужно отдохнуть и набраться сил.

Мне хочется возразить, но тяжелое тело после пережитого ужаса совсем не слушается, а твердый и теплый взгляд разбивает на мелкие кусочки все мои аргументы. И я сдаюсь, с лёгким вздохом опускаясь обратно, позволяя себе просто наблюдать.

Наблюдать за ним.

За тем, как он, вернувшись к костру, достает тушку зайца. Зверёк уже ободран и выпотрошен, видимо, он сделал это еще до того, как я проснулась.

Берет длинный кинжал.

Его движения точны, почти изящны. Он отделяет мясо от костей тонкими, чистыми срезами, будто проводит хирургическую операцию. Потом ловко нанизывает куски на заострённый, очищенный от коры прут и устанавливает импровизированный вертел над самыми жаркими углями.

Я лежу и смотрю. Смотрю, как огонь играет на его скулах, высвечивает морщины у глаз. Не от возраста, а от постоянного напряжения, от взглядов вдаль, в поисках угрозы. Смотрю на мощные предплечья, на игру мускулов под кожей при каждом движении, вспоминая недавнюю ночь. Одну единственную, но воспоминания о ней блуждают по телу, заворачивая вихри внизу живота, рождая странное, тихое, но невероятно прочное чувство. Счастье. Оно не бурлит, не вырывается наружу стоном или криком. Оно разливается тёплой, густой волной от самой макушки до кончиков пальцев на ногах. Оно в этой безопасности. В этом доверии.

Ужин проходит почти в полной тишине, нарушаемой только треском огня. Раднор снимает с вертела зарумянившееся мясо. Делит его. Самые лучшие, сочные куски он молча протягивает мне и юноше. Тот берёт еду автоматически, жуёт, не глядя, словно не чувствуя вкуса. Я же ем медленно, наслаждаясь простотой и насыщенностью вкуса. Это лучшая еда в моей жизни. Потому что она здесь и сейчас.

Закончив, юноша, не говоря ни слова, заворачивается с головой в плащ, отворачиваясь к темному стволу дерева и замирает, сливаясь с тенью.

Раднор гасит часть костра, разгребая угли, оставляя только тлеющую сердцевину, которая будет согревать нас до утра. Подходит ко мне. Не спрашивает, не ищет разрешения, а просто ложится рядом, уверенно и бережно

Под стук его сердца, под мерный ритм его дыхания я погружаюсь в сон.

Глава 44

Глубокой ночью, когда сама природа будто затаила дыхание, со мной начинают происходить странные вещи.

Сначала исчезает тело.

Не в смысле онемения или сонного паралича. Я буквально перестаю его ощущать как что-то свое, цельное и подвластное. Оно растворяется. Становится невесомым, прозрачным и чужеродным. Разум отчаянно посылает сигналы: вот здесь должна быть твердость еловых лап, впивающихся в бок, вот здесь тяжесть его руки на моей талии, теплый и надежный якорь, вот здесь исходящее от его спины тепло, надежный щит от ночной прохлады. Но в ответ ничего. Абсолютная сенсорная пустота.

Я оказываюсь запертой в черной, безвоздушной тюрьме собственного сознания. Здесь нет верха, низа, границ. Только я и нарастающая, леденящая паника. Она не бьёт волной. Она просачивается как яд, заполняя каждую щель в мыслях. Мои собственные идеи, обрывки воспоминаний о прошедшем дне, образ Раднора — всё это мечется в темноте, как стая испуганных птиц. «Раднор!» — кричит из последних сил какая-то часть меня. Но горло, губы, диафрагма — всё это призрачно. Я парализована не физически, а словно заточена в центре того, что должно было быть «мной».

А потом наступает разрыв.

Это не боль в привычном понимании. Это ощущение, будто сама сердцевина моего существа, та невидимая нить, что связывает душу с плотью, натягивается до предела и рвется. Что-то живое и неотъемлемое внутри меня надламывается с тихим, внутренним хрустом. Точно невидимые когти впиваются в самую ткань моего «я» и начинают медленно, с невозмутимой жестокостью растягивать её в разные стороны. Боль острая, раздирающая, лишенная локализации. Она заполняет собой всю пустоту, становясь единственным центром моей вселенной. Я бы закричала, завизжала от этого первобытного ужаса, но не могу издать ни звука. Я всего лишь безголосый свидетель собственного распада.

Мамочки!

И в тот миг, когда кажется, что сознание вот-вот расплывется в этом вихре, черная пустота перед внутренним взором вспыхивает.

Не светом, а образами.

Четкими, яркими, насыщенными до болезненности. Это не грезы. Это воспоминания. Но не мои.

Я вижу себя. Но это не я.

Это — Оливия. Та самая. Настоящая. И она показывает мне себя без прикрас.

Вот она стоит на широком каменном балконе башни, парящем над спящим городом или тёмным лесом, — не понять. Ночь теплая, звездная, воздух густой и неподвижный. Всё пространство балкона — живая стена из вьющихся ночных цветов, темно-фиолетовых, почти черных. Их тяжелый, пьянящий, слегка удушливый аромат висит в воздухе. Его можно почти ощутить на языке.

На ней платье — шедевр портного и орудие устрашения. Черный бархат, поглощающий свет, так что силуэт сливается с ночью, и только бледное лицо и руки выступают из мрака. Платье ниспадает строгими, царственными складками, скрывая каждую линию тела, каждый намек на женственность. Оно — доспехи. Ее волосы, отливающие синевой воронова крыла, убраны в невероятно сложную прическу, где каждая прядь подчинена порядку, переплетена с жемчужными нитями, холодными и мертвыми, как слезы.

Она идеальна. Безупречна. И абсолютно безжизненна, будто изваяние. Она смотрит в ночь. В ее глазах, даже в полумраке, видна не тяжесть, а груз. Груз принятых решений, отданных приказов, оборванных жизней. Это взгляд не мечтательницы, а тактика просчитывающего следующий ход на гигантской шахматной доске, где фигуры — это люди. В этом взгляде нет сомнений. Только холодная, выверенная до миллиметра воля.

Ее воля. Резкая смена декораций, от которых у меня внутри всё сжимается. Темная, душная от роскоши спальня. Воздух пахнет дорогими благовониями, потом и сексом.

Оливия.

Обнаженная, совершенная в своей физической форме, как античная богиня, страстно восседает на мужчине. Ее тело выгнуто в неестественно чувственной арке. Это не соитие. Это ритуал. Демонстрация власти через самое примитивное.

Ее движения отточены и безжалостны. В них нет и тени нежности, только хищная, животная целесообразность. Она насаживается на него с силой, ее пальцы не ласкают, а впиваются в его плечи, оставляя на коже багровые полумесяцы от ногтей. Ее голова запрокинута, на пухлых губах застывает стон наслаждения, оскал — торжествующий, жадный, потребляющий. Мужчина под ней стонет, его тело напряжено до предела, мышцы выпирают буграми.

— Любимая… — вырывается у него хриплый, разбитый шепот. И я не просто вижу — ячувствую его извержение внутри нее, этот жаркий, влажный спазм.

В ответ издаёт громкий, пронзительный стон, полный удовольствия и триумфа. И не прекращает двигаться, выжимая из него последние капли, утверждая свою власть над самой его плотью, над его слабостью. Это не близость. Это подчинение. И снова все меняется.

Тишина. Тот же будуар, но теперь освещенный мягким, тусклым светом ночника. Они лежат в постели, сплетенные в спокойных ленивых объятиях. Она прижимается щекой к его груди, ее рука лежит на его животе, а пальцы слегка шевелятся, будто перебирая невидимые нити.

И на ее лице… нет и тени той хищницы, там нежность, подлинная, хрупкая, почти девичья. Она смотрит на спящего мужчину сквозь полуопущенные ресницы, и в ее глазах светится то самое чувство, от которого сжимается и ноет даже самое черствое сердце. Любовь. В этот миг она не Ведьма, не Повелительница. Она просто женщина. Уставшая, ранимая, нашедшая пристанище. Этот контраст пугает больше, чем ее жестокость. Резкий, режущий скачок. Величественный тронный зал, залитый холодным светом, льющимся с высоких витражей. Она стоит у подножия трона из черного полированного дерева. На троне — он. Тот самый мужчина. А рядом, прильнув к его руке, — другая. Юная, прелестная, с глазами, полными слез и животного ужаса.

В глазах Оливии не вспыхивает ярость, не бушует ревность. Там штиль. Абсолютный, леденящий ноль. Пустота более страшная, чем любая ярость. И из этой пустоты рождается действие, чистое и безэмоциональное, как работа механизма.

Она делает один шаг вперед. Ее рука, изящная, с тонкими пальцами, взмывает вверх и вонзается в его грудь. Не с размаха, а с ужасающей, противоестественной точностью. Раздается отвратительно влажный звук рвущихся тканей. Приглушенный хруст. И

Она медленно поднимает его, подносит почти к самому лицу трепещущей девушки. Смотрит, как та замирает, как глаза ее расширяются, наполняясь немым криком, как ее лицо искажается маской чистого, нечеловеческого ужаса. И на губах Оливии появляется легкая, почти задумчивая гримаса удовлетворения. Как у мастера, закончившего сложную, грязную, но необходимую работу. И она снова одна. В своей личной опочивальне, перед огромным овальным зеркалом в массивной золоченой раме. Теперь на ней платье цвета только что пролитой крови — ярко-алое, кричащее.

Она невероятно, пугающе красива. Это красота отточенного клинка, ядовитого цветка, падающей звезды — ослепительная и смертоносная. Каждая ее линия безупречна. Но вот взгляд, отраженный в зеркале… пуст… холоден и бездонен, как вселенская пустота. В нем нет ничего: ни любви, ни ненависти, ни тоски, ни триумфа. Только всепоглощающая завершенность. Это взгляд того, кто пересек все возможные границы и остался по ту сторону. В одиночестве, ради которого и были принесены все жертвы.

Как вдруг ее отражение в зеркале оживает. Она медленно, очень медленно поворачивает голову. Словно поворачивает голову в реальности и смотрит не на свое отражение, а сквозь него, сквозь стекло, сквозь время, сквозь слои чужого сознания.

Прямо на меня. На Олесю.

Ее алые, как само платье, губы медленно, почти томно изгибаются. Это не улыбка. Это оскал, тонкий, безжалостный, наполненный тихой, леденящей насмешкой и бесконечным презрением.

Ее голос раздаётся у меня в голове. Из самых глубин, из тех уголков мозга, что не принадлежат мне. Четкий, звонкий, металлический. Каждое слово точно удар отточенного лезвия по хрустальному бокалу:

— Достаточно…

Пауза. Её взгляд, пронзительный и всевидящий, прожигает насквозь.

— Хватит. Нагостилась, — она делает легкую, презрительную гримасу, будто вспоминая что-то мерзкое. — Какая же ты слабая. Никчемная.

Оливия наклоняет голову, изучающе, словно рассматривает редкое, но бесполезное насекомое под стеклом.

— Я пришла за своим, — произносит она с окончательной, не терпящей возражений простотой. И в этих последних словах звучит не угроза, а констатация неотвратимого факта.

Глава 45

Её тело, прижатое к моей груди, единственное, что сейчас важно и значимо в этом перевернувшемся мире. Ее ровное глубокое дыхание доверчиво смешивается с моим, а тепло, идущее, кажется, от ее сердца, прогоняет ночной холод, пробивающийся сквозь шкуры и плащи. Я засыпаю, уткнувшись лицом в её волосы, в этом странном состоянии между изнеможением после полета и безмятежностью, которую я не знал, кажется, никогда. Дракон внутри, обычно неугомонный и бдительный, удовлетворенно урчит и сидит спокойно, обвившись вокруг самого ее существа в моем сознании, как вокруг драгоценного клада.

Именно его вой будит меня. Не настороженный рык, а протяжный, яростный, полный животного ужаса вопль, который вырывается из самых глубин и разрывает мой сон на клочья.

Я вскакиваю так резко, что голова кружится, а рука уже тянется к мечу, которого нет у пояса. Тело напряжено, глаза, привыкшие мгновенно сканировать темноту, выхватывают знакомые очертания: тлеющие угли костра, тёмный силуэт мальчика, прикорнувшего у корней дуба, звезды над головой. Все тихо. Слишком тихо. Пока мой взгляд не падает на нее.

И мир рушится.

Она лежит там, где я оставил ее, на грубой подстилке из лапника. Но это уже не она. Это ее призрак.

Наклоняюсь к ней. Ее кожа, еще недавно такая живая, теплая, отливающая персиковым светом от пламени, теперь бледна, как лунный камень. И она… словно просвечивает. Сквозь нее угадываются очертания веток, темная ткань плаща. Не полностью, нет. Точно ее плоть превратилась в тончайший, безупречно белый шелк, натянутый на каркас из света. Контуры тела дрожат, колеблются, как мираж в пустыне. Я замираю, не веря глазам. Это какое-то колдовство? Чёрное, подлое, воровское колдовство, которое крадет ее у меня прямо на глазах?

— Что происходит? — мой собственный голос звучит чужим, хриплым от сна и леденящего страха. Это не вопрос. Это отрицание. Нет, этого не может быть. Не после всего. Не сейчас.

Падаю перед ней на колени. Мои руки, грубые и неуклюжие от ужаса, тянутся к ее лицу. Кончики пальцев касаются щеки. Ощущение странное, обманчивое. Кожа есть. Я чувствую ее гладкость, но в ней нет плотности, нет той живой упругости жизни. Она как пепел, как шепот. Кажется, еще мгновение и мои пальцы проскользнут сквозь нее, не встретив сопротивления.

Паника, острая и слепая, сжимает горло. Но за долгие годы битв и потерь тело научилось действовать, пока разум отказывается принимать реальность. Я резко оборачиваюсь к мальчишке. Тот уже на ногах. Его широко раскрытые глаза отражают и страх, и отблеск того странного света, что теперь исходит от нее.

— Держись! — рычу. Объяснять некогда.

Больше я не думаю. Озеро. Туда я вел ее изначально, чтобы избавить себя от уз истинности. А теперь это единственная надежда. Единственное место в этом проклятом мире, которое может спасти ее. Где до сих пор течет древняя, чистая сила богов.

Внутри все переворачивается. Знакомое мучительное давление в висках, хруст ломающихся и растущих костей, жар, разливающийся по жилам, будто в них влили расплавленный металл. Мир сужается, затем расширяется, обретая новые масштабы. Звуки приглушаются и обостряются одновременно. И вот я уже не человек на коленях. Я зверь, чье огромное сердце колотится в грудине с такой силой, что, кажется, вот-вот разорвет чешую. Весь мой мир теперь — это хрупкое, ускользающее существо у меня в лапах.

Я бережно, с бесконечной, почти молитвенной осторожностью, на какую только способны мои огромные, когтистые лапы, поднимаю ее. Как святыню. Как последний вздох. Прижимаю ее едва осязаемое тело к той части груди, где бьется мое сердце — огромное, гулкое, драконье. Я пытаюсь своим жаром, своей грубой, животной силой, самой сутью того, что я есть, удержать ее здесь. В этом мире. Со мной.

И лечу.

Так, как никогда не летал. Рву воздух, не жалея крыльев. Ветер бьет в лицо, свистит в ушах, но я не слышу его. Я слышу только вой. Вой дракона внутри меня. Он больше не сдерживается. Ревет раненым зверем, потерявшим половину себя. Это горечь, ярость, отчаяние, слитые в один протяжный, раздирающий душу звук, который вырывается из моей глотки и теряется в ночном небе. Он уже чувствует. Он чувствует, как та самая золотистая, теплая нить, что сплелась между нами той ночью, истончается. Она становится паутинкой, холодной и хрупкой. Вот-вот порвется. И с ее обрывом в моей душе наступит тишина. Навсегда.

Мысль о том,

Я же все для себя решил. Решил не сегодня ночью и даже не тогда, в зале, когда увидел ее с окровавленным мальчишкой на руках. Это решение зрело как болезнь или исцеление, с самого первого дня, когда ведьма в ее глазах начала давать трещины, обнажая что-то иное. Ненависть? Она умерла. Растворилась где-то между ее первым смелым взглядом, брошенным мне в лицо, и ее тихим шепотом «любимый» в кромешном аду. Я видел не ту Оливию, чье имя заставляло трепетать целые народы. Я виделее. Настоящую. Ту, что смущалась, пряча улыбку. Ту, что отчаянно пыталась танцевать под взглядами толпы. Ту, что, стиснув зубы, лечила мальчика, отдавая ему последние силы. Нежную. Добрую. Смелую до безрассудства. Страстную и отдающую себя без остатка, без оглядки, с какой-то дикой, первозданной щедростью.

Ее поступки, сама ее сущность — все подчеркивало то, что о ней говорили.

Она — возлюбленная. Моя истинная. Не по велению крови, не по принуждению древних пророчеств или договоров. А по выбору. По тому молчаливому, неотвратимому решению, которое созрело в самом сердце, что, как я думал, давно окаменело от предательств и битв. И я сделаю все. ВСЕ, что в силах дракона и человека. Все, на что способна душа. Чтобы сберечь ее.

Вот оно.

Озеро появляется внизу как сон, как мираж. В кромешной тьме глухой ночи оно кажется нереальным. Не отражает звезды, а блестит собственным, холодным, серебристым светом, словно огромная лужа жидкого лунного камня, пролившегося между холмов. От него веет силой. Не колдовской, липкой, пахнущей кровью и тленом. Это древняя, девственная, чистая мощь. Сила самой земли, воды, жизни до того, как ее испачкали войны. Она пульсирует в воздухе, и дракон внутри затихает, прислушиваясь к чистой магии.

Я приземляюсь на узкую полоску берега. Мое могучее тело сносит прибрежный тростник. Песок взлетает фонтаном. На мгновение я выпускаю парнишку из поля зрения. Теперь ему придется справляться самому. Весь мой мир, вся вселенная теперь умещается в пространстве между моими лапами и этой таинственной водой.

Уже человеком забегаю в озеро. Вода ласково обнимает мои ноги. Она… теплая, пульсирует, словно живой организм. И в этом прикосновении нет угрозы, только искреннее, безмолвное обещание. Дрожащими от нетерпения и страха руками опускаю ее тело на водную гладь. Ожидая. Молясь без слов.

Ничего не происходит.

Она просто лежит на воде, как лежала бы на той же подстилке. Ее призрачный силуэт слегка колышется на едва заметной зыби. Ни вспышек ослепительного света, ни чудесного исцеления на глазах. Только тихое, равнодушное сияние озера и ее все более прозрачное, ускользающее тело.

Связь, последняя тончайшая нить, натянута до предела. Я почти не чувствую её.

Проходит минута. Она тянется вечностью. Я замер, не дышу, боясь шелохнуться. Ещё минута. Ничего. Только образ ее становится все призрачней. Контуры любимого лица теряют четкость, расплываются.

Неужели… это конец? После битвы? После исцеления? После той ночи, что перевернула все? После того как я только нашел то, ради чего стоит дышать?

Тогда во мне ломается последняя преграда. Не драконья ярость и не воинская стойкость. Ломается Раднор-человек. Тот самый, что десятилетиями прятался за маской безжалостного работорговца, зараженного гневом и холодным расчётом. И все, что остается, — голая, беззащитная, невыносимая боль.

Я поднимаю свою голову к небу, где уже нет ни звезд, ни луны, только черный, безжалостный бархат. И начинаю кричать. Мой голос, звериный и человеческий одновременно, вырывается из самых глубин души, хриплый, разбитый, наполненный такой болью и отчаянием, что, кажется, сама ночь содрогается.

— ВЕРНИТЕ ЕЕ! — рев катится по воде, отражаясь от дальних холмов. — Слышите?! Древние духи этого места! Боги, что спали здесь до рождения людей! Силы, что старше драконов! СПАСИТЕ ЕЕ, — не приказываю. Не требую. Я умоляю. Впервые в своей долгой жестокой жизни я падаю ниц, в самом сердце отчаянно взывая.

— Верните ее мне! — голос превращается в надрывный вопль. — Я не могу… Не могу без нее! — слова вылетают кровавыми пузырями, я чувствую, как рвутся связки в моей глотке, но не могу остановиться. Это последнее, что я могу сделать. — ЗАБЕРИТЕ МОЮ! Заберите мою жизнь! Мою силу! Моего дракона! Всё, что у меня есть! Все годы, всю ярость, всю власть! Только оставьте ее живой! Оставьте ее… мне. Пожалуйста…

Последнее слово произношу подавленным, разбитым шепотом, до краев переполненным беспомощной мольбой. Опускаю голову, почти касаясь воды. Мое тело бессильно дрожит. Я не отвожу взгляда от ее светящегося призрака, готовый в ту же секунду, в то же мгновение отдать все, что составляет мое существо. Лишь бы этот последний, угасающий свет в моих руках не растворился в холодном сиянии озера навсегда.

Глава 46

Звенящая тишина после моего крика давит на уши тяжелее грохота битвы. Я замираю, слушая, как эхо моего отчаяния насмешливо отражается от далеких холмов и возвращается ко мне пустотой. Ничего. Только холодное, равнодушное сияние озера и ее тело, становящееся все более прозрачным в моих руках. Кажется, я уже различаю узоры отражающихся в воде звезд сквозь ее грудь. Внутри что-то рвется с тихим внутренним щелчком — это так гаснет последняя искра надежды.

И тогда вода отвечает.

Не всплеском, а медленным, величавым движением самой своей сути. Серебристая гладь подо мной перестает быть плоской. Она вздымается, словно грудь просыпающегося гиганта, и обволакивает нас — мягко, но с неотвратимостью падающего камня. Вода не обрушивается. Она принимает. Закручивает в теплом, пульсирующем вихре из света и пены. Последнее, что я вижу, прежде чем светящаяся глубина поглощает нас с головой, — это широко раскрытые, полные немого ужаса глаза мальчишки на берегу.

Погружение проходит беззвучно, без давления. Дышать не нужно, будто сама вода стала воздухом. И я падаю. Не вниз, а сквозь. Сквозь слои чего-то вязкого и древнего. Не воды, а самого времени, самой памяти.

Первая вспышка бьет по сознанию как удар бича. Обостряя все чувства разом.

В нос ударяет запах. Аромат пыльцы полевых цветов, нагретой солнцем травы, сладковатый запах юной, чистой кожи. Восторг. Невинность.

Я вижу ее. Не Оливию. Девушку. Существо из света и доверия. Она безмятежно сидит на лугу. Ее тонкие пальцы касаются лепестков синего василька. Ее лицо…

Ее немедленно хочется поместить под стеклянный колпак и охранять от малейшего дуновения. В ее улыбке, обращенной к пролетающей бабочке, такая уязвимость, что у меня, дракона, привыкшего к крови и железу, ноет глубоко в груди.

Запахи начинают меняться.

Тонко. Исподволь.

Пот, прогорклое масло ламп, металлический привкус страха в воздухе.

Пахнет несвободой.

Картинка дергается. И девушка в темной каменной комнате тоже дергается, пытаясь сбросить с себя кандалы, до мяса раздирающие ее запястья и лодыжки. В глазах все еще теплится свет, но уже тусклый, с терпкой разъедающей каплей недоумения и боли. «За что?» — словно спрашивают они.

И эти слова режут острее клинка.

Это не происходит быстро. Это медленная, изощренная пытка. Сотня лет ее унижений, запертой в четырех стенах. Когда тебя учат, что твое тело, твои мысли, сама твоя душа — ничто, собственность, игрушка, сосуд для силы.

Кровь. Медь. Соль. Что-то теплое и ужасно живое. Боль. Отчаяние.

Видения ускоряются, становясь мрачнее, невыносимее. Я не просто вижу. Я чувствую. Чувствую прикосновения грубых, чужих рук, которые не ласкают, а ломают. Слышу ее сдавленные рыдания, которые со временем затихают, превращаясь в беззвучную дрожь. Вижу, как свет в ее глазах постепенно гаснет и замерзает. Слой за слоем. Каждая новая жестокость, каждое предательство — новый лед, намерзающий на поверхности хрустального озера. Боль превращается в равнодушие. Страх — в молчаливую, копившуюся годами ярость. Я вижу, как из невинного цветка в ее душе пробивается первый ядовитый шип. Это не выбор. Это реакция. Единственный способ выжить. Стать опаснее тех, кто мучает.

Дым, сера, зола. Победа. Месть.

И вот я уже в кромешном аду, сотканном из ее триумфа. Каменный склеп, освещенный факелами, бросающими пляшущие уродливые тени. Воздух — густой от смрада паленой плоти, крови и… ее экстаза. Она стоит посреди бойни. Ее когда-то белое платье теперь багровый лоскут. В одной руке длинный, тонкий, словно игла, кинжал. В другой… В другой она держит то, что когда-то было человеком. Кожу. Аккуратно снятую, словно перчатка. На ее лице нет безумия. Есть ясность. Холодная, леденящая, абсолютная ясность. Агония того, кто хрипит у ее ног, для нее музыка возмездия. И в этот миг, купаясь в багровом свете и хрипах, она поворачивает голову.

Ее глаза встречаются с моими. Сквозь годы, сквозь иллюзию, сквозь саму ткань этого кошмарного воспоминания. И она улыбается. Это не человеческая улыбка. Это оскал волчицы, наконец вцепившейся в горло тому, кто много лет гнал ее по снегу.

— Что, Раднор… удивлен? — ее голос разрезает гулкую тишину моего сознания. Он звучит прямо в голове, заглушая предсмертные хрипы. — Ты и тебе подобные, гордые только потому, что у вас есть член между ног, думали, что обыграли меня? Что сломали? Перекроили под себя? — она делает шаг вперед, ее босые ноги хлюпают по кровавой жиже. — Нет! — она протягивает слово, и в нем слышится вековая, выстраданная ненависть. — Все только начинается. Полюбил ее… мою милую, слабую, наивную оболочку? Она твое проклятье. И мое возрождение. Остался последний штрих… — она проводит окровавленным пальцем по воздуху, словно выписывая руну. — И я верну себе ВСЕ силы, украденные вами, мужчинами. Верну и приумножу. И стану той, кто сотрет ваш гордый вонючий род с лица этого мира. Оставлю лишь жалких, послушных рабов, которые будут ползать у ног своих истинных повелительниц.

Ярость, горячая и слепая, прорывает оцепенение. Я пытаюсь двинуться вперед, вырваться из роли беспомощного зрителя.

— Что ты с ней сделала? — мой немой вопрос звучит в пространстве между нами, наполненном свистом и хлюпаньем.

Ее улыбка становится шире, откровеннее, обнажая идеальные острые зубы.

— Вернула свое. И отняла у нее… самую малость. Ее силу. О, ты не представляешь, Раднор, насколько она уникальна. Такая чистая… такая чуждая всей этой грязи. Как родниковая вода в помойной яме.

— Кто она? — вырывается у меня, и голос звучит хрипло, даже в этом ментальном пространстве.

Ведьма закатывает глаза с преувеличенным, театральным презрением.

— Ты до сих пор не понял? Конечно же… Куда вам, великим мужам, которые кичатся мускулами и мечами, но слепы, как кроты. Она не отсюда. Я пожертвовала своим телом, своим проклятым именем, всей своей горькой историей… чтобы призвать потерянную душу. Ее душу. Заблудившуюся. Особенную. Способную вобрать в себя свет, жизнь, исцеление… стать идеальным, живым сосудом. Сосудом, который наполнится силой. Моей силой, которую я в него волью. И мне вернется утраченное. Мое совершенство. Моя мощь. Моя… цель.

Ледяная рука сжимает мое горло, хотя физически я точно знаю — ее нет.

— Она выживет? — хриплю, силясь снять с себя давление.

Но ведьма лишь победоносно скалится и смотрит на меня как на упрямого, глупого ребенка.

— Зачем? — ее голос становится тише, но оттого только страшнее. — Зачем мне это нужно? Она помеха. Когда моя цель — стать целой, сильной, настоящей. Ее предназначение — быть удобрением для моей силы. И она свое выполнила.

— У тебя ничего не получится, — шиплю, цепляясь за последнюю соломинку. — Я не допущу. Я разорву тебя на клочки, даже если это последнее, что я сделаю.

— Уже допустил, — парирует она со спокойной, убийственной уверенностью. Легкое, насмешливое движение ее руки, и пространство вокруг нас дрожит.

— Она не вернется к тебе. Она растворится как дым от костра. Как слезы, высохшие на ее щеках. А я… я проснусь в ее теле. Окрепшем, напитанном ее чужеродной силой. И начну сначала. С чистого листа. Но уже со знанием. И мощным мечом.

Больше терпеть это я не могу. Звериный рев, смесь ярости, боли и отчаяния, вырывается из меня. Я делаю шаг к ней, настоящий, физический шаг в этом бредовом видении, готовый вцепиться ей в глотку, раздавить, уничтожить.

— НЕТ!

Но она лишь смеется. Коротко, звонко, как треск льда. И небрежным, почти невесомым движением ладони отбрасывает назад.

Это не удар. Это растворение реальности. Мое сознание, мое «я», отрывается от этой сцены. Я лечу в темноту, которая уже не теплая и сияющая. Она черная. Холодная. Давящая.

И вода возвращается. Настоящая. Ледяная. Соленая. Безжалостная вода. Она хлещет в легкие, обжигая их изнутри ледяным огнем. Я захлебываюсь, барахтаюсь, дракон во мне бьется в панической агонии. Но мы не плывем. Мы камнем идем ко дну. Тьма

И эта мысль страшнее самой смерти.

Глава 47

Тьма. Давление. Лед в легких, превращающий каждый инстинктивный спазм в пытку. Дракон во мне бьется, как птица в клетке из собственных ребер, но его мощь бесполезна здесь, в этой бездне, где нет ни верха, ни низа, только бесконечное падение в холодную пустоту.

Но есть кое-что еще. Что-то глубже инстинкта выживания. Глубже ярости дракона.

Есть боль.

Не физическая. Та лишь далекий фон. Это боль от пустоты в руках, которая страшнее любой раны. Это всепоглощающее знание: она уходит. Окончательно. Ее сущность, тот самый свет, что успел отогреть мое черствое, беспощадное сердце, растворяется в черной воде прошлого ее двойника. Ведьма победила. Она стирает мою Оливию, как стирают рисунок мелом с доски.

— НЕТ! — мысленно сопротивляюсь. Хотя это даже не мысль. Это взрыв. Взрыв из самой сердцевины моей души, где уже нет грани между человеком и зверем. Есть только существо, отказавшееся принимать этот приговор.

Я перестаю бороться с водой. Перестаю пытаться плыть. Я концентрируюсь на пустоте. На том призрачном, угасающем ощущении, что осталось от нее. На ее запахе. Не крови и колдовства, а солнца, испуга и той странной, сладкой пыли. На ее беззвучном крике, который я слышу даже сквозь толщу времени и воды.

И я начинаю звать.

Не голосом. Всей своей сутью. Каждой клеткой, впитавшей ее прикосновения. Каждой искрой драконьего огня, который горел и продолжает гореть для нее ярче. Каждым моментом в памяти: ее смелый взгляд в зале пиров, ее слезы на моей коже, ее шепот «любимый», прозвучавший посреди ада.

— ВЕРНИСЬ! — несется мой зов в небытие. Это не просьба к богам. Это приказ вселенной. Приказ, подкрепленный всей яростью дракона и всей отчаянной нежностью человека.

— ТЫ МОЯ! ТЫ — МОЯ ИСТИННАЯ! И Я НЕ ОТПУЩУ! НИКАКОЕ ПРОШЛОЕ, НИКАКАЯ ВЕДЬМА НЕ ЗАБЕРУТ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! ВЕРНИСЬ КО МНЕ!

Вода вокруг меня начинает меняться. Холод отступает. Ледяное давление сменяется… пульсацией. Глухой, мощной, как удар сердца самой планеты. И в этой пульсации появляется ритм. Ритм битвы.

Я больше не ощущаю себя в безликой пучине. Я внутри схватки. Не физической. Духовной. Высшей…

Перед моим внутренним взором, в черноте, вспыхивают два огня.

Один ядовито-фиолетовый, колючий, сплетенный из шипов ненависти и сгустков старой крови. Это она. Ведьма. Ее форма колеблется, но сила ее слишком чудовищна. Она как кромешная тьма, высасывающая свет.

А второй… Второй огонь слабый. Очень. Он похож на дрожащее на сквозняке пламя свечи. Почти белый, с золотыми искорками. Который не атакует. А лишь отчаянно держится. Фиолетовые щупальца безжалостно сжимаются, всеми силами пытаясь навсегда погасить этот хрупкий свет, чтобы занять его место.

Ярость кипит во мне, обжигает, но я вдруг понимаю, что грубая сила тут ничего не решает. Можно разбить сосуд, но не спасти то, что внутри.

И тогда я делаю то, чего не делал никогда. Я открываюсь. Не для атаки. Для связи.

Я направляю к тому слабому, дрожащему огоньку не свою мощь, не драконий огонь. Я направляю… себя. Тот огонь, что она разожгла во мне. Память о ее доверии, когда она положила свою жизнь мне в руки. Ее смех, которого я почти не слышал. Ее усталость, с которой она уснула у меня на груди. Я посылаю ей не силу, а причину этой силы. Я посылаю ей якорь и всю свою любовь.

— Я здесь, — шепчу без слов. — Держись. Держись за меня. Ты не одна. Ты никогда больше не будешь одна. Я обещаю. Я найду тебя в любой тьме. Ты моя. А я твой. ПОЧУВСТВУЙ ЭТО!

Золотистый огонек дрогнул. И кажется, на миг, но он становится чуть ярче.

Ведьма чувствует вмешательство. Ее фиолетовая масса направляется на меня.

— Убирайся! Это не твоя битва! Ее сила МОЯ! Ее тело — МОЙ ТРОФЕЙ!

Воля обрушивается на меня. Не физическим ударом, а попыткой выжечь саму мою решимость, отравить память, показать мне все мои собственные грехи и слабости. Она показывает мне лица женщин, которые гибли под моим невольничьим кнутом. И тех, кого я не спас на полях сражений, считая свою шкуру выше и ценнее других. Мое холодное одиночество и неоправданную жестокость ко многим людям, в том числе и к ней.

— Ты разрушитель. Ты несешь только смерть. Что ты можешь дать ей, кроме новой боли? Отпусти. Это милосердие.

Боль от правды режет сильнее ножа. Она права. Наш мир не способен принять тот свет, что носит в себе эта удивительная девушка. Бесконечные распри, безнаказанность и власть — все это уничтожит ее суть. Отравит ее душу, сделав ее такой же озлобленной на весь мир ведьмой.

На миг моя воля дрогнула.

Я трясу головой, смахивая с себя чужое воздействие… но темные, тяжелые мысли все глубже проникают в мою кровь… превращая ее в лаву из сомнений и горечи.

Пока меня снова не спасает ее огонек. Слабый, еле видимый, полностью укутанный фиолетовым маревом. И я начинаю вспоминать не свои поражения, а ее победы. Как она, дрожа от страха, защищала того мальчишку на берегу озера, как спасла мою бывшую невесту, зная, что в первую очередь подумают на нее, обвинят ее… но не отступила и пошла до конца. С самой первой встречи она поражала своей внутренней силой, что даже я… закаленный в боях воин, падал перед ней на колени.

— Ты ошибаешься, — мой ответ ведьме звучит тихо, но в нем вся крепость стали, — говоря о том, что мне нечего ей дать взамен. Я дам ей самое дорогое, что у меня есть, — свою жизнь. Всего себя. Своего дракона. Этого хватит, чтобы выстоять против любой твоей тьмы.

Я не атакую ведьму. Я обхватываю своим сознанием тот золотой огонек. Не как захватчик. Как щит. Как крепостные стены. Становлюсь между ней и темной волей. Принимаю ее агонию, ее страх, ее истощение на себя. Дракон во мне ревет, разделяя со мной усилия удержать, согреть, сохранить.

— Не смотри на нее, — кричу своей истинной, стараясь заглянуть ей в самое сердце. — Смотри на меня. Чувствуй меня. Я здесь. Я с тобой. И я никуда не уйду. Возвращайся. Просто… вернись.

И происходит невозможное. Не взрыв, а скорее тихое преображение. Золотой огонек

Ведьма пронзительно вскрикивает.

— Что… что это? Что ты делаешь?! Это не сила! Это… это слабость!

— Нет, — звучит в пространстве голос моей Оливии. Он доносится не до ушей, а до самой сути. — Это сильнее тебя. Ты строила свою мощь на ненависти к тому, что тебя сломало. А он… он предлагает мне силу, чтобы быть целой, несмотря ни на что. Чтобы жить. А не только мстить.

Золотой свет усиливается. Он не жжет, не рвёт. Он напоминает. Напоминает ведьме о том, кем она была до того, как ее сломали. На миг в ядовитом фиолетовом пламени мелькает отблеск чего-то чистого, потерянного. И в этом мелькании вся суть ведьмы, вся ее невыносимая, вековая боль.

Больше ведьма не издает звуков. Ее форма колеблется, расползается. Не потому, что ее побеждают силой. Потому что ее основа дает трещину.

— Я… не могу… — доносится последний, сбитый шепот. И фиолетовый свет рассеивается как туман на утреннем солнце. Он не исчезает бесследно. Он уходит. Возвращается в ту бездну прошлого, откуда пришел, унося с собой свою боль, свою ярость, свое проклятие.

Остается только золотой огонек, который все еще слаб, но точно стабилен. Он горит ровно. И явно тянется ко мне.

Открываю свое сознание. Возвращая себе утраченное. Словно часть себя.

И мир вокруг взрывается светом.

Иным светом. Странный, мерцающий, сложенный из тысяч быстрых ярких вспышек. Это не воспоминания Оливии. Это чужой мир.

В нос ударяет странный неизвестный моему миру запах. Запах стерильной чистоты. Белый свет. И первый крик. Я вижу ее — крошечную, красную, сжавшую кулачки. Ее помещают на грудь женщины с усталым, сияющим лицом. Мама. Слово возникает в голове внезапно, наполняясь теплом, которого я не знал.

Вспышки сменяют друг друга. Я вижу ее уже не младенцем, а девочкой с двумя косичками, бегущей по зеленому полю. Она пахнет земляникой и детским потом. Рядом веселятся другие дети. Они кричат, играют в догонялки, строят шалаш из веток. В ее мире нет мечей и драконов. Там есть странные образы и названия «школа», «уроки», «первая двойка» и слезы над тетрадкой, которые вытирает бабушка, пахнущая пирогами и лавандой.

Она взрослеет. Вот она, заливаясь краской, получает первую записку от мальчика. Вот она с замирающим сердцем идет на первое свидание в «кино». Вот ее первая любовь — нескладный парень с гитарой, который целует ее под дождем возле чужого подъезда. Боль от расставания кажется ей концом света. Она плачет в подушку, слушая грустные песни, а потом встает, умывается и идет дальше. Учится, работает в каком-то «офисе» за мерцающим экраном, встречается с друзьями в шумных, ярких заведениях, где льется не вино, а пестрая жидкость со льдом.

И вот он появляется. Денис. Уверенный, с обаятельной улыбкой. Он не похож на воина, но в ее мире он — герой. Он дарит ей цветы, помнит о ее любимом кофе, целует в макушку, когда она засыпает перед телевизором. Она верит. Верит в «долго и счастливо», в дом у моря, в детей. Она примеряет белое платье. Не для интриги или власти, а для обета. Платье невинности и надежды.

Свадьба. Еще одно странное слово. Музыка, улыбки. Она сияет. Она смотрит на него, говоря «ДА», и в ее глазах вся вселенная будущего, которое они построят.

А потом… Потом я вижу другое. Тот же день. Тот же наряд. Она застает его в полутьме в крошечной комнате с множеством зеркал и отвратным запахом, где он вколачивается в ее подружку, слегка спустив свои штаны.

Звук разбивающегося сердца, что тише звона бокалов, но для нее это грохот обрушившегося мира. Все ее «долго и счастливо» за один миг рассыпается в прах. Насмешливые взгляды, шепот, жалость. Она бежит. Бежит прочь из этого ада в своем белом, теперь уже позорном платье.

Она не дома. Она в старом деревянном доме бабушки, который пахнет яблоками и прошлым. Сидит на широкой кровати, обхватив колени, и плачет. Не рыдает истерично, а плачет тихо, безнадежно, всеми слезами, что копились за годы веры. Ее мир, безопасный и понятный, разбит вдребезги. Она не знает, как жить дальше.

И в этот миг отчаяния, когда ее душа наиболее уязвима, открыта, как незажившая рана, на стене вдруг отделяется тень. Старая книга в кожаном переплете в руках преданной невесты начинает светиться тусклым зеленым светом.

Из страниц выползает не дым, а само зло в форме женщины. Той самой ведьмы. Но теперь мне видна ее цель. Она не просто искала силу. Она искала дверь. Душу, настолько чистую, настолько травмированную, настолько потерянную в другом мире, что её можно было выдернуть из родной реальности и использовать как ключ, как проводник для чужеродной энергии. Энергии, которая в мире моей Оливии была просто… жизнью. Верой. Способностью любить и прощать.

Ведьма шепчет. Не слова угрозы, а слова обещания.

— Забудь. Забудь всю эту боль. Я дам тебе новый мир. Мир, где ты будешь сильной. Где тебя будут бояться. Где ты никогда больше не будешь плакать из-за мужчины.

Она не дает согласия… не говорит своего твердого «да»… ее просто затягивает внутрь. В вихрь цвета и боли. Перерождение. Падение в тело Оливии, в ее воспоминания, в ее проклятие. Она становится пассажиром в собственной жизни, наблюдая, как её «я» медленно стирается под напором чужого, озлобленного прошлого.

С оглушительным ревом вырываюсь на поверхность, в котором и так смешалось слишком много моих эмоций. Вода озера, теперь спокойная и темная, отскакивает от моего блестящего, влажного тела.

В руках ощущается тяжесть.

Там лежит она.

Олеся.

По-моему, ее так зовут.

Настоящая, целая, непрозрачная. Ее кожа наконец теплая и живая, а грудь, слава богам, едва заметно поднимается в слабом дыхании. Мокрая, бледная, без сознания. Но она здесь. Связь между нами, та самая золотая нить, теперь не тонкая паутинка, а прочный, теплый канат, который навечно бьется с нашими сердцами.

Выхожу на берег. Осторожно кладу ее на мягкий мох. Тело ноет от невероятного напряжения. Я падаю на колени рядом с ней. Дрожащими руками ощупываю ее лицо, шею.

Жива. Рядом. От облегчения распирает в груди.

Рядом стоит мальчик. Я не обращаю на него внимания. Для меня сейчас вся

Она вернулась. Я вырвал ее из когтей прошлого.

Но это еще не конец. Ее душа слишком изранена и истощена этой битвой. Пусть она и спит глубоким, целительным сном, но что она вспомнит? Что забудет? Будет ли она помнить… меня? Нашу ночь? Свой страх? Свое исцеление?

Страх, новый, леденящий, скребётся под рёбра. Я победил ведьму, но теперь боюсь тишины в ее глазах, когда она их откроет.

Сжимаю ее руку и молюсь про себя. Неважно. Что бы ни было, я здесь. И я никуда не уйду. Даже если ей понадобится целая вечность, чтобы снова научиться доверять, чтобы вспомнить. У меня есть эта вечность. И есть дракон, который теперь будет охранять не свою собственность, а своё сердце, наконец-то нашедшее свой дом в ее слабом, упрямом сердцебиении.

Глава 48

Долгий, мучительный миг — и вот ее ресницы, слипшиеся от озерной воды и ее же слез, вздрагивают и медленно, с огромным усилием приподнимаются. В них нет пробуждения. Нет знакомого мне огонька — ни испуганного, ни решительного. Ее взгляд точно разбитое зеркало. Он скользит по моему лицу, но не узнает его. Проходит сквозь меня, впитывая контуры деревьев, бледное лицо мальчика, сияние озера, и отражает что-то иное. Что-то, чего я не вижу.

Внутри меня все холодеет.

— Бабушка, — слово вырывается из ее пересохших губ шепотом, полным такой детской растерянной тоски, отчего даже мое закаленное сердце болезненно сжимается. Она тянет руку. Не ко мне. К пустоте возле меня. Ее пальцы сжимаются, будто она пытается ухватиться за чью-то руку. — Где мое платье? — ее голос становится громче. — Белое... оно же все испачкалось... Я упала?

Каждый ее вопрос точным ударом врезается в солнечное сплетение.

— Олеся, — зову ее, пытаясь достучаться тихим, но убедительным голосом. — Это я. Раднор. Ты в безопасности.

Ее взгляд на секунду цепляется за мои глаза. Я вижу, как в ее зрачках, похожих сейчас на два темных озера, что-то шевелится. Но это не узнавание. Это страх. Первобытный, дикий страх перед чужим. Она резко дергает головой назад, ударяясь затылком о корни старого дерева.

— Нет... нет, — бормочет, отползая от меня на несколько метров. Ее еще слабые и дрожащие ноги цепляются за мох. — Ты... ты из того кошмара. От тебя пахнет дымом и смертью.

И в этот момент пространство вокруг нее оживает — или, наоборот, умирает. Трава, которой она касается рукой, вспыхивает неестественно яркой, ядовито-изумрудной зеленью, вырастая за секунду. Но этот всплеск жизни мгновенно гаснет. Зелень чернеет, сморщивается и рассыпается в мелкий, горько пахнущий пепел, будто уже прожила и состарилась за одно мгновение. От ее резкого движения, от этого всплеска неконтролируемой энергии мальчик вскрикивает от боли. Тонкая кровавая полоска, словно от пореза лезвием, проступает у него на щеке. Он даже не находился рядом. Это ее сила. Та самая, что еще недавно исцеляла, теперь, искаженная внутренней бурей, режет и убивает, сама того не желая.

— Я не причиню тебе зла, — пробую я снова, но мои слова разбиваются о стену ее безумия. Она уже не слышит. Она обнимает себя за плечи, вжимается в ствол дерева и начинает монолог. Тихий, бессвязный, ужасающий. Она обращается то к бабушке, упрашивая забрать ее домой, то к тому мужчине, обвиняя его в измене сквозь слезы, то к невидимой Оливии, приказывая ей уйти, оставить ее воспоминания в покое. Она живет в десятке реальностей одновременно, и ни одна из них не желает оставлять ее в покое.

В клетке ребер во мне бьётся, как раненый зверь, дракон. Его инстинкт прост: схватить, унести, спрятать, защитить любой ценой, сжечь все, что представляет для нее угрозу. Но мой разум, холодный и отчаявшийся, понимает — любое грубое прикосновение, любая попытка силой вернуть ее в реальность может стать последней каплей. Она хрупка, как первый лед, и так же опасна. Под ней бездна. Мы замираем в этом кошмаре. Я сумел вытащить ее тело из воды, но ее разум, ее сущность, безжалостно ускользает от меня, рассыпаясь на тысячи осколков, каждый из которых режет нас обоих.

Именно тогда, в этот миг предельного отчаяния, изменяется само качество тишины.

Воздух над гладью озера, еще секунду назад лишь подрагивавший от предрассветного ветерка, начинает сгущаться. Это не туман и не магия в привычном понимании. Он становится... тяжелым, прозрачным, как хрусталь, но в его глубине мерцают и переливаются отсветы чего-то невообразимо далекого. Где рождается и умирает само время. Из этой немыслимой плотности медленно, не спеша, появляются три силуэта.

Не люди. Не духи. Сгустки чистой энергии. Формы хаотично колеблются, напоминая то фигуры в длинных одеждах, то столбы мерцающего света. У них нет лиц, но от них исходит внимание. Всеобъемлющее, безличное, лишенное тепла или холода. Это внимание давит на разум, заставляя забыть о панике, о боли, о любви. Оно напоминает, что ты лишь пылинка перед лицом вечных законов.

Мальчишка, не выдержав такого давления, падает на колени, уткнувшись лицом в мох. Его тело судорожно вздрагивает. Я сам чувствую, как подкашиваются ноги, но упрямо выпрямляюсь, делая шаг вперед, инстинктивно заслоняя собой Олесю. Она, к счастью или к несчастью, кажется, ничего не замечает, продолжая свой тихий безумный диалог с призраками прошлого.

Чужой голос приходит через глубину сознания, ясный, без эмоций, как сухой текст, высеченный на камне.

— Раднор, наследник пламени, носитель звериной сущности, — говорит центральная фигура. Нараспев, оценивающе. — Рядом с тобой сущность-аномалия. Душа из иного потока бытия, привнесенная силой насилия и отчаяния. Она не принадлежит тканям этого мира.

Я пытаюсь собрать волю в кулак, чтобы ответить, но они продолжают, не обращая внимания на мой порыв.

— Ее присутствие — это точка напряжения. Трещина в Мировом Полотне. Трещина нестатична. Она расширяется. Ее уникальный резонанс, помноженный на остаточную силу прежней хозяйки тела, угрожает целостности границ. Угроза признана существенной.

— Она не угроза! — наконец вырывается наружу мой рык. Слишком грубый и слишком живой на фоне их безжизненной речи. Дракон во мне поднимает голову, чувствуя вызов. — Она жертва! Она никому не причинила вреда!

— Цепь причин и следствий не отменяет конечного результата, — без малейшей дрожи в «голосе» отвечает фигура слева. — Её существование в этой точке пространства-времени — ошибка. Ошибка требует исправления для сохранения равновесия.

Меня бросает в холодный пот. Они говорят о ней как о сломанной кукле, которую нужно починить или выбросить.

Смерть. Здесь смерть тела. И смерть памяти там. Они предлагают стеретьменя из её существования. Сделать так, будто этой встречи, этой боли, этой... любви — никогда не было. Для нее я стану лишь смутным сном, забытым к утру. А для меня ее не станет вовсе.

— Нет, — вырывается из меня. Одно слово, но в нем сконцентрирована вся ярость дракона и вся боль человека. — Это не исправление. Это убийство. Назовите второе. Что бы это ни было.

Три фигуры на миг замирают, будто сверяя данные. Потом говорит центральная.

— Алгоритм второй: стабилизация и принудительная интеграция. Сущность «Олеся» может быть закреплена в параметрах этого мира. Но для этого требуется стабилизирующий якорь. Якорь должен соответствовать критериям: обладать мощной внутренней энергией, быть эмоционально и ментально сцепленным с аномалией на глубинном уровне и иметь природу, способную кпостоянству для гашения диссонанса.

Я ничего не понимаю… совсем…

— О чем это вы… что вы от меня и от нее хотите?

Их безликий взгляд, тяжелый, как свинцовое покрывало, ложится на меня.

— Ты единственная выявленная сущность, соответствующая параметрам. Однако твоя природа... двулична. Дракон — это пламя, импульс, переменчивая стихия. Он по определению непостоянен. Его колебания будут усиливать, а не гасить диссонанс аномалии. Для создания стабильного якоря требуется единство. Постоянная, неизменная сущность.

Пауза. В ней звук моего собственного учащенного сердца, стучащего в такт тихим бормотаниям Олеси.

— Цена стабилизации — отречение от твоего второго «я». Полное и окончательное. Драконья сущность должна быть изъята, рассеяна в небытии или запечатана в глубинах твоего же существа, откуда ей не будет возврата. Ты останешься тем, кем был до первого пробуждения огня. Человеком. Твоя физическая сила сократится. Связь с родом, построенная на силе дракона, порвется. Твоя идентичность будет необратимо изменена. Ее жизнь — в обмен на твоего дракона.

Тишина, что воцаряется после этих слов, оглушительна. Внутри меня поднимается волна. Не ярости даже. Это визг, рев, вопль абсолютного отрицания. Так кричит дракон. Он не питомец и не инструмент. Он — я. Моя воля, мой гнев, моя древняя, животная гордость, моя непокорность самой смерти. Это он заставлял врагов трепетать. Это он давал мне право встать во главе своего рода. Это он был моей силой в этом жестоком мире. Отдать его — значит стать слабее. Значит вырвать половину души, ослепнуть на один глаз, отрезать руку и ногу и пытаться жить дальше. Это духовное самоубийство.

Я смотрю на Олесю. Она уже не борется с демонами. Она устало прислонилась к дереву и смотрит на свои руки, как будто впервые их видит. Перед глазами яркие картины: вот она спасла ребенка, которого все считали безнадежным, меня, с ее собственным разбитым сердцем. И нашла в себе свет, чтобы осветить мою тьму. А еще назвала меня любимым, и в этом слове не было ни капли лжи.

Потерять ее... Невозможно. Это не выбор. Это приговор без альтернативы.

Я принимаю решение. Отвечаю. И голос из моих уст звучит плоско, опустошенно. Я едва узнаю его.

— Я согласен. Заберите дракона. Сделайте ее... целой. Нормальной.

Но прежде чем безликий свет фигур успевает отреагировать, в тишину врезается другой голос. Слабый, прорезанный рыданиями, но в нем слышится сталь.

— Нет.

Мы все поворачиваемся к источнику звука. Олеся. Она больше не смотрит на свои руки. Ее взгляд, все еще мутный и нездешний, упирается в хранителей. Потом медленно, с огромным усилием переходит на меня. И в этой мути, в этом хаосе я вижу острую, ясную, как алмаз, волю.

— Я видела его… — начинает она, хотя каждое слово дается ей в муках, будто она вытаскивает их из глубокой кровавой раны. — В тех... картинках. Что оставила ведьма. Я видела дракона. Настоящего. Не в тебе... а… в небе. Гордого. Сильного. Дикого, — она замолкает, переводя дух, размазывая по грязным щекам тыльной стороной ладони слезы. — Он... часть тебя. Как... как мои воспоминания о бабушке, как песня, которую я любила... Как шрам от того дня… что навечно останется со мной, — она качает головой, и это движение полно отчаяния и неприятия. — Нельзя... отрывать. Нельзя платить такую цену.

— Олеся, он мне не нужен без тебя! — крик рвется из меня, прорывая плотину холодного отчаяния. — Он ничто! Ты понимаешь? Ты все!

— Неправда! — крепнет ее голос. Она сжимает кулаки, и вокруг нее снова вспыхивает чужая сила: взрыв жизни в траве, мгновенно сменяющийся тленом и пеплом. Но теперь это выглядит не как безумие, а как отражение ее внутренней борьбы. — Он твоя защита! Твоя мощь! Твоя... твоя суть! Ты без него... ты не будешьсобой. А я… — она замолкает, поджимая в рыдании свои губы. — Я полюбила тебявсего. И того человека, что может быть жестоким и нежным... и того зверя, что ревнует и охраняет. Я видела вас обоих. И не хочу... не хочу быть тем якорем, который потопил половину тебя в этом озере. Никогда.

Сказав это, она словно выдыхает всю свою силу. Ее тело сползает по стволу дерева на землю, ее взгляд снова заволакивается туманом, бормотание возобновляется. Но сказанное ею никуда не уходит. Повисает в воздухе тяжестью.

Хранители безмолвствуют. Их светящиеся формы мерцают с новой, непостижимой частотой, будто они прямо сейчас сверяют свои вечные алгоритмы с этим новым самоотверженным отказом. Я стою, разорванный на части. С одной стороны, бездна от потери ее. С другой — бездна от потери себя, на которую она, в своем безумии, только что наложила вето.

Дракон внутри затих. Не в ярости. Не в страхе. В немом, абсолютном изумлении. Существо, созданное из инстинкта обладания и силы, только что было защищено. Защищено хрупкой, сломанной душой, которая предпочла собственное небытие его уничтожению. Этот парадокс не укладывался ни в какие законы — ни вечные, ни драконьи. И в этой тишине, нарушаемой только ее бормотанием и мерцанием хранителей, зреет новое, неизвестное до этого чувство. Что-то тяжелое, теплое и бесконечно горькое. Осознание, что битва только началась. И противники в ней уже не ведьма и не хранители, а сама невозможность нашего существования.

Глава 49

Я стою перед бездной, которая

Веет домом.

За моей же спиной ощущается заряженное, густое молчание, натянутое как струна перед разрывом. Я чувствую на себе вес трех пар «глаз» хранителей. Их безличное, аналитическое внимание. Оно сканирует меня, оценивая стабильность решения, чистоту намерения.

«Ты все делаешь правильно» — слышу я в сознании их металлический голос.

И подчиняюсь. Их воле, их силе… самому мирозданию, способному создавать миры и этих сущностей.

Кто они такие?

Не знаю.

Я не спрашиваю.

Мне достаточно того, что они мне показали и что передала мне по наследству Оливия.

Но все равно не могу собраться с духом и сделать последний шаг. Схожу с ума. От взгляда Раднора. Его присутствие словно отдельная физическая сила, давящая мне на затылок, на плечи, на каждую клетку, умоляющая развернуться. Его молчание не отсутствие звука. Это крик, заглушенный волевым усилием. Он горит у меня между лопатками, жжется на коже.

Я не оборачиваюсь.

Не смею.

Если сейчас мои глаза встретятся с его, с этими зелеными, полными немой, всесокрушающей человеческой боли, все рассыплется. Я врасту в эту землю и буду цепляться за него как утопающий, обрекая нас обоих на медленную гибель.

Потому что я знаю.

Теперь я знаю слишком много.

Как он не понимает…

Эти знания впились в мое сознание. Обрывки фактов, политических узлов этого мира. Как пыль, оседающая после взрыва. И эта пыль сложилась в четкую, безрадостную картину.

Раднор не просто сильный воин с интересным питомцем внутри. Он — мощь. Краеугольный камень целого народа. Драконьих Сынов. Его сила, егозверь — не просто придаток. Скорее символ. Гарант, который держится не на чернилах, а на страхе перед тем, что с неба может обрушиться пламя.

Его дракон — щит, нависающий над границами его рода. И как ни странно — надежда. На то, что в скором времени все изменится. Я вижу его не просто работорговцем, я вижу его повелителем, собравшим вокруг себя людей, которым претят старые устои. Он может изменить этот жестокий, пожирающий сам себя мир…

Но без дракона это невозможно.

Именно имя Раднора вписано в хроники этого мира, его будущие победы и, главное, устоявшийся мир. Его руками… с помощью дракона.

А я? Что я такое в этом уравнении?

Я погрешность. Случайный сбой в сложной, отлаженной веками системе. Чужеродное тело, заноза, которую вселенные пытаются отторгнуть. Я девушка, чья самая большая трагедия до этого была в том, что ее предал жених. Я убежала от одной боли прямиком в эпицентр другой. Я не героиня древних пророчеств. Я пассажир, севший не в тот поезд.

И самое страшное знание пришло не из чужих воспоминаний, а из самой глубины моего, уже дважды преданного сердца. Я закрыла глаза и представила. Не его любовь. Не его объятия. Я представила его будущее.

Раднор. Только человек. С укрощенной, урезанной, запертой навсегда мощью. Он будет просыпаться по ночам от привычного рыка в груди, которого больше нет. Будет чувствовать, как его род теряет былой вес, как в глазах чужих старейшин и военачальников появляется не уважение, а жалость или, что хуже, расчет. Он будет смотреть, что где-то там, у родных границ, уже собираются тени, почуявшие, что дракон уснул. Навсегда.

И рано или поздно его взгляд, тот самый, в котором сейчас, я знаю, горит целая вселенная отчаяния и любви, найдет причину своего падения. Найдет во мне.

«Он будет винить тебя», — шипит внутри ледяной, безжалостный голос одного из хранителей, заглушая вой сердца. — «Сначала в тишине. Потом в потерянном уважении. Потом в крови своих людей, которых он не смог защитить. Ты станешь олицетворением его слабости. Его немощности. Его величайшей ошибки. И та любовь, что сейчас кажется такой всепобеждающей, будет разъедать его изнутри солью сожаления и горечи. И она умрет. Медленно, мучительно. И ты будешь наблюдать за этой смертью каждый день, зная, что это ты ее принесла».

А я? Смогу ли я смотреть ему в глаза, зная цену? Я буду видеть в них отсвет угасающего пламени и буду винить себя. Каждую секунду. За то, что позволила, чтобы ради моей чужой, неуместной жизни было принесено в жертву самое величественное, дикое и совершенное существо, которое я когда-либо встречала. Его вторая половина. Его истинная суть.

Нет. Этот сценарий не просто пугает. Он недопустим. Это предательство. Предательство того света, что я увидела в нем, когда он был целым.

Решение вызревает уже не как вспышка отчаяния, а как медленное, неотвратимое оледенение души. Тяжелое. Болезненное. Но единственно верное. Единственно честное.

Ноги дрожат, подкашиваются, но я заставляю их выпрямиться. Расправляю плечи. Поднимаю подбородок. Стараюсь вдохнуть в эту жалкую, избитую оболочку хоть тень того холодного достоинства, что было у Оливии-правительницы. Не для них. Для себя. Чтобы не упасть сейчас, не разорваться на части от боли.

Я не смотрю на него. Мой взгляд прикован к серой пустоте портала. Там, за ней, мир без магии. Мир бетона, электричества, скучных офисных будней и вечного запаха кофе. Там бабушкин дом, пахнущий яблоками и прошлым, которое уже не вернуть. Там разбитое сердце, которое так и не зажило. Там пустота, одиночество и тишина, в которой я обязана попытаться собрать себя заново. Начать с чистого листа. Где мое существование ни для кого не будет угрозой. Где я ни у кого не отниму крылья. Но сначала я должна сказать ему.

— То, что ты мне предлагаешь, Раднор… — начинаю я, и мой голос в этой слишком натянутой тишине звучит удивительно ровно, почти спокойно. Я говорю в разлом, но каждое слово доношу для него. Острый, отточенный клинок, которым я режу последние соединяющие нас нити. — Это не жертва. Это самоубийство. И глупость. Твой мир… он выкован из железа и крови. Ему не нужен еще один просто сильный человек. Ему нужен дракон. Не… калека, связанный по рукам из-за мимолетной тени, забредшей не в тот лес.

Я чувствую, как воздух за моей спиной содрогается. От его сдержанного рыка? От попытки шагнуть вперед.

Не оборачиваюсь.

— Я никогда не смогу быть здесь своей, — признаюсь уже

Я делаю глубокий, прерывистый вдох. В груди все сжимается, будто гигантская рука сжимает сердце, пытаясь выдавить из него последние капли жизни, последние капли чувств к нему. Оно бьется в диком, отчаянном ритме, и я знаю, где-то там, за спиной, в такт моему бьется его, огромное, полное такой же невыносимой боли. Наш последний дуэт. Наш прощальный, разбившийся вдребезги аккорд.

— Так будет лучше, — выдыхаю я. Фраза звучит как заклинание, как молитва, которую я буду повторять до потери пульса. — Для тебя. Для твоего дома. Для всех, кто от тебя зависит. Для… этого жестокого, прекрасного мира, который заслуживает целого дракона, а не его бледной, ущербной тени.

Я не говорю «прощай». Не говорю «люблю». Эти слова сейчас были бы не благословением, а ядом. Они удержали бы меня. Они убили бы его будущее.

И я делаю шаг.

Вперед. Не оглядываясь. Не позволяя себе последнего взгляда. Задерживая дыхание, чтобы не вдохнуть воздух, в котором еще витает его запах.

В серебристо-серую, беззвучную пасть небытия, которая должна стереть эту ошибку. Вернуть меня туда, где я никому не нужна. Но где я, по крайней мере, не стану палачом такого мощного и одинокого сердца, которое когда-либо билось для меня.

Холод, проникая сквозь кожу, в кости, в самое нутро, охватывает меня целиком. Не физический холод. Холод забвения, разрыва связей, стирания. Звуки леса глохнут, растворяясь в нарастающем, монотонном гуле. Гуле возврата к нулю.

Я не оглядываюсь.

Глава 50

Шаг.

Один. Самый тяжелый в моей жизни. Нога отрывается от земли, которая еще секунду назад была частью его мира, и зависает в пустоте. Там, где нет гравитации, нет опоры, нет ничего, кроме серебристо-серого равнодушного ничего.

Второй шаг.

Теперь уже обе ноги в разломе. Холод обхватывает лодыжки, поднимается выше, просачивается сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Туда, в самую середину груди, где еще мгновение назад билось мое сердце в унисон с его. Это не физический холод. Это холод забвения, разрыва связей, стирания.

Третий шаг.

Гул портала нарастает, превращаясь в ровный, монотонный грохот, заглушающий все звуки того мира. Он позади меня сжимается в точку, в крошечный кружок света, в котором еще можно различить очертания — темные фигуры хранителей, маленький силуэт мальчишки и застывшего в ужасе... Раднора.

Я не вижу его лица. Только фигуру, напряженную, как натянутая тетива, готовую сорваться, прорваться сквозь барьер, схватить, удержать. И сквозь нарастающий гул, сквозь рев пустоты, сквозь ткань реальности, разрываемую моим уходом, я слышу.

Крик.

Раздирающий, первобытный крик мужчины, у которого вырывают сердце прямо из груди, не дав даже попрощаться.

«ОЛЕСЯ!»

Мое имя. Он кричит его так, что, кажется, сами звезды содрогаются, что мироздание замирает, услышав эту боль.

Ноги подкашиваются. Я почти останавливаюсь. Почти. Сердце пропускает удар, потом еще один, пытаясь вырваться из груди и вернуться туда, к нему.

Но вместо этого я зажмуриваюсь так сильно, что в глазах вспыхивают разноцветные пятна. И заставляю себя сделать еще один шаг. Еще. Глубже в пустоту. Дальше от его голоса.

Заглушаю боль. Не вытесняю. Это просто невозможно. Вколачиваю ее на самое дно души, туда, где живет все, что я когда-либо теряла в своей жизни. Пусть лежит там. Вместе с любовью, которую я только нашла, впервые по-настоящему, всем сердцем, всей душой, всем своим существом, и тут же похоронила собственными руками. Правильными руками. Верными руками. Руками, которые выбрали не себя, не нас, а его целостность, его мир, его дракона.

Гул достигает апогея. Свет позади сжимается в точку и гаснет. И я проваливаюсь в тишину.

Открываю глаза.

Я сижу на кровати. На той самой, что уснула, прежде чем попасть в мир Раднора.

На коленях лежит книга. Та самая. Старая, в кожаном переплете, с потертыми углами и пожелтевшими страницами, от которых пахнет плесенью, временем и... магией. Я чувствую ее до сих пор. Слабое, угасающее эхо той силы, что выдернула меня из этого мира, чтобы бросить в объятия дракона. Книга, ставшая вратами в ад. Потом в рай. И обратно в ад.

Я смотрю на свои руки. Медленно, с каким-то отстраненным ужасом подношу их к лицу. На них белое кружево. Свадебное платье. Я снова в нем. Мятое, испачканное, со следами засохшей грязи, осыпающейся комьями на пол, когда я пытаюсь расправить складки. На подоле темные пятна. Не знаю, кровь это или просто грязь того мира. Не хочу знать.

Странно, что оно сохранилось… Все странно…

Все вокруг кажется ненастоящим. Пластиковым. Дешевой декорацией, которую небрежно расставили вокруг меня, пока я была без сознания. Всматриваюсь в окно. За ним серый, обычный, бесконечно плоский день. Машины едут по своим скучным делам. Люди спешат на работу, в магазины, по своим мелким, незначительным траекториям. Мир, который я так отчаянно хотела вернуть, пока задыхалась в плену, теперь выглядит чужим, плоским, лишенным объема и, главное, смысла.

Но самое ужасное, что со мной осталась память. Она вся здесь. Каждая секунда. Каждое прикосновение. Каждый его взгляд. Ничего не стерто. Ничего не забыто. Хранители обещали забвение. Хранители солгали.

— Почему? — шепчу в пустоту комнаты, обращаясь к хранителям, к судьбе, к той неведомой силе, что выплюнула меня обратно. — Вы же обещали... стереть память. Вы должны были... Это было условием. Моим условием. Я согласилась уйти только потому, что... не хотела помнить. Не хотела каждый божий день умирать от тоски.

В ответ молчание. Только тиканье старых часов в коридоре, мерное, неумолимое, отсчитывающее секунды моей прежней жизни. Жизни, в которой мне предстоит существовать с этой памятью, с этой болью, с разорванным надвое сердцем.

Я поднимаюсь на ноги. Подхожу к зеркалу. Старому, в потертой деревянной раме, с мутноватым стеклом, помнящим еще бабушкину молодость. Оттуда, из зазеркалья, на меня смотрит девушка в мятом свадебном платье. Бледная до синевы, с темными кругами под глазами. Но страшнее всего ее взгляд. Пустой. Мертвый. Как два темных провала в никуда. Только где-то на самом дне этой

Мне нужно как-то жить дальше.

Проходят дни. Недели. Месяцы.

Время течет иначе. Не так, как в том насыщенном, полном событий и опасностей мире. Здесь оно тянется вязко, как патока, как резина, как бесконечная серая лента, на которую нанизаны одинаково пустые дни.

Я заставляю себя жить. Насильно. Вставать, идти, делать, потому что если остановиться, если позволить себе хоть минуту слабости, то упадешь и уже не поднимешься.

Часами стою под горячей водой, пока не покраснеет кожа. С остервенением тру себя мочалкой, пытаясь смыть ощущение его рук, его губ, его дыхания на своей коже. Но вода бессильна. Запах, его запах, въелся в меня, кажется, на клеточном уровне.

Иногда смотрю телевизор. Люди говорят о политике, о погоде, о новых фильмах. Их голоса звучат плоско, неважно, ненужно. Как они могут обсуждать такие пустяки, когда где-то там, в другом мире, есть драконы, которые сражаются за жизнь, а мужчины теряют своих возлюбленных?

Бывший жених, Денис, находит меня через неделю.

Он караулит у калитки. Я вижу его из окна. Как стоит и переминается с ноги на ногу, курит, поглядывает на мои окна. Таким я его не помню. Раньше он был уверенным, самоуверенным даже. А сейчас тень, призрак того Дениса, за которого я собиралась замуж.

Сообщения сыплются одно за другим. «Олеся, пожалуйста, ответь». «Нам нужно поговорить». «Я всё объясню». «Прости меня».

Я долго не отвечаю. Потом, когда он начинает дежурить под окнами каждый день, сдаюсь. Не потому, что хочу его видеть. Хочу поставить точку. Окончательную и бесповоротную. Чтобы он отстал и оставил меня, наконец, наедине с моим горем, которое ему, конечно, не понять.

Мы встречаемся в том самом кафе, где когда-то мечтали о свадьбе, выбирали меню, пригласительные, музыку для первого танца. Вот вроде ничего не изменилось. Те же столики с клетчатыми скатертями, те же свечи в стеклянных подсвечниках. Этот запах кофе и свежей выпечки. Только мы изменились.

Он говорит. Много, сбивчиво, нервно. Объясняет, что та девушка ничего не значила. Что это была ошибка. Что он любит только меня. Что готов на все, лишь бы я простила. Что без меня его жизнь не имеет смысла.

Я смотрю на него и... ничего не чувствую. Вообще. Ни гнева, ни обиды, ни сожаления, ни даже привычной уже пустоты. Просто смотрю, как на незнакомца, говорящего на незнакомом языке. Его лицо, когда-то такое родное, такое любимое, теперь кажется чужим, неинтересным. Потому что теперь мое сердце бьется в другом ритме. В ритме дракона.

— Ты изменилась, Олеся, — говорит Денис, откидываясь на спинку стула. Его взгляд скользит по лицу, фигуре. Он разглядывает меня как диковинный экспонат. — Даже взгляд... другой. Как будто ты... не здесь. Как будто ты смотришь на меня и не видишь. Где ты была все это время? Я искал тебя. Ты пропала на несколько месяцев.

— Далеко, — отвечаю механически, особо не задумываясь о его словах. Они падают в пространство между нами, как камни в бездонный колодец. — Очень далеко. В месте, о котором ты даже не подозреваешь. И обратной дороги туда нет.

Денис смотрит на меня с нескрываемой тревогой. Наверное, думает, что я сошла с ума. Может, так и есть. Может, та Олеся, что ушла в портал, действительно сошла с ума. А вернулась уже другая — мертвая внутри.

Он уходит. Я остаюсь. Сижу одна за столиком, смотрю в чашку с остывшим кофе, на поверхности которого застыла некрасивая пенка. И не чувствую ничего. Абсолютно. Только тупую, ноющую пустоту в груди, ставшую моим постоянным спутником.

Ночью хуже всего.

Днем еще можно чем-то заняться, отвлечься, загрузить мозг бытовыми мелочами. Но ночью, когда город за окном затихает, когда гаснут огни в соседних домах, когда остаешься только ты и темнота, меня с головой накрывают воспоминания, от которых невозможно убежать или спрятаться.

Его руки, скользящие по моей спине, оставляющие дорожки мурашек. Его шепот, разбивающийся о мою кожу, горячий, прерывистый, полный такого обжигающего чувства, что, кажется, я горю заживо. Его дыхание, смешивающееся в унисон с моим.

А потом снова и снова его крик. Перед порталом. Разрывающий меня на части.

Я плачу в подушку. Навзрыд, как ребенок, как раненый зверь, как женщина, потерявшая все. Так плачут не по бывшим. Так плачут по умершим. По той жизни, которую мы могли бы прожить вместе. По той любви, которую я убила собственными руками, потому что так было правильно. Потому что так было нужно. Потому что я не могла позволить ему пожертвовать собой.

И когда слезы заканчиваются, опустошая тело и душу, я беру в руки книгу.

Она становится моей Библией, моим наркотиком, моим проклятием.

Читаю ее до дыр. До потери пульса. До того момента, когда буквы не начинают расплываться перед глазами, а пальцы, водящие по строкам, не стираются до мозолей. Изучаю каждую запятую, каждый изгиб букв, каждую черточку на пожелтевших страницах.

Там, где между строк об Оливии, настоящей, жестокой и несчастной, мелькает он. Раднор. Его имя появляется нечасто, вскользь, как имя одного из многих, с которыми Оливия пересекалась в своей долгой кровавой жизни. Но для меня каждое упоминание словно глоток воздуха.

Я вчитываюсь в скупые строчки, пытаясь угадать, что за ними стоит. Ни слова о чувствах, о боли, о любви. Но я ищу другое. Ищу между строк то, что знаю только я. Тепло его рук. Твердость его взгляда, когда он думал, что я не вижу. Дрожь его пальцев, когда он касался моего лица.

Я пытаюсь представить, что с ним. Счастлив ли он? Цел ли его дракон? Стерли ли хранители его память обо мне, оставив лишь смутную тоску, источник которой он не может вспомнить?

В глубине души я молюсь, чтобы он не помнил. Чтобы не мучился, как я. Чтобы жил дальше. Чтобы его дракон бесконечно ревел над горами, чтобы его род процветал.

Но где-то в самой глубине, в той запретной части души, которую я боюсь признавать, теплится надежда, что он меня не забыл. Что он тоже ищет меня в своих снах. Что он тоже просыпается по ночам с моим именем на губах. Что наша связь, та самая золотая нить, что сплелась между нами, не порвалась, а лишь натянулась до предела, но все еще держит.

— Хватит.

Повторяю себе каждое утро. Глядя в свои опухшие от слез глаза, на серую,

— Надо жить. Он там. Ты здесь. Это правильно. Это единственно верное решение. Ты сама его выбрала. Теперь пожинай плоды. Но живи. Просто живи. Ради него. Ради того, чтобы твоя жертва не была напрасной.

Я даже устраиваюсь на работу. Новую. В другое место, подальше от прошлого, от людей, которые знали меня «до». Небольшая фирма, открытый офис, молодой коллектив. Сижу за компьютером, смотрю в монитор, отвечаю на звонки, составляю отчеты.

Коллеги считают меня странной. Я слышу их шепот за спиной, ловлю косые взгляды. Слишком тихая. Слишком отсутствующая. Слишком часто смотрит в одну точку. Иногда я забываю ответить на вопрос. Приходится переспрашивать по два раза. Иногда я плачу в туалете, запершись в кабинке, чтобы никто не видел.

Я не спорю, не объясняю. Я действительно отсутствую. Телом — здесь. Душой — там, в мире, где пахнет дымом и драконьей чешуей, где по ночам воют ветры в горах, где золотые глаза смотрят на меня сквозь тьму.

Сегодня самый обычный день.

Серое небо за окном. Странно, но здесь оно почти всегда серое, как будто мир экономит на красках. Гул компьютеров. Запах офисного кофе, дешевого, от которого уже тошнит. Монотонный голос начальника, раздающий указания.

Я встаю, чтобы налить воды. Кулер в углу, в метрах десяти от моего стола. Обычная траектория, по которой я хожу на дню по десять раз.

И вдруг мир наклоняется.

Не постепенно, а резко, как будто кто-то дернул за угол реальности. Стены плывут, теряют четкость, превращаясь в размытые полосы.

— Олеся? Олеся, с тобой всё в порядке?

Доносится издалека чей-то голос. Я пытаюсь ответить, но язык не слушается. Перед глазами темнеет, и я проваливаюсь в эту темноту, даже не успев испугаться, даже не успев подумать о том, что, может быть, это конец. А может быть, возвращение.

Прихожу в себя в больнице.

Я отчетливо слышу писк приборов, мерный, успокаивающий, отсчитывающий секунды моего возвращения в реальность.

Рядом сидит медсестра. Молодая, симпатичная, с озабоченным выражением лица. В руках, судя по всему, моя карта.

— Очнулись? Как себя чувствуете?

Я пытаюсь пошевелиться.

— Что... что случилось? — голос выходит хриплым, чужим.

Медсестра смотрит на меня, потом переводит взгляд на карту в руках.

— Вам нужно поговорить с врачом. Он скоро подойдет и все подробно объяснит. Но я... я могу сказать самое главное.

Она делает паузу, будто собираясь с духом.

— Вы беременны. Примерно... примерно четыре месяца. Ребенок развивается нормально, сердцебиение хорошее. Вы потеряли сознание от... ну, скорее всего, от истощения и стресса. Вам нужно теперь беречь себя.

Беременна.

Все внутри замирает.

Ребенок.

Его ребенок. Раднора.

Я медленно, очень медленно, будто боясь спугнуть это невероятное, невозможное открытие, кладу руку на живот. Пока еще плоский, незаметный под больничной рубашкой. Там, под тонкой кожей, под слоями мышц, бьется второе сердце. Крошечное. Настоящее. Неопровержимое.

И впервые за долгие месяцы, за всю эту бесконечную серую череду дней, наполненных болью и пустотой, в моей груди что-то оттаивает.

Сначала маленькая трещинка в ледяной корке. Потом еще одна. И еще. И вот уже что-то бесконечно драгоценное разрастается там, заполняя пустоту, вытесняя отчаяние, согревая израненную душу.

Я не одна.

У меня есть он. Или она. Частичка его. Частичка того мира. Частичка нашей любви, которую даже портал, даже хранители, даже расстояние между мирами не смогли уничтожить. Она жива. Она растёт во мне. Она — наша связь, наша нить, наше чудо.

Слезы текут по щекам. И это уже не те слезы, что я лила в подушку ночами. Это слезы надежды. Медсестра, видя мое состояние, поспешно хватает салфетку, протягивает мне.

— Тише, тише, все будет хорошо. Не плачьте, это же счастье, правда?

Я киваю. Потому что не могу говорить. Потому что слова застревают в горле.

Он там. Я здесь.

Между нами барьер миров. Между нами пространство и время. И мое собственное решение, которое я приняла, чтобы спасти его.

Я глажу свой живот, смотрю в белый потолок.

Что мне делать? Как растить его ребенка в мире без магии? Как смотреть на сына или дочь, видя в них его черты? Как жить дальше, зная, что часть меня навсегда осталась в том мире, а часть того мира теперь навсегда останется во мне?

Я не знаю ответов. Совершенно. Впереди неизвестность, страхи, трудности.

Но одно я знаю точно.

Я больше не одна.

И, может быть, когда-нибудь... я расскажу этому ребенку о его отце. О чужом мире…

А пока…

— Всё хорошо, — успокаиваю я медсестру. — Правда. Просто... просто это очень неожиданно. Но... хорошо.

Медсестра облегченно улыбается.

— Вот и отлично. Я позову врача, он все расскажет подробно. А вы отдыхайте пока. Берегите себя.

Она выходит. Я остаюсь одна в белой палате, под равнодушным взглядом больничного потолка.

Одна? Нет.

Кладу обе руки на живот, закрываю глаза и шепчу едва слышно туда, где зарождается новая жизнь:

— Здравствуй, малыш. Здравствуй, маленький дракон. Мы справимся. Мы обязательно справимся. Я обещаю.

Глава 51

Сознание возвращается рывками. Сначала темнота. Давящая на глазные яблоки изнутри. Потом боль. Глухая, разливающаяся по всему телу. Не моя. Чужая. Словно я ношу ее в себе, не понимая, откуда она взялась. И мне неизвестен ее источник.

Открываю глаза. Надо мной нависают кроны деревьев, сплетенные в причудливый узор из веток и листвы. Сквозь которые просачивается серое, предрассветное, с розовыми прожилками зари на востоке небо. Где-то далеко кричит птица. Шевелит листву легкий ветер, доносит запах озера — тины, влажного камня, рыбы. И еще один запах. Тонкий, едва уловимый. Я не могу его опознать, но от него сжимается сердце. Сжимается и падает в ту самую пустоту, что уже поселилась внутри.

Резко сажусь, хватая ртом воздух. Голова кружится. Перед глазами плывут разноцветные круги. Оглядываюсь. Поляна. Небольшая, окруженная вековыми соснами. Кострище с серым пеплом, в котором еще тлеют угли. Примятая трава, будто здесь кто-то лежал. Много следов. И я — один. Совершенно, абсолютно один.

— Что за...

Собственный голос кажется чужим. Хриплым, простуженным, будто я не пил неделю и не разговаривал месяц. Пытаюсь вспомнить. В голове клочья, рваная ткань воспоминаний, из которой невозможно сложить цельное полотно.

Война с ведьмой. Точно. Была война. Оливия... Графиня смерти, та самая, чье имя внушало ужас всем окрестным землям. Мы сражались. Долго, упорно, теряя воинов. Кажется, мы ее пленили. Или убили? Вроде бы даже казнили. Да, точно. Было что-то такое. Суд, приговор, сверкающий клинок. Или не было? Почему тогда я

Пытаюсь встать. Ноги дрожат, подкашиваются, словно я только что научился ходить. Тело слушается плохо, каждое движение дается с невероятным трудом. Мне кажется или нет, но такое ощущение, что я пролежал без движения много дней. Время в голове смешалось в кашу, в которой варятся обрывки разных эпох, разных событий, разных жизней.

Внутри что-то шевелится. Дракон. Я чувствую его присутствие. Слабое, вялое какое-то... А ведь он должен наполнять меня огнем, силой, яростью, готовностью рвать и метать.

Еще недавно его энергия бурлила в жилах, требовала выхода, заставляла сердце биться быстрее, кровь гореть, мышцы напрягаться в ожидании битвы. А сейчас... сейчас он просто есть. Тень себя. Отголосок. Тихий шепот там, где раньше был оглушительный рев.

Я помню его появление. Помню тот день, когда впервые обернулся. Помню, как расправил крылья над горами, как впервые взмыл в небо, как ревел от восторга, чувствуя ветер под брюхом, солнце на чешуе, безграничную свободу в каждой клетке. Это было... давно. Или недавно? Десять лет назад? Сто? Время стерлось, потеряло значение, превратилось в бесконечную серую ленту без начала и конца.

Может, меня ранили? От чего воспоминания как старая карта с выцветшими пятнами.

Где же я… что со мной?

Обвожу взглядом поляну. Всматриваюсь в каждую деталь, пытаясь найти зацепку. Трава примята не хаотично. Рядом еще следы. Кто-то был здесь. Кто-то, кого я должен помнить, но не помню. Кто-то важный. Кто-то, без кого внутри меня тянет пустотой.

Делаю вздох.

Так и есть. Я точно это чувствую. Пустоту от потери чего-то невероятно важного. Словно я сосуд, из которого выпили все содержимое, оставив только звонкую, гулкую тишину.

Я не знаю причину этой пустоты. Не понимаю ее природу. Но она здесь. Со мной. И дышит в такт моему дыханию, бьется в ритм моего сердца, отравляя мое тело.

Что же со мной произошло?

Надо идти. Надо возвращаться в род. В Ларендол. Там, может быть, и ответы найдутся. И кто-нибудь обязательно вспомнит то, что забыл я. А значит, и пустота отступит, встретив знакомые лица, родные стены, привычный уклад.

Собираю волю в кулак. Концентрация, усилие. И мир вокруг меняется. Кости трещат, ломаются, растут, перестраивая тело. Кожа наливается чешуей, тяжелой, бронзовой. Тело увеличивается, разрывая остатки одежды, которые тут же падают на землю жалкими лохмотьями.

Превращение дается тяжело. Гораздо тяжелее, чем раньше. Я почти задыхаюсь от напряжения, когда наконец превращение завершается.

Дракон. Мой дракон.

Но он слаб. Не физически. Огромное тело с тугими плотными мышцами, широкие крылья. Все как и прежде.

Он слаб духом. Не ревет, не рвется в небо, не требует добычи и битв. Он просто существует. Как я. Или это я слаб, а он лишь отражение моего состояния?

Взмываю в небо. Крылья работают, тело слушается, но привычного восторга нет. Раньше полет был свободой, радостью, самой жизнью. Раньше я парил над миром и чувствовал себя богом, властелином, хозяином всего, что вижу внизу. А сейчас — крылья машут, тело летит, а душа... душа осталась там, на той поляне. Или потерялась где-то еще раньше. Или ее вообще никогда не было.

Я лечу домой. Сквозь облака, сквозь ветер, сквозь дождь, который начинается и заканчивается, не замечая его. Внизу проплывают леса, реки, деревни. Люди, завидев мою тень, падают на колени, молятся, просят защиты. Я не чувствую ничего. Ни гордости, ни ответственности, ни желания защищать.

Ларендол встречает меня с ликованием.

Я еще не успеваю приземлиться, а уже вижу внизу толпу. Люди выбегают из хижин и домов, бегут к центру поселения, машут руками, кричат что-то радостное, запрокидывают головы, чтобы разглядеть меня в небе. Я опускаюсь на центральной площади, поднимая тучу пыли, и меня тут же окружают. Со всех сторон. Плотным кольцом.

Знакомые, родные. Смотрящие с благоговением, граничащим с обожествлением. С надеждой, слишком острой, почти болезненной.

— Раднор! Брат! — слышу голос Редела. Его маленькая темная фигура приближается к моей туше. — Наконец ты вернулся!

Друг чувствительно бьет по чешуе. Сажает на меня своего сына. Я позволяю. Стою как каменное изваяние, не двигаясь, не реагируя. Потом, когда страсти немного утихают, возвращаюсь в человеческий облик.

Вопросы сыплются со всех сторон. Я едва успеваю отвечать, да и не особо стараюсь.

— Где ты был? Мы думали, ты погиб! Столько времени прошло! — Что с ведьмой? Её убили? Она больше не будет нам угрожать? — Ты ранен? Ты бледен! Тебе нужен шаман? Позвать шамана?

Я отвечаю односложно. Убил. Вернулся. Все хорошо. Не надо шамана. Слова вылетают лениво, я сам в них не верю, но этого достаточно. Главное, что дракон вернулся. И теперь наш род под защитой. Теперь можно не бояться набегов соседей, не дрожать по ночам при каждом шорохе, не молиться богам, тратя на это последние силы.

Слава, которой меня осыпают, тяжела. Она давит на плечи, на душу, на то самое место, где зияет пустота. Я улыбаюсь в ответ на улыбки, киваю на хвалебные речи, поднимаю кубок, когда пьют за мое здоровье. Но внутри тишина. Мертвая, безнадежная, бесконечная тишина, которую не нарушить ни тостами, ни славой, ни признанием.

И это ощущается хуже смерти. С каждым днем все сильнее.

Я все чаще сижу в своей хижине на окраине поселения. Смотрю в потолок. За долгие годы он покрылся толстым слоем копоти от очага, почернел, стал похож на ночное небо без звезд.

Меня больше ничего не радует. Абсолютно. Движения нет, мыслей тоже, только эта проклятая пустота, пульсирующая в такт сердцу.

Пытаюсь дышать. Получается плохо. Каждый вдох дается с трудом, будто легкие сдавило невидимой петлей. Любое движение — изощренная пытка, которой я стараюсь избегать. А случайная мысль о том, чтобы встать, выйти, что-то сделать, с разбегу натыкается на глухую стену безразличия, разбивается, падает и больше не поднимается.

Ко мне приходят. Много кто приходит. Сначала каждый день, потом реже, потом почти перестают. Видеть меня в таком состоянии тяжело. Я это понимаю. Я и сам себя видеть не хочу.

Предлагают дела. Глава не теряет надежды. Приходит и просто долго смотрит, причмокивая своими толстыми губами. А когда натыкается на мое глухое нежелание участвовать в делах рода, он нервно кивает и уходит, оставляя меня наедине с собой.

— Ты должен обернуться, Раднор, — со вздохом говорит Дернер, шастая ко мне без приглашения. От его появления сводит скулы. Шаман единственный, кто смотрит не на меня, а в

Я пытаюсь. Честно пытаюсь. Ради них. Ради рода. Ради того, чтобы оправдать их надежды. Собираю волю в кулак, концентрируюсь, зову зверя из глубин своего существа. Он откликается. Но вяло, неохотно, словно через силу, словно делает одолжение. Превращение дается тяжело, как больному подъем с постели после долгой болезни. Я взлетаю, делаю круг над поселением. Ровно один круг, чтобы все видели, и падаю обратно, обессиленный, раздавленный этой проклятой пустотой внутри. Люди довольны. Они видели дракона. Они снова верят в защиту. А я заползаю в свою хижину и не выхожу из нее три дня.

Дракон чахнет. Я чувствую это каждой клеткой. Он не ревет по ночам, не требует выхода, не бьется в нетерпении, когда чует опасность. Он просто... есть. Тлеет, как уголек в остывающем костре, как последняя искра, которую вот-вот задует ветер. И я вместе с ним. Мы одно целое, мы умираем вместе, медленно, мучительно, без надежды на исцеление.

На третий месяц моей добровольной ссылки в хижину входит глава, который до этого держал нейтралитет, давая мне возможность восстановиться. Но мне сказать ему нечего. Ворочаюсь на залежанных шкурах, чувствуя, как задеревенело тело.

Без стука, садится напротив меня на корточки, долго смотрит, не мигая.

— Дернер сказал, что твоя душа изношена. Словно тебя разорвали на куски, а потом собрали заново.

Я молчу. Смотрю в потолок. Что я могу ответить? Как объяснить то, чего сам не понимаю? Как описать пустоту, которая живет внутри. Язык бессилен. Слова слишком ничтожные для этой бездны.

— Мы нашли для тебя решение, Раднор. Мы обзаведем тебя истинной, — я дергаюсь от его слов. Что он такое говорит? И впервые заинтересованно перевожу взгляд, смотря на собеседника прямо, а не сквозь него. — Дракон без пары чахнет. Это закон природы. Ты без пары гибнешь. Я уже дал клич по всем родам, по всем землям. Может, у кого-то появилась метка, совпадающая с твоей.

Я не могу отказаться. Если это правда, то это единственный шанс избавиться от смертельной тоски.

— Жди, — говорит глава коротко и уходит, оставляя полог приоткрытым. Холодный воздух врывается внутрь, шевелит волосы на моем затылке. Зарываюсь с головой в шкуры, с трудом заставляя тело оберегать остатки тепла. Сколько дней я не мылся? Когда в последний раз расчесывал длинные волосы, распутывал бороду. Все потеряло смысл. Все… Закрываю глаза… и снова шевеление. Профессиональное чутье заставляет меня повернуться.

В хижину входит Гладий, внук шамана.

Недовольно сжимаю губы… оставьте меня в покое. Но сразу же осекаюсь, встречаясь с не по-детски взрослыми, глубокими глазами паренька.

— Что тебе?

Гладий делает несколько движений вперед, садится в углу, поджав под себя ноги, и просто смотрит на меня. И впервые за все время мне становится стыдно под этим взглядом. Стыдно за свою слабость, за свое безволие, за то, что я, взрослый мужчина, воин, прошедший сотни битв, дракон, раскис и лег на дно, как дохлая рыба. Стыд жжет изнутри, разъедает остатки души, но поделать с собой ничего не могу.

— Однажды ты станешь хорошим шаманом, — выдавливаю из себя слова, просто чтобы нарушить тишину и избавиться, наконец, от этого ужасного не часто испытываемого чувства стыда.

Парень качает головой и плавно подходит ко мне, останавливаясь в изголовье. Протягивает руку и кладет ее мне на грудь. Прямо туда, где под ребрами в агонии бьется что-то важное.

И впервые за долгое время пустота внутри меня вздрагивает, отзывается, шевелится.

Вспомни, — говорит так тихо, что кажется, его голос звучит в моей голове. — Вспомни, Раднор.

Глава 52

Дни до свадьбы сливаются в один бесконечный, тягучий кошмар.

Мой род готовится к торжеству. Я слышу это даже сквозь стены своей хижины. Топот ног, крики, смех, стук топоров и молотков. Готовят угощения, ставят шатры. Для них это праздник. Для них это надежда. Для меня же… это просто еще один день в череде серых, безликих дней.

Ко мне не заходят. Шаман распорядился. Жених должен пребывать в уединении перед обрядом, очищать мысли, готовиться к таинству. Наверное, это мудро. Наверное, так и должно быть. Но правда в другом.

Шаман прекрасно читает мое состояние.

Наличие истинной никак не влияет ни на меня, ни на моего зверя. Дракон молчит. Пустота внутри растет с каждым часом. Я почти не могу двигаться. Лежу в глубине шкур и бесцельно смотрю в потолок.

Сегодня утром пришли старшие женщины рода.

Они входят без спроса, как к умирающему. Осторожно, на цыпочках, с сочувствующими лицами. Приносят дары: чистую одежду, черную, как ночь во время безлуния, расшитую серебряными нитями, оберегами от злых духов. Несут травы для омовения, сладкое вино, лепешки с медом.

— Сегодня вечером, Раднор, — говорит старшая из них, та, что принимала роды у моего поколения. Старательно пряча тревогу в глазах. — К закату привезут твою нареченную. Сразу же проведем обряд, медлить нельзя. Сила истинной должна соединиться с тобой как можно скорее.

Я киваю. Говорить нет сил. Да и что говорить?

Они уходят, оставляя меня наедине со своими мыслями об обряде. И занозой в сердце. Маленькой, ноющей. Она свербит, нарывает, не дает покоя. Почему? Я должен радоваться. Должен ждать этого момента как спасения. А вместо этого ощущаю только боль.

Каждому из нашего рода известен этот обряд. Я не раз присутствовал на десятках таких свадеб, смотрел, как соединяются души, как загораются их глаза, как ликует род. Сначала молитва над сплетенными пальцами. Шаман призывает духов, попросит благословения. Потом соединит род, пустив нашу кровь. Маленький надрез на моем плече, маленький надрез на ее запястье, и наши метки загорятся в ответ. Знак принадлежности, знак единства, знак судьбы.

Но главное произойдет в первую брачную ночь.

Именно она закрепит истинность. Сольет воедино наши тела и души. Чтобы дать свободу моему зверю, который, переполненный энергией, нашей сутью, ее присутствием, воспрянет. Тогда пустота, возможно, отступит. Тогда я снова стану собой.

Я надеюсь на это. Потому что сейчас, в том состоянии, в котором я пребываю, нет ничего. Ни света, ни тьмы, ни надежды, ни отчаяния. Только серое марево, густое, засасывающее меня все глубже и глубже с каждой минутой, с каждым вздохом, с каждым ударом умирающего сердца.

В полдень в мою хижину вносят огромный чан.

Медный, начищенный до блеска, с резными ручками в виде драконов. Четыре

Старшие женщины приносят травы. Я не знаю их названий. Но запах узнаю. Эти травы заваривают особым способом, настаивают на лунном свете, читают над ними заговоры. Они должны дать сил перед ритуалом, очистить тело и дух, подготовить к соединению. Женщины бросают их в воду, и пар меняет запах. Становится терпким, дурманящим, чужим.

Когда все готово, меня оставляют одного.

— Ты должен омыть себя сам, Раднор, — говорит напутствие старшая женщина. — Так велит обычай. Мы будем ждать снаружи.

Полог закрывается. Тишина. Только шипение углей в очаге да редкие всхлипы воды в чане.

Я смотрю на эту воду, на пар, поднимающийся над ней, и не могу заставить себя пошевелиться. Тело отказывается слушаться. Мышцы налиты свинцом, каждый сустав скрипит, как несмазанное колесо. Но надо. Надо встать. Надо сделать это.

Собираю волю в кулак. Тот самый, который когда-то держал меч, сжимал глотки врагов, ласкал... кого? Мысль ускользает, оставляя после себя только боль. Медленно, очень медленно, опираясь на лежанку, я поднимаюсь. Ноги дрожат, подкашиваются, тянут к земле с невероятной силой. Я делаю шаг. Еще один. И еще.

Сдираю с себя грязную одежду. Она прилипла к телу, пропиталась потом, въелась в кожу. Перешагиваю край чана, погружаюсь в воду.

И на мгновение мне становится хорошо.

Вода обжигает, но это приятный жар. Она расслабляет мышцы, проникает в каждую клетку, смывает грязь, усталость, боль. Травы делают свое дело. Я чувствую, как силы возвращаются, как пустота на миг отступает, как дракон внутри слабо, едва заметно приподнимает морду. Я закрываю глаза, откидываю голову на край чана, позволяю себе эту минуту блаженства.

Но длится она недолго.

Тело вдруг пронзает сотня игл. Острая боль впивается в каждый мускул, в каждый нерв, в каждую кость. Я вскрикиваю, расплескивая воду, хватаюсь за края чана, пытаясь не утонуть в этой новой волне страдания. Это уходит боль. Та самая, что копилась во мне все эти месяцы. Та, что я носил, не осознавая. Она выходит из меня, растворяется в воде, уходит в травы, в пар, в никуда.

Я начинаю яростно тереть себя мылом, будто хочу стереть не только грязь, но и саму кожу, под которой прячется эта проклятая пустота. Моюсь долго, очень долго, пока вода не начинает остывать.

Когда я вылезаю из чана, ноги почти не держат. Я хватаюсь за стену, за лежанку, за воздух — за все, что попадается под руку. Вытираюсь насухо жестким полотном, оставляющим на коже красные полосы. И, собрав последние силы, натягиваю чистую одежду.

Черную. Тяжелую. Чужую.

Полог колышется. Входит глава рода.

— Невеста уже прибыла, — говорит он, загораживая собой вход. Могучая фигура еще полна сил, несмотря на довольно преклонный возраст. Я знаю, что он хочет, чтобы я встал во главе рода после него. Особенно когда во мне проснулся зверь. Мне нечем его порадовать. Тем более обнадежить. Я не уверен, что вообще буду готов к такому бремени. — Жаль, конечно, что моя дочь не является твоей истинной. Я так надеялся…

— Да, наверное, — отвечаю ровно и пусто. — Мне тоже жаль.

Лимира. Я знаю ее с детства. Мы вместе росли, бегали наперегонки по этим холмам. Она всегда смотрела на меня с обожанием, ждала, надеялась.

— Когда все начнется? — спрашиваю я, поправляя рубаху.

— У тебя есть два часа, — глава подходит ближе, всматривается в мое лицо. — Сейчас придет шаман, даст тебе настойку для придания сил. Ты совсем неважно выглядишь, Раднор.

— И чувствую себя так же.

— Ничего, — он хлопает меня по плечу, но даже от этого движения я чуть не падаю. — Скоро все закончится. Истинная даст тебе силы. Ты снова станешь самим собой. Я верю.

Я смотрю на него и вижу в его глазах отражение своей собственной надежды. Слабой, призрачной, почти мертвой. Но надежды.

Время летит быстро.

Шаман приходит через полчаса, приносит настойку в маленьком глиняном кубке. Жидкость темная, густая, пахнет травами, кореньями и чем-то еще. Чем-то древним, магическим, запретным.

— Пей залпом, — говорит он, протягивая кубок. — Сразу всю.

Настойка проваливается внутрь, разливается жаром по жилам, и вдруг. О чудо! Силы возвращаются.

Я могу размышлять. Могу двигаться. Могу почти чувствовать.

— Уже стемнело? — спрашиваю я, глядя в небольшое окошко.

— Да, пора, — шаман кивает на дверь. — Пойдем. Все готово.

Мы выходим из хижины вдвоем. Ночь встречает нас прохладой, запахом дыма и... волнением. Оно висит в воздухе, густое, почти осязаемое.

Двигаемся к реке. К нашей родовой реке, что течет здесь с незапамятных времен. Дарует жизнь и уносит в забвение. В ее водах освящают детей, омывают воинов после битв, провожают умерших в последний путь. И здесь же соединяют истинных.

Повсюду разожжены костры. Они горят ровным высоким пламенем, освещая берег, отражаясь в воде, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. Людей много. Весь род вышел смотреть на это таинство. Свадьба в нашем роду не просто праздник. Это великое событие, надежда на продолжение, на силу, на будущее.

Все одеты в белое. Белые рубахи, белые платки, белые ленты в волосах у женщин. Белый — цвет чистоты, цвет надежды, цвет начала. Только мы с невестой будем в черном. Черный — цвет таинства, цвет соединения, цвет судьбы.

Вступаю на рыхлый песок. Он проминается под ногами, оставляет глубокие следы. Шаман отходит в сторону, к костру, где его ждут помощники с ритуальными принадлежностями. Я поворачиваюсь спиной к реке, лицом к толпе, к той тропе, по которой должна прийти она.

И почему-то на сердце лежит такая тоска.

Она наваливается внезапно, как обвал в горах. Давит, душит, высасывает последние крохи сил, что дала настойка. Словно я делаю самую огромную ошибку в своей жизни. Словно каждое мое движение, каждый шаг, само мое присутствие здесь — предательство. Но кого? Чего? Почему?

Я делаю глубокий вдох. Пытаюсь успокоить сердце, которое вдруг начинает биться быстрее, хотя минуту назад еле теплилось.

И в этот момент из темноты из-за спин собравшихся появляется процессия.

Она движется медленно, торжественно. Как положено. Впереди идут старшие женщины рода, несут светильники, разбрасывают лепестки священных цветов. За ними музыканты с дудками и бубнами, их мелодия простая, древняя, идущая из глубины веков. А за ними...

Тонкая фигура. Вся в черном. Голова укрыта полупрозрачным кружевом, сквозь которое не разглядеть лица, только смутные очертания. Она

Моя истинная.

Мое спасение.

Моя надежда.

Я смотрю на нее, идущую ко мне сквозь ночь, сквозь толпу, сквозь огни костров, и чувствую только одно — глухую, разрывающую тоску по той, кого не помню. По той, чье лицо вижу во сне и забываю при пробуждении. По той, чей голос слышу в шуме ветра и не могу разобрать слов.

Она подходит ближе. Еще ближе. Вот она уже в нескольких шагах от меня, вот останавливается, повинуясь знаку шамана.

Шаман начинает читать молитву. Голос его плывет над рекой, над кострами, над замершей в ожидании толпой. Я не слышу слов. Я смотрю на кружево, скрывающее лицо, и жду.

Жду, когда она его поднимет.

Жду, когда увижу те глаза, что предназначены мне судьбой.

Жду чуда.

Но внутри — только пустота. И тоска. И тихий, едва слышный голос, шепчущий: «Не та. Не та. Не та...»

Глава 53

Шаман начинает читать слова.

Голос его плывет над рекой, над толпой, над огнями костров — древний, как сама судьба, вплетенная в этот обряд. Слова, что произносили сотни раз до меня и будут произносить множество раз после. Они звучат ровно, торжественно, как и положено в такой миг. Дернер водит руками вокруг наших сплетенных пальцев, призывая благословение духов, духов воды, духов огня, духов предков, что наблюдают за нами с того света.

Но я почти не слышу их.

Смотрю на руки невесты. Пальцы, что дрожат в моих. Мелко, едва заметно, но я чувствую эту дрожь. Страх, волнение, надежду. Все, что должна чувствовать женщина перед соединением с истинным. Все, что должна чувствовать женщина, которую ведут к мужчине, предназначенному ей судьбой. Ее кожа теплая, мягкая, но чужая. Совершенно чужая.

А я не чувствую ничего.

Только пустоту. И тоску. И тот тихий, навязчивый голос внутри, что шепчет: «Не та. Не та. Не та...» Он звучит все громче, все настойчивее, заглушая слова шамана, заглушая треск костров, заглушая биение моего собственного сердца.

Дернер заканчивает молитву. Голос его затихает, повисает в воздухе, смешиваясь с запахом дыма и ночной прохладой. Он протягивает руку, и помощник, молодой парень с побледневшим от волнения лицом, вкладывает в нее ритуальный нож.

Лезвие, тонкое, острое, освященное десятками таких же обрядов, сверкает в свете костров. На его стали выгравированные древними мастерами руны, что должны защитить соединение от злых духов, от зависти, от порчи. Сейчас этот нож надрежет мое предплечье, потом запястье истинной. Наша кровь смешается, и метки вспыхнут, соединяя нас навсегда, неразрывно, необратимо.

Шаман поднимает нож. Лезвие заносится над моей рукой.

И в этот момент внутри меня что-то рвется.

Дракон, который до этого времени молчал, тлел, угасал, сжимаясь в комок на самом дне моей души, заходится в отчаянном оре. И этот крик невозможно описать словами. Он не похож ни на что, что я слышал раньше. Словно то, что только что умирало долго и мучительно, вдруг, вопреки всему, почувствовало возможность жизни.

Этот крик разрывает меня изнутри. Он пробивает грудную клетку, рвет связки, ломает кости. Я чувствую его каждой клеткой, каждой частицей своего существа, каждой каплей крови, что еще течет в моих жилах. Он заполняет пустоту, ту самую, что мучила меня все эти месяцы, и в этой пустоте вдруг загорается огонь.

По телу пробегает рябь. Как по воде от брошенного камня. Кожа вздувается, покрывается чешуей. На щеках, на шее, на руках, прорывая чистую рубаху, расшитую серебряными нитями. Она растет, ширится, захватывает новые территории, и я чувствую, как под ней горит огонь, тот самый, что я считал погасшим навсегда.

Глаза заливает золотом. Мир становится резче, ярче, невыносимее. Я вижу каждую травинку на берегу, каждую морщинку на лице опешившего Дернера, каждую каплю пота на лбу невесты. Слышу вздох в толпе, удар каждого сердца, движение воздуха вокруг.

Невеста вскрикивает. Тонким пронзительным криком, полным животного ужаса. Пытается вырваться, разорвать еще переплетенные пальцы. Отпускаю. Она падает на песок. Ее кружево слетает, открывая красивое, молодое, чужое лицо. Я даже не успеваю его разглядеть. Оно просто мелькает в свете костров и исчезает в тени, которую отбрасывает моя растущая фигура.

Толпа взрывается криками.

Кто-то падает на колени, прижимаясь лбом к песку, бормоча молитвы. Кто-то бежит прочь, спотыкаясь, падая, поднимаясь, снова бежит. Кто-то застывает столбом, не в силах пошевелиться, с открытым ртом и выпученными глазами. Дети плачут, женщины визжат, мужчины пытаются что-то сделать, но никто не знает что.

Никто не понимает, что происходит.

Обряд соединения истинных всегда проходил гладко. Сотни лет. Тысячи пар. Никогда, ни разу, никто не слышал, чтобы дракон являл себя во время обряда. Это святотатство. Это нарушение всех законов. Это конец света для тех, кто верит в порядок вещей.

Но внутри меня творится невероятное. Еще никогда дракон не брал мое тело в плен. Сейчас не я его контролирую. Он полностью владеет положением.

Ломает мои внутренности, крушит ребра, раздвигает кости. Я чувствую, как мое тело перестает быть моим, как оно меняется, трансформируется. Боль невыносимая, но сквозь нее странное, пьянящее чувство свободы. Словно я всю жизнь просидел в тесной клетке, и вдруг дверь распахнулась.

Шаман бросается ко мне.

Пытается схватить, удержать, прочитать заговор, остановить то, что уже не ему и не мне не подвластно.

Глава рода бежит следом. За ним еще несколько человек. Они хватают меня за руки, за плечи, за то, что ещё осталось от одежды. Пытаются повалить на землю, скрутить, удержать.

Я раскидываю их.

Одним движением.

Крики, шум, паника.

И все…

Тело меня больше не держит. Трансформация завершается.

Меня нет. Есть только дракон.

Его лапы утопают в песке, хвост сметает все на своем пути.

Прыжок — и он взмывает в воздух. Одно движение — и мы уже высоко в небе. Еще — и берег с людьми становится маленькой точкой внизу.

Костры, река, шатры — все уменьшается, исчезает в темноте.

Дракон летит.

И Раднор, та часть меня, что еще осталась человеком, вдруг понимает — я знаю, куда лечу.

Это знание приходит не мыслью. А глубиной драконьей сущности.

То самое озеро.

Он летит к нему, рассекая ночное небо, не чувствуя усталости, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме этого животного, непреодолимого зова. Ветер свистит в ушах. Горы внизу сменяются лесами, леса равнинами, равнины снова горами. Время теряет смысл, пространство сжимается, мир становится просто фоном для

Вот оно.

Озеро появляется внизу внезапно. Серебристая гладь, отражающая луну, окруженная темными холмами.

Дракон не замедляется. Ни на мгновение.

Он пикирует вниз, складывает крылья и камнем падает в воду. Я чувствую этот момент. Миг невесомости, миг свободы, миг между небом и водой. А потом…

Удар.

Холод.

Тьма.

Вода смыкается над головой, обжигает ледяным огнем, проникает в ноздри, в глаза, в самую душу. Но дракон не останавливается. Он плывет вниз, к самому дну, рассекая толщу воды мощными движениями. Глубже. Еще глубже. Давление растет, темнота сгущается, кажется, что здесь, на дне, нет ничего, кроме вечного мрака и холода, кроме тишины и забвения.

Но нет.

Внизу что-то горит.

Вначале слабо, едва заметно, как далекая звезда в безлунную ночь. Потом все ярче, ярче, ярче, пока не становится невыносимым для глаз. Оно пульсирует, дышит, живет. Оно манит, зовет, обещает. В этом свечении тепло. Жизнь. Ответы на все вопросы, что мучают меня, уничтожая меня изнутри.

Дракон устремляется к нему, не раздумывая, не сомневаясь, не колеблясь ни секунды. Еще мгновение — и мы врежемся в эту стену света, разобьёемся, рассыплемся, исчезнем...

Но вместо удара — проход.

Тело огромного дракона свободно проходит сквозь сияние. Свет обволакивает, проникает внутрь, заполняет пустоту, и в этом свете дракон... тает. Растворяется. Исчезает.

Я лечу. Но уже не зверем. Человеком. В полете, в падении, в пустоте. Вокруг меня только свет. Теплый, мягкий, бесконечный. Он касается кожи, проникает в каждую пору, гладит душу, шепчет что-то на незнакомом языке, но я понимаю каждое слово.

Сияние гаснет.

Тьма.

Удар.

Открываю глаза.

Надо мной потолок. Ровный. Гладкий. Идеально белый, как первый снег в горах.

В центре его — круглый светильник, из которого льется ровный, неестественно яркий свет. Он не мерцает, не колеблется, не дает теней. Просто светит. Ровно, холодно и чуждо.

Поворачиваю голову.

В углах комнаты странные предметы. Шкаф с прозрачными дверцами, за которыми висят одежды, каких я никогда не видел. Яркие, неестественных цветов, с непонятными застежками и рисунками. Стол на тонких металлических ножках, заваленный какими-то коробочками, листами с картинками, блестящими штуками, назначения которых я не понимаю. Окно. Большое, прозрачное, за которым... за которым не ночь, а день. Яркий, солнечный день.

Где я?

Тело ломит. Каждая мышца, каждая кость, каждая клетка кричит от боли после этой безумной трансформации, после этого падения сквозь миры. Я чувствую себя так, будто меня разобрали на части, а потом собрали заново, но перепутали все, что можно было перепутать. Каждое движение дается с трудом, каждая мысль — усилие.

Опираюсь на локти, сажусь, оглядываюсь внимательнее.

И вдруг запах.

Я вдыхаю его, и сердце останавливается.

На мгновение полная, абсолютная тишина внутри. Ни удара, ни мысли, ни чувства. Только этот запах, заполняющий все мое существо.

Потом сердце начинает биться с такой силой, что, кажется, готово разорвать грудную клетку.

Этот запах я помню.

Вернее никак не мог вспомнить все это время, как ни пытался. Но тело помнит. Душа помнит. Каждая клетка хранит его как величайшую драгоценность, как тайну, как обещание.

Он пахнет... ею.

Не травами, не дымом, не кровью. Чем-то другим. Чем-то, что есть только у нее. Теплом. Жизнью. Домом.

Зрение фокусируется окончательно. Я вижу дверь в углу комнаты. Она приоткрыта. Тонкая полоска света пробивается из-за нее, и оттуда доносятся звуки.

Шорох ткани, звон посуды, детский лепет.

И этот запах. Сильнее, ближе, роднее.

И голос… такой знакомый, что у меня темнеет в глазах. Такой родной, что все внутри переворачивается, сжимается, взрывается миллионом осколков.

— Кто здесь?

В дверях стоит она.

Молодая женщина. Темные длинные волосы, вьющиеся, ниспадающие на плечи тяжелой волной. Бледное лицо, на котором застыло выражение такого изумления, будто она увидела призрака. Огромные глаза, полные неверия и такого искреннего света, что больно смотреть.

На руках у нее завернутый в странную мягкую одежду ребенок.

Мои глаза. Наши глаза.

И мое сознание накрывает воспоминаниями. Все. Сразу. Как лавина, как обвал, как удар молнии в сухую траву.

Они накатывают волна за волной, смывая пустоту, заполняя каждую клетку, каждую щель, каждую трещину в моей душе.

Олеся.

Ее имя взрывается в голове, и за ним все.

Наша боль. Наша любовь. Наша потеря.

Все.

Я все вспомнил.

— Олеся... — шепчу я, и голос срывается, ломается, тонет в слезах, которых не было у меня сотни лет. Я даже не знал, что еще умею плакать.

— Раднор... — вскрикивает она и срывается ко мне, падая на колени.

Эпилог 1

От лица Олеси.

Беременность становится моим спасением и проклятием одновременно.

Когда я узнаю о своей беременности, мир раскалывается надвое. С одной стороны, я умираю от невыносимой тоски по нему, по Раднору, по тому миру, где пахло дымом и драконьей чешуёй, где ночи были горячими, а опасности настоящими. С другой — этот крошечный комочек жизни внутри меня, который растет, делится клетками, стучит маленьким сердечком и требует, чтобы я жила дальше. Ради него. Только ради него.

И я живу.

Дни тянутся медленно. Бесконечный токсикоз выматывает до состояния тряпки. Я могу сутками не вставать с постели, только бегать до ванной и обратно, держась за стены и проклиная всё на свете. Бабушкин дом, пропахший яблоками, пылью и старыми книгами, становится моей крепостью и моей тюрьмой одновременно. Я почти не выхожу на улицу. Только в магазин за самым необходимым, да и то стараюсь делать это поздно вечером, когда соседи, занятые домашними делами, не глазеют на странную девушку, которая живет одна в старом доме и, по слухам, «того, с приветом после той истории со свадьбой».

Врач, пожилая женщина с усталыми добрыми глазами и седыми волосами, заправленными под медицинскую шапочку, успокаивает меня на каждом приеме.

— Все в порядке, — говорит она, водя датчиком по моему округлившемуся животу. — Малыш развивается прекрасно. Сердцебиение отличное, сильное. А токсикоз — это нормально. Перетерпите. К первому шевелению обычно отпускает.

Я киваю, смотрю на это крошечное существо с уже различимыми ручками и ножками, на его головку, на позвоночник и чувствую, как внутри разливается тепло. Оно не заглушает тоску, но делает ее... терпимой.

Я постоянно думаю о Радноре.

Каждую ночь, засыпая в пустой бабушкиной постели, пахнущей лавандой и забытым детством, я представляю его лицо.

Но недели идут, и постепенно его образ начинает тускнеть.

Сначала стираются детали. Я перестаю помнить точный рисунок шрама на его плече, тот самый, что я целовала в нашу единственную ночь.

Но малыш шевелится. Живет. И я точно знаю, что это не сон. Это было. Он был. И ни время, ни расстояние, ни сами миры не могут этого отменить.

На третьем УЗИ, когда живот уже округлился настолько, что я с трудом завязываю шнурки, врач улыбается и сообщает:

— Ну что, у вас будет сын.

Она показывает на экран. Я киваю. Я и без нее знала. Чувствовала это каждой клеткой, каждой частицей своего существа. Мальчик. Маленький дракон.

— Знаю, — отвечаю тихо, впервые за долгое время улыбаясь по-настоящему.

Сын. У меня будет сын. Его сын.

Вечером, сидя за кухонном столом, я считаю свои сбережения.

Рассчитывать приходится только на себя. И работать тоже.

Кто возьмет беременную женщину, да еще и с таким перерывом в трудовой. Я даже не пыталась искать офисную работу. Вместо этого нашла выход — переводы.

Достала бабушкин компьютер, древний, с монитором, который грелся как печка и все это время стоял в углу и пылился. Когда мне удается его включить, я искренне удивляюсь, что он вообще работает, и начинаю искать заказы. Фриланс-биржи, переводческие форумы, знакомства через соцсети, старые связи из университета. Медленно, по крупицам, я собираю себе клиентов.

Перевожу статьи, инструкции к бытовой технике, техническую документацию, даже пару раз любовные романы (как иронично, учитывая мою историю). Платят мало, копейки, но на жизнь хватает. На еду, на счета за электричество и интернет и, главное, на то, чтобы потихоньку готовиться к появлению сына.

Я покупаю кроватку. Маленькую, деревянную, светлую, с балдахином из мягкой ткани в бежевую полоску. Собираю ее сама, пыхтя и ругаясь сквозь зубы, когда что-то не встает на место, когда непослушные болты никак не хотят закручиваться. Потом долго сижу на полу, глажу гладкие деревянные прутья, представляя, как скоро здесь будет лежать мой малыш, как он будет спать, сопеть, улыбаться во сне.

Покупаю одежду. Много. Чересчур много. Распашонки, ползунки, чепчики, крошечные носочки, комбинезончики на липучках. Все это лежит аккуратными стопками в углу детской, пахнет новым текстилем и невероятно греет душу. Я могу часами перебирать эти малюсенькие вещички, раскладывать, снова складывать, представлять, как буду одевать своего сына, как он будет смеяться, тянуть ко мне ручки, как впервые скажет «мама».

В день родов за окном бушует непогода. Не просто дождь. Настоящая буря, каких я не видела с детства. Небо абсолютно черное. Молнии белыми зигзагами разрывают его буквально на части. Гром гремит так, что в деревянных рамах дрожат стекла, а старый дом, кажется, ходит ходуном. Я лежу на диване, глажу огромный живот и думаю: «Ну надо же, как в сказке. В день рождения дракона буря».

Первая схватка скручивает меня именно в тот момент, когда за окном особенно ярко полыхает и гром ударяет так, что я подпрыгиваю на месте.

Я не теряюсь. Не знаю, откуда берется это спокойствие, эта холодная решимость. Я хватаю телефон, набираю скорую. Скорая приезжает быстро.

В машине я кричу. Не от боли. Скорее от страха, от напряжения, от этого невероятного чувства, что сейчас произойдет что-то грандиозное, что-то, что изменит все. Врач, молодая женщина с короткой стрижкой и спокойными серыми глазами, держит меня за руку и тихо приговаривает:

— Дыши, милая, дыши. Все будет хорошо. Ты сильная. Ты справишься.

А за окном машины одна за другой молнии бьют в землю, дождь стеной заливает стекла. И мне почему-то кажется, что это не просто так. Что небо плачет и в честь того, кто вот-вот появится на свет. Что сама природа встречает его рождение.

В родзале время останавливается.

Боль, крики, пот — все смешивается в один бесконечный, тягучий миг. Я тужусь, дышу.

А потом я слышу крик.

Громкий, требовательный, полный жизни и силы. Крик, который заставляет даже бывалых акушерок переглянуться и улыбнуться.

— Ого, — говорит одна из них, та, что помоложе. — А голосистый-то какой! Я таких еще не слышала.

Мне кладут его на грудь. Теплого и такого крошечного. Я смотрю на него и никак не могу поверить, что это мой сын. Мой. Наш. Плоть от плоти. Кровь от крови.

— Рыженький! — смеется акушерка, склоняясь над нами. — Глядите, какой рыжий! Прямо огонь!

Я смотрю. И правда. Волоски на его головке отливают медью, золотом, чем-то древним и прекрасным, как осенние листья, как закат над морем. А глаза... Огромные, пронзительные, они смотрят на меня с такой серьезностью, будто он знает, кто он и откуда. Будто он помнит тот мир, из которого пришел.

Мне прикладывают его к груди. Врожденный инстинкт срабатывает идеально. Причмокивая, он жадно торопится есть, будто боится, что отнимут, а я смотрю на него и чувствую, как сердце разрывается от полного, всепоглощающего счастья, которое не описать словами.

И в какой-то момент он вдруг открывает глаза и смотрит прямо на меня.

Заглядывая в самую глубину.

И в этом взгляде я вдруг отчетливо вижу золотое свечение. То самое. Которое видела в глазах его отца в минуты страсти и ярости. Которое светилось в ночи, когда наши души сплетались воедино.

Искра дракона. Она есть в нем.

Первые недели пролетают как один миг. Один бесконечный, суматошный, выматывающий миг.

Суета, пеленки, кормления, бессонные ночи, горы грязной одежды, недопитый чай, который остывает раньше, чем я успеваю к нему прикоснуться. Я привыкаю быть мамой. Учусь понимать его крики, различать оттенки плача, угадывать, что ему нужно: есть, спать или просто чтобы взяли на ручки.

Он оказывается беспокойным, требовательным, капризным, но таким родным, что любая усталость отступает, стоит только взглянуть на его личико, на эти пухлые щечки, на золотистые волосики, на ручки, сжатые в кулачки.

Я назвала его Яром. Коротко, звонко, солнечно. Вспомнила это имя из какого-то старого фильма, и оно прилипло сразу, намертво. Ему подходит. Он и правда слишком яркий для этого серого мира.

В месяц я начинаю замечать странности.

Сначала думала, что совпадение. Подумаешь, погода портится, когда ребенок плачет. Магия совпадений, статистическая погрешность. Но когда это повторилось три, четыре, десять раз, когда я начала записывать в блокнот, когда увидела закономерность — поняла: нет, не совпадение.

Когда Яр заходится в

Я смотрю в окно, потом на него, и сердце сжимается от страха.

Что это? Аномалия? Сбой природы? Или та самая искра, которую я вижу в его глазах с самого рождения? Та самая драконья сущность, что передалась от отца?

Как он будет жить дальше? В мире, где все это считается сказками, бредом сумасшедших, паранормальщиной, о которой пишут в желтых газетенках? Где над такими смеются или, что еще хуже, начинают изучать, прятать за закрытыми дверями, делать подопытными в секретных лабораториях?

Переживая, я не сплю ночами. Смотрю на спящего сына, на его золотистые ресницы, на приоткрытый ротик, на ручки, раскинутые в стороны, и думаю. Думаю до боли в висках, до рези в глазах.

Но в два месяца случается то, чего я боялась больше всего.

День был тяжелым с самого утра. Яр капризничал, не хотел есть, не хотел спать, не хотел играть. Я уже вымоталась до предела, ходила с ним на руках, качала, пела, снова качала, меняла позы, пробовала всё, что знала. Ничего не помогало. За окном, как обычно во время его плача, гремела гроза.

— Ну тише, тише, мой хороший, — шепчу я, прижимая его к себе, чувствуя, как его маленькое тельце выгибается. — Все хорошо, я с тобой, мама с тобой, мама никому тебя не отдаст...

Он плачет. Кричит. Задыхается в крике.

И вдруг я замечаю. На крошечной нежной спинке, которую я поддерживаю ладонью, проступает чешуя. Мелкая, едва заметная на ощупь, но самая что ни на есть настоящая. Она реально поблескивает в свете ночника золотом и медью, переливается, как настоящая драконья чешуя. Я замираю, боясь пошевелиться. И медленно оседаю на пол.

Прямо так, с ним на руках, сползаю по стене, прижимая Яра к груди, чувствуя, как из глаз текут слезы.

— Что же мне делать, — шепчу, глядя, как чешуя медленно исчезает, когда он успокаивается. — Что же мне делать, маленький мой? Как мне тебя защитить?

В нем есть дракон. Настоящий, живой, пусть пока крошечный, но дракон. И в этом мире, где нет магии, где нет его отца, где нет никого, кто бы мог его научить и, главное, защитить.

Я после, конечно же, ищу ответы.

Ночами, когда Яр засыпает, сижу за компьютером и роюсь в интернете. Читаю форумы «особенных» мам, научные статьи о генетических мутациях, мифы и легенды о детях, рождённых «не такими», истории о подменышах, о детях фей и демонов. Но нахожу только бред параноиков, страшилки для впечатлительных, псевдонаучные теории заговора, которыми пугают доверчивых обывателей.

Ничего полезного. Ничего, что могло бы мне помочь. Ни одного ответа. Только новые вопросы, новые страхи, новые кошмары.

Я смотрю на спящего сына, на его золотистые волосики, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на пухлые щечки, и судорожно думаю: «Как я защищу тебя? Как я спрячу тебя от мира, который не поймет? Как я объясню врачам, почему у тебя чешуя, почему от твоего плача портится погода, почему в твоих глазах горит золото?»

Ответа нет. Есть только бесконечная, гулкая пустота внутри. И любовь. Безумная, всепоглощающая, готовая на все любовь к этому маленькому существу.

Пока не наступает тот самый день. Обычный в своем роде.

Серое утро, серый день, серый вечер. Яр капризничает с самого утра, не давая мне ни минуты покоя. Не хочет есть, не хочет спать, не хочет играть, не хочет лежать в кроватке. Я, вымотанная до предела, до звона в ушах, до дрожи в коленях, просто хожу по комнате с ним на руках, качаю, пою колыбельные, снова качаю.

За окном, как обычно во время его капризов, гремит гроза.

Я, уже не зная, что делать, просто хожу и хожу по кругу, прижимая его к груди.

— Ну тише, тише, мой хороший, — шепчу, а у самой в голосе стоят слезы. — Пожалуйста, ну пожалуйста, успокойся. Я здесь, я с тобой, мама с тобой...

Как вдруг из гостиной доносится шум.

Прислушиваюсь. Дыхание замирает. Сначала я думаю, что это ветер. И это старая дверь может так скрипеть или хлопать. Но звук повторяется. Глухой удар, будто что-то тяжелое падает на пол. Шорох. Потом тишина.

Одной рукой прикрывая Яра, я медленно, стараясь не шуметь, двигаюсь к двери, ведущей из спальни в гостиную. Страх леденит спину, парализовывая мысли, но я должна узнать, что там. Не угрожает ли моему сыну опасность.

В гостиной горит свет. Я оставила торшер, когда укачивала сына, не стала выключать, боясь темноты. Толкаю дверь, вхожу...

И застываю.

На полу, прямо посередине комнаты, на старом бабушкином ковре с выцветшим узором лежит обнаженный мужчина.

Эпилог 2

Прошло несколько лет.

Я стою на балконе нашего дома и смотрю, как солнце медленно опускается за горы, окрашивая их суровые вершины в багровые, золотые и пурпурные тона. Внизу раскинулся город — наш город, который мы построили с нуля, камень за камнем, надежда за надеждой, кирпичик за кирпичиком. Он больше не напоминает те жалкие поселения, что я видела, когда впервые попала в этот мир. С вечно оглядывающимися жителями, в которых не было ничего, кроме страха перед следующим набегом, перед очередной войной, перед неизбежной гибелью. Нет. Это настоящий город. Город-крепость, город-мечта, город-надежда. С широкими улицами, вымощенными гладким камнем, с домами из белого известняка, что добывают в ближайших горах, с рынком, где теперь никто не торгует людьми, а торгуют тканями и диковинками из дальних земель, оружием, которое куют наши мастера, и украшениями, что делают женщины в наших мастерских, с храмом, куда приходят молиться не кровавым богам, а духам предков и миру, со школой, где детей учат грамоте, счету и ремеслам. Всех детей, независимо от того, мальчик родился или девочка.

Все это изменилось. Изменилось благодаря нам.

Два дракона начеку.

Эта мысль греет мне душу каждый день, каждую ночь, каждую минуту. Раднор и Яр — отец и сын. Иногда они улетают вместе, парят над горами, и тогда весь город задирает головы, провожая их взглядами. Люди больше не боятся. Они знают: это сила. Это семья, которая стоит на страже их покоя, их жизней, их будущего.

Я улыбаюсь, вспоминая, с чего все начиналось. С того безумного, невозможного, невероятного дня.

Когда Раднор появился в бабушкиной гостиной, я

Он лежал на старом ковре — голый, мокрый, едва живой после этого безумного прыжка сквозь миры. Вода стекала с его тела, смешивалась с кровью из свежих ран, а на плечах и предплечьях блестела чешуя, которая не успела сойти полностью. Я стояла над ним, прижимая сына к груди, и не могла поверить своим глазам.

— Раднор? — прошептала я, боясь, что это галлюцинация, что бессонные ночи и постоянный страх, наконец, сломали мой рассудок.

Он открыл глаза. Золотые, родные, бесконечно уставшие, но живые. Сфокусировал взгляд на мне, на сыне в моих руках, и по его лицу растеклась улыбка. Слабая, болезненная, но самая прекрасная из всех, что я видела.

— Я... нашел... вас, — выдохнул он и потерял сознание.

Яр заплакал. Наверное, испугался. А я опустилась на колени рядом с Раднором, прижимая сына одной рукой, а другой касаясь его холодного, но живого, настоящего лица.

Он пришел.

Через все преграды, через пустоту между мирами, через время и пространство, через собственную боль и слабость — он пришел за нами.

Я не знала, сколько мы так просидели. Может, минуту. Может, час. Я просто смотрела на него и плакала. Впервые за долгие месяцы плакала не от отчаяния, а от счастья.

Мы вернулись сюда не сразу.

Сначала было восстановление. Раднор пролежал в постели трое суток, постепенно приходя в себя, набираясь сил. Я поила его травяными отварами, кормила супами, меняла повязки на ранах. А еще… еще я знакомила его с собственным сыном. Когда он впервые на него посмотрел, удивленно и как-то растерянно, вызывая в моей душе бурю разных эмоций, между ними что-то появилось. Какая-то невидимая связь, та самая кровная нить, что сильнее любых слов.

— Это мой сын?

Я слабо киваю, не в силах выдержать щемящее давление в груди.

— Яр, — отвечаю тихо, чувствуя, как по щекам текут слезы. Боже, как же я мечтала, что это когда-нибудь произойдет. Не во снах, не в мечтах, а наяву… — Я назвала его Яром.

— Яр, — повторяет Раднор, пробуя имя на вкус, и улыбается. — Светлый. Подходит.

После было множество попыток вернуться. Казалось, что магия того мира растеряла здесь свою силу и нам придется жить в этом мире, воспитывая особенного ребенка. Не человека и не дракона. Я кусала губы от бессилия, видя, как Раднор часами сидит в той самой гостиной, куда его забросил дракон, и пытается открыть портал в его мир. Получилось это случайно и благодаря Яру. В очередную его истерику, когда мы с Раднором оба сходили с ума, не зная, как успокоить малыша, Яр вдруг резко замолчал, после выгнулся дугой, полностью покрываясь чешуей… и вдруг в стене появилась серебряная рябь, открывая проход в другой мир. Мы замерли на пороге, держась за руки.

— Ты уверен? — спросила я в последний раз. — Там твой мир. Там твоя жизнь.

— Моя жизнь там, где вы, — ответил Раднор просто. Взял сына на руки и шагнул первым.

Я шагнула следом.

Адаптация была трудной.

Мир Раднора, как и в прошлый раз, встретил нас неласково. Вернее меня, как две капли воды похожую на всё ту же Оливию. Постепенно к нам привыкли. Даже сыграли свадьбу. Через год после моего появления с Яром.

Раднор часто напоминал им, кто он есть. Дракон. Тот, чья сила не знает границ, а гнев — пощады. А я… я показала, на что способна женщина, прошедшая через два мира, через потерю и обретение, через рождение и смерть. Только Яру оказалось достаточно быть тем, кем он являлся по праву рождения.

Он рос. Креп. Все чаще и чаще в нем бурлила и проявлялась сила дракона. Сомнений не оставалось. Мы все сделали правильно. Вернули нашего мальчика туда, где он сможет жить свободно. Где его не спрячут в лабораторию, не начнут изучать, не испугаются до такой степени, что попытаются уничтожить.

Он, кстати, перестал плакать по ночам. Совсем. И вызывать грозу. Здесь он был на своем законном месте. И жители Ларендола приняли это беспрекословно.

Не сразу, но мы все же построили свой дом. Свой город. Свой мир.

Род Раднора, поначалу встречавший меня с недоверием и подозрением, постепенно оттаял. Когда увидели, что я делаю. Что мы делаем вместе. Что изменилось вокруг нас.

Город рос. Креп. Расширялся. Люди приходили к нам, сначала поодиночке, потом семьями, потом целыми родами. Им нужна была защита. Им нужна была надежда. Им нужен был мир, где можно жить и не бояться.

Мы дали им это.

Я нашла себя в помощи женщинам.

Это началось случайно. Как многие важные дела — с одного маленького шага.

Однажды к нам в город прибыли беженцы из разоренного поселения. Женщины, дети, ни одного мужчины. Их продали бы в рабство, если бы наши мужчины не перехватили караван на подходе к нашим землям. Я помню тот день. Помню, как вышла к ним, как смотрела в их затравленные, пустые глаза.

И узнавала в них тот самый взгляд, что видела в воспоминаниях Оливии. Взгляд жертвы. Взгляд вещи. Взгляд той, кто уже не надеется на спасение.

Во мне что-то щелкнуло.

Я вспомнила себя… И решила: хватит.

Такого не должно быть больше. Никогда. Ни с одной женщиной.

Мы открыли убежище. Сначала одно, в старом доме на окраине города. Потом еще одно побольше, в центре. Потом целую сеть приютов, мастерских, школ.

Женщины, сбежавшие от насильников, выкупленные с невольничьих рынков, брошенные своими родами за то, что не родили сына, изгнанные из деревень за колдовство, — все они находили здесь кров. Защиту. Дело.

Мы учили их ремеслам: ткачеству, гончарному делу, кузнечному мастерству. Учили читать, писать, считать. Учили владеть ножом, стрелять из лука, чувствовать опасность. А главное, учили тому, что они не вещь. Что они имеют право на жизнь. На свободу. На счастье. На любовь.

Меня прозвали Спасительницей.

Сначала это слово произносили шепотом, с опаской, оглядываясь по сторонам. Потом громче, смелее. А теперь меня знают во всех окрестных землях. Женщины идут к нам сами. Пешком, через горы, через пустыни, рискуя жизнью, убегая от погонь. И мы принимаем их. Всех.

Раднор гордится мной. Я вижу это в его глазах каждый раз, когда в город приходит очередная группа спасенных. Он смотрит на меня, и в этом взгляде столько любви, столько восхищения, столько благодарности, что у меня сердце заходится.

— Ты меняешь мир, — говорит он иногда, обнимая меня по ночам. — Ты делаешь то, что не удавалось никому за сотни лет.

— Мы делаем, — поправляю. — Вместе.

Да,

Все меняется.

А сегодня...

Сегодня я узнала, что снова беременна.

Я сижу на кухне нашего дома, пью травяной чай, тот самый, что заваривают из горных трав, с легкой горчинкой и медовым послевкусием, когда вдруг понимаю, что внутри меня что-то происходит.

Не делая поспешных выводов, я просто кладу руку на живот, прислушиваюсь к себе, к своим ощущениям, к тому глубинному знанию, что живет в каждой женщине.

И понимаю, что да. Снова.

Мир останавливается.

Я восторженно и немного растерянно смотрю в одну точку и чувствую, как внутри меня разрастается что-то огромное, теплое, светлое, пульсирующее. Счастье. Такое полное, что невозможно дышать. И бесконечная, бесконечная благодарность судьбе, вселенной, богам. За это чудо, за эту жизнь, за эту возможность.

Девочка. Маленькая драконица. Первая в истории этого мира. У меня, у нас будет дочь.

Что ее ждет? Какой она вырастет? Справится ли мир с такой силой? Справимся ли мы?

Я не знаю ответов. Но я знаю одно — мы будем рядом. Мы защитим ее. Мы научим ее всему, что знаем сами. Мы подарим ей любовь. Такую же бесконечную, как небо над нашими горами.

Теперь я стою на балконе, жду, когда вернутся мои мужчины, и глажу пока еще плоский живот. Там, под ладонью, зарождается новая жизнь. Новое чудо. Новая надежда.

Сегодня я скажу Раднору. Сегодня я подарю ему эту новость.

Смотрю вдаль.

Вон они. Две точки в небе, быстро приближающиеся, растущие, обретающие очертания. Один — огромный, бронзовый, величественный, с чешуей, отливающей золотом в лучах заходящего солнца. А рядом поменьше, но такой же гордый, такой же сильный, золотистый, с медным отливом на крыльях. Мой сын. Мой муж.

Они пикируют на площадь, и через несколько минут я слышу тяжелые шаги на лестнице. Два сердца бьются в унисон. Две души спешат ко мне.

Я улыбаюсь и вытираю непрошеные слезы.