Бесконечные мы

Глава 1

Автор:Иден Батлер

Название:«Бесконечные мы»

Серия:Вне серии

Перевод:Ольга Андреевна, Akemi Xiao

Редактура:Kniginya_Vi

Вычитка:Kniginya_Vi

Обложка:Ленчик Лисичка

Предисловие от автора

В этом романе не будет политических дебатов. В нем не содержится требований поддержать того или иного человека, или необходимости анализа и обсуждения незначительных событий, которыми пестрят средства массовой информации, а еще чрезмерных забот, с которыми многие из нас сталкиваются ежедневно. В книге отсутствуют какие бы то ни было умозаключения.

Эта история и ее герои занимаются тем, чем, на мой взгляд, должны заниматься все мы — они исследуют любовь. Она проста и одновременно сложна. Для всех этих пар не будет существовать границ в конечном счете, и я надеюсь, что вы правильно поймете природу их историй — они жизненно важны. Все они. Потому что реальны, честны, а порой и жестоки. Но они чрезвычайно необходимы.

Нельзя называть себя толерантным, сострадательным человеком и воспринимать отличительные особенности других людей как угрозу собственному благополучию. Вы не можете испытывать любовь ко всем, как того требует ваша вера или убеждения, и при этом считать себя лучше их, достойнее, или ставить ваши права во главу угла. Это неправильно.

Эти пары понимают, что любовь, искренняя и настоящая — выходит за рамки привычного. Она не осуждает, не ставит ограничений и не видит различий. Любовь поддерживает, дарит силы и является жизненно необходимой. Она дает надежду на лучшее, за наступление которого мы возносим молитвы.

«Любовь долготерпит и милосердствует. Она не завидует и не превозносится. Не надмевается любовь и не бесчинствует, она не ищет своего, не раздражается и не помнит зла. Ее не радует неправда — она ликует вместе с истиной. Любовь всё покрывает, всему верит, на всё надеется и всё переносит1».

Без любви мы лишены смысла.

С ней мы бесконечны.

«Мы всего лишь люди и боги создали нас для любви. В этом наша великая слава и наша великая трагедия». Мейстер Эймон — Джордж Р.Р. Мартин, Игра престолов.

Для всех, кто научился слепо любить.

Пусть весь мир последует вашему примеру.

#StayWoke2.

Эпиграф

Жила-была обычная девушка, которая лелеяла необыкновенные надежды. Она не желала ничего, что выходило бы за рамки аптекарского ремесла — работы ее отца в их небольшой деревне. Но живя своей приземленной жизнью, она не переставала верить в то, что любовь — это великое чудо. А еще это могучая сила, зарождающаяся в каждом бьющемся сердце, созданном заботливыми руками Всевышнего. Старейшины проповедовали это, а девушка знала, что сказанное старейшинами всегда является истиной. Благодаря этой же силе и этому же божественному благу, она появилась на свет. Тот же Мастер преобразовал клетки в конечности, кости и мышцы и даже в собранный на ее голове пучок волос. Он же создавал жизнь королей и правителей, дипломатов и нищих.

По ее мнению, все заслуживали того, чтобы их любили горячо и пылко, и чтобы это чувство со временем только усиливалось и укреплялось. И эта обычная девушка непременно обретала свою великую любовь. Она крепко держалась за нее, брала от нее все, что могла, лелеяла и созерцала как драгоценность — вечную, любимую и принадлежащую только ей.

Но для этой девушки, как и для всех мужчин и женщин до нее, любовь не являлась легко укрощаемым зверем. Иногда она являлась к ней, и та заключала ее в свои тиски, потому что была жадной, и не прочь была стать желанной для кого-то. Но после, ее муж или любовник бросали вызов Всевышнему, навлекали на себя Его гнев, и любовь рассыпалась между ее пальцами, как хрупкие лепестки увядшего подсолнуха.

Но память о ней оставалась и проходила сквозь нее, сплетаясь с ее предсмертными вздохами и уходя в пространство.

Иногда любовь приходила, когда ее тело менялось, расширялись плечи и расправлялась грудь. Она приходила, когда та становилась мужчиной. Это происходило, когда он пытался всего лишь добыть себе еду, а вместо этого находил любовь, которая питала его душу, насыщая ее так же, как и его пустой желудок. И все же, как и все предыдущие жизни, и формы, в которых пребывала эта великая любовь, и все люди, в которых когда-либо воплощалась душа, любовь неизменно умирала, иногда постепенно, а порой по причине трудностей и невзгод.

В иных случаях, любовь являлась к мужчине в виде желанных прикосновений к девушке, которая никогда не могла стать его. Сладких и запретных прикосновений, от которых сердце этого скитальца разрывалось, когда все прекращалось, и приходила смерть и разрушала все его надежды, которые успевали зародиться и укорениться в его груди.

Но оставалось воспоминание, переходящее из одной жизни в другую, через кости, кровь и клетки, которые составляли жизни одну за другой.

И все же любовь текла в венах, в крови, которая циркулировала в телах — во всех воплощениях. В течение длительного времени и, вероятно, для множества таких же, как он или она, любовь продолжала существовать. Тогда. Сейчас. Всегда.

И память о ней тоже жила.

«Наши с тобой чувства

Должны соединиться

Как море и река,

Слиться и смешаться,

Будучи разными, но едиными,

Навеки и навсегда».

Человек другому человеку, Каунти Каллен, 1934 г.

Нэш

Полночь. Вокруг царила темнота, и я, помимо воли, слышал биение своего сердца, когда начались боли. Бруклин3 в ту ночь был особенно шумным и полным хаоса, что только усугубляло мои бессонные страдания. Но шум был не единственным, что не давало мне спать. Голова была забита цифрами и алгоритмами, которые застилали мое зрение, подобно картине Поллока4, изображенной рукой ребенка. А мое тело? Оно было скованно сильнейшим напряжением — таким, которое скручивает позвоночник и снимает с плеч любую тяжесть, кроме болевых ощущений.

Цифры, темнота, хаос детского творчества — все боролось за место в моей голове, приглушенное шумом, который я слышал над собой. Этот адский грохот — высокочастотный звук барабанного ритма из колонок какого-то невежественного мудака в квартире на верхнем этаже, заглушал джаз, льющийся из моих наушников. Колтрейн5 был великолепен, плавное скольжение его саксофона было подобно Гласу Божьему — пьянящая смесь порицания и восхваления, боли, которая одновременно причиняла вред и исцеляла в каждой ноте. Но даже протяжная, сладкозвучная мелодия саксофона не могла перебить стук вторгающихся в мой дом барабанов или заглушить пение сумасшедшей суки, этажом выше, которая не попадала в такт. Это наверняка была именно баба. Ни один мужской голос не мог быть таким звонким и скулящим.

Уже четвертую ночь подряд, черт бы ее побрал.

Бессонница впервые посетила меня еще во время учебы в колледже. Каждую ночь на протяжении четырех лет, шум от ребят из студенческого братства, выстраивающихся в очередь на площади под DMX6 и его тягучий голос в песне «Get It On the Floor», являющимися представителями Альфа Фи Альфа и Омега Пси Фи 7и борющимися за право доказать, кто из них самый ловкий в исполнении танцевальных финтов. Этот всеобщий гвалт новоиспеченных подростков не давал мне уснуть. Омеги, кстати, всегда побеждали.

Тогда я тренировал свой разум, позволяя бессоннице задержаться, пока между нами не установились натянутые отношения — я мирюсь с ускользающим от меня сном, а недуг не мешает мне в этом. Я выкраивал четыре часа сна — достаточно для специалиста по компьютерным технологиям и вполне удовлетворительно для успешной учебы. Этого хватало, чтобы не выглядеть стариком, когда я отправился в Массачусетский технологический институт. К тому времени бессонница стала чем-то вроде «жены декабриста8», которая отказывалась покидать меня. Я привязался к этой стерве. Но теперь я хотел развода.

Шум из квартиры сверху не улучшал ситуацию.

Шумная дамочка наверху начала петь еще громче, напомнив мне ту дурацкую муть, которую моя двойняшка Натали смотрела каждый Хэллоуин со своими друзьями, когда мы были еще детьми и жили в Атланте. Какой-то фильм с тремя белокожими женщинами из Салема, которые пели о заклинаниях и высасывании жизни из детей. Тот самый, с рыжей женщиной, которая, по словам моей помощницы Дэйзи, обожает распекать Ким Кардашьян в Твиттере9. Это дерьмо было смешным, гораздо смешнее, чем ранние фильмы с ее участием, которые заставляли мою маму громко смеяться, когда мне было всего шесть лет. Это была фаза Бродвея в ее жизни, которую она тщательно скрывала от моего папы. По сравнению с ведьмовским беспределом из того старого фильма, слышимая мной вакханалия, была просто цветочками. Вот как звучала, по моему мнению, моя новая соседка.

Четыре ночи. Четыре ночи этого дерьма. Четыре ночи — это уже перебор.

Колтрейн замолчал, когда я снял наушники и двинулся через всю квартиру, не обращая внимания на то, что моя футболка была порядком измята, когда я поднял ее с пола и натянул через голову, не беспокоясь о том, как отреагирует эта крикливая особа, если я прерву, по всей видимости, какой-то ночной ритуал джуджу10.

Моя кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха из вентиляционных отверстий на потолке лифта, но я не дрожал и не скрещивал руки, чтобы избавиться от этого ощущения. Оно поддерживало меня, пока я входил в лифт, игнорируя мимолетную встречу с моим отражением, демонстрирующим мешки под глазами и напряженные мышцы, которые подрагивали, когда я расправлял плечи. Возможно, это была не самая лучшая идея — столкновение с этой девахой, но я устал и был порядком раздражен, и прежде, чем я успел подумать о том, что делаю, лифт звякнул, и я оказался прямо перед дверью квартиры 6Д. Вместе со светом, из-под двери раздавался непрерывный стук ударной установки. А тень, которую я смог разглядеть, скользила вокруг света, вероятно, танцуя под какой-нибудь вудуистский хлам, льющийся из колонок.

Колтрейн создавал музыку. Духовную. Глубокую и пронзительную музыку, которая проникала в вашу душу, заполняя все фрагменты, которые жизнь оставила пустыми. А этот мусор? Черт возьми, это не было музыкой. Совершенно точно ей не было.

Потребовалось всего два удара кулаком по двери. Я стоял там, упираясь руками в дверную раму, а контуры черных татуировок, изображающих то, что я хотел сохранить в памяти — то, чего я никогда не смог бы забыть — бежали по моим предплечьям, шевелясь, когда я сжимал кулаки на дверном косяке. Мне было наплевать, как я выгляжу сейчас — высокий чернокожий мужчина весь в чернилах, пышущий огнем у ее двери. Меня не волновало, что эта женщина может усмотреть во мне — широкоплечем, худощавом, в помятой футболке и джинсах, низко сидящих на бедрах — какую-то угрозу. Вместо этого я сосредоточился на гнетущем меня дискомфорте от нарушенного спокойствия и недостатке сна, теснящихся в моем черепе. Мое безрассудное раздражение усиливалось по мере ожидания того, пока эта дамочка откроет дверь. Ожидая, я представлял себе, как я буду кричать и выплескивать на нее свою злобу, а потом уберусь к чертям подальше, пока она не успеет отреагировать, и вернусь в свою квартиру, унося за собой свой гнев. Возможно после, Колтрейн все же подействует, и я смогу поспать хотя бы несколько часов.

Звук барабанов прервался. Я услышал шаги и щелчок замка. Выдыхая гнев прямо через нос, я сверкал глазами, как бык, готовый к атаке.

Все изменилось в ту же секунду, когда открылась дверь. С тихим скрипом петель и мягким скольжением света, передо мной возник силуэт совершенной тени, за которой последовало движение ветра по воздуху в парке, пластиковые бусы и забытые штрафы за парковку на Бурбон-стрит11 после окончания празднования Жирного вторника 12и брызги волн, разбивающихся о пристань. Все это ударило по моему подсознанию. Раздался шорох и вспышка чего-то, что могло бы сойти за поцелуй, но ощущалось скорее ударом в живот, хотя меня никто и не трогал. Не успел я моргнуть, как она появилась в полуметре от меня и пристально взглянула, так, словно узнала и давно ждала, что я постучусь в ее дверь.

— Ох, дорогой. Так не пойдет.

Это была она. Девушка, которую я видел из окна и еще пару раз в лифте. Девушка, нет, женщина, новенькая в нашем доме, которая не только привлекла мое внимание, но и побудила меня пялиться на нее, хотя обычно я не вел себя так по-идиотски. Однажды, возвращаясь домой, я заметил ее, идущую в одном квартале передо мной, и последовал за ней, как сталкер, даже не осознавая, насколько пугающим я выглядел. Каждый раз, когда мы пересекались, ее присутствие притягивало меня, как безумного мотылька к огню, но я был слишком поглощен своей работой и своими треклятыми играми разума, чтобы задуматься о том, что она реальна, доступна и живет поблизости.

А теперь, она стояла в открытом дверном проеме, всего в нескольких шагах от меня.

Ее прикосновение вывело меня из оцепенения. По крайней мере, оно заставило меня пошевелиться. Она коснулась меня, и это было похоже на разряд электричества. Пальцы прижались к моей руке, обхватили и потянули на себя, словно ожидая, что я последую за ней, будто сопротивление ей было недопустимо.

Ее хватка усилилась, когда я последовал за ней внутрь, и внутренний голос начал истошно кричать мне, что нужно ретироваться и убраться подальше от этой девчонки, пока я не наделал глупостей и меня не обвинили в этом. Но потом я снова взглянул на нее, и этот голос мгновенно затих.

Эта женщина не была похожа ни на кого, кого я когда-либо раньше встречал в своей жизни. Она была высокой, что подчеркивалось темными колготками, которые были надеты на ней, и свободным ярким топом с бахромой зеленого и желтого оттенков, кисточки которой казались ростками, обхватывающими ее тонкую талию, и доходили почти до бедер. Но она точно не была нежным цветком, а напоминала скорее связку воздушных шаров, подобную тем, которые придурковатые клоуны скручивают в фигуры животных, чтобы произвести впечатление на бестолковых шестилеток. В этой женщине было так много красок и звуков: белизна ее кожи, кричащий оттенок темных губ, звяканье браслетов на запястье и объемная копна длинных волос каштанового оттенка, которые в беспорядке завивались в локоны и свисали до самого пояса.

Но не хаос цветовой гаммы, в который она была облачена, удержал меня от того, чтобы броситься наутек. Дело было в ее взгляде, и в паузе перед тем, как она заговорила, как будто она точно знала, кто я и почему постучался в ее дверь.

Я сам уже напрочь забыл, зачем пришел к ней.

Проклятье. В моей жизни точно было недостаточно сна.

Когда она перестала разглядывать меня и с ее лица исчезла легкая ухмылка, она прищурилась, глядя поверх моей головы, словно что-то обдумывая, так, будто ей требовалось определить, в чем мой изъян.

— Дело плохо.

Она помахала своими длинными пальцами над моей головой, проводя одной рукой вверх и вниз по моему телу, нарушая возникшую паузу и сбивая меня этим с толку.

— Это неправильный цвет.

Еще один взмах, и я наконец-то взял свои мысли под контроль настолько, чтобы отойти от этой сумасшедшей, хотя она увлекала меня все дальше в свою квартиру.

Я наконец вновь обрел голос и разум.

— Дерьмо, которые ты слушаешь слишком громкое, — выдал я, собрав весь здравый смысл, на который был способен, оглядывая ее захламленную квартиру.

— Что? — спросила она.

Ее карие глаза были широко раскрыты и выглядели совершенно невинными.

Мой взгляд остановился на старом проигрывателе пластинок в углу — крутящемся, и с поднятой иглой.

— Эта музыка что…звучит из твоего проигрывателя?

Она нахмурилась, но скорее смущенно, чем враждебно. У нее был тот тип лица, который бывает у некоторых женщин — словно ни слезы, ни беспокойство или грубость не могли помешать ей быть привлекательной. И она была такой. Красивой. Для высокой, худощавой белой девушки она была чертовски красивой.

— Проигрыватель, колонки — ты должна сбавить шум. Я и так не могу спать, а тут еще этот гребаный…

— Не стоит так сквернословить.

Она снова потянулась ко мне, суетливо, но при этом очень настойчиво ведя меня к тому, что по моим предположениям, должно было быть диваном, но выглядело как стопка мягких матрасов с набросанными на них одеялами и подушками. Все помещение напоминало мне цирковой караван — глубокие и насыщенные цвета, гобелены и покрывала, наброшенные на все предметы мебели, абажуры, похожие на влажную мечту какого-то бродяги, и цветы, как засушенные, так и живые, стоящие в вазах на подоконниках и каминной полке. В воздухе витал густой аромат чего-то, напоминающего траву, чего-то липкого и сладкого, но одновременно слишком цветочного, чтобы быть чем-то подходящим для курения.

Она пристально смотрела на меня, и ее взгляд был жестким и оценивающим. Я вернул все свое внимание к ней, пытаясь не зацикливаться на том факте, что я стал излишне любопытным, с интересом разглядывая ее квартиру. Но при этом я не желал окончательно сдаваться.

— Эм… не лезь ко мне с комментариями по поводу того, что исходит из моего рта…

— Присядь.

Когда я сложил руки, сдерживая очередное ругательство за зубами, по одной только Богу известной причине, она вскинула брови и ее кофейного цвета глаза продолжили изучать меня вдоль и поперек. Я хотел сказать ей, чтобы она шла на хрен. Думал о том, чтобы просто уйти, не сказав ей ни слова, но выражение ее лица, серьезное и манящее одновременно, заставило меня остаться на месте. Черт, ошибочно было бы недооценивать эту женщину, независимо от того, схожи ее глаза с ланью или нет.

После продолжительного разглядывания она кивнула мне на диван, уставившись на меня так, словно давно лишилась какого-то своего барахла и уже и не надеялась его отыскать. Спустя еще несколько мгновений затянувшегося напряженного взаимного разглядывания, я сдался, потому что смертельно устал и не хотел спорить с незнакомой мне чокнутой девицей.

Каким-то образом она все же заставила меня сесть. И я сделал это, наплевав на здравый смысл, которым наделил меня Бог. Никто не мог командовать мной, но эта женщина нашла способ заставить меня войти в ее дом и сесть на ее диван с помощью всего лишь нескольких слов, и все они были адски властными.

— Теперь я хочу, чтобы ты расслабился и глубоко дышал. Я собираюсь сфокусировать твою ауру…

— Так, дамочка…

— Просто расслабься. Мне нужно выяснить, в чем проблема.

Еще один взгляд, и она расслабила выражение своего лица, вздернув нос, и глубоко вдохнув.

— Теперь закрой глаза.

Приказав это, она сама проделала то же самое. Я закрыл глаза, все еще не обладая хоть какой-то информацией о ней.

Ее образ — эти длинные ниспадающие каскадом волосы, мягко звенящие браслеты, кофточка, окутывающая ее тело — все это маячило у меня за веками. Она пахла жасмином — причудливым ароматом, который я узнал благодаря Люку, моему соседу по комнате в колледже, который считал себя единомышленником Эрики Баду 13 и готовясь к получению работы, ходил по магазинам, где продавались всевозможные необычные эфирные масла. Жасмин был любимым ароматом Люка, и из всех тех мерзких масел, которые он приносил в нашу комнату, жасмин меньше всего напоминал запах задницы. На ней он пах…лучше, чем любое чертово масло, эфирное или нет.

— Боюсь, в твоем эфирном поле есть дисбаланс.

Ее голос был тихим, глубоким, и когда я прищурился сквозь полумрак, чтобы взглянуть на нее, я уловил выражение ее лица — изучающее с глубоко пролегшей линией между бровями, которой не было еще минуту назад, и сосредоточенным, обеспокоенным взглядом. Она похоже считала, что существует что-то серьезное и требующее исправления, и этим серьезным, по всей видимости, был я.

Ее лицо было круглым, в форме сердца, что делало ее похожей на ребенка. Но потом я хорошенько рассмотрел ее глаза, когда она посмотрела на меня, и уловил в них что-то такое, чего не заметил раньше — след от историй и легенд. Так мой дедушка говорил о людях, чье прошлое было запечатлено прямо в их глазах. Истории, ставшие легендами, жизнь, такая необыкновенная или печальная и такая насыщенная, что это проявлялось во взгляде человека, и в том, как он удерживал его, как будто каждая из историй жила в его глазах, но никогда не произносилась вслух.

«— Нужно просто поискать, — говорил дедушка. — Нужно посмотреть пристальнее».

Я не знал даже имени этой женщины, но всего за три минуты понял, что есть что-то сокровенное внутри нее — то, что она держит глубоко в себе.

— Я только что закончила очищать свою ауру.

Это прозвучало как бы вскользь. Она сказала это, чтобы заполнить пространство между нами, делая движения руками, словно намереваясь погладить мою кожу и конечности, при этом не касаясь меня. Ни разу. Она двигалась странно: ее руки и пальцы перемещались по всему моему телу: голова, плечи, грудь, вниз к коленям и ступням, затем снова вверх, к плечам и шее, по всей моей ауре. Или чем там это было. Пока, наконец, не прижала пальцы к моим вискам, тяжело дыша, проводя ногтями вдоль моей шеи, пока ее большие пальцы совершали круговые движения в районе моего затылка.

— Возможно, именно поэтому твою было так легко заметить.

— Неужели?

Я старался говорить со скепсисом, но мой голос раздавался словно откуда-то издалека. Я забыл о дурацкой музыке, которую она врубала в своей квартире последние четыре дня. Забыл о недостатке сна. Забыл о работе и всех заботах, которые не давали мне заснуть. Все это испарилось, когда я взглянул на ее лицо. Я никогда не видел вблизи такой гладкой кожи, таких веснушек, и спелых губ. Если бы я придвинулся к ней чуть ближе, я бы с легкостью мог припасть к ее рту.

«Проклятье. Что, черт возьми, происходит?!»

Мне не нравились белые девушки. Никогда. Я был не против поразвлечься и переспать с ними, возможно, даже повстречаться немного, но они никогда не нравились мне по-настоящему. В моем вкусе всегда были латиноамериканки или, несомненно, черные сестры. Но белые цыпочки? Не особо. Несмотря на мой нынешний имидж и наличие татуировок, среднюю школу я провел в четырех стенах библиотеки и компьютерного класса, вдали от всех, кроме учителей и репетиторов. Затем был колледж — Говард, традиционный колледж для чернокожих, после чего я поступил в Массачусетский технологический институт. У белых женщин было не так много шансов попасть на мою орбиту. Да в общем-то, у всех женщин в целом. И не было объективных причин для моего желания смотреть на нее так, как я смотрел сейчас, и думать о том, какая она на вкус, и каково это — ощущать ее гладкую кожу своим языком.

— О…

Удивление на ее лице становилось все сильнее, пока она массировала мышцы моей шеи.

— О…

— О?

Я увидел, как выражение ее лица сосредоточилось и стало решительным, серьезным. А когда она облизала нижнюю губу, я потерял дар речи. Вот так просто я вмиг позабыл о том типе девушек, который мне всегда нравился.

— Она…

Она дважды моргнула. Ее взгляд скользил вокруг моей головы, словно она видела что-то, чего не видел я.

— …меняет цвет.

— Странно.

Это прозвучало убого, но я не смог придумать ничего другого. Я продолжал хмуриться, как будто это могло скрыть то, что было у меня на уме, но у меня было стойкое ощущение, что девчонка не ведется на это. По крайней мере, она не обращала на это внимание. Чем дольше она поглаживала мою шею, тем румянее становились ее щеки.

Она остановилась, а я наблюдал за ней, гадая, что стало причиной ее улыбки, и задаваясь вопросом, какого черта я улыбаюсь ей в ответ. И она это заметила.

— У тебя замечательная улыбка.

Она взяла мое лицо в свои ладони, а я обратил внимание на ямочки на ее щеке.

— Она мне нравится.

Затем, в одно мгновение, она вновь стала сосредоточенной и властной, как сам черт.

— Закрой глаза.

Это требование прозвучало мягко, с легким намеком на что-то скрытое между каждым слогом, словно она хотела добавить «пожалуйста», но так и не сделала этого.

— Здесь чувствуется напряженность.

Она коснулась ногтями моей шеи, а я глубоко вдохнул, наслаждаясь ее запахом, и тем, как ее мягкие, уверенные прикосновения действуют на мои зажатые мышцы.

— Здесь так много напряжения…ты не…Ты плохо спишь, не так ли?

Когда я открыл глаза, готовый ответить ей, она провела пальцами по моим векам, заставляя их оставаться закрытыми.

— Не открывай.

Я не стал отмахиваться от ее рук. Она действовала на меня как какое-то джуджу, и, клянусь своей гребаной жизнью, я не был в состоянии остановить ее. Да я и не хотел.

— Поэтому я и пришел к тебе. Твоя музыка…

— Это цистерцианские монахи из Штифт Хайлигенкройца14. Точнее, их песнопения. Они меня расслабляют. Тебе стоит попробовать послушать…

Я открыл глаза, забыв про ее запрет.

— Меня подобное не расслабляет. Вот почему я и постучал в твою дверь.

— А что могло бы?

Она ничего не сказала на то, что я открыл глаза. Только ее руки расслабились на моих плечах на какое-то мгновение.

— Какая музыка могла бы помочь тебе расслабиться?

— Колтрейн.

Она нахмурилась, выпрямив спину, поглаживая мои мышцы сильнее и настойчивее, и я понял, что она делает это, чтобы не смотреть на меня. Я не мог определить выражение ее лица.

— Ты не любишь джаз?

— Что? Нет, нет, люблю.

Она слегка смутилась, но после ее черты быстро обрели прежнюю мягкость.

— My świenty dziadek.

Я нахмурился, и она извиняюще взмахнула рукой.

— Прости. Я имела в виду — мой прадед. Наша семья из Польши. Иногда какие-то слова и фразы вырываются сами по себе. Так вот, он очень любил Колтрейна.

Она улыбнулась, вспоминая.

— Он, бывало, сидел в своем кабинете, курил сигару, потягивал бурбон и слушал альбом Колтрейна «Спиричуэл». Иногда это был Луи Армстронг, если он, по его словам, хотел «окунуться в атмосферу Нового Орлеана».

Казалось, она потерялась в этих воспоминаниях. Ее лицо было одновременно ласковым и печальным.

— Он мог делать это часами.

— Почему это вызывает у тебя грусть?

Мои слова заставили ее взглянуть на меня, словно она, либо была удивлена тем, что была настолько откровенна, либо тем, что я был настолько наблюдательным.

— Он умер. В прошлом месяце.

Она вздернула подбородок, и ее лицо разгладилось, когда она вновь сосредоточилась, потянулась ко мне, и провела пальцами вдоль моего тела, не касаясь кожи.

— Ему было больше ста лет, и я…очень его любила.

Она пожала плечами, с усилием выдыхая, как будто исключительно по необходимости.

— Теперь Колтрейн навевает на меня легкую грусть.

— Колтрейн и должен вызывать грусть.

Она надавила на мои плечи, и я откинулся на подушки, не придавая значения тому, насколько странно, что я позволяю этой девушке прикасаться ко мне, полностью доверившись, и не пытаясь отгородиться.

— Это то, что делает с тобой хорошая музыка.

Она убрала руки, наклонив при этом голову так, словно не совсем правильно меня расслышала.

— Хорошая музыка заставляет тебя грустить?

— Нет. Хорошая музыка заставляет тебя чувствовать.

Для меня всегда все было именно так. Джаз, блюз, возможно, по-настоящему хороший рэп, такой как Раким15, «П.И16.» или Коммон17 — ритмы старой школы, которые были гораздо глубже, чем то хвастливое кривляние, которое большинство современных исполнителей демонстрировало сейчас. В те времена тексты были посвящены внутренней борьбе и воспеванию красоты того, кем мы являемся и куда следуем. Музыка должна быть стихийной. Она должна быть проникновенной. Все эти мысли проносились в моей голове, но я не собирался читать проповеди какой-то незнакомой красотке, той самой, которая каким-то образом умудрилась завалить меня на спину, окутав меня своим благоуханием и касаясь пальчиками, проделывая со мной какую-то новомодную эзотерическую херню, вспоминая при этом своего дедушку и его вечера с Колтрейном. Черт, я пришел сюда только для того, чтобы заставить ее выключить эти придурочные песнопения. И я это сделал. Мне просто нужно было сбросить пар.

Тогда какого дьявола я не мог сдвинуться с места?

— Возможно.

Прозвучало неуверенно, словно она не прониклась тем, что я сказал.

— Возможно, иногда все происходит именно так. Но я больше не смогу слушать Армстронга или Колтрейна, нюхать сигары Padrón18 или делать глоток Pappy's19 без воспоминаний о нем и о том, что его больше нет.

Мне должно было быть все равно. Все, что связано с этой женщиной. Она не давала мне спать четыре ночи подряд. Глядя на нее, и наблюдая за тем, как она ведет себя, словно в жизни у нее полный порядок, несмотря на многоцветный бохо-бардак вокруг, и выглядит так, словно никогда в жизни не знала трудностей, я понимал, что у нас с ней нет ничего общего. Мы с ней совершенно разные люди. Но мне все равно было интересно, через что она прошла и почему она чувствует себя так, как чувствует. Меня не должна была волновать эта женщина. Но, храни меня Господь, она меня волновала.

— Он был хорошим человеком?

Эти слова вырвались из моих уст прежде, чем я успел осознать то, как по-дурацки они могут прозвучать.

Не переставая двигаться, она улыбнулась своей прекрасной улыбкой.

— Самым лучшим.

Она сказала это без всякого сомнения. Она искренне считала, что ни у кого не могло быть лучшего дедушки, и я мог понять ее чувства. Я дал ей возможность насладиться воспоминаниями. Когда ее лицо вновь стало расслабляться, я огляделся вокруг в поисках того, о чем можно было бы поговорить.

— Напомни мне как-нибудь рассказать тебе о моем дедушке.

Мы с моей сестрой Нэт прожили с ним всего четыре года после смерти нашей матери, но эти годы оказали на нас большое влияние. Отец моей матери был хорошим человеком. Он тоже был самым лучшим.

Говоря ей, что расскажу эту историю, я давал обещание, которое не хотел давать, но снова что-то во мне сказало это за меня — что-то странное и нелепое, что побуждало меня убеждать эту женщину, что я еще вернусь. Она не пропустила это мимо ушей, и, похоже, что мое предложение понравилось ей. Хотя она и пыталась сделать вид, что ее занимает исключительно только кисточка на одном из ее ярко-красных покрывал.

— Означает ли это, что ты еще вернешься?

Прежде чем я успел ответить, она пожала плечами, делая вид, что это не имеет значения, но в ее голосе прозвучала дразнящая нотка:

— Означает ли это, что мои песнопения и чистка ауры не отпугнули тебя настолько, чтобы ты никогда больше не захотел заговорить со мной?

Она вернулась к манипуляциям с моей аурой, вся такая деловая, или, по крайней мере, делающая вид. Длинные тонкие пальцы прошлись по моим рукам, снова не касаясь, но приближаясь настолько, чтобы я мог почувствовать тепло ее тела на своей коже. Она придвинулась ближе, и я снова увидел в ее глазах что-то манящее — взгляд, в котором таилась тысяча легенд. Чем ближе она становилась, тем сильнее реагировало что-то внутри меня. И когда она взглянула на меня, вытянув руку вперед, словно желая коснуться моего лица, я понял, что не ответил на ее вопрос.

— Возможно.

Она так хорошо пахла, и тепло между нами все усиливалось, формируясь в нечто, похожее на воспоминания — что-то знакомое, но то, что я не мог понять. Что-то древнее и первобытное, казалось, двигало ею, и она подсела еще ближе, опираясь на локоть, чтобы приблизиться настолько, что я смог уловить запах ее дыхания — мятный вкус зубной пасты или жвачки. И пытаясь определить это, я на долю секунды отвлекся от созерцания ее губ. Мы двигались навстречу друг другу как магниты. Притяжение было непреодолимым, неудержимым и неподвластным нашему контролю. Но, в последний момент, запах ее дыхания и близость тела вырвали меня из тех чар, под действием которых мы находились. Хватило один раз моргнуть, чтобы прояснить голову, и выйти из тумана, в который я погрузился, как только сел на диван.

Как будто воздух очистился, и ко мне вернулась способность мыслить. В конце концов, красивые женщины — это не такая уж и редкость в Нью-Йорке. Здесь есть модели и актрисы, и девушки, приезжающие со всех концов света, пополняющие плавильный котел20. Красивые женщины есть повсюду, и я сидел сейчас рядом с одной из них, но она была не той, кого я хотел. Во всяком случае, не сейчас. Не тогда, когда на меня столько всего навалилось. Да, она была красивой. А еще милой, странной и дерзкой, но она была не для меня.

Возможно, это было из-за того, что я отодвинулся, а может, чары развеялись и над ней, потому что она вдруг застыла на месте, словно осознавая наконец, где она находится и что делает. Затем она резко отдернула руки назад, уставившись на них так, словно они принадлежали кому-то другому.

— Я не…

Ее взгляд не отрывался от ее рук, как будто она ожидала, что из кончиков пальцев вот-вот ударит молния. Между ее бровями пролегла жесткая линия, и, когда она закрыла глаза, отпрянув назад, чтобы увеличить расстояние между нами, я подумал, что, возможно, я сделал что-то не так, или сказал что-то, что заставило ее так отреагировать.

— Ты в порядке?

— Что? — рассеянно сказала она, взмахнув рукой, с таким видом, словно хотела стряхнуть с себя что-то неприятное.

— Хочешь, чтобы я ушел?

Прежде чем она успела ответить, я поднялся с дивана, двигаясь медленно и осторожно, немного опасаясь, что она окажется истеричкой, которая начнет вести себя как дура, если все пойдет не по ее сценарию.

Она несколько раз моргнула, пока наблюдала, как я продвигаюсь к двери. После этого, она, наконец, встала на ноги, держась руками за свой живот, как будто ей необходимо было успокоиться.

— Прости…все дело в….твоя аура такая…

Она вздохнула, качая головой.

— В тебе есть что-то такое, что я не могу понять.

— Возможно, тебе так кажется из-за высказанного мной недовольства.

Я вновь кивнул в сторону проигрывателя. Он продолжал вращаться, и когда я указал на него, она подошла к нему и нажала на кнопку, чтобы выключить.

— Нет. Дело не в этом. Прости.

Она развернулась ко мне лицом, снова сцепив руки. Ее тело было скованным, и у меня возникло ощущение, что она специально сдерживается, чтобы не трогать меня. Я не понимал, почему меня это беспокоит, но не мог избавиться от этого чувства. Она сделала шаг навстречу, но ее тело все еще было напряженным, хотя глаза при этом вновь смотрели на меня жаждущим и пылким взглядом, и мне стало интересно, что она думает обо мне и почему выражение ее лица кажется мне таким знакомым.

— Честно говоря, я немного обескуражена, — сказала она.

— Из-за меня?

Я склонил голову, чтобы внимательно рассмотреть ее, не понимая, что я сделал, чтобы выбить ее из колеи.

Она наблюдала, как я делаю шаг к ней, при этом исступленное, но одновременно растерянное выражение не сходило с ее лица. В ее взгляде не было ни страха, ни беспокойства, но ее поза не изменилась, и она словно продолжала сдерживать себя. Костяшки пальцев побелели, когда она сжала руки в кулаки, будто опасаясь того, как отреагирует, когда я окажусь слишком близко.

Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не ухмыльнуться как последний придурок, при этой мысли.

— Из-за твоей ауры…и твоего…присутствия.

Она махнула рукой, указывая на что-то вокруг меня, а не на меня самого.

— Есть кое-что, во что я не могу просто ткнуть пальцем, чтобы продемонстрировать тебе.

Я не верил во все эти заморочки с аурой. Я знал, что у меня есть тело — прекрасное тело, над которым я трудился. Я знал, что где-то внутри него может находиться дух или душа — я не был уверен в разнице. Подозревал, что в этом мире есть что-то помимо нулей и единиц. И все еще надеялся, что являюсь частью такого мира. Но аура, ее очищение и вся эта хипповская чушь, в которую она, похоже, верила? Нет. Это было средством, предложенным ей мне в качестве помощи, но которое совершенно точно не было бы усвоено моим организмом.

Но это не мешало мне испытывать уверенность в том, что между нами происходит что-то необычное. Что-то даже сверх того, что я почувствовал за те полчаса, что провел рядом с этой сумасшедшей белой цыпочкой.

Мой наставник Роан всегда учил меня слушать свою интуицию. И прямо сейчас моя интуиция подсказывала мне, что не стоит бросаться в омут с головой. Пока не стоит.

— Ты…ты хочешь закончить с этим?

Я хватался за любую возможность задержаться в этой квартире. Все это джуджу дерьмо было очень странным, но ощущалось удивительно…приятным.

— Ну, знаешь, закончить с… — быстрый взмах рукой вокруг моего тела, с указанием на невидимое нечто, что, как я предполагал, должно было быть моей аурой, — джу…кхм… очищением ауры?

Белизна ее костяшек сменилась на первоначальный розовый цвет, и я немного расслабился, медленно возвращаясь обратно к дивану, садясь на него и широко раскидывая руки на спинке, приглашая снова заняться мной. Ее хмурый взгляд исчез, и она опустила руки по бокам, тоже расслабляясь и двигаясь ко мне.

Она встала передо мной на колени, по-прежнему совершая все движения осторожно и вдумчиво, перебирая пальцами на своем затылке, чтобы заплести в косу свои длинные каштановые волосы. Она двигалась быстро и ловко, перебрасывая длинные пряди за спину, переплетая их между собой, при этом не обращая на меня внимания.

— Не уверена, как хорошо все будет получаться теперь.

— Я не говорю, что верю во все это, — взмахнул я рукой, и усмехнулся, когда она закатила глаза, — но мне бы не хотелось, чтобы ты всю ночь горланила свою дребедень, потому что не смогла закончить работу.

Она улыбнулась, когда я пожал плечами, и я догадался, что она не купилась на мою показательную непринужденность.

— Просто ты выглядишь как девчонка, которая любит доводить все до конца.

Она намеренно проигнорировала мою неудачную попытку флирта и переместила руки на свои колени, усевшись прямо.

— Мне нравится решать проблемы.

Она была абсолютно серьезна.

— Думаешь, у меня есть проблемы?

— Алло, ты не можешь заснуть. Даже без моей «дребедени».

Она издала короткий, звонкий смех, и мне понравилось его звучание, даже несмотря на то, что она немного подтрунивала надо мной. Он напомнил мне звуки, издаваемые голубыми сойками, которых я слышал, когда ходил в парк в свой обеденный перерыв.

Она прервала смех, покачивая головой.

— Есть какие-то соображения на этот счет?

Она двигалась медленно, но, как и прежде, все присущие ей цвета и звуки сопровождали ее, пока она приближалась, и несколько прядей волос выбились из ее косы, когда она усаживалась рядом со мной на диване.

— Ты сам напросился. И да, возможно, мне действительно стоит закончить начатое.

— Кстати, я Нэш. Нэш Нэйшн.

Это вырвалось из меня с придыханием, как что-то, что я держал наготове, и решил наконец, выложить на всеобщее обозрение. Я понятия не имел, почему сказал это.

— О…хорошо.

Она начала что-то говорить, но я перебил ее, предваряя вопрос, который, как я уже знал, будет подобен тому, что я слышал на протяжении всей своей жизни:

— Нет, я не из Нэшвилла21. И даже никогда там не был. И не очень-то люблю музыку кантри. Нэш был лучшим другом моего дедушки на войне. Меня назвали в честь него, потому что он спас моего дедушку и все их подразделение в бою на побережье Нормандии.

Маленькая подушка возле моих ног была сине-красного цвета с маленькими сверкающими стразами по краю шва. Я взял ее, чтобы было чем занять свои руки, пока она смотрела на меня. Молчание затягивалось.

— А у тебя есть имя?

— Несколько, вообще-то.

Она не потрудилась извиниться за свой дерзкий комментарий, а я, в свою очередь, не потрудился призвать ее к ответу. Она была так уверена в себе.

— Хорошо, тогда, быть может, ты поделишься со мной хотя бы одним из них?

Она пожала плечами — небрежный жест, который я попытался не находить сексуальным. Но ее улыбка подействовала бы даже на монаха.

— Уиллоу.

— Как дерево22?

— Как фильм23.

На какую-то долю секунды, да что там, дольше, чем на долю секунды, с этим дразнящим взглядом, исходящим от этой смелой и, по сути, все же цветной женщины24, я подумал, что, возможно, ее улыбка и игривость заставят меня забыть о том, с какими женщинами я раньше встречался. Забыть о всех них.

Глава 2

Нэш

Никакое джуджу не действовало на меня. Именно это я твердил себе на протяжении целого часа, пока Уиллоу пыталась очистить мою ауру, и я оказался прав. Сон упорно не приходил. Бессонница этой ночью была чересчур навязчивой, но в этот раз в основном потому, что запах жасмина проник в мои носовые пазухи и сохранялся на коже, несмотря на долгий душ, который я принял, когда наконец вернулся к себе домой.

За все время я не прикоснулся к Уиллоу. Ни разу. Даже случайно. И все же мой нос и моя кожа пропитались благоуханием сексуальной девчонки-хиппи, которая пыталась убедить меня, что может помочь мне немного поспать.

После того случая я почти не видел ее. Она оставалась вне поля моего зрения, что, по правде, не давало мне покоя. Так продолжалось на протяжении недели, и я планировал и в дальнейшем оставить все как есть. Но Уиллоу была не из тех женщин, с которыми можно провести время без особого повода, а потом просто забыть о них. Она превратила мои и без того беспорядочные мысли в еще больший хаос, а ведь я провел с ней всего час. Когда я покидал ее квартиру той ночью, я убеждал себя, что мне не стоит думать о ней. А также о том, что она совсем не в моем вкусе, как бы хорошо ни пахла и как бы тепло ни ощущались ее прикосновения. Что я просто нафантазировал эту странную связь между нами, потому что был чертовски уставшим. Да, признаю, я прибегал к оправданию в виде недостатка сна всякий раз, когда вспоминал о ней.

Вот только, мы жили в одном здании. И, порой, происходили случайные встречи: мы сталкивались в вестибюле или у почтовых ящиков рядом с офисом управляющего. Бывало и так, что мы оказывались вместе в лифте, и неловкость при этом была сильнее, чем при любых других случайных встречах. Тем не менее, Уиллоу была не из тех женщин, которых можно игнорировать, памятуя о стуке в дверь, грохоте барабанов и очищении ауры. Я также убедился в этом, когда не менее трех разных мужчин пытались подкатить к ней за то время, которое потребовалось ей, чтобы достать свою почту из ящика.

Она отказала каждому, даже Майло Уилсону, семидесятипятилетнему уборщику, который наводил порядок в здании, в обмен на проживание в квартире площадью около пятидесяти квадратных метров, расположенную на первом этаже рядом с офисом управляющего. Да, даже он знал толк в красоте, когда видел ее воочию.

— Знаешь, — раздался ее голос из глубины лифта, когда я прошмыгнул внутрь, рассеянно листая ленту в своем телефоне, чтобы казаться занятым, и лишь притворяясь, что не заметил Уиллоу из-за своего плеча, когда миссис Уолтерс выходила на втором этаже.

— Что?

Она придвинулась ко мне, и на ее лице заиграла улыбка, когда она подняла на меня глаза.

— Я просто хочу, чтобы ты знал, что я прекрасно слышу тебя из своей квартиры.

— Это моя месть тебе за тех треклятых монахов, — пробормотал я, все еще глядя на экран телефона. Ей не понравилось, что я игнорирую ее, и это стало предельно очевидным, когда она выхватила мой телефон, лишая меня Инстаграма, и заставляя меня посмотреть на нее.

— Уиллоу…

— Я лишь пытаюсь объяснить, что слышу тебя. Ночью.

Она сунула телефон в карман моего пиджака, как будто была хорошо знакома со мной. Так, словно мы с ней друзья, а не просто соседи, которые встречались всего один раз. Я понятия не имел, почему не сказал ей, чтобы она шла лесом. Даже жасмин сам по себе не пах также чертовски хорошо, как на ней.

— Когда у тебя случаются твои…ну, ты знаешь.

— Мои что?

Мой рост составляет один метр восемьдесят восемь сантиметров, и я довольно крепкий. Жим штанги в тренажерном зале и периодические занятия кроссфитом25 — единственное, что не дает мне сорваться с катушек, когда работа становится слишком напряженной или мой деловой партнер Дункан чересчур наседает на меня. Клянусь, этот человек хуже самой ворчливой жены в мире. Но каким бы высоким и крупным я ни был, Уиллоу не уклонилась от моего взгляда и не уяснила, что я хочу, чтобы она не лезла в мои дела.

— Звуки, которые ты издаешь…из-за того, что не спишь. Я все слышу.

Я снова достал свой телефон из кармана, держа его в левой руке, чтобы Уиллоу не дотянулась до него.

— Ничего ты не слышишь.

— Еще как слышу.

Она говорила, как ребенок, и вела себя как ребенок, пытаясь выхватить мой телефон, который я все еще удерживал вне зоны ее досягаемости.

Я даже не смотрел на нее и ничего не предпринимал, а только наблюдал, как сменяются цифры этажей, в то время как она таращилась на меня. Моя реакция убивала ее. Я знал, что это так. Уиллоу не была похожа на человека, привыкшего к тому, что его игнорируют. Или на того, которому нравится подобное обращение.

Пара тяжелых вздохов, непрерывный пристальный взгляд на мое лицо, и вот мне приходится бороться с ухмылкой, которая заставляет подрагивать мою верхнюю губу.

Затем, наконец, она фыркнула:

— Я слышу, как ты вышагиваешь, Нэш. Туда-сюда, вверх и вниз всю ночь напролет.

— Откуда тебе знать, что я именно вышагиваю?

Один короткий взгляд сверху вниз на нее, и я позволяю ухмылке растянуть мои губы.

— Есть и другие вещи, которыми я мог бы быть занят — подразумевающие движения взад-вперед и вверх-вниз.

— Это не…

Ее щеки порозовели, а моя ухмылка переросла в полноценную улыбку.

— Ох…ты же не…

— Мне действительно доводилось совершать кое-какие движения туда-сюда, вверх и вниз…

— Нет. Ну…то есть, я уверена, что это не…

Я рассмеялся. Ничего не смог с собой поделать. Эти круглые, милые щечки после этого стали совсем красными, и я услышал от нее тихое ругательство, когда двери лифта открылись и я направился к своей двери.

— Тебе нужен отдых, Нэш. Я же вижу, — окликнула она меня. В отражении окон справа от меня я увидел ее, выходящую из лифта, с копной вьющихся волос, спадающих ей на лицо.

— Доброй ночи, Уиллоу.

— Я могу помочь тебе, ты же знаешь…

Последний звук, который я услышал, был ее возглас, когда в лифте прозвучал сигнал тревоги по поводу того, что двери оставались открытыми слишком долго. После чего наступила тишина. По крайней мере, на какое-то время.

Два часа спустя, «Left 4 Dead» и три партии в «Call of Duty26» так и не смогли угомонить меня. Дункан отправил мне два сообщения, пока я принимал душ, а затем еще одно, когда я готовил себе салат «Цезарь» в лаваше. Я не ответил ни на одно из них. Этот человек никогда не спал и всегда был погружен в работу, что и стало причиной двух разводов, которые он пережил, не достигнув сорока лет.

Возможно, мне следовало позвонить ему. Я думал об этом, размышляя о том, что нужно ознакомить его с новыми прогнозами, которые моя помощница Дэйзи получила от подрядчиков, проводивших бета-тестирование нашего программного обеспечения27. Мой план заключался в революционном изменении системы безопасности данных путем совершенствования технологий социальной инженерии28, которые не допускали взлома банков и финансовых учреждений. Подобное программное обеспечение десятилетиями распространялось бесплатно, но моя программа опиралась на интернет-провайдеров хакеров, подвергая их обратной атаке с помощью изобретенного мною вируса. Дункан планировал выйти с нашей компанией на международный рынок и его раздражало, что я не забочусь об этом так же сильно, как он. Но это было его работой. Моей же был только сам продукт и точка.

Позже, когда я лежал в своей кровати и пытался расслабиться, а саксофон Колтрейна проникал в мои уши, даже мое недовольство Дунканом не смогло удержать мои мысли от того, чтобы переключиться на Уиллоу. Черт, я даже пришел к выводу, что такой задрот с шорами на глазах29, как Дункан, был бы сражен Уиллоу и ее хиппи-энергией, если бы он когда-либо получил возможность встретиться с ней. Все были очарованы ею, и, черт возьми, меня это ужасно нервировало, что, в целом, выводило меня из себя еще больше.

Четыре часа спустя, я все еще бодрствовал, будучи совершенно вымотанным скукой. С прикроватной тумбочки на меня взирала бутылочка «Амбиена30», а голубой и розовый шрифт на этикетке дразнил меня, суля покой и безмятежность. Все, что нужно сделать, это положить в рот маленькую синюю таблеточку. Одна маленькая таблеточка уничтожит бессонницу. Но только на одну ночь. Бессонница вернется на следующую ночь и на все последующее — я слишком хорошо это знал. Чтобы избавиться от нее, мне пришлось бы принимать эти маленькие синие пилюли каждую ночь, вероятно, до конца своих дней. Цена была слишком высока, в особенности с учетом побочных эффектов: бешеного сердцебиения и лихорадки, возникающей из ниоткуда, вялости и опустошенности, которая не оставляла во мне никакого желания чувствовать что-либо вообще. В последний раз, когда я попробовал эту гадость, мне потребовалась неделя, чтобы преодолеть последствия. Нет, «Амбиен» должен был оставаться одноразовым средством, на самый крайний случай. Я еще не так далеко зашел. Пока еще нет.

На мгновение в моей голове промелькнула мысль постучаться в дверь Уиллоу, но я отверг ее так же быстро, как она появилась. Она не могла ничем помочь, как бы сильно она не верила в обратное.

Вместо этого, я встал с кровати, взял теннисный мячик с тумбочки в гостиной и отбил его от пола, пока направлялся к стереосистеме. Если Уиллоу могла включать свои монашеские песнопения на немыслимых громкостях, то ей стоило смириться с тем, что из моей акустической системы будет звучать Колтрейн. Обычно мне вполне хватало наушников, но, порой было необходимо, чтобы музыка заполняла собой весь мир.

Две долгие, тягучие ноты прозвучали в моих колонках, и, клянусь, я почувствовал, как глубоко, до самого нутра, они проникают в меня. После чего, я сосредоточился на стене и стал снова и снова ударять теннисным мячом по ее поверхности. Звучание саксофона все продолжалось и продолжалось, сглаживая слабый треск и шорох, доносившиеся из колонок — в этом легком шуме был намек на дыхание, чего не замечаешь, прослушав музыку всего пару раз. Но я был поклонником Колтрейна. И знал, когда раздавался каждый вздох, треск, и пауза перед длинными нотами, меняющимися между си, ля и соль-бемоль — миллион различных комбинаций исходили от этого инструмента. Я знал направление каждого аккорда и ровный ритм баса, который стучал и грохотал вместе с медленным, мягким звучанием саксофона. Композиция продвигалась вперед, за ней начиналась следующая, и я погрузился в забытье, даже не замечая, как каждый удар теннисного мяча о стену идеально совпадает с ритмом музыки. Так было до тех пор, пока не раздался стук в мою входную дверь.

— Дерьмо.

Это было единственным, что я смог сказать. Взгляд на микроволновку на широком мраморном островке открытой кухни подсказал мне, что уже очень поздно. Еще один сильный стук, и я отбросил мяч, и выключил стерео, прежде чем открыть входную дверь.

— Ты, верно, шутишь?

Уиллоу снова заплела волосы, не заботясь о том, что две косички придавали ей вид деревенщины.

— Ты же не можешь сознательно создавать весь этот шум?!

— Шум?

Мой тон был резким, и чтобы позлить ее еще больше, я встал в дверях, скрестив руки, прислонившись к косяку.

— Колтрейн — это поэзия, а не шум.

— Я имела в виду скачущий мяч.

Она попыталась оттолкнуть меня в сторону, но я не сдвинулся с места.

— Нэш, впусти меня.

— Зачем?

Она смотрела на меня и хмурилась, подавляя спокойную, легкую улыбку, которую демонстрировала всего несколько секунд назад.

— Потому что я могу помочь тебе уснуть.

— Неужели? И как же ты собираешься осуществить это?

Мой взгляд был нарочито внимательным, таким же проникновенным, как и мягкая, широкая улыбка, которой я одарил ее. Взгляд был намеренно тяжелым, скользящим от ее рта к ее телу сверху-вниз и достаточно долгим и медленным, чтобы быть оскорбительным. Это привело к нужной мне реакции.

— Не мог бы ты не вести себя, как озабоченный подросток?

— Я не озабоченный.

Мой смех прозвучал очень резко и стал еще громче, когда Уиллоу таки прошмыгнула в дверь.

— Я лишь немного дразню тебя.

— Ты самым беспардонным образом флиртуешь со мной.

— Ты в этом уверена, Ли-Лу?

По тому, как она наклонила голову и улыбнулась мне, я понял, что ей понравилось это прозвище. Оно возникло из ниоткуда, но казалось правильным, и я был вознагражден улыбкой, которой раньше еще не видел. Она очень шла ей.

— Абсолютно.

Я оставался в дверях, пока Уиллоу проводила осмотр моей квартиры, не оценивая, но, вероятно, отмечая, насколько скудно она была декорирована — лишь кучей постеров на моей стене, и больше ничем. Тупак31 и Диззи Гиллеспи32, Эйнштейн, цитаты из книг Лэнгстона Хьюза33 и Нила Геймана34, исполненные начинающими художниками. Но Уиллоу не рассматривала мои арты и постеры, она анализировала.

Она кивнула головой, соглашаясь в чем-то сама с собой, а затем развернулась ко мне лицом, стягивая с себя яркий желтый свитер, под которым оказалась белая футболка без рукавов.

— Итак. Диван подойдет.

— Для чего?

Она указала на него, не ответив мне, но бросив такой серьезный взгляд, что я почти поверил в то, что она искренне злится на мой флирт. Почти.

— Ложись.

Поскольку я не сдвинулся с места, Уиллоу использовала тон армейского сержанта и указала на мой диван из коричневой кожи.

— Сейчас же.

Глава 3

Нэш

— Это не сработает.

— Сработает.

— Чертова упрямица…

Я поморщился, когда она шлепнула меня, делая вид, что эта пощечина причинила большую боль, чем на самом деле.

— Перестань избивать меня.

— Перестань быть мудаком.

Аромат жасмина был повсюду — он витал по моей квартире подобно облаку, и был в особенности силен, когда волосы Уиллоу скользили по моему лицу. Она нежно прикасалась ко мне, проводя кончиками пальцев по моим вискам, а ее волосы щекотали мое лицо, когда она поглаживала и растирала мой лоб.

Я пытался поддерживать непринужденную атмосферу.

— Знаешь, вообще-то я никому не позволяю говорить со мной в таком тоне. Даже моей сестре-двойняшке.

Она перестала двигаться, и я распахнул глаза, уставившись на нее, пока она изображала идиотское напускное выражение шока, стоя с приоткрытым ртом. Я понял, что она собирается съязвить, еще до того, как она это сделала.

— О боже, вас таких еще и двое?

— Да, но мы не такие уж и плохие.

— Только ты.

— С меня хватит, я не обязан терпеть всю эту чепуху.

Я уселся и уже почти успел встать с дивана, когда она потянула меня обратно вниз. Я пытался придать всему происходящему легкости, но уже начинал раздражаться.

— Прекрати. Тебе нужно спать не менее четырех часов в сутки. Ты сам говорил об этом, когда я спросила, над чем ты работал прошлой ночью.

Она посмотрела на мой открытый ноутбук — на незавершенный программный код и мигающий курсор, который был оставлен там в ожидании меня.

— Ты сказал, что на этой неделе у тебя встреча. Важная?

— Я справлюсь.

— А я вот сомневаюсь в этом.

В ее словах было больше здравого смысла, чем я предполагал. Я все еще не разобрался, что именно в этой женщине заставляло меня чувствовать себя слабым и держало меня словно на привязи у незнакомой дамочки. И все же, я был обездвижен, ошеломлен и заторможен ее командным голосом и властным поведением, с помощью которых она втягивала меня в дерьмо, в которое я даже не верил.

Как, например, в потирание висков. Очищение ауры не помогло. Теперь Уиллоу пробовала массаж и медитацию. Но я ни за что не позволю ей испытать на мне еще и «звуковую медитацию». Хоть она и красотка — она не притронется к моему стерео, для включения своих хиппи-монашеских песнопений, чтобы они оскверняли мои колонки.

— Мне не стоило открывать тебе дверь.

— Ой, брось. У тебя все равно не было сил сопротивляться.

Она сделала паузу в массаже висков, когда я рассмеялся, покачав головой, словно не оценив этот маленький подкол.

— Я крутой. Я могу сопротивляться чему угодно.

— Нет, Нэш. Ты компьютерный гик с бессонницей.35

Я приоткрыл один глаз и нахмурился, раздувая ноздри, гадая, не проверяет ли она меня. Но она лишь ухмыльнулась и подбородком указала на стену, где висел мой диплом МТИ по информатике в рамке36, рассказавший ей все, что ей нужно было знать обо мне и моем статусе крутого парня.

— Ты не неуязвим для моих поползновений.

Я не мог этого отрицать. Она ворвалась ко мне, и я не стал ее останавливать. Она командовала мной, как будто я был ее покорной сучкой, и я не жаловался. Тем не менее, я не собирался признавать этого.

— Это ты так считаешь…

— Тихо.

Она держала мою голову неподвижно, положив подушечки больших пальцев на мои веки.

— Не шевелись и сосредоточься…

— Не получится…

— Мысленно представь темную комнату.

Ее голос был низким, но спокойным. Он перешел на более глубокий тон, чем-то напомнив мне клуб старой школы с сигаретным дымом, висящим в воздухе над маленькой сценой, подобно ореолу37. Дайте Уиллоу что-нибудь черное и обтягивающее, и я ставлю все деньги на моем сберегательном счете в «Make It Rain38», что она легко справится с ролью сексуальной, мать ее, джазовой певицы.

— Нет света. Нет шума. Есть только необъятный космос, беззвездный и беззвучный.

Пока она говорила это, мой разум затягивался подобно дождевому небу. Наступило затишье, остался лишь легкий, тихий гул пустоты, который обычно слышишь, когда находишься между сном и бодрствованием. «Место перехода», как называл это мой старый дед-креол39.

Уиллоу очень быстро доставила меня туда. Все оказалось не так сложно, как я предполагал. Несмотря на все мои протесты, эта сумасбродная белая цыпочка заставила мой разум погрузиться в тихий гул «места перехода». Ее запах, нежные прикосновения и спокойный голос с легкостью увлекли меня за грань беспамятства.

— Ты один в этой темноте, и твое тело невесомо. Ты паришь. Дыши. Продолжай вдыхать и выдыхать. Вдох через нос, выдох через рот. Раз, два, три…

— Ничего… не получится.

Бороться было бесполезно. Я знал это, но был слишком твердолобым, чтобы признаться в этом вслух. Особенно Уиллоу.

— Шшш. Продолжай парить. Ты легок и беззаботен. Вокруг тебя ничего нет. Только пространство и бесконечный простор… ты летишь… ты свободен…

Голос Уиллоу затихал, пока совсем перестал быть похожим на ее голос. Я перестал сопротивляться и последовал ее указаниям, позволив образу непроглядной тьмы, поглотить меня. Мне не на что было смотреть — не было реальных образов, которые из формы и очертаний складывались бы в нечто реальное. Это было место, где я никогда не был, находился в тишине и пространстве, где не существовало ничего. Уиллоу каким-то образом привела меня туда, и чем сильнее я концентрировался, тем слабее становился ее голос. Я парил, представляя то, что не могло быть реальным, но что казалось таким привычным и знакомым мне.

— Слушай мой голос…

Я так и делал. Я слушал так внимательно и так сосредоточенно, что через несколько минут перестал слышать Уиллоу вовсе.

Я больше не слышал ничего — ни ее знойного тембра, ни собственного дыхания, ни даже шума машин на улице внизу. Все растворилось в тишине.

Пока не появились другие звуки — звуки, которые я, поначалу, не мог разобрать. Звуки, от которых я задрожал, а Уиллоу переместила свою руку с моего лба, чтобы крепко сжать мои пальцы.

— Нэш? — спросила она, и я понял, что она волнуется. Но ее беспокойство было последним, о чем я подумал.

Там, в центре моей гостиной, малознакомая мне девушка держала меня за руку и массировала мои виски, пока ее голос не превратился в далекое эхо, а я погрузился в сон.

В этом сне и ощущении ее прикосновений, я покинул Бруклин.

Сон завладел мной.

***

Новый Орлеан

Начнем с того, что уже семь лет никто не мог пить самогон. Мама говорила, что именно в этом причина всего плохого — боссы из правительства говорили людям, что те не могут пить ни капли. Политики называли это «запретом». Мой остроумный дядя Арон любил называть это «чушь Петровна». В любом случае, вся эта неразбериха злила людей, а злые люди делали злые вещи. Вот почему мама велела мне держаться подальше от Риппера Делла и его скверных ребят. Неважно, что Рипперу платили все пройдохи, промышлявшие на Рэмпарт-стрит, включая мою маму. У него водились деньги, а мужчины с деньгами получали все, что хотели — даже пятнадцатилетних девочек вроде меня. Но я послушно выполняла все, что говорила мне маменька, потому что в противном случае она отхлестала бы меня по заднице, пока та не стала бы краснее, чем клюв петуха Мими Бастьен.

Она и ее хорошая подруга Лулу Давенпорт варили самогон по старому рецепту, который дала Басти одна простая женщина, когда они еще жили в Атланте. Эта женщина получила рецепт от своего отца — бедного деревенщины, который погиб во время войны где-то в Аппалачских горах. Басти подкармливала эту женщину и предоставила ей жилье в Атланте, потому что та вышла замуж за кузена Басти, а семья — это святое, по крайней мере для таких людей, как Басти. Та женщина была дочерью деревенщины и вышла замуж за чернокожего, что было двойным ударом против нее, поэтому никто из белых людей в Атланте и пальцем не пошевелил бы для нее. В благодарность к Басти, она подарила моей Мими единственное, что было в ее силах подарить — рецепт приготовления хорошей, крепкой выпивки.

Басти не помогала моей маме варить его, потому что полицейские были жадными до того, чтобы сделать что-нибудь дурное людям, которые, по их мнению, не могли им платить. Но она передала маме рецепт, и теперь мама и Лулу платили Рипперу Деллу, чтобы он обеспечивал их безопасность, а также платили белым полицейским, чтобы они смотрели на это сквозь пальцы.

Никто не должен был пить самогон. Так гласил закон. Но это не мешало ни одному чертовому пройдохе делать это. Не в Новом Орлеане. И уж точно не на Рэмпарт-стрит40.

— Сьюки! Тащи свой тощий зад к мисс Мэтьюс. Она ждет.

Мама сегодня была не в духе. Был только конец марта, а уже было жарче, чем на языке у дьявола, и влажность в городе, казалось, как и в остальном мире, напоминала глубокий вдох, задерживаемый в легких непосредственно перед прыжком в холодную, глубокую воду. Казалось, что что-то надвигается, но это что-то никак не хотело появляться.

— Сьюки, черт тебя дери, живо!

Ее голос был громким и злым, и я двинулась через заднюю часть кухни маленькой маминой пекарни, расталкивая с дороги детей Джонсона, пока Эстер и Робби, которые убирали помещение за еду, суетились вокруг мальчишек, бросавших камни внутри маленькой лавки.

Мамина пекарня находилась внутри Квартала, вдали от изысканных магазинов, в которых делали покупки богатые белые леди. Днем сюда не заходили покупатели, чтобы полакомиться маминым печеньем и хлебом, но она заключила сделку с парикмахерами в Квартале, угощая их и этих богатых дам сладостями, которые те притворялись что не ели, пока им укладывали волосы, красили и подстригали ногти.

— Я уже иду, мама.

Но пирожные, печенье и вкусные маленькие тортики были не единственным, что мама готовила на этой крошечной кухне — в целом достаточно вместительной для нее и, если бы даже они были очень заняты работой, еще и для правой стороны худощавого тела Лулу.

— Держись ближе к линии деревьев и не попадайся на глаза Рипперу.

— Хорошо, мааам. Так и сделаю.

Она достала один из старых шарфов Лулу из ящика в дальнем шкафу для метел и связала вместе две бутылки своей «фирменной» самогонки. Эти бутылки были из более крепких сортов и предназначались для того, чтобы дать какому-то больному небольшое облегчение, а не для того, чтобы напоить кого-нибудь ради развлечения. Она положила бутылки на дно корзины, сверху уложила тонкую сосновую дощечку, а остальное пространство заполнила хлебом, кукурузным печеньем и множеством конфет-пралине, завернутых в вощеную бумагу, и передала корзину мне. Она называла это «маскировкой», на случай, когда полицейские приставали ко мне и моему брату Сильву, чтобы посмотреть, что мы несем через площадь, сквозь толпы фермеров, артистов и дам, о профессии которых мама предпочитала не говорить. Мама умела обмануть этих белых людей, и я была рада этому. Было слишком жарко, чтобы убегать от них, если бы они стали допытываться, что я несу в корзине.

На площади Конго собралось больше народу, чем летом. Уличные артисты танцевали и пели громче и дольше, чем в предыдущие дни, и я догадалась, что это из-за автобуса с янки41, прибывшего откуда-то с севера, о котором я слышала, когда Лулу рассказывала маме, пока они утром разливали готовую самогонку по чистым бутылкам.

— Янки из Бостона, — сказала Лулу, выделив последнее слово так, словно оно причиняло ей боль.

Однажды Лулу встретила мужчину из Нью-Джерси, который разбил ее сердце на кусочки, и я решила, что Джерси слишком близко к Бостону, чтобы Лулу могло это понравиться.

В толпе было много интересных белых людей: всевозможных богачей, женщин в их изящных, приталенных платьях с заниженной талией и милых маленьких туфельках с Т-образными ремешками из лакированной кожи, а также мужчин в соломенных шляпах, которыми они размахивали перед своими лицами, жалуясь, как проповедник в разгар Жирного вторника — на жару, влажность и запах города.

Но я удостоила их не более чем мимолетным взглядом. У миссис Мэтьюс был рак, и только тонизирующее средство, которое мама добывала из самогона, казалось, давало старой женщине возможность выспаться, чтобы не заставлять дочь и внуков вставать к ней в любое время суток. К моему возвращению белые янки, скорее всего, все еще будут шнырять вокруг, поэтому я поспешила сквозь толпу, не обращая внимания на пристальные взгляды, которые принадлежали ребятам Риппера. Они были такими же пытливыми, как и взгляды янки, а мне нравилась моя спина в том цвете, в каком она была сейчас. Мне не хотелось, чтобы моя мама меняла ее цвет из-за того, что я попалась на глаза этим дурным парням42.

— Сьюки. Подожди.

Сильв был медлителен, как замерзший кленовый сироп, а я, удаляясь от площади в сторону района Треме, решила, что мой брат догоняет меня лишь потому, что мама хорошенько вздрючила его.

— Чертова девчонка, ты разве не расслышала, что я сказал?

— Мне не нужен провожатый, Сильв.

Он догнал меня, хотя я зашагала быстрее, заметив внучку миссис Мэтьюс — Бобби, идущую по дорожке рядом с маленьким домиком ее бабушки. Девочка подросла за те несколько месяцев, что прошли с тех пор, как я видела ее в последний раз, и совсем не походила на ту, какой она выглядела еще год назад, когда я присматривала за ней ночью, пока ее бабушка и мама уезжали в Батон-Руж к врачу43.

— Мама убьет меня, если я не пойду с тобой.

От моего брата пахло потом — словно он гулял допоздна вчера вечером и встал слишком рано сегодня утром.

— Тебе не следовало таскаться к дому Лили Чембер так поздно вчера вечером. Вот за что маме следовало бы отхлестать тебя.

— Молчи, ты сама не понимаешь, что несешь.

— Я видела, как ты вернулся домой в два часа ночи.

Мой брат проигнорировал меня, вытащив из переднего кармана наполовину выкуренную сигарету. Он пожал плечами, словно мой хмурый взгляд ничуть не смутил его.

— Не вздумай говорить маме о том, что я курю или еще о чем-то.

— Она почует запах.

— Не почует.

— Почует… Эй, Бобби, солнышко. Как твоя бабушка?

Улыбка девочки померкла в ответ на мой вопрос, и я почувствовала себя слегка неловко из-за того, что спросила. Бобби нравился Сильв — я знала это. Но мой брат был мальчиком, а большинство мальчиков были слишком глупы, чтобы обращать внимание на то, как ведут себя девочки, находящиеся вокруг них, в особенности такие маленькие тринадцатилетние девочки, как Бобби.

Она не особенно много говорила, а просто наблюдала за дымом, вылетающим изо рта Сильва, а затем за громким, надрывным кашлем, который начался у него, потому что он был чертовым дураком, который ничего не смыслил в курении.

— Мама говорит, чтобы ты давала бабушке две столовые ложки каждые пару часов, но не больше, поняла?

— Да. Поняла.

Бобби взяла корзину, когда я протянула ее, но при этом продолжала смотреть на Сильва, как будто ожидала, что он сделает нечто большее, чем будет просто стоять, опираясь на уличный знак, ожидая, пока я вернусь с ним на Рэмпарт.

— Мы поставим свечку за ее здоровье завтра вечером на мессе.

Я сказала это на полном серьезе. Моя Басти была еще не так стара, как миссис Мэтьюс, но я полагала, что когда-нибудь она станет такой. Было бы здорово, если кто-то, кроме меня, поставит за нее свечку, когда она станет совсем старой и больной.

Сильв смотрел, как я засовываю деньги, которые вручила мне Бобби, за воротник платья, и я оттолкнула его в сторону, покачав головой, когда он посмотрел на меня слишком пристально, вероятно, пытаясь разглядеть, сколько купюр было в этой небольшой пачке.

— Это не твои деньги.

— И не твои. Дай посмотреть.

Мой брат потянулся ко мне, а я хорошенько врезала ему локтем, заставив этого высокого дурака вздрогнуть.

— Оставь деньги в покое и перестань вести себя как идиот, и тогда я не расскажу маме о сигаретах…

Он выпустил очередную порцию дыма, стряхивая пепел прямо мне под ноги, пытаясь сделать вид, что ему совершенно безразлично, знает ли мама, что он курит.

— Или что вчера вечером ты ушел из дома Лили Чембер позже, чем положено.

Сильв пристально смотрел на меня, верхняя губа скривилась, как будто ему было неприятно, и я поняла, что раскусила его.

— Ха! Ты такой грустный.

— Да, впрочем, как и ты.

— Не так как ты.

Он сделал вид, что хочет еще раз затянуться сигаретой, но я опередила его, вырвав сигарету изо рта, прежде чем он успел остановить меня, бросив ее на землю и раздавив каблуком.

— Чего ты таскаешься за мной?

— Твой парень снова прячется.

Это заставило меня остановиться и посмотреть на брата, который вытирал платком вспотевшую голову.

Дэмпси. Что он опять натворил?

— Откуда ты знаешь?

— Он спал в домике на дереве прошлой ночью. Дядя Арон рассказал мне сегодня утром.

Мне не требовалось расспрашивать Сильва о том, что именно поведал ему дядя Арон. Дэмпси всегда оказывался в домике на дереве за болотной хижиной Мими Бастьен, когда его дела шли плохо. Иногда по ночам он уходил из Манчака, где земли его отца примыкали к землям моей бабушки, и выезжал в город, потому что ему нужно было увидеть дружеские лица. По крайней мере, так всегда утверждал этот болван. Мы все вносили свою лепту в присмотр за Дэмпси, потому что его близкие этого не делали. Иногда он прятался днями напролет в крошечной маминой лавке. Иногда дядя Арон снимал для него комнату в борделе на Бурбон, потому что женщина, управляющая этим заведением, была неравнодушна к Арону. Ей нравились его светлые глаза — они казались почти зелеными.

— Что на этот раз?

Сильв тряхнул головой, кивнув в сторону конца улицы, словно хотел убраться с солнца.

— Арон сказал, что похоже на рассеченную губу и большой синяк под глазом.

— Черт бы побрал его папашу.

Мой брат согласился, кивнув. Ситуация из раза в раз повторялась — когда Дэмпси убегал из красивого дома, в котором жили его родители вместе с ним и его ненавистным братом Малкольмом. Его мама терпеть не могла, что Дэмпси предпочитал спать в домике на дереве или на раскладушке в кладовке Басти, а не в их шикарном доме с большими колоннами и крыльцом.

— Ты что-то обдумываешь в своей голове. Я вижу, как усиленно работают твои шестеренки.

У Сильва, как и у меня, были мысли, которые он не должен был озвучивать, но у моего брата, каким бы занозой он ни был, было сердце. Оно еще не было полностью испорчено городом и тем, что мы не имели папы, о котором можно было бы вспоминать, и мамы, которая так много работала, что иногда мы не видели ее по несколько дней. Мой старший брат до мозга костей переживал за свой народ, а уж буйный он кунас или нет, так или иначе, Дэмпси был из нашего народа44.

— Тот человек является отцом Дэмпси? — спросил Сильв.

Я уставилась на него, не потрудившись ответить этому дурню, потому что он прекрасно знал, что я знаю, кто был отцом Дэмпси. Все на Манчаке это знали. Мистер Симоно мог напугать самого дьявола и заставить его бежать с хвостом, намотанным на вилы.

Но Сильв все равно решил высказаться:

— Все знают, что в нем нет ни капли добра.

— Это не секрет.

— Поэтому, сестренка, я хочу сказать, что тебе стоит быть осторожнее.

Ему не понравился ни мой взгляд, ни то, как я покачала головой, словно его слова не имели для меня никакого значения. Но Сильв не позволил мне уйти от этой темы. Не в том случае, когда это касалось Дэмпси Симоно и его адского папаши.

— Послушай-ка меня минутку.

Он взял меня за руку и потащил к огромному дереву магнолии с душистыми цветами на каждой ветке. Над нашими головами летали мелкие мошки, и я прихлопывала их главным образом для того, чтобы побудить брата продолжить свою нотацию.

— Вся эта история с тобой и этим белым мальчишкой, когда мы все были детьми, не имела ничего общего с тем, что происходит сейчас.

— Только не начинай опять.

Сильв крепко сжал мою руку, и я выпрямилась, бросив на него злобный взгляд в качестве предупреждения. Он немного помолчал, прежде чем отпустить мою руку, и его плечи опустились, потому что он знал, что не сможет командовать мной.

— Я не говорю, что тебе нужно держаться от него подальше, Сьюки. Видит Бог, этому пареньку нужен кто-то, кто поможет ему не сгинуть во цвете лет.

— Но?

Я нахмурилась и медленно скрестила руки, чтобы сохранить дистанцию между нами.

— Господи Боже, девчонка, ну ты же не дура.

Сильв снова потер влажное лицо, стряхивая пот, собравшийся на затылке.

— Дэмпси — хороший парень, мы все это знаем, но его папаша и его никчемный братец — нет. Одно дело, когда он шныряет вокруг домика на дереве или таскается за нами, когда Арону нужна помощь в доставке выпивки, но Сьюки, ты уже не маленькая, и он тоже.

Мое лицо вспыхнуло, и я отвернулась от брата, не желая видеть его взгляд — не уверенная, будет ли он издеваться надо мной или отчитает меня за все те случаи, когда я слишком долго разглядывала Дэмпси Симоно.

— Ты не должен указывать мне что мне делать, Сильв. Я и сама прекрасно знаю, сколько мне лет.

— Да, ты знаешь, и Дэмпси тоже.

Он придвинулся ко мне, развернув мои плечи так, чтобы я оказалась лицом к площади. В центре плотной толпы Риппер прислонился к коричневому кирпичному зданию, надвинув шляпу, наблюдая за всем, что происходило в гуще людей на площади. Но вот он опустил голову, прислушиваясь, когда один из его «плохих парней» кивнул в мою сторону, и шляпа откинулась назад, когда Риппер переместил остывшую сигару в уголок рта.

Выражение лица Риппера заставило мою кожу покрыться мурашками — мне захотелось вернуться на ферму Басти только лишь для того, чтобы искупаться в озере и избавиться от ощущения пристального взгляда этого человека. Смотрит так, будто раздевает меня взглядом. От этого у меня скрутило живот.

— Дэмпси не единственный, сестренка. Оле Риппер видит это, и смотрит он чертовски пристально, а он всего лишь никчемный хулиган. Думаешь, папа и брат Дэмпси тоже этого не видят? Думаешь, не видят и все мужчины в городе?

— Я сторонюсь всех, Сильв.

Я отвернулась от площади и от глаз, которые липли ко мне, как муха к липкой бумаге.

— Я держусь на маминой кухне и выхожу только с тобой, Ароном или Дэмпси, но даже когда я одна, я придерживаюсь линии деревьев.

— Этого недостаточно. Не тогда, когда каждый развратник в городе, белый он, черный, или кто там еще, пристально разглядывает тебя.

Мой брат кивнул, как будто уже все сказал, и мне нужно было принять это к сведению.

— Если ты будешь держаться слишком близко к Дэмпси, у него возникнут определенные идеи.

Я открыла рот, собираясь сказать Сильву, чтобы он заткнулся, но потом поняла, что не могу. Было бы ложью отрицать то, что сказал Сильв, и он понял бы это, как только я открыла бы рот. Я понимала, что он имел в виду. У Дэмпси уже появились кое-какие идеи. У нас обоих. Он держал меня за руку на прошлой неделе, когда Арон и Сильв шли впереди нас на ферму Басти после того, как приходские священники устроили пикник на берегу озера. Мне понравилось, как Дэмпси провел большим пальцем по моим костяшкам и как моя ладонь пахла сахарным тростником, который он срезал для меня, когда мы шли обратно.

— Ничего… — я сглотнула, желая, чтобы слова остались внутри. Но глаза Сильва стали жесткими и слегка обеспокоенными, и я не смогла сдержаться. — С нами ничего не происходит. Ничего плохого.

Он кивнул, потирая подбородок ногтем большого пальца, пока вел меня прочь с площади, подальше от толпы. Мы не спешили возвращаться — не в такой жаркий день. Не тогда, когда мама была уверена, что мы вернемся в зной для выполнения очередных поручений.

— Мне нравится Дэмпси. Он хороший парень и не похож на своих родственников. Это хорошо, но, сестренка, ты должна быть умницей.

— Мы нужны ему, Сильв. Если бы нас не было рядом, кто бы ухаживал за ним, когда его папаша напивается и бьет его? Кто бы прятал его, когда тот избивает его слишком сильно?

— Ты никогда не задумывалась, что, быть может, это мы заставляем папашу Симоно злиться? Никогда не думала, что этот сумасшедший белый бьет Дэмпси, потому что он не живет со своими родными?

Возможно, так оно и было. Бог свидетель, я слышала, как этот ужасный человек кричал на Дэмпси по поводу того, что он общается с такими, как мы. Я слышала гнусные выражения, которыми он называл нас, и то, что мама Дэмпси иногда говорила о моей Басти и моей маме. Все они ненавидели нас, особенно когда ловили нас плавающими возле причала, который разделял два наших владения. Особенно, когда Дэмпси убегал, чтобы его не избили, а бежал он всегда к нам.

Сильв взял меня за руку, слегка подтолкнув. Это крошечное движение сопровождалось улыбкой, пока мы пробирались сквозь толпу. Тогда я поняла, что с его беспокойством покончено. Пока что.

— Ты уже целовалась с ним?

Он не хотел этого знать, я поняла это по тому, как он закатил глаза и издал звук поцелуя своими сжатыми губами.

— Тили-тили тесто, Дэмпси и Сьюки…

— Ой, да заткнись ты.

Я взъерошила его волосы и потрепала по затылку.

— Ты дразнишь меня, а я тогда, пожалуй, пойду и расскажу маме о тебе и Лили.

Мой брат сильно нахмурился, а его глаза приобрели забавное выражение, как будто он боялся, что если мама узнает, чем он занимался, то в будущем его ждет порка. Но он пытался притвориться, что моя угроза его нисколько не беспокоит.

— Ну так и расскажи.

Я не купилась на то, как он пожал плечами и отмахнулся от меня движением руки.

— Хорошо. Бегу.

И пока я неслась, пробиваясь сквозь толпу с моим взволнованным братом, бегущим позади меня, я старалась не поддаваться приступам нервной дрожи. Пыталась не волноваться из-за того, что Дэмпси вновь пострадал. Изо всех сил заставляла себя не думать о том, что для него и для всех нас, будет лучше всего не встречаться.

Если бы только я могла собраться с силами, чтобы сделать это.

Глава 4

Уиллоу

Нэш назвал меня ведьмой. Он не знал, что я его слышала, но я и правда расслышала это. Он что-то бормотал — что-то тихое и невнятное, пока я растирала его виски, в то время как он отключался, и я знала, что было причиной этого. Он парил, отправляясь туда, куда и полагается, когда медитируешь. Он мог сколько угодно называть меня ведьмой. К слову, я ею не была. Мне нравилось думать о себе как о целителе. Человеке, который прикасается, поддерживает и хочет помочь.

А вот Нэш произвел на меня впечатление человека, которому позарез необходимо давать название вещам, которые он не понимает. И, как правило, эти названия были неправильными. Он был человеком научного склада ума и точного подхода, с внутренним запросом раскладывать все по полочкам и находить объяснение всему. Цифры были его стихией. Они крутились в его голове и звучали в его душе, потому что имели для него огромное значение.

Спустя два дня после того, как я помогла ему немного отдохнуть, ему все еще снились яркие сновидения. Я знала, что это так. Я слышала, как он звал меня посреди ночи. Но, собственно, самого сна не было, по крайней мере, спокойного. Последние три ночи я слышала, как он стонет и хнычет, хотя он никогда не признался бы в этом.

Именно Нэш занимал большую часть моих мыслей в тот день. В воскресенье на фермерском рынке было очень многолюдно. Я успешно продавала свои капкейки проходящим мимо людям. Их сумки были полны органических овощей и сладко-приторных ягод, и слив. Все были в приподнятом настроении, по крайней мере, до тех пор, пока не разверзлись небеса. После этого все вокруг быстро поредело. Дождь лился как из ведра, и притом казалось, что прямо на мою голову. Мимо меня проезжали такси, и я побежала, ныряя под навесы, где было возможно. И тут, вероятно с Божьей помощью, я заметила этого несчастного кота.

Он прихрамывал по направлению к моему дому, весь скрюченный и всклокоченный, словно стараясь изо всех сил, чтобы его никто не заметил, потому что с ним случались плохие вещи, когда его замечали. Я не особенно переживала из-за погоды — в конце концов, это была всего лишь вода, но потом раскат грома расколол небо яркой белой молнией, и мысль о бедном маленьком существе, попавшем в грозу, заставила меня заволноваться. Тощий малыш был совсем один на свете, и, судя по его виду, ему было больно, а теперь он еще и насквозь промок.

Дождь обрушивался подобно разрушительной волне, лил с боков и горизонтально тоже. Казалось, что он хлещет и брызжет на мое лицо со всех сторон, впитываясь в маленькие белые коробочки с капкейками, которые Нэш назвал «чопорными кексиками», встретив меня в лифте однажды вечером, когда я шла доставлять эти самые «чопорные кексики» клиенту. Их скромный вид, разумеется, не остановил его от попытки украдкой попробовать глазурь.

Дождь лил с такой силой, что мне приходилось щуриться, когда я смотрела на тротуар, пытаясь разглядеть бедного тощего хромого кота. Моя плотная толстовка Columbia промокла насквозь, когда я заметила, как он скрылся за углом, и я трусцой побежала за ним к задней части нашего здания.

Вода быстро собиралась в лужи. Ее было так много, что мои ступни и пальцы ног промокли к тому моменту, когда я преодолела середину переулка. Я уронила одну из намокших белых коробок с выпечкой, споткнувшись о трещину в тротуаре, скрытой под водой, и охнула, когда два капкейка с желтой глазурью полетели вниз по водостоку, оставляя за собой след, покачиваясь и извиваясь в потоке. Затем я уронила еще две пустые белые коробки, прежде чем заметила кота, который карабкался вверх по высокому дубу, стоявшему на небольшом клочке зеленой зоны на территории дома за воротами. Бедолага, вероятно, искал укрытия от дождя, но, судя по его грязному виду, опущенным ушам и поджатому хвосту, похоже, уже передумал. Решив помочь ему, я отложила оставшиеся коробки и попыталась бедром сдвинуть близлежащий мусорный контейнер в сторону кривых сучьев, намереваясь забраться на них и спасти этого треклятого кота.

— Чем, черт возьми, ты занята?

Я вздрогнула и обернулась с небольшим вскриком, смахивая с лица свои густые волосы, спутанные и слипшиеся. Разумеется, это был Нэш.

— Что ты здесь делаешь?

Нам приходилось кричать. Дождь барабанил и грохотал по шеренге металлических мусорных баков и трем мусорным контейнерам, которые стояли в глубине переулка.

— Я первый спросил. Черт, Уиллоу, ты ужасно выглядишь.

Позади меня мяукнул кот. Этот громкий, жалобный вопль надорвал что-то в моей груди. Нэш продолжал смотреть на меня, как на сумасшедшую, ничего не понимая, но это печальное мяуканье прозвучало для меня как «помогите», и я должна была что-то сделать. Но когда я подняла взгляд на бедное существо, а затем взглянула на дистанцию между веткой, на которой он сидел, и мусорным контейнером, я поняла, что это слишком высоко. Во всяком случае, слишком высоко для меня. Я оглянулась вокруг, снова посмотрела на кота, подумала о том, чтобы попытаться уговорить его спуститься, поискала любой другой способ подняться, но ничего не находилось. И все это время Нэш наблюдал за мной, а мы оба уже были промокшими до нитки.

Я способна на многое. Моя мама определенно не воспитала меня, как изнеженную девицу, мечтающую о принце, но даже я осознавала свои пределы. Как бы тяжело это ни было для меня, я с усилием выдохнула и вновь обернулась к Нэшу, наблюдая, как его мокрое лицо искажается в напряженной гримасе.

— Ты можешь помочь ему?

Я подошла ближе, потянув его за мокрую куртку, и взирая с мольбой. В его взгляде было написано раздражение, как будто он ненавидел то, что его тянет ко мне, но при этом и беспокойство, словно он хотел притянуть меня к себе и защитить от той передряги, в которую я ввязалась. Но мне было все равно, как он смотрит и что думает. Он мог смотреть на меня так сколько угодно. Только бы он помог бедному коту.

— Пожалуйста, Нэш, взгляни на него. Он еще совсем малыш.

Ладно. Возможно, это было преувеличением. Даже я понимала, что малыш, о котором шла речь, был самым безобразным котом, когда-либо ходившим по земле, да и котенком он не был. Он был небольшим, но облезлым, с толстым крысиным хвостом, который был сломан под странным углом посередине. А одно из его ушей, похоже, было начисто изъедено клещами или еще какой-нибудь гадостью, с которой сталкиваются уличные коты. И он был ужасно грязным. И злым. И все же, в тот момент, больше всего на свете, я хотела помочь этому коту.

У меня получилось. Нэш осмотрел меня с ног до головы, в поисках другого выхода, но, когда он наконец признался себе, что мои короткие руки и ноги меньшей длины, чем у него, не помогут мне забраться на мусорный контейнер, чтобы спасти маленького безобразного мяукающего кота, он вроде как бросил эту затею и смирился с тем, что придется помочь.

И я не планировала этого, но внезапно, без всякого предупреждения, я чихнула, издав громкий звук, который заставил кота дернуться в тревоге.

— Ты в порядке? — спросил Нэш, и я поняла, что поймала его на крючок.

— В порядке, — заверила я, не пытаясь при этом произнести это с той же уверенностью, с какой чувствовала.

— Пожалуйста. Я бы забралась туда, но я слишком низкая, чтобы дотянуться. Ты выше меня сантиметров на десять.

Я снова сделала грустные глаза, издавая очередной чих, и Нэш резкими движениями двинулся к мусорному контейнеру и взобрался на него, держась одной рукой за сломанные задние ворота дома.

— Клянусь Богом, если этот чертов кот поцарапает меня…

Но бедный кот ничего не делал, а лишь смотрел прямо на Нэша с приподнятым хохолком шерсти на спине, торчащим вверх. С этого ракурса я поняла, что шерсть кота не была серой, как я сначала подумала. Малыш был полностью белым, вот только он был настолько грязным, с сальными разводами жира, грязи или чего-то еще, размазанными по всей шерсти, что издалека казался серым.

— Полегче, — сказал ему Нэш, наклоняясь ближе и протягивая руку.

Он стоял близко к краю мусорного контейнера, слегка покачиваясь на ногах, и я испугалась, представив себе сценарий падения Нэша и перелома костей, что было бы полностью на моей совести.

— Будь осторожен, Нэш! — воскликнула я, что было глупостью, потому что это заставило его дернуться, а кота, в свою очередь, зарычать — низким, предупреждающим рыком, который становился все громче и грознее, по мере приближения Нэша.

— Нэш? Убедись, что ты не…

— Может, помолчишь, женщина?! Ты его спугнешь!

Оказалось, что тощий кот не хотел быть спасенным. Нэш поймал его за загривок, и глупое животное шипело на него и исступленно царапалось. Когда Нэш отпустил его, «малыш» без посторонней помощи спрыгнул с ветки и вернулся обратно на дорожку, где развернулся и для убедительности еще раз шикнул на нас обоих, после чего умчался.

— Просто невероятно, — сказал Нэш себе под нос, отодвигаясь от дерева и ворот и осторожно ступая по мусорному контейнеру, прежде чем спрыгнуть на тротуар.

— Ты довольна?

— Я.… — начала говорить я, но тут на меня вновь напал внезапный приступ чихания, и Нэш оттащил меня от смердящего мусорного бака и повел обратно в переулок.

— Чертов кот, — пробормотала я, внезапно погрустневшая, промокшая и готовая вот-вот разрыдаться.

Нэш, должно быть, услышал дрожь в моем голосе, потому что попытался натянуть мою тонкую куртку мне на голову, но у него это плохо получилось. Мы направились обратно к входу в здание, но, когда дошли до коробок, которые я уронила, я остановилась, наклонившись, чтобы зачерпнуть немного кашицы из капкейков.

— Какими бы замечательными они ни были, ты их уже не спасешь.

— Они были отличными. Это была моя первая попытка приготовить «ирландские автомобильные бомбы45». Я снова чихнула, и Нэш вытер с моей руки остатки кекса.

— Пойдем, пока ты не заработала пневмонию.

Я послушалась, следуя за ним по улице, не оглядываясь ни на кексы, ни на сбежавшего кота.

— Теперь, я злюсь на то, что ты не испекла их для меня.

Глава 5

Уиллоу

— Как ты думаешь, во сколько вернется Микки?

— Сегодня вечер бинго, помнишь? В ночь бинго он даже на телефон не отвечает, если только не выигрывает, а он никогда не выигрывает.

Квартира Нэша нравилась мне почти так же, как и моя собственная, а это говорило о многом, потому что я была совершенно влюблена в свою квартиру. Я все еще не могла поверить в свою удачу, что одному из давних университетских приятелей моей мамы понадобился кто-то, чтобы занять его квартиру, когда он решил переехать в Нью-Гэмпшир. Квартира в аренду в Бруклине? Да, черт возьми. Я никогда не съеду, если только меня не заставят. Подозреваю, что Нэш тоже не собирается, и, учитывая, как чисто и уютно он обустроил свою квартиру, я его хорошо понимала.

Я понятия не имела, кто был изображен на некоторых плакатах на стенах в его квартире. Кроме Геймана, конечно. Все знают Геймана, и я полагаю, что Эйнштейна и Диззи я тоже узнала. Я не переживала по поводу того, что другие личности были мне незнакомы. Казалось, что я попала в какой-то постмодернистский высокотехнологичный мир, который так и просился, чтобы его исследовали.

Здесь висели вставленные в рамки плакаты с изображением музыкантов, писателей и ученых — красивых мужчин, чьи лица рассказывали истории, одним лишь взглядом выражающие суть вещей. Они контрастировали с практичной обстановкой остальной части его дома; чистым, мятным запахом, который доносился из кухни, и книгами, расставленными по цвету и размеру на черных металлических полках. Личных вещей было очень мало — только несколько фотографий Нэша и девочки, которая была так похожа на него, что наверняка являлась его двойняшкой. На фотографии им было не больше восьми лет, но на его лице была улыбка, честная и открытая, а его глаза орехового цвета искрились, когда он улыбался ей. Не было ни одной фотографии родителей или друзей. Я не могла не задаться вопросом, почему только его сестра заслужила рамку на центральной консоли его развлекательного центра, но я не чувствовала себя вправе спрашивать об этом. Пока нет.

Когда я была здесь в последний раз, времени на осмотр было мало. Нэш не выспался и был вымотан. Все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы привести его в порядок и заставить заснуть.

Но теперь я застряла здесь, по крайней мере, до тех пор, пока управляющий не вернется с бинго.

«Не могу поверить, что я забыла ключ».

Еще один дурацкий чих. Такими темпами я потеряю сознание от недостатка притока крови к сердцу. Знаете ли вы, что, когда вы чихаете, все ваши органы просто останавливаются? Ни сердцебиения, ничего. Чихание опасно для здоровья.

— Вот, — сказал Нэш, протягивая мне что-то, пахнущее как виски, которое пил мой прадед, но от него шел пар, как от горячего чая, и оно приятно чувствовалось под моими замерзшими пальцами.

— Что это?

— Горячий тодди46. По старинному семейному рецепту.

Он стянул полотенце с моих плеч и начал сушить кончики моих волос, такими знакомыми и приятными движениями. Определенно, это было так не похоже на него. Мне это нравилось — Нэш Нэйшн, крепкий на вид технарь, который заботился обо мне так, как сам считал нужным.

— Мммм… — тоненький, удовлетворенный возглас вырвался из меня без моего на то позволения, но я не пыталась его заглушить. Было так чудесно, когда Нэш суетился вокруг меня, в этой тихой и почти, но все же не в полной мере интимной обстановке. Это чувство было… знакомым, и я пока не понимала почему.

— Пей, — сказал он, когда я уставилась в пространство, пыхтя, как старушка, когда он проводил полотенцем по моим мокрым волосам.

Я послушалась его команды и издала более глубокий, удовлетворенный звук, когда «тодди» согрел меня изнутри, погрузив в ощущение, близкое к легкому опьянению.

— Вкусно, да? — спросил он, и я услышала шутливые нотки в его голосе. Должно быть, я казалась ему смешной, жалкой и никчемной, но сейчас я и правда не могла справиться со всем сама.

— Уиллоу?

Ощущений было слишком много, и в голове все расплывалось. Меня окутывал туман, а теперь еще Нэш проводил пальцами по моим волосам — мягко и нежно, излишне ласково и, в то же время, так желанно. Что же все-таки было в том напитке? Я подавила зевок, но Нэш подхватил меня, потянул к себе на диван, и я позволила ему это. Мне понравилось, быть убаюканной, потому что так я смогла почувствовать себя слабой и беззащитной. Я никогда раньше не позволяла мужчинам проделывать это со мной, но в данный момент тепло, окружавшее меня, сделало меня беспечной, оставляя меня глухой к предупреждениям, которые обычно возникали в моей голове, когда я оставалась наедине с малознакомым мужчиной.

— Микки уже вернулся? — рассеянно спросила я сквозь очередной зевок, но Нэш остановил меня, потянув к подушкам и обхватив меня руками. В комнате стало тихо, как в промежутке между горячкой и покоем, где-то между сном и бодрствованием. Я устроилась там, в комфорте и безопасности, думая о том, куда я попала, и как долго я там пробуду. Я чувствовала себя защищенной. Это ощущение казалось очень знакомым, и поэтому я позволила сну захватить меня.

***

Вашингтон, округ Колумбия

На моем новом платье с цветочным принтом было два пятна. Я не была уверена, был ли это кетчуп от гамбургера, который я съела по дороге в библиотеку, или капельки крови от шпильки, которую я использовала, чтобы разделить свои накрашенные ресницы после того, как провела почти час, колдуя над своим лицом сегодня утром. Она уколола мой палец, когда я неосторожно взяла ее в руки, и крошечные кляксы крови остались на ткани.

Красный на розовом. Глупо, конечно, но это напомнило мне окровавленный розовый костюм Джеки Кеннеди в день убийства президента Кеннеди. Боже, неужели это произошло всего четыре года назад? Мысль пришла словно из ниоткуда, и я попыталась вернуть все свое внимание к маленьким капелькам. Пятна были заметными, поэтому я старалась, чтобы Айзек ничего не заметил. Он сидел рядом со мной, склонившись над листом бумаги на столе перед нами — большим текстом, написанным аккуратным, ровным почерком, который напоминал мне шрифт печатной машинки. Он опирался на свою крупную руку, продолжая медленно писать, ударяясь при этом локтем о потрепанный экземпляр буклета «Человек другому человеку» Каунти Каллена, который я одолжила у него и вернула, когда мы встретились сегодня вечером.

— Как думаешь, мне стоит упомянуть о работе, которую я проделал в своей церкви? Нам пришлось заново отстраиваться после того первого пожара, а еще я убедил пастора в необходимости библиотеки. Я соорудил книжные полки и даже расставил книги, когда мы их получили. Быть может, это сделает меня более… как ты там сказала? «Жизнеспособным кандидатом» или как ты выразилась?

— Я думаю, что это не повредит.

Он улыбнулся, когда я кивнула, и уже не в первый раз мой взгляд ненадолго задержался на его полных губах и ямочке на правой щеке.

— Вы действительно так считаете, мисс Райли?

— Да.

Я дотронулась ладонью до сердца — в качестве утрированной клятвы, и тут же пожалела, что сделала это. В результате взгляд Айзека упал на красное пятнышко.

— И мне бы хотелось, чтобы ты перестал называть меня мисс Райли.

Он перевел взгляд на мое лицо. Светлое золото в его темно-янтарных глазах, казалось, слегка искрилось, но это могло происходить только в моем воображении. Я немного дурела от этого мужчины и постоянно придумывала какие-то невероятные вещи, которые могли выражать его глаза или то, как его голос, такой глубокий и знойный, творил свою магию, когда я слышала, как он мурлычет или напевает что-то себе под нос.

— От некоторых привычек трудно отказаться.

Легкая улыбка, которую вызвало мое несмелое замечание, слегка сползла с его губ, но Айзек продолжал наблюдать за мной, не сводя с меня внимательного взгляда, словно хотел, чтобы я уловила какой-то более глубокий смысл.

— Ты знаешь, что это не то, чего здесь ожидают…

Улыбка исчезла с его лица, и он слегка ощерился на мое мягкое наставление.

— Здесь?

— В… это не… ты больше не в Джорджии, Айзек.

Я двинула подбородком в его сторону, надеясь, что не перехожу никаких границ. Он понимал, кто он и откуда. Похоже, это осознание давалось ему нелегко, учитывая, что я уже более двух месяцев просила его называть меня «просто» Райли.

— Хммм…

Это был странный звук — что-то невнятное и тихое, что, казалось, вырвалось из его горла без его разрешения. Это было согласие, которое, как я думала, я могла расслышать.

— Я лишь имею в виду, что здесь так не принято…

— Неужели?

Он уселся, опираясь рукой на пустой стул у себя за спиной, желая, по всей видимости, оставить между нами хоть какое-то пространство. Мне потребовались все мои навыки, чтобы заставить его сесть рядом со мной, даже за один стол. Айзеку было важно, как все будет выглядеть со стороны, и не имело значения, что я лишь помогала ему с оформлением заявки на поступление в Университет Линкольна. Неважно, что было уже почти десять вечера и, кроме его друга Ленни, мы были единственными, кто оставался в библиотеке. Он все равно вел себя настороженно.

— Да, — я развернулась на своем месте, повернувшись лицом к нему. — Определенно, да.

Айзек не был похож на других мужчин, которых я знала, не считая моего отца и моего брата Райана. Большинство парней моего возраста считали вполне приемлемым разговаривать со мной свысока, как будто из-за того, что у меня есть грудь, следует немного упростить то, что они говорят, как бы снизойдя до моего уровня. Айзек был другим. Он не пытался ничего упростить для меня, в особенности свои мысли. Он относился ко мне как к равной.

— Ну, так почему бы тебе не рассказать мне обо всем подробнее?

Но, видит Бог, он был до крайности упрямым.

— Мы снова будем дискутировать?

— Может, и так, мисс Райли. Вероятно, это не самый плохой план, учитывая, что вы не осознаете, насколько мы с вами разные.

Я открыла рот, привычный аргумент уже щекотал кончик языка, но Айзек оборвал меня, покачав головой и махнув рукой.

— И прежде чем ты начнешь рассказывать о том, что твой папа — адвокат по гражданским правам, и что ты и вся твоя семья ходили на марши и финансово помогали чернокожим студентам, и что это как-то уравнивает ситуацию, я еще раз напомню тебе, что хотя это очень великодушно и благородно, это еще не значит, что весь мир, даже здесь, в Вашингтоне, видит вещи так же, как и ты.

— Я понимаю это. Не такая уж я и простофиля, ты же знаешь.

Я ненавидела жалкое звучание своего голоса, словно подтверждающее то, что утверждения Айзека, вероятнее всего, были правдивыми, даже если я и не хотела, чтобы все было так.

— Я знаю, что ты не простофиля. Ты гораздо более…

В его речи возникла пауза, и я обратила внимание на то, как он затаил дыхание, и на то, как он, казалось, обдумывал свои слова, тщательно подбирая каждое из них.

— Так вот. Вы умны, мисс Райли. Я знаю это наверняка.

— И вы тоже, мистер Айзек.

Ему это понравилось, я поняла это по тому, как улыбка вернулась на его лицо и каким мягким было его выражение.

Айзек был красив. Другого подходящего эпитета для описания его внешности было не подобрать. Он был высоким — даже выше моего отца, рост которого значительно превышал ста восьмидесяти сантиметров. Однако Айзек был шире, с плечами атлета и большими руками, с изящными тонкими пальцами и большими костяшками, из-за которых три его пальца оказались немного искривленными. Я подозревала, что именно поэтому он хрустел костяшками и разминал суставы пальцев после того, как уже больше часа проработал над эссе. Мысль об этом напомнила мне о наших первых встречах, когда всего полчаса сосредоточенной работы над сочинением привели к тому, что между его глазами пролегла глубокая морщинка. Ему было тяжело, но он был слишком горд, чтобы сказать об этом.

— Как твоя рука? Ты уже достаточно долго пишешь.

— Я переживу.

Чтобы продемонстрировать это, он взял карандаш, прокрутив его между пальцами как ни в чем не бывало.

— Я здоров как бык и полон сил.

Я не купилась на это. Отец провел большую часть своего детства на юге, и истории, которые он рассказывал мне о том, как там обращались с черными и нищими белыми детьми, вызывали у меня кошмары. Их часто били на глазах у всего класса, причем зачастую доставалось левшам, которых заставляли писать правой рукой. Я была уверена, что отец был одним из таких детей, и подозревала, что Айзек тоже сталкивался с подобной проблемой.

— У моего… моего отца до сих пор проблемы из-за отвратительных школьных учителей с Юга, еще с тех пор, когда он был ребенком.

Айзек перестал вертеть карандаш и сел прямее, словно готовясь к очередному раунду моего выступления, всем видом выражая сомнение в том, что я имела хоть какое-то представление о том, какой была его жизнь раньше.

— Не берусь утверждать, что я понимаю что-то в твоем прошлом, но папа до сих пор делает эти упражнения, чтобы растянуть связки и суставы своих рук. Я лишь подумала, что они могут помочь тебе.

Он продолжал внимательно наблюдать за мной, а на его лице застыло какое-то неопределенное выражение, которое я не смогла прочесть. Я пожала плечами, скомкав страницы блокнота, как будто для меня не имело никакого значения, хочет ли он продолжать мучиться, даже не пытаясь хоть немного облегчить боль.

— Я имею в виду, если ты хочешь попробовать, я могу показать тебе, или возможно, рассказать о массаже, который делает моя мама, чтобы помочь, когда артрит отца становится по-настоящему болезненным.

Его взгляд на меня был слегка обескураживающим, и я не знала, что с этим делать. Он улыбнулся, хоть и немного принужденно, а в его глазах зажегся огонь, причину которого я не смогла разобрать. По привычке я слегка ссутулилась и положила локоть на свою сумочку, а Айзек тем временем продолжил наблюдать за мной. Вдруг сумка соскользнула со стола, и я кивком поблагодарила Айзека, когда он подхватил ее, а наши пальцы соприкоснулись на секунду, прежде чем он передал ее мне.

Каждое мое суетливое движение было жалкой попыткой отвлечься от того, как пристально он смотрел на меня, и что я, должно быть, казалась ему самым странным человеком на свете. Он прожил вдали от Джорджии и всех реалий той жизни всего год. Я подслушала, как Ленни выгораживал Айзека перед мистером Уэлисом, менеджером по уборке. Тот ворчал из-за опоздания Айзека, а Айзек клялся, что это произошло потому, что он напутал с расписанием автобуса. Ленни уверял их босса, что Айзек все еще адаптируется, пытаясь разобраться, подходит ли ему Вашингтон и где его место в жизни в целом. Мистер Уэлис был хорошим человеком и был не слишком раздражен опозданием Айзека. Он даже поинтересовался, смогу ли я помочь Айзеку с его заявкой в университет, не обращая внимания на то, как громко протестовал Айзек. Прошел целый месяц, прежде чем Айзек стал отвечать на мои приветствия «добрый день» или «приятного вечера». Еще месяц ушел на то, чтобы он стал давать мне прямые ответы на мои вопросы, а попытка завязать наш первый настоящий разговор вызвала у него бурную реакцию, сопровождавшуюся ругательствами, которые, я была уверена, он не хотел, чтобы я услышала.

— Эта чертовка способна выманить самого дьявола из ада.

— Ну, пожалуй, это так, но я бы не хотела, чтобы он начал преследовать меня.

Это короткое замечание заставило Айзека улыбнуться и дало мне возможность впервые увидеть, как светлеет его лицо и как искрятся его удивительные глаза, когда он не угрюм и не пытается игнорировать весь окружающий мир.

— Ты считаешь, что это поможет мне? — спросил он, помахав руками, чтобы напомнить мне о моем предложении. — Иными словами: не думаешь, что это будет пустой тратой времени?

— Вовсе нет.

Я крутанулась на стуле, оставив попытку собрать свои вещи, и встретилась с ним глазами. Наши колени почти соприкасались, и я натянула подол юбки ближе к коленям, прежде чем протянуть руки.

— Вытяни пальцы, как можно дальше, вот так.

Я вытягивала пальцы до тех пор, пока связки не натянулись, затем сжала руки в маленькие кулачки, от чего побелели костяшки.

Айзек сделал над собой усилие, скрыв дрожь полуулыбкой, когда попытался повторить мои движения по растяжке. Затем эта полуулыбка исчезла, и два пальца Айзека свело судорогой, заставив его выругаться себе под нос.

— Ты в порядке?

Я не стала ждать, пока он ответит. Я вообще мало что соображала. Я реагировала так, как учили меня родители. Когда ты видишь, что кому-то больно, кому бы то ни было, ты приложишь все усилия, чтобы помочь ему.

Айзек застыл, а его тело стало абсолютно неподвижным, когда я взяла его за руку. Его пальцы, как и все остальное его тело было напряжено, пока я держала его руку между своих пальцев, массируя суставы и костяшки, сосредоточившись на движениях моих рук, пока я растирала его смуглую кожу подушечками больших пальцев. Он не пытался отстраниться от меня, но и не мог расслабиться под моими прикосновениями, что особенно привлекло мое внимание, когда я перевернула его руку, делая массаж ладони. Затем он издал долгий, глубокий выдох, нежно перебирая волосы на моем лбу. Только тогда я подняла глаза от своего занятия, придя в себя от небольшого шока от того, что я творю.

— Мисс Райли, — наконец произнес он, скользя взглядом по моему лицу, словно пытаясь составить общую картину моего облика, чтобы уловить малейший намек на настороженность или опасения, которые могли проявиться. Но он ничего подобного не обнаружил, я знала это, ничего, кроме удивления от того, насколько бесцеремонной я была, и как много я себе позволила без его разрешения.

Я отпустила его руку, положив ее на стол, прежде чем сглотнуть и отстраниться от него, не в силах сдержать дрожь в пальцах или напряжение в животе. Это был неловкий и странный момент, которого никогда раньше не было с Айзеком с того самого мгновения, когда я ворвалась в его жизнь со своими глупыми улыбками и дурацкими вопросами о погоде и о том, чем он моет полы.

— Айзек… Мне так жаль. Это было непредусмотрительно с моей стороны, и я обычно не…

— Я… я думаю, что, мне, вероятно, это понравилось.

Его выражение лица было слегка насмешливым, уголок его рта дернулся, и он поднял помассированную руку вверх, разминая пальцы и костяшки, как будто мое мимолетное прикосновение принесло хоть какое-то облегчение.

— Это действительно так, я в этом уверен.

— О…

Воздух в этом небольшом помещении был неподвижен, как будто вокруг нас ничего не происходило — ни мерцание ламп над головой, ни низкое пение Ленни этажом ниже, где он драил мраморную плитку вокруг справочного отдела. Звук был тихим, но его можно было отчетливо услышать с открытого балкона внизу.

В этот момент я могла смотреть только на Айзека, миллион мыслей и желаний проносились в моей голове, заставляя кровь шуметь в ушах. А еще всплывали на поверхность надежды — глупые, дурацкие мечты, которые, как я знала, никогда не обретут жизнь. К примеру то, что не будет имеет значения то, кем мы являемся, в противовес тому, что сказал мне насчет этого Айзек, или, что еще лучше, чтобы он взял мое лицо между своими большими ладонями, прежде чем придвинуться ближе — достаточно близко для того, чтобы его рот оказался на уровне моего.

— Я знаю… Я имею в виду, это было невежливо…

— Мне гораздо легче.

Он снова размял пальцы, не обращая внимания на мои извинения, наклоняясь вперед, что вызвало у меня всплеск удивления, когда он приблизился настолько, что я смогла разглядеть, какие густые и длинные у него ресницы и что на левой щеке у него есть слабо различимый шрам. Он напоминал мне перо, парящее с неба в тихий безоблачный день, когда ветер не шелестит в кронах деревьев, а воздух наполнен теплом. Айзек двигался также, почти не шевелясь, мельчайшими движениями, которые сложились в одно легкое прикосновение его большого пальца к моей щеке и медленное, плавное движение, которым он дотронулся моего лица, словно я была чем-то необычным — инопланетянином, которого, как он думал, он никогда не увидит вблизи.

Я хотела раствориться в этом прикосновении. Хотела, чтобы он снова протянул ко мне свои пальцы, и прижался ладонью к моему лицу, чтобы почувствовать хоть малейшее представление о том, что его прикосновения делают со мной — остужают или согревают, насыщая меня ощущениями.

— Айзек… — Это был тончайший шепот — что-то похожее на обещание, которое я хотела дать, но он моргнул от этого звука, и выражение его лица сменилось на изумление и потрясение, словно он только сейчас осознал, что делает. Когда он отдернул руку, я хотела остановить его, и вернуть то прикосновение, чтобы он не сопротивлялся ему. Но Айзек был упрям, и его привычки, от которых он с большим трудом отказывался, были подобны вере, от которой он никогда не смог бы отречься.

— Я благодарен вам за то, что вы помогли мне облегчить боль и помочь с эссе для поступления, мисс Райли.

Он встал, отошел от стола, и у меня защемило в груди, уход Айзека отозвался настоящим импульсом боли в моем сердце.

— Айзек, подожди секундочку, пожалуйста.

Он уже почти дошел до лестничного пролета, засовывая свернутый буклет со стихами Каллена в свой задний карман. Он не повернулся, по крайней мере не сразу, и дал мне приблизиться к нему на расстояние чуть больше трех метров, прежде чем все же встретился со мной взглядом.

— У вас есть парень, не так ли, мисс Райли?

Это заставило меня замереть, и я изо всех сил старалась не обращать внимания на румянец, заливший мое лицо.

— Откуда…

— Здесь так поговаривают. Люди, которые замечают, как вы улыбаетесь мне — те же самые люди, которые говорят мне, что я должен держаться подальше от вас, особенно учитывая то, что этот парень Трент заезжает за вами по субботам и возит вас туда, куда я никогда не смогу попасть.

Он сделал шаг ближе, но чувствовал себя на расстоянии многих километров от меня. Эти пассивные обвинения, которые были сущей правдой, словно сгущали пространство между нами.

— Линкольн не такой уж большой студенческий городок, мисс Райли. Уборщики вроде меня, парни, которые подстригают живую изгородь у вашего общежития, их кузены и женщины, которые убирают туалеты, они все общаются между собой. Так вот, они все рассказывают мне о вас, потому что знают, что мы с вами здесь совсем одни, и вы помогаете мне с поступлением в Линкольн.

— Мне… мне все равно, что говорят люди.

Он задвигал челюстью, стиснув зубы так, что мышцы по бокам его лица напряглись.

— Иногда это необходимо. Иногда то, что говорят люди, заставляет других людей переходить к чему-то более серьезному, чем слова.

Айзек постучал пальцем по своему виску, прежде чем нахмуриться, впервые заставив меня почувствовать, что именно мне нужны были жизненные наставления.

— Как я всегда повторяю, мы с вами из разных миров. И никогда не соприкоснемся.

Когда я уставилась на него, не в силах отвести взгляд, Айзек опустил плечи, выдавая себя этим — маленькая, почти несущественная деталь, демонстрирующая то, что он жалеет о чем-то, смягчившая черты его лица и лишившая тон его голоса резкости.

Он снова заговорил:

— Мне не хочется показаться злым…

— Я знаю.

Это были не просто слова, сказанные для того, чтобы смягчить его чувство вины, которое он мог испытывать из-за своего отказа. Но это не означало, что моя грудь перестала болеть или что я поспешу объясниться. Трент не был моим «парнем». Я знала, что люди будут сплетничать о нас с Айзеком сидящими на пятом этаже, когда мы составляем для него рекомендательные письма, пытаясь добиться того, чтобы его эссе для приемной комиссии было привлекательным и красноречивым. Мы занимались этим вдали от сплетен, которые, как я знала, крутились вокруг кампуса — здесь были только мы двое, закрытые от всех, кто мог бы нам помешать.

Вероятно, лучше всего было бы просто уйти, чтобы избавить его от беспокойства о том, что сплетники продолжат досаждать ему из-за его общения со мной. Но что-то внутри моего разума боролось с этим яростно и настойчиво — это был постоянный призыв к тому, что я нужна этому человеку, и еще более громкий сигнал о том, что он нужен мне. Что-то большее, чем просто прихоть, что-то очень знакомое, глубокое, не поддающееся разумному объяснению.

— Ну, тогда, мисс Райли, полагаю, увидимся на следующей неделе, если вы все еще захотите видеться со мной.

Он кивнул, когда я улыбнулась, и сделал два шага назад, чтобы понаблюдать за мной, прежде чем двинуться вниз по лестнице. Я провожала его взглядом еще добрых тридцать секунд, пока не перестала слышать его шаги по мраморным ступеням и пока не поняла, что расстояние между нами достаточное для того, чтобы сесть обратно за стол и позволить своим плохо замаскированным слезам наконец пролиться.

Глава 6

Нэш

Сны казались реальными. Чертовски реальными…

— Мистер Нэш? — окликнула моя помощница. — Мистер Филлипс поднимается к вам.

— Хорошо.

…Они просочились в мою голову, потревожили мой привычный сон и теперь пустили корни в мою повседневную жизнь, делая все возможное, чтобы отвлечь меня от дел, которые я должен был завершить. В том числе, от моей чертовой работы.

Мне нравилось то, чем я занимался. Нравилось то, что мы старались делать для Нэйшнз — нашей компании. Мне нравилось планировать, программировать, проводить длительное время за доработкой исходного кода и совершенствовать программное обеспечение. Мне нравились поздние вечера, невыполнимые сроки и то, как совершенно незнакомые люди смотрели на меня и видели в моем лице денежные знаки. Это заставляло меня чувствовать себя превосходно. Наверняка лучше, чем когда-либо чувствовала себя любая женщина. Черт, да лучше, чем кто-либо на всей земле.

Желание, драйв и амбиции заставляли меня вставать каждое утро, садиться в автобус и ехать в центр города, чтобы работать над воплощением нашего проекта в жизнь. Это заставляло меня засиживаться допоздна в офисе, когда я доводил свой код до идеала и превращал его в нечто уникальное. А еще я терпел Дункана и его хитроумную тактику, которая, как я знал, когда-нибудь окупится бешеными деньгами.

Но сны, которые казались воспоминаниями? Они ослабляли мое рвение. Они превращали мои честолюбивые замыслы в глупые и несущественные вещи.

Два стука в дверь, и Дункан врывается в мой кабинет.

— А вот и он!

Это было одно из тех утр, когда Дункан нес всякую чушь, в которую, по его мнению, я должен был верить. В основном это была лесть. Таков был его стиль. Он делал это, как я со временем догадался, чтобы показать мне, что он все еще в игре. Он не хотел, чтобы я уходил от него, тем более что он не смог убедить меня подписать тот небольшой контракт о неконкуренции, который лежал у него на столе.

— Мужик, ты никогда не угадаешь с чем я к тебе пришел.

Он присел на угол моего стола, сложив пальцы вместе, наблюдая за мной. Это была тактика, которую он часто использовал — усиленное вхождение в роль «я твой кореш» несмотря даже на то, что я частенько называл его «дерьмом».

Вот только, я перестал обращать на него внимание, как только он постучал в дверь моего кабинета.

— Никаких идей по этому поводу, старик.

— Вегас.

Даже то, как он произнес это слово, звучало пошло, словно он искренне полагал, что швыряние деньгами, трах и пьянка упростят мне исполнение обязательств по контракту. Без сомнения, это не улучшит моего настроения. Хотя, черт возьми, это наверняка отвлечет меня от безумных снов. Но я не сомневался, что даже этот факт не заставит меня передумать.

Улыбка Дункана была натянутой и слегка вымученной, и мне пришлось переключить свое внимание на монитор и мигающий мне в ответ цифровой код. Воодушевление этого парня было фальшивым, как и все остальное в нем. К примеру, его виниры и то, насколько широкой и белозубой была его улыбка благодаря им. Или идеальная посадка его костюма и золотая с бриллиантами булавка для галстука, которую он носил. А ведь она была лишь частью набора, который я раньше уже успел оценить. Все было усыпано драгоценными камнями, что было чересчур для нашего маленького офиса.

У него была квадратная челюсть, чем-то напоминавшая мне парня с призывного плаката морских пехотинцев. Но при этом его глаза были слишком маленькими, а губы слишком тонкими, и оба эти фактора придавали ему вид хитрюги, проныры и хищника с простодушной улыбкой, которая, впрочем, никогда не озаряла его глаза.

Дункан пробрался на встречу выпускников Массачусетского технологического института, выпросив приглашение у парня, которого он назвал своим другом, но за весь вечер так и не удосужился перекинуться с ним хоть парой слов. Дункан сразу же кинул его, и я заметил, как он подслушивал разговоры, пытаясь выудить лакомый кусочек информации — что-нибудь, что помогло бы ему завязать выгодное знакомство. Должно быть, ему понравилось, что я его тотчас вычислил. Вероятно, его восхитила моя смелость, и он решил, что это означает, что мне не все равно.

— Ты производишь впечатление позера, — сказал я ему, протягивая свой стакан бармену.

— Прошу прощения?

Он держал наполовину выпитый бокал с виски, в котором, похоже, было больше воды, чем самого виски.

— Мы знакомы?

— Нет, — сказал я. — Не знакомы, но я сделаю тебе одолжение и предупрежу, что ты пугаешь программистов. Им не нравится, когда их подслушивают, а ведь совершенно очевидно, что именно этим ты и занимаешься. Ты не так ловок, как тебе кажется.

Предупреждение. Небольшое, и я выловил акулу, хоть и не рыбачил. Он задержался и проговорил со мной в течение часа в тот вечер, затем нашел меня на Фейсбук и пригласил на обед на последующей после этого неделе. Он ворвался в мою жизнь, и я до сих пор пытаюсь понять, как я это допустил. Мне не очень нравился Дункан, но, по крайней мере, у него было хоть какое-то воображение. И он так же сильно, как и я хотел, чтобы Нэйшнз добилась успеха. А еще, по правде говоря, он мог справиться с тем, с чем не справился бы я сам.

— Нет времени на Вегас, дружище. — Быстрый кивок на монитор, и я продолжил печатать. — У меня полно работы.

— Видишь ли, я тоже так думал, но потом я зашел сюда сегодня утром, и увидел, что ты просто сидишь, уставившись в пространство.

Он продолжал улыбаться своей натянутой и широкой улыбкой. Я взглянул на него сузившимися глазами.

— Ты что, проверял меня, мужик?

— Нет, — рассмеялся он, передернув плечами, словно сочтя меня за простофилю.

После чего последовал новый смешок, приправленный легкой обидой. — Я плачу твоей помощнице за это.

— Я сам плачу своей помощнице, Дункан. Не искажай факты.

Он поднял руки, сдаваясь, чего совершенно точно не подразумевал на самом деле, а затем снова рассмеялся, быстро и резко, потерпев неудачу в своей неубедительной попытке разрядить напряжение, им же и вызванное.

— Чего ты хотел?

— Я всего лишь немного волнуюсь.

Он начал кружить вокруг меня. Дункан всегда так делал. Хищник вынюхивал, проверяя, достаточно ли я сыт и нагулян, чтобы напасть. Дункан был позером, но при этом азартным игроком в той игре, которой я еще только учился. Он был искуснее меня, мы оба это знали, но все равно вел себя так, будто его заботил только я, а не горы денег, которые моя программа принесет ему в один прекрасный день.

Смех пропал, улыбка тоже, и Дункан свел брови вместе, изображая озабоченность, которая, как я знал, тоже была напускной.

— Прошло уже несколько недель, а ты все еще работаешь над тем же кодом. И ты пропустил встречу в среду утром…

— Я не могу проспать?

Он махнул рукой, игнорируя мой вопрос, говоря словно сквозь меня.

— А потом я прохожу сюда сегодня утром и вижу, как ты пялишься в пространство, будучи полностью погруженным в себя.

— Может, я просто задумался.

Медленный кивок головы, холодные глаза и взгляд такой, будто он пытается прокрутить слова во рту, как глоток бурбона, который вот-вот обожжет горло. Но кайф стоил того, и Дункан знал это. Он поймал меня. Я отключился, запутавшись в отношениях с Уиллоу и проклятыми бредовыми снами, которые никак не хотели отпускать меня.

— Дейзи трижды пыталась вызвонить тебя.

В его тоне прозвучало обвинение, и я встал, встретив его взгляд наклоном головы, который должен был дать понять Дункану, что я не собираюсь отступать, как какой-то сопляк. Однако он продолжал смотреть на меня так, словно моя злость не имела никакого значения, шевеля губами, будто не был уверен, стоит ли ему говорить дальше.

— Странно, не правда ли? Она звонит, ты здесь, и все равно ты не отвечаешь.

— Наверное, я сильно задумался.

Он не купился на это. Я сел обратно, устав от допроса. Новая его гениальная идея состояла в том, чтобы разозлиться, и вызвать тем самым мое раздражение. Он позволил себе вспышку гнева, стукнув кулаком по моему столу.

— Мужик, что с тобой происходит? Ты… ты что, решил меня обмануть? Заключив контракт с кем-то еще? Если это так…

Началось. Снова эта лажа. Вот же придурок.

— Дай мне передышку. Нет, я никуда не собираюсь, но даже если бы и собирался, что с того? У нас не заключен контракт.

Дункан отошел от моего стола, потирая подбородок и расхаживая по кабинету. Он был похож на тигра, готового наброситься, но я не позволил бы ему зайти так далеко. Когда я заговорил, то постарался, чтобы в моем голосе звучали спокойствие и уверенность.

— Все идет по плану, пока мы не найдем инвестора.

— Я не позволю тебе обмануть меня, Нэш.

Я откинулся в кресле, окончательно утомившись от спора и нервозности Дункана.

— Дункан, у меня нет намерения обманывать тебя. Слушай, как я и говорил тебе с самого начала, все это, — я обвел рукой офис, указывая на Apple iBook, который был куплен в кредит, — 50 на 50.

iBook появился вместе со мной, как и удлиненный журнальный столик, изготовленный из переработанной древесины, и диван, который Натали купила в дисконтном магазине, и сама перетянула новой тканью. Даже картотечные шкафы, которые выглядели блестящими и новыми, были повреждены с задней стороны. Они являлись выставочными моделями из Офис Депо, которые менеджер уступила мне за пятьдесят баксов. Я не был похож на Дункана. Я не приехал в Нью-Йорк, с серебряной ложкой во рту, ожидая, что мне все должны. Все, что у меня было, я заработал сам. Оно было моим, и появилось благодаря годам экономии и написанию кода, который приносил деньги кому-то другому.

— Ты привлек подрядчиков и свои связи, я — свои навыки. И Дейзи. Мы ни черта не должны друг другу, пока не появятся инвесторы и совет директоров. Тогда мы поговорим о контрактах и обязательствах. Ты сам согласился на это, парень.

Он смотрел на меня, кивая так медленно, что это можно было бы принять за судорогу, но я продолжал удерживать зрительный контакт, отчаянно надеясь, что на этот раз он вытащит голову из задницы и поймет, что к чему.

— А если я и задремал или провел несколько минут в задумчивости, то, что с того? Это лишь означает что мне нужен перерыв.

Дункан хрустнул костяшками пальцев — нервная, раздражающая привычка, которая всплывала, когда он был на взводе. Он делал это вероятно для того, чтобы выиграть немного времени и попытаться придумать достойный ответ. Не было никакой чертовой причины пересказывать ему то, что он и так знал, но за последние шесть месяцев я обнаружил, что этому якобы первоклассному сыщику порой необходимо держать руку на пульсе. Он тревожился о будущем без какой-либо серьезной на то причины. Ничего не было определено, и пока это не произошло, мы оба могли уйти, даже не оглядываясь. Меня бесило, что он периодически забывал об этом. Его работа не была такой же конкретной, как единицы и нули, но она по-прежнему была столь же необходимой, как и раньше.

— Мне нужно разобраться с этим, — сказал я ему, придвигая ноутбук ближе к себе. — Просто дай мне немного свободного пространства, и я обещаю, что приведу свою голову в порядок.

— Хорошо, Нэш. Я тебя понял, просто…

Он прикусил уголок губы, когда я резко выдохнул и провел руками по лицу.

— Если что-нибудь случится и тебе снова понадобится перерыв, просто скажи. Мы организуем поездку в Вегас, чтобы развеяться.

— Я понял тебя. Спасибо.

Но, разумеется, мое внимание было поглощено не Дунканом или работой. Дело было в снах. Снова Сьюки. Лицо и имя которой казались такими знакомыми. Чужая жизнь, от которой я никак не мог избавиться, и это отвлекало меня. Я засыпал, и тут же возникала она, а вместе с ней — Уиллоу, и нежный контур ее рта, и эти ее чертовы губы. Она заснула на моем диване после того фиаско со спасением кота, и воспоминание о том, как она лежала рядом со мной, с рассыпанными по моему кожаному дивану, подобно листьям волосами, держало меня в оцепенении.

Это стало проблемой, ведь у нее были роскошные длинные каштановые волосы и полные, сладкие губы. Я знал это, потому что вчера вечером, когда я пытался избежать встречи со Сьюки и тем проклятым сном, потягивая пиво на крыше и уставившись в никуда, обнаружил, что Уиллоу сидит на сиденье рядом со мной, словно знавшая заранее, что я буду там. Словно я пригласил ее.

— Ветра нет, — произнесла она, и ее голос был таким низким и мягким, что я подпрыгнул, когда она заговорила.

Мои органы чувств были не в порядке, и инстинкт притупился из-за того, что я мало спал.

— Да, вроде нет.

Мы просидели так почти десять минут, просто наблюдая за фиолетовым небом и глядя на белые точки огней, едва различимые сквозь смог, в полной тишине. Я даже протянул ей свое пиво, и Уиллоу пила из бутылки — как будто сидеть рядом со мной и пить мое пиво было самой естественной вещью на свете. Так оно и было. Но когда я осознал это, меня накрыло беспокойством и смятением.

— У.… у меня все еще есть проблемы с тем, чтобы заснуть.

Это признание вылетело из моих уст без долгих раздумий. И так случалось чертовски часто, когда Уиллоу оказывалась рядом. Как будто, находясь рядом с ней, я мог выложить все, что никогда не сказал бы никому другому. Кроме, быть может, Натали.

Она замерла на половине глотка, когда я сказал это, держа бутылку двумя пальцами прямо перед своим ртом, и посмотрела на меня, слегка расширенными от любопытства глазами. Но потом она завершила глоток и передала бутылку обратно. И тут я заметил, что ее глаза опухли и покраснели.

— Прости, но я не смогу тебе помочь.

Это поразило меня. Я не ожидал, что она вот так отмахнется от меня, хотя обычно именно она приводила меня в чувство своими пинками и окриками. Сопоставив ее красные глаза с тем, насколько погруженной в себя она была, и с тем, насколько бледной она казалась, я задумался, не подхватила ли Уиллоу мою бессонницу. Она, черт возьми, выглядела так, будто спала слишком мало.

— Что случилось? — спросил я, мягко.

По крайней мере, так мне показалось.

Когда она не взглянула на меня в ответ, а вместо этого сосредоточилась на небе, меняющем цвет с фиолетового на темно-синий, я наклонился вперед, поставив бутылку между нами, чтобы перехватить ее взгляд.

— Я устала, — наконец сказала она, оторвав взгляд от неба, чтобы посмотреть на меня. — Я не справлюсь с попыткой вновь очистить твою ауру, потому что я тоже очень мало сплю.

— У тебя что, контракт на изготовление большой партии капкейков или что-то в этом роде?

— Да.

Она отодвинулась назад, прислонившись к спинке деревянного шезлонга, похожего на тот, в котором сидел и я. Ее волосы рассыпались из пучка и каштановым пухом проскользнули сквозь щели.

— Или что-то в этом роде. Но даже если я не работаю или наоборот очень сильно устаю, я все равно не могу заснуть. Обычно выпечка расслабляет меня — я всегда делала печенье, пирожные или что-то еще, когда бывала расстроена, зла или обеспокоена. А сейчас… ничего не выходит. Я слишком… рассеянна.

Она вновь уставилась на горизонт.

В лунном свете, даже будучи такой бледной, а возможно именно из-за этого, Уиллоу словно светилась, как какой-нибудь ангел с необузданной энергетикой, чья светлая аура вилась вокруг ее красивого лица и изящного тела. Из тишины, в воздухе поднялся ветерок, который пронесся мимо нас, и я уловил аромат жасмина, исходящий от ее кожи и волос. Не задумываясь, я наклонился ближе, повернувшись на бок, чтобы получше рассмотреть ее, не отдавая себе отчета в том, почему у меня возникло внезапное желание потянуться к ней и поцеловать.

Но от моего движения стул скрежетнул о настил крыши, и этот шум привлек внимание Уиллоу ко мне. Что совершенно выбило меня из колеи, словно меня застали за чем-то, чего я не должен был делать. Не то чтобы она обратила на это внимание, но все же.

— Ты выглядишь уставшим, Нэш. Мне… мне так жаль.

Уиллоу потянулась к моему лицу, как будто это было для нее привычным и естественным. Тем, что она всегда делала. Она провела кончиками пальцев по моей нижней губе медленно и плавно, почти касаясь, и я не хотел, чтобы она останавливалась.

— Ничего такого, к чему я не привык, — сказал я, и мой голос перешел на едва слышный шепот. — Я уже давно так живу.

В выражении лица Уиллоу было что-то, чего я не мог прочесть. Немного грусти, немного растерянности — достаточно, чтобы она выглядела отстраненной и напряженной. Тем не менее, она продолжала водить пальцами по моим губам, и, хотя я прежде не допускал подобного, ее движения казались мне привычными и родными. Не задерживаясь на раздумья, я решил приглушить осторожность и сделать кое-что большее, для того чтобы не упустить момент.

— Ты должен поспать. Я могу попробовать…

Она прервалась, не сумев подавить зевок, и убрала пальцы от моего лица, но я схватил ее запястье и, прижав ладонь к своему рту, поцеловал ее руку.

Она была поражена даже больше, чем я.

— Нэш?

Ее голос был мягким и сладким, и, не прерываясь на осмысление, я потянул ее за руку, пока она не поднялась со стула.

— Иди ко мне, — сказал я, держа пальцы на ее запястье.

Это было глупо. Это было то, в чем я никогда не проявлял импульсивности — хватать женщину, которую я хотел, брать, требовать, но сейчас я поступал именно так. Я не спросил хочет ли Уиллоу придвинуться ближе, но даже несмотря на это мое легкое требование, она все же приблизилась ко мне. Такая теплая, безрассудная и не сомневающаяся.

После этого я уже ни о чем не просил. Она двигалась подобно легкому ветерку, почти не задаваясь направлением, но будучи уверенной и смелой. И, прежде чем я понял, что произошло, Уиллоу оказалась у меня на коленях, я положил руки ей на лицо, запустил пальцы в ее волосы, и она приоткрыла рот. Приглашение было таким сладким и чувственным, что я без сомнений принял его, целуя ее так, будто уже делал это раньше, словно мой рот и мой язык были знакомы с очертаниями ее губ и вкусом ее дыхания.

В тот момент до меня дошло насколько правильным был наш поцелуй. Аромат ее дыхания, тепло, распространившееся по моему лицу, и то, как оно согревало меня изнутри — все это казалось таким чертовски знакомым. Не само ощущение поцелуя с Уиллоу, а что-то более глубокое. Что-то, что я не мог определить, что-то похожее на воспоминание, запрятанное глубоко в моем сознании, скрытое и выжидающее своего часа.

Это было слишком хорошо, слишком правильно. И напугало меня до смерти.

И, прежде чем поцелуй завел нас дальше, побуждая действовать активнее и серьезнее, Микки открыл дверь на крышу, дав нам понять, что собирается заменить лампочки в наружных фонарях. Мы отпрянули друг от друга, хоть и неохотно, но подобно детям, которых чуть не поймали на месте преступления. Она покраснела и рассмеялась, а я прочистил горло и придержал для нее дверь, когда она уходила, не оглядываясь, но с легким покачиванием в походке, которое, как я знал, предназначалось мне.

И, черт побери, разве это не являлось идеальным завершением вечера? Не спрашивайте меня почему, но оно было чертовски идеальным. Даже то, как долго потом ощущался аромат ее духов.

И в кои-то веки я хорошо спал. Ну, по крайней мере лучше, чем в последнее время. Вот только когда я проснулся, мне показалось, что эта ночь была чем-то вроде видения, будто она принадлежала другому месту и времени, и все старые заботы и тревоги вновь нахлынули на меня.

Долгие годы я был сосредоточен, целеустремлен, дисциплинирован и всегда заглядывал наперед. В колледже я не болтался без дела, потому что, будучи стипендиатом, знал, что там нет места неудачам. В Массачусетском технологическом институте я старался доказать свою состоятельность, стремясь делать больше и быть более успешным, потому что именно этого от меня и ожидали. Теперь я работал над созданием самой лучшей программы и самого эффективного средства предоставления качественного продукта клиентам, с потенциальными инвесторами во главе, которые верили в то, что я пытался осуществить.

В моей жизни не было места для отвлекающих факторов. Не было места никому, кто заставил бы меня отклониться от плана игры. У меня не было времени на Уиллоу, как бы сладко она ни звучала, когда я ее целовал. Неважно, насколько мне понравилось, как она схватила меня за воротник, словно ей необходимо было удержать меня, прежде чем мы рухнем вниз.

Сегодня утром я вышел из дома и обнаружил на полу перед своей дверью маленькую белую коробочку с запиской:

«Спасибо за сон, помощь и.… все остальные очень хорошие вещи. Позволь мне отблагодарить тебя. Я не знаю, как реагировать и что вообще думать…».

Там, на крыше, с Уиллоу, все казалось таким простым и правильным. Но сегодня утром реальность обрушилась на меня подобно тонне кирпичей. Я понял, что понятия не имею, чего на самом деле хочет от меня Уиллоу. Знал только, что если сон не слишком отвлекает меня, то Уиллоу совершенно точно делает это, а у меня нет времени на что-либо подобное. Мне нужно избегать сновидений и заниматься работой. Нет времени ни на бессмысленные сны, ни на женщин, какими бы красивыми они ни были. Которые только и делали, что отвлекали меня от жизни, к которой я стремился. Пусть даже пекли умопомрачительные капкейки.

Черт, я никак не мог ни на чем сосредоточиться. Было слишком много мыслей: о Новом Орлеане и подростке из двадцатых годов, об Уиллоу и сладком, грешном вкусе ее языка, о Дункане и его надоедливой, докучливой драматичности, которая всегда всплывала на поверхность во время наших разговоров.

Беспорядок. Чепуха. Раздражение от всего этого.

Я откинулся в кресле, забыв про код, и взял пульт, чтобы опустить жалюзи, отгораживающие окно моего кабинета от стола Дейзи снаружи. Шея затекла, плечи болели, и я откинулся назад, прикрыв глаза и намереваясь немного расслабиться. Самую малость…

***

Новый Орлеан

Джо Андрес был злым человеком. Похоже, это было характерно для большинства мужчин в городе, особенно для тех, кто не обращал внимания на законы, установленные в отношении выпивки. В большинство дней я могла спокойно пройти сквозь пьяные толпы безрассудных дураков, которые не обращали внимания на полицейских, притаившихся на каждом углу, так и норовящих найти кого-нибудь подходящего, чтобы устроить беспорядки. Но то было в Новом Орлеане, а не в том месте на болоте, куда мама привезла нас, чтобы мы не попали в беду, поскольку, по ее словам, ирландцы с берегов Ла-Манша слишком весело отмечали День святого Патрика.

Я не возражала против происходящего, за исключением того, что Джо Андрес находился в доме Симоно. Было приятно побыть вдали от троллейбусов, толпы и злобного блеска в глазах Оле Риппера, а также постоянного беспокойства о том, что маму и Лулу уличат в изготовлении выпивки, которую никто не должен был пить. Но когда рядом оказывался такой дурень, как Джо Андрес, мне все равно приходилось быть начеку.

Мне нравилась ферма моей Басти. Куры поклевывали землю рядом с хозяйственной постройкой с бледно-голубой дверью и кремовыми стенами, где Басти хранила свои садовые инструменты и мешки с кормом для всей своей живности. Она стояла немного в стороне от старого креольского домика, который мой дедушка Бастьен построил для нее своими руками около тридцати лет назад, прежде чем трубка, которую он курил, сгноила его легкие, подобно сухой гнили в доках, и прикончила его к шестидесяти годам.

Дом был обшит кедром. Цвет дерева стал темным, как брюхо камня, осевшего на берегу реки. Басти соорудила красивые зеленые ставни на двух окнах, выходящих с передней стороны дома. Там же имелось крыльцо со ступеньками и перилами, где она держала бочонок из-под виски, прорубленный по центру, для сбора воды, которую она выкачивала из колодца. Она использовала доску для мытья внутри этой бочки, чтобы выбивать и полоскать белье по субботам в течение всего дня, если погода была подходящей.

Перед крыльцом, сбоку от дома, висели старые качели, достаточно широкие, чтобы на них могли сидеть три человека. Они раскачивались взад и вперед так, что ржавая цепь, свисавшая с дуба над ними, скрипела и стонала в своеобразном ритме, который заставлял меня улыбаться. На этом крыльце Басти рассказывала мне свои истории: как она работала вместе со своей мамой в Атланте, заботясь о детях богатых людей, пока ее мама убирала их прекрасный дом. Она рассказывала об этих детях: девочке и мальчике, Линде и Люке, как о своих собственных. Так было до того момента, пока она не попалась на глаза моему дедушке Бастьену, который, по ее словам, был самым красивым парнем из всех, кого она видела за всю свою жизнь. Он забрал ее, когда ей было двадцать лет, и привез сюда, в Манчак, где его народ жил на протяжении многих лет. Большую часть их брака он провел, обустраивая дом и высаживая все, что мог, для своей невесты, пообещав ей, что эта маленькая ферма когда-нибудь станет настоящей сказкой.

Сегодня утром я сидела на этих качелях, волнуясь и переживая за Дэмпси, глядя на ряд креп-мирт (прим.: лагрестремия или по др. индийская сирень), которые Басти высадила, чтобы скрыть очертания шикарного дома Симоно. Она хотела, чтобы наше укромное местечко было скрыто от всего мира, и со всем этим множеством деревьев и пышных кустарников гардении и вьющихся роз, которые тянулись вверх и вдоль ограды, моей бабушке это вполне удалось. Но я все еще могла различить скат их крыши и маленькие коттеджи, расположенные в стороне от большого дома. Дэмпси говорил, что его отец использовал их для своих друзей, когда они приезжали ловить рыбу в Манчак, а Басти сказала, что когда-то их использовали для рабов — людей, у которых никогда не было ни малейшего выбора, где им жить и как зарабатывать на жизнь.

— Отнеси это мистеру Фостеру, Сьюки. Арон подвезет тебя, но ты должна встретиться с ним на перекрестке. Он в доме той женщины с распущенными волосами.

Тяжелая корзина оказалась у меня в руках прежде, чем мама замолчала, столкнула меня с качелей и подтолкнула к дороге. Я направилась в сторону дома Кларис Дюбуа — девушки, которую мой дядя Арон любил с десяти лет и был слишком глуп, чтобы понять, что бегать за леди, слишком старой и слишком богатой для него, — глупое занятие. Мама не любила Кларис, и говорила, что на ней слишком много румян и она нарочно качает бедрами. Но главное, мама не любила, когда ее брата дурачили, а Кларис Дюбуа была искусна в этом деле.

Позади меня мама прочистила горло, завершая этот раздражающий звук низким, долгим вздохом, который заставил меня быстрее перебирать ногами. Она никогда не упрашивала нас с Сильвом делать что-либо. Я считала, что ей и не нужно было, но приказ, который она отдала только что, донесся до меня лаем, который она издала сквозь скрежет зубов. Я привыкла к этому и не жаловалась на то, что путь пролегал на три километра вниз, мимо в данный момент пустующих полей, которые Симоно сдавал фермерам. Я ненавидела ходить мимо этих полей и сожалела, что не ответила на стук в окно, раздавшийся накануне вечером.

Дэмпси не беспокоил мою бабушку и знал, что лучше спрашивать меня у входной двери, когда мама находилась дома. Он несколько раз стучал в мое окно, шепча мое имя, словно надеялся, что его никто не услышит. Я была единственной кто услышал, но все равно не ответила. Предупреждение Сильва было предельно ясным и заставило меня задуматься о том, что мне не нравилось. К примеру, о том, чтобы сказать Дэмпси держаться подальше от меня. И о том, что ему не место среди нас, но от одной мысли об этом у меня сводило живот.

Спускаясь по дороге, я поглядывала на дом Симоно, и на их пустынные поля, и мне очень хотелось встретиться с Дэмпси в домике на дереве сегодня утром, как обычно, когда мы приезжали в бабулин дом на выходные. Но я не стала этого делать, все еще помня о предупреждении брата.

— Не мешкай.

Клянусь, мамин хмурый взгляд становился тем суровее, чем дальше я от нее отходила, и когда я оглянулась через плечо, уловив, как она слегка кривит верхнюю губу, я поняла, что мне придется спасаться от ее гнева, если я не буду шевелиться.

Моя мама не так уж сильно ненавидела меня, я знала это, но также я знала, что выгляжу похожей на своего отца, и это всегда являлось камнем преткновения в наших отношениях, но я ничего не могла с этим поделать.

— Не стоит волноваться.

Басти отмахивалась от моих вопросов — тех самых, которые я задавала ей добрую дюжину раз.

— Тебе не стоит об этом беспокоиться.

Но ведь каждому ребенку нужна семья, а такие, как я, выросшие и не знавшие ничего о своих отцах, нуждались в них больше всего. Возможно, именно поэтому я привязалась к Дэмпси. Наверное, я почувствовала в нем что-то от человека из неполной семьи, потому что хоть он и знал своего папу, отца у него, по сути, не было.

Басти посоветовала мне не беспокоиться о том, кто меня сотворил. Мама вообще упорно молчала все те разы, когда я ее об этом расспрашивала. Но, живя в Манчаке и работая в городе, можно было услышать много сплетен. Мы с Сильвом ни капли не походили друг на друга. Он был вылитый его папаша, мужчина по имени Данте Лануа, за которого мама вышла замуж, когда Сильву было два года. Басти рассказывала, что мама и Данте были возлюбленными в школе, но он ушел в армию, когда у нее раздувался живот от Сильва, и вернулся сильно изменившимся. Мы получили его имя, а мама еще и немного денег от правительства, когда строительные леса, по которым Данте взбирался во время работы, провалились, и он упал с высоты двенадцати метров. Мама похоронила его рядом со своим папой и больше никогда не говорила о нем.

Но я была Лануа только по фамилии. Только потому, что Данте не особо возражал против того, что мама была на пятом месяце беременности мной, когда он вернулся после войны, чтобы забрать ее. Он просто хотел ее и принимал все, что с ней связано.

Мой отец мог быть кем угодно — каким-нибудь симпатичным незнакомцем, который льстился к маме, до тех пор, пока она не ложилась-таки на спину. И, возможно, говоривший ей, какая она красивая, в те редкие моменты, когда она смеялась и улыбалась. Быть может, это мог быть один из тех мужчин, которые склоняли шляпу перед ней, когда она шла по воскресеньям через площадь, готовая к мессе, в своем красивом желтом платье с заниженной талией и с волосами, развевающимися вокруг ее лица. Скорее всего, если сплетни были правдивы, моим папой мог быть белый мужчина, из-за которого мама потеряла рассудок. По крайней мере, именно так Лулу сказала одной из новых горничных, которых привела Эстер, когда та поинтересовалась, почему моя кожа намного светлее, чем у брата.

Я не очень внимательно вслушивалась в то, что говорила Лулу, но уверена, что слышала, как она упоминала дядю Дэмпси, брата его мамы, Лайонела Филлипа, который жил у Симоно много лет назад, еще до того, как Данте окончательно перебрался сюда. В те времена, когда мамина улыбка была легкой и искренней.

Если Лулу не лгала, то полные ненависти взгляды мамы Дэмпси на меня, и, в особенности на мою маму, приобретали больше смысла. Это также означало бы, что Дэмпси был не просто моим другом, но и моим двоюродным братом. Но я не относилась к нему так, как к сыну дяди Арона, Хэнку. Я не думала о Дэмпси ничего такого, кроме того, что его нижняя губа изгибалась посередине, отчего казалось, что он постоянно жует ее. Мне нравилось думать о его лице и о маленьких, едва заметных веснушках, которые виднелись на скулах, отличаясь от остальных. И его глаза — эти большие, яркие глаза серо-голубого оттенка, напоминавшие мне о заливе, как где-то на глубине его плавают дельфины и белухи, следуя за маленькими лодками, покачивающимися на прибое. Я видела его всего один раз, этот залив, но такое не забывается. Никогда.

Кем бы ни был мой отец, сейчас это не имело большого значения. Ни для меня, ни для мамы. Но иногда, когда я ззасыпала посреди мессы или когда низкий, мягкий голос Басти тихо, словно шепотом, напевал гимн, а мои глаза становились тяжелыми и я начинала проваливаться в сон, я ловила на себе взгляд мамы, словно она хотела разглядеть на моем лице что-то такое, чего не стала бы высматривать, когда я бодрствовала. Чаще всего, этому тяжелому взгляду сопутствовали искривленные губы и выражение неприкрытой неприязни. В большинстве случаев мне хотелось спросить, какой грех я совершила и как она хочет, чтобы я покаялась. В конце концов, это ведь не я просила меня рожать.

Но порой мне казалось, что мама пытается найти в моих чертах что-то от человека, который создал меня. Мой нос был длинным и маленьким на самом кончике. Переносица была тонкой и, возможно, слишком вытянутой для моего круглого лица. Но мои глаза, как всегда говорила Басти, были похожи на растопленный шоколад и подходили к цвету моей кожи. Сильв был темнее меня, его нос был шире, а губы пухлыми и широкими, как у его отца, и ни разу я не видела, чтобы мама взирала на него не иначе как с нежной любовью, а еще с легкой тоской по человеку, которого любила и потеряла слишком рано.

Поэтому, благодаря тому что я и так прекрасно об этом знала, я не стала тратить время на размышления о плохом настроении, которое появлялось у мамы, когда она слишком пристально смотрела на меня, пока я рысью приближалась к перекрестку дорог. Вместо этого мое внимание переключилось на широкое поле, окружавшее владения Симоно, и стебли сахарного тростника, которые поднимались выше роста взрослого человека.

Будучи маленькими, мы с Дэмпси бегали по этому полю. Прятались и смеялись, как дураки, гоняясь друг за другом, царапаясь о высокую траву и толстые стебли, шлепающиеся о наши колени. Следы сладкого сахарного тростника делали штанишки Дэмпси и мои тонкие хлопковые платья липкими от грязи. Иногда Сильв играл с нами, касаясь кончиками пальцев стеблей, чтобы продемонстрировать, что он может дотянуться до верха, что он больше и смелее нас.

Однажды, когда нам было по двенадцать лет, Дэмпси собрал несколько стеблей и взял перочинный ножик, который дядя Арон подарил ему на день рождения, чтобы снять шкурку, срезая верхнюю часть, до тех пор, пока наружу медленной, аппетитной струйкой не вытекала мякоть, сладкая и приятная. В тот день мы заболели, и папа Дэмпси выпорол его за то, что он пришел домой в таком состоянии.

Это воспоминание не давало мне покоя, пока я преодолевала северный край поля, и приближалась к дороге из гравия. Я уже почти забыла, какое это поле пустое и неподвижное, несмотря на весенний ветер, поднимающийся, чтобы раскачать стебли и сухую траву.

Я различила впереди указатель улицы и оглянулась через плечо на маленький домик Басти, который выглядел совсем кукольным при свете заходящего солнца. Именно Дэмпси и тот сладкий сок избавили меня от страха, который всегда появлялся, когда я уходила с фермы, из-под защиты своего родного дома. Здравый смысл подсказывал мне, что я должна была помнить. Помнить о том, что хорошо и что плохо. Обычно это помогало мне держаться подальше от неприятностей.

Но в тот день все было иначе.

Я почувствовала запах Джо Андреса еще раньше, чем увидела его самого. Это был аромат бурбона из его бутылки и грязный запах его потного тела, который разносился по воздуху и портил сладкий аромат сахарного тростника.

— Эй, девчонка… подойди-ка сюда на минутку.

Они всегда называли нас «девчонками», независимо от того, насколько взрослыми мы были. Басти было под семьдесят, и каждый белый мужчина, который попадался ей на глаза, по-прежнему называл ее «девчонкой», а моего взрослого дядю Арона — «парнем».

Может, я и не была взрослой девушкой, но знала, что лучше не позволять какому-то пьяному в стельку белому мужчине лапать меня, если есть такая возможность.

Притворяться, что я его не слышу, пока он выходил из поля, получилось лишь на минуту. Краем глаза я уловила его спотыкающуюся тень, когда он попытался не отставать от меня. Он ступал шатающимися шагами, искаженными тем, насколько часто к его рту была поднесена бутылка.

— Эй, девчонка, я сказал, подойди ко мне.

Тень становилась тем больше, чем ближе он подходил, несмотря на то что я уже почти бежала трусцой. У Джо Андреса был толстый, болтающийся из стороны в сторону живот, и один взгляд через плечо продемонстрировал мне, что его выцветшая белая рубашка была распахнута, открывая грязную нижнюю сорочку под ней. Но он был взрослым мужчиной и мог двигаться в быстром темпе, когда ему это требовалось.

На нем была надвинутая на глаза шляпа табачного цвета, а его потные каштановые волосы завивались, пропитывая ткань, отчего на лбу образовалась влажная полоса. Когда я не остановилась, он сделал глоток, остановившись на секунду, чтобы отхлебнуть коричневую жидкость из бутылки, прежде чем швырнул ее на землю. После чего бросился на меня.

— Иди сюда, маленькая сучка.

Я не стала дожидаться, как еще этот мерзкий человек обзовет меня. И бросилась бежать, все быстрее приближаясь к перекрестку, молясь, подобно монахине, чтобы Бог уберег меня от нападения этого мерзкого типа. Мне было так страшно, что казалось, будто кто-то прибавил оборотов моему сердцу и поджег все мои внутренности.

Между мной и Андресом оставалась всего пара шагов, и я увеличила их еще на несколько, рассчитывая, что выпитое им спиртное замедлит его движения, а его жирный живот превратит погоню за мной в глупую затею, которая надоест ему, когда он выдохнется.

Но этот отвратительный белый человек продолжал настигать меня, хрипя и задыхаясь, прибавляя скорости своим шагам, и я готова была поклясться, что чую тошнотворную вонь его дыхания, клубящуюся в воздухе вокруг меня, все ближе и ближе, пока оно, в конечном итоге, не коснулось моей шеи.

Мои движения стали неловкими, пряжка от моей туфельки с ремешками выскочила из пазухи, замедляя мой ход, и я споткнулась. Дорожный гравий попал в обувь, и я не могла двинуться с места, пока не сделала пару прыжков, чтобы извлечь его, и упала на колени, позволяя Андресу настигнуть меня.

— Слушай сюда…

Его слова были отрывистыми, сбивчивыми и выходили с хрипом, и он придвинулся ближе, протягивая ко мне свои короткие толстые пальцы.

— Когда я говорю, чтобы ты подошла ко мне, тебе лучше поджать хвост и выполнить приказ. Поняла?!

Он был пьян, напомнила я себе, осознавая, что то, что сейчас происходит, этот ублюдок вряд ли запомнит, но тут вдруг Андрес схватил меня за руку, поднял с земли и стал трясти, держа своими влажными ладонями.

— Я говорю тебе…подойти…, и ты…

Он тряс меня изо всех сил, сгибая пальцы, схватившись за воротник моей рубашки, пока в его кулаке не оказался кусок ткани, а две пуговицы не оторвались от этих движений.

Он придвинулся ближе, и все, что я тогда могла чувствовать, это густой, тяжелый и терпкий запах спиртного и тошнотворная вонь его потного, полного тела. Я видела перед собой его потрескавшиеся, толстые губы, которые приближались все ближе и ближе. Ко мне вернулся рассудок, и я вновь повторила себе, что этот пьяный человек ничего не запомнит, сделав единственное, что могла — отпрянула назад и хорошенько врезала Джо Андресу в глаз.

Думаю, он был очень удивлен. Я едва ли весила сорок пять кило, и в моем ударе не было особой силы. Я это знала, и он, полагаю, тоже. Но Андрес все же прекратил попытки наброситься на меня своим ртом. Он издал небольшой, потрясенный возглас — что-то похожее на отрыжку. Возможно, воздух просто застрял у него в горле, но звук был глухим и булькающим. Таким, который заставил бы меня рассмеяться, если бы он все еще не держал меня своими руками.

Андрес открыл было рот, напомнив мне рыбок гуппи, втягивающих воздух вокруг себя, когда они выскакивают из аквариума, но я не дала ему заговорить. Я дернулась назад, отпрянув от него, и полагаю, что он, по всей видимости, был слишком удивлен, чтобы пошевелиться, из-за того, что у какой-то там «девчонки» хватило наглости дать ему отпор.

Гравий впился в мягкую поверхность моей пятки, и я отпрянула от Андреса, вращая бедрами, чтобы вырваться из его крепкого захвата, но он продолжал удерживать меня. И тут, я услышала звук рвущейся ткани. Четыре резких шага назад, и вот Андрес зажимает часть моей рубашки между пальцами. Я посмотрела вниз, приоткрыв рот и тяжело дыша, подавляя жгучий и острый гнев, от которого мне хотелось выцарапать глаза этому пьяному уроду, но заметила, что моя кожа открыта и виднеется моя тонкая нижняя рубашка.

Когда Джо, будь он проклят, Андрес уставившийся на мою грудь и отбросивший разорванную рубашку облизнул губы и шагнул ко мне, я врезала каблуком одной туфли по его ноге и не стала дожидаться, чтобы проверить насколько сильно ему досталось, прежде чем пустилась наутек перепуганным кроликом, в ту сторону, откуда и пришла.

Солнце уже почти скрылось, и лишь слабая тень накрывала землю. Я бежала все дальше и дальше, пока не преодолела бОльшую часть пустого поля сахарного тростника, не обращая внимания на витающий в воздухе тяжелый аромат и стаи ворон, наблюдавших за тем, как я несусь по дороге обратно к домику моей Басти.

Опомнилась я только когда оказалась рядом с домом, за оградой с южной стороны, позади сарая с инструментами на левой части участка, где мы с Сильвом, проявив смекалку, построили небольшой домик на дереве, на одном из самых больших дубов на участке. Этот домик представлял собой не более чем несколько рассохшихся досок, связанных между собой истершейся веревкой в узлы, и того, что осталось от жестяной крыши, которую Арон снял, когда ремонтировал сарай для инструментов. Но он был достаточно надежным, а мы были еще достаточно малы, чтобы поместиться в нем без вреда для себя. Теперь это казалось самым безопасным местом, чтобы спрятаться от Джо Андреса, если он все еще преследовал меня. Я забралась на дерево и оказалась в глубине маленькой хижины, не успев толком подумать, что делаю.

— Сьюки!

Шепот раздался где-то в районе моего затылка, пробиваясь сквозь кровь, бьющуюся в ушах. Звук был едва различимым, освещенным тусклым светом сознания в моей голове, выходящим за пределы домика на дереве.

«Я в безопасности. В безопасности. Но, возможно, он все еще идет за мной».

Слишком много всего бурлило во мне в тот момент, в основном страх и беспокойство, что Андрес найдет меня или того хуже, что он солжет, что я напала на него, и полиция придет за мной. Это был бы конец для меня, что бы я ни сказала. Они никогда не поверят мне, в отличие от этого толстого белого человека. Никогда.

Но главным образом, мой собственный мозг наносил мне наибольший ущерб, подкидывая тяжелые для восприятия образы. Это был не просто ужас перед наказанием за то, что я ударила белого человека. В моем сознании продолжали крутиться картины того, что могло произойти: потное, жирное тело, скользящее по мне, короткие пухлые пальцы, трущиеся о меня, запах его рта и языка и горячая жидкость, оставленная на моей коже, после полученного им удовольствия.

Меня затошнило и я, решив, что, так и случится, даже встала на колени, склонившись над открытым отверстием.

Внизу я видела скрученные, длинные корни дерева, которые расходились по двору, напоминавшие мне искривленные конечности и сломанные кости под слоем земли.

Голова кружилась и плыла, и я не могла заставить дрожь в руках утихнуть. Когда снова прозвучало мое имя, прошла целая минута, прежде чем оно все же достигло моих ушей.

— Сьюки!

Все мое тело задрожало от облегчения, когда одурманенный мозг наконец сообразил, что это Дэмпси зовет меня по имени, а не Андрес или какой-нибудь дьявол из самого ада. Когда я не пошевелилась и ничего не ответила, он забрался в хижину, едва просунувшись в отверстие — он стал намного крупнее, чем в детстве.

— Привет.

Он не попытался дотронуться до меня, когда оказался напротив меня, наблюдая как я встаю на колени, прижимаясь к стене и натягивая юбку на колени.

— Что случилось?

Его голос был таким мягким и низким. Он был похож на шепот или на песню, которую я знала, но никогда не слышала раньше. Его высокий рост и сладкий аромат его кожи проникали в мое нутро, наполняя радостью и счастьем каждую пору моего тела.

— Сью?

Я хотела взять его за руку, когда он потянулся ко мне. Мне так хотелось, чтобы Дэмпси обнял меня и прижал к себе, чтобы я намочила его рубашку своими слезами и прижалась к нему. Было бы хорошо, так хорошо, хотя бы ненадолго, раствориться в его объятиях и забыть обо всех своих проблемах. Быть с ним в том мире, который мы могли бы создать вместе в этой маленькой хижине, расположенной среди ветвей и листьев большого старого дуба моей Мими Басти.

Но это было невозможно. Не сейчас, когда Андрес, возможно, охотился за мной. Не тогда, когда он, вероятно, уже распускал слухи о том, что его глаз налился фиолетовым цветом и покрылся синяком. Не в тот момент, когда папаша Дэмпси, слушал все, что говорил Андрес, и прямо сейчас звонил в полицию, заставляя их тащиться по нашей гравийной дороге, чтобы затащить меня в одну из этих больших полицейских машин.

В результате, я отпрянула от протянутой руки Дэмпси. В моих пазухах все еще ощущался запах дыхания Андреса, я чувствовала его грязные руки, обхватившие меня, слышала звук рвущейся ткани и снова ушла в себя. Казалось, что я могла как-то опорочить его, просто прикоснувшись к нему.

Но Дэмпси был упрямым мулом, как и я, и вскинул бровь, с любопытством, и немного обеспокоенно, прежде чем опустил руку на свое колено.

— Ну-ка, Сью, рассказывай, что тебя так напугало.

Он придвинулся ближе, и тепло его тела принесло мне успокоение. Пот струился по моей спине, и, хотя я до этого бежала быстро и энергично, в условиях небольшой весенней жары, мне было холодно, словно мои кости были вырезаны изо льда. По коже пробежали мурашки, и я казалась себе похожей на ощипанную курицу.

— Я…

Могла ли я рассказать ему? Сколько раз Дэмпси предлагал мне высказать все, что меня тревожило? С десяток? И еще сотню, когда он сам делал это, не нуждаясь в расспросах. Он был моим другом, всегда им был. Даже когда его мама и папа говорили ему держаться подальше от меня и моей семьи. Даже когда все его лицо было в крови, а губа разбита. Даже тогда Дэмпси все равно хотел слушать все, что занимало мое внимание.

— Сью, — произнес он, снова потянувшись ко мне.

На этот раз я не отстранилась. На этот раз я хотела, чтобы он прикоснулся ко мне, хоть самую малость, чтобы проверить, согреет ли меня это прикосновение.

Но тут Дэмпси опустил руку, бросив взгляд на мою разорванную рубашку.

— Кто сделал это с тобой?

Когда я не ответила, челюсть Дэмпси сжалась, а линия рта стала жесткой, будто кто-то прошептал ему на ухо что-то грязное и непристойное, и от одного этого звука у него распушились перья.

— Кто, черт возьми, сделал это с тобой?!

Он откинулся назад, опустился на колени и уставился на меня, сжав руки в кулаки.

— Это был… Боже, Сью, это был мой брат?

— Что?

Мой голос был тихим и потрясенным, вероятно, потому что я не могла поверить в его вопрос. Малкольму Симоно было почти восемнадцать, и он ненавидел любого человека, мужчину или женщину, который не выглядел так же, как он и его окружение. Он ненавидел чернокожих еще сильнее, чем его отец. Дэмпси должен был сообразить, что не стоит об этом спрашивать, но в тот момент мне показалось, что в его сознании не было никакого здравого смысла.

— Так и есть. Этот сукин сын. Я же знал, что он дома. И знал, что он пьет, если этот ублюдок…

Он продолжал бормотать про себя, расхаживая по кругу, пока не произнес что-то грубое и грязное себе под нос и направился к отверстию, ведущему на лестницу вниз.

— Нет!

Он не остановился, пока я не схватила его, потянув за руку.

— Дэмпси, не будь дураком. Это был не твой брат. Клянусь.

Он развернулся лицом ко мне, его рот все еще был крепко сжатым и безжалостным, когда он взглянул на меня.

— Это был не Малкольм, дорогой, я тебя уверяю.

Он смотрел на меня напряженно, но слово «дорогой» подействовало на него как бальзам, не давая дальше разгораться его ярости. Ему нравилось, когда я называла его так, ведь я не часто делала это. Но чем внимательнее смотрел Дэмпси, тем более замерзшей и неопрятной я чувствовала себя. Быть может, там, где этот старик хватал меня, появились какие-то следы — синяки или царапины? Я была слишком напугана, чтобы посмотреть вниз и слишком поглощена суровым выражением лица Дэмпси. Пока я находилась в неподвижности, он рассматривал меня сверху вниз: мое лицо, волосы на голове, снова лицо, скулы, пока не остановился, чтобы посмотреть на мой рот. Клянусь, в его взгляде было что-то необычное — он стал похож на человека, у которого нет ничего, чем наполнить свой желудок. Дэмпси шагнул ближе, положил руки мне на плечи, и я позволила ему это. Мне понравилось, как его пальцы ощущаются на моей коже, как одна ладонь полностью накрывает мою ключицу. Но потом этот момент пропал, когда он осознал, насколько сильно разорвана моя рубашка, и застыл на месте.

Его кожа стала белее белого, в то время как моя розовела и разгоралась на моих щеках, пока его взгляд путешествовал по моей шее, упираясь в бежевую бретельку моей потрепанной нижней рубашки.

— Кто…

Он прочистил горло, словно что-то сухое, вроде сена, застряло в глубине его рта.

— Кто?

Это был вздох, который я выпустила, чтобы вернуть его внимание к моему лицу, и снова его выражение застыло на грани гнева и волнения, чего я никогда не видела у него раньше.

Не было смысла лгать. Дэмпси поверит мне, даже если никто другой не захочет. Никто из тех, кто имел для меня значение.

— Это был Джо Андрес. Он был пьян и подкрался ко мне на северной стороне поля твоего отца.

Он кивнул разок, и его челюсть вновь напряглась, поэтому я поспешила успокоить его:

— Скорее всего, он был слишком пьян, чтобы понимать, что делал…

— Что именно он сделал?

Давление его пальцев на моих плечах усилилось.

— Ничего, Дэмпси, он ничего не успел сделать.

Когда выражение его лица не изменилось, я схватила его за руку, переплетя свои пальцы с его и оттянув их от своих плеч.

— Он пытался схватить меня и вцепился в мою рубашку, но… я… в общем, я хорошенько врезала ему в глаз.

Смех Дэмпси прозвучал внезапно, как вспышка молнии, заставляющая осветить самую темную ночь. Это был приятный звук, который я слышала не так часто, как бы мне хотелось.

— Ты ударила этого жирного придурка?!

— Дэмпси Симоно!

Он пожал плечами, не обращая внимания на то, как я сержусь на него за ругательства. Ну что с ним делать? До этого момента Дэмпси, вероятно, никогда не произносил вслух таких грубых слов.

— Но ведь это чистая правда. Сомневаюсь, что Господь будет возражать, если я назову лопату лопатой.

Смех, вырвавшийся у меня, был приятным облегчением, но не настолько приятным как то, название чему я не могла подобрать, когда он притянул меня ближе и позволил прижаться щекой к его груди.

Я могла бы сосчитать ритм своего дыхания и запечатлеть это внутри себя как мгновение, которое стало бы драгоценным воспоминанием, если бы когда-нибудь наступило время, когда мир погрузился бы во мрак, и мне потребовалось бы что-то напоминающее о той беззаботности, которую я когда-то ощущала. Тот момент с сильными руками Дэмпси вокруг меня стал бы самым ярким источником света в моих воспоминаниях. Он разделил бы тьму и сделал бы меня счастливой из-за вызванной им же слепой радости.

Неразумно было возлагать надежды на то, чего никогда не случится. Моя жизнь не была заколдована. Когда ты живешь здесь, и ты та, кем являлась я, кем когда-либо были все мои близкие, надежда была пустой затеей, в особенности тогда, когда по периметру наших жизней колыхалась беда. Как край дамбы перед прорывом, беспокойство надвигалось необратимо. Я знала это, потому что так было всегда, и никакие мечты, чтобы мы с Дэмпси исчезли из этого мира прямо сейчас, не удержали бы воду от разлива.

— Дэмпси… что, если он придет за мной?

Я произнесла это негромко, прижавшись к ткани его хлопчатобумажной рубашки. Она пахла свежестью, как будто он снял ее прямо с веревки.

— Не волнуйся об этом, Сьюки.

Он отстранился, приподняв мое лицо костяшкой пальца.

— Тебе никогда не придется беспокоиться о том, что кто-то причинит тебе боль, пока я рядом.

Он был таким милым. Возможно, немного глупым в отношении того, как все устроено, но Дэмпси точно был очень милым парнем. Он снова нахмурился, когда я покачала головой.

— Ты не можешь этого утверждать.

— Могу.

Мне понравилось то, как он склонил голову, словно множество мыслей крутилось в его голове в тот момент, и каждая из них проявлялась в движении его рта. И то, как он менял выражение лица с хмурого на улыбчивое и обратно на нечто среднее между ними. Он прикоснулся руками к моему лицу, удерживая мою голову неподвижной, как будто хотел убедиться, что я слышу и постигаю то, что он говорит до мозга костей. Я не могла дышать, когда он смотрел на меня так — очень серьезно и пылко. Один взгляд — и весь воздух был выбит из моих легких.

— Где бы я ни был, куда бы ни направлялся, я никому не позволю причинить тебе боль. Никогда.

Я хотела верить ему. В его словах была заключена истина, которую он произнес без единой нотки сомнения, отчего его глаза засветились, а высокие острые скулы стали ярко-розовыми. У него было красивое лицо, подходящее для фотографий, готова биться об заклад. Он был привлекательным и во всех отношениях приятным, но наивным что касалось того, как будут складываться в дальнейшем наши жизни.

— Я бы хотела верить в это.

Он продолжал держать мое лицо, а я смотрела на блеск его глаз, и на то, как тусклый свет проникает сквозь щели и промежутки в стенах вокруг нас и ярко отражается в его серых глазах.

— Думаю, было бы здорово, если бы кто-то всегда присматривал за мной.

— Я серьезно, Сью. От всего сердца.

Когда я снова покачала головой, его прикосновение стало более решительным, и Дэмпси притянул меня ближе, чтобы моя голова легла ему на грудь.

— Пока я дышу, я буду защищать тебя.

— Мне не нужно, чтобы ты защищал меня.

— Тебе может и нет, но это нужно мне.

Он обнял меня, прижимая к себе, и я почувствовала, как сильно и ровно бьется его сердце в груди, даря мне чувство защищенности.

— Почему?

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он ответил мне. Вокруг нас царила ночь, такая же, как и была всегда, такая же, как будет и впредь. Совы и сверчки продолжали шуметь, а ветер приносил прохладу сквозь листву вокруг нас. Я перестала беспокоиться об Андресе и о том, явится ли он за мной.

Все исчезло: мысли, беспокойство, даже дыхание в легких, пока я не услышала ответ Дэмпси:

— Потому что, милая Сьюки, я люблю тебя. Очень люблю.

И в этот момент мир перестал существовать. Ось жизни стала неровной и замедленной, когда Дэмпси Симоно, мальчик, который был моим другом, наклонился ко мне, обдавая мое лицо горячим и сладким дыханием, и поцеловал меня так медленно, и так нежно, что мое тело словно наэлектризовалось. Настолько, что в тот момент я поняла, что мой мир начал медленно разрушаться.

Глава 7

Нэш

Каждый четверг в четыре часа утра я вновь и вновь переживал аварию.

Линия горизонта выглядела по-другому. Звуки сирен, низкий вой собак и диких животных, крадущихся вдоль деревьев, тоже были другими. В Бруклине не было койотов и было мало моментов, когда бывало достаточно тихо, чтобы можно было услышать этих чертовых тварей, если бы они и обитали здесь. Но, порой, в четверг в четыре утра мое тело пробуждалось будто от толчка.

И вот я, двенадцатилетний, держащий за руку свою сестру, слушаю из коридора, как полицейские говорят няне об аварии.

«— Он был пьян. Его арестовали. Она не выжила».

Из всего моего детства в Атланте я не помнил ничего более отчетливого, чем эти слова.

Понадобилась целая деревня, в буквальном смысле, чтобы уберечь нас с Нат от вмешательства системы, хотя в этой деревне и хватало жадных до денег «доброжелателей». Было достаточно тетушек, дядюшек и кузенов, которые пожалели нас после того, как наш дедушка умер четыре года спустя. А если быть более откровенным, то скорее пожелали получить государственные выплаты, которые, как предполагалось, обеспечивали им уход за нами, чтобы мы могли оставаться вместе, пока не убрались к черту из Атланты, как только окончили среднюю школу. Большую часть времени мне удавалось держать это прошлое в глубине своей души, спрятанным там, где хранилось все то, о чем я не хотел бы вспоминать — как память о первом увольнении или о первой девушке, которая заявила, что я недостаточно хорош для нее. Все это было заперто вместе с воспоминаниями о детстве без родителей. Оно оставались там, и я никогда это не трогал. Пока оно не появлялось само по себе в четыре часа утра в один из четвергов.

«Он был пьян».

Этот ублюдок жил где-то в трущобах.

Четыре-пятнадцать, и я наблюдаю с крыши своего дома, как двое ребят спорят на тротуаре возле здания. Парень и девушка — латиноамериканцы, судя по их виду. Во всяком случае, их крики звучали по-испански. Я уловил «puta47», понял, что это значит, и покачал головой, когда парень начал оправдываться, что его девочка просто не в духе и доводит его. Небо было темным и пасмурным. Несмотря на шум и туман над головой, я все еще мог уловить запах дождя в воздухе — немного горьковатый и вызывающий холод и усталость в моих костях. Крики становились все громче, отрывая мой взгляд от городского пейзажа и маленьких звезд, освещающих ночь. Он стоял на коленях, голос был высоким и жалким, напоминая мне, почему я ни с кем не связывался надолго. Это всегда сопровождалось драмой и глупостью, которые очень тяготили меня. И я никогда не встречал никого, кто стоил бы всех этих переживаний. Этот несчастный осел умолял ее остаться, буквально настаивая, чтобы вся эта драма захлестнулась вокруг него подобно петле.

Четыре-семнадцать, и я вдруг понял, что нахожусь не один.

— Ты следишь за мной? — спросил я, испытывая зуд от желания чем-нибудь занять руки, пока Уиллоу подходила ближе.

Она была одета в цвета, которые я никогда раньше не замечал на ней: нейтральные, скучные и вызывающие недоумение. На нее было не похоже носить бежевое и держать волосы в аккуратной прическе, заплетенной в тугую косу. Но я не собирался волноваться об этом, убеждая себя в том, что мне все равно, что она делает.

Не так ли? Какая, мне к черту, разница, что она носит скучную одежду?

— Нет, — ответила она, подойдя ближе к краю крыши.

Она скрестила руки, и я удивился, отчего она выглядит такой грустной, ведь обычно она всегда улыбалась.

— Я просто хотела подышать свежим воздухом.

Она отошла назад, пройдя за мной, чтобы усесться в плетеные кресла, расставленные полукругом вокруг очага, который Микки купил прошлой осенью в Хоум Депо. Он обошелся ему в тридцать баксов. Со скидкой из-за того, что это был выставочный образец. Это было небольшим приобретением, упоминание о котором он использовал, когда говорил о том, чтобы брать с нас дополнительный полтинник в месяц за «обслуживание» террасы.

Но очаг, стулья, и даже препирающаяся пара пятью этажами ниже выпали из моего сознания, когда Уиллоу откинулась на спинку стула, положив ноги на подлокотник другого, наклонив голову, наблюдая за черным небом над нами, и вздохнула:

— Я всем нравлюсь.

Я сказал себе, что не должен клевать на это. Она забрасывала удочку и хотела, чтобы я клюнул. И вообще, что это за заявление? Мне следовало повернуться к ней спиной и спуститься по лестнице, оставив ее наедине с небом, вздохами и плохим настроением.

— Это наша семейная черта. Моих родных всегда все любят.

— Что, правда?

Черт. Только посмотрите на меня, клюющего на удочку Уиллоу.

— Так и есть. Мои родители — прирожденные благотворители. Они занимаются переработкой мусора, волонтерством и любят ходить в походы в горы, чтобы собирать мусор, оставленный там другими туристами. Каждое лето они ездят в Африку, чтобы помогать строить колодцы. Чаще всего, я езжу с ними, и в большинстве случаев мы всем нравимся.

Я взглянул на нее краем глаза и заметил, что ее лицо оставалось спокойным, словно она говорила все это, только чтобы услышать эхо собственного голоса в ночи. Но ее тело было напряженным, и она дергала ногой в быстром ритме, который подсказал мне, что она ничуть не спокойна.

Скрещенные руки тоже были сложены плотнее, когда она продолжила:

— Нам никогда не говорили, чтобы мы не лезли не в свое дело или возвращались туда, откуда пришли.

Затем Уиллоу встала и отошла к краю крыши, держась на расстоянии от меня. Ее голос был мягким и немного нейтральным, как ее одежда. Когда она продолжила, ее внимание было приковано к паре внизу, которая оставила свою ссору ради поцелуя у фонарного столба.

— Ты, вероятно, думаешь, что я привилегированная белая девчонка, у которой никогда не было ни одного плохого дня в жизни, не так ли?

Я лишь взглянул на нее, позволив своей изогнутой брови ответить на ее вопрос. Она расценила это как должное, покачав головой, будто ничуть не удивилась.

— Да, я так и подумала, — сказала Уиллоу. — Но дело в том, Нэш, что мои родители привозили меня в Африку, Йемен, Коста-Рику и тысячу других мест, потому что хотели, чтобы я увидела, что привилегии не дают тебе преимуществ. Они налагают ответственность, по крайней мере, должны это делать. Моя бабушка Никола начала все это, выпекая торты и пирожные для своей семьи, а затем для друзей. Через десять лет она производила десять тысяч тортов и сотни тысяч булочек и пирожных в месяц. Она принесла нашей семье богатство. Это деньги не моих родителей и не мои, потому что никто из нас их не заработал. Рождение в богатстве не делает тебя богатым. Для моей семьи это значит лишь то, что мы должны распространять подаренную нам удачу. Мы должны платить наперед.

Черт, неужели мне действительно необходимо выслушивать эту самоуничижительную чушь про бедную маленькую богатую девочку в четыре часа утра?

— Ты что-то хочешь этим сказать?

Вопрос прозвучал грубо, но его нужно было задать. Она выглядела уставшей — под глазами были мешки, лицо осунулось и потеряло цвет, как будто она уже неделю не спала. Должно было быть что-то большее, чем стенания по поводу бремени, которое несут на себе богатые белые люди.

— Я попала в точку, — сказала Уиллоу, подойдя достаточно близко, чтобы я увидел, что ее глаза покраснели.

— Никто никогда не избегал меня за всю мою жизнь. Ни в детстве, ни в юности — когда бы я не обращала свой взор на что-то важное. На что-то, что должно быть сделано. Все те разы, когда я упрашивала людей пожертвовать на то или иное дело и отрывала их руки от глаз, чтобы они увидели, что происходит вокруг. Или стыдила какого-нибудь богатого толстяка, призывая его построить дюжину колодцев для деревень на другом конце света. Даже эти люди не избегали меня.

Она повернулась ко мне, и ее рот был плотно сжатым, словно она боролась со своим гневом и у нее это плохо получалось.

— Ты первый. За всю мою жизнь, и это очень меня беспокоит.

Мгновение я просто смотрел на нее, подавляя огромную потребность, которая поднималась в моей груди, ту самую, которая требовала, чтобы я прикоснулся к ней и приблизил достаточно близко, чтобы попробовать на вкус. Но это не помогло бы мне отгородиться от нее. Это не дало бы ей ничего, кроме еще одной причины продолжать стучаться в мою закрытую дверь. Поэтому я решил быть мудаком.

— Все бывает в первый раз, милая.

Уиллоу опустила руки. Ее лицо раскраснелось и покрылось пятнами.

— Почему ты такой придурок?

Ее глаза были холодными и жесткими, и осознание того, что я обидел ее, ударило меня прямо в грудь. Но мне даже понравилось то, насколько эти эмоции шли ей. Тем не менее, я не оценил это ее всезнайское покачивание головой и то, как гнев, казалось, убеждал ее в том, что она права на мой счет.

— Слушай, ты не знаешь…

— Я знаю, что ты избегаешь меня. И знаю, что каждый раз, когда встречаю тебя на тротуаре или в вестибюле, ты сразу же направляешься в другую сторону.

Уиллоу стояла прямо передо мной. На ее левой щеке лежала ресничка, и я старался держать руки в кармане, чтобы не смахнуть ее. Даже в скучной бежевой одежде она была прекрасна, и я снова и снова пытался отрицать это в своей голове. Но, похоже, это было невыполнимо.

— Что-то происходит, и ты бежишь от этого.

Это заставило меня рассмеяться. Быстрый, жестокий звук, который заставил ее рот сжиматься, пока вокруг губ не появились маленькие морщинки.

— Это не так.

— С тобой что-то случилось.

В тот момент, когда она это сказала, легкий ветерок прошелестел вокруг нас, набросив ее челку на глаза. Она подняла руку, чтобы убрать ее назад.

— Со мной тоже что-то случилось. Я не знаю, что это, Нэш, но между нами точно что-то происходит.

— Ничего между нами не происходит.

— Если бы ничего не происходило, ты бы не избегал меня.

Она шагнула ближе, и я не стал отступать, проявляя этим свою слабость, но не смог скрыть, насколько учащенным стало мое дыхание. И она заметила это.

— Если бы ничего не происходило, ты бы не стал так нервничать, когда я приближаюсь к тебе.

Я сделал шаг назад — вынужден был, и решил, что она последует за мной. Уиллоу была напористой девушкой, из тех, кто не отступает только лишь потому, что ты хочешь этого. Она впивалась в твою голову острыми и длинными когтями и не отпускала без боя. Частично мне нравилось это в ней. Другая часть меня — та, что настойчиво напоминала, что мне не нужно ничего, кроме моего интеллекта и амбиций чтобы получить то, что я хочу, считало это навязчивыми и несносным.

Но нельзя избавиться от женщины с когтями, просто оттолкнув ее. Приходится наносить удары и причинять боль. Мне хотелось ранить Уиллоу так глубоко, чтобы у нее не осталось выбора, кроме как сбросить меня, как ядовитую бомбу.

— Я нервничаю, потому что ты сумасшедшая. Определенно. Ты мне не нравишься.

Я добавил немного сердитости в свой голос, не обращая внимания на то, как широко раскрылись глаза Уиллоу на мое оскорбление и как она раскрыла рот, словно рыбка гуппи из аквариума.

— Между нами ничего не происходит.

— Я не сумасшедшая.

Она не верила мне, и я понимал почему. Она видела ауру. Она была той самой девушкой, которая затащила меня в свой дурдом в стиле бохо, потому что один лишь взгляд на меня подсказал ей, что со мной что-то не так. Я бы не признался ей, что она была права. Но по тому, кем она была и как себя вела, дало понять, почему она была настолько оскорблена. Я готов был поспорить, что это был не первый раз, когда кто-то называл ее сумасшедшей. И это чертовски злило ее.

Мне было больно видеть, как она хмурится, но мой план заключался в том, чтобы держать ее от себя подальше. Мой план заключался в том, чтобы помнить о работе, на которую я потратил годы и не отвлекаться, потому что я уже почти добился своего, почти сделал это. В мои планы не входила какая-то белокожая девчонка-хиппи, которая многое обещала одним только своим взглядом и ожидала того же от меня.

Мне нужна была ее злость. Мне нужно было, чтобы Уиллоу возненавидела меня.

— Как скажешь, психопатка.

Я ожидал что она будет бушевать и сопротивляться. Набросится на меня. Вместо этого она не вздрогнула и даже не нахмурилась в ответ на мое оскорбление. Было похоже на то, что она ожидала, что я окажусь засранцем. И, черт возьми, я не был готов к тому, какой невозмутимой, жесткой и прямолинейной она может быть. Она лишь провела рукой под подбородком и нахмурилась с грустью и отвращением, чтобы продемонстрировать, что видит меня насквозь.

— Ты такой трус.

Это был удар в самое нутро — чувство ненавистное мне, и я изо всех сил постарался не показать этого на своем лице.

— Что ты сказала?

— Ты слышал меня и знаешь, что это правда.

Она стояла передо мной на расстоянии трех маленьких шагов, насмехаясь надо мной и упрекая.

— Ты спасаешься бегством. Ты почувствовал что-то между нами. Той ночью в моей квартире, потом в твоей. Что-то происходит. Я понятия не имею, что именно, но ты тоже это чувствуешь.

— Нет. Это не так!

Уиллоу отступила назад, когда я закричал, но не дрогнула. Я отчаянно держался за свою ложь, несмотря на ощущение того, что меня перехитрили.

— Прости, что разбил твой пузырь, психопатка. Но нет. Все дело в том, что у меня есть сумасшедшая соседка, которая постоянно оставляет у моей двери кексики. Та самая сумасшедшая соседка, которая затащила меня в свою квартиру в первую же ночь нашего знакомства, потому что поклялась, что видит мою «ауру».

Я постарался подчеркнуть это слово как можно более язвительно.

— Так что да… как я и сказал… ты чокнутая.

Уиллоу оставалась невозмутимой. С бесстрастным выражением лица и жесткими сверкающими глазами. Она не купилась на мои оправдания, и этот ее взгляд пригвоздил меня к земле, несмотря на поднятый мной шум и то дерьмо, которое я пытался выплеснуть на нее. Уиллоу могла быть немного странной, могла находиться в своем собственном мире, но она ни черта не боялась: ни меня, ни моего громогласного крика, ни того, что бурлило между нами — того, что я отказывался признавать.

— Ты с этим разберешься. Со временем, — сказала она, отступая назад. — Однажды ты преодолеешь свои проблемы и признаешь, что я права.

— Я, черт возьми, не сделаю этого.

— А когда признаешь, — перебила она, приподняв бровь, с любопытством и легким беспокойством, прежде чем выражение ее лица изменилось и губы дрогнули. — Возможно, тогда, Нэш, ты перестанешь убегать от того, что тебя так пугает.

Это был еще один момент, поразивший меня до глубины души. Я слышал это выражение лишь однажды в жизни, и никогда бы не подумал, что услышу его еще раз, из уст Уиллоу.

— Я лишь надеюсь, что все еще буду рядом, когда ты будешь готов признать это.

Она покинула крышу, схватившись за свою косу. Когда она добралась до лестницы, волосы распустились и рассыпались беспорядочной массой по ее спине. Я молча смотрел ей вслед, а сердце в моей груди билось как барабан.

Единственный раз, когда я слышал о том, что чего-то боюсь, была реплика в адрес девушки по имени Сьюки в моем сне. Но Уиллоу никак не могла знать об этом.

Не так ли?

Глава 8

Уиллоу

Эффи Томас была библиотекарем, которая любила говорить посетителям «заткнитесь нахрен», если они слишком громко разговаривали в ее библиотеке. Когда она только устроилась на эту работу, ей делали предупреждения на этот счет не менее полудюжины раз, но она была чертовски хороша в своем деле, и к тому времени, когда она стала главным библиотекарем, ни у кого не хватало наглости запрещать ей кричать на шумных посетителей.

Мы были соседками по общежитию во время учебы в Нью-Йоркском университете в течение двух семестров. Тайком проносили выпивку, для покупки которой были недостаточно взрослыми и целовались с малознакомыми парнями. Я любила Эффи как сестру. По крайней мере так, как, по моему мнению, нужно любить сестру, если она у тебя есть. Кроме того, Эффи увлекалась трансцендентальной медитацией48. Моя мама называла это «бредом сивой кобылы», но Эффи не принимала это близко к сердцу, потому что, несмотря на грубые выпады, которыми она бросалась в болтунов в справочном отделе, подобно обезьяне с дерьмом в зоопарке, она была одним из самых спокойных и уравновешенных людей, которых я знала.

В данный момент я была в легком отчаянии и раздражении, поэтому решила, что стандартное мамино средство для снятия стресса «прогулка на природе» на этот раз не поможет. Лучше я позволю Эффи направить меня, если это позволит мне снова обрести душевное равновесие.

— Дыши через нос, Уилл. Выпускай воздух сквозь зубы.

Эффи сидела прямо, а ее колени были напротив моих, когда мы расположились, скрестив ноги, на плюшевых коврах, которыми была устлана моя гостиная. Ее волосы были уложены в элегантную прическу, а косы были обмотаны шарфами оттенка драгоценных камней. Это была сложная, замысловатая прическа, секретом создания которой Эффи никогда не делилась со мной, да и, вероятно, ни с кем другим. Ее топик был немного поношенным, но сшитым из мягкой ткани, а на ногах были красные штаны для йоги, которые облегали ее пышные бедра, словно нанесенная на них краска. Она была красива — с широко посаженными глазами, кожей цвета мокрого песка и губами, которые из-за их пухлости были естественным образом слегка приоткрыты. По обыкновению Эффи была тихой, но в гневе была способна разбить окна в любом помещении своим холодным, безжалостным взглядом или непристойными выражениями.

— Ты меня слушаешь? — спросила она, тыча в меня своим пальцем, ноготь которого был длинным и покрашенным в цвет, который она любила называть «Красная Сучка».

— Вдох и выдох. Дыши спокойно, и когда ты расслабишься, — выдохнула она, и я почувствовал нотку гвоздики в ее дыхании, — тогда и только тогда начинай свою мантру.

Ох. С этим была проблема, или могла возникнуть.

— У тебя она есть, не так ли? Мантра?

Я открыла глаза, натягивая на лицо милую улыбку, чтобы смягчить укор, который может последовать, когда Эффи обнаружит, что я не определилась со своей мантрой. Не то чтобы я не обдумывала и не отбрасывала идею за идеей… Я пожала плечами, и эта высокорослая женщина опустила плечи, постукивая тремя ногтями по деревянному полу у себя под боком.

— Ты серьезно?

— Я не смогла определиться…

— Это жизненно необходимо, Уиллоу. Черт, подруга, сколько раз я уже говорила тебе это? Жизненно необходимо.

— Я знаю… мне жаль.

Эффи усмехнулась, когда я уронила лицо на руки, потирая виски.

— Нэш меня так расстроил…

— Слился?

Я резко вскинула голову, уставившись на Эффи с открытым ртом.

— Наверное, это самое подходящее слово для этого случая. Тьфу ты.

Когда я откинулась назад, улегшись на диванные подушки, которые разбросала по полу, Эффи примостилась рядом со мной, локоть к локтю, пока я смотрела на потолок, не обращая внимания на маленькие трещинки в штукатурке и пыльные клочья, скопившиеся на старой люстре.

— Я же никогда не теряю голову из-за мужчин. Никогда.

Она тепло рассмеялась, и когда мы лежали бок о бок, мне вспомнились долгие ночи в нашем холодном общежитии, когда мы прижимались друг к другу, потому что отопление постоянно не работало.

Голос Эффи прозвучал мило, но слегка с издевкой, что недвусмысленно указывало на то, что меня собираются дразнить.

— Ну, — начала она, подвинув меня к себе, чтобы я легла головой на одну подушку с ней, — на втором курсе был Майка Уайли…

— Это нечестно, ты тоже сходила с ума из-за него. Каждая девушка, у которой имелся сердечный ритм, дурела из-за Майки.

Эффи фыркнула, взмахнув ногтями, как будто мое обвинение не имело под собой никаких оснований.

— Прошу тебя. К чему мне какой-то футболист? У него между ушами пустота.

Я слегка покачала головой, прищурив глаза, наблюдая за подругой.

— Кого, черт возьми, это волновало?

Она снова засмеялась, отмахнувшись от своего же возражения.

— Никого не волновало, что он не в состоянии цитировать сонеты. Там было такое тело…

— И то правда.

Вспышка воспоминаний пронеслась в моей голове и выбила меня из колеи. Зажмурив глаза, я попыталась отгородиться от голосов — от этого низкого, глубокого, насыщенного звука, который я никогда не слышала в реальности, но который звучал так знакомо. Что-то, что я слышала только в своих снах. И это лицо и теплые, темно-янтарные глаза с вкраплениями золота, яркие и добрые. А еще рот…человека, которого я даже не знала… но который так хотела и грезила о нем. В связи с чем, мои мысли были омрачены чувством вины, которое я не могла постичь. Мне некому было изменять, а даже если бы и было, мужчина в моих мечтах не был реальным. Если он и существовал когда-то, то сейчас был бы уже стар, даже старше моих родителей, потому что жил в другом мире. Не в моем.

— Тебе нужна мантра, — сказала Эффи, приподнявшись на локте, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. — Она сфокусирует твои мысли. Это центр, на котором ты сосредотачиваешься, пока твой разум подчиняется воле Вселенной. Мантра — это ключ, Уилл. Я только однажды… — она сделала паузу, и молчание заставило меня перевести взгляд на ее лицо и жесткую линию ее рта, когда она нахмурилась. — Какого черта у тебя такой мечтательный и непринужденный вид?!

— Нет… это…

Здесь было все: сон и эмоции, которые Айзек всколыхнул во мне, притом, что он был лишь воспоминанием — человеком, которого я никогда не знала. А еще Нэш и то, как глупо он убегал — от меня, от жизни, от всего, что считал непреодолимым препятствием.

— Я не могу перестать думать о нем, Эффи, и это выводит меня из себя.

— Подруга, перестань. Это всего лишь мужчина.

Я моргнула, смотря на нее, не в силах вразумить ее тем глупым ошарашенным выражением, которое, без сомнения, было написано на моем лице.

— Дорогая, это не просто мужчина. Это… Нэш… Боже, он просто…

— Занятый?

— Что? Нет! Я никогда бы не посягнула на чужого парня.

— Ну, не знаю, Уилл, мне кажется, ты гонишься за чем-то, чего не можешь заполучить. Ты уверена, что это не так? Что ты хочешь его только потому, что он — это то немногое, что оказалось вне твоей досягаемости, и эта зудящая ссадина, которую ты не можешь расчесать, сводит тебя с ума.

Я окинула ее грозным взглядом.

— Ты с ума сошла? Черт, Эффи, ты же прекрасно меня знаешь.

— И что с того? Он горячий? Настолько ли горячий в действительности?

Когда я приподняла бровь, сомнение моей подруги ослабло и сменилось ухмылкой.

— Что? Как Джесси Уильямс49?

— Лучше.

— Шемар50?

— Лучше.

Она вскинула руку.

— Да не может этого быть!

— Дело ведь не только в его глазах или улыбке…

— Врунишка.

Она увернулась, когда я швырнула подушку ей в голову, смеясь надо мной и дурацким румянцем, который, как я была уверена, она могла разглядеть на моих щеках.

— Так ты запала на него? Все с тобой понятно. Как вовремя, блин.

— Я пытаюсь организовать свой бизнес, знаешь ли.

Эффи склонила голову и отмахнулась от меня, словно я была немного жалкой.

— Да-да, расскажи мне, как это трудно, мисс «Денежный мешок».

— Это несправедливо.

Я перекинула косу через плечо, по привычке покручивая кончики между пальцами.

— Я не пользуюсь деньгами родителей. Я взяла заем.

— Уилл…

Эффи устремила свой взгляд на меня и продолжила внимательно наблюдать, когда я проскользнула на маленькую кухню, чтобы наполнить чайник для чая.

— Сделай мне одолжение, не начинай читать нотации на тему «ты такая упрямая», ладно?

— Но это так.

— Не в этом дело.

Я достала из шкафа банку с чаем, игнорируя Эффи, когда она потянулась, бормоча что-то под нос, что звучало очень похоже на осуждение.

— Ты и мой отец, вы оба думаете, что я должна просто воспользоваться деньгами семьи, но бизнес не будет моим, если я поступлю так. А так он мой. Полностью, полностью мой. Кроме того, таким образом я познаю, что чувствует каждый представитель малого бизнеса, когда ему приходится разрабатывать бизнес-план и пытаться привлечь капитал. Гордость и опыт. Это важно, Эфф.

Она сидела на диване, скрестив ноги под собой, наблюдая за мной.

— Я и не собиралась читать тебе нотацию… разве что о том, что ты не подобрала себе мантру.

Зашумел чайник, я опустила по два пакетика чая в каждую из наших кружек и принесла Эффи ее чай, в то время как она теребила отделку вдоль бортика дивана, и ее красные ногти впивались в фиолетовую ткань.

— Что ж, — начала я, усаживаясь напротив нее в плюшевое кресло, которое мне отдала мама. Это был шевронный узор(прим.: состоит из повторения перевернутой V-образной формы для создания правильного зигзагообразного узора), который наскучил ей прошлым летом, а его серый цвет хорошо сочетался с лилово-белым пледом, который я накинула на его спинку. — Было кое-что, что постоянно всплывало у меня в голове. Я думаю, это было что-то, что мне приснилось и что я не могу забыть, хотя не могу точно вспомнить, откуда это взялось.

— Это те самые сны, о которых ты рассказывала мне? С рыжей девушкой и уборщиком?

— Нет. Это другое, что-то более давнишнее, что-то, что я не так хорошо запомнила…

— Сон не имеет особого значения, милая. А вот мантра… Какая она?

Когда я попыталась вспомнить сон, детали оказались размытыми. Оставались лишь краткие воспоминания, но которые казались очень отчетливыми — там был ночной ветерок и фиолетовое небо. И юноша, чьими глазами я видела происходящее. А также девушка, которую я любила больше всего на свете, и обещание, которое не давало покоя — то, вокруг чего вращался их мир… и мой в том числе… оно проникало в мое сердце все больше и больше.

— Всем своим существом.

Я произнесла это поверх ободка своей кружки. Тепло от горячей жидкости согревало мою кожу, пока Эффи смотрела на меня, ожидая объяснений, которые я не была уверена, что смогу ей дать.

— Я сама не знаю, что это означает.

Сделав глоток, наблюдала, как она делает то же самое.

— Сработает ли это?

Эффи допила свой чай и улыбнулась, возвращаясь на пол, к разложенным на нем коврикам, одеялам и подушкам, что создавало удобное место для концентрации и медитации.

— По крайней мере, это уже что-то, для начала.

Мы снова уселись на пол лицом друг к другу, и по настоянию Эффи, я позволила словам сложиться в моем сознании, проталкивая их через губы мягко, но вдумчиво.

— Всем своим существом, — произнесла я себе под нос, как шепот, предназначенный только для моих ушей.

Возможно, это было воспоминание о надежде. Возможно, обещание, данное за несколько десятилетий до этого момента, которое имело значение тогда. Чем бы оно ни было, я взяла его себе на вооружение, не зная, кому оно предназначалось — мужчине из моих снов или мужчине, которому нравилось делать вид, что я не имею для него никакого значения.

«Всем своим существом», — мысленно повторила я, позволяя тишине окружить меня и позволяя моему дыханию, энергии и совокупности мыслей и воспоминаний убаюкать меня в другом времени и пространстве.

Я обрела равновесие, и оно привело меня в прошлое.

***

Вашингтон, округ Колумбия

Лицо Айзека занимало мое внимание большую часть выходных. Я была опечалена и это не осталось незамеченным.

Я расправила юбку и положила лоб на руку, спрятавшись среди стеллажей, удивляясь, как могла я быть такой идиоткой и позволить этому зайти так далеко. Я была здесь только потому, что библиотека казалась мне безопасной. Здесь было тепло, что не вязалось ни с выложенными камнем каминами в четырех зонах отдыха, ни с высокими потолками, достигающими пятнадцати метров и даже более, ни с несколькими ярусами стеллажей, которые, казалось, уходили в облака, видневшиеся сквозь стекло на самом верху потолка. Это место было старым — почти таким же старым, как и сам Университет Линкольна. А книги? Тысячи и тысячи, занимавшие десять этажей. Каждая полка была заставлена сотнями книг, некоторые из которых только вышли в печать, а некоторые были старше моих предков.

Здесь все было похоже на за́мок, и я, крошечная девчонка, которой я и была, чувствовала здесь себя в безопасности, вдали от приподнятых бровей жителей города, где женщины все еще не были таким уж привычным явлением в нашем университете или в любом другом, расположенном в округе Колумбия. А в этом месте не имело значения: богатая ты или бедная, черная или белая, мужчина ты или женщина.

И здесь не было ублюдков, которые теряли самообладание и наносили удары.

«Не позволяй никому заставлять тебя опускать свой взгляд, мой маленький перчик».

Папа говорил это так часто, что я стала повторять это про себя как напоминание о том, чего от меня ждут. Мои родители ожидали, что я стану кем-то выдающимся, но я и сама требовала от себя совершенства. Это было глупо, но я хотела, чтобы они гордились мной. Подобного совершенства ожидал и Трент. И какой же дурой я была, позволив ему продолжать думать, что это нормально — требовать от меня идеала. Но его представление о совершенстве и мое не совпадали. И никогда не будут.

Моя губа все еще пульсировала, и когда я вытерла кровь, мой гнев разгорелся с новой силой. Он превратился в неистовый пульс ярости, который я пыталась удержать в глубине своей груди, где скрывались все мои тревоги и печали. Нельзя было позволить гневу взять надо мной верх. Если бы это произошло, то он бы победил, сделав меня такой, какой я не хотела быть. Слабой. Истеричной. Неуправляемой.

Но было чертовски трудно постоянно напоминать себе об этом.

Мои родители были бы огорчены, но не из-за меня, конечно. Они огорчились бы из-за того, что я позволила себе так расстроиться и не оправдать их ожиданий. Трент не преминул напомнить мне об этом. Ожидания существовали всегда.

— Твой отец не захочет, чтобы сенатор Мэнсфилд узнал об этой неприятности, Райли. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Поскольку мой отец работает в штате президента, слишком многое зависит от принятия закона об избирательных правах, а мы все так много работали над ним. И твой отец тоже. Было бы постыдным позволить любым другим проблемам беспокоить твоего отца или наш комитет, когда все они должны быть сосредоточены на других вещах. Важных вещах.

Он был трусом. И кроме того, Трент был преисполнен самодовольства. Моему отцу было бы все равно, что подумает отец Трента об этом, зная, что тот поднял на меня руку. Мой отец был крупным мужчиной со вспыльчивым характером, а я была его единственной дочерью. Он бы набросился на Трента без раздумий. Но в этом-то и была проблема, не так ли? Папа неустанно работал, помогая Мэнсфилду положить на стол президента закон об избирательных правах. Это было очень важно. Колоссально. Мне нужно было помнить об этом, прежде чем рассказывать ему о том, что Трент Дэкстер ударил меня, когда я сообщила ему, что хочу положить конец нашим отношениям.

Мои родные ждали меня домой на выходные. Мамина сестра прилетала из Европы в воскресенье утром. Но я не могла позволить им увидеть меня с разбитой губой и обессиленной от гнева и стыда. Мои родители пережили гитлеровский террор и на фронте, и в концлагерях. Они были стойкими и сильными. Я не могла позволить им увидеть меня такой, какой они не должны были видеть.

Мое лицо было мокрым и липким, и я шмыгнула носом так громко, что звук разнесся по библиотеке, как рекламный слоган, сообщающий о том, что я жалко плачу из-за какого-то ублюдка среди стеллажей «Политика и религия» на четвертом этаже.

Айзеку понадобился лишь этот незначительный шум, чтобы обнаружить меня. Он двигался медленно и тихо, остановившись в начале прохода, чтобы посмотреть налево, прищурившись, и разглядеть меня в полумраке.

—Мисс Райли?

Его голос был мягким, словно он не был уверен в том, что увидел, когда смотрел на проход. Затем он, должно быть, заметил мои рыжие волосы, свисавшие вокруг лица, и двинулся ко мне с приветственной улыбкой. И только когда я вытерла лицо тыльной стороной ладони, шаги Айзека замедлились.

Он присел передо мной на корточки, положив руки на свои бедра и наклонив голову в сторону, как будто хотел взглянуть на мое лицо, все еще скрытое за спутанными волосами.

—Вы не пришли. Я ждал вас. Уже почти пора закрываться.

Его голос был тихим, и чувство вины за то, что я разочаровала кого-то еще, терзало мой желудок, словно пиранья.

—Мне ужасно жаль.

Я шмыгнула, используя ногти, чтобы расчесать колтун из волос.

—Я была занята… кое-чем, а потом я просто… — я махнула рукой, обводя взглядом книги. — … оказалась здесь.

Несостоятельность — это не та эмоция, которую я обычно испытывала. Это было недопустимо в доме моего отца. Ты упорно трудился, и тебя вознаграждали. Если ты работал недостаточно усердно, ты пытался снова. Я не вынуждала Трента бить меня, и прекрасно знала, что это не моя вина, но от этого ощущение, сжигающее меня изнутри, не становилось менее болезненным.

Айзек не произнес ни слова. Ему и не нужно было. Он просто ждал, пока я скажу что-нибудь еще. Тишина вокруг нас стала слишком тягостной, и я заставила себя поднять голову, чтобы посмотреть прямо на него. Я видела, как его глаза быстро переместились на мою разбитую губу, и взгляд стал жестким.

Я ждала целых десять секунд, пока он пристально смотрел на меня. Его внимание было напряженным — оно словно волной прокатилось по моим чертам лица, и я боролась со слезами, так сильно желая позволить ему утешить меня, но боясь показаться еще более слабой и жалкой, чем уже была. Молчание между нами было некомфортным, как и яростный гнев, который начал проявляться в выражении его лица. В его глазах плескалась ярость, а отвращение и ненависть раздували ноздри. Неожиданно слезы, повисшие на ресницах, упали на мою щеку. И в этот момент он, казалось, немного успокоился.

—Я не в самом лучшем виде сейчас.

Это было оправдание, которое он проигнорировал, приподняв костяшкой пальца мой подбородок.

—Вы прекрасны, мисс Райли.

У меня перехватило дыхание. Никто раньше не смотрел на меня так, как Айзек — так, словно я была чем-то примечательна. Словно по городу не бегало с дюжину подобных мне рыжеволосых девушек с темно-карими глазами. Словно моя бледная кожа и миллион веснушек были необычны и интересны. Словно не было этой разбитой губы. Айзек посмотрел на меня так, словно впервые увидел меня, по-настоящему увидел, и мне стало трудно дышать.

Я вздрогнула, когда он прикоснулся к моему лицу, и зажмурилась, когда он протянул платок к моим мокрым щекам и все еще кровоточащей губе. Он приводил меня в порядок, не спрашивая и так нежно, как будто это было то, что он сделал бы независимо от того, хотела бы я этого или нет. И я почувствовала, как напряжение в моей душе рассеивается, ослабевает и растворяется по мере того, как Айзек приводит меня в порядок.

Благодаря ему я чувствовала себя в безопасности — защищенной так, как никто кроме моего отца не защищал меня раньше.

—Мужчина, поступающий так с женщиной, — сказал он, убирая мои волосы за уши, — заслуживает того, чтобы его усыпили, как собаку.

Айзек прервался, и я почувствовала запах сандалового дерева на его коже, смешанный с легкой ноткой хлорки.

—Только скажи, и я усыплю этого пса.

Что-то произошло со мной тогда, яростный прилив чего-то, что заставило меня хотеть только одного — прижаться к Айзеку, и к черту его доводы о наших различиях. Я хотела поцеловать его и не отрываться от него до тех пор, пока у нас не перехватит дыхание. Он хотел отомстить за меня, защитить от опасности, от которой я не могла защитить сама себя, и какая-то маленькая часть меня — древняя и первобытная, находила это необыкновенно привлекательным. Как же сильно мне хотелось позволить ему это, как сильно мне хотелось быть защищенной. Но мир, в котором мы жили, даже в Вашингтоне, как всегда говорил сам Айзек, не позволял свободно нападать на людей и не нести наказания за это. В особенности это касалось такого человека, как Айзек.

—Нет, — наконец ответила я. — Трент не стоит тех неприятностей, которые он может доставить тебе.

—Он не может остаться без…

—Не останется, не беспокойся.

Я вдохнула, и мою грудь сдавило от запаха кожи Айзека и близости его тела к моему.

—Я позабочусь об этом.

Именно тогда я увидела в Айзеке то, чего не замечала раньше. Его непреклонная решимость рухнула, и все оправдания, которые всегда мешали ему хотеть меня, не позволяя и мне показать, что я тоже хочу его, отпали, когда он начал опускать руку, а я прижала ее к своей щеке.

Его кожа была теплой, и я могла почувствовать его мозоли на своем лице. Его верхняя губа была выгнута дугой, а глаза напоминали идеальный круг, в радужке которого янтарь и золото соперничали за доминирование. Не совсем ореховые, а где-то посередине, что говорило о том, что Айзек происходил от людей разных и непохожих.

—Райли…—произнес он.

Это было предупреждением, которое я не хотела слышать. Мой взгляд не дрогнул. Может, я и растерялась перед Трентом, но все же я знала, чего хочу и что для меня лучше, и это не какой-нибудь властный, одетый в костюм задира. И Айзек, мой милый Айзек, принял мой вздернутый подбородок за приглашение, издал глухой гортанный звук, и вот так, одним наклоном головы, прекратил наконец бороться с собой и поцеловал меня.

Мир исчез, и я услышала внутри себя песню сотен голосов, которые звучали так знакомо, но не были похожи ни на что, что я когда-либо слышала раньше. Возможно, это было мое активное воображение, работающее на пределе возможностей. Я мечтала о прикосновении Айзека месяцами, грезила о нем часами, и теперь, когда он был здесь, я поняла, что мое воображение было скучным и жалким. Реальность была гораздо лучше.

Он накрыл мой рот своим, сначала неуверенно, но подстегиваемый моей реакцией и поразительным размахом ощущений, стал действовать все увереннее и увереннее. Айзек хотел меня и принимал то, что я предлагала. Его губы были мягкими и нежными, а его язык дразнил и ублажал одновременно, бережно касаясь моей разбитой губы. Бережно, но боже, абсолютно бесподобно.

Он переместил свои руки, запустив пальцы в мои волосы, удерживая мою голову, и я отстранилась, чувствуя, как он улыбается мне в губы.

—Мисс Райли, — повторил он, но эти слова были похожи на молитву, и я решила, что тогда, когда Айзек смотрел, как пряди моих волос проскальзывают сквозь его пальцы, он мог бы называть меня как угодно, если бы только продолжал прикасаться ко мне. — Ты искусила бы и ангела этими прекрасными волосами. Они так нравятся мне. Тебе идет.

Я откликнулась, притягивая его ближе, желая снова ощутить вкус его рта. Он подался вперед, увлекая меня за собой, прижавшись ртом и губами, мягкими и сладкими, слегка безрассудными и очень жадными, и мое дыхание участилось, расходясь по его лицу, и я приподнялась вместе с ним, прижимаясь к нему, когда он поднял нас на ноги и вжался в меня, и моя спина уперлась в книги на стеллажах, окружавшие нас.

Мое сознание было заполнено мыслями об очертаниях бедер Айзека, когда мы прижимались друг к другу, и о крепкой, направляющей силе его руки, когда он прижимал ладонь к моей пояснице. Я чувствовала себя декадентской грешницей (прим.: декаданс — это регресс, упадок, вероятно героиня имеет себя в виду «падшей женщиной»), которая берет и берет, не заботясь о последствиях.

Но накал страстей и тени, скрывавшие нас, не могли сохранить наши секреты навеки. Как только мы прижались друг к другу, в конце прохода раздался звук — низкое, изумленное проклятие, и мы отпрянули в разные стороны, чтобы увидеть мрачное лицо Ленни.

—Пора запираться, дружище.

Ленни не смотрел на меня. Он не сводил глаз с Айзека, наблюдая за ним так, словно если бы он произнес что-то еще, мир разлетелся бы вдребезги.

—Понял тебя. Дай мне минутку.

Один удар сердца, два. Затем легкий кивок головой, и Ленни развернулся и пошел прочь, не оглядываясь.

Айзек некоторое время смотрел вслед своему другу, а затем снова повернулся ко мне. Прежде чем он успел что-то сказать, я заговорила первой.

—Мне… мне очень жаль, — сказала я ему, надеясь, что он не подумает, что я жалею о том, что хотела его, о том, что мы сделали.

Он резко дернул головой, и я улыбнулась, желая избавиться от его озабоченного выражения лица.

—Нет-нет, Айзек… мне жаль, что нас прервали.

На его лице медленно расплылась легкая улыбка, после чего взгляд Айзека переместился на мой рот, и я решила, что он собирается поцеловать меня еще раз, но он нахмурился и свел вместе брови, проведя кончиком пальца по моей рассеченной губе.

—Я сделал хуже?

—Я не чувствовала ничего, кроме мурашек от твоих поцелуев.

—У тебя мурашки от моих поцелуев?

—Бесспорно.

Он наблюдал за мной пристально и сосредоточенно, и я подумала, расскажет ли он мне когда-нибудь обо всех мыслях, которые я видела на его лице, обо всех секретах, которые он так яростно оберегал.

—Эта история между мной и тобой может привести к большим неприятностям для нас обоих.

—Айзек, я не беспокоюсь об этом. Неприятности случаются, даже тогда, когда мы все предусматриваем. И тогда, когда мы этого не делаем.

Он покачал головой и ласково улыбнулся. Его янтарные глаза сверкали, словно он считал меня наивной, простодушной мечтательницей, которой не дано сдаваться. Айзек подарил мне последний поцелуй, который стал первым из тех, которые, как я молилась, в последствии станут тысячами и миллионами. После чего, прижался губами к моему лбу.

—Пойдем, я провожу тебя до общежития и прослежу, чтобы ты благополучно добралась до него.

И впервые за несколько часов, в тот момент рядом с Айзеком, я почувствовала себя в безопасности.

Образы Айзека и Райли рассеялись в моем сознании по мере того, как рассеялся туман медитации, в то время как я соображала, где нахожусь и что делаю. Затем осознание ударило меня с такой силой, что я поняла все, чего не понимала раньше. Я все еще чувствовала эти сильные руки на своей спине, эти полные губы на своих губах. Айзек казался таким знакомым. Был таким реальным.

Он ощущался точь-в-точь как…

— О Боже! — воскликнула я, вырывая Эффи из ее собственных мыслей, и заставляя ее вздрогнуть и шумно выругаться.

— Что случилось? Подруга, я была в таком хорошем месте…

— Прости, — сказала я ей, вскакивая с пола, чтобы найти свою куртку. — Я должна найти Нэша. Должна сказать ему.

— Что? — спросила Эффи, следуя за мной, пока я искала свои теннисные туфли, а после натягивала их.

Я уже подошла к своей двери и успела открыть ее, когда она остановила меня.

— Скажи мне. Что, по-твоему, ты выяснила?

— Я знаю, почему чувствую что-то между нами. Это прошлое, Эффи. Я уверена, что Нэш и я — мы знали друг друга в прошлой жизни.

Глава 9

Нэш

Роан прихрамывал, что, как я знал, это только усилилось с тех пор, как я впервые встретил его в Говарде, будучи салагой, пытавшимся сдать курс общей химии. Он выкроил время от своих преподавательских обязанностей, чтобы позаниматься со мной, и что-то изменилось. Он стал этаким «своим парнем» — слишком старым, чтобы остальные студенты обращали на него внимание, но для меня он был человеком без границ. Таким человеком, каким я сам хотел бы стать. Я поддерживал с ним связь даже после его ухода на пенсию, и он оставался моим наставником на протяжении многих лет. Именно Роан, по сути, подтолкнул меня к тому, чтобы пустить корни в Нью-Йорке.

«Возможности, — говорил он, — обитают среди масс».

Я прислушался к нему, и пока я ждал, что кто-нибудь поднимет шум по этому поводу, Роан продолжал заниматься своими птицами, проводя большую часть времени на вершине довоенного здания в центре города, которым он владел. Это было запущенное, обшарпанное место, которое он облюбовал, не желая ни компании, ни арендаторов — предпочитая тишину и одиночество после долгих лет работы в академических кругах. Поэтому я всегда знал, где его найти, когда моя жизнь превращалась в ад.

Голуби ворковали и пели, словно выступали на шоу в «Аполло», а Роан был Стивом Харви и смеялся над их шумом так, будто это был самый приятный звук, который он когда-либо слышал. Его рост был где-то около метра девяносто сантиметров. Он был жилистым стариком, который носил бороду цвета соли с перцем — немного длинную и неухоженную, но его одежда, которая напоминала мне какого-нибудь знаменитого в прошлом игрока, который все еще держал себя в форме, была безупречной: выглаженные джинсы с накрахмаленными складками, дизайнерский свитер, шерстяное пальто в мелкий горошек и стрижка «под пажа», низко нависающая над его насупленными бровями.

— Племянничек, — произнес Роан, негромко рассмеявшись, забавляясь тем, как он поддразнил меня.

Я не был его родственником, но ему все равно нравилось называть меня так, и когда он делал это, это слово всегда вызывало у него смех.

Роан помахал мне рукой, когда я появился на крыше и выглянул из двери на лестничную площадку.

— Иди сюда, мой мальчик.

Мы поприветствовали друг друга быстрым хлопком соприкоснувшихся ладоней, прежде чем он приобнял меня одной рукой.

— Как твои пернатые крысы?

— Следи за своим языком.

Он все еще улыбался, несмотря на мою подколку, и его светлые почти зеленые глаза заблестели, когда он начал возиться с одной из клеток. Два голубя запрыгнули на перила в центре и перелетели ближе к другой стороне.

— Что случилось? Ты что-то потерялся. Не видел тебя уже два месяца.

— Пытался усовершенствовать код. Дункан становится нетерпеливым.

Роан кивнул, и уголок его рта дернулся вверх, пока он продолжал поправлять поврежденный бок клетки для голубей.

— Судя по твоим словам, Дункан всегда нетерпелив.

— Он уже готов начать зарабатывать деньги.

На этот раз Роан покачал головой, закусив нижнюю губу, словно ему приходилось напрягаться, чтобы не сказать что-то грубое. Но такое состояние никогда не продолжалось долго.

— Ну давай, говори, — позволил я ему и рассмеялся, когда он пожал плечами.

— Это не мое дело…

— Раньше тебя это никогда не останавливало.

Тогда он открыто улыбнулся и снял перчатки, в которых был, чтобы сунуть руки в карманы пальто. Роан прислонился к низкому кирпичному карнизу, который разделял крышу на секции. Вокруг нас кирпич был покрыт граффити, рисунками участников преступных группировок или панков, которых он отпугнул несколько лет назад, когда купил это здание. Он так и не потрудился привести его в порядок, и теперь, если бы я пришел сюда, чтобы увидеть его, а краска исчезла бы, то это место уже не казалось бы местом Роана.

— Этот пижон Дункан, о котором ты упоминал несколько раз, как мне кажется, всегда сводит все к тому, чтобы заработать денег.

Это было правдой, но было связано скорее с характеристикой самого Дункана и того, что он всегда хотел обсудить, чем с тем, на что я жаловался своему старому наставнику.

— Ну, это вроде как его работа, я полагаю. В конце концов, деньги заставляют мир крутиться, приятель.

— Нет.

Роан утратил прежнее выражение лица, и вокруг его рта и глаз обозначились глубокие морщины.

— Так думают жадные и грустные люди. Деньги не правят миром, Нэш. По крайней мере, не тем миром, в котором стоит жить.

Воздух был прохладнее, чем накануне, и я поднял воротник, в то время как Роан достал еще одну пару перчаток — кожаных, не подходящих для работы с грязными птицами и тем беспорядком, который они создают.

— Думаю, ты прав.

Я ненавидел звук собственного голоса — то, как недостаток сна превратил его в щебень, и то, что сны и Уиллоу отвлекали меня так, что я не мог ни сосредоточиться на чем-либо, ни расслабиться.

Мой разум бурлил и неистовствовал. В нем было столько хаоса, столько всего вертелось в сознании, что трудно было утихомирить его настолько, чтобы отдохнуть. И даже когда я все-таки успокаивался, мое внимание разрывалось между девушкой, которая казалась такой знакомой и с которой было очень комфортно, и отголосками образов людей, которых я совершенно точно не знал. Там было что-то связанное с библиотекой. И запахом сандалового дерева… с примесью хлорки.

То, что я чувствовал, должно быть, было отражено на моем лице. Потому что Роан перестал возиться со своими перчатками и повернул голову, оценивая меня, как будто размышлял, не болен ли я.

— Парень, что с тобой? Ты выглядишь уставшим как собака.

— Так и есть.

Это признание вырвалось с тяжелым вздохом, и я прикрыл глаза, разминая шею и плечи. Когда я снова посмотрела на Роана, он улыбался. Это никогда не было хорошим знаком.

— Что?

— Дело в женщине.

Он кивнул своей мысли и глупая, самодовольная улыбка заиграла на его лице.

— Разве я не прав? Парень, стоит только взглянуть на тебя, и все становится ясно.

— Ты ошибаешься, приятель. У меня нет времени на женщин.

Но несмотря на то, что я отрицал это, Роан стал смеяться и его смех становился все громче — настолько громким, что голуби прекратили свое воркование.

— О чем ты, черт тебя дери, толкуешь? У всех есть время для женщин, а если нет, то, черт возьми, стоит найти его.

Я тряхнул головой, не обращая внимания на то, что он смеется надо мной как последний дурак. У Роана никогда не было жены, насколько я знаю, но секретарши в научном департаменте любили с ним пофлиртовать. Вот только это же Роан…

Всю свою взрослую жизнь он был профессором колледжа и ученым. Он не имел ни малейшего представления о том, каково это — создавать что-то, что может выйти на мировой уровень.

— Если ты вдруг забыл, я пытаюсь построить компанию… и получить финансирование, чтобы покинуть Бруклин и двигаться дальше.

— Ну конечно, мистер Джефферсон, — в его тоне все еще слышался смех. Это был первый раз, когда я видел, чтобы он выглядел таким довольным из-за моих переживаний. — Как скажете, но только помните, что деньги не согреют вас ночью и не обеспечат вам семью.

— У меня есть семья.

— Сестра, которую ты видишь от силы раз или два в год?

— Еще ты, старик.

— Ха!

Он откинулся назад, положив руку на живот, как будто идея о том, что он — моя семья, была смехотворной.

— Тогда у тебя большие проблемы. Я плохой член семьи, Нэш. Ты знаешь это.

Что ж, те родственники, которые у меня имелись, были ненамного лучше: отец, который напивался и разрушал наши жизни, тети и дяди, которые заботились о нас, потому что получали за это чек от государства. Вообще, я видел не так уж много семей, но то, что видел, не произвело на меня особого впечатления.

— Уж точно не хуже, чем те, что у меня есть.

Вздохнув, Роан прекратил насмехаться. Он не спрашивал подробностей о том, что произошло между моими родителями, но я все равно рассказал ему. Возможно, я поведал ему о своей жизни больше, чем кому-либо другому.

Он наклонился вперед, уперев руки в колени, и я готов был поклясться, что могу догадаться что он скажет, когда откроет рот. Роан был мудрым. Он прожил жизнь, которую мне, возможно, никогда не постичь, и каждая ее секунда отражалась на его лице и в напряженном взгляде, который заставлял его глаза блестеть.

— Ты не можешь продолжать жить прошлым, сынок. Ты должен забыть о нем.

— Легко сказать, старик.

— Да нет, все просто.

Он выпрямился, не улыбаясь, а лишь окинув меня холодным взглядом, который сказал мне, что он не будет спорить со мной.

— Если ты хочешь жизни, настоящей хорошей жизни, ты должен ее заслужить.

— Что, черт возьми, я, по-твоему, пытаюсь сделать?

— Захватить мир с помощью денег — это не то, что я имею в виду. Деньги — это ад, который то появляется, то исчезает. Ты зарабатываешь их, теряешь их, но в конце концов, когда станешь старым и раздражительным, не деньги или вещи, которые они покупают, сделают тебя счастливым. Только люди, которые будут рядом с тобой, потому что они — твои, а ты — их. Это настоящее, Нэш. И это самое настоящее, что ты когда-либо услышишь от меня.

Он сделал паузу, слегка пошевелив челюстью, наблюдая за мной, и именно взгляд Роана — то, что ему не нужно было произносить, заставил меня замолчать. Именно его выражение лица и то, о чем оно мне говорило, заставило меня притихнуть.

— Твоя женщина, как ее зовут?

— Я же сказал тебе, что не…

Отрицать было бессмысленно. Она могла быть не моей и могла быть той, кого я не хочу, в чем я убеждал себя, но Роан хорошо умел читать меня. Хоть я и не признавал этого, она проникла в каждую грань моей жизни. Поэтому я не стал лгать ему.

— Уиллоу. Сумасшедшая белая цыпочка с волосами, которые тянутся до задницы, от которой невозможно оторваться.

Я вздохнул, понимая, что не могу притворяться, что это все, что привлекает меня в Уиллоу.

— А еще она забавная и чертовски странная, и я не могу выбросить ее из головы.

Роан кивнул, проводя пальцами по своей бороде, словно ему нужна была минута, чтобы решить, какой совет мне дать. Наконец, когда он снова кивнул, приняв какое-то решение, которое, казалось, удовлетворило его, улыбка вернулась на его лицо.

— Хорошо. Ты пойдешь к ней и скажешь ей все, что считаешь разумным. Ты скажешь ей, что сделаешь все, что она захочет, чтобы удержать ее. Ты скажешь ей, что без нее тебе ничего не светит.

— Кажется я не говорил, что потерял голову.

Снова раздался громкий смех, и меня взбесило, что именно я и моя жалкая жизнь казались ему такими смешными.

— Черт, Нэш, ты такой… может, и не плохой, но становишься таким.

Роан выпрямился, хлопнув меня по плечу.

— В жизни есть вещи похуже, чем потерять голову из-за женщины.

— Например? — спросил я, потому что не мог представить себе ничего хуже.

Глаза Роана сверкнули и загорелись чем-то, что осветило его темную кожу.

— Остаться одному.

Глава 10

Нэш

Когда я наконец вернулся в наше здание, в вестибюле было темно, и тревожная тишина заставила меня насторожиться. Возле лифта стояли всего два человека, и я мог бы вообще не обратить ни на кого внимания, если бы одной из них не оказалась Уиллоу. Она стояла ко мне спиной, поэтому не видела меня, а я замер, наблюдая, как она накручивает на палец прядь своих непослушных волос. Затем раздался ее смех, приятный и высокий, и я заметил, что она смеется над словами парня, стоящего рядом с ней. В этот момент тревога, которой я был охвачен, усилилась, и я разозлился.

На ней был объемный свитер и колготки, сапоги выше колена и пушистый шарф, который придавал ей такой вид, словно она готовилась к поездке на сенокос в деревню, а не к пятничному вечеру, сидя перед телевизором или, чем там занимаются сумасбродные девчонки наподобие Уиллоу, когда не читают ауры и не нарушают спокойствие незнакомых им людей.

— Итак, — произнес парень, прислонившись к стене рядом с лифтом. — Как думаешь, у тебя получится? В следующие выходные?

— Да. Конечно.

Она говорила с большим воодушевлением и радостью.

Забавная штука ревность: она жжет гораздо сильнее, когда ты сам ее испытываешь, что было совершенно бессмысленным. Я хотел, чтобы она убралась с глаз моих. Хотел, чтобы Уиллоу перестала мешать мне сосредоточиться и держалась подальше от меня. Судя по всему, она как раз работала над этим. Так почему же, черт возьми, меня так беспокоило то, что какой-то парень — слишком смазливый, чтобы быть кем-то большим, чем обыкновенным придурком, стоял слишком близко к Уиллоу и говорил тоном, который он точно не использовал бы, если бы общался со своими друзьями? В его вопросе было слишком много слащавости, и это заставило меня захотеть вступить с ним в потасовку, чтобы он держался от нее подальше.

— Хорошо, лучик. Тогда до встречи в следующие выходные.

Мудак кивнул мне, уходя, но я не потрудился сделать ответный жест. Я был слишком сосредоточен на игнорировании Уиллоу, пока она смотрела, как я тянусь через нее, чтобы нажать кнопку «вверх».

— Нэш? — произнесла она, стоя рядом со мной, пока мы ждали лифт в вестибюле.

— В чем дело?

Я чувствовал на себе ее взгляд — этот спокойный, оценивающий взгляд, как солнце на моем лице, но я перевел дыхание и не смотрел на нее, подавляя желание спросить ее, кто, черт возьми, этот парень и почему она с ним разговаривала. Я ненавидел чувствовать себя таким неуправляемым и неспособным справиться с собой, даже несмотря на то, что молчал. Но, черт возьми, меня беспокоило, что Уиллоу привлекала внимание кого-то еще — и еще больше меня беспокоило то, что это действовало мне на нервы.

— Ни в чем, — ответила она, глядя на дисплей, где цифры над лифтом становились все меньше и меньше. — Полагаю, что ты все еще отрицаешь очевидное.

Я шумно выдохнул, сожалея о том, что не воспользовался лестницей, как только заметил Уиллоу в холле. Но это был долгий вечер после посещения Роана, и недостаток сна и стресс от всего, что меня окружало, довели меня до изнеможения. Мое тело ощущалось подобно тяжелым гирям, приковавшим мои ноги к кафельному полу, пока я стоял там.

— Уиллоу, я не в том состоянии.

— О, ты мог и не говорить.

Она повернула голову, и я взглянул на нее, сдерживая желание покачать головой, пока она проводила взглядом по моему телу.

— Твоя аура снова не работает.

Она подождала немного, и я мог бы рассчитать время до ее следующей реплики с точностью до секунды.

— Хочешь, чтобы я…

— Нет, не хочу.

Я уставился на нее, нахмурившись, поскольку она выглядела слегка обиженной, но я был чертовски уставшим, чтобы беспокоиться о том, что ей не понравился мой ответ.

— Я устал. И просто хочу спать.

Раздался сигнал открывающегося лифта, я пригласил Уиллоу войти, будучи уставшим, но не полным засранцем, и она проскользнула внутрь, на ходу нажимая на кнопки обоих наших этажей. Подъем был медленным, но так было всегда. Микки не вкладывал достаточно денег в обслуживание здания, и лифт не был исключением. Он постоянно застревал или останавливался посреди разных этажей, а если его давно не обслуживали, то перемещение между этажами занимало целых три минуты. По тому, как медленно мы передвигались, я утвердился в мысли, что древний лифт давно пора обновить.

— Я хотела поговорить с тобой.

Ее голос был слегка приглушенным. Я хотел спросить ее о причине этого, как-то подбодрить, но не мог решиться.

— Я думал, ты уже сделала это той ночью.

Она придвинулась ко мне, откинув волосы на плечо, и я почувствовал запах ее шампуня. Он напомнил мне жимолость и цветы душистого горошка — то, чего я не встречал со времен моего детства на юге.

— Ты же знаешь, что это произошло незапланированно.

Она опустила взгляд на кончик своей распущенной косы и провела пальцами по ней, распутывая.

— Мне… жаль, что я была бесцеремонной в тот вечер.

Она посмотрела на меня, задержав взгляд на минуту дольше, чем я ожидал.

— Я была, не так ли? Назойливой, я имею в виду.

Что-то в моем сознании твердило мне, что я должен дать ей что-то, что избавит ее от беспокойства, но я был слишком упрям и, хотя Роан уверял, что я буду сожалеть о том, что остался один со своими деньгами и успехом, я не был готов отказаться от своей американской мечты. Я должен был вести себя спокойно, дав ей понять, что она не интересует меня. Но, черт возьми, это было непросто.

— Нормальной ты была. Просто было очень поздно.

— Нэш…

Я различил кое-что в тоне ее голоса. Он стал мягким и сладким, и рука Уиллоу коснулась тыльной стороны моей руки. А она подошла ближе, чем следовало, но все же недостаточно близко, чем я хотел, черт возьми. Я закрыл глаза, слегка поморщившись, когда она схватила меня за руку.

— Кажется, я выяснила, что…

Но Уиллоу не успела закончить фразу. Дверь открылась, и я шагнул вперед, а она шла за мной по пятам, несомненно, намереваясь продолжить разговор с того места, где прервалась. Вот только, у моей двери, прислонившись к ней, стояла самая красивая девушка в мире. Она стала еще стройнее, чем когда я видел ее в последний раз, и когда она заметила меня, ее улыбка засияла как лампочка, а я на секунду забыл об Уиллоу.

— Привет, — сказала она, скользнув взглядом по нам с Уиллоу, с неугасающей улыбкой.

Моя чокнутая соседка сбросила мою руку, словно мои пальцы ужалили ее, и я почувствовал, как напряжение спало, когда она отошла от меня. Я мог бы все объяснить ей. Это было бы достойным поступком, но мое ревнивое эго было все еще уязвлено тем, что с Уиллоу болтал тот кокетливый пуэрториканец в холле.

Поэтому я разыграл из себя мудака и воспользовался ситуацией.

— Привет! — ответил я своим самым теплым и восхищенным голосом и наклонился, чтобы поцеловать гостью в щеку, пока отпирал свою дверь.

— Увидимся позже, — бросил я через плечо Уиллоу, сопротивляясь искушению поймать ее отражение в зеркале в коридоре рядом с моей дверью.

— Заходи внутрь, милая…

Я прервался и провел девушку внутрь, не оглядываясь, будучи слишком большим трусом, чтобы увидеть выражение обиды на лице Уиллоу.

Глава 11

Нэш

— Я и раньше была свидетелем твоих дерьмовых поступков, но должна сказать, что этот был самым дерьмовым.

Натали следовала за мной по гостиной, а ее голос все повышался. Я бросил ключи и бумажник на кофейный столик.

— Ай, сестренка, все произошло как нельзя кстати. Лучше пусть она думает, что я занят.

— Черт, Нэш, это как я понимаю, снова твоя чушь про «я слишком занят чем-то более важным»? Потому что, если это так, то я могу с уверенностью сказать тебе, младший братик, что все это полная чушь. Ты не настолько крупная шишка, каковой себя возомнил.

— Нат…

— Я пришла сюда, чтобы повидать тебя, потому что ты игнорировал мои звонки и сообщения в течение нескольких недель, и вот я обнаруживаю, как ты отшиваешь какую-то хорошенькую молодую девушку, которая явно увлечена тобой.

Я попытался скрыть быстрый взгляд на сестру, надеясь, что она не заметит в моих глазах глупую надежду, и понимая, что выгляжу при этом ужасно жалким.

— О.… так я права? Ты хочешь, чтобы она была увлечена тобой?

Я опустился в кресло, откинувшись назад и закрыв лицо руками. Натали сидела рядом со мной на подлокотнике дивана и ждала. Я ненавидел, когда она поступала так — словно была чертовски уверена, что я вывалю на нее все свои проблемы и буду ждать, пока она все разрулит. Мне не хотелось выслушивать ее нотации в свой адрес. Хватило встречи с Роаном. Поэтому я попытался перевести ее внимание.

— Что это за фигня насчет «младшего братика»? С какого это хрена я младший брат? Я появился первым.

— Ну да, ну да, на целых четыре минуты раньше меня. Не считается.

Натали покачала головой, игнорируя мои претензии, и посмотрела на меня так, словно я провинился.

— Ты собираешься рассказать мне, что с тобой происходит?

— Ты здесь не только ради меня. Я уверен в этом.

Я никогда не выигрывал, когда мы играли в гляделки, но сейчас я очень старался выдержать взгляд своей двойняшки, пока она, все же, не закатила глаза.

— Мне нужно встретиться с новым дизайнером.

— Хм…

— Но я хотела проведать и тебя тоже.

Она шлепнула меня по руке, когда я покачал головой.

— Хватит переводить разговор на другую тему. Ты расскажешь мне, что у тебя с той девушкой?

— Нет.

Она прекрасно знала, что я ей отвечу. Все не так уж сильно изменилось с тех пор, когда я видел ее в последний раз. Моя двойняшка готовилась к новой работе в комедийном сериале на крупном телеканале, занимаясь дизайном декораций. Судя по лейблам, которые она носила, и украшениям, которые были на ней, у меня сложилось впечатление, что дела идут неплохо.

— Новая сумочка? — спросил я, кивнув на сумку Prada в ее руке.

Она снова шлепнула меня по руке и опустилась на диван, когда я рассмеялся.

— Выкладывай.

И я сдался. Выложил ей все. Об Уиллоу, моей ауре и о снах, которые были невероятно реалистичными. Я рассказал сестре все, как делал это всегда. Мы делились друг с другом худшими эпизодами своих жизней и ни разу не посмотрели друг на друга свысока. Чудо-близнецы и все такое и это было не просто фантазией DC51. Нат была моей сестрой со всеми вытекающими. Мои переживания были ее переживаниями, и в данный момент все они были связаны с Уиллоу.

— Она тебе нравится.

Я замотал головой, и Нат рассмеялась, напомнив мне самодовольного засранца Роана.

— Это так. Она тебе очень нравится.

— Неважно, — сказал я, проходя в спальню, чтобы взять подушку и одеяло, пока моя сестра сидела на кофейном столике.

— У меня нет времени ни на кого.

Я снял рубашку и плюхнулся на диван, наблюдая за Нат, пока она оценивающе смотрела на меня.

— Что?

— Мы можем отложить это на завтра, а пока что мне нужно сказать тебе кое-что.

У нее было такое обеспокоенное выражение лица, которое всегда предвещало дурные известия. У Нат было такое же выражение, когда она сообщила мне, что наш отец связался с ней, когда освободился из тюрьмы, и когда она забеременела и не намеревалась оставлять ребенка. За этим взглядом всегда следовали плохие новости.

— Проклятье, Нат… в чем дело, черт возьми?

Она поерзала на столе, постукивая указательными пальцами друг о друга — была у нее такая раздражающая привычка.

— Просто выслушай меня, хорошо?

Я уселся, спустив ноги на пол и держа подушку на коленях.

— Ты снова беременна?

— Что? О Боже, Нэш, ты серьезно?

Она показала мне средний палец, нахмурившись при этом.

— Твой племянник — единственный ребенок, который у меня когда-либо будет. Ты прекрасно это знаешь, а он, между прочим, счастлив, живя со своими родителями в Новом Орлеане, понял? Отдай мне должное за то, что я извлекаю уроки из своих прошлых ошибок.

— Ладно, виноват.

Я отбросил подушку в сторону и выжидательно посмотрел на нее. Когда она лишь посмотрела на меня в ответ, я сложил на груди руки и прочистил горло:

— Просто скажи уже и…

— Я провожу время с.… папой. Уже около года.

Что-то заскребло в груди, стало больно, и я почувствовал жжение. Попытавшись упокоиться, сделал глубокий вдох. Натали наблюдала за мной, не сводя настороженных, обеспокоенных глаз.

Она общалась с человеком, ответственным за смерть нашей матери. С ублюдком, который отнял у нас все.

— Что это черт возьми значит?

Мы сидели несколько секунд, смотря друг на друга, выжидая, пока угроза ссоры клубилась вокруг нас как туман, подавляя каждую здравую мысль и всякую радость, которые могли бы вынудить меня признать то, что я сильно скучал по ней. Это был переломный момент, и я не мог просто спокойно принять сообщенную мне информацию.

— Прежде чем ты начнешь заводиться и кричать на меня, я хочу сказать, что он прошел курс лечения, будучи в заключении. Он не употребляет уже тринадцать лет, Нэш, и получил аттестат зрелости, пока находился в тюрьме, а сейчас трудится над получением степени бакалавра в общественном колледже в Сан-Франциско.

Нат перестала постукивать пальцами и, вместо этого, слегка дергала коленом, суетясь, сама не осознавая, что делает это, нервно наблюдая за мной, пока я позволял ее словам проникнуть в свое сознание.

Наконец, когда она перестала дергать коленом, я откинулся назад, положив руку на затылок, потому что это казалось единственным способом заземлиться.

— И? — выплюнул я.

— Что и?

Я склонил голову, уставившись на сестру, пока она не поднялась, сняла туфли и поставила их рядом с сумочкой у барной стойки.

— Ты собираешься поливать его дерьмом за то, что он пытается стать лучше, или меня за то, что я хочу поддерживать с ним отношения?

— Да, черт побери.

— Господи, Нэш, он был болен. Зависимость — это болезнь, как рак или диабет.

— Когда ты заболеваешь раком, в опасности только твоя жизнь.

— Нэш…

— Он убил ее, Нат.

— Да. И он раскаивается в этом. Правда. Но ничто из того, что он может сделать сейчас, не вернет ее. Мы должны смириться с этим.

Я покачал головой, готовый орать и вопить, пока она не образумится, но я знал, что это не поможет. Натали была твердолобой. Если она цеплялась за что-то или за кого-то, то застревала намертво. Даже, как я догадывался, если этим кем-то был человек, лишивший нас обоих матери.

— Нельзя просто взять и забыть…

— Нельзя, но, дорогой, ты должен научиться прощать.

Голос Нат был твердым, но она не кричала. Это был спокойный тон, который она довела до совершенства, когда мы были еще детьми, а вспыльчивость и нервозность стали исключительно моей прерогативой. Это была ее манера воспитывать меня, и ее строгий, уверенный тон не раз останавливал меня на полпути к бездне. Но сейчас это был не я, поддавшийся влиянию сверстников, которые подбивали меня красть пиво из холодильника в магазине. Дело было в мужчине, которого я ненавидел, и который пытался вернуться в жизнь моей сестры.

Вот и сейчас, Нат использовала этот тон, и одно лишь его звучание заставило меня подавить свой гнев. Она наклонилась вперед и взяла меня за руку.

— Ты слишком сильно зациклился на том, что случилось с нами. И позволяешь этому управлять своей жизнью.

— Это не так.

Я отдернул руку и прислонился к дивану, сложив руки на груди.

— Неужели? А как насчет отвержения женщин, нежелания полагаться на кого бы то ни было и уверенности в том, что твоя жизнь будет идеальной, только если у тебя будет достаточно денег? Все это возникло в результате утраты в детстве. И от предательства единственного человека, который не имел права подводить тебя.

— Да что ты?

— Да, и по той причине, что ты позволяешь это, груз прошлого будет продолжать мешать тебе всю твою жизнь. Случилось так, мой младший братик, что человек, который убил нашу мать, также погубил человека, которым ты был тогда. Если ты будешь продолжать цепляться за это, Нэш, то хладное тело того погубленного ребенка, которым ты когда-то являлся, навсегда останется в твоей душе.

Она знала, что подловила меня. А я убеждал себя, что слишком устал, чтобы спорить. Я пытался расставить все доводы и логические обоснования в своей голове так, чтобы они имели смысл, так, чтобы мои аргументы были обоснованными. Но Нат всегда видела вещи иначе, чем я. Она умела разглядеть перспективу, и у нее всегда оставалась надежда, даже в самые мрачные моменты нашей жизни.

— Как скажешь.

Я привстал, потягиваясь, пока она нервно вышагивала передо мной.

— Мы поговорим об этом завтра.

Я кивнул в сторону спальни. Она останавливалась у меня уже много раз и знала порядок вещей.

— Ты займешь кровать.

Я улегся на диван, взбивая подушку и зевая.

— А пока, дай мне поспать.

***

Новый Орлеан

После того как я не вернулась домой, а старый «шевроле» мистера Симоно уж в третий раз проехал мимо нашей подъездной дорожки, мама и дядя Арон пришли посмотреть, где я. Вероятнее всего, я могла быть именно в домике на дереве. Мы видели свет фар из нашего укрытия, но был ли это его отец, чтобы выяснить, куда подевался Дэмпси, или Андрес наговорил какую-нибудь ложь обо мне, заставив привезти его сюда, чтобы все выяснить, не были уверены, а потому не высовывались.

Мама сразу же выказала свое раздражение:

—Почему ты прячешься там, девочка? Ты что-то сделала этому отвратительному человеку?

—Нет, мама. Не я. Я ничего не делала.

—Вечно ты болтаешь лишнее и хамишь людям…

Она замолчала, и когда я спустилась вниз, мама заметила, что я прижимаю к груди чересчур просторную рубашку, которую дал мне Дэмпси. Она не стала ворчать по поводу того, что я просрочила доставку, и ничего не сказала, когда Дэмпси спустился следом за мной, а затем взял меня за руку и встал впереди, как бы заслоняя от родственников. Мама и Арон посмотрели на меня, державшую верхнюю пуговицу рубашки Дэмпси на груди, словно этот пустячок был единственным, что оставляло мое тело прикрытым, а затем обменялись взглядами, в которых сквозили беспокойство и страх.

—Мисс Лануа, это все я, честное слово. Я тот, кого он ищет.

Дэмпси умел разговаривать со взрослыми. Он умел делать свой голос спокойным и глубоким, глубже, чем он должен быть у семнадцатилетнего парня, но это помогало ему успокаивать людей.

—Я опять забыл убрать за собой, когда рыбачил сегодня днем. Оставил наживку и снасти на причале. Наверное, он хочет содрать с меня шкуру за это.

Прошло несколько мгновений, но никто так ничего и не сказал. Мама не была дурой, она понимала, когда кто-то пытался обмануть ее, но, возможно, она считала, что я не стою того, чтобы выяснять, что могло скрываться за этим враньем. Чем дольше мы стояли так, в то время как я смотрела на землю, а Дэмпси смотрел на маму, как нашкодивший щенок, тем быстрее из нее выходил гнев и наступало смирение. Наконец, она совсем успокоилась и посмотрела на Дэмпси таким мягким взглядом, каким никогда не смотрела на меня. Для Дэмпси, все прошло гораздо проще.

—Ну хорошо.

Покачав головой, она сказала ему, что он должен соблюдать осторожность и добавила:

—Занимайся своими делами, Дэмпси Симоно, и не подпускай своего отца, вооруженного ремнем, близко к нашей территории.

—Никак нет, мэм. Этого не будет.

Это удовлетворило ее настолько, что она, казалось, забыла, насколько поздно уже было, или что это был первый раз, когда она не уложила Дэмпси на диван Басти или хотя бы на пол в комнате Сильва. Дядя Арон, однако, не так легко поверил Дэмпси на слово.

Как только мама прошла обратно в дом через входную дверь, дядя Арон достал сигарету из переднего кармана. Глаза его были внимательны, а взгляд перемещался между мной и Дэмпси, пока мы, в ответ наблюдали за ним. Он сделал длинную, медленную затяжку, и дым заклубился вокруг его головы ленивыми круглыми кольцами.

—Вы вдвоем, ей-богу, доконаете нас всех.

Еще одна затяжка, и дядя Арон кивнул нам, чтобы мы следовали за ним, и повел к линии забора и разбитой тропинке, которая вела в обратную сторону от владений Басти и южного берега реки.

—Скажите мне прямо, — произнес он, прислонившись к столбику ограды и стряхивая пепел, который горел оранжево-красным, а затем исчезал, падая на черную землю. — Из-за чего весь сыр-бор?

Я поведала ему об Андресе, его загребущих, пьяных руках, и о том, как он порвал мою рубашку, а я после бежала как сумасшедшая, хорошенько врезав этому жирному белому в глаз. Рассказ занял всего несколько минут, после чего Дэмпси сообщил о том, что обнаружил меня в домике на дереве, выглядевшую еще более несчастной, чем котенок, вцепившийся когтями в нос тонущей лодки.

Арон был спокойным и размеренным во всем, что делал. На его висках была небольшая седина, а усы всегда были аккуратно подстрижены. Он тщательно следил за своим внешним видом, надевая отутюженные костюмы и фетровую шляпу в независимости от того, какую работу ему предстояло выполнить за день. Сегодня на нем были темные брюки и рубашка с открытым воротником. На голове была неизменная шляпа, а на подтяжках — золотые клипсы и застежки. Это был вечер свидания, и, судя по его ухмылке и расстегнутой пуговице рубашки, встреча прошла более чем хорошо.

—Что ж…

Еще одна затяжка, и дядя бросил сигарету на землю, затушив маленькое пламя каблуком.

—Мне кажется, будет лучше, если вы побудете вдвоем в эту прекрасную ночь.

—Я могу переночевать в домике на дереве.

Дэмпси пожал плечами, как будто все и так было очевидно. Большинство ночей, когда мы гостили на ферме, он спал в домике на дереве, просто чтобы не попадаться на глаза своей семье.

—Там наверху есть одеяло, я буду в порядке.

—Не получится, — ответил Арон, снимая шляпу, чтобы пригладить кончики волос, которые наверняка растрепались во время его развлечений.

—Твой папаша достаточно придурковат, чтобы подняться по лестнице и вытащить тебя оттуда за уши.

Он задумался на секунду, водружая шляпу обратно на голову.

—А Джо Андрес может протрезветь настолько, что вспомнит, кто наградил его фингалом, который он наверняка уже носит.

Он взглянул на меня, и на его лице появилась робкая улыбка.

Дэмпси снова схватил мою руку, крепко сжав ее, как будто хотел, чтобы я не волновалась из-за предположений Арона, которые тот изложил нам.

—Я думаю, вам обоим лучше пока убраться отсюда.

Он оглянулся в сторону коттеджа, затем снова посмотрел на нас, понизив голос, как будто был уверен, что кто-то может подслушивать.

—Могу ли я доверить вам двоим отправиться к рыбацкой хижине и заночевать там?

Мы оба кивнули, не удосужившись посмотреть друг на друга.

—И можете ли вы пообещать мне, Дэмпси Симоно, под честное слово, что не будете думать о вещах, о которых вам не следует думать, когда моя племянница находится с вами в одной комнате?

Дэмпси широко распахнул глаза, слегка покраснев, прежде чем быстро кивнул.

—Хорошо. Береги ее и не позволяй себе ничего лишнего. Я приду проведать вас утром, но следите за тем, что делаете, потому что я не скажу вам, в какое время зайду.

—Конечно. Мы… все будет хорошо, — пообещал Дэмпси.

Затем он отодвинул густой кустарник, скрывавший небольшой проход к тропе, и предложил мне идти первой. К счастью, светила луна, и, хотя идти пришлось довольно медленно, мы могли хорошо видеть тропу, по которой следовали.

Мы шли в тишине несколько долгих минут, пока Дэмпси, не выдержавший молчания, не начал насвистывать «Black Water Blues», вероятно, потому что знал, как сильно я люблю Бесси Смит (прим.: американская певица, одна из наиболее известных и влиятельных исполнительниц блюза 1920-1930-х годов, получившая прозвище «Императрица блюза»). Я как раз начала припев, напевая о том, что мне некуда идти, когда Дэмпси остановил меня, закрыв мне рот рукой и прижавшись сзади. Он наклонился, и аромат его дыхания, с нотками мяты, коснулся моей щеки.

—Там, — прошептал он, кивнув вправо, за пределы тропы.

К тому времени мы уже миновали участок моей Мими и пересекли границу земли Симоно, которая тянулась вдоль реки. Мое сердце колотилось, как у испуганного кролика, и когда Дэмпси попытался отойти, я схватила его за руку и притянула к себе покрепче, чтобы не броситься бежать и не дрожать от ужаса.

В это время года, пока еще не начался сезон ураганов, уровень воды в реке был низким. Позже начнутся проливные дожди и штормы. Один из них уже бушевал в заливе, надвигаясь со стороны Алабамы. Об этом говорили по радио, и моя Басти неделю подряд только и делала, что твердила об этом и очень переживала. Но лодка, проходящая сейчас по берегу реки, без проблем рассекала темную воду.

Слышались голоса и журчание воды, когда весла погружались и вновь выныривали на поверхность. Я не смогла разобрать, кто это был, даже когда мы подошли ближе к реке, спрятавшись под тяжелыми ветвями кипариса, который высился в конце тропы, но там определенно было больше одного голоса, тихо отдававшегося эхом над водой.

—Судя по всему — это браконьеры, ищущие аллигаторов, — прошептал Дэмпси мне на ухо.

—Разве уже сезон?

Я спросила это для того, чтобы Дэмпси наклонился поближе, а не для того, чтобы быть услышанной. Мне очень нравилось, как он пах и каким теплым было его тело, прижатое ко мне.

—Нет. Не думаю. Если бы это было так, эти парни охотились бы в дневное время.

Маленькая лодка поплыла дальше по реке, а Дэмпси взял меня за руку и потянул в сторону от тропы, к маленькой хижине в пятнадцати метрах от воды.

Он кивнул на разбитые кирпичи, из которых Арон соорудил дорожку и помог мне пройти по ней, остановившись, чтобы подать руку и подхватив за талию, чтобы убедиться, что я пройду, не поскользнувшись.

Маленькая входная дверь была сколочена из трех толстых сосновых досок и трех досок поменьше, прибитых поперек, и когда Дэмпси схватился за узел веревки, продетый в небольшое отверстие в дереве, служащее ручкой, маленькие петли, заржавевшие от непогоды и влаги в воздухе, издали то, что показалось сотрясающим землю скрипом, но, вероятно, в действительности, было не таким уж громким.

—Этот Арон умен.

—Не так уж и умен.

Я кивком поблагодарила Дэмпси, когда он открыл передо мной дверь, но не стала сразу заходить внутрь. Мы оба наклонились внутрь, рассматривая маленькое перевернутое ведро в углу, которое, как я полагала, служило сиденьем, и две рыболовные удочки, прислоненные к углу крошечной хижины.

—Он приходит сюда, когда выпьет слишком много виски, и Мими не пускает его в дом. Пьяный дурак забрасывает леску в окно в два часа ночи, думая, что застанет сомов врасплох, пока они еще полусонные.

—И как, это работает?

В голосе Дэмпси прозвучал легкий смешок, как будто он и так уже знал ответ на свой вопрос.

—Приходит домой с дюжиной, а то и больше, когда хорошенько напьется.

—Тогда я не буду осуждать его за то, что он выпивает, если это означает, что твоя Мими в таком случае жарит для нас сомов.

Дэмпси улыбнулся, глядя на то, как я качаю головой, а затем последовал за мной прочь от хижины, чтобы сесть на берегу.

—Сегодня ночью небо пурпурное.

Это было то, что Басти больше всего нравилось весной. Небо в Манчаке всегда было яснее всего ночью, а весной погода была особенно прекрасной, словно Бог усмирял море и успокаивал ветер, чтобы мы могли отчетливо видеть самое прекрасное из его царств.

—Что твоя Басти говорила по этому поводу? Я забыл.

—Пурпурные небеса случаются, когда Бог выступает в суде. Он приближается к нам, а пурпур, который мы наблюдаем — это подол Его королевской мантии.

Дэмпси покачал головой, улыбаясь про себя, пока мы оба смотрели в темное небо. Оно было не только фиолетовым, но и синим с серыми вихрями, проплывающими во тьме вокруг нас. Стоило мне отвести взгляд от Дэмпси, и я могла различить его силуэт только краем глаза. В этом фиолетовом свете он казался темным, как уголь.

—Если Бог приходит к нам с визитом, ему может не понравиться то, что творится здесь.

Дэмпси был прав. То, как развивались события, какими беспокойными и злыми становились люди, и как наши собственные жизни становились такими же беспокойными, не порадовало бы ни одного Бога, смотрящего на это сверху.

—Быть может, Он видит только хорошее среди нас.

Дэмпси замолчал, скользнув своей рукой по моей, проведя ладонью по верхней части моих пальцев.

—Значит, Он видит только тебя, Сью.

А потом Дэмпси, поклявшийся в своей любви ко мне, наклонился ближе, притянул мое лицо к своему и показал мне на короткое мгновение, что я не единственное хорошее что есть в этом маленьком уголке нашего мира.

Глава 12

Нэш

Когда я был маленьким, мой отец носил бейсболку «Буллз52». Она была красно-черной, и большую часть правой стороны занимал номер Джордана — двадцать три. Он выиграл ее в лотерею на работе. Пять баксов за пакет с сувенирами «Буллз» и возможность приобретения двух билетов на матч «Буллз» — «Селтикс53» в том сезоне. В тот день отец потратил те двадцать баксов на свое усмотрение: пять на билет для себя и пятнадцать на ящик «Бада», который он выпил еще до конца обеденного перерыва.

Я запомнил это только лишь потому, что его уволили за распитие «Бада» на работе, и моя мать выбросила кепку из окна второго этажа, когда он вернулся домой в тот вечер. Я нашел ее на следующее утро по дороге на автобусную остановку, переступив через отца, который вырубился на крыльце и пролежал там всю ночь.

В то утро я посмотрел на него сверху вниз — на его бледное и осунувшееся лицо, потрескавшиеся и побелевшие губы, и впервые за свои недолгие девять лет понял, что мой отец — неудачник. Он не был тем весельчаком, каким притворялся, когда они с мамой напивались во время просмотра игры «Фэлконс54» и смеялись и дразнили друг друга, когда «птички» выигрывали. Он не был тем парнем, который оставался трезвым на пару недель, встречая меня и Нат на автобусной остановке, и готовя нам ужины, когда мама работала допоздна или ходила на вечерние занятия. Он был тем лузером, который вырубался на крыльце с совершенно новой кепкой «Буллз» в нескольких метрах от мусорного бака. И тем мудаком, который заставлял мою мать плакать, когда она думала, что мы спим.

Больше всего на свете я боялся превратиться в его подобие.

Это было основной причиной того, почему я оставался замкнутым и избегал любых драм, которые могли бы способствовать тому, чтобы я стал похожим на отца.

— Ты собираешься проспать весь день? — позвала Нат, вырывая меня из моих мыслей и того, что осталось от сна, проклятой Сьюки и ее драмы, в которой я был заперт каждую ночь.

Там снова был тот парень, Дэмпси, и придурок, который пытался напасть на нее. При мысли о той девочке у меня в груди словно застывал металл. А еще что-то, что заставляло меня бушевать от гнева, и вызывало тошноту от чувства вины. Я не мог определить ее местонахождение и не мог ничего предпринять, кроме как постараться забыть ее лицо, страх, который она испытывала, и нежность, которую этот парень вызывал в ней, когда…

Я терял рассудок. Я терял свой чертов рассудок.

В воздухе витал аромат бекона и блинчиков, от которого у меня потекли слюнки, и я поднялся с дивана, немного сбитый с толку лежащим на полу одеялом и подушкой, валяющейся в другом конце комнаты.

— Приснился плохой сон ночью? — спросила Нат, наливая мне кофе в кружку, когда я плюхнулся на табурет перед кухонным островком.

Я пожал плечами, а сестра покачала головой.

— Ты ворочался всю ночь и дважды будил меня.

Она принесла с собой кофе темной обжарки, и его запах и вкус напомнили мне кофе с молоком, который мама разрешала мне наливать себе, когда мне было десять лет и я хотел пить его вместе с ней перед ее уходом на работу. Я чувствовал себя взрослым, наблюдая, как она ходит по кухне, готовится, собирает обед и жалуется на то, что никогда не успеет закончить все дела до того, как ей нужно будет уходить в офис. Теперь, когда кофе стал чем-то вроде волшебного эликсира, я нуждался в нем, чтобы быть более человечным и, черт возьми, более бодрым.

— Хочешь рассказать мне свой сон?

Нат облокотилась на островок, придвинула ко мне тарелку, и я принялся за еду, одновременно покачав головой и запихнув в рот вилку с блином, чтобы не отвечать.

— Иногда ты такая задница, Нэш.

Я поднял на нее глаза и прищурился, но она только улыбнулась в ответ, посмеиваясь надо мной, потому что знала, что я прекрасно понимаю, что никогда не смогу остановить ее напор своими нахмуренными бровями.

— Ну, пожалуйста. Убери свое угрюмое выражение лица и расскажи мне все.

Я сглотнул, и схватил бумажное полотенце из рулона, чтобы вытереть сироп с губ.

— На самом деле, нечего рассказывать. Это все из-за стресса. У меня сроки поджимают, и я очень рассеян. Вот и все.

— Это не было похоже на…

— Иисусе, Нат, я в порядке!

Я не хотел срываться на нее и доводить тон своего голоса до агрессивного и раздраженного. Но по жесткой линии ее рта я понял, что Натали не оценила мою небольшую вспышку, в независимости от того, входило это в мои намерения или нет.

— Извини… дело в той девушке? В той, которую ты хотел заставить ревновать?

Она улыбнулась, когда я отрицательно покачал головой.

— А что насчет нее? Она… отвлекает меня, и это плохо сказывается на моем состоянии. Это чертов туман, который я не могу развеять.

Нат допила кофе, уставившись в окно справа от меня, и ее длинные красные ногти постукивали по поверхности чашки. Ей требовалось время, чтобы собраться с мыслями и составить мнение о том, насколько я сейчас не в себе. После, она ополоснула чашку и прислонилась к раковине, наблюдая за тем, как я ем, пристально глядя на меня, словно ей нужно было тщательно обдумать свои слова, прежде чем произнести их.

— Быть может, это именно то, что тебе нужно, Нэш? Чтобы кто-то отвлекал тебя?

Натали тряхнула головой, опираясь на стол передо мной.

— Эта девушка. Судя по тому, как светлеют твои глаза, когда ты говоришь о ней, тому, как ты смотрел на нее вчера вечером, и какой уязвленной она выглядела, когда увидела меня, я не думаю, что она — всего лишь туман.

— Кем еще, черт возьми, она может быть?

В этот момент Нат снова улыбнулась, и это ослабило напряжение, возникшее в моих плечах и груди после того, как я увидел Уиллоу с тем парнем накануне вечером. Было удивительно то, как у нее получалось делать это для меня, но я любил ее за это.

— Такая девушка — это не туман, Нэш. Она — свет, который рассеивает все плохое. Возможно, тебе стоит признать это, пока она окончательно не поняла, что с тобой что-то не так.

Уже дважды за последние два дня я получил совет вытащить голову из задницы. Роан говорил это, потому что был стар и считал, что знает все. Нат делала это, потому что полагала, что я никогда не осознаю, что ждет меня впереди, если меня немного не подтолкнуть. Мне даже не хотелось задумываться о том, правы они или нет.

Оба их голоса звучали в моем сознании, пока я одевался в то утро, а Нат все говорила и говорила о том, что я должен приехать к ней в Калифорнию, хоть я и был уверен, что она просит об этом лишь потому, что хочет «случайно» столкнуться с нашим отцом, пока я буду в городе. Я не был идиотом.

— Может в следующем году, когда дела в моей компании немного наладятся, — сказал я ей, придерживая дверь, когда мы выходили из вестибюля.

— Ты уже говорил это в прошлом году. И за полгода до этого. Прошло почти два года с тех пор, как ты приезжал ко мне. А я уже три раза прилетала сюда, чтобы навестить тебя, младший братик.

— Ты сказала, что приехала в город для того, чтобы познакомиться с новым дизайнером. Не притворяйся, будто появилась здесь только для того, чтобы увидеть меня.

Ее хмурое лицо было жестким, а взгляд — убийственным. Возможно, Нат и добавила меня в свой маршрут, но я точно не был для нее не на втором плане.

— Прости.

Мой приезд действительно был уже довольно давно, хотя я готов был поклясться, что она ошибается. В жизни все идет наперекосяк — обещания даются, а потом нарушаются, ведь намерения выстилают любой путь, даже тот, который ведет в ад. Я так много времени уделял собственным проблемам, что забыл, что есть люди, которым я нужен. Например, Нат, которая в одиночестве жила в Калифорнии. Или Роану, который делал вид, что ему не нужно ничего, кроме хорошей книги, его птиц и безветренного дня. Неважно что я пытался воплотить в своей жизни — я не должен был забывать, что все еще кому-то нужен.

— Черт, Нат, мне жаль. Правда.

Ее лицо утратило обиженное выражение, и смягчилось. Она наклонила голову, наблюдая за мной.

— Честно говоря, я не думал ни о чем, кроме… Я имею в виду бизнес и инвесторов, Боже, я так много работал, готовясь к предстоящему совещанию на следующей неделе, что забывал поесть, поспать и даже поинтересоваться как ты.

Она улыбнулась и махнула рукой, чтобы вызвать такси.

Я покачал головой:

— Наверное я самый худший чертов брат в мире.

— Нет, — ответила она, забрасывая сумочку на плечо. — Просто хоть иногда вспоминай, что мир не нуждается в завоевании. Множество дураков пытались и потерпели неудачу в этом.

Брови Нат поднялись, и она взглянула на меня через плечо, ослепительно улыбаясь.

— И постарайся не забывать, что даже если тебе и удастся управлять миром, вид с вершины немного скучноват, когда ты сидишь там в одиночестве.

— Нат…

— Как ты думаешь, может, когда ты будешь готов, когда ты придешь ко мне, возможно, захочешь увидеться…

— Нет!

Мне не хотелось, чтобы сестра уезжала нахмурившись, услышав мой резкий ответ, но было кое-что, что я не мог преодолеть. Натали покачала головой, словно изумляясь мне и тому, как крепко я держусь за прошлое, и насколько близко подпускаю к душе свой гнев. Но порой ненависть к отцу была единственным, что согревало меня по ночам.

— Мне жаль. Ты… ты знаешь, что я люблю тебя, несмотря ни на что. Но это, Натали? Я просто… я не могу…

— Знаю, — сказала она, останавливая меня, чтобы притянуть к себе и обнять. — Знаю. Просто, вместо «нет», пусть будет «пока нет», ладно? Ради меня.

Она обняла меня прямо там на тротуаре, и впервые за несколько недель мое тело расслабилось. Я не чувствовал этого с той ночи в моей квартире, когда Уиллоу воздействовала на меня своим безумным джуджу. Сестра отстранилась, коснувшись моей щеки, и снова улыбнулась.

— До встречи, Нэш.

Она поцеловала меня, притянув к себе в еще одно объятие, которое грозило сломать мои кости, прежде чем я открыл для нее дверь такси, и она уехала, возвращаясь к своей жизни вдали от меня.

Только когда я развернулся, чтобы направиться к остановке, заметил, что Уиллоу разговаривает по своему мобильному телефону, то отводя взгляд от меня, то снова его возвращая. Я хотел остановить ее, пока она не ушла. Хотел сказать ей, что сожалею о том, что вел себя как придурок, пытаясь заставить ее ревновать. Я даже думал о том, чтобы схватить ее, поцеловать и сделать все возможное, чтобы забыть про все те барьеры, которые сам же возвел, чтобы не потерять ни себя, никого-то еще.

Лицо Уиллоу было осунувшимся, а кожа бледнее, чем вчера вечером. Она несла под мышкой белую коробку, в которой, как я догадался, было много чудесных капкейков, а по тому, как были растрепаны ее волосы, я догадался, что она провела ночь на кухне, занимаясь выпечкой, потому что это помогало ей, когда она нервничала, отвлекая от проблем, с которыми она не могла справиться. Поступая также, как и я.

Она все еще не знала, что Натали — моя сестра, а сейчас увидела, как я попрощался с ней «на утро после»…

Тогда я задался вопросом, станет ли Уиллоу вообще разговаривать со мной, или я настолько испортил все своей ребяческой ревностью, что она больше не захочет иметь со мной ничего общего, и уничтожил все шансы, которые у меня были с ней, хотел я этого или нет.

Но прежде, чем я успел сделать хоть шаг, зазвонил телефон Уиллоу, она посмотрела на него, отвернулась от меня и скрылась в толпе. Что-то кольнуло глубоко в груди — что-то, с чем я был уверен, не смогу справиться в одиночку. Что-то, что, появилось там по причине того, что я был малодушным трусом.

Глава 13

Уиллоу

По всей моей маленькой кухне валялась посуда для выпечки, а в квартире пахло кексами и сладким, приторным ароматом глазури и темного эля. Я снова пыталась приготовить «ирландские автомобильные бомбы» и пролила бутылку «Гиннесса» на пол. А липкая масса скопилась в межплиточных швах на моем кафельном полу.

Печь подала сигнал еще десять минут назад, ровно через пять минут после того, как я должна была открыть дверцу — в итоге последняя партия оказалась подгоревшей.

— Глупый «Гиннес», — обратилась я к духовке и темно-коричневым кексам, приготовление которых обошлось мне в десять баксов.

Такие кексы определенно не прокатят.

Я потянулась к пиву комнатной температуры, позволяя остаткам из полупустой бутылки заполнить горло.

— И глупая я.

Мой диван был большим и удобным — его подарила мне Эффи, когда ее вторая работа в качестве владелицы спа-салона наконец стала приносить прибыль. Оказалось, все хотели медитировать и делать массаж лица одновременно. Моя подруга извлекла из этого выгоду. А что же насчет меня и кексов? Сегодня определенно был не лучший день у моего небольшого бизнеса, и я подумала о своей прабабушке, задаваясь вопросом, через сколько сожженных партий печенья и кексов ей пришлось пройти, чтобы довести свои рецепты до совершенства. А еще мне было интересно, как она справлялась с тем, когда тяготы жизни мешали ей сосредоточиться на выполнении работы.

Справа от меня, на столике в коридоре, который вел в гостиную, стояла фотография моих прабабушки и прадедушки в день их свадьбы. Их улыбки были яркими и озаряли их лица, и я перевела взгляд с фотографии на свое собственное отражение в зеркале над камином. Мое лицо было очень похожим на лицо прадеда, но глаза были такими же, как у нее. Я попыталась улыбнуться, вспомнив о печенье, которое отнесла в приют для бездомных в нескольких кварталах от нашего дома. Их директор был очень любезен, благодаря меня снова и снова, и сейчас я все смотрела на себя в зеркало, переводя взгляд на фотографию дедушки и бабушки и снова на зеркало, вспоминая тот день в приюте. Но мои глаза не сияли так же ярко, и моя улыбка, как бы сильно не напоминала дедушкину, не казалась такой широкой.

Я продолжала смотреть, погрузившись в задумчивость, забыв о приюте и о фотографии, когда вдруг лицо Нэша возникло в моем сознании и так и осталось перед глазами. Его рот, его улыбка — такая милая и красивая, а еще звук его смеха и глубокий, приятный тембр его голоса. Прежде чем я осознала, что делаю, мое лицо успело застыть в улыбке, которая никак не хотела исчезать с моих губ, и я перевела взгляд с фотографии на зеркало и обратно, облокотившись на мягкие подушки, разложенные вокруг дивана.

Нэш. Он был единственной причиной того, что мои глаза сияли так же, как у моей прабабушки. И того, что я была похожа на своего дедушку.

Я повернулась на бок, прижав подушку к груди, вспоминая линию его подбородка, изгиб его губ и мягкие прикосновения языка. Только в этот момент я позволила дню кануть в лету. Я отбросила мысли о подгоревших кексах и улыбке, которая не шла ни в какое сравнение с улыбками моих прабабушки и прадедушки. При виде лица Нэша, запечатленного в моих мыслях, я стала представлять, как они оживают в реальности.

Как я ошибалась.

***

Вашингтон, округ Колумбия

Мы существовали в своем собственном мире. Вдали от моих занятий, моей семьи и его друзей. Мы с Айзеком стали островом — далеким, экзотическим и в высшей степени прекрасным. Бывали моменты, когда от одной только его улыбки у меня в животе возникала дрожь, а от его взгляда я замирала и задыхалась. В другие моменты я прижималась к его груди, когда его сильные руки обхватывали меня, а его рот прижимался к моему уху, шепча обещания, которые мы пытались воспринимать как реальные, истинные и правильные. Они чувствовались именно так, в эти украденные мгновения.

Я встречалась с ним каждый вечер после окончания его смены, когда Ленни оставался на вахте, а библиотека была свободна от всех, кому было бы интересно, чем мы занимаемся. Изгиб его верхней губы и крошечное пространство между передними зубами были незначительными недостатками, которые я находила восхитительными и неотразимыми, и Айзек знал это. Он узнал меня и всего за несколько прошедших недель научился держать мою голову так, чтобы наши рты встречались под идеальным углом. А еще он знал, что, когда держит меня за основание шеи при поцелуе, я начинаю сходить с ума от нетерпения и отчаянно желать большего. Айзек также был в курсе, что мне не нравится, когда меня называют «малышкой», как это всегда делал Трент. Знал, что мой брат был моим лучшим другом и что в моих глазах ничей отец не был лучше моего.

И вот тут-то и начались проблемы.

—Что бы ты ни говорила, ни один мужчина не будет в восторге если такой, как я…

—Не заканчивай это предложение.

Мое лицо раскраснелось, а губы все еще были припухшими от его поцелуев, когда я оттолкнула его. Это был тот самый спор, который мы вели уже неделю, и он возник из-за того, что мои родители хотели узнать подробности моего расставания с Трентом.

—…такой, как я, придет и постучит в его входную дверь, заявив, что явился за его дочуркой.

—Ты не знаешь его. Моя семья совсем другая, особенно мой отец.

Но он не поверил мне, ни тогда, ни даже когда я сказала ему, что мой брат приехал повидаться со мной, и не задался вопросом, почему я решила остаться в кампусе на летние каникулы вместо того, чтобы отправиться с нашей семьей в дом у озера.

Райан приехал ко мне в общежитие с посылкой от мамы под мышкой и стал приставать с расспросами о том, как я провожу время.

—Дело в мужчине.

—Что?!

Он смотрел, как я заношу коробку в свою комнату, и ждал в коридоре, чтобы отправиться со мной в парк.

—Ты пьян? Была долгая ночка у Гэдсби, от которой ты до сих пор не оправился? Я же знаю, как тебя прельщает коктейль «айсберг».

—Послушай меня, сестренка, я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. Если бы даже ты была занята учебой и студенческими проектами, ты бы ни за что не пропустила воскресенье на озере Дир Крик. Еще и с учетом того, что к нам присоединились Крафты. Ты же любишь Джоани Крафт и не упускаешь случая устроить с ней заплыв от пирса с тех пор, как тебе исполнилось двенадцать.

—Мне уже не двенадцать, Райан.

—Разумеется, — сказал он, открывая для меня дверь, когда мы выходили из здания, — но тот факт, что тебе уже не двенадцать, не остановил тебя прошлым летом. Она все выходные сетовала, что не может взять реванш.

Он не ошибся. Никакая учеба не могла ослабить мою соревновательную натуру, особенно в отношении Джоани Крафт. Она была язвительной неудачницей, и мне хотелось превзойти ее и в этом году. Но потом Айзек одолжил у Ленни «шевроле бель эйр», и мы несколько часов колесили по Мемориальному бульвару Джорджа Вашингтона (прим.: бульвар длиной 40 км, который проходит вдоль южного берега реки Потомак от Маунт-Вернон, штат Вирджиния и на северо-запад до Маклина, штат Вирджиния). Дорога петляла на фоне густых зеленых лесов, которые тянулись на много километров вперед, а еще вершин холмов, возвышавшихся среди всей этой густой зелени. В этом районе должны были строить государственный парк, но в тот день было немного пасмурно, и дорога была почти пустой. Это был идеальный полдень. Айзек припарковался в месте, где в ряду деревьев был просвет, спрятав «бель эйр» за свисающими ветвями, стелющимися до земли. Я покраснела, вспомнив, как мы провели следующие несколько часов, спрятавшись за зеленью. Под пение птиц, и ветерок, проникающий через открытые окна.

Весь день я не думала ни о Джоани Крафт, ни о наших заплывах. Айзек целовал мою шею, цитировал Зору Нил Херстон (прим.: американская писательница-афроамериканка, автор четырёх романов и пятидесяти опубликованных рассказов, фольклористка и антрополог, более всего известная как автор романа «Их глаза видели Бога»), объясняя мне с помощью своего рта и пальцев, что, по его мнению такое, когда «любовь заставляет твою душу выбраться из своего укрытия». Он любил ее творчество, и я тоже, и мы напитывались текстами Херстон, медленными, медоточивыми нотками голоса Билли Холидей (прим.: американская певица, во многом повлиявшая на развитие джазового вокала своим оригинальным стилем пения), исполнявшей свои тексты по радио, ароматом пота и нежностью друг друга в той машине. Были только Айзек, я, и звук его сердца, бьющегося у моего уха, когда мы смотрели, как фиолетовое небо становится черным.

—Итак… — произнес Райан, и в интонации его голоса был завуалирован вопрос.—Вероятно, парень все-таки есть.

Его смех был слегка поддразнивающим, и я знала, что меня будут донимать без устали. Мы обошли фонтан у главного корпуса кампуса и приблизились к скамейкам в парке — шеренге из тринадцати лавок, символизирующих величайшее достижение Линкольна (прим.: 1 февраля в 1865 году президент США Авраам Линкольн подписал резолюцию конгресса о внесении 13-й поправки в Конституцию США об отмене рабства). Именно на тринадцатой скамейке я сидела под пристальным взглядом Райана, ожидавшего от меня подробностей.

—Я его знаю?

Райан положил руку позади меня на скамейку, а я сосредоточилась на двух голубях, летающих между брызгами воды из фонтана напротив нас. День был теплее, чем положено для начала лета, но дул ветерок, который делал это терпимым.

—Нет, если только ты не знаком с бригадой уборщиков в библиотеке.

Улыбка Райана померкла, и он вскинул бровь.

—Бригада уборщиков?

Я кивнула, молча призывая его к обличительному вопросу.

—В том смысле, что он уборщик?

Еще один кивок, и мой брат замолчал.

Он знал, что это значит. В университете было не так много белых мужчин, выполняющих работу по обслуживанию. В рамках своей культурной политики университет сделал возможным зачисление на работу по программе «работа-учеба» и даже предлагал аудиторные занятия своим сотрудникам, которые хотели совершенствоваться настолько, чтобы стать полноценными студентами. Абитуриенты любой расы могли субсидировать свое обучение, устраиваясь в университет на работу. Ленни был одним из таких студентов, и Айзек тоже работал над этим, намереваясь поступить в Линкольн в следующем семестре. Ему осталось только доработать свое заявление и поработать над вступительным эссе. Но было общеизвестно, что многие должности в сфере обслуживания среди студентов занимали чернокожие учащиеся.

Одно дело, что моя семья выступала за равенство — так было всю мою жизнь. Моя еврейская мама была свидетелем того, как всю ее семью уничтожили в концентрационных лагерях, а отец был одним из солдат, освобождавших ее лагерь. Они не прощали нетерпимость. Именно поэтому посвятили себя работе над гражданскими правами. Но их единственная дочь, их маленькая девочка, влюбленная в чернокожего мужчину? В Вашингтоне, в разгар кампании за гражданские права? Что ж. Я не представляла, как они отреагируют. Чем дольше тянулось молчание Райана, тем больше я чувствовала неловкость за свою веру в то, что то, кем является мой возлюбленный, не имеет никакого значения для моей семьи.

Спустя, казалось, несколько часов, Райан уселся поудобнее, присоединившись ко мне в моем рассеянном внимании к голубям и их нырянию в фонтан. Когда он заговорил, его внимание оставалось приковано к птицам.

—Он хороший человек, Райли?

Затем он поднял руку, останавливая меня, прежде чем я успела ответить.

—Что я говорю? Конечно, хороший. Ты бы не влюбилась в какого-нибудь придурка.

—Нет, — подтвердила я, уже почти признавшись в том, что сблизило нас с Айзеком, но это подняло бы на поверхность отвратительное поведение Трента, как раз в решающий момент принятия Закона об избирательных правах. — Нет, я не могла бы быть ни с кем, кроме хорошего человека.

Я сделала паузу, повернувшись лицом к брату, а он посмотрел на меня, и его лицо расслабилось, когда я улыбнулась.

—Он… он заставляет меня чувствовать себя защищенной, Райан. И делает меня чертовски счастливой.

У меня не было слов, чтобы объяснить брату тысячи мелочей, которые Айзек делал, заставляя меня смеяться и думать о самых разных вещах. Я лишь могла рассказать Райану о том, что наши разговоры продолжались часами, еще даже до того, как он впервые поцеловал меня. А еще о том, что он спрашивал меня, что я думаю по тем или иным вопросам, и на самом деле выслушивал мои ответы. О том, что он говорил мне то, что действительно думает, и не пытался переубедить меня, когда наши мнения расходились. Мы вместе читали в библиотеке, когда поблизости никого не было. Иногда он вслух зачитывал страницу за страницей своим звучным, рокочущим голосом, и для меня это звучало как рай. Айзек любил держать меня за руку, даже когда мы шли по улице, несмотря на то что его мизинец, обвитый вокруг моего, привлекал внимание совершенно незнакомых людей. Он заставлял меня смеяться, размышлять, и мне хотелось верить, что я делаю то же самое с ним. Но Райану, похоже, не нужно было знать ничего из этого. Райан любил меня. Он был моим самым близким в целом мире другом, и вероятно, мог видеть, что я действительно счастлива. Прилив эмоций озарил мое лицо.

—Ну что ж, — наконец сказал он, широко улыбаясь, и его глаза снова засияли от смеха. — Это все, что имеет значение, не так ли?

Голуби улетели, но мой брат не обратил на это внимания и стал качать головой, словно вопросы, которые у него накопились потеряли малейший смысл. Райан легонько толкнул меня в плечо — игривый жест, который он делал всегда, когда хотел поддразнить меня.

—Представьте себе, моя младшая сестренка влюбилась. Чудеса, да и только.

—Очень смешно.

Он встал, беря меня за руку и уводя прочь от скамьи и фонтанов.

—Как знать, возможно, однажды и тебе повезет, и ты встретишь кого-нибудь, — сказала я.

—Ни за что, сестренка. Даже один влюбленный О'Брайант — это больше, чем может выдержать этот город.

Телефон не переставал звонить на протяжении целой недели. Лето все еще продолжалось, но Трент не спешил двигаться дальше. Близился август, и стало известно, что президент собирается подписать закон «Об избирательных правах». Это означало, что Трент потеряет рычаг, который удерживал меня от того, чтобы объявить моей семье и всему миру о причинах нашего разрыва. Прошел почти месяц с тех пор, как он ударил меня. И с того момента, как Айзек впервые поцеловал меня. Тренту не было смысла быть таким настойчивым, но он не привык, чтобы ему в чем-то отказывали. Его имидж был для него важнее всего, и, как большинству задир, ему было все равно, кто может пострадать, лишь бы добиться своего. Я, вполне возможно, была единственной, кто когда-либо говорил ему «нет», и была уверена, что его тщеславие не смирилось с этим даже месяц спустя.

—Я отключу телефон, — пригрозила я Тренту, когда наконец ответила на звонок, после того как прошел час, а он все продолжал звонить, не переставая.

Я не особо беспокоилась о том, что он придет ко мне в общежитие — мистер Томас, пожилой техасец приблизительно возраста моего отца, получивший осколочное ранение в колено в Японии во время войны, серьезно относился к своим обязанностям охранника. Он даже не позволял Райану долго сидеть в вестибюле, если я не была рядом.

—Ты ведешь себя нелепо, Райли. Это твое детское поведение продолжается уже слишком долго, а сенатор Мэнсфилд спонсирует важный ужин. Я уверен, что твой отец уже упоминал об этом.

—Возможно.

—Ну разумеется, упоминал.

В его тоне звучала самоуверенность, и это было мне до боли знакомо.

—Я хочу, чтобы ты сопровождала меня. Мой отец не знает, что мы с тобой поссорились, и будет ожидать, что ты придешь туда со мной.

—Ты и твой отец можете ожидать всего, чего захотите, Трент. Я буду там, но не с тобой.

Я повесила трубку, прежде чем он успел высказать претензии, торопясь встретиться с Айзеком в библиотеке после его смены. Он ездил к своей сестре, приехавшей из Атланты в Ричмонд, чтобы навестить своих друзей. Я не видела его почти два дня. Чем ближе я подходила к библиотеке, тем сильнее покалывало кончики моих пальцев. Я скучала по его прикосновениям и поцелуям. Скучала по всему, что только Айзек мог заставить меня чувствовать.

Когда я вошла в библиотеку, мне показалось, что тишина в ней была необычайно тяжелой, хотя я не была уверена, связано ли это со звонком Трента или просто с тем, что я скучала по Айзеку.

За последний месяц мы проводили вместе почти каждый день: в библиотеке, устроившись между стеллажей, или отправляясь в Нью-Йорк на «бель эйр» Ленни, чтобы посетить поэтические вечера или послушать хороший джаз. Айзек оживал в Нью-Йорке, где нам не уделялось столько внимания, как обычно. Мы были всего лишь парой среди многих других, не вписывающихся в привычный уклад, появлявшихся и удалявшихся по своему усмотрению, невзирая на окружающую обстановку.

Однако сейчас, пока я шла через тихий вестибюль, чувство чего-то странного и тревожного кольнуло меня изнутри. Я заметила мистера Уэлиса, который читал газету, прислонившись к стойке администратора, с маленькой кружкой кофе на столешнице.

—Мисс О'Брайант, добрый вечер.

—Здравствуйте, мистер Уэлис.

Мы редко разговаривали, мистер Уэлис и я — только несколько раз, когда он спрашивал, что я думаю о шансах Айзека поступить в Линкольн. Этот пожилой мужчина не был каким-то чужаком. И, к слову сказать, никогда не глазел на меня так, как это порой делал Ленни.

—Вы кого-то ищете, мисс Райли?

У него была приятная улыбка и красивые глаза — почти зеленые, которые хорошо смотрелись на фоне темного цвета его кожи. Он был светлее Ленни, но не такой светлокожий, как Айзек, и довольно симпатичный для пожилого джентльмена.

Его вопрос немного сбил меня с толку. Обычно мистер Уэлис слегка улыбался, когда замечал нас с Айзеком вместе. Но чаще всего он нас просто игнорировал.

—Эм… нет, — сказала я, прислушиваясь к своей интуиции, чтобы не упоминать имя Айзека в нашем разговоре. — Просто собираюсь немного позаниматься перед закрытием библиотеки.

Он кивнул, при этом его улыбка была немного шире, чем я ожидала, но, прежде чем я успела придать ей хоть какое-то значение, он вернулся к своей газете, как будто мы и не разговаривали.

Я двинулась вглубь библиотеки, ожидая услышать какой-нибудь шум — что-нибудь, что привело бы меня туда, где был Айзек, но вокруг было тихо. Ленни мыл плитку на втором этаже, но он не гудел и не свистел, как обычно делал во время работы. И Айзека нигде не было видно — ни на первом этаже, ни у лифта, где он обычно встречал меня, когда я приходила.

Что-то было не так, как-то неправильно. Впервые с тех пор, как я начала проводить время в библиотеке Университета Линкольна, я не чувствовала себя здесь как дома. Когда я двинулась на звук передвигаемой Ленни швабры, поняла, что причина, по которой это место не ощущалось как родное, заключалась в том, что там не было Айзека.

—Ленни?

Он не прекратил свою работу, вместо этого еще больше сосредоточившись на перемещении швабры с большой насадкой, распределяя ей воду и пену по мраморной плитке. Он стоял ко мне спиной, и я впервые заметила длинный шрам, который проходил по его шее и исчезал в накрахмаленном воротничке его синего пиджака. Было неясно, как он получил его. Айзек рассказывал мне ужасные истории о своем детстве в Джорджии — о том, как им с Ленни было трудно расти на юге.

—Ленни?

Я попробовала снова, на этот раз достаточно громко, чтобы мой голос отразился от мрамора и окон от пола до потолка вокруг нас. Он повернулся, слегка нахмурившись, прежде чем кивнуть мне.

—Где Айзек?

—Не могу сказать.

Он поднял плечи, пожимая ими, словно считая, что я не имею права знать, что стряслось с Айзеком.

—Лучше вам уйти до закрытия.

Он демонстративно отстранился от меня. Я провела последний месяц, будучи влюбленной в его лучшего друга, смеясь и шутя с ними обоими, а Ленни отмахнулся от меня, будто от незнакомки?

—Подожди минутку.

Он отступил назад, оглядываясь, и когда я встретилась с ним взглядом, мой растущий страх и злость на то, что меня игнорируют, взяли верх.

—Не поступай так со мной, Ленни. Не разговаривай со мной словно я пустое место. Мы должны были встретиться с Айзеком здесь.

Он двинулся вперед, и я следовала за ним, шаг за шагом, пока он не оставил попытки вернуться к работе.

—Расскажи мне, что случилось.

Ленни хорошо умел ограждать себя. Айзек сказал, что это было следствием того, что в течение многих лет Ленни выпутывался из неприятностей, когда не слушался маму или плохо вел себя в школе, и не хотел получать за это порку. Но что-то скрывалось за его скучающим, отработанным выражением лица, что заставляло меня волноваться еще больше, потому что он уж слишком старался.

—Ленни… пожалуйста, скажи мне. Что случилось с Айзеком?

Он достал из заднего кармана сложенный носовой платок и провел им по шее, хотя не вспотел, и я подозревала, что он делает это только по привычке, как некий странный способ помочь себе думать. Его лицо было напряжено, а мышцы вокруг челюсти напряглись и задвигались, пока он продолжал проводить маленьким кусочком ткани по шее.

—Он меня точно отлупит, но, черт возьми, я не могу смириться с тем, что вижу его настолько не в духе.

Он взглянул на меня, забыв про платок, когда я сузила глаза.

—Мистер Уэлис сказал, что кто-то сообщил о нем. Что он… ну… в общем, что он преследовал некоторых студентов и доставлял им неудобства. Какой-то парень сказал, что Айзека видели преследующим его девушку до ее общежития. Так что они его уволили. Не хотели, чтобы поднялась шумиха.

—О, ради всего святого.

Трент. Вот же ублюдок. Он просто не смог смириться с мыслью, что не получит желаемого, и был готов разрушить чужую жизнь, чтобы добиться своего.

Когда я снова взглянула на Ленни, то поняла, что он знал. Что он, Айзек и даже мистер Уэлис, вероятно, прекрасно знали, кто и почему доложил об этом, но ничего не смогли поделать с этим, кроме как соблюсти процедуру. За считанные удары сердца моя кровь из ледяной перешла в состояние горячей — от гнева.

—Это моя вина, — сказала я Ленни, негодуя от того, что Трент устроил все это. — Трент… мой бывший… кем бы он ни был. Я знаю, что это его рук дело.

—Айзек тоже так подумал. Что это был тот парень… с которым вы раньше встречались. Он слишком далеко зашел, этот тип.

—Ленни, где он?

Он машинально начал качать головой, и даже поднял свою швабру, словно снова решил игнорировать меня.

—Пожалуйста, я просто хочу узнать, как он.

—Он в порядке. Просто дожидается конца недели и попробует отправиться в Нью-Йорк, чтобы посмотреть, не сможет ли он…

—Отправиться в Нью-Йорк?!

Ленни остановился, проклиная себя, как будто не хотел, чтобы эта информация вырвалась из его уст.

—Вы услышали об этом не от меня.

—Ленни, прошу тебя. Просто скажи мне, где он.

Он откатил швабру и ведро от меня, приступая к новому участку в шагах десяти от того места, где я стояла, вскинув руку, чтобы остановить, когда я попыталась пройти по мокрому полу.

Мне нравилось думать о себе как о сильной женщине — о той, кто может выглядеть хрупкой и при этом разыгрывать роль вежливой, хорошо воспитанной молодой леди. Мой основной способ преодоления неприятностей заключался в том, чтобы продолжать улыбаться, всегда находить добрые слова, искать хорошее во всем, даже если оно насквозь прогнило, но при этом оставаться той, кто может выстоять в бурю и не развалиться на части, когда случается что-то непредвиденное. Но в тот момент я чувствовала себя опустошенной и никчемной. Я могла лишь стоять и смотреть на Ленни и его швабру, двигающуюся по полу, и была настолько подавлена, что даже не заплакала.

Наконец, поскольку я не сдвинулась с места, он оглянулся на меня. И, вероятно, увиденное произвело довольно жалкое впечатление, потому что внезапно его непреклонность рассыпалась в прах.

—Ох, черт возьми, мисс Райли, я не могу вынести такого взгляда.

Он держал швабру между пальцами, покачивая головой и наблюдая за мной.

—Маленький коттедж в Лейксайде. Я думаю, он рассказывал вам о небольшом домике своего дяди там?

Рассказывал. Айзек обещал привезти меня туда на выходные, когда он не будет так много работать, но мы пока так и не нашли времени.

Я кивнула и пошла на выход, пока Ленни продолжал:

—Дураки, вы оба. И не вздумайте говорить ему, что я рассказал вам обо всех его делах.

—Не скажу!

Я повернулась, бросившись бежать и немного поскользнулась на мокром полу, смеясь над громким ругательством Ленни.

—Прости!

—И не вздумайте ехать туда в одиночку!

Я махнула рукой через плечо и услышала, как Ленни продолжил.

—Я серьезно! Пусть вас кто-нибудь подвезет или сядьте в автобус, но не ездите в одиночку!

Его голос становился все слабее, и я сомневалась, что Ленни поверил в то, что я прислушалась к его предупреждениям. Сейчас же я делала по два шага за раз, мои мысли были направлены на единственную цель, а сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

Райан не подверг сомнению ни одного моего слова, потому что именно так поступает семья — она поддерживает тебя и помогает, когда требуется. Он сидел рядом со мной в своем «шевроле импала», крутя пальцами руль, словно надеясь, что это пустяковое занятие поможет ему не заговорить.

И продержался целых две минуты.

—Валяй.

Это было именно то разрешение, которого он ждал.

—Я бы сказал это в независимости от того, что там за парень, сестренка.

—Аха. Знаю я, что ты скажешь.

Сидящий слева от меня Райан, посмотрел на меня остекленевшими глазами, словно желая, чтобы я не двигалась с места, опасаясь того, что ждет меня в этом маленьком коттедже на озере. Айзек был там. Его тень закрывала большую часть света от бокового окна — я бы узнала эту фигуру, где угодно. Эти плечи я трогала и обнимала десятки раз. Эта сильная, широкая спина, по которой я многократно проводила пальцами. И крепкая, длинная шея, которую я целовала и гладила, пока солнце не опускалось за горизонт.

—Я просто…

Дыхание Райана было горячим, затуманившим лобовое стекло, когда он выдохнул.

—Ты же моя младшая сестренка.

—Райан, мы больше не дети.

—Да, но для меня ты все еще тот двухлетний ребенок с намыленной мордашкой, который выпрыгнул из ванны, когда мама пошла открывать дверь.

Я улыбнулась, вспомнив, как часто Райан любил рассказывать эту историю. Он выходил в ней молодцом. А я вот нет.

—Ну вот, ты опять…

Мой брат проигнорировал меня, ослабив хватку на руле.

—Ты поскользнулась на полу и чуть не ударилась головой о ванну.

—Но ты поймал меня.

Райан кивнул, глядя через лобовое стекло, и я задалась вопросом, наблюдал ли он за Айзеком так же, как и я.

—Да, я поймал тебя.

Он положил свою руку на сиденье рядом с моей, и я обхватила его палец, как мы всегда делали, когда были детьми. Это не устаревало — та близость, которую ты чувствуешь с братом или сестрой. И ее никогда не было достаточно.

—Я не могу остановить тебя, если ты хочешь…

—Слишком поздно, Райан.

Я крепко сжала свой палец вокруг его пальца.

—Я уже упала.

Он ждал, чтобы завести двигатель, пока я не оказалась на крыльце, обхватив себя руками за талию, и эмоции мои перескакивали от слабости к безнадежности, пока я решала, стоит ли постучать. Айзек наверняка видел, как я выходила из машины. У «импалы» были тяжелые двери, и они закрылись со стуком, который рикошетом разлетелся по всему озеру. Мое приближение не было бесшумным, как и резкий удар по двери, когда я все-таки постучала. Крепкий аромат роз разнесся по воздуху, когда ветерок зашевелил опавшие сухие листья с дубов вокруг крыльца, и я поплотнее закуталась в кофту, не зная, от чего мне было холодно — от страха или от прохлады в воздухе.

Я считала вдохи, ожидая, когда шаги по ту сторону дубовой двери затихнут, и когда они затихли, я перестала дышать.

Злится ли он, что я оказалась здесь? Винит ли меня за ложь Трента? Прогонит ли меня?

В голове крутились яркие огни и цвета, похожие на что-то, что я забыла и не могла определить. В те секунды, пока я ждала по ту сторону двери, звучала неуловимая грустная музыка — словно у меня отняли то, что я любила, и я никогда не сумею справиться с этой потерей, да даже с самой ее вероятностью. Я замерла в ожидании открытия двери, и когда она наконец открылась, и бесстрастное и спокойное выражение лица Айзека изменилось, когда он увидел меня — пускай всего лишь на мгновение, я поверила, что тот, кого я думала, что потеряла, стоит прямо передо мной. Это было невероятное ощущение — он был там, в нескольких сантиметрах от меня, и казалось, что тоска, нужда и давно угасшая надежда исчезли из меня в одно мгновение. Он был здесь.

Я не могла ждать, пока он прикоснется ко мне. И не хотела. Он был моим, давным-давно, и вот он снова здесь. Это было глупо так себя чувствовать, я знала. И не имело смысла, но, увидев Айзека после всего двух дней разлуки, я почувствовала, что прошли годы, и даже десятилетия, и мне очень хотелось стереть это время между нами. Я хотела забыть, что оно вообще было.

—Райли…

Я не позволю ему отослать меня. Не позволю. Тело Айзека напряглось, когда я бросилась на него и вцепилась в его шею, не собираясь отпускать. Прошло три самых долгих секунды в моей жизни, прежде чем он отказался от борьбы и прижался ко мне, его массивные руки обхватили мою талию, и он вдохнул запах моих волос, а мои ноги оторвались от крыльца, когда он прижал меня к себе.

Айзек поставил меня на землю и посмотрел через плечо, не убирая рук с моей талии. А я, проследив за его взглядом, улыбнулась Райану, наблюдавшему за нами.

—Он ждет, не прогонишь ли ты меня.

И тут Айзек опустил руки, положив их на мои бедра, словно удерживая меня, словно я была его, и он не собирался меня отпускать. Его дыхание на моей шее было теплым, и когда я подняла на него глаза, мое тело затрепетало от его взгляда, от того, что он не мог отвести взгляд от меня, как будто я была реальной, здесь рядом, и принадлежала ему.

Я помахала Райану, и Айзек кивнул ему, прежде чем открыл дверь и провел меня внутрь. Я услышала, как машина отъехала, и остались только мы.

Коттедж представлял собой всего лишь одну большую комнату с камином из речного камня и деревянными полами, выструганными вручную. В задней части коттеджа находилась небольшая кухня, из которой доносился насыщенный аромат кофе. Два больших кресла стояли перед огнем, который потрескивал в камине с рамой из массива дерева, на которой висело несколько небольших рамок с фотографиями, каждая из которых была покрыта тончайшим слоем пыли. Большая кровать была скромно спрятана за тонкой занавеской. Я изо всех сил старалась не смотреть на матрас, не думать о распахнутом одеяле и о том, что здесь пахнет сандаловым деревом и мылом с маслом ши.

—Тебя… тебя уволили, — я посмотрела на Айзека, который прислонился к большей из двух колонн — балке, выпиленной вручную, поддерживающей крышу коттеджа.

Его взгляд был тяжелым и пристальным, поэтому я стала возиться со своими волосами, перекинув их через плечо, чтобы заплести в косу — неосознанная нервная привычка. Айзек только кивнул, наблюдая за происходящим с плотно сжатым ртом, словно хотел, чтобы я выговорилась.

—Полагаю, ты догадался, что виноват в этом вероятнее всего Трент.

Его имя прозвучало тихо, словно ругательство, и я не смогла удержаться от того, чтобы слегка скривить губы, когда произнесла его.

—Я готова спорить на что угодно, что это был он.

Еще один кивок, и я шагнула ближе к нему.

—Ты…

Мой язык был тяжелым и неповоротливым.

—Ты винишь меня?

—Райли, — наконец сказал он, отойдя от балки. — Иди ко мне.

Я не колебалась, и его руки обхватили меня, а мое лицо прижалось к его груди еще до того, как мы успели что-то сказать друг другу. Это было моим местом — в безопасности, под защитой, в любви. Эта мысль потрясла меня, заставив прижаться к нему еще теснее. Любил ли меня Айзек? Он никогда не говорил этого, но я почувствовала это именно тогда — по ожесточенности его объятий и тому, как крепко он держал меня, как будто не хотел отпускать. Никогда.

—Ты считаешь, что я виню тебя? Именно тебя из всех других людей?

Его голос прошелестел у моего уха, и я хмыкнула, наслаждаясь этим ощущением.

—В чем твоя вина, когда эта псина раскрывает свою пасть?

Айзек отстранился, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, но продолжал держать меня в своих объятиях.

—Этот ублюдок ударил тебя. Он ранил тебя — твое тело и душу. Никто не заслуживает этого, и меньше всего ты. Я хотел… хотел… Но ты не позволила мне. У тебя слишком большое сердце. Я не знаю, защищала ли ты его или меня, но ты не позволила мне выместить на нем свою злость, хотя он этого заслуживал. И я решил, что если ты можешь простить то, что он сделал с тобой, то кто я такой, чтобы таить обиду? Поэтому я делал все, что мог, чтобы быть рядом, когда тебе было плохо. И вскоре начал видеть только тебя…

—Но, если бы не я…

—Это то, о чем я говорил тебе, Райли, на протяжении всех этих месяцев. Таков мир, в котором мы живем. Таков порядок вещей.

Он сказал это так просто, не как что-то печальное и жалкое, а просто как констатацию факта.

—Но это не… это неправильно.

—Может, и так, но это ничего не меняет. И быть может, ничто этого и не изменит. Возможно, это сделает время, как знать? Но нутром я чувствую, кому я могу доверять. Я знаю, кто смотрит на меня и видит именно меня, а не какую-то дурь, которая сидит у них в голове.

Он убрал руку, проведя пальцем по моей нижней губе.

—То, что между нами… Я говорил тебе, что будет нелегко.

—Ничто хорошее не дается легко, Айзек.

Наступила пауза, пока вокруг нас витали невысказанные вопросы. Я подумала о том, какой будет жизнь с Айзеком, что, как бы мы ни были преданы нашим отношениям, мы не сможем существовать в вакууме. Борьба будет следовать за нами, куда бы мы ни пошли, и будет распространяться на наши семьи, наших близких и друзей.

Он выжидал. Хотя Айзек был тем, кто действовал осторожно и тем, кто отказывался верить, что нам выпадет легкая дорога, он ждал, пока я приду к решению. Хотел, чтобы я сказала «да», но не задавал вопрос. Он не вел меня никуда, но ждал, когда я доберусь сама — если только не поверну назад.

—Айзек?

Он снова кивнул и придвинул меня еще ближе к себе. Его щеки порозовели, черты лица напряглись, и он закрыл глаза, словно наслаждаясь тем, как я провожу кончиками пальцев по его лицу.

—Ты будешь любить меня? Что бы ни случилось?

Айзек крепко обнял меня, прижав к своему большому телу и обхватив рукой мою талию. Его голос был тихим, но наполненным силой и твердостью.

—Всегда.

Никто не прикасался ко мне так, как Айзек. В его прикосновениях было что-то настоящее и искреннее, что подтверждали его длинные, идеальные пальцы, спускающиеся по моей спине, и скольжение его языка в моем рту. Не было никакого страха — ни когда эти пальцы обхватили меня крепче, ни когда он медленно опустил молнию и держал меня за руку, пока я освобождалась от платья.

Он смотрел на меня, и, другая Райли в этот момент, возможно, засмущалась бы, но мне нравилось, как его взгляд ощущался на моей голой коже. Он хотел только меня, лишь меня, только я могла утолить его голод, погасить ту мольбу во взгляде, которая охватила его во время молчаливой паузы.

Айзек все еще держал меня за руку и смотрел на меня жестким, жадным взглядом. Он заставлял меня чувствовать себя нужной, желанной, необходимой. И когда он потянул мою руку, чтобы прижать ее к своему сердцу, я затаила дыхание, ожидая услышать, что он думает, надеясь, что он хочет меня так же сильно, как я хочу его.

—Моя милая… моя прекрасная Райли.

Он отступил на шаг назад, стянул с себя рубашку и бросил на пол, мгновенно позабыв о ней. После чего подхватил меня на руки и понес к кровати, избавляя меня от всего, что скрывало мое тело, и от всего, что скрывало его.

Я никогда раньше не видела голого мужчину. И никогда прежде не была обнаженной перед мужчиной. Но вот я лежала на большой кровати Айзека, с его длинными ногами и мускулистыми бедрами на моей маленькой фигурке под ним, открытой для него, пока он властвовал над моим телом и показывал мне, что значит быть любимой.

—Только ты и я, Райли, и ничего, кроме нас. Ничего, кроме того, что есть, между нами.

Айзек никогда не говорил о своих чувствах — о том, что волновало его душу, и многочисленных тревогах, которые вероятно не давали ему спать по ночам. Возможно, он не знал, как сказать, что любит меня, но именно тогда, когда теплое, крепкое тело Айзека прижалось к моему, кожа к коже, касаясь меня так, как никто и никогда раньше, я решила, что слова не так уж и важны.

—Ничего другого, любовь моя. Ничего другого.

И тогда он вошел в меня, овладев мной, проникая в меня так глубоко и так полно, что остальной мир перестал существовать.

Мы двигались вместе, как танцоры и наши тела скользили, чтобы соответствовать идеальному ритму.

Позже, когда даже сверчки затихли, я лежала рядом с Айзеком, чувствуя себя бескостной и погруженной в какой-то нереальный мир. Он ощущался как гора, прижатая ко мне, с крепкими мышцами, четкими изгибами суставов и костей — твердых там, где я была мягкой, но при этом нежных и ласковых. Его дыхание стало медленным и ровным, и я поняла, что он спит — по дрожанию его век, пока он видел сны. Но даже когда он спал, он обнимал меня, устроив так, чтобы я помещалась у него под подбородком, ощущая, как его пот смешивается с моим.

Рядом с этим мужчиной, моим мужчиной, был только покой и чувство что мы только начинаем… только начинаем понимать, что все это означает.

Глава 14

Нэш

Это был сон. Вновь сон наяву.

Что-то было связано с ним — воспоминания, жизнь, которую я знал, но которой никогда не жил. Это было единственное объяснение.

Сон заполз в мой череп, как сороконожка. И остался там, зарывшись так глубоко в мой мозг, что воображение было подавлено. Ничто больше не казалось простой фантазией. То, что раньше казалось плодом моего воображения, превратилось в нечто реальное — в то, от чего я не мог избавиться. То, что невозможно было игнорировать.

От этого я резко проснулся. Со мной такого раньше не случалось. Ни, когда Сьюки убегала от какого-то придурка, пытавшегося причинить ей боль. Ни тогда, когда я понял, что опасность, к которой она движется, начинает обретать реальные очертания.

Это было по-другому. Реальнее, чем все, что я когда-либо чувствовал.

Женщина. Которую я каким-то образом чувствовал своей. Она была такой настоящей. Такой реальной. И я вздрогнул, крича в пустоту этого сна и проснувшись с испариной на лбу и на спине, готовый, чертовски готовый завершить то, что было начато в этом сне. Сон заставил меня захотеть то, что не принадлежало мне.

Он не покидал меня и во время встречи с инвесторами, когда Дункан рассказывал о перспективах и работе со СМИ. Он говорил, а я наблюдал за его лицом, с сосредоточенным видом, словно понимая смысл за шумом и невразумительными словами, которые произносил его рот. Я знал, что он ожидает от меня каких-то технических пояснений, но это было всем, что я мог сделать, чтобы не отключиться полностью.

К счастью для меня, ему нравился звук собственного голоса. Даже Дункан и его высокомерие хитровыделанного генерального директора не отвлекли меня от мыслей о сне. Звук его речи, этот его лоск продавца, который, как он думал, мог произвести впечатление на инвесторов, ни черта не помог избавиться от того, что я чувствовал. Того, что видел. Что запомнил.

Сон не исчез, даже когда его ворчание превратилось в нытье, от которого у меня разболелись зубы.

— Что это было?! Ты просто отключился. И вообще не принимал участия.

Да. Не принимал. И продолжал не принимать, пока кормил его какой-то чепухой про мигрень.

— Увидимся позже, чувак. Мне нужно идти.

Он не купился на мое оправдание. Глаза Дункана сузились, и, клянусь, я чувствовал его пристальный взгляд на своей шее, пока стоял у лифта в ожидании. Я опустил голову, в тысячный раз задаваясь вопросом, как я вообще связался с таким человеком, как Дункан.

Ах да. Точно. У меня была программа и не было наличных. У Дункана были глубокие карманы, и он искал, на чьих бы хвостах покататься. Один плюс один — всегда равняется двум.

Мне было все равно, купится ли он на отговорку про мигрень. Я почувствовал что-то у основания черепа. Давление, тупую боль, но при этом я не был болен. Скорее был под кайфом.

Мой мозг перешел на автопилот, когда я покинул Манхэттен и сел на поезд, чтобы добраться до центра Бруклина. И всю дорогу домой, покачиваясь в поезде, с каждой остановкой все слабее ощущая запах мегаполиса, но все больше ощущая более неприятный запах зажатых в одном пространстве тел людей, я ощущал боль в голове, грозившую превратиться в настоящую мигрень. Она все нарастала, по мере того как мы приближались к моей остановке, а то странное воспоминание продолжало терзать меня.

Это дерьмо не позволяло мне спокойно существовать.

Снова и снова в моей голове, пока я кутался в куртку в не по сезону прохладную погоду, проносились ясные, как капли дождя, воспоминания.

Я и она. Я и женщина, которую я никогда не знал. Я в роли мужчины, которым никогда не был. Запах роз. Тонкий аромат пыльцы и кофе.

Ощущение потертых книжных переплетов и скрип металлических ножек по деревянному полу.

Вкус меда на языке.

Женщина обхватывала меня, крепко удерживая, как будто я был ее спасательным кругом. Ее рыжие волосы были между моих пальцев, а ногти тянулись к моей шее. Я чувствовал себя нужным. Свободным.

Порыв ветра сорвал с меня капюшон, и глаза заслезились, пока я бежал трусцой к своему зданию, едва обращая внимание на людей, сгрудившихся у входа. Но тут в мое сознание ворвался детский визг, и я заметил, что старик Уокер раздает «джолли ранчерс55» с верхней ступеньки своим внукам и остальным детям, прыгающим вокруг, и не может достаточно быстро достать из карманов конфеты в обертке.

В этом небольшом хаосе, усугубленном ссорящейся парой из квартиры 3С, выходящей из лифта и проносящейся мимо скопления детей в красных и зеленых пуховых пальто с сопящими носами, щелкающими каблуками по кафельному полу и шагами по шуршащим конфетным оберткам, усеивающим холл, я забыл о сне. На секунду.

До тех пор, пока не увидел Уиллоу у почтовых ящиков.

До тех пор, пока не понял, что не могу пройти мимо нее.

Она не походила на женщину из моего сна. Ее волосы были не рыжими, а светло-каштановыми. У рыжей волосы были густыми и прямыми. У Уиллоу они были растрепанными и разметавшимися, словно она никак не могла взять их под контроль.

Женщина в моем сне была худощавой, с едва заметным контуром фигуры. Элегантная и грациозная, как балерина. Уиллоу вся состояла из изгибов и выпуклостей, у нее были сочные, красивые ножки с четко очерченными мышцами и великолепная круглая попка.

Внезапно весь остальной мир исчез, и не было ничего, кроме движения волос Уиллоу, когда она вынимала почту из ящика, ритма ее конечностей, когда она приглаживала свою густую гриву, взмаха подола пиджака по всем этим круглым, совершенным изгибам, когда она поворачивалась, сосредоточившись на конвертах в своей руке.

Запах ее кожи и жасмин в ее волосах, казалось, заструились вокруг меня, пока я неподвижно стоял в вестибюле. Она была повсюду, знакомая и в то же время незнакомая. Чужая и не чужая, которую я держал на расстоянии вытянутой руки, но все же гораздо более реальная, чем мой сон и воспоминания, которые он пытался вызвать.

Уиллоу остановилась, заметив меня, прижав почту к груди, и на ее лице появилось хмурое выражение. Я узнал это выражение с последней нашей встречи, когда солгал и сказал, что она не нужна мне. Когда наговорил обещаний, которые даже в тот момент знал, что никогда не стану выполнять.

— Нэш.

В ее голосе, в произнесении моего имени была нотка презрения, словно она старалась звучать пренебрежительно, но в его тональности все еще был отзвук чего-то, что, если бы оно имело вкус, было бы похоже на мед.

А после сон — это сладкое, жгучее воспоминание обрушилось на меня вновь. Оно было не первым. И не последним. Не было девушки по имени Сьюки и парня по имени Дэмпси, который любил ее. На этот раз я наблюдал, не зная, кем являюсь — вуайеристом в чужой жизни или кем-то, кто казался таким реальным. Кем-то, кого я знал лучше, чем самого себя.

Дежавю, фантазии и бессмыслица, которую я не понимал, накрыли меня, как лихорадка, и я растерялся. Рыжая целовала мою щеку. Я чувствовал прикосновение ее мягкого, влажного языка к моей коже, касание моего уха и желание, такое сильное, какое я еще не испытывал ранее, переполнило меня, и мне пришлось прикрыть глаза, чтобы не быть утянутым под воду.

— Что с тобой?

Голос Уиллоу вернул меня обратно в реальность, и я открыл глаза, чтобы увидеть ее милое, обеспокоенное выражение лица, изгиб рта и полноту ее нижней губы.

Затем Уиллоу… взяла волосы сзади в одну руку, заплетая их в косу — незначительный жест, который я видел в ее исполнении десятки раз… и внезапно я понял: женщина в моем сне делала то же самое. То же движение. Совсем как у Уиллоу.

Резкий вдох. Уиллоу отступила на полшага, ее лицо было растерянным, озадаченным, и несмотря на то, что я говорил ранее, я протянул руку и неуверенно коснулся пальцами ее лица, направляя ее подбородок вверх, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Что…

Она издала слабый звук — что-то похожее на стон и смех одновременно. Он трансформировался и углубился до хрипа, когда я поцеловал ее. Но даже когда мой рот нашел ее, а мой язык скользнул по ее губам, умоляя о приглашении, меня захватила одна мысль — та, в которую я не верил ранее, и сформировавшаяся благодаря сну. Одна мысль, которая сделала меня решительным и голодным.

Эта женщина принадлежит мне.

Глава 15

Нэш

Она была зимой. Холодной и стылой пустотой, которая, как ты полагаешь, может поглотить тебя. Морозным ожогом, который, как ты считаешь, никогда не покинет твои кости — тем, который ты пытаешься представить, как нечто несуществующее, но не можешь выбросить из головы.

Она была осенью и запахом костра, треском тепла, приходом перемен, которые ты пытаешься представить, как нечто невозможное, но они все равно приходят — те самые которые ты ждешь целый год, и желаешь прогнать их, когда они наконец приходят.

Она была летом и палящим теплом солнца и греха, скользким ощущением лосьона и брызгами океанской воды, солью его вкуса на языке и прохладным, бодрящим облегчением, которое настигает тебя, когда ты окунаешься в глубокую воду.

Она была весной, свежим сладким запахом жасмина и жимолости, искушением света, любви и прекрасного возрождения, которое невозможно игнорировать.

Уиллоу была призрачной искрой всех тех вещей, которые я любил и ненавидел. Вещей, которые испытывали меня. Тех вещей, которые давали исцеление, и все это было заключено в ее соблазнительном облике, сладкой истоме ее тела, прижатого к моему, и в сладостном дразнящем шепоте каждого слога, из которого складывалось мое имя, произносимое ее полными губами.

— Нэш.

Мое имя в ее устах было песней — слаще, чем в исполнении Колтрейна, но и острее. Сокровенный тон обещаний и удовольствий, в которых я перестал себе отказывать.

Все четыре сезона находились прямо передо мной. Разметавшиеся волосы Уиллоу, ее жаждущее тело, бледная кожа и дорожка веснушек, пересекавшая грудь и спускавшаяся к животу.

— Нэш, — снова произнесла она, потянувшись ко мне, когда я опустился на колени, глядя на нее сверху вниз, желая ее с такой жгучей страстью, которую ничто и никогда не вызывало во мне.

Я любовался линией ее бедер, блеском кожи, изгибом груди и мягкими очертаниями ног, касаясь их.

Однако мой взгляд был глубже и ощущался ярче, чем запах ее кожи или возбуждение в моем теле, когда я смотрел, как она высвобождается из одежды и залезает на мою кровать, в ожидании моей реакции.

Теперь была моя очередь, и я старался глубоко дышать, разделяя желание, которое кто-то другой испытывал в моем сне, и желание взять то, что было моим и только моим — то, что я хотел для себя из-за ощущения, которое только Уиллоу вызывала во мне.

— Сними рубашку, — попросила она, и я так и сделал, вытаскивая по одному плечу из хлопковой ткани, и отбрасывая ее, потому что она скрывал меня от нее. Она прикасалась ко мне, ногтями проводя по линиям и буквам на моем теле, а ее рот и ее язык — теплый и мягкий на моей шее, и груди, путешествовали по мне словно странники.

Мы сходились вместе, как цвета, переходящие в градиент света, в движение, которое напоминало мне море, волны и воду, песок и берег. Мы были слаще, чем аккорды Колтрейна и глубже, чем каждая из его нот.

— Ты на вкус как мед, — сказал я ей, придвигаясь ближе, проводя губами и языком по ее плоти и изгибам тела.

Приглашение было откровенным и неприкрытым, когда она притянула меня к себе. Я прикусил ее губу, раздвигая коленом ноги, крепко удерживая и оставляя на ее бледной коже небольшие следы от пальцев.

Уиллоу вздрогнула, крепко схватившись за меня и вцепившись в меня ногтями, словно желая подобраться еще ближе.

— Нэш…

Мелодия моего имени из ее уст подстегнула меня, заставив забыть о контроле, терпении и всей той самоуверенности, которая, как мне казалось, придавала мне уравновешенности. Я был ничем, кроме ощущений, прикосновений, вкуса и отчаянного, безрассудного желания, когда она была подо мной, а я скользил внутри нее глубоко и сладко.

Я чувствовал себя свободным.

Позже, когда мое тело достигло пика, и я размышлял, что не смогу двинуться, даже чтобы выйти из нее, Уиллоу прижалась ко мне, как кусочек головоломки. Мы не спали. Был только звук нашего дыхания и замедляющийся ритм биения моего собственного сердца, пульсирующего в моих ушах.

Ее кожа была самой мягкой из всех, к которым я когда-либо прикасался и слаще меда, который, клянусь, я чувствовал на ее шее, когда целовал ее, и это напомнило мне о вещах, которые, как мне казалось, я понял, когда был еще мальчишкой.

— Ты улыбаешься. Я чувствую, как твои губы тянутся к моему лбу.

— Я. Испытываю. Невероятное. Наслаждение. Я под кайфом от тебя.

Я отодвинулся назад, чтобы перехватить ее взгляд, и улыбнулся, когда она оказалась настолько же под кайфом, как и я.

— Ты напоминаешь мне…

Я коснулся ее руки, позволив своим пальцам переместиться с локтя на запястье.

— Ты напоминаешь мне о том, что я всегда хотел узнать о женщинах, когда был еще ребенком.

— О чем именно?

Возможно, это было глупо, но оно было реальным. Все, что я чувствовал с ней, прямо в тот момент и все, что говорил — было самым настоящим, что когда-либо происходило со мной.

Уиллоу не позволила бы мне спрятать это, и я решил даже не пытаться.

— То, как выглядит женщина и секреты, которые она хранит, завораживали мальчишку-панка, не имеющего ни малейшего представления о том, что происходит за их дверями и всеми этими розовыми шторками. Все эти годы мне было интересно, почему девочки на уроках физкультуры исчезали еще раньше, чем я и другие ребята заканчивали игру на площадке. Почему они уходили так быстро? Что они делали в той раздевалке, что отнимало у них столько чертова времени?

— Ты выяснил это?

Ей нравилась моя улыбка. Она говорила это уже полдюжины раз. Я видел, как ЛиЛу относится ко мне, как замирает и умолкает, когда я улыбаюсь ей. Было что-то в том, как она поджимала губы, и кончик ее языка увлажнял полную нижнюю губу по центру, словно она хотела почувствовать мой вкус на своем рту, а моя улыбка напоминала ей о том, как сильно она хочет меня прямо сейчас.

Я не ответил ей, просто улыбнувшись медленной, едва заметной улыбкой, давая понять, что знаю, чего она хочет. Правый уголок моего рта дернулся вверх, а губы приоткрылись, словно ожидая, что она примет то, что я предлагаю. Взгляд Уиллоу переместился, пройдясь по моему лицу, словно она искала что-то — возможно, то, что заверило бы ее, что я так просто не отступлюсь. И когда этот пристальный взгляд задержался на моем рте, я расслабил мышцы вокруг губ настолько, чтобы провести языком по нижней губе.

Ее взгляд переместился, последовав за этим движением, а я наконец озвучил то, чего, как я знал, она ожидала:

— Нет.

Шепот этого слова вернул ее внимание к моим глазам, и я изо всех сил постарался не улыбнуться снова. Нельзя было сразу раскрывать все свои карты.

— Не тогда. И не все сразу. Это пришло со временем. Средняя школа, колледж, все женщины вокруг, их тела, запахи и чувства, которых я никогда раньше не ощущал, все эти тайны, которые я чертовски хотел разгадать. Это было сенсорной перезагрузкой, а я, маленький сопляк, ни черта в этом не понимал.

Уиллоу откинула свои длинные волосы на плечо, позволив распущенной косе скользнуть по обнаженному плечу, удерживая между пальцев выбившуюся прядку. Ее движения были подобны перьям. Она обладала грацией, подобной которой я никогда не встречал прежде. Эта женщина могла моргнуть или бросить взгляд через плечо и поставить этим любого мужчину на колени.

Волосы Уиллоу напоминали мне гальку, намокшую в реке — их цвет темнел с каждым прикосновением течения.

Но я не лгал. Уроки были усвоены еще в колледже — когда каждая женщина, которая попадалась мне на глаза, позволяла раскрыть некоторые секреты. Я должен был учиться, и тогда, при моем нетерпении, эти уроки усваивались быстро.

— Я все усвоил, но даже тогда, все, что я узнал, не подготовило меня.

— К чему?

Она бросила на меня взгляд, от которого у меня подкосились колени, и я обратил свое внимание на густые пряди волос, которые она высвободила из косы и переплела между своими длинными пальцами. Она затаила дыхание, когда я взял волосы из ее руки.

— К чему-то одному и одновременно ко многому.

Она ждала от меня разъяснений. Ей нужны были ответы, и они у меня были, но мне нравилось, как она пахнет. Мне нравилось тепло ее кожи, когда я проводил рукой по ее спине. Я хотел задержаться на этом моменте хотя бы ненадолго, отстранившись от реальности, пока не осталось бы только ощущение нашей кожи. Влажной, теплой и очень правильной.

— Девочки страшны для мальчиков. Так чертовски страшны, что мы не знаем, как побороть этот страх. Он горит в наших внутренностях, и мы бежим от этого ощущения. Каждый парень, каким бы мужчиной он не стал, в десять, в шестнадцать, в восемнадцать лет, когда речь заходит о женщинах — просто испуганный сопляк.

ЛиЛу вздрогнула, а волосы в моей руке скользнули вниз по ее позвоночнику, когда я провел пальцами между прядями распущенной косы, упавшей на ее плечо.

— Мы не понимаем, почему девушки заставляют нас переживать и чувствовать, особенно в те моменты, когда мы одновременно кричим, страдаем и бесимся. И тогда ты становишься немного ближе ко многим вещам, которые удерживают мужчину рядом с женщиной. К вещам, которые в детстве заставляют вас бежать в страхе. Но будучи мужчиной, когда они подпускают тебя ближе, ты обретаешь немного ясности. Немного осознания, и, черт возьми, тебе тут же хочется разгадать все их тайны. Ты получаешь прикосновение. Небольшое прикосновение, и, если очень повезет, то и вкус. Это только заставляет тебя хотеть большего, и, возможно, если у тебя есть навыки игры, если ты крут и знаешь, как вести себя, тогда ты получишь еще один опыт, более яркий.

— А потом?

— Черт. Потом? Потом она раскрывает еще одну тайну, и весь тот сумбур, который, как ты думал, ты знал о женщинах, оказывается пустышкой. И ты понимаешь, что ничего о них не знаешь. А затем осознаешь, что тебе еще многое предстоит выяснить, пока ты не познаешь истину.

— Какую истину?

— Что ты никогда не поймешь всего этого. В каждой женщине есть своя тайна, которую не сможет раскрыть ни один мужчина. Их много. Но множество начинается с одной. Оно начинается с тех тайных вещей, которые она никогда не сообщит тебе, независимо от того, кто ты и кем являешься для нее. Одна из многих вещей, на которые ты тратишь свою жизнь, пытаясь их раскрыть. Это зависимость, правда. Как пить что-то — что на вкус чертовски хорошо. Что-то, что ты веришь, что оно наполнит тебя, но при этом понимаешь, что никогда не сможешь насытиться. Это делает тебя пьяным. Прикосновения, вкус, тело, запах — все то, что делает женщину такой соблазнительной. Ты хочешь выпить… все это.

— Нэш…

Мое имя прозвучало как мурлыканье, и Уиллоу вернула свои пальцы к моей груди, обводя тоненькие волоски, двигаясь по моей коже, и я чувствовал каждое ее прикосновение.

— Я пьяню тебя?

Я прижал ее к себе, и мой рот навис над ее ртом, а наши тела крепко прижались друг к другу, практически вернувшись туда же, где мы были всего несколько минут назад. Запах секса и пота заполнил все мои поры, и я понизил голос, не заботясь о том, насколько нереальным я чувствовал себя в этот момент.

— Милая, ни одна женщина на свете не могла бы сделать меня пьянее.

Затем я поцеловал Уиллоу глубоко и долго и оказался так высоко, что мог смотреть вниз и не видеть земли.

Глава 16

Нэш

Мы проспали час, переворачиваясь в полусне одновременно, тянулись друг к другу, когда наши тела просыпались, тогда как наши разумы, вероятно, продолжали странствовать во снах, из-за которых мы вздрагивали и двигались.

— Ты передумал, — сказала она в темноте, медленно и мягко проводя ногтями по моей руке, пока я обнимал ее.

— Ты была права, — это легкое поглаживание прекратилось, и матрас дрогнул от ее тихого смеха. — Не привыкай. Это разовая акция.

— Сейчас я этого не вижу, но готова поспорить, что твоя аура красная.

— Красный цвет — это хорошо?

Она потянулась, оглянулась через плечо и прищурилась, глядя на меня.

— Красный может быть хорошим. Он означает силу, страсть и… любовь.

Она отвела взгляд, убирая волосы с шеи.

— Но он также может означать гнев и насилие.

— Я чертовски далек от гнева или насилия.

— Не знаю, — сказала она, придвигаясь ближе ко мне. Ощущение ее мягкой кожи и круглой попки, прижатой ко мне, было почти невыносимым. Она это знала. Знала, какой властью обладает в этом маленьком движении своего тела рядом с моим. — Похоже на то, что ты можешь натворить дел.

Она рассмеялась, выгибая спину так, что ее попка полностью прижалась ко мне, дразня и возбуждая, пока я почти снова не стал готовым для нее.

— Чертовка, мое тело не может… еще нет.

Было приятно слышать ее смех после стольких недель, когда я ее раздражал, когда убеждал себя, что она не то, чего я хочу. В этом пространстве царила тишина, что-то незнакомое, чего я никогда раньше не чувствовал, но что-то казалось правильным, реальным и именно тем, чего я хотел. Смех Уиллоу напоминал мне звон колокольчиков на ветру, мягкий и сладкий, наполняющий грудь приятными чувствами.

— Нэш, — сказала она после того, как ее смех стих и сон снова почти овладел нами. — Ты слушаешь?

— Да, — голос прозвучал немного сонно, все еще сильно опьяненный тем заклинанием, которое Уиллоу сотворила надо мной. — Да, я не сплю.

— Я кое-что поняла той ночью, до того, как… ну, все.

Тогда в мою голову вошло что-то теплое и притупляющее, нечто, из-за чего я опустил защиту и забыл о том, от чего мне, вероятно, пришлось бы отказаться, если бы я захотел быть с Уиллоу.

— Что ты поняла?

Она пошевелилась, натянула одеяло на грудь и сжала его, глядя на меня сверху вниз.

— Я думаю… я почти уверена, что мы знали друг друга в другой жизни.

«В другой жизни» отозвалось у меня в голове, как вибрация от аккорда, сыгранного громко и пронзительно. Уиллоу не оговорилась и не шутила. Она сжимала это одеяло так, словно оно могло ее защитить, словно могло уберечь ее на случай, если я скажу, что она окончательно рехнулась.

— Подожди… что?

— Подумай об этом… — она придвинулась ближе, подтянула одеяло и мягко подтолкнула меня сесть. — С того дня, как я тебя встретила, я чувствую это…, и я знаю, что ты тоже, — она наклонила голову, пока я не посмотрел на нее и не позволил ей удержать мой взгляд. — Я ведь не ошибаюсь, правда?

Было бы глупо отмахнуться от всего, что металось у меня в голове, от того, какие чувства и эмоции она вызывала во мне, от того, как сильно я снова и снова хотел ее, от всего, что связывало нас в тот момент. Но было и кое-что другое — воспоминания, которые не давали мне спать, воспоминания, которые казались такими реальными, такими знакомыми и каким-то образом всегда возвращавшие в мои мысли Уиллоу, стоило мне о них подумать. Но означало ли это, что вся моя система убеждений должна измениться? Значило ли это, что мне придется начать верить в сказки, которые наши родственники всегда нам рассказывали?

Мне нравилась Уиллоу. То, что я к ней чувствовал, немного пугало меня, но это не означало, что я готов был поверить в ее совершенно нелепую магическую чепуху.

— Да, между нами что-то есть, этого я не отрицаю. Но я не думаю, что это значит, будто мы с тобой знали друг друга раньше. И это не значит, что я готов перестать верить в эволюцию или в то, что эта жизнь — все, что у нас есть.

Уиллоу слегка качнула головой — крошечное движение, которое могло быть всего лишь нервным подергиванием. Но ее глаза расширились, и я заметил, как дернулись ее губы, не так, будто она собиралась улыбнуться. Так она пыталась сдержать раздражение.

Она не отстранилась, когда я протянула к ней руку. Напротив, Уиллоу взяла мою руку в свою и стала прослеживать линии и углубления на моей ладони кончиком ногтя. Когда она заговорила, она говорила в мою ладонь.

— Во мне есть что-то. Я не могу это объяснить, но оно есть. Это маленькое чудовище, которое шепчет мне, когда я сплю… каждый чертов раз, когда мне снится сон.

Это ощущение было мне знакомо. Во мне тоже был громкий, злой голос, кричащий мне разные вещи, приказывающий что-то чувствовать, а иногда, не чувствовать вообще ничего. Тот же голос напоминал мне, что у меня нет времени на женщин, что я прекрасно обхожусь сам по себе. Но это не означало, что Уиллоу должна об этом знать.

— Что оно говорит?

Я увидел ответ в движении ее радужек, в том, как этот медленный, жадный взгляд выдал все, что она не позволила себе произнести вслух. Но Уиллоу была мастером отвлечения внимания, умела стирать фокус с того, на чем не хотела его видеть, с тем, что меняли ее выражение лица на такое, которое говорило мне все необходимое о ее чувствах.

— Это не имеет значения, — она отодвинулась от меня, отпустив мою руку и прислонившись к деревянному изголовью кровати рядом с большим окном. Лунный свет пробивался сквозь стекло, и я рассеянно подумал, что ЛиЛу словно была рождена, чтобы купаться в этом свете. Богиня, живущая в тенях, скрывающих тайны, которые никто не достоин раскрыть.

— Ну и? Монстр? Этот ублюдок не дает тебе спать по ночам? — полуулыбка мелькнула лишь на мгновение, всего лишь дернула уголок ее рта, напоминая ухмылку, прежде чем она облизнула губы и перевела внимание на движение машин на улице и на группу подростков, передающих друг другу наполовину пустую бутылку. — Что этот монстр с тобой делает, Уилл? Он тебя в тоску вгоняет?

— Не совсем. Дело не в самих снах. Не в том, что с ней происходит…

— С ней?

— С девушкой в моих снах.

— Есть девушка, а монстра нет?

— Монстр — это… голос. Он говорит мне быть внимательной. Он говорит, что все имеет значение — огонь… крики и… боже, эмоции. Эмоции — это самое страшное.

Она говорила о снах так, будто знала, что у меня тоже были свои, которые помогали справиться с бессонницей. Уиллоу не могла знать, что со мной случилось в ту ночь, когда она затащила меня в свою квартиру. Я никогда об этом не говорил. Но когда она заговорила, упомянув о своих снах, заполнивших комнату чем-то эфирным и священным, я понял, что она знала о моих снах. Она знала и держала это в секрете.

— Уилл… это черт возьми не смешно, — я соскользнул с кровати, натягивая шорты, пока она наблюдала за мной, а почувствовал, как сжалось мое сердце и покраснело лицо.

— Ты знаешь, что я права. Ты… я слышу тебя, Нэш. Когда ты видишь сны. Иногда ты кричишь. Иногда… иногда я знаю, что ты закричишь, еще до того, как ты издашь звук.

Черная футболка в моей руке упала на пол, когда пальцы разжались, и я смотрел на Уиллоу, стараясь не думать о том, насколько она выглядела нереальной и сверхъестественной, сидя у изголовья моей кровати, пока лунный свет освещал ее кожу. Если бы я когда-нибудь верил в ангелов, то именно в этот момент. Но я не верил в ангелов. Я верил в факты, цифры и логику.

— Это невозможно.

— И все же мы здесь. Чувствуем… что-то, — Уиллоу встала на колени, схватив простыню, чтобы укутаться ею. В ее выражении лица было нечто такое, от чего я занервничал, любопытство, от которого я не мог заговорить. Не с тем, как она на меня смотрела. Не когда я знал, что ей есть что сказать.

— Каждую ночь в течение недели я пыталась спасти… — имя застряло у нее на языке. Это было видно по ее чертам лица, по тому, как она хмурилась, как мелкая морщинка между бровями становилась все глубже, чем больше она концентрировалась на том, чтобы не произнести это имя. Затем Уиллоу вздохнула, встала с кровати и прислонилась к оконной раме с потрескавшейся краской, откинув голову назад, подняв лицо, но крепко зажмурив глаза. — Я очень старалась. Каждую ночь… каждую ночь я терпела неудачу.

Я не знал, что она имела в виду. Я знал лишь то, что у меня были сны, которые ощущались, как воспоминания. Мне снились Сьюки, Дэмпси, Вашингтон, любовь, которая продолжалась и продолжалась, и эмоции, грозившие утопить меня. Но Уиллоу не могла видеть те же сны. Это было невозможно.

— Я понимаю, что ты считаешь некоторые вещи возможными… например, реинкарнацию, — я сел рядом с ней, и взял ее руку в свою. — Многие думают, что это простой способ объяснить чувство дежавю или ощущение, будто ты знаешь человека, бывал в месте, где никогда не был.

— А ты нет? — мне не понравилось, как она нахмурилась, как ее пальцы выпрямились в моей руке. — Это не так просто, как прошлые жизни.

— Что ты имеешь в виду? — она отпустила мою руку, замедляя движения, посмотрела на меня, и скрестила руки на груди, словно возводя перед собой щит.

Я слышал это объяснение тысячу раз от однокурсников в MIT и во время нескольких работ в студенческих лабораториях, где я подрабатывал, чтобы оплачивать учебу. Но я не думал, что Уиллоу знает хоть что-то о генетике или теориях, которые еще не были до конца доказаны.

— Ты заходишь в место, где никогда не был, или видишь человека, с которым, как ты знаешь, разговаривал раньше, но никогда не встречался. Естественно, что это вызывает удивление, потому что иногда это не просто совпадение. Но это не твои воспоминания. Это не дежавю. Это называется эпигенетической памятью, — Уиллоу сдвинула брови, и по той растерянности, что исказила ее лицо, я понял вопрос, который она хотела задать.

— Мой наставник в Говарде был ученым. Роан. Он был химиком, но интересов у него было много, он любил заниматься разными вещами. Генетика, по его мнению, относилась к тем более «мягким» наукам, с которыми ему нравилось возиться. Некоторые вещи его зацепили, — она продолжала смотреть на меня, все так же скрестив руки, и на мгновение я подумал, не забыла ли она уже, что я только что довел ее до крика, что касался ее, держал и несколькими прикосновениями изменил наши миры. Я хотел вернуть ту Уиллоу — ту, что не колебалась, прикасаясь ко мне. Ту, что чувствовала и позволяла чувствам вести ее. Но она спросила, и я продолжил.

— Например, инстинкты выживания, которые передаются по наследству, или плохие воспоминания, что приучают будущие поколения бояться определенных мест. Все это генетика. Это заложено в нашей ДНК.

— Воспоминания?

— Это одна из теорий, да, — ее хмурый взгляд стал еще хуже, и я улыбнулся ей, надеясь, что моя улыбка, как она сама сказала, поможет развеять тучу над нами. — Может, ты не любишь высоту или боишься воды, потому что этого боялся твой дед. Может, ты чувствуешь знакомое чувство в каком-то месте, потому что когда-то кто-то из твоего рода там погиб или был ранен. Наш жизненный опыт влияет на то, как часто из наших генов синтезируются определенные белки, на то, когда гены «считываются». Определенный опыт может запускать негативную или позитивную реакцию.

— Ты говоришь об этом так бесстрастно.

— Вовсе нет, — сказал я, сохраняя легкую улыбку. Она опустила руки, когда я потянул за простыню, и я вздохнул с облегчением. — Это абсолютно лично. Это твоя семья. — она, возможно, позволила бы мне снова к ней прикоснуться, но даже когда я провел большим пальцем по ее костяшкам, напряженная складка на ее лбу не исчезла, а губы не расслабились. — Но при этом, примерно девяносто восемь процентов данных о ДНК и генетике, нам неизвестны. Там остается много места для ошибок.

— Значит, это может быть чем-то большим, чем просто инстинкты выживания.

Я действовал осторожно, поворачивая голову, чтобы посмотреть на нее, но все еще с улыбкой.

— Может быть. А может, это просто окситоцин начинает действовать, и ты испытываешь прилив тепла и связи, потому что что-то вызвало эту реакцию. На самом деле нет способа узнать наверняка

— Значит, прилив тепла? Как… как любовь? — она спросила это с совершенно непроницаемым лицом, без всяких эмоций, и ее реакция меня удивила. Уиллоу была ребенком земли. Она верила в ауры и джу-джу. Покупала органические продукты и сортировала мусор. Выходила на марши протеста и работала волонтером в приютах. Человек, который делает все это, не может быть лишен эмоций. Никто, подобный Уиллоу, не живет без любви.

— Что-то вроде любви. Разве нет?

— Я… — она снова скрестила руки на груди, на этот раз плотнее, проводя пальцами вверх и вниз по предплечьям, будто ей было холодно. — Я не могу тебе сказать.

— Да ладно, Уилл. Ты же говорила мне, что твои родители вместе уже целую вечность. Ты говорила, что они отлично ладят. Ты говорила мне… — я замолчал, когда она покачала головой. — Что?

— Они делают это невозможным.

— Твои родители?

Она кивнула и продолжила тереть руки. Мне хотелось притянуть ее к себе, согреть своей грудью, но она вдруг перестала выглядеть заинтересованной в утешении.

— Каждый день моей жизни. Они не могли долго обходиться без прикосновений. Они могли сидеть на крыльце, или за кухонным столом, ничего не делая… не прикасаясь, не глядя друг на друга, читая газету или разгадывая кроссворд, ничего особенного. Он напевал, она свистела, и ни с того ни с сего, без особой причины, он останавливался, улыбался ей и молчал. Но я знала, любой бы понял. Это было видно по его глазам. Просто глядя на нее, он улыбался, и эта улыбка говорила всему миру: «Боже, как же я ее люблю».

— Что в этом такого невозможного?

— Потому что так не бывает, — она отодвинулась от окна, подтягивая простыню выше к плечам. — Ни у кого, кроме них. Не у обычных людей. Они установили чертовски высокую планку, тем, как любят друг друга; будто это единственное, что они умеют — любить друг друга во вторник, когда тихо и спокойно. Как говорить «я люблю тебя» без единого звука, — она покачала головой, словно раздраженная, и я мог лишь смотреть на нее, недоумевая, как можно выставлять любовь к кому-то чем-то нелепым. Разве это не моя работа? — Это не типично, и когда я задумываюсь об этом, я понимаю, что, вероятно, не достигну этой планки никогда.

До этого момента я не осознавал, что не я один бежал от жизни. Бежал от чего-то хорошего и настоящего.

— Ты не веришь в любовь? — Уиллоу шевельнула губами, плотно их сжав, ответив на мой вопрос одним лишь взглядом — взглядом, который я терпеть не мог видеть на ее лице. — Я не могу в это поверить.

— А я не могу поверить, что ты не допускаешь возможности того, что мы знали друг друга раньше, — она шагнула ближе, простыня соскользнула с плеча. — Нэш, если девяносто восемь процентов данных все еще не открыты, значит, ты можешь ошибаться.

— Возможно, — сказал я, не испытывая радости от ее сомнений. — Но маловероятно.

— Это не… — она вдохнула, и ее взгляд стал холодным, он заблестел в лунном свете, льющемся из окна. — Нелепо держаться за убеждения, которые не доказаны.

— Говорит женщина, утверждающая, что читает ауры, — я не хотел, чтобы мой голос звучал так громко и оскорбительно. Но слова уже вырвались, вместе с холодным воздухом, циркулирующим по моей квартире, пока Уиллоу стояла напротив, дрожа. — Послушай, Уилл… — она подняла руку, заставляя меня замолчать, когда я попытался перебить ее.

— Это не у меня в голове. Я… было так много снов, и, боже, Нэш, они реальные. Они такие реальные, — она подошла ближе, и я позволил ей это, слишком поглощенный ее словами, чтобы отступить. — В моей голове есть люди, которые ощущаются, как семья. Они кажутся… Боже, я даже не могу нормально это объяснить, но там есть люди, и это ты и я, Нэш. Это мы и не мы, и есть куча невежественных людей, пытающихся нас разлучить, и есть обещания, Боже, эти обещания, и все это кажется таким реальным. Они кажутся настоящими, — она тяжело дышала, ее глаза блестели все сильнее, чем быстрее она говорила. Она выдохнула, слегка задрожала и заплакала. — Нэш, они говорят мне, что все, что я чувствую к тебе, не какая-то случайность. Всем, чем я являюсь… я… боже…

— Уиллоу… — ее имя сорвалось с моих губ, как нечто изумленное, надломленное, словно то недоверие, которое я испытывал, было жалкой ниточкой, ослабевающей с каждой секундой, пока она говорила. Я уже слышал эту фразу раньше, где-то во сне. Она была спрятана вместе со Сьюки, Дэмпси и обещаниями, которые они хотели сдержать. Я мог это понять. Глядя на Уиллоу, видя, какими стеклянными стали ее глаза, я в тот момент точно понял, что чувствовала Сьюки, когда Дэмпси поцеловал ее. Но откуда могла знать Уиллоу? Эта фраза, эти сны, она не могла услышать это в ночи, когда сны были слишком сильными. Она не могла видеть те же сны.

— Уилл, — сказал я снова, делая шаг к ней. Она отступила, и это ощущалось, как удар под дых. — Пожалуйста, не сердись.

— Как я могу не сердиться, если ты не… подожди, — она чуть подняла подбородок, наклоняя лицо ко мне, словно ее только что осенило. — Ты говорил о генетике и ДНК… Нэш, во что ты веришь?

Она затаила дыхание, будто к какому бы ответу я ни пришел, он мог уничтожить ее.

— Уиллоу…

— Пожалуйста, — она отступила еще на шаг, вдыхая через нос. — Скажи мне, во что ты веришь.

Я уже полдюжины раз обсуждал этот вопрос со всеми, даже с Роаном. Он не верил в сверхъестественное или загробную жизнь, по крайней мере, я был в этом уверен. Роан всегда говорил мне принимать решения, основываясь на том, что я вижу. На том, что могу доказать.

— Я верю в науку, Уилл. Я верю в вещи, которые можно доказать, в вещи, подкрепленные фактами. Я верю в то, что могу увидеть, в то, что прямо передо мной, а не в то, что основано на чувствах, догадках и желаниях.

Долгое время она просто смотрела на меня. Я читал ее выражение, мысли, которые будто скользили по лицу, пока она молча сортировала в своей голове все, что привлекало ее внимание. Наконец, слезы начали собираться на ее ресницах, и я отошел от окна, протянув к ней руку.

— Уилл…

— Я не могу… Нэш, я верю во все. Я должна. Эта жизнь не может быть всем, что есть. Все не так просто. Я видела вещи, чувствовала вещи, в которые ты бы не поверил. Моя вера важна для меня, и я не могу просто… Если жизнь можно свести только к фактам и доказательствам, к тому, на что можно ткнуть пальцем и сказать: «Вот оно», — тогда все, что я чувствую нутром, — ложь. А это не может быть ложью. Не может.

Разочарование сдавило мне горло, когда слезы потекли по ее щекам, когда она покачала головой, словно не могла мне поверить, словно я стер ее из памяти.

— Это не должно быть поводом для конца всего, Уиллоу. Это просто глупо…

— Нет, — сказала она высоким, резким голосом. — Как бы это ни называлось, это не глупо. Не то, во что я верю, и я никогда… — в комнате воцарилась тишина. Слышно было лишь наше дыхание и шелест простыни, когда она отступила от меня, подбирая одежду, разбросанную по комнате. — Я не могу быть с человеком, у которого нет никакой веры, Нэш. Я не могу быть с человеком, чья жизнь настолько чертовски узкая.

Я хотел ее остановить. Что-то старое и злое горело у меня в животе, туго сжимаясь в узел, когда она бросила простыню и начала надевать одежду. Даже когда она потянулась ко мне, поцеловала в щеку, мне хотелось притянуть ее к себе, разрушить все то, что она сделала, снова закрываясь от меня. Но Уиллоу была слишком решительной, слишком уверенной, слишком злой, и мне оставалось лишь смотреть, как она уходит, гадая, чему научила ее вера, если она заставила захлопнуть дверь перед тем, чего она хотела. И, что еще хуже, я задавался вопросом, чему научила логика меня, раз она велела поступить так же.

Глава 17

Нэш

Все казалось старым и пустым. Затхлым, как похмелье.

Было почти четыре утра, и Уиллоу была везде и нигде. Моя постель все еще была теплой там, где она лежала. Мое тело остывало, и все места, где она меня целовала, начинали неметь.

Уличный фонарь снаружи светил желтым, унылым светом, напоминающим мне о дожде и болезни. Я ненавидел тусклый свет, который проникал в мою комнату через щель между частично открытыми шторами. На подушке с другой стороны кровати лежали три длинные волосинки Уиллоу, я схватил их, и поднес к лицу, чтобы почувствовать аромат жасмина, чтобы напомнить себе, что она была здесь.

Только тогда я сумел заснуть.

***

Новый Орлеан

Здесь были вещи, которые не делались в этом городе. Только не такими людьми, как я. Не тогда, когда вокруг столько глаз смотрели по сторонам, выжидая, что мы сделаем и с кем именно. Ничего не поделаешь, такова была наша жизнь. Некоторые плохие люди любили держать нас под своим контролем. Им нравилось напоминать нам, что еще совсем недавно их род владел нашим. Им нравилось говорить, что мы ничто, и наши дети тоже будут ничем, просто потому что они сами были маленькими, глупыми людьми, лишенными здравого смысла. Они были злыми по своей природе. Так их воспитали, так они и умрут. Господи, помоги нам, они ведь воспитывают малышей, чтобы те были такими же, как они сами.

Когда на тебя смотрят и судят, нужно быть осторожным в выборе компании. На ферме было проще, там не было любопытных глаз, потому что те, с кем мы водились, ясно давали городу понять, где им место. Но здесь, в городе, где нелегальный самогон и дешевый дурман доставались так же легко, как смерть, скука вела к делам дьявольским, и будь мы прокляты, дела шли хорошо.

Некоторые вещи просто не делались. Они были совсем неуместны. Например, Сильв, шастающий возле коттеджа Чамберсов всю ночь лишь потому, что Лили позволила ему засунуть руку себе под блузку. Или то, как Риппер Дин утаскивал с улицы любую девушку с полуприличной улыбкой, не спрашивая ни у кого разрешения. Горькая правда заключалась в том, что старине Рипперу было плевать, уместно это или нет. Или вот еще — то, от чего глаза у зевак становились шире, а жирные языки начинали трепаться без умолку: когда Дэмпси Симонo, белый каджунский парень, чей отец питал особую ненависть к черным, принес мне, светлокожей темной дочери женщины, торговавшей нелегальным пойлом, охапку белых и желтых роз, которые он сорвал прямо из сада своей мамы, удостоенного награды.

Такие вещи случаются, особенно в городе, и люди склонны обращать на них внимание.

— Ты чертов дурак, — я хотела сказать, что мне жаль, что я вызвала такое выражение на лице Дэмпси. Его улыбка стала немного неуверенной, и он опустил руку, все еще сжимая в кулаке эти красивые розы. Но, по правде говоря, он должен был знать лучше.

Трое белых мужчин, которых я уже видела несколько раз возле дома Симонo, наблюдали, как я дернула Дэмпси за рукав и утащила его в переулок за маминым магазином.

— Я принес их тебе, Сьюки. Чтобы тебе стало легче.

— Не говори, зачем ты их принес. Господи, Дэмпси, я и так знаю, зачем ты это сделал.

Ничего не поделаешь. Розы действительно были в полном расцвете, и их аромат, густой и сладкий, перебивал неприятный запах мусора и разбитых бутылок из-под спиртного, которые валялись на земле рядом с нами. Несмотря на ворчание, я взяла цветы и подняла их к лицу, вдыхая сладкий запах.

— Тебе следовало подождать.

— Лучше момента не найти, — он шагнул ближе, уперев ладонь в кирпичную стену у меня за спиной, и я задумалась, осмелится ли он поцеловать меня прямо здесь, где любой мог заглянуть в переулок и увидеть, как мы стоим слишком близко, а наши губы всего в нескольких дюймах друг от друга.

Нет. Это было бы неправильно.

Но именно то, что он потянулся ко мне, что расстояние между нами становилось все меньше и меньше, развеяло туман, навеянный ароматом роз. Дэмпси наклонился, уже закрыв глаза, и я оттолкнула его цветами, уперев их ему в грудь.

— О нет, Дэмпси, — он снова двинулся вперед, выхватил цветы у меня из рук и встал прямо передо мной, а я покачала головой. — Нет, и еще раз нет. Остановись.

— Почему ты хочешь, чтобы я это сделал? — я чуть-чуть ненавидела эту улыбку. Ненавидела, потому что в ту ночь, в рыбацкой хижине, она лишила меня силы воли. Заставила забыть, что я не имела права целоваться с такими парнями, как Дэмпси. К концу той ночи мои губы были опухшими и пульсировали от всех поцелуев. Эта улыбка говорила мне, что Дэмпси хотел, чтобы мои губы снова стали такими же.

— Да ладно тебе… всего один маленький поцелуй. Я ведь принес тебе цветы.

— Ага, из сада твоей мамаши. Ты их украл. Она бы и Волхвам ни одного цветка не дала на рождение Иисуса, не то, что собственному сыну. Особенно когда он собрался подарить их такой никчемной цветной девчонке, как я, — иногда он совсем не думал, и это приводило меня в ярость. Господь свидетель, в какие неприятности он теперь вляпался. — Она тебе задаст, как следует.

— Ах, милая Сьюки, это стоит побоев… ну, стоило бы, если бы ты меня поцеловала, — он был выше меня примерно на три дюйма, и именно эта вытянувшаяся тень отвлекла меня, как и густой запах его волос, чистый аромат мыла, исходивший от его кожи, когда он приблизился. Дэмпси все-таки получил свой поцелуй, медленный и влажный, прежде чем ко мне вернулся здравый смысл, и я снова толкнула его в грудь.

— Хватит. Давай, убирайся отсюда, пока люди твоего отца не увидели нас вместе.

— Я не особо об этом беспокоюсь, — он шагнул ближе, но остановился, когда я одарила его хмурым взглядом. Дэмпси прислонился к стене рядом со мной и вытащил один цветок из букета у меня в руках.

— Он не очень-то жалует Джо Андреса, так что когда этот болван сказал моему папаше, будто ты на него напала… — он замолчал, когда я выпустила из себя приглушенный звук между вздохами, но отмахнулся от моего обеспокоенного хмурого взгляда. — Отцу пришлось вытягивать из него правду. Чертов идиот не хотел рассказывать, что какая-то девчонка его как следует отмудохала.

— Почему они до сих пор не пришли за мной? — горло сжалось, и я до смерти перепугалась, что Дэмпси мог нагрубить своему отцу только затем, чтобы тот не стал меня разыскивать. Но, быстро взглянув на него, я не заметила никаких признаков того, что его избили. Я увидела только ту же милую, широкую улыбку. Та же полная верхняя губа чуть дернулась, когда он улыбнулся. Те же серо-голубые глаза сияли, освещенные чем-то похожим на смех, когда он смотрел на меня.

— Потому что, Сью… — между его вдохами проскользнул смешок, который заставил меня немного расслабиться, а улыбку Дэмпси стать еще шире. — Впервые в своей паршивой жизни мой папаша поверил мне, когда я сказал, что ты не виновата.

— Что… как такое возможно?

— Как я уже сказал, он не очень-то любит Джо. Ему легко было поверить, что тот болван был слишком пьян, чтобы помнить, как вырубился на северном поле. Отец поверил мне, когда я чуть-чуть приврал и сказал, что видел, как тот споткнулся о наполовину сгнивший пень дуба, в который прошлым летом ударила молния.

Это было невероятно. Отец Дэмпси ни в чем с ним не соглашался. Он уж точно не походил на человека, который стал бы слушать сына вместо одного из своих шумных пьяных дружков. Но чем дольше я смотрела на Дэмпси, тем шире становилась его улыбка, и вот так, в одно мгновение, моя тревога перестала казаться такой тяжелой.

— Значит, твой отец не передумает? Они не будут меня искать

В этот момент улыбка Дэмпси слегка померкла, будто он только сейчас понял, насколько я была напугана, как сильно меня пугала угроза его отцовского гнева. Если честно, до тех пор, пока я не высказала это вслух, я сама не знала, насколько обеспокоенной была. Но улыбка Дэмпси и то, как его высокий силуэт заполнил пространство между нами, когда он встал прямо передо мной, заставили меня забыть о том, как мне было страшно.

— Сколько раз мне нужно повторить, Сьюки? — он подошел еще ближе, и я готова была поклясться, что воздух вокруг нас зашипел. Я почувствовала жар, который, как мне показалось, не был связан с весенней влажностью. Шум города исчез, и все, что осталось, — это взгляд парня, которому было наплевать на приличия, взгляд, который пожирал меня, как сочный стейк. — Пока я дышу, я буду заботиться о тебе, — он взял мое лицо в ладони, приподнял мой подбородок, так близко, что наши губы разделяли всего несколько дюймов. Сегодня его дыхание было слаще, чем в субботу, и я на мгновение задумалась, что он съел, что оно стало таким. — Обещаю, — сказал он шепотом.

И как раз в тот миг, когда Дэмпси прижался губами к моим, городской шум и вонь переулка вернулись, как будто сорвали повязку с незажившей раны.

— Что, черт возьми, с тобой не так?

Я никогда не слышала, чтобы Дэмпси кричал так громко, растерянно и ошеломленно. Даже когда он хотел убить своего отца за то, что тот сломал ему ребро, но в этот момент казалось, что его гнев выплеснется наружу.

Сильв оттолкнул Дэмпси от меня, встав, между нами, словно жалкий буфер, чтобы удержать моего друга подальше от меня.

— Тебе пора, Дэмпси. Прямо сейчас, черт возьми.

— Черт возьми, нет.

Они стояли друг напротив друга, меряясь взглядами, как это делают по ночам в городе десятки глупцов. Но это была не ссора из-за женщины, которую оба хотели, и не из-за денег, выигранных или проигранных в кости. Это был мой брат, который всегда любил Дэмпси почти так же, как и меня, и хотел защитить нас обоих. И это был Дэмпси, уверенный, что только он может сделать эту работу.

Когда Дэмпси не подал ни малейшего признака, что собирается отступить, Сильв покачал головой, опустив плечи, как бы давая понять, что он на самом деле не злится.

— Чувак, я серьезно. То, что между вами, должно закончится прямо сейчас.

Мне не нравилось, когда брат принимал решения за меня, и я бросила на него взгляд, сжав губы от внезапной вспышки раздражения.

— Не указывай мне, что делать, Сильв.

— Придется, раз ты не слушаешь, — он даже не посмотрел в мою сторону, слишком сосредоточенный на Дэмпси, словно готовился к драке, если до нее дойдет.

Дэмпси был честным. Всегда таким был, даже тогда, когда его лицо было в крови, а глаз заплыл и закрылся, и тогда, когда моя Басти спросила, как он до такого дошел, он ответил, не делая ни вдоха, чтобы придумать ложь.

— Мой папаша избил меня за то, что я помогал чинить ваш забор, миссис Басти.

Часть меня думала, что он просто не умеет лгать, и потому, когда он посмотрел прямо на Сильва, и с его лица исчезла вся злость, я ему поверила. Думаю, Сильв тоже. И, возможно, именно в этом и была проблема.

— Сильв, я бы никогда не позволил никому к ней приблизиться. Ни своим родственникам… никому.

Мой брат медленно и глубоко выдохнул, как будто хотел, чтобы все, что сказал Дэмпси оказалось правдой. Они давно были друзьями. Может, не такими близкими, как мы с Дэмпси, но Сильв его очень любил. Поэтому я знала, что Сильву было больно говорить Дэмпси, что он хочет, чтобы тот ушел. Возможно, он на самом деле не хотел, чтобы Дэмпси уходил, но в глазах Сильва это был единственный способ обеспечить нам всем безопасность.

Наш мир этого не поймет. Ни сейчас, ни через год. И когда мой брат покачал головой и посмотрел на Дэмпси так, как будто был рад, что он уходит, я поняла, что, возможно, Сильв прав. По другую сторону переулка были люди, одержимые желанием покончить с моей семьей, с любой семьей подобной нашей. Они хотели, чтобы Дэмпси держался подальше, и, скорее всего, сделали бы все возможное, чтобы этого добиться. Именно это его отец пытался вбить ему в голову в течение многих лет.

Сильв снова покачал головой, на секунду потер затылок, как будто спор с Дэмпси сильно его вымотал.

— Ты не сможешь сдержать это обещание. Так ведь? — он был прав. Как бы Дэмпси ни хотел, чтобы я была в безопасности, как бы ни думал, что сумеет это обеспечить, жизнь здесь, в Новом Орлеане, и то, кем мы были в Новом Орлеане, не давали никаких гарантий. Сильв, казалось, понял, что Дэмпси не может дать никаких обещаний. Мы все это понимали. — Так я и думал.

Я вмешалась:

— Сильв, не надо наступать на больное, — это была жалкая попытка успокоить и брата и Дэмпси. Но у Сильва в голове уже укоренилась мысль, что он прав. Он был сыном моей матери. Он был моим братом. И он не отступил бы, пока не вынудил Дэмпси признать правду.

— Он даже собственного никчемного папашу не может удержать от избивания. Ты правда думаешь, что он сможет уберечь тебя от этого человека?

— Я смогу, — попытка Дэмпси прозвучала слабо, его голос был тихим, но глаза снова засияли, зажглись огнем, который, как мне показалось, мог вырваться из его пальцев.

— Ты бы хотел, — Сильв сделал шаг назад и наконец отвел взгляд от Дэмпси, оглядывая переулок, прислушиваясь, словно за тем местом, где переулок сходился с улицей, таилось что-то опасное. — Но это не значит, что ты сможешь.

— Я смогу ее защитить, — снова попытался Дэмпси, резко повернув голову на звук шагов за нашими спинами.

— Это не твоя забота, — мама шла к нам с напряженным, немного грустным лицом, вытирая руки о фартук.

— Миссис Лануа…

— Эта история, Дэмпси, — перебила она. — затянулась слишком надолго. Сьюки становится женщиной. Пора ей думать о том, чтобы завести собственную семью с мужчиной, которого она выберет.

Мое лицо покраснело, а в животе начало нарастать что-то тяжелое и гнетущее. Мама никогда особо не говорила со мной о замужестве, но в последние месяцы все чаще упоминала, что мне бы не помешало привести себя в порядок. Она даже попросила Басти сшить мне два новых платья и отдала мне свои туфли на небольшом каблуке с золотыми пряжками. Я думала, она готовит меня к какой-то работе, может, в доме у богатых людей. Но это? Нет. Об этом она молчала.

— В городе полно мужчин, которым нравится ее внешность, — она даже не взглянула на меня, будто меня здесь вовсе не было, будто я не имела значения. — Мужчин с работой и домом. Мужчин, которые смогут о ней позаботиться.

— Я… я могу…

— Что ты можешь? — мама шагнула ближе, скрестив руки на груди и угрожающе посмотрела на Дэмпси. — Ты женишься на моей маленькой девочке? Ты и Сьюки будете жить в домике на дереве, где гадят и спят совы?

— Мама! — она по-прежнему не удостаивала меня взглядом, сосредоточив все внимание на Дэмпси, нанося удар за ударом, пока его лицо бледнело, а глаза сужались. Она продолжала на него наступать, говоря вещи, которые имели смысл только для нее самой. — Прости, cher (фр.: милый), но это сказка, а мы живем не в выдуманном мире, — она на мгновение замолчала, и выражение ее лица стало бесстрастным, губы вытянулись в длинную линию, но она сжала челюсть, будто ее слова должны были быть приняты за правду. — Тебе пора держаться от нее подальше. Ради вашего же блага.

— Нет, — Дэмпси тяжело и шумно выдохнул. Я никогда не видела его настолько подавленным страхом. Серого цвета в его глазах стало больше, и он снова и снова проводил рукой по затылку, как будто ему приходилось сдерживать себя, чтобы не закричать. — Нет. Вы не можете так поступить, — мама, похоже, была с ним не согласна, она схватила меня за руку и потянула обратно на улицу, подальше от Дэмпси, но он продолжал следовать за нами. Когда он заговорил снова, его голос стал высоким и пронзительным. — Вы не можете меня выгнать. Вы не можете…

— Cher, как я могу тебя выгнать? — сказала мама, отпуская мою руку и поворачиваясь к Дэмпси. — Ты с нами не живешь. Тебе пора вернуться к своим. Быть со своими людьми.

— Вы не можете… Сьюки… — он остановился, протянул ко мне руку. Он почти коснулся моей руки, когда мама оттолкнула его руку и встала между нами, как каменная стена. Дэмпси отступил, и опустил взгляд, будто не смел на нее смотреть. Словно не мог вынести выражения ее лица, когда умолял. Его голос звучал хрипло. — Сьюки… она и есть мои люди. Вы… вы все — мои люди.

— Дэмпси, нет… — прошептала я, прикрывая рот ладонью. В тот момент он разбил мне сердце. Его жизнь и наша переплелись еще когда мы были детьми. Басти промывала его разбитое лицо, мама кормила его, когда его собственные люди этого не делали. А теперь она говорила ему, что он здесь больше не нужен. Выражение боли и печали прорезало его упрямый взгляд, слезы сделали его глаза стеклянными, я не могла этого вынести.

Мама вытолкнула меня из переулка, чтобы я не видела, что она сделает с Дэмпси, чтобы не знала, как именно она заставит его уйти. Но я слышала его слова отчетливо, и каждый звук разбивал мне сердце все сильнее.

— Она — все, что у меня есть, миссис Лануа. Сьюки — все, что у меня есть в этом мире.

Мы с Дэмпси были из разных миров. Мы двигались вместе, как выдры, плывущие бок о бок, позволяя миру вокруг накрывать нас, как волна, несясь и проходя через все. Все это время мы держались друг за друга. Но так поступают дети. Так поступали мы, когда были детьми и не знали о таких вещах, как семья, гнев и различия, которые разделяют людей. Мы не знали о деньгах, о бедности, о борьбе — потому что почти все, что нам было нужно, нам просто давали. Борьба тогда значила не больше, чем игра, в которую мы играли во дворе у Басти. Это было все, о чем мы беспокоились. Это было так же важно и так же реально, как и должно быть в жизни маленьких детей.

Но теперь мы уже не были детьми. Мы двигались к чему-то, чему я не могла дать имя, и посреди всего этого были те любопытные, выискивающие глаза и люди, решительно настроенные против всего, что могло удержать Дэмпси и меня вместе. Они ненавидели нас. Ненавидели за то, кто мы есть и кем хотим быть, даже если сами не понимали почему. Так было всегда, к лучшему или к худшему, и кто мы такие, чтобы менять то, как всегда вращался мир?

Я юркнула в магазин, желая свернуться калачиком и исчезнуть, желая, чтобы мир просто сдуло, пока от него не останется ничего. Но, прежде чем мое желание успело сбыться, за мной вошла мама, захлопнув дверь перед Дэмпси, перед всеми любопытными взглядами, перед всем водоворотом надежды, отчаяния и желания, и тогда я поняла, что мир никуда не денется, но потянет меня за собой.

Миссис Мэтьюс не умерла, пока не умерла. Мама сравнивала ее со старым петухом, который расхаживает, выпячивая грудь, дразня смерть, потому что она слишком сварливая, слишком упрямая, чтобы дать жнецу хотя бы намек на то, что готова покинуть этот мир. Я хотела быть такой же, как она, когда мои волосы станут белыми и редкими, а глаза поблекнут, сделавшись снежно-голубыми.

Надвигалась огромная буря, ее болезненное дыхание хрипело на ветру, а люди по всему городу строили свои планы. Одни собирались остаться и переждать, не боясь того, что может случиться, потому что что-нибудь всегда случается, так зачем бежать. Другие уже уехали, встревоженные спокойствием в воздухе и низкой тишиной, которая, казалось, за ночь расползлась по всему городу. Затишье перед бурей.

Мама считала, что лучше всего спрятать меня в Треме, где ни Джо Андрес, ни Дэмпси не смогут меня найти. Я понимала ее тревогу. Она была такой же, как и моя, но это не значило, что я была в восторге от того, что мама заперла меня именно в доме миссис Мэтьюс, и без того слишком тесном для нее и Бобби. Куда бы я ни шла или ни собиралась, Бобби шла следом. От моей маленькой сопровождающей не было никакого спасения, и мне приходилось выслушивать миллион чертовых вопросов о моем брате и о том, какие девушки, по-моему, ему нравятся.

К третьему дню и очередному заходу на тему «ах, Сильв такой…» я придумала план, как избавиться от этой надоедливой тени и вернуться в магазин моей мамы, к черту все заботы и опасности.

Я просто не могла больше выносить эти вопросы, эту суету и еще один допрос о моем глупом брате. Который, казалось, просто исчез с лица земли. Его, по крайней мере, не прятали в Треме. Сильв, держу пари, вернулся в мамин магазин, и продолжил выполнять заказы и заниматься деньгами вместе с дядей Ароном, будто мир вокруг не сотрясался и не вращался к своему концу.

Немного тряски я бы еще вынесла, но, похоже, единственное, что ждало меня впереди, это очередная партия в домино с Бобби и новые чтения Псалмов, чтобы унять тревогу миссис Мэтьюс о собственной скорой кончине. И буря, которая разразилась с новой силой.

Голос Бобби был монотонным и тонким, когда она читала Священное Писание, как пушинки одуванчика на ветру, но я изо всех сил старалась не осуждать ее. В конце концов, она читала своей умирающей бабушке.

— Ибо Господь наблюдает за путем праведных, а путь нечестивых ведет к погибели.

Даже в этом ровном, тихом тоне стих звучал утешительно. Нечестивые будут наказаны, так обещал Господь. Люди, которые лгут и причиняют боль, вроде Риппера. Мужчины и женщины, как родители Дэмпси, которые из ненависти поднимают руку, чтобы усмирить собственного ребенка насилием. Люди вроде Джо Андреса, считающие, что мир и все в нем существуют ради их собственных больных нужд. Все они, согласно Писанию, получат свою меру справедливости. Их и их разрушение не обойдут стороной. В конце концов их не защитят.

А нас?

Моя мама гнала самогон и продавала его пьяницам и проституткам. Она делала его и для лечения, и для помощи, но было ли этого достаточно? Сильв тайком пробирался в комнату Лили, когда в ее доме все ложились спать и гасили свет, чтобы поцеловать ее и прикоснуться к ней, как будто это было просто чем-то, что нужно было сделать, потому что ему захотелось. Делало ли это мою мать и брата порочными? Компенсировались ли плохие поступки, которое они творили, тем, что они были хорошими людьми?

Эта мысль тяжелым грузом лежала у меня на душе, пока я слушала с крыльца маленького дома Мэтьюс, как Бобби продолжает читать Псалмы, теперь уже громче, чтобы перекричать бурю. Я не думала ни о чем, кроме того, как с нами поступят, когда придет наше время. Я даже не тревожилась из-за ветра и дождя, которые обрушивались на улицу вокруг этого маленького домика потоками и стенами.

Затем, ни с того ни с сего, вместе с ветром пришел холод, и что-то темное и тоскливое навалилось на меня. Внутри, в животе, укоренилось ощущение и не отпускало, пока голос Бобби продолжал звучать без малейших изменений. Это ощущение не давало мне сфокусировать взгляд, и чем ниже опускался голос Бобби, и чем сильнее становился ветер и дождь вокруг меня, тем сильнее был холод на моей коже. Ощущение того, что что-то должно случиться. Что-то плохое.

Я моргнула, пытаясь вырваться из охватившей меня тоски. Поэтому и не заметила сгорбленную фигуру, метнувшуюся к дому, худую, как жердь, но высокую. Брюки липли к его бедрам, а зонт, который он держал, был сломан с одной стороны.

— Сьюки! — крикнул мой брат, бросив зонт на землю, когда добежал до крыльца Мэтьюс. Он быстро помахал рукой, его длинные тонкие пальцы трепетали, как полотнища флага. — Иди сюда, иди же!

Сильв снял с себя мокрую куртку и держал ее над нашими головами, когда я вышла к нему на улицу. Он прижался ко мне, уже весь мокрый, и повел меня прочь от дома Мэтьюсов, в сторону передней части Треме.

— Дядя Арон договорился с одной из тех быстрых и развязных дам из борделя, чтобы она вывезла нас из города, — он притянул меня к себе, когда на нас обрушился сильный порыв ветра и дождя. — Мама хочет ехать в Атланту. Буря становится слишком сильной, люди говорят, дамбы не выдержат и нас всех затопит.

— Она немного опоздала, — сказала я, кивая на очередь из машин и грузовиков, уже застрявших в пробке, с ревущими клаксонами и отставшими, вцепившимися в задние кабины и бамперы, как крысы на тонущем корабле. — Движение будет идиотским.

— Ну, по крайней мере, мы будем ехать в нужную сторону.

Мы прошли мимо еще одной очереди из машин, в которых сидели чертовы дураки, которым было наплевать на углы улиц, где полицейские жались кучками, наблюдая, как толпа, петляя, выбирается из города.

Один из этих полицейских мне особенно не понравился. Его лицо было покрыто шрамами от оспы, а под редкими усами была злобная складка. Я не раз видела, как он шнырял вокруг, когда дядя Арон и Сильв шли впереди меня, чтобы расчистить путь от любопытных, которые могли бы заинтересоваться тем, что я везу в корзине.

— А как же Басти?

— Ее подвезла кузина Этель. Они поехали к своим родственникам в Вирджинию, — когда я ничего не ответила, Сильв взглянул на меня и обнял за плечи. — Она устроилась, как жук в ковре.

Я фыркнула от смеха, и брат остановился, опустив подбородок.

— Что такое? Ты выглядишь встревоженной.

Мы снова пошли, после того как Сильв заметил, как я покачала головой, но он притянул меня ближе, лавируя между людьми и поглядывая по сторонам, высматривая опасность, которая могла двигаться нам навстречу.

— Мне это не нравится. Уезжать, — сказала я, махнув мокрой рукой в сторону толпы и непогоды. — Что-то назревает. Не только буря, — тело сотрясла сильная дрожь, и я изо всех сил постаралась ее подавить. — Я чувствую это нутром.

Сильв посмотрел на меня, оттащил от улицы и визжащих шин ржавого Шевроле, который слишком близко подъехал к тротуару.

— Да брось, черт возьми, девчонка, ты просто тоскуешь по Дэмпси Симоне.

Пока он не упомянул Дэмпси, я, признаться, и не задумывалась о нем. Он то появлялся, то исчезал из моих мыслей, пока я была у миссис Мэтьюс. В основном это была его улыбка и воспоминание о его мягких, полных губах, они заставляли меня гадать, как он там с тех пор, как мама отправила меня в Треме. Большую часть ночей я переживала, что его отец решил, будто Дэмпси врет, и взялся за ремень за то, что он высказался против Джо Андреса.

— Ты что-нибудь слышал о нем? — спросила я Сильва, не обращая внимания на то, как он закатил глаза, будто я дура, раз все еще думаю о Дэмпси. Когда брат меня проигнорировал, я оттащила его с тротуара, чтобы он прижался ко мне под сломанным навесом, из которого лилась вода из щели между двумя толстыми досками. Не то чтобы это сильно помогло, мы оба были промокшими до нитки. — Расскажи мне, что ты слышал.

— Я его не видел, — Сильв попытался выжать куртку, выругавшись себе под нос, когда крупная капля воды упала ему прямо на голову.

— Ты мне врешь.

— Черт, Сьюки, и что с того? — он швырнул куртку на землю и для верности пнул ее ногой, прежде чем дернуть меня обратно на тротуар. — Вы оба ищете неприятности, будто они не погубят вас обоих.

— Сильв… — я подождала, игнорируя его глупую попытку сменить тему.

— Я его вообще не видел с тех пор, как мама велела ему убираться…

— Но?

Перед Сильвом прошли два толстых проходимца, я заподозрила, что это старые приспешники Риппера. Их прищуренные глаза пристально задержались на нас, когда мы направлялись в гущу квартала, откуда, казалось, все спешили уехать. Но мы махнули на них рукой, больше беспокоясь о погоде и о том, как бы успеть к маме и Арону, чем о двух толстых громилах, которые, я была уверена, не смогли бы за нами угнаться, если бы мы пустились в бег.

— Сильв, — сказала я, когда мы переглянулись, без слов решив, что надо идти быстрее.

Он не смотрел на меня, когда заговорил.

— Басти сказала, что сегодня утром видела целую кучу белых людей мистера Симоне, собравшихся вместе, когда Этель заехала за ней. И полицейских тоже, не из округа. Они были из Нового Орлеана.

— Она видела Дэмпси? — я наблюдала, как мой брат пробирается сквозь толпу, и мне не понравилось, каким бледным стало его лицо в тот момент, будто что-то застряло у него в горле, и он не хотел это выпускать. От этого выражения на его лице у меня в горле встал тяжелый, тугой ком.

— Нет, — наконец сказал он, беря меня за руку и ускоряя шаг. — Она сказала, что не видела его уже неделю.

Дэмпси был самым добрым мальчиком из всех, кого я знала, и единственным, кому я когда-либо позволила подойти так близко, чтобы поцеловать меня. Я думала, что, несмотря на то, что мы спешили и вокруг был дикий шум, несмотря на беду, в которую мы, скорее всего, все угодили из-за его папаши, возможно, если наш мир и изменился, Дэмпси станет тем мальчиком, с которым у меня будет шанс быть вместе. Может быть, навсегда.

Мы прошли всего два квартала до маминого магазина, где уже был тротуар, а толпа двигалась медленнее. Я шла за Сильвом, почти не задумываясь о том, куда мы идем и почему улицы наполняются водой. Она плескалась вокруг наших щиколоток, пока мы бежали.

— Сильв… — начала я, дернув его за руку, чтобы он остановился, но рука брата напряглась, и все его тело выпрямилось, как лезвие ножа.

— Сукин сын, — Сильв редко ругался. Басти всегда следила, чтобы мы держали язык за зубами, но в тот момент, глядя широко раскрытыми глазами на то, как в нескольких кварталах от нас мистер Симоне с полудюжиной полицейских врываются в мамин магазин, я подумала, что Басти вряд ли была бы против.

Потом все стало мутным. Темным и густым, словно вода вокруг нас пришла прямо из Манчака, а не из Миссисипи. Сильв сорвался с места, и побежал к маминому маленькому магазину, но его схватили и оттолкнули, когда мистер Симоне встал рядом с большим грузовиком, держа на плече ружье, а Джо Андрес — рядом с ним. Когда я подбежала ближе и увидела дядю Арона и маму, кричащих на трех полицейских и дерущихся с ними, пока вода поднималась им до икр, а мужчины вопили о сухом законе и незаконной контрабанде, я едва различила силуэт мальчика, сидящего в кабине грузовика мистера Симоне.

— Вот эта маленькая сука, — я могла только догадываться, что Джо Андрес указал именно на меня, потому что, когда я направилась к маме, все еще боровшейся с полицейскими и прибывающей водой, мистер Симоне и Андрес загнали меня в угол. — Что можешь сказать в свое оправдание, девчонка? Расскажешь этим копам, как напала на меня? Как пыталась украсть мой кошелек, когда я был слишком пьян?

Он не стоил того, чтобы с ним спорить, это было очевидно, и я рванула мимо него, пытаясь добраться до мамы и дяди Арона, как раз в тот момент, когда им удалось вырваться из рук полицейских.

— Беги, детка. Беги быстрее.

Я не знала, где был дядя Арон и как так вышло, что я опередила его. Я не знала, шел ли за нами Сильв и куда именно вела нас мама. Я знала только одно: дождь теперь лил так сильно и густо, что я могла разглядеть только черный подол ее юбки, мелькавшей впереди, и длинные красные ногти, когда мама протягивала ко мне руку.

Мы добрались к какому-то незнакомому мне зданию и проскользнули внутрь. Разбитые окна были завешаны брезентом, вдоль стен внутри были сложены деревянные ящики высотой футов в десять. Пахло плесенью и землей, потом и дождем — всем тем, что стекало с нашей с мамой кожи и волос.

— Не шевелись, — сказала она, притягивая меня к себе, когда мы спрятались под деревянной лестницей, заваленной рваными брезентами и наполовину сломанными ящиками. Она кивнула в сторону обгорелого пятна в виде круга, у подножия лестницы, и я, пытаясь отвлечься от бешеного стука сердца и дрожи, сковавшей руки и пальцы, подумала, не здесь ли находят приют бродяги, когда ночи в городе становятся холодными и дождливыми.

Снаружи дождь заглушал почти все звуки, но голос мистера Симоне доносился отчетливо, и я слышала, как мой брат кричал, умоляя о чем-то, чего я не могла расслышать.

— Если мы будем тихо и неподвижно сидеть, — прошептала мама, — может, они уйдут и отступят…

Она сказала это так, будто действительно в это верила. По крайней мере, в течение нескольких секунд. Ее редкая улыбка была широкой и искренней, словно она думала, что так сумеет дать мне немного утешения. Может, заставить почувствовать себя менее безнадежной, чем я чувствовала себя в тот миг.

Но моя мама знала так же, как и я, что они не отступят. Не тогда, когда считают себя правыми, а такие люди, как мистер Симоне и Джо Андрес, всегда считали себя правыми — особенно когда делали работу дьявола. А это, должно быть, и была работа дьявола, иначе как можно было разжечь огонь, когда за стенами бушевал самый настоящий Ноев потоп.

Дым начал валить прежде, чем мы поняли, что происходит. Голос Сильва был паническим и громким, и я клянусь, что слышала еще кого-то, другой голос, не моего брата, умоляющего о чем-то, чего я не могла расслышать.

— Они выйдут, — сказал мистер Симоне голосом, рассчитанным на то, чтобы его услышали, и в этих словах звучало слишком много смеха. — Не волнуйся, выйдут.

Дым становился все гуще, валил все сильнее, мама схватила меня и потащила к противоположной стороне комнаты, где воздух был чуть чище. С широко раскрытыми глазами, она метнулась к окнам и вскрикнула, когда, сорвав брезент увидела по ту сторону Джо Андреса с пистолетом, направленным прямо на нее.

— Выходи, девчонка. Давай же, — между зубами у него был табак, а в глазах горел тот же жадный огонь, что и в ту ночь, когда он разорвал на мне рубашку. — Не заставляй меня повторять.

Когда я начала кашлять, потому что дым стал черным, а одна сторона здания уже пылала жарким, ярким пламенем, мама потащила меня к шаткой лестнице, ведущей к платформе в направлении мостика на втором этаже. Высоко в стене зияло большое отверстие в виде окна, вероятно предназначенное для погрузки, оно было разбито и открыто для стихии, а над ним к поперечной балке была прикреплена массивная цепь. Поднимаясь по этой провисшей лестнице по две ступеньки за раз, мама крепко держала меня за руку, думая, наверное, что если мы доберемся до крыши, то сможем перепрыгнуть на соседнее здание. Но с платформы мы увидели, что впереди мостик обрывается посередине, и дотянуться до разбитого окна можно только по той длинной цепи.

— Ты маленькая, Сьюки, я хочу, чтобы ты туда залезла, — голос мамы был диким, прерывистым, она кричала сквозь рев пламени, задыхаясь от кашля, раздиравшего ее легкие. Она сняла платок, которым завязала волосы, и обмотала им мой нос и рот, пытаясь улыбнуться мне сквозь дым, пытаясь придать мне смелости. — Ты сможешь, детка. Я знаю, ты сможешь.

— Мама, нет. Я не могу, — я взглянула на разбитое окно, в двух этажах над землей. — Слишком высоко. Это слишком высоко.

Тогда она встряхнула меня, как тряпичную куклу, впившись пальцами в мои руки.

— Слушай меня, девочка. Ты полезешь туда и будешь карабкаться по этой цепи, — мне не нравилось, как дрожал ее голос. Моя мама была сильной, жесткой, как гвоздь. За всю свою жизнь я ни разу не видела, чтобы она плакала или тревожилась о чем бы то ни было. А теперь она говорила со мной так, будто была в отчаянии, будто почти умоляла, а моя мама никогда в жизни ни о чем не умоляла. — Ты можешь сорваться, можешь добраться до соседнего здания, но ты не сгоришь в этом доме.

В этот момент по боковой стороне здания пронесся обратный поток воздуха. Снизу до нас донеслись крики и голоса, призывающие нас убираться с лестницы и выбираться наружу. Но огонь уже стал слишком сильным, и все нижние окна и двери были охвачены пламенем. Пути вниз больше не было, оставалось только идти наверх.

Мама зашлась влажным, хриплым кашлем и задыхаясь, встала на колени, чтобы вдохнуть воздух, не затянутый дымом, но в здании почти не осталось ничего, кроме этого темного, смертельного чада. Она сильно толкнула меня к отверстию и к ржавой цепи, свисавшей с балок над головой.

— Мама, я не могу тебя бросить!

— У нас нет выбора, детка.

Она посмотрела на меня, ее лицо было мрачным, глаза покрасневшими и полными слез, мне стоило огромного труда вспомнить, чего она от меня хочет. Она назвала меня «детка». За все годы она ни разу так меня не называла. Моя мама хотела, чтобы я выбралась из этого здания. Она толкнула меня к свободе, свежему воздуху и безопасности. Моя жизнь была для нее важна — она хотела, чтобы я жила.

— Мама…

— Иди, Сьюки. Уходи, сейчас же.

Я повернулась, чтобы посмотреть на отверстие над головой. Дыма было так много, что я могла разглядеть лишь тусклую серебристую полосу цепи, свисающую вниз. За моей спиной мама замолчала, но я была слишком напугана, чтобы обернуться, и отчаянно пыталась собрать в кулак всю свою храбрость, пока мир вокруг рушился. Я слышала и чувствовала, как скрипят доски под моими ногами, и, в отчаянии, прыгнула к цепи, обхватив ее руками и ногами, повиснув над наполовину обвалившейся платформой как раз в тот миг, когда она скрипнула и сломалась пополам, упав в темноту внизу. Мама упала вместе с ней.

— Нет! Нет, мама! Мама!

Но она меня не слышала. Я держалась за цепь, как за спасательный круг, боясь, что если хоть на мгновение ослаблю хватку, то присоединюсь к матери в пламени внизу.

— Сьюки! Сьюки, посмотри сюда…

От моего движения цепь качнулась и наклонилась к окну. Я попыталась разглядеть улицу внизу и стала раскачивать тело, заставляя цепь описывать все более широкие дуги, целясь в отверстие и в свободу. Даже сквозь ужас и рев пламени внизу я слышала крики, одни злые, другие испуганные, но не могла разобрать, какие из них принадлежали знакомым людям и кому из них было дело до того, выживу я или умру. Я заметила дядю Арона, стоявшего на коленях, его шляпа была сжата в руках, и он рыдал, уткнувшись лицом в ткань. Цепь скрипела при каждом моем движении, туда и обратно, пламя и воздух, снова и снова, пока мое тело не стало тяжелым, а легкие не наполнились дымом.

— Сьюки! Посмотри на меня, черт возьми! — это был мой брат, и он был зол. Я увидела его на улице, он стоял под углом, чтобы видеть, что происходит внутри, где я, цепляясь изо всех сил, висела на раскачивающейся цепи. Его лицо было почти белым. А рядом с ним Дэмпси, перевел взгляд на меня, казалось, он лихорадочно придумывает что-то быстрое и умное, чтобы спустить меня вниз.

Но я была такой уставшей. Голова пульсировала, а пальцы болели.

У Сильва была разбита губа, а левый глаз Дэмпси снова почернел от синяка.

Я любила их. Обоих. Я знала это так же точно, как знала, что мама всегда меня любила. Она умерла, чтобы я выбралась из этого здания.

Я моргнула, когда одна рука соскользнула с цепи, и мой взгляд упал на лицо Дэмпси, на его круглые, идеальные губы. Я понимала, что люблю его, и не только из-за его сладких губ и еще более сладких поцелуев. Он был моим лучшим другом с самого детства. Наверное, я всегда его любила.

Забавная штука эта любовь, правда? Иногда она спасает тебя, а иногда, как в этот момент, даже любви бывает недостаточно.

Дым поднимался клубами, душил меня, был настолько густым, что я не могла дышать. Он был настолько густым, что я ничего не могла сделать, кроме как позволить ему поглотить меня целиком.

Глава 18

Нэш

Я чувствовал скорбь. Не хватало только черной одежды. Вместо этого я был одет в костюм, какой-то отвратительный, дизайнерский, который Дункан настоятельно хотел, купить мне. Этот костюм состоял из пяти элементов, и я переработал и перестроил их с помощью идей, которых Дэйзи нахватала на Pinterest. И все же кремовая рубашка на пуговицах и зеленый галстук не совсем соответствовали образу «скорбящего», но я чувствовал, что именно так я должен себя называть.

Сон не перенесся в события, формировавшие мою повседневную жизнь. Он вышел за рамки бессонницы и того, как его повторение влияло на мои чувства, поступки и взгляд на мир. Теперь он стал чем-то, что делало меня отчаянным и печальным, слишком чертовски запутавшимся во всех этих чувствах, чтобы понимать что-то, кроме печали, стягивавшей меня, как петля.

Я хотел все это отпустить: Уиллоу, Сьюки и чужие воспоминания людей, которых я не знал, в Вашингтоне. Часть меня хотела поверить Уиллоу, что именно жизни, прожитые нами раньше, сблизили меня с ней, что именно поэтому я не мог выбросить ее из головы.

— Мистер Нэйшн?

Голос Дэйзи прорезал туман вокруг меня, тот самый, из-за которого я забыл, что мне нужно готовиться ко второй встрече с инвесторами, на которой должно было стать ясно, достаточно ли я умен, а Дункан хитер, чтобы пополнить наш банковский счет. У меня было всего три часа, чтобы все подготовить.

— Да? — мой ответ был резким и быстрым, будто Дэйзи напугала меня, разбудив посреди мессы. Но я не ходил на мессу и никогда не был католиком, а Дэйзи, со своим пронзительным голосом и выжидающей интонацией, всего лишь делала работу, за которую я ей платил.

— Мистер Филлипс просил напомнить вам о встрече за обедом. Она есть в вашем календаре.

— Эм… подожди, Дэйзи.

Я не брал на себя никаких обязательств. Ни перед Уиллоу, ни, тем более, перед Дунканом, даже несмотря на то, что за обедом мы должны были обсудить, что нужно сделать перед презентацией. Но мои мысли были вовсе не о презентации и не о финальной работе над кодом. Программа уже прошла бета-тестирование, и у нас были клиенты, готовые опробовать продукт, но до выхода в релиз еще предстояло проделать кучу работы. А это требовало большего внимания, чем я мог уделить, и я знал, что Дункан будет ругать меня за это во время обеда. Но я был не готов.

— Дэйзи, скажи ему, что мне нужно перенести встречу.

— Но, сэр, он сказал…

— Мне все равно, что он сказал.

На том конце линии стало тихо, но иначе и быть не могло. Стены были стеклянные, а Дункан громко кричал, когда мы ссорились. Проходящие мимо люди не могли не заметить, когда мы ругались, а происходило это, черт возьми, слишком часто в последнее время.

Дэйзи видела все. На прошлой неделе она даже обрабатывала мне костяшки пальцев, когда Дункан так меня взбесил, что я, как полный идиот, ударил кулаком по деревянному столу. Ей не нравилось слышать наши ссоры, и обрабатывать мои раны, когда я вел себя как неандерталец, это не входило в ее обязанности. Разумеется, она начнет спорить из-за отмены встречи. Это приведет только к драме, которую ей, скорее всего, не нужно слышать. Поэтому я прервал ее, не дав сказать что-нибудь еще.

— Дэйзи, послушай… — я встал и потянулся, разминая плечи и руки. — У меня возникли… семейные обстоятельства, и мне нужно уйти с работы пораньше. Скажи Дункану, что завтра утром я приду на час раньше.

Она помедлила на полсекунды дольше, чем, как мне показалось, было нужно, а затем прочистила горло.

— Да, сэр.

Мой офис был круглым, огромным помещением со скромным столом в центре комнаты и двумя небольшими диванами по обе стороны. Как программист, я не занимался грязной работой Дункана, вместо этого я растягивал бюджеты и сроки, пока мой софт не становился идеальным, пока он не был готов к запуску и многомиллионным клиентам. Но долгие часы, тревога и сосредоточенность на том, как довести до конца всю тяжелую работу, в которую я вложил последние десять лет, стали для меня чем-то незначительным и далеким с тех пор, как Уиллоу втянула меня в свою жизнь. Прошли месяцы, и все изменилось благодаря ее открытой двери, ее широко раскрытым глазам и ее маленьким пальчикам, тянущим меня за руку. Она разорвала все, что я знал, вскрыв пропасть сосредоточенного покоя, который я вырастил для себя, с помощью какой-то игры, в которую она сыграла со мной в ту первую ночь. Она ослабила что-то, и это что-то привело к снам… воспоминаниям… прошлому, которое не давало мне покоя.

Уиллоу ушла, даже не оглянувшись. Словно я был ничем. Словно она могла просто отбросить меня, забыть, что несколькими минутами раньше я был внутри нее, что заставлял ее стонать, кричать и смеяться одновременно. Аромат жасмина от ее волос все еще витал на моей подушке утром после того, как мы проснулись вместе. На матрасе осталось несколько ее волосинок, а уголок моей простыни был испачкан бледно-розовым оттенком ее помады. ЛиЛу пришла в мою квартиру, желая меня, беря меня, позволяя мне взять ее в ответ, и оставила после себя следы. А затем она ушла, прежде чем я успел ее остановить. Она ушла, и казалось, что даже спустя несколько часов я все еще чувствовал ее присутствие повсюду в моей комнате.

А еще позже… Сьюки умерла в моем сне.

Мне было о чем скорбеть.

— Ты что, с ума сошел? — раздался громкий вопрос Дункана, когда он ворвался в дверь, и латунная ручка ударилась о стеклянную стену. Это произошло так быстро и с такой силой, что я удивился, как стекло не разбилось. — Ты не можешь отменить встречу со мной. Не снова.

Он даже не стал начинать эту ссору постепенно. Дункан так крепко цеплялся за тонкую нить терпения, которая у него еще оставалась, что эта отмененная встреча заставила его полностью сорваться. Его лицо было красным, словно он только что заразился розацеа56и не стал лечить. И без того маленькие, блестящие глаза Дункана стали влажными и стеклянными, а края вокруг них были пятнистыми и красными. Он выглядел измотанным, старым и запыхавшимся, и я знал, что это моя вина. Я позволил всему, что творилось у меня в голове, разрушить компанию, которую мы пытались построить. Он на мгновение замолчал, чтобы закрыть дверь, а затем обернулся ко мне.

— Ты испытываешь мое, мать твою, терпение и ставишь под угрозу все, что я…

— Ты? — сказал я, потому что мне вдруг пришло в голову, что Дункан, каким бы взбешенным он ни был, не имел никаких реальных прав на ту работу, которую делал я. Он звонил по телефону. Он водил богатых придурков играть в гольф или в рестораны, где подавали блюда, названия которых я не мог выговорить, и где мне вряд ли когда-нибудь удалось бы заказать столик. Но работа? Идея? Весь замысел? Это был я, а не Дункан. — Ты, чувак? Твоя работа?

— Только не начинай это снова. Я делал все, что мог.

Мне понадобилась минута, но я медленно поднялся, положив руки на стол, потому что хотел дать ему время остыть, взять свои слова обратно или хотя бы переформулировать их. Но Дункан не извинился и не отступил. На самом деле его лицо стало еще краснее, а глаза еще более стеклянными.

— Может, хочешь попробовать еще раз?

Я не был спортсменом. Несмотря на мои габариты, это было не в моей природе. Я был в хорошей форме и крупным, но это было связано с генетикой семьи Нэйшн. Я был похож на своего отца и деда — крупный и мускулистый, с короткой шеей и слишком большими губами. Если было нужно, а иногда это было чертовски нужно, я мог пошевелить плечами определенным образом или щелкнуть шеей в нужный момент и выглядеть чертовски устрашающе. Но мне редко приходилось этим пользоваться.

И в этот момент мне нужно было чуть-чуть похвастаться, потому что Дункан выглядел так, будто вот-вот сойдет с ума.

Он проигнорировал мой вопрос, криво улыбнувшись, будто не был уверен, насколько устрашающе он может выглядеть, если поднимет губу и оголит зубы. Мы не были собаками, и я был выше его на добрых четыре дюйма, и я также знал, что без меня у Дункана не было никаких шансов. У него не было ни единого рычага давления. Этот придурок меня не пугал.

— Тебе нужно себя контролировать, — сказал он высоким, дрожащим голосом, но, похоже, сам этого не заметил и подался вперед, копируя мою стойку и сверля меня взглядом. — Я могу сделать твою жизнь чертовски несчастной.

Я выровнялся, чуть напрягая руки, когда скрестил их на груди.

— Да неужели?

— Еще как, мать твою, — ответил он. Он выпрямился, но оставил руки по бокам. Красные пятна на щеках и на лбу слегка побледнели. — Я могу воспользоваться своими связями, которых у меня дохрена. Я могу отозвать твою лицензию на ведение бизнеса и сделать так, что ты не сможешь ни арендовать помещение, ни набрать персонал. Поверь мне, Нэш, без моей помощи ты всего лишь кодер-обезьяна, у которой нет никакой возможности вывести свой продукт на рынок.

— А ты всего лишь богатый мудак, чешущий задницу в ожидании, пока не появится кто-то умнее и креативнее тебя, чтобы ты мог воспользоваться его успехом.

— Пошел ты…

— Я так не думаю, — мой ноутбук дрогнул, когда я с силой захлопнул крышку, и я обошел стол, чтобы нависнуть над Дунканом. — Ты, мать твою, меня не запугаешь. У меня, может, и нет твоих связей, но у меня есть продукт, который нужен многим, а у тебя нет на него ни единого юридического права. Отзовешь мою лицензию — я пойду в другое место и получу новую. Перекроешь доступ к аренде — я воспользуюсь несколькими своими связями. Ты думаешь, я учился в МТИ и не обзавелся знакомствами? Да брось. Программисты держатся вместе.

Я знал, что подвел Дункана. Моя жизнь, мои отвлечения, мои чертовы сны разбили работу, которую я делал с ним, как кувалда, каждый удар расширял очередную трещину, каждый сон разбивал то, что я считал нормой. Это была моя вина, я это понимал, но в Дункане всегда было что-то тревожное. Что-то всегда подсказывало мне, что с ним мне придется постоянно оглядываться. И теперь пришло время разорвать некоторые связи.

Когда он продолжил сверлить меня взглядом, неспособный, а может, и не желающий отвечать на мои оскорбления, я решил, что он не стоит таких драматических сцен. Возможно, Дункан уйдет из Нэйшенз, но я был чертовски уверен, что Нэйшенз все равно будет, даже без него.

— Знаешь что? Мне это не нужно, — я отступил, схватил свой ноутбук и несколько блокнотов, которые хранил в верхнем ящике стола.

Он молча наблюдал за мной, пока я ходил по офису, собирая зарядники и книги, несколько стикеров с заметками, которые делал для себя, а затем запихнул все это в рюкзак и ослабил галстук.

Дункан молча смотрел на меня, пока я не взялся за ручку и не открыл дверь. Лишь когда я переступил порог, он решил заговорить.

— Выйдешь из этого здания, Нэш, и я засужу тебя к черту. Ты нарушаешь договор. Я не люблю людей, которые уходят от меня.

Я рассмеялся, закидывая рюкзак на плечо. В холле Дэйзи и нанятые по контракту программисты, которые занимались написанием кода, прервали свои разговоры и повесили трубки, чтобы послушать нас.

— Засудишь меня за что, Дункан? У меня нет ничего. Мне, черт возьми, нечего терять.

Я оставил его стоять в моем офисе с по-прежнему сердитым и красным лицом. Кивнув нескольким сотрудникам, которые были со мной с самого начала, и паре, которая последовала за мной в лифт, я покинул здание Дункана, прислонившись к стене и гадая, почему я не чувствую себя хуже. Гадая, почему мне так легко удалось солгать. Дункан, возможно, не осознает этого, но у меня действительно было что терять. Что-то, что, как я думал, никогда не сможет быть моим снова. Но это не имело ничего общего с инвесторами, программированием или даже моим драгоценным кодом. Это было что-то гораздо более личное.

Сьюки была напугана. Там, на той цепи, глядя вниз на людей, которых она любила больше всех на свете, смотрящих на нее и застывших от страха, от ужаса, я понял, что не уверен, любил ли я когда-нибудь кого-то так. Нат, может быть. Маму — когда-то. Но сейчас? Люблю ли я кого-то настолько, что потеря этого человека разрушила бы мой мир? Я не был уверен.

Я думал об этом всю дорогу домой, пока бездомный в поезде пускал газы и храпел, заснув, прислонившись к разбитому окну вагона. Я думал об этом, когда уступил свое место, последнее свободное место в автобусе, изможденной беременной женщине, которая, казалось, держала под рубашкой боулинг-шар весом в тонну.

Любовь была для лохов. Я всегда так считал. Это была мантра, которая крутилась у меня в голове каждый раз, когда какая-то женщина слишком привязывалась ко мне. Каждый раз, когда у меня самого появлялся намек на то же самое.

До Уиллоу.

До той ночи в моей квартире. До того момента, когда вся комната пропиталась ее запахом и ощущалась как она. До того, как прошла неделя с тех пор, как она вышла из моей квартиры, а я все никак не мог избавиться от чувства, что потерял ее. Была ли она вообще у меня? Я понятия не имел. Но, черт возьми, мне казалось, что да.

Она занимала мои мысли всю дорогу до Бруклина. Она оставалась там, когда я дошел до своей квартиры, когда переоделся в спортивную форму и пробежал пять миль по парку, даже добрался до Старого Каменного Дома, хотя знал, что ее там не будет, не в четверг, не в будний день. Но Уиллоу все равно вторгалась в мои мысли, пока я уже не мог различить тротуар перед собой. Пока я вовсе перестал бежать и поплелся обратно к своему дому, как пацан, слишком вымотанный, слишком разбитый прошедшим днем, чтобы делать хоть что-то, кроме как вспоминать вкус ее кожи и то, каким сладким был ее смех.

Полночь. Три часа спустя, душ, сносный сэндвич и две бутылки «Blue Moon» все еще не смогли усыпить меня или измотать. Я думал о Сьюки и о том, что она чувствовала, умирая. Это застряло у меня в груди, как заноза размером с копье. Забавная штука эти сны, они совсем не казались снами. Не те, что были о Сьюки. Не те, что были о библиотеке и о здоровенном ублюдке, влюбленном в ту рыжеволосую. Я чувствовал все — страх, ту любовь, сильную страсть. Это нахлынуло на меня, как волна, ударило в грудь, перекрыло дыхание, пока глаза не начали жечь.

Тогда Уиллоу взяла верх, вырвала у других снов власть и наполнила меня, как дух, заглушив голос, который тщетно пытался напомнить, что мне ничего и никто не нужен. Сегодня я уже отвернулся от одного человека. Бог знает, у меня с этим никогда не было проблем. Но Дункан и его ловкие манеры не имели ничего общего с Уиллоу. Он не преследовал меня. Его улыбка, его смех, блеск в глазах ничего для меня не значили, в отличие от Уиллоу. Она покорила меня, как никто другой.

— Черт, — сказал я себе, садясь на кровати, потому что легкий аромат жасмина все еще держался на простыне и подушке. В тот момент на меня что-то нашло. Порыв избавиться от нее, изгнать ее из этой комнаты. Я сорвал простыни, снял наволочки и схватил одеяло. Уиллоу была в него укутана, ее обнаженное тело касалось плотной ткани, и я хотел, чтобы она исчезла, прямо сейчас. Я хотел, чтобы она исчезла навсегда.

Я побежал в прачечную, запихнул все в стиральную машину, залил отбеливатель и порошок, решив полностью избавиться от нее. Я пообещал себе не думать о том, как сильно меня успокаивал этот жасмин, как его запах убаюкивал, удерживал меня. Я не буду думать о том, как накануне вечером я так скучала по ней, что засунул подушку под подбородок, как засыпал с улыбкой, чувствуя аромат на ткани.

Теперь это не имело значения. Теперь для меня не осталось ничего — ни бизнеса, ни Уиллоу, и я снова буду принадлежать только себе. Не останется даже снов — не после того, как Сьюки исчезла. Теперь, когда ее история подошла к концу.

Машина загудела, ожила, раскачивая меня, пока я опирался на нее. Я закрыл глаза под это гулкое ритмичное движение и потер лицо ладонями, гадая, почему не могу избавиться от тошнотворного сожаления в желудке.

Вернувшись в свою квартиру, я зашел в гостиную и обнаружил, что там темно и тихо. Я схватил теннисный мяч с консоли и пульт, чтобы Колтрейн заговорил со мной. Это должно было сработать. Раньше срабатывало, хотя и не в ту первую ночь. Не тогда, когда Уиллоу перевернула весь мой мир и затащила меня в свою квартиру.

— Черт, — еще одно воспоминание, и я снова оказался в своей спальне, думая о той первой ночи и о других, которые последовали за ней, думая о том поцелуе на крыше и о боли, которую я испытал, когда она ушла из моей квартиры.

Она была ведьмой. Я знал это уже несколько месяцев. Она наложила на меня какое-то прекрасное заклинание, и как бы я ни сопротивлялся, мне нравилось быть под ее властью. За окном стояла густая, смоляная ночь, совершенно неподвижная. Ни ветра, ни дождя — ничего, что могло бы удержать ее от крыши. И ничто в квартире не удержало бы от нее и меня.

Грудь немного болела, пока я поднимался по лестнице, и я не думал, что это из-за физической нагрузки. Часть меня знала, что, когда я сделаю последний шаг и открою дверь на крышу, я найду ее там. И поэтому, когда ее там не оказалось, боль в груди усилилась.

Городской пейзаж был скучным, Бруклин всегда таким был. Единственное, что в нем привлекало внимание, был мост вдали, но он был скорее частью Нью-Йорка, чем Бруклина, независимо от названия и того, как близко он находился от нас. Там, в городе, все двигалось и кипело. В Бруклине, на моей крыше, все происходило как в замедленном кино. Особенно когда я повернулся и с удивлением заметил Уиллоу, притаившуюся, с головой, спрятанной за спинкой садового стула, на котором она отдыхала.

Ее дикие волосы были собраны в пучок, маленькие выбившиеся пряди обрамляли ее милое лицо. Она держала коробку на коленях, но не трогала ее, не делала ничего, кроме как смотрела вперед. Затем она, казалось, заметила меня и выпрямилась, и тогда я заметил бутылку бурбона под ее рукой. Ее лицо было напряженным, черты — сжатыми от тревоги, но она не сказала ни слова, когда я подошел ближе и сел, разделив с ней место.

Я кивнул на бутылку, но сохранил голос спокойным.

— Сегодня вечером хочешь почувствовать себя южанкой?

В первую ночь она рассказывала мне о своем прадеде и о его любви к сигарам и виски. Я почти ожидал увидеть, как она затянется толстой сигарой.

— Настоящей южанкой, — сказала она и отпила из бутылки, не глядя на меня.

— Ты ведь не с Юга, Уилл.

Когда я назвал ее так, левая сторона ее рта слегка дрогнула. В первый вечер, когда я использовал ее ласковое прозвище, она широко и счастливо улыбнулась, словно само его звучание, слегка вскружило ей голову.

Она поставила бутылку рядом с бедром, удерживая ее сгибом локтя, а затем подтолкнула ко мне коробку, лежавшую у нее на коленях.

— Вчера заезжали мои родители. Ровно два месяца, как умер мой прадед, и они хотели, чтобы эта коробка была у меня. Папа думал, что все это… все эти вещи… пропали.

— Что в ней?

Она помедлила, облизывая губы, словно у нее пересохло во рту, прежде чем ответить. Я не был уверен, как объяснить это выражение.

— Фотографии, письма, кольца, которые он гнул и крутил из серебряных долларов и пенни во время войны, когда стоял на дежурстве.

Она достала одно из коробки и надела на мизинец. Оно было старым, грязным, с зелеными пятнами, но Уиллоу смотрела на него как на бриллиант от Tiffany. Мне понравилось выражение ее лица, то, как на секунду оно заставило меня забыть, что я хотел, чтобы она ушла, что она и так легко ушла тогда.

— Я помню, ты упоминала, что он умер.

— Да. Родители решили, что я захочу эти вещи. Это все, что было для него самым важным, кроме, может быть, нас.

Ее пальцы были маленькими, ногти короткими, но аккуратными, и когда она протянула мне маленькую черно-белую фотографию, мои пальцы скользнули по ее, задержавшись, пока я с неким благоговением держал старый снимок. Не так давно я целовал каждый из этих пальцев, позволял им скользить по моему телу, по обнаженной груди. На них не было мозолей, ничего, что лишало бы их мягкости, ничего, что делало бы ее жесткой.

— Это он и… я полагаю, один из его друзей, когда они были детьми в Новом Орлеане.

Я остановился, нахмурившись, когда взглянул на фотографию.

— Мой прадед тоже был из Нового Орлеана. Они все были креолами. По крайней мере, так утверждал мой отец.

Два мальчика на снимке, светлокожий черный и белый со светлыми волосами, улыбались, смеялись над чем-то за камерой, возможно, над тем, кто делал фотографию. Что-то показалось мне странным, что-то скрутило мне живот, и я почувствовал дежавю. Оно наполнило мою грудь и затруднило дыхание.

— Кто это? — спросил я Уиллоу, переворачивая фотографию и видя на обороте лишь две надписи: «Лето, 1927» и «Д и С».

— Мой прадед и его друг. Он есть и на этой, — сказала она, копаясь в коробке, прежде чем достать еще одну фотографию.

Края фотографии были потрепаны, а нижний левый угол оторван. Но это были все те же два мальчика, стоящие по обе стороны от красивой девушки. У нее были вьющиеся волосы, доходившие чуть ниже ушей, и темные, слегка раскосые глаза. Скручивание в животе усилилось, когда я сосредоточился на девушке, изо всех сил пытаясь вспомнить, почему это лицо казалось мне таким знакомым, почему я знал, как звучит ее голос и как она выглядит, когда смеется.

— Это… я не… — и тут мне будто дали пощечину. Ко мне пришло внезапное и ошеломляющее осознание, я вскочил, а фотография выпала из моих пальцев. — Это невозможно.

Ночь вокруг меня внезапно стала холодной, словно по городу прошло торнадо, не задев при этом ничего на улицах, ни мусорных баков, ни дорожных знаков вдоль тротуаров, ни туристов, фотографирующих Бруклинский мост. Все было тихо и спокойно, за исключением бешеного ритма моего сердца и пота, выступившего на лбу.

Уиллоу испугалась, когда я отступил назад, ее глаза расширились.

— Что такое? — спросила Уиллоу, поднимая фотографию с места, куда она упала. — Нэш?

И тогда мне пришло в голову, что, возможно, все это и правда было связано с Уиллоу. Все это… эта странная связь, воспоминания, которые всплывали во мне с тех пор, как я встретил ее. Я был человеком логики и науки. Я не верил в такие вещи, как ангелы, вторые шансы или другие жизни. Я верил в жизнь и смерть и в то, что и то и другое случается лишь однажды. Но Уиллоу — нет. По крайней мере, она клялась, что не верит. Именно поэтому она ушла от меня в ту ночь, когда мы переспали. Именно поэтому она утверждала, что не может быть со мной. Отсутствие веры означало, что у меня не может быть Уиллоу. Но эта… эта связь была слишком сильной. Слишком, черт возьми, сильной. Она буквально пошатнула основы того, во что я, как я думал, верил.

— Что это такое? — я указал на фотографию, на лицо, которое видел столько ночей подряд. Улыбка была той же самой, гладкая темная кожа, блеск веселья в глазах. Это была она, я это знал. Но, Боже мой, как? — Что, черт возьми, это такое? Господи, Уилл, как это вообще возможно?

— Что…

— Твой дедушка?

— Прадедушка, — сказала она, наклонив голову. — А что с ним?

— Это… — я забрал у нее фотографию, качая головой и не в силах твердо удержать ее в руках. — Это… это Сьюки.

Уиллоу уставилась на меня с открытым ртом.

— Откуда ты знаешь о Сьюки?

Я моргнул, прищурив глаза, прежде чем ответить ей.

— Она… она была сестрой моего прадеда. Но она умерла, Уилл. Она умерла в…

— В пожаре.

Шум, который туманил мне голову, заглушая здравый разум, превратился в неверие и страх — и исчез с ее словами. Что-то сжигало меня изнутри, когда я смотрел на нее. Что-то, от чего у меня закружилась голова, а грудь наполнилась ужасом и тревогой, когда она подошла ближе. Впервые с тех пор, как я ее встретил, я испугался, что рядом с Уиллоу мне может быть небезопасно. Предвестник чего-то необъяснимого. Опорная точка чего-то, чего просто не могло существовать.

— Они гнались за ней, — сказала она напряженным голосом, ожидая подтверждения. Я дал его, слегка кивнув головой.

— Те белые мужчины. Отец Дэмпси и его друзья, — сказал я так тихо, что самому пришлось напрячься, чтобы услышать свой голос.

Я оперся на кирпичную стену за спиной, пальцы дрожали, ладони вспотели. Она знала. Она видела Сьюки так же, как и я. Уиллоу снился тот же самый сон.

— Как это возможно? — я услышал тревогу в ее голосе, недоверие.

— Уиллоу…

Она покачала головой, прикрыв рот дрожащими пальцами.

— Нэш… я видела это, — она смотрела на меня умоляюще, как будто хотела, чтобы я понял. Дрожь в ее пальцах усилилась, и ее плечи тоже слегка задрожали. — Я видела, как все произошло. Я… я видела, как Сьюки умерла.

Глава 19

Уиллоу

Были вспышки, которые я не узнавала. Вихри воспоминаний, чувство потери, желания и гнева — все это кружилось вокруг меня, заполняло мою голову так, что, когда я засыпала, покоя не было.

В моей спальне было тихо и холодно. Она казалась гробницей, страхом, который не могли развеять ни прикосновение света, ни смех. Это была моя пещера, укрывающая меня от того, что я видела, во что я всегда верила, и от того, как одним разговором Нэш разрушил эту веру.

— Может, тебе стоит взять отпуск? — голос Эффи был спокойным, успокаивающим по телефону, но даже сквозь хладнокровие, которым она себя прикрывала, я уловила нотку тревоги в ее интонации. — Съездить куда-нибудь, где тихо… на побережье или… о, я знаю. В Вирджинию.

Вирджиния напомнила мне места, которые Райли вспоминала с такой ясностью. Я не могла туда поехать. Я не могла поехать куда бы то ни было и не вспоминать жизнь, которую она прожила, и мужчину, которого любила. Она была повсюду.

Райли любила Айзека. Я это знала. Она любила его так же, как Дэмпси любил Сьюки. Эти сны были более туманными, воспоминания не такими яркими, но через все эти жизни пробегала струя чего-то сильного. Чего-то, что нельзя было отрицать. Чего-то, что, я знала, не понимая как и почему, требовало быть прочувствованным.

— Или…

— Думаю, я просто спрячусь в своей спальне, — сказала я Эффи, положив мобильный телефон на подушку рядом с собой. Провода наушников запутались где-то в моих волосах и наволочке. — Я просто хочу… не знаю… немного отдохнуть. Спрятаться от мира, — я выдохнула, и мне не понравилось, как Эффи замолчала, будто она готовилась к спору и решала, с чего начать. — Ты когда-нибудь так себя чувствовала, Эффи? Тебе когда-нибудь хотелось просто забыть о мире хоть ненадолго?

— Конечно, чувствовала, милая. Все такое чувствуют, но ты же знаешь…

— Значит, так я и сделаю, — я уже решила повесить трубку, прежде чем она договорит. — Я позвоню тебе завтра. А сейчас мне просто нужно поспать.

***

Вашингтон, округ Колумбия.

Сенатор Мэнсфилд выступил с великолепной речью перед официальным ужином. В ней говорилось о чести, справедливости и свободе. Зал был заполнен элитой вашингтонских инсайдеров, мужчинами и женщинами, которые работали с покойным президентом Кеннеди, отстаивая гражданские права. Другие пришли позже, когда Линдон Джонсон пообещал довести эту работу до конца, и теперь настало время поднять тост за людей, которые разрушили еще одну цепь несправедливости, среди которых были и мои родители.

— Этот человек мог бы стать хорошим президентом, — сказала моя мать, наклоняясь ближе к отцу.

— Возможно, любовь моя, — папа подмигнул через стол, а затем повернулся к двум своим помощникам. — Но работа еще далека от завершения, — добавил он. Помощники были парой молодых, идеалистичных выпускников Гарварда, жаждущих в одиночку покорить Вашингтон. — Но сначала, — сказал отец, — им придется научиться различать исковые заявления и судебные документы.

Райан сидел рядом со мной и улыбался так, словно отчаянно хотел спросить, как прошли мои выходные в коттедже с Айзеком, но я пнула его под столом, когда он начал бросать загадочные намеки, и папа, глядя через край своего бокала, поморщился.

— Что у вас двоих происходит? — он наклонился ближе, локтем, едва не опрокинув наполовину пустой стакан с водой. В зале было шумно от движущихся людей и разговоров, и я с трудом расслышала его вопрос.

— Ты о чем? — невинно спросил Райан, явно не испытывая трудностей из-за толпы и нарастающего шума звякающей посуды и опустошаемых бокалов.

— Вы вдвоем весь вечер хихикаете и переговариваетесь, прикрывая рты руками. Хотите поделиться своими секретами?

— Ничего такого, чем стоило бы делиться, пап, — поспешно вмешалась я. Он не поверил, я поняла это по тому, как его взгляд встретился с моим и задержался на долю секунды дольше, чем было необходимо. Мой отец был занятым человеком и относился к своей работе серьезно, но это не означало, что он когда-нибудь откажется быть родителем, независимо от того, насколько взрослыми стали его дети.

— Да ладно тебе, Эрик, оставь их, — сказала мама в шутку, наклонившись, чтобы он мог ее услышать сквозь гул ужина. — Они оба здесь, верно? Под одной крышей. Ты их отпугнешь своим вмешательством, — польский акцент моей матери стал чуть заметнее из-за второго бокала шардоне, но это лишь делало ее речь еще более очаровательной.

Наши родители были как двое детей, все так же без ума друг от друга и влюбленные после двадцати пяти лет совместной жизни. Отец поцеловал ее в лоб, и она на мгновение положила щеку ему на плечо.

Правда заключалась в том, что в последние несколько месяцев я редко бывала в родительском доме, время от времени принимала звонки от них обоих или наспех писала записку после того, как мама в очередной раз заносила ко мне в общежитие коробку печенья или домашних пельменей. На этом все и заканчивалось. Мама не была из тех, кто любит совать нос в чужие дела, но папа по понятным причинам был подозрителен, в конце концов, я была его единственной дочерью. И, как бы мне ни хотелось этого признавать, я была вовлечена в светскую жизнь Вашингтона, которая, нравится это или нет, влияла на то, как делались дела.

— Это ваше шушуканье как-то связано с тем, почему Трент сидит вон там со своими родителями, а не за нашим столом, Райли?

— Пап…

— Я знаю, вы двое поссорились, но, думаю, все ожидали, что вы уже помиритесь…

Я улыбнулась ему, даже несмотря на то, что что-то сжалось в моей груди. Его тон был слегка поддразнивающим, и будь мы в другом месте, я, возможно, воспользовалась бы случаем и прямо сейчас рассказала ему, что на самом деле произошло между мной и Трентом. Но сейчас уж точно было не время и не место, не за столом, полным коллег, с которыми мои родители так усердно работали весь последний год. Я не собиралась позволять его упоминанию о моей личной жизни испортить вечер.

— Папочка, пожалуйста, — я допила остаток красного вина, разочарованная тем, что оно ничуть не укрепило мою решимость, и решила, что лучший выход — увести разговор в сторону. — Ты же знаешь, что девушки не рассказывают о своих поцелуях

Он пожал плечами и погладил маму по руке, когда она что-то прошептала ему на ухо.

— Как бы там ни было, Трент, похоже, совсем не против вынести это на всеобщее обозрение. Совершенно очевидно, что он зациклился на тебе. Он либо весь вечер мечтательно на тебя пялился, либо метает в твою сторону гневные взгляды. Черт возьми, Райли, что ты с ним сделала?

— Я? — сказала я с притворным изумлением, но рядом со мной Райан выпрямился на стуле и удержал мою руку, когда я сжала в кулак льняную салфетку. И как бы я ни старалась, удержать фасадную игру не удалось. — Это было не… — слава богу, рядом был Райан, он широко, насмешливо улыбнулся, и тихо прошептал:

— Сейчас не время, Райли.

— Что ж, похоже, мы все равно это узнаем, — сказал папа, вставая и улыбаясь кому-то за моей спиной.

Я обернулась и увидела, как к нашему столу направляются Трент и его отец. Я бросила на Райана панический взгляд, когда папа подошел, чтобы пожать руку мистеру Декстеру, а затем указал на два пустых стула за нашим столом. Райан, однако, выглядел столь же потрясенным, как и я.

Мистер Декстер обходил всех в зале, как и подобает опытному карьеристу, всегда влезая в доверие к любому члену кабинета или высокопоставленному сотруднику, который мог продвинуть его личные интересы. Хотя его манера поведения мне совсем не нравилась, в этом городе она не была чем-то необычным или хотя бы удивительным. Все в Вашингтоне хотели власти, кроме, пожалуй, моих родителей, а власть неизбежно шла рука об руку с двойной игрой и нарушенными обещаниями. Отвратительное поведение Трента не возникло в вакууме, такие люди, как Трент и его отец, привыкли получать все, что им приглянется — будь то женщины, влияние или власть. Получив желаемое, они переходили к следующей цели. Мой отказ стал вызовом, который Трент просто не мог пропустить.

— Ты прекрасно выглядишь, Райли, — сказал Трент, наклоняясь ко мне с тем самым блеском в глазах, который, как он, вероятно, считал очаровательным, и одарил меня своей «миллионной» улыбкой. Мне стоило немалых усилий не огрызнуться и не велеть ему оставить меня в покое, но вместо этого я решила просто его игнорировать.

Отец оживленно беседовал с мистером Декстером, но время от времени он бросал на меня взгляд, слегка удивленный тем, почему я старательно игнорирую Трента, даже когда он продолжает со мной разговаривать.

— Ты не можешь быть просто вежливой? — тихо спросил Райан, и я бросила на него холодный взгляд, без слов велев ему не лезть не в свое дело. Брат откинулся на спинку стула, делая вид, что смотрит влево, и одновременно придвинулся ко мне ближе, чтобы Трент, все еще маячивший у моего плеча с бокалом вина в руке и при этом махавший кому-то через зал, не услышал. — То, что ты с Айзеком, — это одно. Но ты же понимаешь, если ты будешь игнорировать Трента, начнут задавать вопросы. Ты готова к такому разговору? Ты действительно хочешь обсуждать это с этими любопытными людьми?

Я закрыла глаза, впервые по-настоящему желая сбежать из собственной жизни, умчаться подальше от семьи и от той жизни, которую мы вели в Вашингтоне. В тот момент я хотела лишь быть на каком-нибудь воображаемом острове с Айзеком, забыв о мире и обо всем в нем, кроме нас двоих. Никто не имел значения, никто не существовал в том месте, кроме меня и мужчины, которого я любила.

— Райли, ты готова к занятиям в следующем семестре?

Я вздрогнула, стукнувшись локтем о стол, когда громкий вопрос мистера Декстера прорезал мои личные грезы, и с трудом взяла себя в руки, заметив, что все за столом смотрят на меня, вежливо ожидая ответа.

Я скрестила ноги, убрав лодыжку из-под ноги брата, который толкал меня.

— Да, — ответила я мистеру Декстеру, прибегнув к самой отработанной, приторно-сладкой улыбке. — Я записалась на курс «по падению Константинополя», на курс «по статистической методологии», а доктор Маттис ведет семинар «по Реформации». Думаю, будет хороший семестр.

Отец Трента покровительственно улыбнулся мне.

— Да-да, безусловно, — протянул он, но, кажется, мой ответ даже не отложился у него в голове, потому что он тут же переключил внимание на моего отца. — Хорошо, что ты позволил ей продолжить учебу, Эрик, — его рука легла на плечо отца в попытке подчеркнуть мнимое товарищество. — Но помни, что молодым женщинам не стоит слишком увлекаться учебой.

— И почему же? — спросил мой отец, не теряя добродушной улыбки, но я увидела, как у него вдруг напряглись мышцы челюсти. Мама, должно быть, уловила что-то в его манере речи, она выпрямилась, словно готовясь вмешаться, если понадобится. — Хорошее образование — чрезвычайно важная часть развития любого молодого человека, как женщины, так и мужчины. С какой стати моя дочь, да и чья бы то ни было дочь, не должна вкладываться в свое образование?

Отец Трента знал моего папу не так уж хорошо. Их пути, конечно, пересекались, особенно в те месяцы, когда мы с Трентом встречались, но я не думаю, что они когда-либо говорили о чем-то личном, уж точно не вне работы. По тому, каких усилий стоило отцу сохранять самообладание, я предположила, что это, скорее всего, к лучшему.

— А, вот как, — сказал мистер Декстер, отмахиваясь от вопроса моего отца и поворачиваясь к сыну. — Трент, ты должен привезти Райли к нам на следующей неделе. Твой дядя Рэй будет в городе, нам нужно будет взять лодку, чтобы показать ему озеро. Тебе понравится это, не так ли, Райли? — он улыбнулся мне так, словно только что оказал великую честь, и кивнул в знак подтверждения, полностью ожидая, что я соглашусь. Когда же я лишь мрачно уставилась на него в ответ, мистер Декстер прочистил горло, явно не привыкший к тому, чтобы его жесты встречали чем-то иным, кроме восторга и благодарности.

— Райли будет в восторге… — вмешался Трент, отвечая за меня, когда я уже открыла рот, чтобы заговорить. Но это бездумное присвоение контроля разрушило мое решение любой ценой сохранять вежливость на том, что должно было быть всего лишь очередным вашингтонским ужином. В одно короткое мгновение сжатая челюсть и покрасневшее лицо отца, а также сверкающий тревогой взгляд матери дали мне понять, они будут на моей стороне, каковы бы ни были последствия.

— Простите, мистер Декстер, — сказала я, поднимаясь и поворачиваясь к нему лицом, твердым и ясным голосом, — но Трент не будет «привозить меня» на следующей неделе, и я не буду сопровождать вас и вашу семью на озеро, — я заметила, что другие разговоры вокруг нас стихли, и хотя я не собиралась устраивать сцену, я также не собиралась позволять Тренту продолжать свою комедию за мой счет. — Более того, я больше никогда не позволю мужчине, который считает допустимым поведением ударить женщину по лицу, встречаться со мной или иметь со мной хоть какое-то дело, даже если его фамилия Декстер.

Наступила короткая пауза, пока все осознавали услышанное, а затем произошло сразу несколько вещей. Гул в зале снова поднялся, сплетни, несомненно, разлетались как пожар. Мистер Декстер посмотрел на меня с недоверием, его глаза украдкой метались по комнате, словно он мысленно подсчитывал голоса «за» и «против». Мама и Райан поднялись, присоединившись к отцу, который выпрямился и пристально посмотрел на меня, но, зная меня достаточно хорошо, решил подождать и посмотреть, как развернутся события, прежде чем вмешиваться. Мама положила руку ему на плечо, своим жестом одновременно сдерживая его и поддерживая. А Райан встал между ними и мной, несмотря на потрясение на его лице, я рассказывала ему об Айзеке, но не о том, что Трент ударил меня. Но он все равно был моим старшим братом и дал мне возможность отвести Трента в сторону и высказать ему свои, теперь уже не сдерживаемые обвинения.

— Ты добился того, чтобы Айзека уволили, потому что знал, ему не все равно на меня, — сказала я, понизив голос так, чтобы слышал только Трент, хотя он выглядел так, будто вот-вот взорвется. — Он хороший человек, но ты просто не мог этого вынести, правда? Его рядом с тем, чего ты хотел? Ты видел, как он провожал меня домой той ночью, после того как ты меня ударил. Ты видел, как он поцеловал мне руку, да? Это, должно быть, привело тебя в бешенство — знание того, что он куда больший джентльмен, чем ты когда-либо будешь.

Но этим я зашла слишком далеко. Мужчина, который ударил женщину, может проявлять дурное суждение, но он все еще мужчина и, возможно, даже получит несколько сочувственных голосов от других сильных мира сего. Но мужчина, который не только теряет свою женщину, особенно в пользу такого, как Айзек, но и вынужден слушать, как она издевается над ним по этому поводу? Этого невыносимо вынести. И Трент сорвался, выплеснув всю ярость растоптанной привилегии и уязвленной гордости, не заботясь о том, как его слова прозвучат вокруг нас.

— Думаешь, это делает тебя особенной — сбежать с кем-то вроде него? Я, мать твою, выпускник Йеля, Райли. Мой отец работает в администрации президента, а ты гонишься за каким-то цветным идиотом, который моет полы в библиотеке? Ты выбираешь его вместо меня, зная, что я — лучший мужчина?

В зале можно было услышать, как падает булавка.

— Нет, — сказала я, швыряя на тарелку салфетку, сжатую в моей руке все это время. — Ты не лучший мужчина, Трент. Ты даже не на десятую долю тот мужчина, каким является Айзек. Ты не можешь с ним сравниться.

И, прежде чем кто-либо успел сказать хоть что-то еще, прежде чем гул голосов снова поднялся, прежде чем брат успел меня остановить или родители, поймать мой взгляд, я вышла из зала, выпрямив спину, высоко подняв голову, с чувством, будто моя грудь вот-вот взорвется. И с чувством свободы.

— Перестань ерзать.

— Я не ерзаю.

— Ерзаешь. Просто… о, боже, он достал бурбон.

— Райли сказала мне, что ты работаешь над вступительным эссе в Линкольн, — мой отец протянул Айзеку стакан, и тот взял его, вставая, когда моя мать вошла в комнату, чтобы сесть рядом с отцом на диван.

Айзек опустился в кресло рядом со мной, выпрямив спину и крепко сжимая стакан, покрытый конденсатом.

— Да, сэр. Райли помогла мне выглядеть так, будто я не такой уж тупой, — сказал он, улыбнувшись, когда папа рассмеялся, и я почувствовала, как что-то теплое разлилось по груди.

Но это спокойствие длилось недолго. Встреча была неловкой и хаотичной. Но Айзек настоял на ней сразу, как только услышал о конфликте на ужине у Мэтисонов, оставалось лишь решить, когда и при каких обстоятельствах. Мы неделю спорили, как правильно провести эту первую встречу, а отец раздражался из-за постоянных просьб встретиться с Айзеком. Но теперь, после одного разговора, мы решили, что «где» и «как» не так важны, как «сейчас».

И вот мы здесь, перед моими родителями, которые потягивают свои напитки, а Райан усмехается за своим стаканом, наблюдая за всей этой нелепой сценой, в то время как я сомневаюсь в целесообразности происходящего, а Айзек изо всех сил старается не ерзать.

Нам следовало бы исчезнуть в Нью-Йорке, послав родителям открытку с надписью «До встречи» по пути из Вашингтона. Но Айзек не хотел и слышать об этом. Несмотря на то, как он нервничал перед встречей, как волновался, что мои родители не одобрят его, он настаивал на том, чтобы прийти.

— Что ж, — сказал отец, кивнув, перемешивая лед в стакане. — Колумбийском и Джорджтаунском университетах тоже есть программы, если тебя интересуют другие университеты, кроме Линкольна. Это не единственный хороший университет в Вашингтоне.

— Эрик, дорогой, еще есть время, да? Не заставляй его делать то, чего он, возможно, не хочет, не торопись, — мама говорила дипломатично, спокойно и мягко, но я знала, за вежливыми словами скрывается беспокойство. Она была польской еврейкой, семья которой пережила худшее во время войны, включая то, как быстро парни из нееврейских семей бросали своих еврейских подруг, когда начались погромы. Вашингтон — это не Польша, война давно закончилась, но напряжение никогда не покидало ее. Моя мама, без сомнения, тревожилась о том, с чем нам с Айзеком придется столкнуться, оставаясь вместе.

Отец смягчился, кивнув Айзеку в знак извинения за то, что сделал предположения о его планах, а я невольно прикусила нижнюю губу, когда очередная волна нервов накрыла меня. Они не знали. Никто из них, даже Райан. Любые планы, которые, по их мнению, мог строить Айзек, к концу вечера мало что значили бы для родителей.

Сам Айзек не мог усидеть на месте. Он уже пережил фазу паники и хождения по комнате, когда я ему все рассказала. Даже тогда он настаивал и снова настаивал, несмотря на мои протесты, что как бы трудно ни было, мы должны встретиться с этим лицом к лицу. И вот мы здесь, смотрим на мою семью, гадая, когда же напряжение в комнате наконец спадет.

Дело было не в том, что родители были недружелюбны. Они всегда были щедрыми и добрыми, но с тех пор, как я призналась, что Трент ударил меня, я заметила, что их беспокойство обо мне усилилось. Я скрыла от них что-то очень важное, и им было трудно это принять. Сегодняшний ужин не облегчил бы ситуацию.

Разговор стих, и Айзек опустил взгляд на бокал в руке. Одним изящным движением он опустошил его, затем повернулся ко мне, и я затаила дыхание, увидев его взгляд — его беспокойство, его волнение, его глубокую и непоколебимую любовь. Он слегка приподнял брови, и я ответила крошечным кивком.

Он поставил пустой стакан, затем встал, нервно сжав кулаки по бокам.

— Мистер О’Брайант, мадам? — мои родители посмотрели на него, спокойные, ожидающие, а Райан продолжал опираться на подоконник, как добровольный наблюдатель. — Прошу простить меня за то, как все это… — он неопределенно махнул рукой между нами, не находя слов. — Все это… то, что произошло. Как я уже сказал, мне жаль, что все вышло именно так, что вам пришлось узнать обо мне так неожиданно, перед вашими людьми, причем так публично.

Мама расслабила лицо, положив руку на ногу отца.

— Нет, дорогой. Не нужно…

Отец взял ее пальцы, переплетя их со своими, и стоически наблюдал, как тают кубики льда в его стакане, пока Айзек продолжал.

— Мы хотели рассказать вам об этом по-своему, в свое время, но иногда жизнь просто не идет так, как ожидаешь.

Я видела свою семью краем глаза, но все мое внимание было приковано к Айзеку, я словно передавала ему силы и поддержку, пока он стоял там, произнося, без сомнения, самую трудную речь в своей жизни.

Отец все так же смотрел на лед в стакане, мама улыбалась, брат небрежно сутулился. Они ждали, пока Айзек стоял, опустив глаза. Когда тишина затянулась слишком надолго, мама, которая всегда заботилась о том, чтобы все чувствовали себя комфортно, нарушила ее.

— Райли? — сказала она, привлекая мое внимание.

— Мадам, пожалуйста, — Айзек хотел этого. Он хотел взять ответственность на себя. — Пожалуйста, — повторил он. — Я чувствую, что… что это мое дело.

Он дождался медленного, неохотного кивка моего отца и снова заговорил.

— Я хочу, чтобы вы знали, что я никогда не проявил бы неуважения к вам и к Райли… Никогда. Но я чувствую… — когда я взяла Айзека за руку, он повернул голову, небольшим жестом давая понять, что знает, что я рядом, у его бока. — Мы испытываем друг к другу… глубокие чувства, которые… я верю, что настоящие. И было бы неправильно, если бы я пришел сюда, сказал то, что должен сказать, и сначала не попросил у вас прощения.

Райан подошел и оперся на спинку дивана, бросив на меня быстрый взгляд, прежде чем прочистить горло.

— Говори.

— Как я сказал, мы с Райли… мы дорожим друг другом… мы любим друг друга. И, полагаю, это хорошо, просто… не самое удачное время, — он взглянул на меня, затем прямо посмотрел отцу в глаза. — Сэр, я сделал вашу дочь беременной. И я хочу на ней жениться. Не из-за ребенка, а потому что… потому что люблю ее. Очень люблю. Она… она единственная семья, которая у меня есть.

Это не было ложью. За неделю до этого Айзек отвез меня в Шарлотт, где его сестра Клара как раз гостила на выходных, но когда мы постучали в дверь, с радостными улыбками и дрожащими от нервов руками, она отказалась впустить меня. Она заставила его выбирать. Я и ребенок или она.

Он даже не задумываясь ответил ей.

— Здесь нет другого выбора.

А затем увел меня с крыльца и вернулся в «Бель-Эйр».

Теперь, в гостиной моих родителей, я поймала взгляд отца, в нем что-то мелькнуло, пока он смотрел на Айзека. Я не могла понять, что именно, но, казалось, это мешало ему как-то отреагировать на нашу новость.

Моя мать, однако, сразу же заплакала.

— Это не из-за тебя, — сказала она Айзеку, вытирая глаза. — Она мой ребенок.

— У меня есть кое-какие сбережения, — быстро заговорил Айзек, слова посыпались потоком. — Я сам не слишком религиозен, но кем бы Райли ни захотела, чтобы был ребенок, я согласен.

— Райли… а как же учеба? — спросила мама, в то время как отец подошел к окну, глядя через двор на улицу за ним, мышца на его челюсти была напряжена и подрагивала.

— Она всегда сможет закончить позже, мам, — сказал Райан с широкой улыбкой, подходя к нам, беззаботно пожимая Айзеку руку и целуя меня в лоб. — По-моему, это отличная новость. Правда. Поздравляю, сестренка.

Но маме все еще было трудно смириться с этой мыслью.

— Как она будет учиться с ребенком?

— Мам, мы же говорим о Райли. Она что-нибудь придумает.

Райан взял ее за руку, его улыбка была до смешного широкой, и когда она промокнула глаза салфеткой и кивнула в знак согласия, отчего мне стало тепло до глубины души. Именно тогда она, казалось, осознала, насколько тихим стал мой отец. Мама оглянулась через плечо на него, стоящего у окна.

— Тебе нечего сказать дочери?

Отец кивнул, все еще не отрывая взгляда от пейзажа за окном. Осенняя погода превратила вишневые деревья в сплошные зеленые массивы, а большие дубы, тянувшиеся вдоль нашей улицы, покрылись самыми красивыми оттенками красного и золотого. И я вдруг задумалась, о чем думает мой отец, разочарован ли он во мне? Беспокоится ли о том, что с нами будет? О своем первом внуке?

— Папа? — он все еще не отвечал. У меня скрутило живот, и я уже была готова схватить Айзека за руку и увести нас отсюда как можно быстрее. Я встала, коснулась его пальцев и увела его в соседнюю столовую, подальше от маминых рыданий и стоического размышления отца.

— Айзек, мне страшно. Как думаешь, нам стоит уйти?

Я посмотрела на него, в его странные янтарные глаза и на его прекрасную улыбку. Этот проклятый дурак, которого я любила, улыбался. Затем он наклонился и коснулся моего лица.

— Райли… — сказал он, и не колебался, а искал нужные слова. — Это кости, в которых я живу. Они ведут меня через эту жизнь, хорошую или плохую. Я не могу тебе объяснить, каково это, — он убрал руку с моего лица, и я затаила дыхание, не понимая, к чему он клонит. — Ты не можешь знать, каково это, так же как я не знаю, каково быть тобой. У каждого из нас есть свой груз, и я не притворяюсь, будто мой тяжелее, чем у других. Я знаю только одно, с первого дня, как я тебя встретил, ты попросила меня прибавить веса к моему грузу. Ты хотела, чтобы я притворялся, что мир не будет делать все возможное, чтобы разлучить нас. Тебя, меня и теперь этого ребенка. Это разорвет нас на куски.

— Айзек… мне все равно, что думают остальные.

Он кивнул, его пальцы были мягкими на моей щеке, а улыбка все еще светилась.

— Вот в том-то и дело, Райли. Это разорвет нас на куски, но, черт возьми, я готов поймать каждый из них, когда они будут падать. Я люблю тебя, Райли, безумно люблю. Боже, помоги мне, как я тебя люблю.

Айзек наклонился, приподнял мой подбородок и поцеловал меня, мягко, сладко, настолько идеально, чтобы все шумы в другой комнате стихли. Мы посмотрели в гостиную и по тому, как утихли всхлипывания моей матери и как Райан широко и глупо улыбался, что моя семья услышала все, что сказал Айзек. Он увел меня обратно в гостиную, и я посмотрела на отца и заметила его кивок, а его руки, теперь засунутые в карманы. В окне за его спиной я увидела, как бутоны цветущей вишни срываются с ветвей и, кружась, разлетаются по ветру.

Наконец отец прочистил горло, выпуская длинный выдох через нос.

— Американский союз гражданских свобод поручил Берни Коэну дело о смешанной расовой паре в Вирджинии. Ходят слухи, что оно дойдет до Верховного суда. Они надеются сделать запрет на межрасовые браки неконституционным, — отец почесал подбородок, сжимая губы и по-прежнему глядя в окно. — У Коэна хорошее дело, и я чувствую, что они выиграют, — он повернулся к нам, выражение его лица оставалось серьезным. — Но это будет не скоро, уже после рождения моего внука.

— А сейчас? — спросил Айзек тихо, не понимая, к чему клонит отец. Честно говоря, я тоже не понимала.

— Технически они называются законами о смешанных браках, — сказал отец, — и направлены на криминализацию браков между представителями разных рас. Это уголовное преступление, довольно серьезное. Они распространены по всему Югу, — Он снова повернулся и посмотрел прямо на нас, с призрачной улыбкой на лице. — Но не в Вашингтоне.

Перед глазами стояла пелена. Семья виделась мне смутно, словно они были не совсем из плоти и крови. Это было странное ощущение, когда мое тело было таким слабым, таким выжатым, мои конечности были как свинцовые, и вокруг меня, в этом странном месте, слышались голоса, которые я не могла разобрать. Не совсем. Я знала, что в углу родители жались друг к другу, мама плакала и всхлипывала, пока врач говорил что-то, чего я не понимала. Потеря крови? Слабое здоровье? Он не мог говорить обо мне. Там был и Райан. Его лицо было изможденным, а кожа бледной, но он был рядом со мной, улыбался, глядя на меня.

— Сестренка? — его голос был таким тихим, и мне почему-то показалось это забавным, мой громкий, несносный брат звучал тихо и с благоговением.

Затем раздался тихий писк, и мутная пелена дрогнула, отступила, оставив в груди ноющую боль, пока этот крик становился громче. Ребенок. Мой ребенок. Я хотела протянуть к нему руки, но была слишком уставшей, руки были слишком тяжелыми.

— Тсс, тише, — этот глубокий, насыщенный голос был как теплая вода на моей холодной коже, и я потянулась к нему, наслаждаясь сладким ритмом голоса. — Тише, Уинстон.

Я вспомнила это имя. Оно было как песня где-то на задворках памяти, что-то нежное и сладкое, что-то, что хотелось удержать внутри себя, рядом с сердцем. И вот так, как волна, ко мне вернулось осознание, что у меня есть муж, которого я люблю, и ребенок, сын, самый совершенный человек, которого я когда-либо видела.

— Райли? — голос Айзека был глубоким, но мягким, не шепотом, а скорее прикосновением к моему подсознанию. — Ты видишь нашего сына? Видишь, какого прекрасного ребенка мы создали?

В этот момент его голос дрогнул, и позади меня, в тумане, я услышала крики моей матери и тихий голос отца, успокаивающего ее. Но мой взгляд жаждал увидеть ребенка, его идеальное круглое личико и гладкую кожу. Уинстон. Уинстон. Мой сын.

— Райли?

— Я вижу, — сказала я Айзеку, наклонившись к его голосу и запаху детской присыпки и чистого, сладкого мыла. — Я вижу, — хотя я не видела. Хотя никогда еще ничего не хотела так сильно.

Пелена снова сгустилась, настолько плотная, что я не могла дышать. Настолько плотная, что мне не оставалось ничего, кроме как позволить ей целиком поглотить меня.

Глава 20

Нэш

Дыхание и огонь смешались, замерли и вспыхнули, как электричество в моей груди. Я не мог вдохнуть, не мог бороться достаточно яростно, не мог сжать руки достаточно крепко, чтобы удержать ее. Нет, она должна была остаться. Был ребенок. Наш ребенок. Была жизнь, которую нужно было прожить. Наша жизнь. Мы были вместе, а потом… разлучились.

— Нет. Нет!

Запах детской присыпки забил мне нос, и я все еще ощущал мягкую тяжесть младенца на руках. Я проснулся, прижимая к груди пустоту, лицо было мокрым, дыхание прерывистым, всхлип прорвался сквозь судорожный вдох. Слезы, которые я лил по своей женщине. Слезы по той, кого я не знал. А знал ли я ее когда-нибудь?

С закрытыми глазами я видел все эти лица. Они казались знакомыми, как эхо воспоминаний, чем-то, что я знал, что принадлежало мне, но не мог понять. В моей комнате было темно, но снаружи было светло, свет пробивался сквозь плотные шторы на окнах. Было утро, и я был один. Простыни, накинутые на мои бедра, были мокрыми, а грудь влажной. Это был сон, и, как и другие, он казался таким реальным. Казалось, что он принадлежал мне.

Айзек любил Райли. Я знал это. Чувствовал глубоко внутри. Он любил ее, когда она плакала в библиотеке с разбитыми и окровавленными губами. Он любил каждую ее слезу, и только ее рот, ее прикосновение удержали его от того, чтобы найти этого ублюдка Трента и разорвать его на куски. Только сладкие слова Райли и ее еще более сладкий вкус удержали его от того, чтобы рискнуть собственной шеей ради нее. Неважно, что Ленни его предупреждал. Неважно, что весь мир был против них. Айзек любил Райли с такой яростью, что ему не оставалось ничего другого, кроме как продолжать любить ее. Это пугало его. И это делало его смелым.

Но она подарила ему сына. У него появилась связь с миром — имя, место и мгновение, которые навсегда удерживали ее рядом с ним. Райли дала ему причину каждое утро вставать с постели. Она дала ему семью.

Я выпрямился, положив локти на колени, а руки за головой, пытаясь успокоить сердце. Оно колотилось быстро и отчаянно. Сон тускнел, но эмоции, чувства Айзека, бурлили во мне, словно она была моей, словно я потерял ее.

И когда я вспомнил, что чувствовал Айзек, как ему казалось, будто сердце вырвали прямо из груди, будто кто-то забрал свет, освещавший весь его мир, и задул его, я сделал то, чего не делал со дня похорон моей матери. Я сел посреди кровати и заплакал.

Райли не была моей. Тот мальчик, младенец Уинстон, не был моим, но я рыдал так, словно они были. Я плакал по утрате. По памяти. По человеку, которого никогда не знал, и по жизни, которую у него отняли.

— Черт.

Я рухнул на матрас, провел тыльной стороной ладони по лицу, загоняя боль в груди поглубже, пока она не притупилась. Пока она не стала лишь глухим толчком, ноющим, как синяк, а не зияющей раной, что пульсировала и истекала кровью Айзека.

Снаружи доносились голоса, много голосов, вероятно, рабочих, несколько бригад, должно быть, латали выбоины на улице внизу. Я пытался сосредоточиться на этом шуме — их голосах, глухих ударах радиоприемников, визге шин, на чем угодно, лишь бы боль сна перестала казаться такой реальной.

Лежа там, я рассеянно задумался, не кричал ли я во сне? Не произносил ли имя Райли? Не умолял ли ее не умирать? Слышала ли меня Уиллоу? Вопреки себе, вопреки ссоре, случившейся между нами два дня назад, я все равно не мог выбросить ее из мыслей. Я не мог игнорировать ту связь, которую она, казалось, удерживала между всеми странными событиями, происходившими в моей жизни. Неужели я ошибался во всем? Никто не мог заставить меня видеть невозможные сны — если только его джуджу было не настоящим. И по тому, как высыхал пот на лбу и замедлялся ритм сердца, я начал верить, что у Уиллоу оно было настоящим.

— Это ты все устроила, — сказал я ей тогда, с перекошенным лицом, крича на нее. — Ты все это спланировала, да?

— Как, черт возьми, я могла это сделать? — она махнула передо мной фотографией, и я успел увидеть улыбку Сьюки. — Я не сверхъестественное существо, Нэш. Я не могу придумать фотографии девяностолетней давности и не могу заставить нас видеть одни и те же сны!

Но это было нелогично, все это. Это было невозможно. И я знал это, еще до того, как обвинил ее, я знал, что она ничего не сделала. Где-то глубоко, в самом центре моего мозга, жила эта реальность. Она говорила мне, что Уиллоу лишь реагировала. Что она чувствовала все то же, что и я, переживала те же жизни, что и я.

Но как?

Простыни зашуршали, когда я повернулся, вытянув руки над головой, и уставился в пустоту, снова проживая сон о том дне в больнице. Вероятно, о самом худшем дне в жизни Айзека. Он видел, как она дважды моргнула, как ее взгляд задержался на нем, а потом скользнул к их сыну. В ее выражении лица была мягкость, спокойствие, которое приходит, когда ты знаешь, что больше не нужно бороться. Это расслабило напряжение в ее лицевых мышцах и сделало белки глаз ярче. Айзек наблюдал за всем этим, пока Райли не перевела внимание на их мальчика. Он положил ребенка рядом с ней, и она закрыла глаза, ее губы едва заметно шевельнулись, лицо потянулось к мягкому, сладкому запаху кожи новорожденного, словно она знала, даже уходя, что ее ребенок рядом, спит возле нее.

— Моя сладкая, — прошептал он так тихо, что услышать могла только она. — Моя милая девочка. Я люблю тебя, Райли. Всегда буду, — потом Айзек поцеловал ее. Кожа была теплой, но бледной, и с последним хриплым выдохом жизнь покинула ее. — Что мне теперь делать? — спросил он, но она уже ушла — мягкая, как первый поцелуй, горькая, как ливень. Она оставила его, и он не смог удержать ее. Он не смог помешать ей уйти.

Мои веки стали тяжелыми, когда меня снова охватила волна боли. Это чувство было хуже всего. Хуже, чем видеть, как Уиллоу выходит из моей комнаты. Хуже, чем слышать щелчок входной двери, когда она ушла. Хуже, чем видеть ее стоящей слишком близко к другому мужчине в вестибюле, даже несмотря на то, что она клялась, что он всего лишь нанял ее испечь два десятка капкейков на день рождения своей племянницы. Хуже, чем аромат ее жасмина, который с каждым днем все больше выветривался, пока я держался от нее подальше. Хуже, чем выражение ее лица в тот момент, когда я сорвался и ушел, оставив ее на крыше, и она с дрожью в голосе окликнула меня.

Я ударился коленом о тумбочку, когда сел, но не почувствовал этого. Не мог. Моя голова была переполнена Айзеком и Райли, ребенком. Сьюки и Дэмпси и всем этим ужасом. Уиллоу. Тем, насколько тяжелым и густым все это казалось, когда все эти лица теснились у меня в голове.

Когда я ушел от нее два вечера назад, по ее щекам текли слезы.

Я не поверил ей, когда она клялась, что ничего со мной не делала. Нет, я не знал, верю ли ей или нет, но принять ее слова означало бы, что все, во что я верил раньше, было ложью.

Я оставил ее там одну. Потому что был напуган и растерян, я просто ушел…

Айзек отдал бы что угодно, лишь бы удержать Райли рядом с собой. Сьюки сделала бы все, лишь бы не дать дыму и огню забрать ее, чтобы получить свой шанс с Дэмпси.

А я не был готов остановиться и хотя бы допустить мысль, что могу ошибаться, ради того, чтобы удержать Уиллоу рядом со мной? Быть с ней и никогда не хотеть, чтобы она уходила от меня? Да что, черт возьми, со мной не так?

Простыни соскользнули на пол, когда я встал с кровати, и я начал репетировать то, что скажу ей. «Мне жаль» казалось недостаточным, как и «Я могу все объяснить…», потому что ничто не могло загладить то, как я ее бросил.

— Пожалуйста, прости меня, — звучало немного лучше, но даже произнеся это вслух, натягивая рубашку и надевая кеды, я понимал это все равно не то, этого совсем недостаточно. Я бы встал на колени, если бы ей этого хотелось. Я мог не понимать, что происходит, и, несмотря ни на что, все еще не мог уложить в голове прошлые жизни или что-то подобное. Но я хотел ее. Нет, это было больше, чем просто хотеть — я нуждался в ней. Извинений может быть недостаточно, подумал я, выбегая из квартиры и влетая на лестничную клетку, перепрыгивая через ступени по две за раз, но это было все, что у меня осталось. Все остальное я выбросил.

Сколько времени я провел, делая вид, что она меня раздражает? Месяцы? Будто я, мать его, слишком важен, чтобы тратить на нее свое драгоценное время, а потом, когда я наконец-то вытащил голову из собственной задницы, я просто взял и ушел.

Я был полным мудаком, это было очевидно, решил я, когда дошел до ее этажа, обходя двух парней в серых комбинезонах, которые несли коробки к лифту. Эпическим мудаком, который, по всей видимости, умрет в одиночестве.

Дверь в квартиру Уиллоу была открыта, и я проскользнул внутрь, обойдя еще одного типа в комбинезоне, без шеи, державшего в каждой руке по лампе. В груди завязался узел, и чем дальше я заходил в квартиру, тем больше он становился.

Захламленное пространство, которое обычно выглядело как техноколорная мокрая фантазия, было почти пустым. Лишь теперь, когда мебель исчезла, а окна были свободны от занавесок и гобеленов, я заметил, что стены выкрашены в мягкий серый цвет, а пол, обычно скрытый под одеялами и коврами, был из темного дуба. Без Уиллоу, украшавшей этот маленький кусочек мира, он казался безжизненным и скучным. Я мог это понять.

— Эй! — окликнул я, останавливая грузчика, прежде чем он успел нажать кнопку «вниз».

Он остановился, в ответ на мой окрик, подняв подбородок в мою сторону. Стоя рядом с ним, я бы сказал, что его рост был около 170 см, но не выше, и у него были маленькие стеклянные голубые глаза.

— Женщина, которая заказала этот переезд, где она? — спросил я.

Он пожал плечами, не обращая на меня внимания, и локтем нажал кнопку на стене.

— Я просто таскаю коробки и мебель, чувак, — прозвенел звонок, и он зашел в лифт, поправляя лампы. — Снаружи стояла машина рядом с нашим фургоном, но она уже загружена. Думаю, она уже уехала.

Глава 21

Уиллоу

Мой прадед любил рассказывать о старых временах, особенно когда выкуривал слишком много сигар и перебирал с бурбоном.

— Все уже не так, Лютик. Совсем не так, как раньше.

Обычно под «всем» он имел в виду правительство и тот бардак, который, по его мнению, устраивали политики. Но мой прадед не был типичным сварливым стариком. Он не сокрушался о мире потому, что скучал по прошлому. Он злился потому, что мы, по его мнению, мы все еще не смогли наладить свою жизнь.

— Двести лет, и всего один чернокожий президент, и все еще, спустя столько времени, ни одной женщины. Если бы все было по-моему…

Он мог говорить часами, а потом, когда стихал, когда огонь внутри него гас, он иногда начинал говорить о том, что обычно держал глубоко в себе. Мой прадед был последним. После него на отцовской стороне семьи не осталось бы больше ни дедушек, ни бабушек. Он это знал. И часто за это извинялся.

— Ни один мужчина не должен хоронить своих детей или свою жену, Лютик, а мне пришлось сделать это не раз.

В такие вечера он становился тихим, и гнев с одиночеством внутри него проносились, как ураган. В такие ночи он включал Колтрейна на полную громкость и рассказывал мне о своем детстве.

— Никто не должен жить так, как заставили жить меня. Я бы не пожелал этого даже своему злейшему врагу, а их у меня было предостаточно,cher.

Это вырывалось наружу, когда он много пил, скрытые французские слова, которые он никогда не использовал на трезвую голову. Детство в Новом Орлеане что-то с ним сделало, но так и не отпустило его полностью. Так уж устроен мир, думала я. Мы никогда не теряем себя полностью.

— Кто был твоим врагом, дедушка? — спросила я его тогда, не понимая, как этот мягкий, добрый старик вообще мог кого-то вывести из себя. — Ты же самый лучший из всех.

— Нет, Лютик. Далеко не лучший. Это была твоя бабушка, да упокоит Господь ее душу. Твоя бабушка и наша милая девочка.

Он почти никогда не говорил ни об одной из них. Только когда появлялся бурбон и начинал играть Колтрейн, и даже тогда — это были одни и те же истории: как его дочь научилась ездить на велосипеде; как в маленькой берлинской церкви его жена шла к алтарю в одолженном платье и с закрученными в бигуди волосами.

— Идеальны, — называл он их, и действительно так считал.

Я всегда задавалась вопросом, подумает ли кто-нибудь когда-нибудь так обо мне.

Мне почти показалось, что Нэш — подумал бы.

Коробки были сложены друг на друга, настолько плотно в моей машине, насколько это вообще было возможно, с одеялами и пледами, заткнутыми между ними и сиденьями, пока я заталкивала внутрь свои вещи. Решение уехать пришло после того, как мама пообещала освободить старый коттедж на озере Уинфред. Там будет теплее, теплее, чем в городе. Я никогда не любила зимы в Нью-Йорке. Что-то в костях заставляло меня тянуться к озеру и к тишине коттеджа, о котором никто не знал.

— Ты можешь жить там сколько захочешь, милая, — в маминой речи повисла пауза, которая выдала ее тревогу. — Но почему ты хочешь оставить ту квартиру в городе? Я думала, тебе нравится Бруклин. Думала, у тебя хорошо идут дела с твоей палаткой на фермерском рынке, и такую арендную плату ты больше никогда не найдешь, ты же знаешь.

Если бы я сказала ей правду, мне пришлось бы часами сидеть на телефоне, убеждая маму, что мое сердце не разбито настолько сильно, как кажется. Мне пришлось бы солгать ей и сказать, что Нэш не причинил мне боли, что все, что я чувствовала между нами, было односторонним и глупым.

— Просто хочется сменить обстановку, — сказала я ей, зная, что она уловит интонацию, что услышит маленькую ложь за приподнятым, нарочито бодрым тоном.

— Уиллоу…

— Мам, — на этот раз я подняла голос еще выше и рассмеялась. — Лучше расскажи мне про поездку в Коста-Рику этой весной.

Она рассказала. Моя мама минут двадцать говорила о группе подростков, которых они с папой собирались везти с собой, чтобы помогать строить колодцы в самой гуще джунглей, а я тем временем запихивала одежду, посуду и книги в коробки. Я уже планировала уехать из Бруклина, потому что оставаться здесь было слишком больно. Мало того, что сны поглощали меня, они не давали мне спать. Они нарушали мой сон и ослабляли мою ауру. Я чувствовала их тяжесть на своей коже. Как синяк, покрывающий все мое тело.

Эти воспоминания пропитали мой разум, как масло, — липли и не отпускали, пока не оставалось лишь видение Сьюки, держащей веревку, и тот ужас, который я испытала, страх на ее прекрасном лице, когда она смотрела вниз, на меня. Я все еще чувствовала запах густого дыма, душившего меня, все еще слышала молитвы Сильва, которые он повторял снова и снова. А потом она упала, и часть меня, часть Дэмпси, умерла. Я почувствовала, как она ускользает, словно вторая кожа. Я чувствовала, как она уходит, и знала, что она не вернется.

А Райли… боже мой. Ее мир ускользал и исчезал, как мягкая тяжесть младенца на ее груди. Теплое прикосновение сладкого поцелуя Айзека к ней… к моим губам.

— Боже…

Сейчас было не время думать об этом. Не тогда, когда такси сновали по улицам, а строительная бригада приближалась к нашему дому, из их грузовика клубами вырывался горячий дым от смолы, и его запах вызывал у меня легкую тошноту. В любом случае, у меня было много дел, и завтра предстояло проехать много миль, прежде чем я доберусь до озера Уинфред.

Я провела тыльной стороной ладони по глазам, чтобы вытереть слезы, и подняла еще одну коробку, заталкивая ее между тремя рамками и старым проигрывателем моего отца. Это была древняя вещь, которую дедушка Райан, отец моего отца, подарил ему, и я была уверена, что он получил ее от своего отца, моего прадеда О'Брайанта. Когда я нашла его после смерти дедушки Райана, он уже много лет был сломан, и отец захотел, чтобы он достался мне.

— Семейная реликвия, — пошутил отец, передавая его мне вместе со старыми винилами Фэтса Домино и Мадди Уотерса. — Пользуйся с умом, — сказал он мне.

Теперь этот проигрыватель лежал на полу моей машины, готовый отправиться со мной в коттедж. Там не будет соседей, которых могла бы потревожить моя музыка, и, если Бог будет милостив, не будет и воспоминаний, что станут меня преследовать.

— Куда их положить? — спросил грузчик, кивнув на лампы, которые держал в руках.

— Их можно в фургон. Они поедут на склад.

Не было нужды везти их с собой в коттедж, мама наверняка уже позаботилась о том, чтобы там было все необходимое: еда, посуда, туалетные принадлежности, не говоря уже о лампах. Остальные мои вещи отправятся на склад в городе. Ковры и гобелены, многие книги, большая часть кухонной утвари — все это останется там, забытое, пока я не залечу свои раны в течение необходимого времени и не решу, где начну все сначала.

Я захлопнула багажник машины и открыла дверь со стороны пассажира, отодвигая сиденье назад, чтобы нащупать телефон. Локоть толкнулся обо что-то, что я приняла за шкатулку для украшений, но это оказался небольшой деревянный ящик, который родители привезли мне всего неделю назад.

Защелка была золотой, а по бокам и на углах шел тяжелый узорчатый инкрустированный орнамент. Судя по всему — флер-де-лис, поблекшие от времени. Открыв его, я почувствовала мягкую ткань, которой он был выстлан, узор шелка и плотные нити, и задумалась, где дедушка нашел эту вещь и что заставило его хранить ее.

Внутри было с десяток фотографий, некоторые из которых я пролистала в первый вечер, улыбаясь при виде всех этих изображений прадеда и прабабушки Николы, когда они были молоды. Он был так красив, его глаза сияли даже на тусклой черно-белой фотографии. Она никогда не улыбалась так широко, как он, и не смеялась так много, но ее детство и то, что пережила ее семья во время войны, было чем-то, что нелегко забыть.

Среди этих фотографий были и другие, которые я еще не успела просмотреть, а также письма, в основном от двоюродных братьев и сестер моей прабабушки из Польши, написанные после войны. Там были украшения, некоторые из которых сделал дедушка, а другие, судя по всему, были куплены в магазине. На самом дне коробки лежал небольшой дневник. Листая страницы, я заметила даты, некоторые из которых относились еще к концу тридцатых годов, все написанные аккуратным, четким почерком моего прадеда.

Я подумывала пролистать его, несмотря на шум вокруг и суету переезда. Грузчики почти закончили, и еще один тихий голос в моей голове твердил, что нужно просто бросить коробку в фургон, отправить ее вместе с воспоминаниями на склад и попытаться убежать от них, от снов и от Нэша. Я встала, и меня охватила волна эмоций, когда я мельком увидела еще одну фотографию, на этот раз четкую, с улыбающимися лицами. Одно из них я знала. Я видела его раньше, несколько месяцев назад, когда переехала в Бруклин. Он дал мне ключ от квартиры. Он клялся, что я выгляжу точь-в-точь как моя мать…

— Что ты делаешь?

Голос Нэша вырвал меня из оцепенения. Я моргнула и крепко зажмурилась, чтобы снова сфокусироваться, когда он подошел ближе. Поднялся резкий порыв ветра, и запах одеколона Нэша обвил меня, как змея, разжигая чувства, жар и все то, от чего я пыталась уйти с помощью переезда.

— Чего ты хочешь? — спросила я, закрывая дедушкину коробку и засовывая ее под пассажирское сиденье машины. Я буду притворяться, что на меня не влияет тепло его тела, когда он подходит ко мне, и что низкий, глубокий голос, которым он шепчет мое имя, не заставляет мое сердце биться чаще и ладони потеть.

— Уиллоу.

Это прозвучало тихо и сладко, как музыка. Это напомнило мне тот пронзительный миг при смене аккорда, когда саксофонист делает вдох, когда тело замирает, а ожидание обостряет чувства до такой степени, что уже не знаешь, разумно ли ждать следующей ноты.

— Нэш, мне нужно, чтобы ты…

— Что тебе нужно? Скажи мне. Я… я прости меня за то, что ушел.

— Ушел? — переспросила я, выходя из машины и с силой захлопывая дверь. Я вытащила ключи из кармана и развернулась к нему, не заботясь о том, что тротуар был полон прохожих, что грузчики замедлили шаг, наблюдая за нашей перепалкой. В нескольких шагах за моей машиной работала строительная бригада, и тяжелый запах смолы становился все гуще. — Вот за что ты извиняешься? За то, что испугался и оставил меня одну на крыше?

— Нет. Я не это имел в виду…

Я не осознавала, сколько гнева накопилось во мне, но теперь, когда я выпустила часть его наружу, остальную сдержать было невозможно.

— Не за то, что заставил меня чувствовать себя сумасшедшей за… — один из грузчиков достал сигарету и закурил, глядя на нас, а не на своих коллег, которые неловко тащили к фургону большой комод. — Ты заставил меня поверить, что я сумасшедшая за… за то, что думаю так, как думаю. За то, во что верю. Ты назвал меня безумной, назвал ведьмой, по сути сказал, что я никудышная, как ни посмотри.

— Прости, — сказал он, поднимая руки. На секунду мне показалось, что он сейчас потянется ко мне, попытается прикоснуться, и я приготовилась оттолкнуть его. — Я не считаю тебя сумасшедшей. Правда. Просто я думаю, что есть много… — Нэш оглядел тротуар и жестом попросил меня отойти от машины, подальше от ушей любопытного грузчика. — Есть много вещей, которые нельзя объяснить.

— Можно, — сказала я громче, чувствуя, как гнев возвращается из-за его хмурого взгляда и упрямо отведенных глаз. — Просто ты называешь эти объяснения чушью.

Он пробормотал что-то неразборчивое, но не повторил это вслух.

— Мы можем подняться наверх? — он кивнул в сторону дома и даже сделал шаг к входу, прежде чем я покачала головой. — Почему нет?

— Я здесь больше не живу, — это была правда. Утром я отправила свой ключ университетскому другу мамы, мистеру Льюису. Управляющий найдет нового жильца, а я скоро уеду, уеду навсегда.

— Уиллоу. Пожалуйста. Мне не нравится все это… — он неопределенно махнул рукой между нами и наконец провел ладонью по лицу, когда я скрестила руки на груди. — Куда ты едешь? И на сколько…

— Это неважно. Это не… не беспокойся об этом.

На этот раз, когда Нэш посмотрел на меня, его большие руки поднялись к затылку, он с силой потер шею, будто пытался снять напряжение, накопившееся там.

— Черт возьми, это важно для меня, Уилл.

Мне тогда хотелось улыбнуться ему. Хотелось, чтобы Нэш раскрыл объятия и сказал, что любит меня. Хотелось, чтобы он признался, что верит мне… что просто верит в вещи, которых нельзя увидеть, которые вовсе не укладываются в рамки логического мышления. Но он позволил мне просто уйти. Он не стал бороться, не попытался взглянуть шире, выйти за пределы той коробки, в которую сам себя загнал. Он отвернулся, когда совпадения уже нельзя было объяснить. Хуже того, он обвинил меня в попытке его обмануть, хотя чувствовал все то же самое, что и я. Эти сны были воспоминаниями, мы делили их. Даже если мы не понимали как, они что-то значили, и вместо того, чтобы удивиться этому, он убежал. От правды. От меня.

Я попыталась в последний раз.

— Почему, Нэш? Почему это важно для тебя?

Скажи это, подумала я. Пожалуйста. Скажи, что любишь меня. Скажи: «Потому что все это имеет значение» — и имей в виду именно это.

— Я… черт… — Нэш пожал плечами, выглядя неловко, как ребенок, стоящий перед взрослым, и которого просят объяснить, почему он плохо себя вел. Но Нэш не был ребенком, даже если вел себя так. Он снова потер шею, потом опустил руку и улыбнулся, без всякой уверенности. — Мне бы не хотелось, чтобы ты уехала. Тут станет слишком тихо без того шума, который ты создаешь, да и потом — кексы…

Он перестал шутить, когда я опустила плечи, сжав ключи в руке и шагнув обратно на проезжую часть, намереваясь с силой открыть дверь своей машины, чтобы показать, как я злюсь. Я услышала, как он произнес первые слоги моего имени, затем крики слева от меня, визг шин и гудок клаксона. Вокруг меня витал запах уличного асфальта, густой и металлический, тяжелый и приторный. Запах был ужасен, и все же он окутал меня, поднялся в нос, проник внутрь головы, и на мгновение я позволила ему овладеть мной…

Глава 22

Сьюки крепко сжала цепь, и я хотел остановить ее. Я хотел убить своего отца, убить их всех, всех этих чертовых глупцов, которые начали все это. Они кричали о дожде, о наводнении, вышедшем из реки. Они проклинали Сьюки, проклинали ее мать, будто то, что они убежали от угрозы, когда она появилась, было их виной. Дураки, чертовы дураки, все до единого.

Она смотрела на меня с высоты, и я прочитал свое имя на ее губах. Я хотел поймать ее. Хотел пойти с ней в дым. Я хотел…

Она падала быстро. Я побежал. Сильв тоже. Мы пытались поймать ее. Но она была слишком далеко.

Мы пытались остановить вращение мира.

Но оно продолжалось и продолжалось, и часть меня умерла вместе с ней.

Я любил ее. Моя первая любовь. Эта любовь жила и всегда будет жить. В моих венах. В моей крови. В один ослепительный момент времени эта любовь жила.

Она побледнела еще до того, как появился ребенок. Словно знала. Моя дорогая Райли знала, что это может случиться. Ее тело было хрупким, не таким, как ее сердце. Не таким, как ее дух. Иногда тело не создано для духа, который больше самого мира. Иногда оно подводит, и иногда это разрушает весь мир. Оно разрушило мой.

Она была слабой, сказали мне. Была слишком большая кровопотеря.

Ребенок родился, и он был солдатом, сильным чемпионом, который рос и жил с той же энергией, что и его мама.

Но Райли была бледной, когда я ее увидел. У нее не было сил поднять голову с подушки. Она даже не могла держать ребенка, когда его принесли.

— Сделай это ты. Пожалуйста.

Я взял своего мальчика, более сильного, чем его мама, более сильного, если честно, чем я в тот момент, и держал его, потому что моя любимая попросила меня об этом. Я прижал его к себе и положил рядом с ней, гадая, узнает ли она его. Молясь, чтобы она узнала. Веря, что она узнает.

— Райли?

Она была слишком бледной. Чертовски бледной, и ее глаза закрылись. Господи, как же я любил ее. Как сильно я ее любил. Эта любовь жила и всегда будет жить. В моих венах. В моей крови. В один ослепительный момент времени эта любовь жила.

Я люблю ее. Это осознание пришло ко мне вместе со страхом Сьюки и бездонной скорбью Айзека. Оно пришло ко мне, когда Уиллоу оказалась на асфальте, когда ее ключи упали на проезжую часть и были раздавлены асфальтовым грузовиком. Оно пришло ко мне, когда я рванулся вперед, когда схватил ее и оттащил прочь от шума и хаоса позади нас.

Всем, что было во мне, в моих венах, в моей крови, я любил ее.

Глава 23

Нэш

— Прости меня. О Боже милостивый, Уилл. Прости меня.

Это больше не имело значения. Толпа, встревоженные зеваки, собравшиеся вокруг нас, строительная бригада, вспотевшая от работы и страха, грузчики, не привыкшие к такой драме в своей обычно рутинной жизни. Все, что я видел, — это цвет, возвращающийся на ее лицо. Все, что я чувствовал, — это мертвую хватку ее пальцев на моем воротнике.

— Уиллоу, прости меня, — я мог бы повторять это миллион раз, и все равно этого было бы недостаточно. Ничего из этого. — Пожалуйста, прости меня.

— Нэш… — ее голос был слабым, но достаточно громким, чтобы заставить меня посмотреть вниз, и меня накрыла дикая волна облегчения, когда я коснулся ее лица, ее плеч, когда я целовал ее снова и снова, пока тихий звук моего имени не раздался еще раз. — Пожалуйста… просто дай мне вдохнуть.

— Ты не ранена? Ты упала, — я удерживал ее, мои пальцы были везде: я проводил ими по ее рукам, держал ее ладони, убирал их, чтобы лучше ее рассмотреть. Ее свитер был порван, один кроссовок она потеряла, когда рухнула на скользкую асфальтированную землю, но она не была ранена. Слава богу, она не была ранена.

— Я в порядке, — она уперлась ладонью мне в плечо, и я помог ей подняться. — Можем… давай зайдем внутрь, ладно?

— Но тебе нужно в больницу или… могут быть внутренние повреждения или, черт…

— Ты прекратишь? — она отмахнулась от прораба, когда тот подошел ближе. — Правда, он слишком бурно реагирует. Я в порядке. Просто споткнулась о собственные ноги и чуть не попала под тот грузовик.

— Мадам… — начал было мужчина, делая шаг ближе.

— Серьезно, гусеница была футов в пяти от того места, где я упала. Все нормально, честно. Никаких проблем.

Уиллоу двинулась к машине, ухватилась за дверцу, но я ее остановил.

— Куда ты собралась? — я не мог поверить, что она все еще думает уехать. Сейчас.

Она открыла рот, и я уже решил, что сейчас скажет, что-нибудь колкое, такое, после чего мне придется вымаливать прощение еще усерднее. Поэтому я не дал ей шанса.

— Прости меня. Я скажу это тысячу раз, клянусь. Прости, что был мудаком. Прости, что позволил тебе уйти.

Я стоял так близко, что ЛиЛу пришлось опереться спиной о дверцу машины, чтобы смотреть на меня. Впервые она была необычно тихой.

— Ты спросила, почему твой уход имеет значение? Он имеет значение, Уилл. Он имеет значение, потому что я люблю тебя. Это важно, потому что я не хочу ложиться спать по ночам, гадая, где ты, гадая, в безопасности ли ты, грустная, уставшая, счастливая или миллиард других вещей.

Я взял ее за лицо и понизил голос так, чтобы слышала только она.

— Это важно, потому что Бог или судьба, или вселенная, или кто-то еще, явно хотят, чтобы мы были вместе. Потому что у Сьюки и Дэмпси не было счастливого конца, а у Айзека и Райли его отняли. Я не знаю, кто они, Уилл. Не знаю, это ты или я, или люди, в чьих жилах текла наша кровь. Мне плевать на это, на «почему» и «как». Я знаю только одно, я хочу тебя. Ты сводишь меня с ума. Я по-дурацки, до одури в тебя влюблен. Важно, что ты уезжаешь. Важно, потому что я не хочу, чтобы ты уезжала без меня.

Я не стал ждать ответа. Мне не нужно было слышать, что она меня любит. Я знал это. Это было в каждом ее взгляде, который она мне когда-либо дарила. В сладком движении ее губ на моих. В каждом прикосновении, в каждом смехе. Слова для меня не имели никакого значения.

— Нэш, — сказала она, когда я наклонился, чтобы поцеловать ее.

— Да?

— Мне нужно кое-что достать из машины. А потом давай поднимемся наверх. Я… — она огляделась и улыбнулась двум грузчикам, проходившим мимо. — Есть кое-что, что я хочу тебе показать.

Глава 24

Нэш

В здание было тихо. В коридорах не горел свет, и никто не ответил, когда мы постучали в дверь.

— Нам стоит проверить крышу.

ЛиЛу кивнула, взяв меня за руку, когда я протянул ее, и мы направились к лестнице.

— Ты сказал, что у него отключен телефон?

— Да, — я придержал дверь, пропуская ее вперед, когда мы поднимались по лестнице. — Я не слышал ничего от него уже как минимум неделю. Иногда он исчезает, но всегда появляется снова.

Она прошла через дверь, придерживая ее для меня, когда я последовал за ней, и мы направились к клеткам, где Роан держал своих голубей.

— Думаешь, он появится снова?

Но я не ответил Уилл. В моей голове было слишком много беспокойных мыслей, к тому же добавились все другие странные события, которые произошли. Клетки были пусты.

— Здесь были голуби. Сотни, — я махнул рукой в сторону пустых клеток, выстроенные в две секции по шесть рядов, все пустые, даже вода из поилок и корм в мисках исчезли. Фактически, от птиц остались только несколько перьев и немного крошечных кучек помета. Все остальное было убрано.

Она обошла клетки, закрывая открытые дверцы, качая головой, сначала глядя на меня, потом оглядывая крышу.

— Я не понимаю, почему…

— Что это? — спросил я, указывая на красный конверт, засунутый между двумя клетками.

ЛиЛу подошла ближе и схватила его, но, посмотрев на него, улыбнулась.

— Похоже, это для тебя.

ЛиЛу передала мне конверт, и я улыбнулся ей в ответ, заметив неаккуратный почерк Роана: «Мой друг…»

Когда я открыл конверт, там было несколько аккуратно сложенных листов бумаги и серебряный ключ, который выпал из них. На внешней стороне листов было написано: «Прочитай то, что внутри».

— Что он…

— Вот, — сказала Уиллоу, поднимая ключ, чтобы передать его мне. — Похоже, есть еще что-то, что нужно открыть.

Старый ублюдок положил в конверт ключ от своей квартиры, что показалось мне чем-то грандиозным, ведь я никогда даже мельком не видел его жилища. Но на ключе был номер, 1313, и я точно знал, какую дверь он откроет, хотя номеров на них не было.

— Пойдем.

Мы направились к последней двери на третьем этаже, к месту, которое Роан сказал, что занял, когда переехал в это здание, потому что любил смотреть на восход солнца оттуда. Там открывался прекрасный вид на парк.

Ключ легко вошел в замок, и мы оказались внутри, осматривая почти пустую квартиру. В большом помещении, которое, по-видимому, не всегда было лофтом, не было мебели. Тяжелые деревянные балки тянулись от одного конца комнаты до другого, а в центре, рядом с небольшой кухней в углу, две балки стояли вертикально по обе стороны. Похоже, Роан спал на небольшом надувном матрасе, но он был сдутый, а в центре лежало толстое одеяло, аккуратно сложенное, с подушкой сверху.

— Он не оставил много вещей, да? — спросила Уилл, отходя от меня, чтобы порыться в ряду перевернутых коробок и книгах, разбросанных по кирпичному полу. Она присела на корточки, поднимая одну за угол и улыбнулась, прочитав надпись на обложке.

— Что там? — спросил я, подходя к ней.

—«Рассказ предков»Ричарда Докинза. У моей мамы есть эта книга. Вообще-то, — сказала она, вставая, чтобы передать мне книгу, — я почти уверена, что Роан… или мистер Льюис… кто бы он ни был, подарил ее ей.

— Хитрый ублюдок.

Между основной гостиной и другой комнатой была импровизированная перегородка, и когда я подошел к ней, я увидел стену, завешанную фотографиями, распечатками, эскизами и графиками. Разноцветные нити связывали одно изображение с другим, отображая связи между поколениями. Я понял, что все, что я думал о своем старом наставнике, теперь можно выбросить из головы, вместе со всем, во что я когда-то верил.

— Сукин сын, — сказала Уиллоу, озвучивая мои мысли, когда подошла ко мне. Почти все фотографии были старыми, некоторые датировались столетней давностью, а может даже старше. — Нэш, письмо.

Пока она не упомянула о нем, я почти забыл о его существовании.

— Погоди немного, — сказал я, подходя ближе к стене. Там была четкая граница: черная нить отделяла одну часть фотографий от другой. Вверху справа было неаккуратно написано «Симоно». Слева было «Лануа». Эти фамилии были мне знакомы, и, глядя на фотографии, я начал понимать, почему.

Некоторые были цветными, на них я взглянул лишь мельком. На некоторых, как на той, которую Уиллоу показала мне ранее тем вечером, был Роан или человек, которого я считал Роаном. Вверху, приклеенная к кирпичу, была фотография, которая также хранилась в маленькой коробке с памятными вещами прадеда Уилл. На фото были четыре человека, Сильв и Сьюки стояли рядом с Дэмпси, все улыбались, все смотрели вправо, на высокого мужчину с темной кожей, который носил кокетливую фетровую шляпу. На фотографии в коробке старика были указаны четыре имени: три мы знали, а одно — нет. Сьюки, Сильв и Дэмпси были знакомы, но не мужчина, которого называли «дядя Арон». Но хотя имя было незнакомым, лицо определенно да. Он не был Ароном, когда Уиллоу встретила его как мистера Льюиса, коллегу ее матери из университета, который дал ей ключ от квартиры с регулируемой арендной платой. Он не был Ароном, но был Роаном, когда я узнал его как одного из моих преподавателей в колледже, а затем наставника; именно он четыре года назад сказал мне о здание в Бруклине, к которому я могу присмотреться. Теперь его лицо было на фотографии, сделанной несколько десятилетий назад, а письмо, которое он написал всего день назад, было в моих руках.

— Прочти, пожалуйста, — сказал я Уилл, не отрывая взгляда от фотографий. Сотни лиц напоминали мне моих родственников, многие были похожи на ЛиЛу и, как я предполагал, на ее родственников.

Уиллоу развернула бумаги и начала читать.

— Нэш, ты читаешь это письмо, потому что все сложилось. Наконец-то, надеюсь. По крайней мере, на всю твою жизнь, о чем я молюсь.

Пока я слушал ее голос, я разглядывал фотографию Сьюки и Дэмпси. Что-то в лице мальчика на этой фотографии казалось мне смутно знакомым.

Позади меня ЛиЛу продолжала:

— Есть вещи, которые не следует объяснять. Вещи, о которых я хотел бы тебе рассказать, но боюсь, ты никогда бы не поверил, — обо мне, о жизни, которую я прожил. Ты рассказал мне о снах, которые тебе снились, и воспоминаниях, которые ты делишь с Уиллоу. Во-первых, позволь мне сказать, что ты не сошел с ума. Тебя не готовят к какому-то розыгрышу, и Уиллоу не ведьма, как бы ты ни пытался убедить себя в этом, — она опустила страницу и быстрым изгибом брови дала мне понять, что ей это не понравилось. — Ты сказал ему, что я ведьма?

— Уиллоу, ты затащила меня в свою квартиру через минуту после того, как увидела меня, а потом заявила, что хочешь очистить мою ауру, — я повернулся к ней, надеясь, что моя улыбка обезоружит ее скептический взгляд. — Вскоре после этого мне начали сниться эти сны. Что еще я должен был подумать?

Она шлепнула меня по руке бумагой, но при этом улыбнулась, сдерживая смех.

— Ведьма? Серьезно? Ты разве видишь на мне остроконечную шляпу?

Я уже открыл рот, готовясь к очередным извинениям, но Уиллоу снова опустила взгляд на письмо и продолжила читать.

— И ты переживаешь эти воспоминания не потому, что проживал их раньше. Реинкарнация — это выдумка людей, которые не могут поверить, что шанс на жизнь дается единожды. Они цепляются за нее, за надежду, что получат второй. Это не твой случай. Ну, не совсем.

Я повернулся к стене, сосредоточившись на том же мальчике, наклонил голову, всматриваясь в его улыбку и линию подбородка.

— Связь, которую ты чувствуешь с Уиллоу, существует потому, что она существует уже очень давно и, скорее всего, будет существовать еще много поколений в будущем. Она не исчезнет ни с твоей жизнью, ни с ее. Она будет продолжаться, понимаешь, до тех пор, пока существует мир.

ЛиЛу подошла и встала рядом со мной, пока я продолжал рассматривать фотографию на стене. Когда она увидела, на что я смотрю, она опустила лист, и поднесла руку ко рту, который внезапно приоткрылся.

— Что? — спросил я, нахмурившись. — Что не так?

Она покачала головой, словно сама не была уверена в том, что видит.

— Я не замечала этого на других фотографиях, — она указала прямо на тот снимок, в который я всматривался. — Дэмпси. Он на этой фотографии такой молодой. Я никогда не видела его настолько чертовски молодым.

— Что ты имеешь в виду?

Она посмотрела на меня, сжав губы, как будто не знала, как вымолвить это слово.

— Дэмпси — мой прадед, Нэш.

Я смотрел то на нее, то на стену, заметив сходство: форма ее щек, точно такая же, как у Дэмпси, и острый подбородок. Они были идентичны, но это не имело смысла.

— Как?

— Я… я не знаю, — она тут же снова вернулась к письму, пробегая глазами строки, ее взгляд скользил вниз по странице, пока она не наткнулась на фразу, от которой ее глаза расширились. — …после того, как Сьюки и Бабетт умерли, отец Дэмпси обвинил Джо Андреса, сказав полиции, тем, кто не был в кармане Симоно, что это толстяк устроил пожар. Я бы сказал, что Демпси совершил глупость, хотя это и освободило нас всех от необходимости меньше беспокоиться об этой гнилой семейке. Он сказал шерифу, что видел, как его отец устроил пожар, и заявил, что будет давать показания, если потребуется. Узнав, что собственный сын готов свидетельствовать против него, старик не стал сопротивляться, и Симоно увезли в окружную тюрьму. Слов Дэмпси, как оказалось, хватило, чтобы отправить его папашу за решетку за убийство и уничтожение имущества, но их не хватило, чтобы обеспечить ему собственную безопасность.

— После суда мы отвезли его в Алабаму, а затем в военкомат, где он подписался как Эрик О'Брайант, и им он оставался до самой смерти.

ЛиЛу снова опустила письмо, протянула руку и положила ее мне на предплечье, словно ей нужно было на что-то опереться, чтобы не упасть. Ее лицо было открытым, черты выразительными, она моргала и, казалось, смотрела внутрь себя, как будто слишком много мыслей затуманивали ее разум и ей нужно было их разобрать.

— Это значит… — она посмотрела на доску, выискивая имя, возможно, лицо, и через несколько мгновений снова прикрыла рот, указывая на нитку, тянувшуюся от фотографии ее прадеда к меньшему снимку ниже. — Нэш, посмотри. Это Райли. Райли и Айзек.

Я присмотрелся, и там действительно была Райли, стоящая на ступеньках синагоги с более пожилым Дэмпси рядом с ней, рядом с пожилой женщиной — матерью Райли, как я догадался — и мужчиной, который был еще больше похож на Уилла, чем ее прадед. Я кивнул в сторону мужчины, и ЛиЛу улыбнулась.

— Это Райан. Это отец моего отца, Нэш. Брат Райли, Райан. Мне никогда не приходило в голову связать эти имена. Райли. О ней никогда не говорили. Никогда. Я знала только ее имя, потому что оно было в молитвеннике моего дедушки. Я увидела его, когда мне было десять, и спросила у него, кто она такая, — она снова уставилась на фотографию, протягивая к ней палец. — Он сказал, что Райли — его сестра, которая давным-давно ушла на небеса. А потом заставил меня пообещать никогда не упоминать о ней при дедушке. Сказал, что ему будет слишком больно говорить о ней.

Рядом с Райли стоял высокий, широкоплечий темнокожий мужчина. На его лице была легкая улыбка, он прижимал Райли к себе, но при этом стоял по-солдатски прямо, словно на карауле, и я задумался, как долго Айзек продолжал держаться так, настороже, после того как Райли не стало. Я задумался, улыбался ли он, оставаясь наедине с Райли так же, как улыбался я, когда на меня смотрела Уиллоу.

— Айзек, — сказал я, указывая на фотографию, а затем нахмурился, коснувшись пальцем нитки, тянувшейся от их свадебного снимка дальше по доске ко второму семейному древу. — Черт возьми.

— Нэш…

Я указал на другую фотографию, на ней тоже был Айзек, но Райли отсутствовала. На этом снимке он выглядел моложе, и на его лице не было и намека на улыбку, когда он стоял рядом с лицом, которое я знал. Я видел его на нескольких фотографиях в семейном альбоме, который моя мать хранила в гостиной нашей маленькой квартиры. Он лежал рядом с ее семейной Библией и конвертами, которые, по ее словам, были для важных документов. Свидетельства о рождении Нэт и мое, свидетельство о браке моих родителей, номер детектива, который всегда звонил, чтобы проверить, не заснул ли мой отец на крыльце.

Рядом с Библией она держала толстый фотоальбом. Там были младенческие фотографии меня и Натали, вещи, которые хранит только родитель, ставший им впервые, пряди волос после наших первых стрижек, рисунки из детского сада и десятки фотографий ее родни из Калифорнии. В конце альбома была горстка снимков, сохранившихся хуже, чем материнские, все люди со стороны моего отца. Его родители, которые умерли в одну ночь, так же, как и моя мать, ровно по той же причине. Мой дед Ленни напился. Мы слышали слухи от семьи, такие вещи, которые передаются шепотом, вроде того, сколько мужей было у одной кузины или сколько раз кто-то сидел в тюрьме. Ленни был пьяницей и передал эту привычку моему отцу. За нашими спинами перешептывались, когда сплетники думали, что мы с Нэт спим. Ленни и его жена Клара так и не оправились от потери ее брата. Когда-то они были близки, но рассорились, когда брат Клары женился на женщине, которую она не выносила.

Я слышал эту историю всего однажды, но знал ее достаточно хорошо, чтобы увидеть сходство между моим дедом и Айзеком и не удивиться так сильно, как следовало бы.

— Это Ленни, — сказал я Уиллоу, кивнув в сторону фотографии.

— Друг Айзека?

— И отец моего отца, Уилл.

— Что?

Мы проследили нитку, как она тянулась вверх, связывая Клару с Сильвом, братом Сьюки. Я бросил взгляд на древо О’Брайантов, провел по нему кончиками пальцев и увидел, что временные линии почти совпадают. На каждого члена семьи Лануа, который женился и завел детей, приходился один член семьи О'Брайантов. Почти каждый год после смерти Сьюки в семье Уиллоу рождался ребенок или заключался брак.

— Это одно и то же, — сказал я, взглянув на ЛиЛу и заметив, что ее глаза снова расширились, пока она быстро читала письмо Роана.

Она провела ногтем по страницам, остановившись на имени Айзека. Потом подняла на меня взгляд.

— Он почти… — ЛиЛу покачала головой, и я заметил блеск слез на ее ресницах. — Айзек мог бы прожить хорошую жизнь, — прочитала она, — с Уинстоном, своим сыном, и, возможно, этого было бы достаточно. Но на день рождения Уинстона он захотел, чтобы мальчик познакомился с его семьей, хотел привезти его к своей сестре и надеялся, что именно его сын сумеет их помирить, — ЛиЛу сглотнула, как будто ей пришлось проглотить большой комок, который мешал ей говорить. — Самолет, на котором они летели, разбился где-то у побережья Южной Каролины, и Айзек с Уинстоном ушли к Райли прежде, чем мальчику исполнилось пять.

— Вот почему… — я закрыл глаза, на мгновение задаваясь вопросом, было бы все иначе. Изменилась бы моя жизнь, если бы Айзек не погиб вместе с сыном, если бы его сестру и Ленни не заставили пережить, то горе, которое захватило их жизни. — Мой отец однажды сказал, что его родители были грустными людьми. Они пережили так много потерь. Казалось, слишком много. Он сказал, что они никогда не смеялись. Они никогда…

Уиллоу подошла ко мне, обняла меня, и я прижал ее к себе, глядя на фотографии, на бесконечные нити, которые переплетались, сходились и расходились, касались и соединяли все эти жизни.

— Что там еще написано? — спросил я, и она подняла руку, протягивая мне письмо, чтобы я прочел.

— Есть сила, которая действует и не поддается объяснению, — писал Роан. — Нечто, что переходит из века в век. То же самое, что позволило мне быть дядей в Новом Орлеане, что привело меня к Райли и Айзеку в библиотеке в Вашингтоне, а также к молодой женщине, которая хотела учиться, чтобы показать своей маленькой дочери Уиллоу, что женщина — это сила, с которой нужно считаться. Она привела меня и к тебе, Нэш, когда тебе было страшно, когда тебе нужен был отец, потому что твой им не был.

— Эта сила, эта энергия направляет нас, ведет, закладывает в нас память поколений — то, что должно было случиться и не случилось, то, что могло бы быть, но не произошло. И иногда, как ты, вероятно, уже начинаешь понимать, эти несбывшиеся вещи будут пытаться снова и снова, в поисках подходящего завершения, в поисках финала, который приведет не к сожалениям, не к утрате, не к провалу, а к радости. Я не могу дать ей имя, этой древней, священной сущности. Я могу лишь следовать за ней, подчиняться ей и надеяться, что однажды все закончится любовью. Я чувствую это костями, мой друг, и верю, что так и будет, и что ты станешь одним из этих счастливых финалов. Потому что ты, Нэш, нашел все, что тебе нужно, в женщине рядом с тобой.

***

Позже Уиллоу лежала на моей груди, наши тела были потными и скользкими, наши сердца бились все медленнее, пока мы лежали обнаженные, удовлетворенные, в моей постели. На полу повсюду стояли коробки и сумки. Ее зубная щетка уже была распакована, и мы делили одну подушку. Я подумал, что аромат жасмина, наверное, никогда не выветрится из моих простыней, и в ту же секунду понял, что не хочу, чтобы он исчезал.

— Сто жизней, я уверена, — сказала Уиллоу, глядя в потолок и водя пальцами по моей руке.

— Что?

— Сто. Все эти люди, движущиеся вместе. Все жизни, прожитые в поисках, в желании соединиться. Мы не можем быть первыми, Нэш, — она приподнялась на локте, положив ладонь мне на грудь и глядя на меня. — Как это было бы грустно, если после всех этих жизней именно мы с тобой получили свой счастливый конец, а никто другой, — она снова легла, положив подбородок на мою грудь. — Это кажется несправедливым.

— Нет, — сказал я, притягивая ее ближе. — Я совсем не думаю, что это справедливо.

— Почему мы, как ты думаешь? После всего этого времени… почему именно мы?

Я не думал ни о чем другом всю поездку домой на такси. Мы решили раскошелиться, отпраздновав отъезд Роана поездкой в такси до Бруклина и пиццей, которую доставили через десять минут после того, как мы втащили чемоданы Уиллоу обратно в здание.

— Может быть, потому что никто так и не понял, — я почувствовал, как она пошевелила головой, ее волосы зашуршали у моего плеча. — Это как с этой страной и всеми людьми, которые до сих пор ничего не понимают. Мы убиваем друг друга, ссоримся, деремся и забываем, что было время, не так уж давно, когда мы были еще более разделены. Прошло двести лет, а мы все еще разделены. Может быть, все эти люди в наших семьях тоже были разделены. Может быть, потому что мир был таким, они не смогли переступить через это и дойти до места, где могли бы быть счастливы.

— А мы можем?

Я кивнул, не отвечая, что заставило ее задуматься. Она была теплой рядом со мной, ощутимой, мягкой, сладкой и такой новой и волнующей. Ее жизнь и моя двигались вместе, по-настоящему и честно, сокращая расстояние, которое, казалось, всегда разделяло наши семьи.

— Когда-нибудь, в следующем году, мне нужно поехать в Калифорнию.

— К твоей сестре? — в ее голосе прозвучало любопытство, и я подтянул ее выше к своей груди. Я думал о Нэт с тех пор, как мы прочитали письмо Роана. О том, как семья и кровь пересекают приливы времени. О том, как было столько злости, столько потерь, и ничего никогда не решалось из-за того, что за это держались. Я не хотел этого для себя. И для Натали тоже не хотел.

— Да, — сказал я, сглотнув, когда слова вышли наружу. — К Нэт и… к отцу. Прошло много времени, — я выдохнул, когда Уиллоу расслабилась рядом со мной. — Я ненавидел его очень долго, Уилл. Но… я больше не хочу. Пора начинать исцеляться.

Она кивнула, я почувствовал движение ее подбородка.

— Ты поедешь со мной?

— Конечно, — сказала она, поцеловав меня в грудь. — Я поеду с тобой куда угодно.

Она тихо замурлыкала, когда я поцеловал ее, обхватив ее лицо ладонями, ощущая, как наши тела сплетаются.

— У нас может быть наше счастье, Уилл, — прошептал я ей. — У нас двоих. Я знаю, что может. Я знаю это, всем своим существом.

Эпилог

Роан

Ферма Нэйшен была обширным владением с небольшим домиком в стороне от главного здания и большим деревянным домом в центре. Я наблюдал за всем этим, прислонившись к дереву, под которым много лет назад, целую вечность назад, Сьюки и Дэмпси прятались в домике на дереве, давно уже развалившемся и обратившемся в руины.

Они не могли меня видеть, как я наблюдаю за ними, за детьми, бегающими вокруг, за их громким и сладким смехом, разносимым медленным ветром, который приносил в воздух аромат жимолости и сладкий запах сахарного тростника.

— Райли, не хочешь занести малыша в дом? — позвала Уиллоу, и я посмотрел на нее, на ее тонкую талию, которая была лишь немного круглее, чем в молодости. Небольшие пряди седины виднелись в ее каштановых волосах, но морщин почти не было, несмотря на свой возраст. Годы, казалось, были к ней очень добры.

На веранде у гриля стоял Нэш, с пивом в одной руке и внуком на бедре, кивая в сторону поверхности, на которой шипели и жарились стейки и гамбургеры

— Нет, — сказал он мальчику, — еще рано. Ты должен подождать, пока они будут готовы, чтобы добавить соус.

Нэш тоже немного округлился в талии, волосы у него все еще были густыми, но потускневшими, а глаза теперь скрывались за очками, которые он почти не снимал.

Когда-то фермерский дом был крошечной, двухкомнатной лачугой, построенной руками, повидавшими слишком много труда и слишком мало заботы. Годы пролетели быстро, а вместе с ними — сломанные стены, которые чинили, и строение, разраставшееся вширь, становившееся больше, чтобы вместить детей и внуков, а затем и кузенов, когда они приезжали, когда старая бабушка Бастьен увидела, как ее дети разлетелись по ветру, к смерти и странствиям, а ее внучка обрела свою награду, слишком рано унесенная дымом и огнем.

Теперь дом был большим — с верандой, опоясывающей его со всех сторон, и двойными деревянными входными дверями, изящно украшенными инкрустацией, с мастерством, которым можно было гордиться и хвастаться Но это было не в характере мистера Нэйшена и его жены, с которой он прожил двадцать пять лет.

Они сочли нужным вернуться в Манчак, когда их четверо маленьких детей стали слишком неугомонными для тесных рамок их бруклинского дома. И потому Нэш привез свою семью обратно, в болота, в то место, где все началось. Там выросли дети: мальчики — Уинстон, Роан и Айзек — и девочка с дикими рыжими волосами и смуглой кожей. Ее назвали Райли.

Они жили здесь уже пятнадцать лет. Пятнадцать лет с тех пор, как владения Басти были расширены, с тех пор, как родня Симоно с радостью приняла предложение Нэша выкупить их землю. Для человека его достатка это не значило ровным счетом ничего, для человека, добившегося успеха и довольного тем, что он построил, и еще больше той жизнью, которую он вел. Так старая ферма Басти разрослась, вышла за пределы скрытых троп, ведущих к старой рыбацкой хижине, и протянулась до полей сахарного тростника, которые Нэш снес. Это был проект, требовавший огромных усилий, как и снос особняка Симоно, к которому не прикасались почти сорок лет, и который пришел в негодность. Приюты и реабилитационные центры получили деревянные элементы из вестибюля, а также изящные отделочные материалы и столярные изделия, которые не сгнили за годы запустения. Остальная часть особняка была сровнена с землей, стала пеплом и грязью — это был тяжелый, но очень удовлетворяющий труд. Нэш и Уиллоу проложили дороги и построили коттеджи, которые однажды могли бы стать домом для их детей и их семей, если те того пожелают.

Две великие линии, столь долго разделенные, были соединены, по крайней мере, на данный момент. Но радость досталась дорогой ценой. Цена есть всегда. Она пришла в дыме и огне. Она пришла с тревогой и беспокойством, с кровью и слезами, с утратой, с гневом, с болью. И все же радость выстояла — она приходила и уходила, а затем возвращалась вновь, пока девочка с дикими, хаотичными волосами и мальчик, которого вовсе не заботили ни любовь, ни радость, не заплатили пошлину, не уплатили долг, который многие оставили неисполненным.

И, как и раньше, как и в предыдущих жизнях, память осталась, переходя из одной жизни в другую, через кости, кровь и клетки, которые составляли одну жизнь, а потом другую.

Там она и осталась.

Конец

Notes

[

←1

]

прим.: цитата из Новой американской Библии — Первое Послание к Коринфянам, Глава 13, стихи 4–7

[

←2

]

прим.: сленг, ставший популярным хэштегом, несущий в себе смысл «бодрствуй» и ставший лозунгом для тех, кто осознает себя, подвергает сомнению доминирующую парадигму и стремится к чему-то лучшему

[

←3

]

прим.: округ в Нью-Йорке

[

←4

]

(прим.: Пол Джексон Поллок американский художник-абстракционист, чьи картины не несут в себе смысла, т. к. на них изображены лишь разноцветные мазки, линии, точки, пятна и брызги — как способ самовыражения художника

[

←5

]

прим.: Джон Уильям Колтрейн — американский джазовый саксофонист и композитор

[

←6

]

прим.: американский рэпер

[

←7

]

прим.: старейшие межвузовские афроамериканские братства

[

←8

]

прим.: в оригинале герой использует выражение «ride or die chick» («езди или умри цыпленок») — термин, обычно относящийся к женщине, которая верна своему партнеру как в хорошие, так и в плохие и даже опасные времена

[

←9

]

прим.: вероятно, герой имеет в виду фильм «Фокус-Покус» с участием актрисы Бетт Мидлер, которая негативно высказалась по поводу публикации Ким Кардашьян (американская звезда реалити-шоу, актриса, фотомодель и бизнесвумен) своего обнаженного селфи

[

←10

]

прим.: народная магия в Западной Африке, основанная на веровании в духов

[

←11

]

прим.: историческая улица в самом сердце Французского квартала Нового Орлеана

[

←12

]

прим.: праздник-карнавал, канун Пепельной среды, знаменующей начало Великого поста — у православных этот день называется Прощеным воскресеньем

[

←13

]

прим.: американская певица в стилях соул и ритм-энд-блюз, автор песен, продюсер и актриса, стиль которой характерен эксцентричностью, ношением ярких тюрбанов и шляп

[

←14

]

прим.: цистерианцы это монахи католического монашеского ордена — приверженцы асктизма, а упомянутое аббатство Хайлигенкройц — одно из крупнейших действующих средневековых монастырей мира

[

←15

]

прим.: американский рэпер и участник хип-хоп-дуэта «Эрик Би и Раким

[

←16

]

прим.: «P.E.» или «Planet Earth» («Планета Земля») — американская рэпкор группа, известная своим эклектичным сочетанием разных жанров

[

←17

]

прим.: американский рэп-исполнитель

[

←18

]

прим.: никарагуанский бренд, детище кубинского эмигранта Хосе Орландо Падрона

[

←19

]

прим.: один из лучших и редчайших (бутылки выходят ограниченным тиражом в 6–8 тысяч в год) бурбонов из США

[

←20

]

прим.: сленговое наименование США, отражающее высокий уровень иммиграции и означающее концепцию смешения культур, сливающихся воедино и становящихся сильнее, чем каждая из них по отдельности

[

←21

]

прим.: город на юге США, столица штата Теннесси — столица музыки кантри, да и вообще американская музыкальная столица

[

←22

]

прим.: ива в оригинале

[

←23

]

прим.: американский фантастический приключенческий фильм 1988 года про лилипута, с Уорвиком Дэвисом в главной роли

[

←24

]

прим.: герой имеет в виду страсть Уиллоу к ярким оттенкам

[

←25

]

прим.: силовая, подготовительная и общая фитнес-программа, состоящая в основном из сочетания аэробных упражнений, гимнастики (упражнений с весом тела) и олимпийской тяжелой атлетики

[

←26

]

прим.: компьютерные игры — шутеры (стрелялки) от первого лица

[

←27

]

прим.: интенсивное использование почти готовой версии продукта с целью выявления максимального числа ошибок в его работе для их последующего устранения перед окончательным выходом продукта на рынок, к массовому потребителю

[

←28

]

прим.: в контексте информационной безопасности — психологическое манипулирование людьми с целью совершения определенных действий или разглашения конфиденциальной информации

[

←29

]

прим.: утрировано — боковые щитки на уздечке возле глаз, не дающие лошади возможность смотреть по сторонам

[

←30

]

прим.: седативное средство, также называемое гипнотическим — влияющее на химические вещества в головном мозге, которые могут быть неуравновешенными у людей с проблемами сна

[

←31

]

прим.: Тупак Шакур — американский хип-хоп-исполнитель, продюсер и актёр

[

←32

]

прим.: джазовый трубач-виртуоз, вокалист, композитор, аранжировщик, руководитель ансамблей и оркестров, родоначальник современного импровизационного джаза

[

←33

]

прим.: американский поэт, прозаик, драматург и колумнист, известный как один из ведущих и влиятельных писателей культурного «Гарлемского ренессанса» и первооткрыватель «джазовой поэзии

[

←34

]

прим.: английский писатель короткометражной художественной литературы, романов, комиксов, графических романов, документальной литературы, аудиотеатра и фильмов

[

←35

]

прим.: сленговое выражение для людей, чрезвычайно увлеченных чем-либо, фанатов. Изначально гиками именовали людей, увлечённых высокими технологиями

[

←36

]

прим.: Массачусетский технологический институт — одно из самых престижных технических учебных заведений США и мира, являющийся инноватором в областях робототехники и искусственного интеллекта

[

←37

]

прим.: герой имеет в виду классические джазовые клубы, чаще всего располагающиеся на цокольных этажах, небольшие по размеру и с особой атмосферой уюта внутри

[

←38

]

прим.: мобильная игра, представляющая собой пародию на капитализм, жадность и жажду денег всех американцев, цель состоит в том, чтобы быть как можно более нечестным, эгоистичным и коррумпированным

[

←39

]

прим.: креолы — это различные этнические общности смешанного происхождения, образовавшиеся в колониальный период, главным образом в Америке, Африке и Азии

[

←40

]

прим.: в начале и середине 20-го века Рэмпарт-стрит по обе стороны канала была центром важного афроамериканского коммерческого и развлекательного района

[

←41

]

прим.: прозвище жителей Новой Англии, позднее — северных штатов

[

←42

]

прим.: героиня имеет в виду избиение спины прутом в качестве наказания и порицания

[

←43

]

прим.: столица штата Луизиана, к которому относится и Новый Орлеан

[

←44

]

прим.: кунас — термин для человека каджунской этнической принадлежности, людей, известных как акадийцы Луизианы (этническая группа, проживающая, в основном, в американском штате Луизиана

[

←45

]

прим.: этот десерт состоит из большого количества шоколада, молока, яиц, муки, сахара, ирландских сливок Bailey's и немалого количества пива Guinness

[

←46

]

прим.: коктейль, приготовленный из смеси крепкого алкоголя, воды, подсластителей и специй. Тодди изобрели в XVIII веке специально для женщин, которым не нравился слишком резкий вкус рома или виски

[

←47

]

прим.: с исп. сука, шлюха

[

←48

]

прим.: в переводе с латинского означает «выходящий за пределы мысли» — это естественная, простая техника медитации с применением мантр

[

←49

]

прим.: американский актер и модель, наиболее известный по роли доктора Джексона Эйвери в телесериале «Анатомия страсти»

[

←50

]

прим.: американский актер и модель, наиболее известный по роли Малькольма Уинтерса в мыльной опере «Молодые и дерзкие»

[

←51

]

прим.: отсылка к Зану и Джайне — вымышленному дуэту супергероев из вселенной комиксов DC

[

←52

]

прим.: имеется в виду «Чикаго Буллз» — профессиональная баскетбольная команда, базирующаяся в городе Чикаго, штат Иллинойс

[

←53

]

прим.: американский профессиональный баскетбольный клуб, располагающийся в Бостоне, штат Массачусетс

[

←54

]

прим.: профессиональный клуб по американскому футболу из Атланты, штат Джорджия, США

[

←55

]

прим.: бренд жевательных конфет

[

←56

]

прим.: хроническое рецидивирующее заболевание кожи лица, характеризующееся гиперемией, расширением мелких и поверхностных сосудов кожи лица, образованием папул, пустул, отёком, телеангиэктазиями