Авангард

ГЛАВА 1

«АВАНГАРД»

Автор: Карина Халле

Переведено специально для TOWWERS:

https://vk.com/towwersauthors

https://t.me/towwersauthors

ПОСВЯЩЕНИЕ

Тем, кто сумел поладить с тьмой, сохранив при этом свой свет.

И тем, кто втайне мечтал: «А что, если бы у Капитана Америки была тёмная и непокорная сторона?»;)

ПЛЕЙЛИСТ

«As Alive As You Need Me to Be» — NIN

«The Wake-Up» — How to Destroy Angels

«I’m Afraid of Americans» — David Bowie

«Gunshots by Computer» — Saul Williams/NIN

«Lethal Woman» — Dove Cameron

«Copy of A» — NIN

«Runner» — Crosses

«Digital Bath» — Deftones

'«The Last to Know» — Faith No More

«Welcome Oblivion» — How to Destroy Angels

«You Can Have It All» — Florence and the Machine

«Apocalypse Please» — Muse

«My Iron Lung» — Radiohead

«Satellite» — NIN

«Souvenir» — Deftones

«How to Disappear Completely» — Radiohead

«Departing the Body» — Deftones

«You Know What You Are?» — NIN

«Corrupt» — Depeche Mode

«Stockholm Syndrome» — Muse

«Invisible Hand» — Crosses

«I Know You Can Feel It» — NIN

«Cover Me» — Depeche Mode

«Stripsearch» — Faith No More

«Vivien» — Crosses

«Before We Drown» — Depeche Mode

«Master of Puppets» — Metallica

«Absolute Zero» — Faith No More

«Metal Dream» — Deftones

«The Darkest Star» — Depeche Mode

«Innit» — NIN

«End of the Line» — Daft Punk

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

Авангард— это множество жанров сразу: шпионский триллер, дарк-романтика, научно-фантастическая любовная история (генная инженерия! крутые технологии!), триллер про наёмных убийц, роман о супергероях (если бы я писала фанфики, это был бы кроссовер Капитана Америки с Чёрной Вдовой или Львицей1).

Кроме того, это книга в жанреантиутопии, точнее —пост-антиутопии. Это значит, что действие происходит ужепослетого, как Америка превратилась в антиутопический ад: страна постепенно избавляется от ужасов фашизма и авторитаризма предыдущего десятилетия и пытается отыскать утраченный (или погребённый) свет.

Я хотела передать в книгеощущение надежды: даже когда всё становится по-настоящему тяжело (мягко говоря), выход всё-таки есть. Иногда всё должно разрушиться, чтобы затем возродиться во что-то лучшее.

Ещё я стремилась обратить внимание на то, какистория повторяется по всему мируи как обесчеловечивание и превращение в товар маргинализированных групп людей будет продолжаться — до тех пор, пока мир возлагает все надежды на какого-то одного человека, политическую партию или институт, веря, что они их спасут.

Можно ли считать эту книгу антиутопией, а не «пост-антиутопией»? Думаю, да. В конце концов, коррупция гнездится в корнях большинства государств, и если граждане не будут бдительны, она продолжит распространяться. Но обычно, когда я думаю о антиутопии, я представляю мир далёкого будущего, мало похожий на тот, в котором мы живём сегодня. Ну, знаете, как в«Голодных играх».

Но вАвангардевсё иначе (так что если вы ждёте чего-то вродеГИ, эта книга не для вас). Мир книги выглядит и ощущается как наш — действие разворачивается вближайшем будущем. Порой антиутопия — не далёкая научно-фантастическая кошмарная фантазия, а нечто настолько незаметное, что вы даже не осознаёте, что уже живёте в ней. Но судить вам, подробнее я рассказываю об этом в послесловии.

Как я уже упоминала, я считаюАвангардмрачной романтической историей, но скорее на «светлой» стороне спектра (особенно если вы заядлый читатель жёстких дарк-романов). Так что имейте это в виду: для вас она может показаться мрачной, а может и нет.

При этом естьпредупреждения о содержании, на которые стоит обратить внимание ради вашего ментального здоровья. В книге присутствуют:

описаниегосударственно санкционированной торговли людьмииправительственных экспериментовнад маргинализированными сообществами и иммигрантами в пост-антиутопическом мире (в контексте исторической реальности США);

грубая лексика, которая не понравится ни одному богобоязненному человеку;

насилие с применением огнестрельного оружия, множество смертей и убийств (в духе «Я раззможу твою башку» из«Таблетка ярости», но всерьёз);

жестокость в отношении героини(не домашнее насилие);

политика!;

пытки;

откровенные сексуальные сцены;

удушение(почти до смерти);

сомнительное согласие;

связывание;

фетиш размножения;

преследование;

вуайеризм;

эксгибиционизм;

герой может некоторое времядержать героиню в пленуи вести себя не слишком любезно (зато он будет стирать её вещи и насильно кормить);

непереносимость лактозы;

политическая жестокость(не показано напрямую);

алкоголизм(в прошлом);

жестокое обращение в детстве(не показано напрямую);

два морально неоднозначных персонажа, которые куда безумнее, чем вы думаете.

Приятного чтения!

МИЯ

ЛОНДОН, ВЕЛИКОБРИТАНИЯ — ОКТЯБРЬ 2040

Задание казалось простым: убить первого в мире супергероя.

Ну, ладно, может, и не таким уж простым. И убийство не было главной целью. Да и сам термин «супергерой» применительно к Авангарду оставался предметом споров. Но у меня всё же имелись чёткие инструкции: при крайней необходимости — ликвидировать.

Что, признаться, придавало заданию изрядную долю столь необходимой новизны — той самой, которой в наши дни катастрофически не хватает шпионскому ремеслу. Быть профессиональным киллером в секретном подразделении МИ-6 порой чертовски тяжело.

Сегодня вечером, после месяцев тренировок, формирования нашей спецгруппы и тщательной подготовки, план наконец был готов к реализации.

Ябыла готова к реализации.

— Волнуешься? — мягкий йорубаский акцент Байо звучит у меня в голове.

— Ни капли, — отвечаю я, глядя на себя в зеркало уборной и стирая излишки помады по краям губ.

— Врёшь, — парирует он. — Давление 165 на 90. Сделай дыхательные упражнения.

Я недовольно бурчу:

— Ладно,пап.

Он усмехается:

— Лучше прекрати так меня называть, а не то подумаю, что у тебя проблемы с отцом.

Я хмыкаю. Присутствие Байо в моей голове — одновременно утешение и досада. С одной стороны, я никогда по-настоящему не одна, благодаря устройству, непрерывно передающему и принимающему сигналы через мою левую серьгу. Это золотое украшение в виде мотылька (в честь моего имени) с крошечным бриллиантом в центре. Единственный способ разорвать нашу связь — снять серьгу, но мне строго-настрого запретили делать это во время сегодняшней операции.

И это порой раздражает. Последнее, чего мне хочется, чтобы Байо слышал, как я сижу в туалете. Скажем так, за последние несколько лет мы стали слишком близки.

Впрочем, когда кто-то ворвался в ту самую уборную, потому что моя легенда накрылась, я, чёрт возьми, была рада, что он у меня в ухе.

— Возьми бокал шампанского, — говорит он, наблюдая за всем через

Я бросаю взгляд на официанта и плавно беру бокал с позолоченного подноса.

— Ладно. И что теперь? Ты видишь Авангарда или его сопровождающих?

Пока жду ответа, осматриваю зал. Сегодняшнее мероприятие — гала-вечер, организованный принцем Джорджем в пользу одной из его многочисленных благотворительных организаций. В толпе смешались лондонские светские львицы, знаменитости, политики и все, кому важнее подняться по социальной лестнице и засветиться, чем действительно приносить пользу обществу. Место проведения в роскошном, богато украшенном Музее Виктории и Альберта. Повсюду люди в платьях и драгоценностях, соперничающие по красоте с произведениями искусства на стенах.

— Он во внутреннем дворике с премьер-министром, — сообщает Байо. — По ту сторону зеркального бассейна.

— Поняла, — шепчу я, прикрываясь бокалом и направляюсь по коридору.

Зал Рафаэля погружён в полумрак и тишину. Высокие стены цвета полуночного синего устремляются к потолкам тройной высоты. Семь огромных ренессансных полотен в золотых рамах подавляют размерами гостей, неспешно проходящих мимо. Все говорят почтительно и негромко. Я невольно сосредотачиваюсь на двух охранниках у выхода, стоящих у выхода со скрещенными на груди руками. Замечаю также одного из официантов: широкоплечий, двигается плавно, внимательно изучает обстановку. На самом деле он не официант, а ещё один сотрудник охраны под прикрытием. Такой уровень безопасности — обычное дело, когда речь идёт о премьер-министре и королевской семье. Но что-то подсказывает, что сегодня защиту усилили из-за появления Авангарда.

Думая о нём, я выхожу из зала во внутренний двор. Сразу же меня обдаёт прохладой ранней осени. В ушах раздаётся шум фонтанов, смех и классическая музыка, которую играет скрипач, устроившийся среди лимонных деревьев в горшках. Здесь, на открытом пространстве, я гораздо более уязвима. Замечаю каждый взгляд, обращённый в мою сторону. Можно было бы списать это на чёрное платье, расшитое пайетками, пожалуй, чересчур эффектное для этого мероприятия. Но не исключено, что кто-то смотрит на меня потому, что знает,ктоя.

И не в том смысле, в каком мне бы хотелось.

— У тебя всё получается, — звучит в ухе голос Байо. — Как езда на велосипеде, верно? Мы справимся.

«Мы справимся». Приятно слышать это от него. Последние три месяца я просидела за столом, после того, как операция «Чёрный лёд» провалилась с треском. Эта миссия с Авангардом — моё первое задание после возвращения. И мне нужно доказать куда больше, чем просто свою состоятельность.

— Спасибо, — шепчу я, останавливаясь у высокого столика и делая ещё глоток шампанского.

Мужчины бросают на меня одобрительные взгляды, среди них есть высокопоставленные лица, а один, кажется, известный театральный актёр. Некоторые женщины либо смотрят презрительно, либо встречают мой взгляд улыбкой, той самой, что сулит разговоры, в которые мне сейчас совершенно некогда втягиваться.

И тут я вижу его.

По ту сторону зеркального бассейна, беседуя с премьер-министром, стоит не кто иной, как сам Авангард. Последние несколько лет, пока он становился любимцем Америки, я видела его чёртово лицо каждый божий день: в голографических новостных сводках, бегущих по бортам автобусов; в рекламе, выскакивающей на моём телефоне; в соцсетях; в секретных документах на совещаниях контрразведки. Он стал символом новой Америки — тем, кто олицетворяет надежду и восстановление после Мрачного Десятилетия.

И всё же, глядя на него, я ловлю себя на двух мыслях. Во-первых, неважно, сколько раз я видела его лицо раньше, при встрече вживую меня всё равно охватывает восхищение. Этот человек словно больше жизни, во многом — словно бог. Он по меньшей мере на фут выше меня, с широкими, мощными плечами, с крепким телосложением, способным выдержать любой шторм. Когда компания «Глобал Динамикс» представила его как первого суперсолдата — обычного человека, усовершенствованного с помощью генной инженерии, — у него было гладко выбритое лицо, подчёркивавшее сильную линию подбородка и скулы, а ещё эти ямочки, появляющиеся при улыбке. Очень по-американски.

Теперь его тёмные волосы чуть длиннее, а на лице небрежная щетина, которая то и дело превращается в полноценную бороду (отчего любимицы соцсетей прозвали его «Папочка Авангард»). Это придаёт ему более зрелый и солидный вид. Как ни крути, этот мужчина абсолютно, до раздражения прекрасен.

А вторая мысль, которая меня настигает… я завидую.

И это чертовски странное чувство, но оно настоящее. Авангард стоит там, одновременно расслабленный и настороженный; его улыбка быстрая и искренняя, пока он разговаривает и смеётся с премьер-министром. Плечи развёрнуты, поза широкая и властная, особенно в этом смокинге. Он буквально излучает уверенность. Конечно, отчасти это может быть игрой (я всегда считала, что в основном так и есть), но факт остаётся фактом: это человек, для которого слово «страх» не существует. Он его не чувствует. В его сознании, в самой глубине души страх — нечто, чему нет места в жизни Авангарда. Он к нему просто не применим.

А есть я.

Отчаянно нуждающаяся в этой победе, чтобы снова почувствовать себя собой, доказать команде, что стою чего-то. А единственное, что я сейчас ощущаю, — это страх.

Возможно, страх — единственное, что я когда-либо по-настоящему чувствовала.

— Что творится у тебя в голове, Мия? — шепчет Байо. — Пульс снова растёт.

— Прости, — отвечаю я, делая ещё глоток. — Просто оцениваю обстановку.

— Ладно, готовься к рывку. Как только премьер-министр отойдёт к кому-то другому, у тебя будет всего несколько секунд, не упусти шанс.

— Я не упущу, — говорю я, допивая бокал и ставя его на поднос проходящего мимо официанта. Расправляю плечи и направляюсь к краю бассейна, замечая охрану премьер-министра. Быстро осматриваю пространство вокруг Авангарда. Люди понемногу подбираются ближе, у них та же мысль, что и у меня.

Только им нужны селфи с ним.

А я затеваю международный шпионаж.

Чем ближе я подхожу, тем больше мне кажется, что премьер-министр и Авангард углубляются в разговор. Премьер-министр кладет руку ему на плечо и сжимает его, наклонившись ближе. Они слишком далеко, чтобы я могла читать по губам, да и пялиться на них в открытую нельзя. Я замедляю шаг, направляясь к официанту с подносом канапе, стараюсь выглядеть как рассеянная гостья, не привыкшая к шампанскому, мастерски изображая, что никуда не тороплюсь.

— Отправляю Фи, — шепчет Байо. — Держи позицию.

Я почти забыла, что Фиона тоже на связи. Она новенькая в нашей команде, я взяла её под крыло как наставница. Она молодая, весёлая, но совсем неопытная, ей ещё рано работать под неофициальным прикрытием, однако в таких ситуациях она на высоте, её опыт в импровизационном театре тут как нельзя кстати.

— Держу позицию, — шепчу я, прожевывая крошечный бутерброд с огурцом без корочки, размером с

На ней чёрное платье, куда скромнее моего, созданное скорее для маскировки, чем для эффекта. Чёрные волосы собраны в низкий пучок. Зато туфли опасно высокие, она покачивается на них, словно впервые надела, а из бокала плещется жидкость. Она движется к ним сбоку, смотря на комнатное растение по ту сторону зеркального бассейна.

— Готовься, — говорит мне Байо. — Начинай движение. Выключи мою связь.

Я проглатываю бутерброд и направляюсь к Авангарду и премьер-министру, они всё ещё поглощены разговором. Молюсь, чтобы всё случилось побыстрее. Поднимаю руку и поворачиваю серьгу вправо: так Байо слышит меня, но я не слышу его. Обычно никто не может уловить его голос в моём ухе, однако Авангардисключение: у него усиленный слух. Есть немалый шанс, что он расслышит.

Я почти подхожу к ним, и по едва заметному напряжению в позе Авангарда понимаю, что он знает о моём приближении. И тут вдруг раздаётся вскрик. Я замираю и вижу, что каблук у Фи ломается пополам, и она валится на пол прямо рядом с премьер-министром. Внимание Авангарда мгновенно переключается на неё — как и всех остальных. премьер-министр протягивает Фи руку.

Я делаю рывок.

— Простите, Авангард? — говорю я, ловко вклиниваясь между ним и премьер-министром. Я стараюсь вообще не касаться людей, но тянусь к его руке, а потом успеваю остановиться в последний момент.

Его взгляд перемещается с Фи, которая хихикает и называет себя проклятой дурой за такую неуклюжесть, на меня. Но напряжённая сосредоточенность в его голубых глазах не меняется.

— Да? — произносит он, одаривая меня своей фирменной, будто для камеры, улыбкой. Но я замечаю, как он косится на мою руку, словно ждёт, что я всё-таки дотронусь до него.

Расправляю плечи и отвечаю кривой усмешкой — так мог бы улыбнуться нервный журналист перед, возможно, главным интервью года.

— Очень извиняюсь за беспокойство, но я хотела спросить, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Авангард кивает, но его улыбка на миг дрогает. Это мимолётная реакция, которую, наверное, мало кто заметил бы. Остальные, скорее всего, просто теряются от осознания, что разговаривают с супергероем Америки. Я же задвигаю эту мысль в дальний уголок сознания, оставлю панику на потом.

— Конечно, — произносит он, коротко взглянув на премьер-министра, который уже увлечён разговором с послом Румынии.

Фи, прихрамывая, добирается до статуи и прислоняется к ней, разглядывая сломанный каблук. Я стараюсь не задерживать на ней взгляд, лишь убеждаюсь, что она в порядке и отвлекающий манёвр сработал.

— Чем могу помочь? — добавляет он.

Я бросаю на него смущённый взгляд:

— Да-да, простите. Обычно я организованная, но вы… Я просто не думала, что когда-нибудь встречу вас. Увижу вживую.

— Мне часто это говорят, — отвечает он с терпеливой улыбкой. Но я вижу, что он не особо сосредоточен на мне.

Наверное, макияж, сексуальное платье и укладка, на которую я потратила всё утро, делают меня не лучше тех моделей и актрис, что вечно льнут к нему.

А значит, мне нужно постараться.

— Простите, мне стоило представиться сразу, — говорю я. — Я Мия Бакстер, журналистка из «Вентедж». Вы о нём слышали?

— Престижный журнал о международных отношениях в новом мире? — переспрашивает он, дословно повторяя рекламный слоган. — Да, знаю.

— Отлично. Я надеялась сделать вас героем нашего следующего выпуска. Приближается двухлетняя годовщина с того дня, как вы стали первым супергероем Америки, и я хочу, чтобы наши читатели узнали мужчину, стоящего за подвигами.

— Первым в мире, — поправляет он.

— Простите?

— Первым супергероем в мире, — повторяет он. — Не в Америке.

Я невольно хмурюсь:

— Позвольте не согласиться. «Глобал Динамикс» с гордостью заявляет, что вы — достояние Соединённых Штатов Америки.

В его глазах вспыхивает раздражение, он на миг прищуривается, сжимает челюсти.

— Я знаю, что это официальный тезис, но правда в том, что я принадлежу миру.

— Вы всерьёз в это верите? — вырывается у меня. И тут же я осознаю ошибку. Моя истинная натура прорвалась наружу.

Знаю, что Байо сейчас в бешенстве, слушая это.

Авангард скрещивает могучие руки на груди и приподнимает бровь.

— Что это значит?

Я прочищаю горло:

— Ничего. Простите. Это было грубо.

— Мне нравится ваша грубость, — говорит он. Я чувствую, как лицо заливается краской. — Объясните, что вы имели в виду.

Окидываю взглядом двор. Естественно, многие наблюдают за нами, точнее, за ним. Никто не подошёл настолько близко, чтобы расслышать наш разговор, и это к лучшему, меньше всего мне нужно, чтобы в соцсетях появилось видео, где я оскорбляю генетически модифицированного суперсолдата, способного убить меня одним движением пальца.

— Хотите честности? — спрашиваю я, наклоняясь ближе. Снова испытываю странное желание коснуться манжет его рукава, но сдерживаюсь. — Я считаю, что вы — оружие.

«Мия, ну пожалуйста»,— почти слышу я укоризненный голос Байо.

— Не первый раз такое слышу, — спокойно отвечает Авангард. — По крайней мере, вы честны, — он тоже наклоняется ближе, его лицо в нескольких дюймах от моего. Требуется вся моя выдержка, чтобы не отступить, не вздрогнуть, не вдохнуть древесный, мужественный аромат его парфюма. — Скажите, Мия Бакстер, почему я должен согласиться на интервью с вами, если выужеотноситесь ко мне предвзято? Звучит как заказная статья.

— Напротив, — говорю я, понижая голос до хрипловатого тембра, той самой ноты, которую Кал называет частью моего «шпионского обольщения». — Я даю вам шанс доказать, что я неправа. Доказать, сколько добра «Глобал Динамикс» сделала для Америки — простите, для мира, — создав вас.

— Они меня не создавали, — отвечает он, и снова сжимает челюсть. — Они лишь усилили то, что уже было.

— «Зелёный берет2» и оперативник «Дельты». Я знаю ваше досье. Но мир считает, что ваши хозяева вас создали. Если это не так, сейчас самое время расставить точки над «i», заявить о своей независимости. Это даст вам право самому рассказать о себе. Хоть раз в жизни.

— Я уже много раз рассказывал, — говорит он, выпрямляясь. Я чувствую, как напряжение между нами ослабевает, словно натянутый поводок вдруг провис. А может, его и не было вовсе.

— Но не в деталях, — возражаю я. — Ничего такого глубокого, знаете, — делаю паузу. — Впрочем, полагаю, ваше начальство не хочет, чтобы вы говорили правду. О себе. Это испортит ваш образ.

— Мой образ ничем не испортить, — отвечает он, вновь одаривая меня той самой улыбкой. — Вы видите ровно то, что есть на самом деле.

Я невольно усмехаюсь про себя.Сомневаюсь.

— Прекрасно. Тогда давайте это докажем, — делаю паузу, готовя наживку. — Если, конечно, вы не опасаетесь…

Его губы кривятся в

— Мне нечего бояться. Ну, разве что… выглядеть невежливым на приёме. Вот это было бы обидно.

Широкая ладонь ложится на моё плечо — твёрдо, но без грубости. Тепло его руки проникает сквозь ткань, и на миг ноги подкашиваются.

— Прошу прощения, мисс Бакстер. Был рад побеседовать, но, увы, как почётный гость я обязан уделить внимание и другим.

Мой взгляд задерживается на его руке, затем я поднимаю глаза.

— Я так и думала.

Он убирает руку и колеблется.

— О чём это вы?

— О том, что вы не вольны в своих поступках. Каждое ваше слово, движение, даже мысль, под контролем «Глобал Динамикс». Тот солдат, которым вы были когда-то, больше не существует. Теперь вы — собственность. Дорогая пешка в игре одной из самых могущественных и опасных корпораций мира.

Я осознаю риск. Конечно, осознаю. Наверняка Байо сейчас рвёт и мечет, видя, как я выкладываю всё начистоту. Но иного пути нет. Его нужно спровоцировать. Даже если он понимает, что именно я делаю.

Авангард смотрит на меня всего мгновение, ноздри его чуть сужаются, когда он резко втягивает воздух. Сглатывает, кивает.

— Уверен, мы ещё увидимся, мисс Бакстер. Приятного вам вечера.

Затем он разворачивается и уходит.

Оставляя меня с раскрасневшимся лицом, одну, с ощущением полного провала.

ГЛАВА 2

МИЯ

Я издаю приглушённый рык разочарования, всего на пару секунд даю волю чувствам, а затем вздёргиваю подбородок и направляюсь к ближайшему подносу с напитками. Краем глаза замечаю, что кое-кто из гостей поглядывает на меня, наверняка гадая, что же произошло между мной и Авангардом.

«Я тоже без понятия», — мысленно усмехаюсь.

Поворачиваю серьгу, затем хватаю бокал шампанского с подноса и выпиваю залпом. Ставлю пустой, тут же беру следующий.

— Мия, что это было, чёрт возьми?! — кричит Байо из включенного передатчика.

— Слушай, — тихо отвечаю я, прикрывая рот бокалом. Чтобы я опьянела, нужно много алкоголя, и даже несколько стаканов не успокоят мои нервы. — Я сразу поняла, что он не поведётся.

— И поэтому ты решила его оскорбить?!

— Мне нужно было выделиться, — объясняю я, снова окидывая взглядом зал. Теперь на меня никто не смотрит, даже Авангард. Он стоит у наружного обогревателя в окружении элегантных женщин, которые смеются и улыбаются каждому его слову.Вот бы обладать такой властью…— Он привык, что все перед ним пресмыкаются.

— У него есть на то причины!

— Знаю. Но я — не «все». По крайней мере, теперь он понимает, что я не стану приукрашивать, а скажу правду.

Байо вздыхает, и я мысленно представляю, как он проводит рукой по лицу.

— Они хотят, чтобы ты приукрашивала. В этом весь смысл пиар-материала. Речь не только об Авангарде дело в «Глобал Динамикс». Даже если Авангард готов выслушать неприглядную правду, компания на это никогда не пойдёт.

— Но…

— Нет, Мия, ты и сама это знаешь, — Он снова вздыхает. — Ты видела сегодня Ван Вин? Я всю ночь просматриваю записи с камер, но так и не нашёл её. А задача непростая. на этом гала-вечере полно светловолосых европейских дам, все до одной будто под копирку.

— Пока не видела, — отвечаю я. Джулия Ван Вин — главный технологический директор «Глобал Динамикс». Именно ей приписывают «создание» Авангарда, хотя он сам с этим не согласен. У неё две докторские степени, из МТИ и Стэнфорда в области нейробиологии и компьютерных наук. Раньше она работала исследователем в DARPA3. Двадцать лет назад Ван Вин пришла в «Глобал Динамикс» и помогла сформировать компанию под руководством основателя — Элрона Мастерса. Мастерсу почти сто лет и сейчас он занимает почётную должность председателя. Однако его влияние на историю невозможно игнорировать или стереть. Именно он стоял у истоков разработок беспилотных самолётов, занимался Искусственным интеллектом и криптовалютой. К тому же он поддерживал автократии4. Всё это привело к Мрачному десятилетию и падению Американской империи. Мир до сих пор живёт с последствиями тех событий.

Но даже после того, как Мастерс отошёл в тень, его протеже — Конрад Марш, самоуверенный пятидесятичетырёхлетний бывший вундеркинд из мира стартапов — по-прежнему несёт его волю. Хотя Марш, Ван Вин и остальные в «Глобал Динамикс» последние несколько лет пытаются загладить вред, нанесённый Мастерсом, и смягчить роль компании в упадке США — когда правительство пало, а корпорации набрали силу, — им никто не доверяет по-настоящему.

Особенно британское правительство.

Особенно когда у них в руках — живое, дышащее оружие.

Именно поэтому мне нужно проникнуть в окружение Авангарда и выяснить, что происходит на самом деле. И если окажется, что так называемый супергерой столь же опасен, как оружие массового поражения, мне придётся его устранить, и при этом как-то выжить.

Звучит просто, да?

— Я вижу её, — раздаётся в моём ухе голос Байо. — Она идёт вдоль бассейна, разговаривает с одним из послов. Направляется в твою сторону.

Я медленно поворачиваю голову и замечаю высокую блондинку в бежевом атласном костюме. Не успеваю отвести взгляд, она уже смотрит прямо на меня.

— Она меня заметила, — бормочу я, прикрывая рот рукой и попутно поправляя волосы.

— Мия Бакстер? — произносит Ван Вин, приближаясь.

Чёрт, она знает, кто я.

— Держи себя в руках, — раздаётся в ухе голос Байо. — Помни: тебе это нужно. Сейчас отключусь, вдруг у неё такие же технологии, как у Авангарда.

— Да? — отвечаю я ей, мысленно повторяя слова Байо.

Ван Вин — совсем не такая, как Авангард, это я понимаю сразу. В её походке заметна смертоносная грация, знакомая мне по коллегам-агентам. Но у Ван Вин она не от умения свернуть шею одним движением, а от осознания, что она, скорее всего, самый умный человек в любом помещении, где бы ни оказалась. Впрочем, не исключено, что и убить она тоже может с легкостью. Информация о её детстве в Нидерландах довольно туманна.

Мы точно знаем одно: она проработала в «Глобал Динамикс» больше двадцати лет, продвигаясь по карьерной лестнице с той тихой эффективностью, которая наводит на мысли, что по пути она похоронила не одно препятствие, разумеется, в переносном смысле.

— Я доктор Джулия Ван Вин, — говорит она с чётким, аристократическим акцентом, который не похож ни на голландский, ни на британский, ни на американский.

— Мия Бакстер, — отвечаю я, принимая её протянутую руку. Её хватка твёрдая, а рукопожатие длится чуть дольше положенного.

Ее глаза — бледно-серые, почти бесцветные — скользят по мне с клинической точностью. Я чувствую себя экспонатом, который вносят в каталог, хотя сам делаю то же самое с ней.

Она не просто красива, она эффектна. В её чертах читается та

Это предупреждение, что нужно держать ухо востро. Я чуть расправляю плечи, и её ноздри едва заметно расширяются. Она всё замечает, не так ли?

— Я видела, как вы разговаривали с Авангардом, — произносит она, отпуская мою руку. — Увлекательный подход. Мои навыки чтения по губам уже не те, но мне показалось, вы его оскорбили.

Да. Она точно всё замечает.

— Уверен, он согласился бы с такой оценкой, — спокойно отвечаю я.

— В этом вы правы, — её губы трогает улыбка, но глаза остаются холодными. — Он не привык, когда ему бросают вызов. Это выбивает его из колеи сильнее, чем он готов признать.

«Значит, ему обязательно нужно еще раз бросить вызов»,— думаю я.

— Я не хотела никого обидеть, — осторожно говорю я. — Просто я предпочитаю разговоры без скрытых подтекстов.

— И я тоже, — Ван Вин наклоняет голову, изучая меня так, как кошка изучает мышь, которую ещё не решила убить. — Мия Бакстер. Журнал «Вентедж». Выпускница Королевского колледжа, двойная степень по журналистике и международным отношениям. Впечатляющая была статья о восстановлении Восточной Европы. И менее впечатляющее разоблачение бельгийского министра финансов… хотя я подозреваю, что в опровержении не было вашей вины.

У меня сжимается желудок, как всегда, когда речь заходит о моём прикрытии. Хотя вся моя журналистская работа по-настоящему легальна, по крайней мере, с точки зрения «Вентедж». Но это значит, что онаподготовилась. Та статья о Бельгии была безупречна — буквально без изъяна — пока давление сверху не вынудило журнал опровергнуть её. То, что она знает об этом и теперь выкладывает как козырь на стол, даёт понять, что она не просто ведёт беседу.

— Вы навели обо мне справки, — говорю я. — Приятно польщена.

— Не стоит. Я навожу справки обо всех, кто появляется на мероприятиях, где присутствуют мои активы.

Активы. Не коллеги. Не сотрудники. Активы.

— То есть Авангард для вас тоже актив?

— Авангард — это всё сразу, — она складывает руки перед собой, её осанка безупречна, лицо невозмутимо. — Символ. Солдат. Научное достижение, на которое ушли десятилетия. Но да, с профессиональной точки зрения он — актив. И я вложила в его развитие огромное количество времени и ресурсов. Вы понимаете, почему я его оберегаю.

— Конечно, — я выдерживаю её размеренный тон, хотя мысленно фиксирую каждое микровыражение, каждый тщательно подобранный оборот, точно так же, как, уверена, она делает это со мной. — Полагаю, «Глобал Динамикс» крайне заинтересованы в том, чтобы контролировать его образ.

— Мы крайне заинтересованы вточности, — спокойно поправляет она. — У СМИ есть склонность к преувеличению. История Авангарда заслуживает большего, чем кликбейтные заголовки и домыслы.

— Именно поэтому я хочу сделать этот материал, — отвечаю я. — Что-то весомое. Глубокое. Шанс для него высказаться самому, показать человека за образной маской.

В бледно-серых глазах Ван Вин мелькает что-то неуловимое. Веселье? Интерес? Подозрение? Или всё сразу?

— Вы хотите получить доступ к нам, — констатирует она.

— Я хочу правды, — возражаю я.

— Это не всегда одно и то же, мисс Бакстер.

Мимо проходит официант. Ван Вин с отточенной элегантностью берёт с подноса бокал шампанского, но, я замечаю, что не делает ни глотка. Просто держит его в руке, словно аксессуар.

— Позвольте быть с вами откровенной, — понижает она голос. Шум вечеринки словно стихает, будто мы оказались в собственном изолированном пространстве. — Авангард дал десятки интервью. Сотни, если считать пустую болтовню. Он появлялся в утренних шоу, на подкастах, в ночных программах, где ведущие спрашивали его, какая у него любимая еда и есть ли у него девушка. Иногда его даже заставляли петь в караоке. Но ничего из этого не было по-настоящему. Ничто не показало, кто он на самом деле.

Я хмурюсь.

— И вы хотите, чтобы это изменилось?

— Я хочу понять, способны ли вы разглядеть то, что скрыто под поверхностью, — её взгляд становится острее. — Потому что я наблюдала за вами только что. Вы давили на него. Вы увидели в нём что-то, что заставило вас давить сильнее. Что именно?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я вспоминаю, как Авангард сжал челюсть, когда я назвала его собственностью. Мимолётный отблеск чего-то тёмного за его выученной для камер улыбкой. Странное напряжение в плечах, словно он несёт груз, невидимый для остальных.

— Он казался уставшим, — наконец говорю я. — Не физически. Устал играть роль. Как будто так долго носил маску, что уже забыл, кто он под ней.

Ван Вин молчит. Не сказала ли я слишком много? Не слишком ли пристально наблюдала?

Затем она медленно отпивает шампанское — впервые за всё время — и я понимаю, что сейчас прошла некое испытание.

Или провалила его. По ней не поймёшь.

— Пройдёмся, — бросает она, уже двигаясь.

Я следую за ней. Она уводит меня подальше от толпы, в более тихий уголок двора, где тени гуще, а музыка стихает до невнятного шёпота. Рядом зеркальный бассейн, вода тёмная и неподвижная. Я чувствую, как осенний ночной воздух становится всё холоднее с каждым часом, но моя кожа будто горит. Незаметно делаю дыхательные упражнения, знаю, что именно об этос сейчас напоминал бы мне Байо. Впрочем, он молчит, вероятно, опасаясь, что у Ван Вин, как и у Авангарда, сверхчувствительный слух. Не удивлюсь, если она тоже напичкана технологиями, наноботами в кровотоке и прочей научной ерундой.

— «Глобал Динамикс» годами формировали образ Авангарда, — говорит она, понизив голос так, что мне приходится наклониться, дабы расслышать. — Всеамериканский герой. Символ надежды. Это эффективно, это необходимо, но в то же время это ограничивает. В компании есть те, кто считает, что мы создали для него клетку, конечно, позолоченную, но всё же клетку

— И вы в их числе?

Она не отвечает прямо:

— Я создала его, мисс Бакстер. Не в том смысле, о котором пишут таблоиды, я не собирала его в лаборатории, как чудовище Франкенштейна. Но я курировала его усовершенствование. Я формировала то, чем он стал. Я знаю его лучше, чемкто-либо.

В её голосе что-то проскальзывает. Безусловно, собственничество. Но и ещё что-то… похожее на жажду.

Интересно.

— Он поразителен, — продолжает она, и черты её лица

— Например, Конраду Маршу?

Её выражение не меняется, но я замечаю, как чуть сужаются глаза.Задела за живое.

— Мистер Марш генеральный директор. У него свои приоритеты. У меня свои, — она останавливается и поворачивается ко мне лицом. В тусклом свете тени резко очерчивают её лицо.

— Я к тому, мисс Бакстер, что ваш подход меня заинтриговал. Большинство журналистов хотят историю, которую продаёт «Глобал Динамикс». А вы, похоже, ищете что-то другое.

— Я хочу правды, — повторяю я и тут же мысленно морщусь. Звучит уже почти отчаянно. А я и есть отчаянная, в куда большей степени, чем она может представить. Мне нужно это интервью. Мне нужна эта миссия. Иначе меня, скорее всего, до конца карьеры заставят сидеть за столом в углу.

— Да, вы это постоянно повторяете, — уголок её губ приподнимается в лёгкой усмешке. — Вопрос в том, готовы ли вы к тому, о чём говорите.

Я не успеваю ответить, как она достаёт из клатча тонкую чёрную карточку и протягивает её двумя пальцами, словно то ли дар, то ли вызов.

— Мой электронный адрес, — произносит она. — Если вы всерьёз намерены сделать этот материал, отправьте мне письмо с вашим предложением. Его должны одобрить три человека: Авангард, я сама и мистер Марш. Если пройдёте все три этапа, считайте, что получили разрешение.

Я беру карточку.

— Так просто? — не удерживаюсь от вопроса.

— Ничего простого в этом не будет, мисс Бакстер, — она допивает шампанское и ставит пустой бокал на край ближайшего кашпо. — Я даю вам шанс доказать, что вы достойны. А как вы им распорядитесь — зависит только от вас.

Она делает шаг прочь, но вдруг замирает и оборачивается через плечо. Её бледно-серые глаза вспыхивают в свете праздничных гирлянд, становясь почти светящимися.

А затем она исчезает, плавно растворяется в толпе, будто её и не было.

Я остаюсь одна у зеркального бассейна. Чёрная карточка словно тяжелеет в руке. Пытаюсь осознать, что только что произошло.

«Почти у цели, так близко…»— и прочие подобные фразы крутятся в голове.

Я поворачиваюсь к тени, чтобы никто не видел моего лица, и шепчу:

— Байо? Пожалуйста, скажи, что ты всё записал.

— Каждое слово, — подтверждает он. — Звучит многообещающе, но я бы не хотел оказаться с ней в одном лифте.

— Ага, — соглашаюсь я, глядя на карточку и проводя пальцем по тиснёным буквам. — Я тоже.

В другом конце двора я снова замечаю Авангарда. Он по-прежнему в окружении поклонников, по-прежнему улыбается своей безупречной улыбкой. Но на мгновение его взгляд находит мой сквозь толпу. Он не подаёт виду, не кивает, не машет рукой, никак не показывает, что помнит наш разговор.

Но он видит меня. Я знаю, что видит.

И та женщина, которая его создала, тоже видит нас обоих. Я чувствую, как она наблюдает за нами откуда-то из толпы.

Громко вздыхаю, и Байо озвучивает то, о чём я думаю:

— Пора писать это предложение.

ГЛАВА 3

МИЯ

Весь выходной я потратила на подготовку предложения — детального документа с пошаговым описанием моих целей и задач для интервью с Авангардом. Включила образцы прошлых работ, которые могли бы послужить шаблоном, и примеры вопросов. Сначала отправила материал своему начальнику, Роджеру Манку, нужно было получить его одобрение. Бедняга терпеть не может, когда его дёргают в выходные, но он всё-таки прочёл. Потом я отправила документ на электронный адрес, который дала мне Ван Вин.

Теперь понедельник. Я направляюсь на работу и молюсь, чтобы до ежемесячного разбора полётов пришёл хоть какой-то ответ.

Утром в метро толкучка. Люди прижаты друг к другу в этой сугубо британской манере, когда все притворяются, будто не соприкасаются, хотя моя спина прижата к чьей-то руке, а грудь — к спине незнакомой женщины. Я выхожу в районе Воксхолл и иду вдоль Темзы. Осенний ветер пробирает меня до костей, несмотря на кожаную куртку. «Ривер-Хаус» — большое здание в стиле брутализма на южном берегу реки. Все знают, что это МИ-65, хотя вслух об этом говорить не положено. Бронированное стекло, геометрические углы — выглядит как крепость, спроектированная тем, кто хотел, чтобы шпионы чувствовали себя бухгалтерами. Несмотря на внушительный корпоративный фасад, каждый день приходить на работу в это здание — занятие увлекательное.

Но я не работаю в МИ-6 по-настоящему. О, да, я шпион, обученная убийца на службе у правительства — в те дни, когда меня могут призвать. Но для них я — НОС (нелегальный оперативный сотрудник), а значит, меня как бы и нет. Как и никого из моей команды — за исключением босса Роджера, который умудряется балансировать между статусом любимца правительства и изгоя агентства.

Я отмечаюсь на работе совсем в другом месте, на верхнем этаже переоборудованного викторианского склада в Саутуарке. Попасть туда можно только на грузовом лифте, который стонет так, будто вот-вот умрёт, и порой действительно умирает, оставляя тебя запертым внутри на несколько часов, пока не явится вечно дымящий сигаретой техник.

Здесь нет стильных офисов. Вместо них разномастная мебель, батареи, которые гремят, протестуя против лондонской сырости, доски, увешанные фотографиями и переплетённые красной нитью, рядом цифровые голографические экраны. В воздухе вечно стоит запах чая «Эрл Грей» от Табби и подгоревшего тоста от Байо. Место напоминает недофинансированный университетский отдел, смешанный с бабушкиным чердаком — и в этом своя изюминка. Такое помещение никто и никогда не заподозрит в том, что здесь базируются самые «неприметные» оперативники Британии.

Мы — УСО, Управление специальных операций. Нас привлекают, когда МИ-6 нужно что-то сделать, но нельзя оставлять своих отпечатков. Мы — призраки. Подразделение, которого нет ни в одной организационной схеме. Официально первоначальное УСО было расформировано в 1946 году после проведения диверсионных операций в тылу нацистов. Неофициально Роджер Манк возродил его из руин МИ-6 после «Мрачного десятилетия», когда мир стал хаотичнее, а правила — размытее. Мы выполняем задания, которые могут спровоцировать международные инциденты — неважно, провалятся они или, наоборот, пройдут успешно. «Чёрные» операции, миссии вне официальных реестров. В общем, работа, от которой бюрократы нервничают, а политики делают вид, что никогда о нас не слышали. Если МИ-6 — это скальпель, то мы — нож, который держат спрятанным в сапоге, всегда готовы ударить в нужный момент. Но кровь всегда на наших руках, а не на их.

Обычно я заглядываю в штаб-квартиру УСО только на собрания между заданиями. Но последние несколько месяцев я почти

Примерно неделю назад я вообще не занималась ничем важным. Не курировала агентов в Новом Тайбэе, не помогала Юсуфу в Аммане, не поддерживала Кэт в её расследованиях и даже не наставляла Фиону. Я занималась архивацией. Самой настоящей, мать его, архивацией! И это в 2040 году, при всех наших крутых технологиях, взломанных спутниках и биометрических серьгах. Оказывается, кому-то всё ещё нужно разбирать три десятка лет бумажных документов, которые Манк отказывается оцифровывать, потому что «не доверяет облачному хранилищу». Этот человек руководит чёрными операциями на четырёх континентах, но относится к своему архивному шкафу как к мавзолею.

Конечно, это было наказанием. И по меркам Манка — мягким. Он мог бы полностью отстранить меня, отправить на какой-нибудь богом забытый пост на Внешних Гебридах, жить среди овец и шпионить за пастухом. Вместо этого он держал меня поблизости, загружал бессмысленной работой, давал ровно столько свободы, чтобы я чувствовала натяжение верёвки, но не могла на ней повиснуть. Типичный Манк. Он превращает разочарование в искусство.

И самое обидное — я это заслужила.

Операция «Чёрный лёд» должна была пройти легко. Медовая ловушка6 в Минске — если можно так назвать мою специальность. Цель Дмитрий Олков, офицер ФСБ среднего звена. У него были проблемы с азартными играми и слабость к женщинам с большими карими глазами. Ему была известна информация, которая нам требовалась: о вмешательстве России в дела прибалтийских государств. Моя задача заключалась в том, чтобы добыть эти сведения максимально надежным способом.

План был прост — почти изящен, как и положено лучшим планам. Я должна была встретить его в казино, позволить ему думать, что он соблазняет меня, а потом увести в гостиничный номер. Один поцелуй и всё. Четыре минуты судорог, которые сойдут за сердечный приступ. Этот человек пил и курил так, словно нарочно пытался умереть, никто бы не стал задавать вопросов. Я бы тихо ушла, а к тому моменту, когда горничная обнаружила бы его утром, я уже была бы на полпути к Варшаве, с информацией, которую успела бы скопировать с его телефона.

Легко войти. Легко выйти. Ни крови, ни беспорядка, ни дипломатического инцидента.

В этом-то вся суть «медовой ловушки» с убийственным поцелуем. Когда всё срабатывает, это идеально: чисто, без следов. Такое убийство заставляет чувствовать себя не столько убийцей, сколько стихийным бедствием — неизбежным, обезличенным, просто «так сложились обстоятельства». Это история моей жизни, и так далее, и тому подобное.

Но в Минске всё пошло не так.

Наверное, стоит объяснить. Я не похожа на других людей. И я говорю это не из разряда «я не такая, как другие девушки». Я правда никогда не была как все, хотя поняла это только в тринадцать лет. Тогда я поцеловала мальчика по имени Тоби за витриной музейного экспоната и увидела, как он умер ровно за четыре минуты.

Моя мать была учёной в МИ-6 — блестящей, целеустремлённой и глубоко травмированной. То, что со мной происходит, я до сих пор пытаюсь осмыслить. Когда она была моложе — ещё до моего рождения — её захватили во время операции и жестоко надругались. Травма сломала что-то внутри неё, или, может быть, просто обнажила то, что уже было сломано. Так или иначе, она стала одержима мыслью, что её дочь никогда не должна оказаться в такой же беспомощности, как она сама.

Итак, она создала меня. Ещё в утробе, прежде чем я стала чем-то большим, чем скопление клеток, они с моим отцом изменили мою генетику. В основу они положили вид моли «Erasmia Pulchella», которая вырабатывает смертельный токсин как механизм защиты. Они встроили ядовитые железы в мою ДНК с активацией в период полового созревания.

Меня даже назвали в честь этой моли: Эрасмия Ривз. Это была научная забава, понятная только моим родителям.

Яд содержится в моей слюне, а не в коже. Я могу касаться людей, обнимать их, пожимать руки. Но не могу их целовать. Не могу разделить с кем-то напиток, не могу заниматься сексом, и вообще делать сотни мелких интимных вещей, которые обычные люди воспринимают как должное. А если я это сделаю, если моя слюна или, э-э, другие жидкости (кроме пота) попадут в кровоток человека, на слизистые оболочки или даже в маленькую ранку на коже — он умрёт. Судороги, пена изо рта, остановка сердца. Четыре минуты от контакта до клинической смерти.

Противоядия нет. По крайней мере, так говорит мой отец.

Я служу оперативником уже восемь лет и убила больше людей, чем могу сосчитать, — оружием, которое никогда не хотела.

Но я помню каждое имя.

Тоби был первым. Мне было тринадцать, и я даже не знала, кто я такая. Лишь понимала, что без памяти в него влюблена. И когда он отвёл меня в тёмный коридор и поцеловал, мне показалось, будто я умерла и попала в рай.

Только умер он. Он рухнул на пол Королевского музея Британской Колумбии, а я кричала и рыдала, не понимая, что с ним случилось.

Он-то и отправился в рай. А я с тех пор живу в аду.

После этого отец рассказал мне правду. О маме, о том, что она со мной сделала и зачем.

«Она думала, что защищает тебя», — сказал он.«Мы оба так думали».

Не было никакой защиты, только проклятие.

Но вот что важно, когда ты становишься монстром: ты либо позволяешь этому уничтожить себя, либо учишься этим пользоваться.

МИ-6 нашли меня, когда мне было двадцать. Они увидели, кем я могу стать. Идеальным оружием. Медовой ловушкой, которой не нужно бояться сложностей, ведь в тот момент, когда дело доходило до физического контакта, цель уже была мертва.

С момента моего прихода в МИ-6 и до работы в УСО я почти десять лет использовала своё проклятие на службе стране. Я соблазняла торговцев оружием, коррумпированных политиков и мужчин, считавших себя неуязвимыми. Целовала их, смотрела, как гаснет свет в их глазах, и говорила себе, что это справедливость. Или, по крайней мере, необходимость.

И я стала в этом хороша. Возможно, даже слишком. Настолько хороша, что перестала видеть в них людей, начала воспринимать их как цели. Именно к этому стремится каждый агент.

Но всё изменилось с Дмитрием Олковым.

Он не должен был стать особенным. Ему было

Но у Дмитрия была дочь. Восемнадцать лет, учится на врача в Санкт-Петербурге. Он постоянно о ней говорил, показывал её фото на телефоне, пока мы пили шампанское в его гостиничном номере.

«Она хочет стать хирургом», — сказал он, и его взгляд смягчился.«Представляешь? Моя маленькая девочка будет спасать жизни».

Я должна была поцеловать его тогда, пока он был отвлечён, пока его бдительность ослабла. Так поступил бы хороший оперативник.

Вместо этого я замешкалась.

И из-за этого всё полетело к чертям.

Дмитрий заметил, что что-то не так. Возможно, изменилось выражение моего лица, возможно, я напряглась, до сих пор не знаю, что меня выдало. Но в одно мгновение он перестал быть мишенью. Он снова стал офицером ФСБ, обученным распознавать угрозу, и смотрел на меня так, словно наконец разглядел по-настоящему.

Следующие несколько минут до сих пор словно в тумане. Он рванулся к оружию. Я — к двери. Схватка продолжилась в коридоре, потом на лестничной клетке, потом выплеснулась на улицу. К тому моменту, как я добралась до точки эвакуации, у меня были два треснувших рёбра, сотрясение мозга и целый шлейф свидетелей, способных подтвердить, что я выбегала из отеля, где офицер ФСБ во всё горло кричал о покушении.

Русские не смогли доказать нашу причастность. Я сбросила светлый парик, изменила внешность — след остыл. Но онизнали. Манку пришлось ликвидировать активы, на выстраивание которых ушли годы, лишь бы вывезти меня из страны, не спровоцировав международного инцидента.

Дмитрий Олков до сих пор жив. Его дочь по-прежнему учится на врача в Санкт-Петербурге. А я всё никак не могу понять, почему тогда я не смогла просто поцеловать его и покончить с этим?

Думаю, ответ в том, что я сломана. Что-то во мне надломилось, какие-то провода перепутались, и я не знаю, как это починить. Пятнадцать лет я превращала своё проклятие в оружие. А теперь это оружие даёт осечку.

Манк не стал расспрашивать о подробностях. Он лишь посмотрел на меня своими пронзительными глазами, протянул коробку с документами и сказал:

— Возьми перерыв. Приведи мысли в порядок.

Три месяца архивной работы позади, а я до сих пор не уверена, что пришла в себя. Но когда на столе у Манка появилась операция «Авангард» — наблюдение под прикрытием журналиста (а я годами оттачивала эту легенду в свободное время), — я почти умоляла дать мне это задание. Это шанс доказать, что я ещё на что-то гожусь. Шанс поработать головой, а не телом, хотя, если потребуется, тело тоже придётся задействовать.

И вот я здесь, вхожу в дверь склада, чувствуя, как телефон буквально прожигает дыру в кармане. Каждые тридцать секунд проверяю почту, письма всё нет.

Лифт со стоном ползёт на верхний этаж, пару раз зловеще вздрагивает и наконец довозит меня в хаос штаб-квартиры УСО.

Кто-то снова оставил наполовину съеденный круассан на батарее — наверняка Кал, настоящий варвар. Запах подгоревшего тоста подтверждает, что Байо уже на своём посту и, как обычно, виртуозно портит завтрак… Радиаторы гремят, выражая свое утреннее недовольство, а за грязными окнами Темза кажется серой лентой под еще более серым небом.

Дом, милый дом.

— Доброе утро, милая! — окликает меня Табби из-за своего стола. Вернее, не стола, а настоящей крепости, возведённой из чайных чашек, коробок с печеньем, свечей и штабелей документов. От такого зрелища у инспектора по охране труда остановилось бы сердце.

Табита Френч — наша офис-менеджер. Хотя это название едва ли охватывает весь круг её обязанностей. Ей около семидесяти. Седые кудряшки, неизменный жёлтый кардиган, которому можно присвоить почтовый индекс, круглые румяные щёки и тёплые карие глаза — лицо словно с упаковки печенья. Она ко всем обращается «милая» и «дорогуша», раздаёт салфетки и печенье «Hobnobs» с видом бабушки, случайно зашедшей в наш мир из какого-то более доброго измерения.

Именно так она и хочет, чтобы вы о ней думали.

Об этом не говорят вслух, но Табби служила в МИ-6 с 1972-го по 2003-й. Она ставила «медовые ловушки» в Восточном Берлине, когда ещё стояла Стена7, — и, скорее всего, именно она придумала половину тех приёмов, которыми я пользуюсь сегодня (разумеется, без смертоносного поцелуя). Ходит слух, что в 80-е она убила куратора КГБ шпилькой для волос в Вене. Табби ни подтверждает, ни опровергает, лишь улыбается и предлагает ещё чашечку чая.

Сейчас она заваривает чай, помнит дни рождения всех сотрудников и порой роняет такие убийственно точные замечания о шпионском ремесле, что даже Манк замолкает и берёт на заметку.

— Доброе утро, Табби, — говорю я, принимая чашку «Эрл Грей» на овсяном молоке, которую она уже успела налить. Табби всегда знает, когда мне это нужно. — Есть новости от…?

— Пока ничего, милая. Но чайник только что вскипел, а переживания не заставят письма прийти быстрее, — она похлопывает меня по руке, на удивление крепкой. — Роджер сказал, ты хорошо поработала над тем предложением. Что бы ни случилось — случится.

Ей-то легко говорить. Не её карьера висит на волоске.

— Ну-ну, — раздаётся голос, разносясь по всей комнате. — Посмотрите-ка, кто решил осчастливить нас своим присутствием. Звезда бала. Или, быть может, гала-ужина?

Кал стоит, прислонившись к косяку кухонной ниши, держа в руке кружку. Его темные кудри искусно ниспадают на лоб, и это наводит на мысль, что он потратил на укладку больше времени, чем готов признать. Каллум Рид наш второй по результативности полевой агент, хотя он бы с этим не согласился, и мог бы сыграть главную роль в исторической драме на канале BBC. У него высокие скулы, задумчивый взгляд и острый подбородок. На нем помятая рубашка в клетку, рукава закатаны до локтей, а на предплечье виднеется бледный шрам, на который я стараюсь не смотреть.

Этот шрам он получил, вытаскивая меня из проваленной операции в Тегеране. Один из целей подобрался слишком близко с ножом, пока Кал его не остановил. Он никогда об этом не упоминает, а я так и не нашла возможности как следует его отблагодарить.

Между нами с Калом немало невысказанного.

— Доброе утро, Кал, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Вижу, ты до сих пор не разобрался, как работает тостер. Вам бы объединиться с Байо.

— А он бы заявил, что тостер — военный преступник, которого надо судить в Гааге. — он отпивает кофе, не

— Это было предложение, а не любовное письмо.

— Это то же самое, если пытаешься соблазнить кого-то, чтобы подобраться поближе.

В его голосе слышится резкость, которая, как я знаю, не имеет никакого отношения к Авангарду.

У нас с Калом есть своя история. Несколько лет назад, после особенно жестокой операции в Марракеше, он признался мне в любви. Это было искреннее, болезненное признание, которое повисло в воздухе, как граната с выдернутым чеком. Мы выпивали, он выпил больше меня, потому что алкоголь на меня почти не действует, и посмотрел на меня своими темными глазами и сказал:«Я знаю, что ты не можешь… знаю про твоё состояние. Но мне всё равно. Мы могли бы найти выход. Я просто хочу быть с тобой».

Я мягко отказала ему, насколько смогла, хотя на самом деле вовсе не мягко, потому что, боже мой, иногда мужчина просто не понимает намёков.

По правде говоря, даже если бы я могла поцеловать его, не убив при этом, я не уверена, чтопозволилабы себе это. Близость требует доверия, доверие требует уязвимости, а уязвимость в нашей работе может стоить жизни. Я потратила пятнадцать лет на то, чтобы выстроить стены и держать всех на расстоянии вытянутой руки — в моём случае буквально, — и мысль о том, чтобы подпустить кого-то ближе, пугает меня сильнее, чем любой офицер ФСБ с пистолетом, направленным мне в голову.

На первый взгляд, Кал воспринял это нормально. Мы по-прежнему друзья, по-прежнему напарники, когда того требует миссия, по-прежнему способны на непринуждённую болтовню, которая рождается из доверия человеку своей жизни. Но иногда я замечаю, что он смотрит на меня так, словно всё ещё ждёт, что я передумаю.

Я не передумаю.

Не могу.

И мне ненавистно, что я причинила ему боль.

Впрочем, это лучше, чем убить его.

— Учту, — говорю я, проскальзывая мимо него к своему унылому подобию рабочего стола. — Когда мне понадобится совет по соблазнению от мужчины, чья техника флирта словно скопирована прямо из романа Бронте, я дам тебе знать. А пока постарайся не хмуриться так сильно, а то морщины будут.

— Грубиянка, — бросает он мне вслед.

Я устраиваюсь на своём табурете (я отказываюсь называть это креслом, ведь у кресел есть спинки, а это — по сути деревянный гриб, скреплённый изолентой) и замечаю, что Байо отрывается от своей рабочей станции.

Его рабочее место — единственная по-настоящему впечатляющая вещь во всём нашем офисе: три изогнутых монитора, механическая клавиатура, издающая невероятно приятные щёлкающие звуки, и столько мигающих лампочек, что ими можно было бы направлять самолёт на посадку.

Дэниел Бабатунде — для всех, кого он считает друзьями, просто Байо — наш специалист по кибероперациям. Он перевёлся к нам из Центра правительственной связи и остаётся на постоянной основе, ведь он слишком ценен, чтобы его возвращать. Сложен он как регбист, слегка утративший форму, у него коротко подстриженные волосы и доброжелательное выражение лица, которое легко озаряется улыбкой, но когда он серьёзен, тооченьсерьёзен.

— Есть что-нибудь? — спрашиваю я, не уточняя, что именно.

Он качает головой:

— Пока нет, Мисс Мия. Но люди Ван Вин работают тщательно. Может потребоваться несколько дней, чтобы всё проверить. Слава богу, твоё журналистское прошлое настоящее.

— Это ожидание меня убивает, — вздыхаю я.

— Потому что ты самый нетерпеливый человек в этой комнате. Но если будем давить, это не поможет. Либо они клюнут, либо нет.

— Очень полезно, Байо. Прямо дзен.

— Я стараюсь, как могу, — его дерзкая улыбка сверкает белизной на фоне смуглой кожи.

— Мия.

Мы оба поднимаем глаза. В дверях кабинета стоит Катарина Морозова, скрестив руки на груди, с непроницаемым выражением лица.

Кэт — мой наставник, мой тренер и, в зависимости от обстоятельств, мой самый суровый критик. Она работала в ФСБ, но сбежала во время обострения отношений с Россией и привезла с собой весь свой профессиональный опыт. Она хрупкая и бледная, с коротко стриженными темными волосами и лицом, которое сливается с толпой. Незаметная по замыслу. Запоминающаяся только для тех, кто видел, что она может сделать с помощью удавки и тридцати секунд уединения.

Она научила меня всему, что я знаю о слежке, тайниках, работе с целями, о том, как раствориться в городе и стать кем-то другим. Как жить под вымышленным именем, как человек, которого не существует, и как смириться с тем, что ты призрак.

Хоть она и не признается, но я знаю, что она так и не простила мне ситуацию в Минске, и не уверена, что когда-нибудь простит. Я была её протеже, и подвела её самым впечатляющим образом.

— Манк хочет тебя видеть, — говорит она, в её говоре до сих пор проскальзывет русский акцент, несмотря на пятнадцать лет жизни в Лондоне, хотя она способна при желании полностью это скрыть.

У меня ёкает в животе.

— До брифинга ещё два часа.

— Я сказала «брифинг»? — её тёмные глаза ничего не выдают. — Он хочет видеть тебя. В своём кабинете. Сейчас.

Я краснею и встаю, вытирая вспотевшие ладони о брюки. Байо ободряюще кивает мне. Кал наблюдает за нами из дверного проема кухни, его рука с кружкой застыла на полпути к губам.

Проходя через комнату, я встречаю Фи, она выходит из кладовки, которую мы великодушно называем архивом. У Фионы Чен, самой молодой и новой участницы нашей команды, на щеке пыль, а темные волосы выбились из пучка. У нее тонкие черты лица, из-за которых она выглядит моложе своих двадцати четырех лет, высокие скулы, большие темные глаза, губы, которые постоянно кривятся в легкой улыбке. Неуклюжая и скромная в общении, она пришла на работу сразу после окончания Школы востоковедения и африканистики, обладая даром к языкам и навыками импровизации, которые позволяют ей быстро принимать решения. Это, безусловно, помогло ей на том торжественном мероприятии.

Как и я, Фи обладает особыми способностями. Она тоже была создана моим отцом в рамках программы, о которой я стараюсь не думать. Мы нечасто об этом говорим, но между нами есть взаимопонимание, общая ноша. Она единственная из моих знакомых, кого сделали кем-то, не спросив её мнения.

Когда я прохожу мимо, она ловит мой взгляд и показывает большой палец вверх, но я не могу понять, сарказм это или искренность. Склоняюсь ко второму варианту.

Я дважды стучу в дверь Манка и делаю глубокий вдох.

Ну вот и

ГЛАВА 4

МИЯ

Роджер Манк стоит за своим столом. Тёмный силуэт в строгом костюме вырисовывается на фоне серого лондонского света, который пробивается сквозь окно, которое он никогда не открывает. В свои семьдесят он всё ещё производит сильное впечатление, сразу видно, что в молодости он был поистине неотразим. Седые волосы зачёсаны назад, а черты лица словно созданы для того, чтобы чеканить их на монетах. Тэбби любит шутить, что именно Манк послужил прообразом Джеймса Бонда, хотя он родился на несколько десятилетий позже, чем Флеминг выпустил свои книги. И всё-таки, мне кажется, Манк в глубине души немного этим гордится. Он безупречно одевается и правда обожает мартини и быстрые машины.

— Мия, — произносит он моё имя так, будто это утверждение, а не обращение. Я никак не могу понять, что у него на уме, и от этого сердце бьётся ещё сильнее.

— Сэр.

— Закрой дверь.

Я выполняю просьбу, и звуки офиса тут же стихают. Манк жестом указывает на кресло напротив своего стола, оно обито настоящей кожей и, пожалуй, единственное по-настоящему удобное во всём здании. За восемь лет я сидела в нём всего четыре раза: трижды — когда меня хвалили, в четвёртый — после ситуации в Минске.

Я сажусь. Он — нет.

На его столе стоит фотография, где он пожимает руки двум разным премьер-министрам. Рядом снимок его жены Сельмы и сына подростка Тео. Мне потребовалось несколько лет, прежде чем я набралась смелости спросить, кто они: Манк ни разу не упоминал, что женат, что у него есть ребёнок, что у него вообще есть семья. Он и сейчас почти о них не говорит — вероятно, старая привычка, выработанная за годы работы «призраком».

— Сегодня утром со мной связались люди Ван Вин, — произносит он.

Сердце у меня замирает.

— И?..

— И… — он нарочито выдерживает паузу, чёртов мерзавец. Затем уголок его рта дёргается — это самое близкое к улыбке, что мне доводилось видеть у Роджера Манка. — Собирай вещи, Бакстер. Ты едешь в Нью-Йорк.

На мгновение у меня перехватывает дыхание.

— Они одобрили?

— Одобрили с оговорками. Ван Вин настояла на этом решении лично, похоже, твоё предложение её впечатлило. Марш высказывал сомнения, но она его переиграла. А Элрон… ну, думаю, его уже давно ни о чём не спрашивают, слава богу, — он делает паузу. — Сам Авангард подписал сегодня утром.

Я вспоминаю его на приёме, тот миг, когда его взгляд нашёл меня через весь двор. Он увидел меня. Возможно, увидел больше, чем я собиралась показать. Что заставило его передумать? Мой острый ум? Или то, что я хорошо смотрелась в том платье?

«Не льсти себе»,— одёргиваю я.«Это лишь доказывает, что он марионетка».

— Когда я вылетаю?

— В конец недели. Но это не одиночная операция. Мы не можем рисковать. Байо будет обеспечивать техническую поддержку из безопасного укрытия неподалёку. Кэт будет рядом, в качестве поддержки. Ты будешь журналисткой Мией Бакстер, остановишься в хорошем, но не слишком роскошном отеле. Но у них обоих будут новые легенды для прикрытия, — он делает паузу. — Назовём это операцией «Золотой стандарт», мне нравится думать, что у меня всё ещё есть чувство юмора.

Я киваю, пытаясь осмыслить услышанное.

Это именно то, чего я хотела.

Что-то ослабевает внутри — какой-то узел, который я, оказывается, носила в себе с тех пор, как дочь Дмитрия Олкова улыбнулась мне с экрана телефона. Руки так и норовят задрожать, но я не позволяю.

— Сэр, я… — я запинаюсь. — Спасибо. За то, что дали мне ещё один шанс.

Выражение лица Манка меняется, в нём появляется что-то почти отеческое.

— Я ничего тебе не даю, Бакстер. Ты это заслужила. Предложение было продуманным, по-настоящему хорошим. Тот, кто научил тебя составлять легенду, проделал отличную работу.

— Это были вы, сэр.

— Да, ну… — он прочищает горло. — Не зазнавайся, и я не зазнаюсь. Миссия деликатная. «Глобал динамикс» — одна из самых могущественных корпораций на планете, а Авангард — их жемчужина. Нам нужно выяснить, что они на самом деле с ним делают: представляет ли он реальную угрозу, можно ли его переманить, или тут затевается что-то большее. Американцы не делятся разведданными, так что мы раздобудем их сами.

— Есть ещё кое-что, — Манк пододвигает по столу фотографию. Снимок зернистый, явно сделанный издалека: тёмный человекоподобный силуэт на фоне неба. — По данным наших источников, «Глобал Динамикс» разрабатывает второй улучшенный актив. Кодовое имя — «Парагон». Мы пока не знаем, введён ли он в строй и чем может отличаться от Авангарда. Но если они создают ещё таких… существ, мы обязаны об этом знать.

Я беру фото и вглядываюсь в него. Только этого нам не хватало — ещё одного супергероя.

— А что насчёт Капура? — спрашиваю я.

Радж Капур — учёный, которого мы привлекли к сотрудничеству: он расследовал деятельность «Глобал Динамикс», пока не исчез восемнадцать месяцев назад. Его досье — одно из тех, что я три месяца «приводила в порядок». И одно из тех, что потом снились мне в кошмарах.

Челюсть Манка напрягается.

— Капур — второстепенная задача. Если удастся раздобыть хоть какую-то информацию о том, что с ним случилось, мы её возьмём, но твой главный приоритет — Авангард. Оцени его. Составь психологический портрет. Подберись достаточно близко, чтобы понять,чтоон такое на самом деле, — он не отрывает от меня взгляда. — И если окажется, что он настолько опасен, как некоторые думают…

Он не заканчивает фразу.

В этом нет нужды.

«Соблазни и уничтожь».

— Понятно, сэр.

— Хорошо, — он протягивает мне папку со стола. Она тяжелее, чем кажется на вид. — Полный брифинг в четырнадцать ноль-ноль, но я хотел, чтобы ты ознакомилась с этим заранее. Здесь сведения о руководстве «Глобал Динамикс», публичная биография Авангарда и всё, что у нас есть по проекту «Прометей».

— Проект «Прометей»?

— Именно эта программа его создала. Или усовершенствовала — зависит от того, кому верить. Превратила обычного солдата в суперсолдата, а затем в супергероя. Но теперь у нас есть основания полагать, что за этой программой скрывается куда больше, чем кажется на первый взгляд.Гораздобольше, — его лицо становится мрачным. — Прочитай до встречи и скажи, что думаешь.

Я беру папку и встаю, собираясь уйти.

— И ещё кое-что, — его голос останавливает меня уже у двери. — Ван Вин не просто одобрила твою кандидатуру, Мия. Она сказала, что сделала для тебяисключение— такое, которое больше ни для кого делать не станет.

От этих слов я замираю на месте.

— С чего бы ей так поступать?

— Вот именно в

По спине пробегает холодок.

— Она никак не может знать мою настоящую личность, — тихо говорю я.

— Да, скорее всего, не знает, — отвечает он. — Мы бы не затевали всё это, если бы твоя легенда была раскрыта. Но это не значит, что стоит воспринимать всё как данность. Возможно, она думает, что ты собираешь материал для разгромной статьи — или вовсе не журналистка, а нанята их конкурентами, скажем, «Индустрией Титан», чтобы получить преимущество в борьбе. В любом случае, будь начеку. Эта женщина добилась своего положения не просто так.

— Поняла.

— И, Мия… — я уже почти вышла за дверь. — Что бы ни случилось в Минске, что бы там ни заставило тебя сомневаться, разберись с этим. Потому что там, куда ты отправляешься, промедление стоит людям жизни. Я не хочу потерять ещё одного человека из-за «Глобал Динамикс».

— Вы не потеряете, сэр, — говорю я. — Обещаю.

Я закрываю за собой дверь, прижимая папку к груди. Через окно виден «Ривер-Хаус» на другом берегу Темзы: пуленепробиваемое стекло поблескивает в слабом октябрьском солнце. Забавно думать, что, в конечном счёте, кто-то там только что решил мою судьбу, а если что-то пойдёт не так, они отрекутся от любых сведений о моих действиях. Отрекутся даже от того, что я вообще существовала.

Когда я подхожу, все уже собрались в кухонном закутке, Байо, Кэт, Кал, Фи и даже Табби, которая крутится рядом со свежим чаем. Все с нетерпением поднимают глаза.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает Фи, едва ли не дрожа от возбуждения. — Получила?

Я по очереди оглядываю каждого. Моя команда. Моя семья — во всех смыслах, которые действительно имеют значение. Люди, которые вытаскивали меня из горящих зданий, держали оборону, когда всё шло наперекосяк, и делали вид, будто не замечают, как я разваливалась на части после Минска.

— Начинайте паковать вещи, — говорю я. — Мы едем в Нью-Йорк, ребята.

Фи хлопает в ладоши:

— Чёрт возьми, да ладно!

Байо ухмыляется и уже стучит пальцами по телефону, наверняка бронирует билеты. Кал поднимает кружку в безмолвном тосте, и на мгновение его взгляд встречается с моим — он ободряюще кивает.

Только Кэт остаётся неподвижной, наблюдая за мной своим холодным, оценивающим взглядом.

—Ты готова к этому? — тихо спрашивает она по-русски. Как всегда, в качестве проверки.

—Да, — отвечаю я на том же языке, выдерживая её взгляд. —Я готова.

Она медленно кивает, а затем едва заметно, почти неуловимо улыбается, словно тень улыбки пробегает по её лицу.

— Хорошо, — говорит она, снова переходя на английский. — Потому что если Ван Вин так умна, как следует из её досье, она тебя просто сожрёт.

— Спасибо за веру в меня.

— Я просто предупреждаю. — Кэт подходит ближе, настолько, чтобы только я её слышала. — Эта женщина не просто умна, она одержима. Авангардом, своей работой, контролем. Одержимые люди опасны, Мия. Они не следуют правилам.

— Тогда хорошо, что мы их тоже не соблюдаем.

— Да, но мы хотя бы знаем, что нарушаем их. Она же считает, что выше правил, полностью. — Кэт не отрывает от меня взгляда. — Не позволяй ей залезть к тебе в голову. И не позволяйемузалезть куда-либо ещё. Только если не получишь приказ на ликвидацию.

Прежде чем я успеваю ответить, она уже отходит в сторону, согласовывая логистику по телефону.

Я стою посреди нашего ветхого штаба. Вокруг витает запах подгоревшего тоста и «Эрл Грея», в руках у меня тяжесть папки, а на плечах давит груз всего остального. Меньше чем через неделю я буду в Нью-Йорке, снова окажусь лицом к лицу с человеком, который может оказаться героем, оружием или чем-то средним между ними.

ГЛАВА 5

АВАНГАРД

Летающий автомобиль скользит над Манхэттеном в сорока футах над уровнем улиц, плавно и бесшумно. Город расстилается внизу, словно светящаяся печатная плата. Внизу обычный транспорт тащится по старым полосам, наземные машины для наземных людей, а мы парим над всем этим на последней игрушке «Глобал Динамикс». Модель «Меридиан-класс», как её называют. Одна из двенадцати существующих в мире — стоит больше, чем большинство многоквартирных домов в этом городе. Одни только кожаные сиденья, сделанные из редкой шкуры яка, доведённой до состояния абсолютной мягкости, вероятно, обошлись дороже, чем Дэнни зарабатывает за год.

Я это ненавижу.

Не сам автомобиль, с ним всё в порядке. Это круто. Именно таким я и представлял себе летающий автомобиль, когда был маленьким мальчиком. Я ненавижу то, что он символизирует. Ещё одно напоминание о том, что я больше не тот мальчишка, и даже не тот человек, которым был когда-то, и мне больше нет места там, внизу. Что я не один из них. Что каждая часть моей жизни, вплоть до того, как я добираюсь домой по вечерам, должна быть представлением.

— Ты угрюмо молчишь, — говорит Дэнни с водительского сиденья, хотя «водитель» звучит слишком громко, когда машина летит сама. Он здесь для соблюдения протокола, для вида, как страховка: человеческая рука рядом с ручным управлением на случай внештатной ситуации. — Яслышу, как ты угрюмо молчишь. Это очень громко.

— Я не угрюмо молчу.

— У тебя опять это выражение лица, ты сжимаешь челюсти, — он бросает на меня насмешливый взгляд темными глазами и преувеличенно двигает челюстью вперед-назад. У Дэнни Кордеро одно из тех лиц, которые кажутся вечно готовыми рассмеяться, — круглое и выразительное, с тонкими усиками и губами, которые легко складываются в улыбку. Он, как и я, служил в армии, отбыл два срока, один в Афганистане, другой на Украине, пока из-за травмы колена не вернулся в Штаты. Теперь он мой куратор, мой водитель, моя нянька и, если честно, он ближе всего подходит под моё представление о друге.

— Знаешь, однажды твоя челюсть взорвётся, прямо как бомба.Пуф! — продолжает он. — И ты будешь выковыривать осколки костей из дёсен. И не начинай про то, что твои кости не ломаются. Если кто и может сломать собственные кости, так это ты.

Я бросаю на него безразличный взгляд.

— Я бы исцелился.

— Да, но СМИ? Представляешь заголовки?«Авангард повержен собственной челюстью. Америка скорбит по его костной структуре».

Я слегка улыбаюсь.

— Сколько ещё до дома?

— Восемь минут. Если только ты не хочешь, чтобы я выбрал живописный маршрут, покружить над парком, напугать парочку туристов, дать им повод выложить что-нибудь в соцсети.

— Точно нет.

Дэнни пожимает плечами, его это ничуть не задевает. Вот что мне в

Тот вечер был хорош. Таких теперь маловато.

— Но день выдался что надо, — говорит Дэнни и тихо присвистывает. — В смысле, я знаю, для тебя это обычное дело, но та заварушка с краном? Это было нечто! — для пущей выразительности он хлопает ладонью по приборной панели.

Я хмыкаю. Кран. Точно.

Строительный кран в Мидтауне, на высоте сорок второго этажа, сорвался во время обычного подъёма: трос лопнул. Две тонны стали и стекла раскачивались над Пятой авеню, а в кабине оказались заперты трое рабочих, и вся эта конструкция начала отрываться от здания.

Я был на другом конце города, когда на моих часах поступил вызов, завтракал в поддержку какого-то фонда, где я должен был улыбаться, пожимать руки и делать вид, что мне небезразлично, какую новую благую цель они продвигают на этой неделе.

Я добрался до Мидтауна меньше чем за девяносто секунд. Даже не стал возиться с дверью, просто вылетел в окно. Джулия наверняка выскажет своё мнение по этому поводу, она всегда его высказывает, когда я отступаю от протокола. Но в тот момент я мог думать только о расчётах: сорок два этажа. Две тонны. Трое мужчин. И предельная скорость падения — примерно через восемь секунд, если кран полностью оторвётся.

Но он не оторвался.

Я не позволил.

Сначала я подхватил кабину. Гибель рабочих обернулась бы пиар-кошмаром (Джулия назвала бы это провалом, и, чёрт возьми, как же больно бывает от этого слова, когда оно звучит из её уст), но на самом деле я просто не хотел, чтобы трое людей погибли, если этого можно было избежать. А значит, мне пришлось удерживать весь этот чёртов кран одной рукой, одновременно высвобождая кабину другой. Металл визжал. Этот пронзительный скрежет деформированной стали, изгибающейся сильнее, чем положено, отдавался у меня в зубах. Рабочие молились, или плакали, или мочили штаны от ужаса.

Я аккуратно, насколько смог, опустил их на крышу соседнего здания, а затем вернулся к крану. Опускал его на улицу по частям, пока внизу собиралась толпа, люди доставали телефоны, они всем городом наблюдали, как их герой выполняет свою работу, и старались запечатлеть каждую чёртову секунду ради лайков в соцсетях. На случай, если я вдруг ошибусь.

Потом были интервью. Они всегда есть после такого. Я говорил правильные слова в правильном порядке:«Просто рад, что все в безопасности, это главное, счастлив помочь», — пока вспышки камер мерцали, репортёры выкрикивали вопросы, а команда по связям с общественностью «Глобал Динамикс» крутилась рядом, готовая прервать всё, если я отклонюсь от сценария.

Бесполезно, ведь я никогда от него не отклоняюсь.

— Сегодня трое парней вернутся домой к своим семьям благодаря тебе, — говорит Дэнни. — Это много значит, Нейт.

— Это работа.

— Работа? Это больше, чем работа, и ты это знаешь, — он качает головой и вздыхает с дружеским раздражением. — Знаешь, что я сегодня делал на своей работе? Сидел в машине. Ел буррито на завтрак. Листал соцсети бывшей жены и жалел себя. А ты поймал кран голыми руками.

— Не голыми, — поправляю я. — На мне были перчатки.

Дэнни громко хохочет:

— О, ну прости. Перчатки. Это всё меняет.

Машина плавно кренится, разворачиваясь в сторону Верхнего Вест-Сайда. Впереди вырастает моё здание — шестьдесят этажей стекла и стали, одна из новых ультрароскошных башен, возведённых после реконструкции. Мне принадлежит всё здание целиком, но живу я только в пентхаусе. Поначалу оно целиком принадлежало «Глобал», но я выкупил его, как только вошёл в список миллиардеров (четвёртый миллиардер после экономического краха и последующего восстановления). Не хотел, чтобы они владели всем в моей жизни.

— Я просто говорю, — продолжает Дэнни, — тебе стоило бы хоть иногда отдавать себе должное. Когда я был в Кандагаре, я бы отдал что угодно за такой успех: три спасённые жизни, ни одной жертвы, минимальный ущерб имуществу. Это хороший день, приятель. Отличный день.

— Да, но ты не пуленепробиваемый.

— О, это точно, — ухмыляется Дэнни. — К тому же я просто уродец, и не умею летать. По всем статьям ты меня превосходишь.

Я наконец-то смеюсь, качая головой. Дэнни умеет довести самоуничижение до нового уровня.

Машина мягко опускается на посадочную площадку на крыше здания, прямо над моим пентхаусом. Внизу мерцает город: все эти огни, все эти люди, живущие своими обычными жизнями. Иногда я задумываюсь, каково это. У меня никогда не было такого шанса, даже в юности. По крайней мере, я надеюсь, что моё детство не посчитали бы обычным.

Дэнни глушит двигатель — или то, что заменяет двигатель в транспортном средстве, работающем на магнитной тяге и стоящем дороже истребителя, — и поворачивается ко мне.

— Ладно, теперь наступает та часть, где я провожаю тебя до двери, будто ты моя пара на выпускном вечере, и проверяю, не прячется ли кто-нибудь в твоих кустах.

— У меня нет кустов. Я на шестидесятом этаже.

— Перестань принимать всё буквально, умник, — он распахивает дверь и выходит на посадочную площадку; я следую за ним. Здесь, наверху, ветер резкий, пронизывает насквозь. Дэнни ёжится в куртке, а я не обращаю внимания, ведь холод уже не действует на меня так, как раньше.

Мы идём через крышу к частному лифту, который спустит меня на пару этажей, в мой пентхаус. Шаги Дэнни гулко отдаются от бетона, а мои не издают ни звука. Я научился двигаться бесшумно давным-давно, ещё тогда, когда быть услышанным означало быть найденным, а быть найденным — означало боль. Навыки, приобретённые в юности, имеют свойство оставаться с тобой, даже когда они уже не нужны.

— Знаешь, — говорит Дэнни, когда мы подходим к лифту, — смешно, что я твой телохранитель.

— Что смешного?

— Ты практически неуязвим. Я видел, как ты спасал половину рухнувшего здания. От чего именно я должен тебя защищать?

— От неудобных разговоров.

— Ага. Светская беседа, — он задумчиво кивает. — Настоящий враг.

— Ты даже не представляешь.

Двери лифта открываются, и я захожу внутрь. Дэнни не идет за мной, на этом его работа заканчивается, а мое уединение начинается. Граница между другом и наставником.

— Поспи, — говорит Дэнни, придерживая дверь одной рукой. — И поешь чего-нибудь. Выглядишь дерьмово.

Я фыркаю.

— Спасибо, Дэнни.

— Для этого я здесь. Чтобы утешать, держать в узде твоё чудовищное самомнение

— Завтра в то же время.

Лифт на мгновение замирает, а затем двери открываются, и я вхожу в свою квартиру — свой пентхаус, свою золотую клетку.

Свет включается автоматически, мягко и тепло освещая пространство, которое словно сошло с обложки журнала. Окна от пола до потолка с видом на Центральный парк, итальянская кожаная мебель в приятных серых цветах, огромная кухня, которой я почти не пользуюсь, разве что иногда посреди ночи поджариваю хлеб с сыром на гриле, спальня, в которой я ворочаюсь с боку на бок, гостевые комнаты, которые никогда не используются, картины на стенах, которые выбрал кто-то другой, потому что мне было лень высказывать свое мнение.

Тишина такая громкая, что звенит в ушах.

Я на мгновение замираю в прихожей, позволяя тишине окутать меня. Маска все еще на мне — я чувствую ее, эту тщательно надетую на лицо невозмутимость, эту улыбку, которая автоматически появляется на моем лице, чтобы подчеркнуть, что я хороший парень, — и мне приходится приложить сознательное усилие, чтобы сбросить ее. Расслабить челюсти, опустить плечи, перестать играть на публику, которой здесь нет.

И все же я продолжаю играть для себя.

В этот час окна — словно темные зеркала, в которых отражается мой собственный образ. Я выгляжу уставшим, может быть, даже дерьмово, как сказал Дэнни. Я выгляжу именно так, как есть на самом деле, как человек, который сегодня поймал кран и спас три жизни, но все равно чувствует пустоту внутри.

Подхожу к окну и стою там, глядя на город, на все эти огни, на все эти жизни.

И не понимаю, почему ничего не чувствую.

Вздыхаю и смотрю на барную стойку позади себя. Я видел, как алкоголь разрушил мою семью, и поклялся, что никогда не стану таким, как моя мать. Я был тверд в своих убеждениях, пока не умерла Эмма. И все же я никогда не находил утешения в бутылке. Она никогда не помогала мне расслабиться или отвлечься, и это к лучшему, ведь я, по сути, всегда начеку.

Несмотря на всё это, я наливаю себе бокал неприлично дорогого скотча и ощущаю приятное жжение, когда делаю глоток, хотя это никак не заполнит ту зияющую пустоту в груди. Я уже собираюсь расстегнуть верхнюю часть своего костюма Авангарда, как вдруг мои часы подают сигнал и загораются зелёным.

Ставлю бокал и тяжело вздыхаю, прежде чем коснуться экрана. Из часов всплывает голографическое изображение Джулии.

— Ну, док, что случилось? — сухо спрашиваю я. — Проверяешь, не засиделся ли я допоздна?

Она лишь усмехается в ответ.

— Да, — без малейшей паузы отвечает она. — Слежу, чтобы ты не засиживался с теми, с кем не стоит.

Я сохраняю на лице застывшую улыбку, хотя чувствую, как тьма подступает к краям зрения. Иногда со мной такое бывает: словно кровь чернеет и растекается по всему телу, а вместе с этим накатывает волна ярости, обречённости и жажды разрушения — такая, что грозит целиком меня поглотить. Я никогда этого не допускал. И никогда никому не рассказывал об этом состоянии, да и зачем? Мне просто скажут, что это стресс и ПТСР из-за всего того, через что я прошёл, и начнут настаивать на ещё одном психологическом обследовании. Их и так хватает с избытком.

— Напомни-ка мне, когда в последний раз такое случалось? — говорю я.

— Ты же знаешь, мы за тобой так не следим, — отвечает она.

Ага…

Она продолжает, слегка прочистив горло:

— То, что ты делаешь в личной жизни, — твоё дело. Но когда это начинает влиять на работу — это уже совсем другая история.

Когда я впервые стал национальным супергероем, я немного увлекся звездным образом жизни: деньги, которые я получал от спонсорства, мгновенная слава, мировое признание, не говоря уже о власти, которая давала мне возможность помочь стране, выходящей из «Мрачного десятилетия».

Я тоже был холост и чувствовал потребность в разнообразии. Несколько первых женщин проболтались прессе о моих желаниях и потребностях, которые, к счастью, в то время оставались вполне умеренными (по крайней мере, на мой взгляд), и после этого все, кого я впускал в свой пентхаус, давали подписку о неразглашении. Но вскоре я понял, что спать с разными людьми каждую ночь, даже под клятвой о неразглашении, — это рискованно. С ними я никогда не смог бы быть самим собой, никогда не смог бы раскрыть свои самые потаенные желания и потребности, никогда не смог бы построить отношения.

Так что я остановился и вместо этого сосредоточился на своей роли в мире. Стало проще отодвигать свои потребности в сторону. Я привык подавлять в себе всё необузданное, тёмное — пока не превратился в полностью «обеззараженную», выхолощенную версию самого себя.

— Ты ведь помнишь, о чём мы договаривались? — продолжает Джулия. — Журналистка приедет через пару дней, и ты будешь вести себя с ней наилучшим образом. Расскажешь ей всё, что ей нужно знать.

Точно. Журналистка.

Мия Бакстер.

Та, чьё лицо то и дело всплывает в моих снах посреди ночи.

— Всё? — переспрашиваю я.

— Никаких секретов, Нейт. Ты это знаешь.

Чушь собачья.

— Ты можешь быть открытой книгой, — добавляет она. — Пусть она увидит настоящего тебя. Расскажи о своём прошлом. Позволь ей заглянуть в свою жизнь. Чем быстрее ты это сделаешь, тем скорее она отправится восвояси.

— Она была резка, — замечаю я. — Даже груба.

Мне нет нужды упоминать, что её грубость меня немного завела.

— Резкость — это нормально, — говорит она. — Я знаю, тебе нечего скрывать.

— А как насчёт тебя? — спрашиваю я. — Я-то знаю, что у тебя тайн хватает.

Голограмма Джулии приподнимает подбородок.

— О «Глобал Динамикс» она многого не узнает. Мы скормим ей ровно то, что ей нужно увидеть, плюс пару признанных ошибок, чтобы она почувствовала, будто раздобыла сенсацию. Немного хорошего пиара для нас дорогого стоит. Мы ещё не вышли из затруднительного положения в этой стране. Опросы показывают, что большинство людей по-прежнему нам не доверяют.

Я бы предпочёл, чтобы она не включала меня в рамки этого «нам». Я ведь стал Авангардом только после того, как президент Васкес вытащил страну из той ямы, в которую она скатилась за последнее десятилетие.

— Понял, — коротко бросаю я, уже готовясь отключить связь.

— О, и ещё кое-что, Нейт, — поспешно добавляет она. — Хоть ты и должен быть с ней откровенен, не жди, что она будет с тобой честна. Я до сих пор не разобралась, какие у неё мотивы.

— Что

— Ну, она просто журналист, который хочет раскопать интересную историю? Или журналист, готовый написать разгромный материал влюбомслучае, что бы ты ни сказал? — она ненадолго умолкает. — А может, она вообще никакая не журналистка?

— А кто тогда? — удивлённо спрашиваю я.

Она тихо смеётся.

— О, наивное дитя. Это ведь так говорят, да? Никогда не теряй своей наивности. Ты хоть представляешь, сколько у нас конкурентов, которые только и ждут, чтобы раздобыть инсайдерскую информацию, да не просто так, а чтобы обратить наши технологии против нас? Будь собой, но следи за ней внимательно. Если заметишь что-то странное, сразу докладывай мне. Я бы не удивилась, если бы выяснилось, что она на самом деле работает на кого-то из соперников, например, на «Титан» или даже на «Химеру», и пытается выкрасть наши идеи.

— Будет сделано, — отвечаю я и отключаю связь, прежде чем она успевает сказать что-то ещё. Её голограмма мерцает и растворяется в воздухе.

Я выдыхаю, наливаю себе ещё один бокал и выбираюсь из костюма, желая наконец-то оставить этот день позади.

Думаю о том, что принесёт завтрашний день.

И гадаю, приснится ли она мне снова.

ГЛАВА 6

МИЯ

В последний раз, когда я видела Нью-Йорк, он был в огне.

Не в буквальном смысле — хотя пожары тогда тоже были, горели машины, горели здания, горели флаги. Но больше всего мне запомнился другой огонь: лихорадочный страх в глазах людей, ощущение, будто город вибрирует от едва сдерживаемого насилия. Это был 2034 год. Мне было двадцать три, я всего три года как начала карьеру, и МИ-6 отправили меня вызволить британского агента, внедрённого в то, что осталось от Госдепартамента. Миссия должна была пройти просто. Тихая передача в отеле на Верхнем Вест-Сайде, поездка на частный аэродром в Нью-Джерси, и мы бы улетели прежде, чем кто-либо заметил, что его нет.

Вместо этого я провела четыре дня, уворачиваясь от военных блокпостов и дронов наблюдения, наблюдая, как солдаты в американской форме обращаются с американскими гражданами, словно с вражескими комбатантами. Я убила двоих агентов МВБ8, чтобы вытащить нас оттуда: одного голыми руками, другого — поцелуем. Агент благополучно вернулся домой. Я тоже вернулась. Но что-то я оставила в том пылающем городе — последний осколок наивности насчёт того, на что способны правительства, когда перестают делать вид, что служат своему народу.

Это было шесть лет назад.

Другая Америка.

Другая я.

Сейчас, пока самолёт снижается сквозь пелену осенних облаков, я прижимаюсь лбом к иллюминатору и пытаюсь сопоставить то, что вижу сейчас, с тем, что помню.

Нью-Йорк в 2040 году — город противоречий. С высоты он выглядит почти нормально. Знакомый силуэт Манхэттена, поднимающийся над водой, Статуя Свободы по-прежнему отважно держит свой факел, сетка улиц и проспектов, которую я изучала по картам ещё до того, как впервые приехала сюда. Город, который никогда не спит, никогда не плачет.

Но по мере того, как мы снижаемся, начинают проступать шрамы города. Сверкающие новые башни стоят бок о бок с полуразрушенными зданиями, а в силуэте горизонта зияют провалы там, где раньше находились достопримечательности, — пустые участки, которые так и не восстановили. И мемориалы тому, что произошло здесь в тёмные годы автократии и фашизма.

Пилот объявляет о заходе на посадку в аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди, и я откидываюсь на спинку кресла, растирая бёдра руками и снова делая дыхательные упражнения. Тревога порой одолевает.

Я путешествую как Мия Бакстер, журналистка, а это значит, что я лечу экономклассом и выгляжу так, будто только что пересекла Атлантику в консервной банке с сардинами. Никаких чартерных рейсов МИ-6 для нелегальных сотрудников, ни даже бизнес-класса. Только я, триста других пассажиров и запах рециркулированного воздуха.

И всё же… в этом есть своя особенность. Несмотря на долбанную тревогу, мне это правда нравится.

Волнение нарастало с тех пор, как мы взлетели из Хитроу. Это щекочущая энергия в груди, такая, какой я не ощущала уже несколько месяцев. Ни разу после Минска, после подачи документов, после того, как я начала задаваться вопросом, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать себя собой. Но сейчас, здесь, во время снижения над городом, который едва не разорвался на части, а потом каким-то образом сумел собраться заново, я ощущаю такую бодрость, о возможности которой почти успела забыть.

Это моё дело. То, в чём я действительно сильна.

И я собираюсь это доказать.

Иммиграционный контроль — это медленное испытание, состоящее из биометрического сканирования и допроса с помощью искусственного интеллекта: своего рода спектакль ради безопасности, который заставляет каждую чувствовать, будто за ней следят, — но на деле никого не ловит. Моя легенда безупречна: документы «Вентедж» и история международных поездок не содержат ничего, что могло бы вызвать подозрения у алгоритмов. Таможенница, уставшая женщина с проседью в волосах, пропускает меня, едва взглянув.

Снаружи резкий воздух бьёт по лицу, словно пощёчина, холодный, колючий, с примесями выхлопных газов и чем-то электрическим. Так пахнет город, который никогда не замирает, даже когда всё идёт наперекосяк.

Я добираюсь до Манхэттена так, как поступил бы журналист с ограниченным журнальным бюджетом: сначала аэроэкспресс до Ямайки, затем поезд линии «E». К моему удивлению, метро выглядит чище, чем я ожидала, — видимо, ещё одно достижение после «Мрачного Десятилетия». Но слежка никуда не делась. Камеры повсюду: в вагонах, на платформах, на лестницах. Над турникетами установлены сканеры распознавания лиц, их красные огоньки мигают, точно механические глаза.

Президент Васкес, возглавившая Партию новых демократов, обещала свернуть систему тотальной слежки, но многое сохранилось под предлогом обеспечения безопасности. На вывесках красуются лозунги: «Инициатива общественной безопасности», «Защитим Нью-Йорк».

На лице у меня лёгкий слой светоотражающего тонального крема — специальная косметика против слежки, стандартный набор для оперативников. И всё же я чувствую, как все эти объективы неотступно следят за каждым моим шагом. Инфраструктура контроля не исчезает бесследно, она просто учится лучше маскироваться.

Поезд то наполняется пассажирами, то пустеет, пока мы с грохотом мчимся из Куинса в сторону Манхэттена. Я разглядываю попутчиков: женщина в хиджабе, погружённая в чтение на экране телефона; группа подростков, дружно хохочущих над каким-то видео; мужчина в костюме с отрешённым взглядом — типичный вид человека, измотанного работой, перегруженного и недооценённого. Обычные люди, живущие обычной жизнью. Глядя на них, ни за что не догадаешься, что шесть лет назад некоторых из этих людей могли отнести к категории временных граждан — людей второго сорта, находившихся под постоянным наблюдением и в одном шаге от центра содержания.

В 2037 году юридическое

Я выхожу на 50-й улице и поднимаюсь наверх, навстречу к бледным солнечным лучам. В следующий миг меня накрывает атмосфера Таймс-сквер: со всех сторон голографические рекламные щиты, бегущие строки новостей, навязчивые объявления, будто издевающиеся надо мной. На трёх экранах разом мелькает лицо Авангарда: безупречная улыбка, холодные голубые глаза.«Герой Америки. Защитник мира».А рядом логотип «Глобал Динамикс».

На секунду я замираю в толпе, просто наблюдая. Да, пожалуй, я откровенно глазею.

Этот город теперь принадлежит ему. Его портрет везде: на автобусах, гигантских билбордах, даже на футболках туристов, которые позируют для фото. Он перестал быть просто человеком или солдатом — превратился в символ. В лицо нового времени, в доказательство того, что Америка умеет превращать свои тёмные стороны в нечто героическое.

По крайней мере, так нам это преподносят. А я в эту сказку не верю.

Проверяю одноразовый телефон — есть сообщение от Байо. Он прилетел с Кэт прошлой ночью и прислал адрес конспиративной квартиры и время встречи. Всё зашифровано. У меня в запасе три часа: как раз хватит, чтобы освоиться, заселиться в отель и настроиться на роль — начать играть ту, кем я не являюсь.

Иду вперёд и Нью-Йорк затягивает меня в свой водоворот. Блеск неоновых огней, гул толпы, электрический заряд мегаполиса — всё это захватывает настолько, что мне вдруг отчаянно хочется с кем-то поделиться впечатлениями. Хочется сделать фото на ходу, чтобы потом отправить их кому-то, обсудить увиденное.

Мой отель находится в Мидтауне — достаточно престижном районе, чтобы предположить, что у «Вентеджа» приличные финансовые возможности, и достаточно анонимном, чтобы никто не обращал внимания на одинокую путешественницу. В холле приглушённый свет, кожаные кресла, сдержанная элегантность, именно такой стиль выбирают деловые люди, не желающие выделяться. Регистрируюсь под именем Мия Бакстер, получаю ключ-карту и направляюсь к лифту, чтобы поехать на тридцатый этаж.

Комната оказалась лучше, чем я ожидала — бордовые стены, постельное бельё тёмно-синего цвета, окна от пола до потолка с видом на город, который почти компенсирует семичасовой перелёт. Я замираю на мгновение, наблюдая, как внизу по улицам ползёт поток машин, а послеполуденный свет отражается в окнах сотен зданий.

Быстро смываю с себя дорожную пыль, переодеваюсь в джинсы и чёрный свитер и бегло проверяю помещение на жучки. Всё чисто, как я и предполагала, но осторожность никогда не помешает. Всегда есть вероятность, что кто-то может подслушивать.

Затем накидываю кожаную куртку и шарф и снова выхожу на улицу. До конспиративной квартиры — двадцать минут пешком, и я использую это время, чтобы запомнить окрестности: пути отхода, слепые зоны, какие бакалейные лавки имеют запасные выходы и какие улицы упираются в тупик. Я делаю это машинально, это привычки, которые прочно укоренились во мне, привычки, не раз спасавшие мою жизнь и жизни других людей.

Здание нашего укрытия — довоенный дом без лифта на 49-й улице, неподалёку от 10-й, зажатый между прачечной самообслуживания и заведением, где продают органические пончики с адаптогенами по шесть долларов за штуку. Смотритель — грузный мужчина — курит на крыльце и даже не поднимает взгляда, когда я прохожу мимо. Отлично. Байо хорошо поработал.

Я взбегаю по лестнице на четвёртый этаж, к квартире 4C. Стучу дважды, выдерживаю паузу, затем стучу трижды.

Дверь распахивается, и лицо Байо расплывается в улыбке.

— Ну наконец-то. Я уже начал думать, что ты заблудилась.

— Да ладно тебе. Я никогда не теряюсь, — проскальзываю внутрь, а он закрывает за мной дверь, щёлкая тремя разными замками плюс цепочкой. — Просто люблю выбирать живописные маршруты.

Квартира небольшая, но функциональная: гостиная с потрёпанным диваном, кухонька, видевшая лучшие десятилетия, и столько техники, наваленной на шаткий стол, что сотрудники Центра правительственной связи Великобритании позеленели бы от зависти. Мониторы, жёсткие диски, клубок проводов, напоминающий нервную систему робота, разросшуюся, словно вирус. Это естественная среда обитания Байо, удивительно быстро захватившая всё пространство.

Кэт сидит на табурете у окна с камерой в руках и выглядит в точности так, как и должна выглядеть та, за кого себя выдаёт, — внештатный фотограф с едва уловимым восточноевропейским колоритом. Она что-то изменила в причёске: сделала укладку с мелированием, — а ещё на ней объёмный вязаный свитер, из-за которого она кажется почти дружелюбной.

— Елена Варга, — произношу я, пробуя имя на слух. — Венгерка?

— Мать — румынка, отец — венгр, — её акцент тоже изменился: русские нотки сгладились, превратившись во что-то более неопределённое. — Переехала в Лондон в двенадцать лет. Мы познакомились через общего друга в «Гардиан».

— И за последние два года ты сделала для меня три материала: репортаж из лагеря беженцев в Греции, историю о восстановлении в Варшаве и тот скандал про любовницу французского министра, который так и не вышел.

— Потому что она пригрозила подать в суд.

— Потому что она пригрозила подать в суд, — подтверждаю я. Наши легенды сцепляются, словно фрагменты головоломки, — заслуга команды поддержки УСО, — и создают историю, которая выдержит любую проверку.

— А я — Дэвид Оконкво, — говорит Байо, устраиваясь в кресле перед своими мониторами. — Технический консультант, внештатный исследователь, тот самый парень, которому звонят, когда нужно объяснить читателям, что такое блокчейн, и при этом не усыпить их.

— Ты на самом деле разбираешься в блокчейне? — спрашиваю я.

— К сожалению, да, — он нажимает несколько клавиш, и один из мониторов оживает, показывая карту Манхэттена с несколькими точками, отмеченными красным. — Ладно, давайте перейдём к делу, дорогие мои. Штаб-квартира «Глобал Динамикс» находится здесь, в Ист-Мидтауне. Мисс Мия, твой отель — вот тут. Конспиративная квартира — здесь. Пентхаус Авангарда — вот тут, на Верхнем Вест-Сайде, но ты туда отправишься, только если ситуация станет… ну, очень интересной.

— Или очень плохой, — добавляет Кэт, бросая на меня многозначительный взгляд. — Поцелуешь или убьёшь.

— Скорее, поцелуешьиубьёшь, — поправляю я её.

Байо продолжает:

— Протокол связи тот же, что и в Лондоне: серьги — для работы в поле и всякий раз, когда вы рядом с целью, но убедитесь, что приёмник выключен. Для всего остального — приложение для зашифрованных сообщений.

— А если что-то пойдёт не так? — спрашиваю я.

— Тогда добираешься до конспиративной квартиры. Или до посольства. Или, в самом худшем случае, находишь укромный уголок и ждёшь эвакуации, — лицо Байо теперь серьёзное, шутливость куда-то исчезла. — Мы не в Лондоне, Мия. Это территория «Глобал Динамикс». У них щупальца повсюду, в полиции, среди политиков, в частных охранных структурах. Они словно грибок. Если они выяснят, кто ты на самом деле…

— Не выяснят, — твёрдо отвечаю я.

—Есливыяснят, — продолжает он, игнорируя мои слова, — мы тебя вытаскиваем. Немедленно. Никаких подвигов. Никакой попытки завершить миссию. Ты просто исчезаешь, а Манк разбирается с дипломатическими последствиями, если они вообще будут.

— Поняла, — я не упоминаю, что исчезновение — это не совсем моя сильная сторона. Что, когда что-то идёт не так, мой инстинкт — давить сильнее, копать глубже, заставить их пожалеть, что они вообще со мной связались. По-моему, это одно из моих лучших качеств, хотя Манк не устаёт напоминать, что это же и одно из худших.

Что тут скажешь? Большую часть времени мной движет злость.

— Твоя первая официальная встреча в «Глобал Динамикс» завтра утром, — говорит Кэт, что-то выискивая в телефоне. — В десять утра, в отделе по связям со СМИ. Но сегодня днём у Авангарда публичное выступление, церемония в память о «Мрачном десятилетии» в Центральном парке. Открытие новой Стены памяти.

— Я видела какие-то сообщения об этом в городских новостных лентах, — отвечаю я.

— Он будет там при параде: фотосессии, рукопожатия — целое представление. Это хорошая возможность понаблюдать за ним в его естественной среде обитания, прежде чем вы окажетесь лицом к лицу за переговорным столом, — говорит Кэт.

Я медленно киваю, уже продумывая всё в голове. Буду наблюдать за ним так, чтобы он не знал, что я слежу; смотреть, как он двигается, как общается с людьми, что проскальзывает в его поведении, когда он думает, будто внимание сосредоточено только на камерах.

— Пресс-аккредитация позволит тебе попасть в зону для СМИ, — добавляет Байо. — Я уже тебя зарегистрировал. Просто… постарайся не делать ничего такого, что потом попадёт в вечерний выпуск новостей.

— Когда это я такое устраивала? — с наигранным удивлением спрашиваю я.

— Хельсинки. Каир. Тот случай в Марракеше с козлом, — перечисляет он.

— Я не виновата, — оправдываюсь я.

— Конечно, конечно, — он ухмыляется.

Центральный парк в октябре — это та красота, о которой снимают фильмы. Деревья хвастаются оттенками янтаря и багрянца, небо становится тем самым густым, насыщенно-синим, каким бывает только в это время года, а воздух свежий и прохладный, такой, что держит в тонусе и наполняет энергией.

Мемориал устроен у фонтана Бетесда: временная сцена, ряды складных стульев, участок новой Стены Памяти, скрытый под черной тканью в ожидании торжественного открытия. Стулья уже заполняются семьями выживших, а также политиками и важными персонами, которые одеваются и улыбаются так, словно ничего плохого больше никогда не случится. Повсюду цветы, развеваются американские флаги. Это та сдержанная торжественность, которая отлично смотрится на телевидении.

Я показываю свое пресс-удостоверение и незаметно проскальзываю в сектор для прессы, находя место ближе к задним рядам, откуда можно видеть все, оставаясь почти незаметной. Остальные журналисты — это смесь голодных до сенсаций новичков с цифровыми диктофонами и закаленных ветеранов, которые, вероятно, освещали каждую трагедию, какую только видел этот город. К счастью, на меня никто не обращает внимания.

Церемония начинается с речей. С множества речей. От энергичного, нового молодого мэра до сенатора старой Демократической партии, и до женщины, чья семья целиком погибла в центре содержания в 2032 году. Ее голос ровный, глаза сухие — и это куда страшнее слез: травма словно выжгла в ней все изнутри, оставив пустоту. Я делаю заметки, потому что именно так поступают журналисты, запирая любые эмоции, которые пытаются подняться на поверхность. Но мое внимание все равно ускользает к краям толпы, к линии охраны, к людям из секретной службы с наушниками и характерными выпуклостями под пиджаками.

А потом появляется он.

Я сначала слышу толпу, прежде чем вижу его — волна возбуждения прокатывается по воздуху, поднимаются телефоны, поворачиваются головы. Он спускается с неба, словно существо из мифа. Авангард. В своем полном супергеройском костюме из черной высокотехнологичной ткани, с символами в виде стрелы и буквой «А» на груди и плече, ловящими солнечный луч, он приземляется на сцену с той непринужденной грацией, которая кажется невозможной для человека его комплекции.

И толпа буквально сходит с ума.

Он еще крупнее, чем я помню. Шире в плечах. Руки и ноги толщиной почти с деревья. Борода сегодня аккуратно подстрижена, подчеркивает этот нелепо идеальный подбородок, а темные волосы зачесаны назад так, будто это продуманный образ, хотя, скорее всего, их просто растрепал ветер. Он выглядит как оживший агитационный плакат, как воплощение того, во что Америка хочет верить о самой себе.

Он выглядит — и я ненавижу себя за эту мысль — чертовски хорошо

Я наблюдаю, как он жмет руку мэру, перекидывается словами с сенатором, приседает, чтобы поговорить с маленькой девочкой, которая сжимает фигурку Авангарда так, словно от этого зависит ее жизнь. Каждое его движение отточено, выверено, но под этой внешней безупречностью есть что-то еще, что я улавливаю. Та же усталость, которую я заметила на ужине. Тот груз, что скрывается в его взгляде.

А может, это мне только кажется. Может, я сама хочу увидеть в нем что-то большее, потому что альтернатива — что он действительно настолько идеален, настолько прост — слишком чертовски скучна, чтобы о ней думать.

С черной ткани срывают покрывало, и открывается Стена Памяти — сотни имен, высеченных в черном граните. Толпа затихает. Кто-то плачет.

Авангард стоит смирно, склонив голову, и на мгновение он кажется почти обычным человеком. Очень горячим парнем в черном костюме, который обрисовывает каждую линию его мышц, но все же человеком.

А потом кто-то кричит.

Мне требуется секунда, чтобы осознать звук скрежета металла и крики людей, когда секция временных трибун на дальнем краю толпы начинает крениться под углом, под которым трибуны точно не должны крениться. Что-то под ними не выдержало. Двадцать, может, тридцать человек отчаянно пытаются удержаться, пока конструкция начинает рушиться.

Авангард приходит в движение.

Я видела записи с его участием — их видел каждый — но никакая запись не передает этого ощущения: будто сам

Мышцы его натянуты, как канаты. Челюсть сжата. А его глаза…

Эти ясные голубые глаза остаются спокойными. Абсолютно, безоговорочно спокойными. Будто все это — пустяк. Будто удерживать рушащуюся конструкцию голыми руками для него — обычный рабочий день.

Хотя для него, наверное, так и есть.

Служба безопасности мгновенно заполняет пространство, спасатели словно возникают из ниоткуда, и уже через несколько минут все оказываются в безопасности, а Авангард стоит среди обломков так, будто даже не вспотел. Толпа ликует. Люди плачут — теперь уже от облегчения, от счастья. Камеры жадно ловят каждый ракурс, каждую реплику, выхватывают лучшие кадры.

А я стою в секторе для прессы, с бешено колотящимся сердцем и пересохшим ртом, и думаю о вещах, которым не место в голове профессионального оперативника разведки на задании.

О том, как его костюм натягивался на плечах, когда он упирался в металл. О контроле в каждом его движении, о сдержанной силе. О том, каково это — оказаться под этим вниманием, почувствовать на себе всю эту мощь: когда тебя держат, прижимают…

Хватит!

Я моргаю, заставляю себя отвернуться, делаю вид, что записываю что-то в блокнот. Это работа. Он — цель. Я здесь, чтобы оценить его, составить профиль, понять, представляет ли он угрозу, актив или нечто совершенно иное. Я не для того здесь, чтобы растекаться перед любимым супергероем Америки только потому, что у него красивые руки и подбородок, которым можно стекло резать.

Соберись, тряпка.

Я поднимаю взгляд, делаю профессионально нейтральное выражение лица и вижу, как Авангард скользит взглядом по толпе, улыбается, машет, принимает восторг так, словно это его законное право.

И вдруг его взгляд проходит по сектору прессы — и на мгновение, на полсекунды, а может и меньше, его глаза встречаются с моими.

Он меня узнал? Что я девушка с бала, что прямо назвала его оружием? Ни тени узнавания, ни намека на память. Его взгляд скользит дальше — плавно, отработанно, — и я всего лишь еще один журналист среди десятков таких же.

Но сердце все равно колотится, и не только из-за спасения.

Когда церемония подходит к концу, я незаметно выскальзываю из сектора прессы и растворяюсь в расходящейся толпе. Завтра я войду в «Глобал Динамикс». Завтра сяду напротив него в переговорной и буду притворяться тем, кем не являюсь.

Завтра я впервые по-настоящему пойму, кто он.

Герой.

Или оружие.

ГЛАВА 7

МИЯ

Штаб-квартира «Глобал Динамикс» оказывается именно такой, как я и ожидала — и все же каким-то образом даже хуже.

Здание занимает целый квартал в Ист-Мидтаун — семидесятиэтажный монумент корпоративному самолюбию, обшитый черным стеклом и шлифованной сталью.

Здание, возвышающееся над целым кварталом в Ист-Мидтаун, — это семидесятиэтажный памятник корпоративному эгоизму, облицованный черным стеклом и матовой сталью. Один только вестибюль мог бы занять весь верхний этаж моей лондонской квартиры: высокие потолки, мраморные полы, отполированные до зеркального блеска, и огромный голографический дисплей, на котором сменяют друг друга изображения Авангарда, спасающего людей под аккомпанемент нарастающей оркестровой музыки. Это словно войти в храм, посвящённый богу, который к тому же умеет безупречно подать себя.

Чертовски пафосно. И мне это не нравится, а значит, я в правильном настрое. Меня этим не проймешь.

Разумеется, учитывая, что это «Глобал Динамикс», похоже, они заменили половину сотрудников роботами. Один из них находится прямо за стойкой регистрации.

Хотя «находится» — не совсем верное слово: он словно встроен в саму стойку. У него есть плечи, шея, а вместо лица — круглый экран.

Жутковато.

Я подхожу, и еще до того, как успеваю открыть рот, робот заговаривает:

— Добрый день и добро пожаловать в «Глобал Динамикс». Чем могу вам помочь? — произносит он женским голосом, потому что, не дай бог, эти чертовы технари когда-нибудь выйдут за рамки гендерных шаблонов.

— Мия Бакстер, журнал «Вентедж», — представляюсь я роботу. — У меня встреча с отделом по связям со СМИ в десять часов.

Мне до нелепости неловко разговаривать с этой машиной. Европа не так охотно приняла революцию роботов и искусственного интеллекта, как Америка, — скорее всего, потому, что у нас не было компаний вроде «Глобал Динамикс» и «Индустрия Титан», которые сотрудничали бы с правительством и продвигали эти технологии ради целей Неореакционного движения — замены рабочих мест машинами. Так что нас миновала волна всей этой странной чепухи.

— Разумеется, мисс Бакстер. Вас ожидают, — отвечает робот-администратор голосом, который начинает казаться смутно знакомым. Наверняка какая-то актриса продала душу за право его записать.

Раздаётся щелчок — из чёрного ящика рядом с роботом распечатывается пропуск для посетителя. Из стола выскакивает механическая рука, хватает пропуск, с помощью некоего подобия степлера прикрепляет шнурок и протягивает мне.

— Пожалуйста, наденьте бейдж и проследуйте к пункту досмотра. Вас сопроводят наверх, — произносит робот.

Я осторожно забираю пропуск из его «руки» и благодарю. Хочется, чтобы он запомнил, что я была вежлива на всякий случай, вдруг роботы когда-нибудь восстанут.

Пункт досмотра организован как в аэропорту, даже слишком. Биометрическое сканирование, досмотр сумки и сканер всего тела, который, похоже, видит меня насквозь, вплоть до костей. Я любезно улыбаюсь на протяжении всей процедуры, попутно отмечая всё подряд: график смены охранников, расположение камер, едва уловимое гудение какой-то техники, настороженные взгляды людей в костюмах, застывших в углах. Байо был бы здесь на седьмом небе. Мысленно фиксирую детали, которые позже передам ему, и ни в коем случае не трогаю серьги: не могу позволить себе вызвать подозрения, когда за мной следят столь пристально.

Ко мне подходит молодой человек в шикарном костюме.

— Мисс Бакстер? Я Тайлер. Провожу вас на сорок седьмой этаж.

В манере Тайлера читается рвение и лёгкая отчаянность человека, чья единственная задача — следить, чтобы журналисты не разбрелись и не нарыли чего-нибудь любопытного. Ну хотя бы не робот. Всю дорогу в лифте он без умолку болтает: рассказывает о сертификации здания по стандарту LEED9, тренажёрном зале на территории, саде на крыше, где сотрудники могут отдохнуть и расслабиться. Скука смертная. Я вежливо киваю и слежу за тем, как меняются цифры этажей на индикаторе, — моё отражение призрачно мерцает в полированных дверях лифта.

На сорок седьмом этаже обширное пространство с открытой планировкой, буквально кричащее:«Мы инновационны — и при этом

Я сажусь. Жду. К бесплатной газированной воде не притрагиваюсь: кто знает, какие экспериментальные нанороботы в ней плавают.

Команда из двух человек наконец появляется: женщина лет сорока с собранными в хвост рыжими волосами и планшетом, зажатым в руке, словно оружие, и мужчина примерно моего возраста с той самой невыразительно-привлекательной внешностью, которая наводит на мысль: его взяли специально, чтобы он служил безобидным контрастом ей. Женщина представляется Рэйчел Симмонс, директором по связям со СМИ. Мужчина — просто Джейсон из отдела коммуникаций.

— Мы так рады, что вы здесь, — говорит Рэйчел, усаживаясь напротив. Её улыбка — образец профессиональной неискренности, и по голосу совсем не чувствуется, что она рада. — У «Вентедж» безупречная репутация издания, которое практикует вдумчивую, взвешенную журналистику.

Иными словами:«Мы читали ваши материалы и теперь следим за вами».

— Большое спасибо, — отвечаю я, копируя её тон. — С нетерпением жду начала работы.

— Авангард присоединится к нам с минуты на минуту. У него было раннее утреннее мероприятие. Вы понимаете, как это бывает, — она смеётся, будто мы все в курсе какой-то общей шутки. — Прежде чем начать, я хочу обговорить несколько базовых правил.

Ну конечно, правила обязательны.

— Авангард с радостью обсудит свои способности, работу в «Глобал Динамикс» и свои планы на будущее. Однако некоторые темы закрыты по соображениям безопасности: всё засекреченное, всё, что связано с текущими операциями, и всё, что может поставить под угрозу национальную безопасность.

Я слегка поднимаю палец:

— Текущие операции? Вы имеете в виду правительственные или военные? С чего бы ему в них участвовать?

Её улыбка становится натянутой.

— Я не говорила, что он участвует. Я говорю о «Глобал Динамикс», — она постукивает по планшету. — Я буду присутствовать на протяжении всего интервью, чтобы помочь направить беседу в нужное русло. Джейсон возьмёт на себя технические вопросы о наших программах.

— Конечно, — я достаю собственный планшет и диктофон, аккуратно раскладываю их на столе, как и полагается добросовестному журналисту, роль которого я сейчас играю. — Благодарю за предоставленный доступ. Я знаю, что вы нечасто даёте подробные интервью.

— Действительно, нечасто. Но доктор Ван Вин была очень впечатлена вашим предложением, — холодные глаза Рэйчел на мгновение загораются острым интересом. — Она посчитала, что вы сможете взглянуть на всё под новым углом.

Я мысленно отмечаю это для дальнейшего разбора. Чего именно добивается Ван Вин от этой встречи?

Прежде чем я успеваю копнуть глубже, дверь открывается.

И вот он — человек века.

Авангард входит в комнату, и пространство словно сжимается втрое. Он в полном обмундировании: чёрная высокотехнологичная ткань подчёркивает каждый мускул — от боевых ботинок до перчаток, а символ «А» чётко выделяется на груди. Он двигается с непринуждённой уверенностью человека, который точно знает, сколько места занимает в мире, — и ничуть этого не стесняется. Сегодня его тёмные волосы аккуратно уложены, борода ухожена, а когда его холодные голубые глаза останавливаются на мне, в них мелькает узнавание, граничащее с забавой.

— Мисс Бакстер, — его голос глубже, чем я помнила: тёплый, чуть хриплый. — Значит, мы снова встретились, — говорит он, снимая перчатки и убирая их в потайной карман на поясе.

— Авангард, — я встаю, протягивая руку. Его кожа прохладная, пожатие твёрдое, но осторожное, словно он прекрасно осознаёт, как легко мог бы сломать мне кости, если бы захотел. Лёгкая дрожь, кажется, пробегает по нервам — от точки соприкосновения прямо до позвоночника. Я изо всех сил стараюсь это игнорировать. — Благодарю, что нашли время для этой встречи.

— Благодарю, что на этот раз не назвали меня оружием, — уголок его рта чуть приподнимается. — По крайней мере, пока.

Рэйчел откашливается. Я игнорирую её.

— День только начался, — говорю я. — Приступим?

Мы садимся: он — по одну сторону стола, я — по другую. Рэйчел и Джейсон топчутся поблизости, словно тревожные сопровождающие на школьном балу. Я нажимаю на кнопку диктофона, демонстративно устраиваюсь поудобнее и напоминаю себе: это работа. Не стоит забывать, что он — цель. Объект интереса. Тот, за кем нужно наблюдать. Тот факт, что от него пахнет чем-то дорогим, древесным и мужественным, а мой глупый мозг реагирует на его близость, — совершенно не имеет значения.

— Начнём с основ, — говорю я. — Для читателей, которые, возможно, не знакомы с вашими способностями…

— Все знакомы с моими способностями, — перебивает он, без злобы. — Я красуюсь примерно на сорока рекламных щитах по дороге отсюда до Таймс-сквер.

Ну и наглец, а?

— Уделите мне минуту. Я бы хотела услышать от вас лично, на что вы способны, а не заученный рекламный текст.

В ответ я заслуживаю настоящую улыбку — небольшую, едва заметную, мимолётную. Но этого достаточно, чтобы у меня потеплело в груди и возникло ощущение, будто я выиграла в лотерею.

— Справедливо, — он откидывается на спинку кресла, скрестив руки на своей могучей груди. — Как вам уже должно быть известно, я умею летать. Максимальная скорость… засекречена, — он бросает взгляд на Рэйчел, та кивает. — Но скажем так: я могу пересечь город быстрее любого вертолёта. Я силён. Данные тоже засекречены, но я поднимаю то, что не под силу большинству механизмов. Я вынослив: пули, взрывы и тому подобное не так-то просто меня остановят. У меня обострённые чувства, ускоренные рефлексы, я быстро восстанавливаюсь, — он делает паузу, причмокивая губами. — Что ещё… Ах да, я могу становиться невидимым. Искривляю свет вокруг себя так, что пропадаю из видимого спектра. Полезно для разведки.

— Как долго вы можете поддерживать невидимость? — спрашиваю я.

— Пару часов, в зависимости от того, чем ещё я занимаюсь. Это физически выматывает.

Рэйчел громко откашливается, и он бросает на неё извиняющийся взгляд.

Тем временем я делаю заметки, старательно изображая журналиста, — но про себя фиксирую абсолютно всё. Данные совпадают с разведданными УСО… в основном. Расплывчатость в отношении конкретных цифр раздражает, но этого и следовало ожидать.

— А пределы? У всех есть пределы, — продолжаю я.

Его брови сходятся на переносице, на мгновение на лице появляется раздражение.

— Я не Супермен, если вы об этом. Меня можно ранить, просто я восстанавливаюсь быстрее большинства, — он меняет позу в кресле. — Мои слабые места — это продолжительная атака, подавляющая сила плюс ещё несколько факторов, о которых я не имею права говорить. Технически я не неуязвим, просто меня очень,оченьтрудно убить.

— И разумеется, — плавно добавляет Рэйчел, — Авангард

Челюсть Авангарда почти незаметно напрягается.Интересно.

— Вы имеете в виду «Парагон»? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

Улыбка Рэйчел на мгновение дрогает.

— Я не имею права обсуждать необъявленные инициативы.

«Но ведь это вы завели разговор!»— хочется мне сказать, но я держу это при себе. К тому же она не стала отрицать. А Авангард очень старательно ни на кого не смотрит.

— А как насчёт головы? — продолжаю я, и он встречается со мной взглядом, приподняв брови. — Пуля в мозг убьёт любого. Разве это не убьёт и вас?

Рэйчел резко откашливается:

— Думаю, мы вступаем на территорию, затрагивающую вопросы безопасности…

— Всё в порядке, Рэйчел, — Авангард поднимает руку, не отрывая от меня взгляда. — Она задаёт справедливый вопрос.

Он наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол — настолько близко, что я снова улавливаю этот запах: сандал и кедр, аромат, будто принесённый из леса, — странно выделяющийся на фоне городского стиля.

— У костюма есть защитные функции, — продолжает он. — В воротник встроена технология силового поля. Активируется, чтобы защитить уязвимые зоны. А мои рефлексы достаточно быстры, чтобы уклониться от большинства угроз ещё до того, как они станут проблемой.

— От большинства угроз?

— От большинства, — его взгляд по-прежнему прикован к моему. — Я стараюсь не проверять исключения.

В том, как он это произносит, чувствуется какой-то груз — словно этот «золотой мальчик» не раз проводил бессонные ночи, размышляя, насколько на самом деле он неуязвим.

Мне нравится эта идея. Это делает меня садисткой?

— Разумеется, всё это не отменяет того факта, что он непобедим, — строго произносит Рэйчел.

Хотя он только что признал обратное.

— Ладно. Всё дело в терминологии, — уступаю я. Затем решаюсь задать главный вопрос: — А как насчёт ядов? Вы способны пережить отравление?

Он моргает, глядя на меня, и тут снова вмешивается Рэйчел:

— Это засекреченная информация, мисс Бакстер, — резко бросает она тоном, ясно дающим понять:«следите за вопросами, иначе лишитесь интервью».

Ну и ладно.

— А что насчёт вашего костюма? — я снова обращаюсь к нему. — Полагаю, он нужен не только для имиджа.

— Верно, — он слегка расслабляется: наконец-то речь идёт о более безопасной теме. — Он термостойкий и устойчив к трению — это важно, когда летишь на высокой скорости. Не хочется, чтобы что-то зацепилось. И, конечно, упомянутое мной силовое поле. Интеграция связи. По сути, это тактическое снаряжение, которое к тому же неплохо смотрится на плакате или фигурке супергероя. Многоцелевой костюм.

— Вы когда-нибудь раздеваетесь?

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить, и на долю секунды позже я осознаю, насколько двусмысленно это прозвучало. Рэйчел громко кашляет. Джейсон внезапно обнаруживает, что его планшет невероятно интересен.

Авангард лишь усмехается — снова настоящая улыбка, острая, удивлённая и опасно обаятельная.

— Случается, я раздеваюсь, когда принимаю душ и занимаюсь прочими делами, если вы об этом.

Чёрт возьми, Мия. Возьми себя в руки».

— Я не это имела в виду, но спасибо за ответ. Давайте дальше, — говорю я, опуская взгляд в заметки, чтобы скрыть румянец на шее. — Ваши перчатки. Вы сняли их, когда вошли. Они тоже часть тактического снаряжения?

— Да, — он сгибает пальцы, а я стараюсь не засматриваться на размер его рук. — Усиленное сцепление, термостойкие. Ношу их почти везде. Старая солдатская привычка: никогда не знаешь, когда придётся схватить что-то горящее.

— Или кого-то.

— Или кого-то, — соглашается он, и в его голосе звучит напряжение, заставляющее меня задуматься: скольких горящих людей он вытащил из-под завалов за эти годы? Скольких не успел спасти? Что делает с человеком такая ноша — быть спасителем?

Я продолжаю:

— Давайте поговорим о вашем прошлом. Вы служили в армии до «Глобал Динамикс», верно? «Зелёные береты», затем «Дельта-форс», награды, засекреченные операции. Что заставило вас уйти?

Клянусь, температура в комнате падает на несколько градусов. Рэйчел ёрзает на стуле. Стилус Джейсона замирает над планшетом.

Выражение лица Авангарда не меняется, но что-то в его взгляде словно взрывается.

— Мне предложили возможность служить стране в другом качестве. Я согласился.

— Это ответ для пресс-релиза.

— Это правдивый ответ.

— Но не до конца правдивый.

— А бывает ли когда-нибудь до конца правдивым? — он наклоняет голову, изучая меня с такой пристальностью, что по коже бегут мурашки. — Вы, кажется, очень заинтересованы в том, что скрывается под поверхностью, мисс Бакстер.

— Это моя работа. Вдумчивая, взвешенная журналистика, если верить Рэйчел, сидящей тут.

Рэйчел хмуро смотрит на меня, а Авангард лишь едва заметно улыбается.

— Хорошо, — произносит он.

Рэйчел снова громко откашливается:

— Возможно, нам стоит перевести разговор на гуманитарную деятельность Авангарда? На его помощь при стихийных бедствиях, на…

— Через минуту, — я не отрываю взгляда от него. — Вы присоединились к программе «Глобал Динамикс» в 2034 году. Это было в разгар «Мрачного десятилетия», в самый его тяжёлый период.

— Я в курсе хронологии событий, — сухо отвечает он.

— Программа разрабатывалась при правительстве, которое применяло военную силу против собственных граждан. Протестующих объявляли внутренними террористами. Люди исчезали в центрах временного содержания, — я делаю паузу. — Это не вызывало у вас сомнений относительно участия в проекте?

Наступает долгая тишина. Рэйчел выглядит так, будто вот-вот лопнет от напряжения. Джейсон уже даже не притворяется, что делает заметки.

Авангард откидывается на спинку кресла, и на какой-то миг мне кажется: он сейчас оборвёт меня, выдаст стандартный корпоративный ответ и переведёт разговор. Но вместо этого он делает нечто неожиданное.

Он смеётся — коротко, без тени веселья.

— Вы действительно не выбираете выражений, да?

— Я предупреждала вас ещё на гала-вечере, — отвечаю я.

— Да, предупреждали, — он проводит рукой по волосам, нарушая тщательную укладку, и внезапно перестаёт походить на героя пропагандистского плаката — теперь он больше напоминает солдата с ПТСР. — Честно говоря, когда я присоединялся к программе, я почти ни о чём не думал. Вообще ни о чём, кроме…

Он замолкает, сглатывает — кадык дёргается на шее.

— Кроме чего? — мягко подталкиваю я — мягче, чем собиралась.

— Кроме того, что я потерял близкого человека и хотел быть полезным. Иметь значение. Делать то, что действительно могло бы помочь людям, а не… — он обрывает себя на полуслове, стискивая челюсти. — Программа дала мне шанс стать кем-то большим. Я им воспользовался. Был ли это правильный выбор… — он пожимает плечами, на мгновение выглядя беспомощно. — Иногда я задаюсь этим вопросом.

Рэйчел вмешивается, не давая мне развить тему:

— С тех пор он проделал невероятную работу. Спасённые жизни, предотвращённые катастрофы — Авангард сыграл ключевую роль в восстановлении Америки. Он символ надежды для

— Я спрашивала не про миллионы, — отвечаю я ей пренебрежительно, не отрывая взгляда от него. — Я спрашивала про него.

Между нами пробегает что-то — нить взаимопонимания, возможно, словно он видит во мне то, чего видеть не должен. Маски, которые мы носим…

— Следующий вопрос, — тихо произносит Авангард.

Он хочет передышки. Я даю ему её.

— Ваши чувства. Вы упомянули, что они усилены. Насколько именно?

Он явно испытывает облегчение от смены темы:

— Достаточно усилены, чтобы слышать, как бьётся ваше сердце, даже сидя по другую сторону стола.

Я замираю. О, просто чертовски замечательно. Наверняка он сейчас слышит, как оно колотится, словно проклятый барабан.

— Должно быть, это ошеломляет, — с трудом выдавливаю я. — Весь этот поток сенсорной информации.

— Поначалу так и было. Но я научился фильтровать, хотя на это ушло немало практики. Научился фокусироваться на важном: распознавать звуки опасности, призывы о помощи, и отсеивать всё остальное, — в уголках его глаз проступают морщинки. — Например, прямо сейчас я сознательно не прислушиваюсь к разговору этажом ниже, там кто-то обсуждает бракоразводный процесс некоего Джеральда.

Я не могу сдержать улыбку:

— Бедный Джеральд.

— Его жена, судя по всему, забирает яхту.

— Трагедия.

Мы оба улыбаемся, и я отчётливо осознаю, что Рэйчел и Джейсон наблюдают за нашим обменом репликами со всё возрастающей тревогой. Два человека, которые должны быть оппонентами — журналист и объект интервью, — вдруг вступают в нечто, подозрительно напоминающее взаимопонимание.

Но я не могу позволить себе расслабиться.

Заставляю себя вернуться к делу:

— А каков диапазон вашего слуха? Если кто-то позовет на помощь через весь город…

— Если они находятся в определённых пределах, я их услышу. Если кричат достаточно громко или если я специально прислушиваюсь, — его лицо мрачнеет. — В этом и сложность: где-то там всегда кто-то зовёт на помощь, а я не могу слышать всё одновременно или быть везде сразу.

Пока что. Я тут же вспоминаю о проекте «Прометей».

— Тогда как вы выбираете? Когда происходит несколько чрезвычайных ситуаций, когда в опасности много людей, как вы решаете, кого спасать?

— Я не выбираю, — его голос звучит ровно. — За меня выбирает алгоритм.

Я моргаю:

— Алгоритм?

Рэйчел издаёт предупреждающий звук, но Авангард отмахивается от неё:

— Существует сложная система. Она отслеживает экстренные каналы, оценивает степень тяжести ситуации, близость, вероятность жертв среди гражданского населения и так далее. Она расставляет приоритеты, а я реагирую на то, что оказывается в топе списка.

— То есть вы вообще не выбираете. За вас выбирает система.

Это то, чего я никак не ожидала услышать. Если статья всё-таки выйдет, это будет настоящая сенсация.

— Система оптимизирует. Я исполняю, — произносит он так, словно повторяет что-то, сказанное ему тысячу раз, словно пытается убедить в этом самого себя. — Так эффективнее. Это исключает человеческий фактор из уравнения.

— И человеческое суждение тоже.

— Для некоторых людей это одно и то же.

— Но не для вас.

Он не отвечает. И не нужно: напряжение в его плечах говорит само за себя.

— Думаю, — громко объявляет Рэйчел, — нам стоит сделать небольшой перерыв. У Авангарда следующая встреча через…

— На самом деле нет, — он не смотрит на неё, а продолжает удерживать взгляд своих голубых глаз на мне. — Моё расписание свободно до трёх часов.

— Но нам ещё нужно обсудить некоторые параметры…

— Рэйчел, — его голос тихий, но твёрдый, это голос человека, который знает, что может заставить людей подчиняться, даже если не всегда пользуется этой властью. — Сделайте перерыв. Джейсон тоже. Мы с мисс Бакстер продолжим.

Рэйчел открывает рот, затем закрывает его.

— Пятнадцать минут, — наконец произносит она тоном, ясно дающим понять, что она будет стоять прямо за дверью, прижав ухо к стеклу. — Попрошу Тайлера принести кофе.

Рэйчел и Джейсон выходят, оставляя меня наедине с супергероем Америки в переговорной со стеклянными стенами — на сорок седьмом этаже над Манхэттеном. Вдруг я остро ощущаю, насколько здесь тихо. Насколько он близко. Насколько его взгляд не отрывается от моего лица с тех пор, как его кураторы вышли за дверь.

— Вижу, у вас ещё много вопросов, — замечает он.

— Я была бы никудышным журналистом, если бы их не было. К этому вам лучше привыкнуть.

— Задавайте их. Настоящие. Те, что вы сдерживали, пока они были в комнате.

Я колеблюсь. Это возможность — настоящий шанс, о котором мечтают оперативники, — но одновременно и потенциальная ловушка. Это тест, насколько далеко я зайду, и чего на самом деле добиваюсь.

Чёрт с ним. Смелым сопутствует удача, и всё такое.

— Стена Памяти, — говорю я. — Вчера. Все эти имена, высеченные в граните, люди, погибшие в центрах временного содержания, во время рейдов, на улицах. Вы стояли там с опущенной головой, пока толпа оплакивала жестокость, охватившую вашу страну больше чем на десятилетие, осмелюсь сказать, на века, если спросить определённые группы населения. Каково это было для вас?

Он хмурится, с трудом сглатывает:

— Для любого военного это всегда тяжело — давать присягу защищать страну, которая не защищает собственных граждан. В некоторых случаях — оборачивается против них.

— Вас это беспокоит? Работать с ними?

— Правительство изменилось. Президент Васкес…

— Наверняка тоже заключает свои сделки. Откровенно говоря, я не думаю, что каким-либо политикам можно доверять, даже тем, кто выводит население из тьмы, — я наклоняюсь вперёд. — Но я не спрашиваю о политике. Я спрашиваю о вас. Как совместить то, кем вы стали, с вашим прошлым? Вы же из мрачного десятилетия.

Долгое мгновение он просто смотрит на меня, что-то взвешивая.

— Никак, — наконец отвечает он. — Я просто выполняю свою работу. Спасаю тех, кого могу. Стараюсь не слишком глубоко задумываться об остальном, — мышца дёргается на его челюсти. — Так проще. Или, по крайней мере, должно быть проще.

— И так ли это?

— Нет, — резко отвечает он. — Нет, не проще, — он выдыхает, и звук этот почти похож на невесёлый смешок. — Хотите знать правду? В нашей стране, а может, и в вашей тоже, армия пользуется людьми. Конечно, есть солдаты, которые понимали, во что ввязываются, и я не говорю, что армия не нужна. Это было бы наивно. Но обычно это ребята, которым нужны деньги на колледж, кто хочет сбежать из городка, который их душит, из семьи, которая причиняет им боль, те, кто искренне верит, что смогут что-то изменить. Вам продают мечту. Братство. Шанс стать частью чего-то большего, — его голос становится жёстче. — Я купился на всё это. После смерти матери я был зол на весь мир и отчаянно искал, во что бы верить, за что зацепиться. Они дали мне флаг и поставили задачу, а я не задавал

Он замолкает на мгновение.

— Но стать этим… героем — для меня это было словно спасательный круг. Способ взять всё, что я сделал, всё, во что меня превратили, и придать этому какой-то смысл. На самом деле защищать людей, а не… — он замолкает. — И до сих пор не знаю: то ли это искупление, то ли просто более красивая ложь, которую я внушаю сам себе.

Мне следовало бы всё это записать, но я поражена его открытостью и искренностью — тем, как он выкладывает всё начистоту.

— То есть вы видите себя как свет, рождённый во тьме?

— Я вижу себя просто парнем, который хочет сделать мир лучше, — отвечает он.

Я едва не смеюсь над этими словами, но вижу, что он по-прежнему искренен. В нём действительно есть эта наивная, стопроцентно американская черта — простая, как яблочный пирог.

— Знаю, звучит наигранно, — добавляет он, заметив моё выражение лица. — Но это правда. Надеюсь, этой правды вам достаточно.

— Поглядим, — отвечаю я, стараясь не поддаваться его обаянию. — Я намерена показать настоящего вас — кем бы вы ни были.

— Другого я и не ждал, — он наклоняет голову, снова изучая меня этим тревожащим пристальным взглядом своих голубых глаз. — Знаете, вы не такая, как я думал, мисс Бакстер.

Я стараюсь не дать этим словам вскружить мне голову.

— Прошу вас. Просто Мия, — я делаю паузу, по привычке прикусывая губу. — А что вы думали обо мне?

— Откровенно говоря, я ждал кого-то более покладистого. Ту, кто будет довольна заготовленными ответами для прессы. Я думал, та женщина в Лондоне — это просто роль, которую она играла.

— М-м, нет, — качаю я головой. — Я и правда редко чем-либо довольна.

Его взгляд на мгновение словно темнеет.

— Значит, нас таких двое, — произносит он.

Дверь открывается, и появляется Тайлер с подносом кофе для нас. По его лицу видно, что Рэйчел послала его прервать то, что здесь происходило. За ним входят Рэйчел и Джейсон с планшетами в руках, с профессиональными улыбками на лицах.

Краткий, но личный момент, который мы разделили, рассыпается вдребезги. Мы снова — журналистка и объект интервью, одобренные кураторами, и всё строго на записи.

И, может, это всё, что между нами было и будет… но всё же… что-то изменилось. Я чувствую это по тому, как он теперь на меня смотрит — уже не как на проблему, которую нужно решить, а как на человека, заслуживающего внимания.

Что опасно.

Для нас обоих.

Но особенно для меня.

Мы продолжаем ещё час, я задаю безопасные вопросы, он даёт безопасные ответы, — и постепенно давление у Рэйчел возвращается к норме. Авангард рассказывает мне о любимой части своей работы (очевидно, спасение детей — хотя спасение домашних животных идёт сразу за ним) и о своих надеждах на будущее (мир во всём мире и дальнейший успех «Глобал Динамикс», разумеется). Всё звучит безупречно и полностью соответствует имиджу.

Но время от времени его взгляд встречается с моим — и на мгновение проглядывает что-то настоящее. Тот самый человек, скрывающийся за маской. Тот, кого я намерена узнать как можно лучше, чего бы мне это ни стоило.

Когда мы наконец заканчиваем, Рэйчел буквально светится от облегчения, что всё прошло гладко.

— Большое спасибо за уделённое время, мисс Бакстер. Мы свяжемся с вами, чтобы назначить следующие встречи.

— С нетерпением жду, — я собираю вещи, убираю диктофон в потрёпанную кожаную сумку. — Благодарю, Авангард. Это было весьма многообещающее начало.

— Как насчёт завтра? — вдруг спрашивает он.

— Прощу прощения? — я замираю и оборачиваюсь к нему.

— Завтра. Мы можем продолжить. Ты же сказала, что это только начало, верно? В Бруклине есть одна закусочная, которая мне нравится. Клянусь, там делают лучшие молочные коктейли в городе. Без кураторов. Возможно, кто-то и будет глазеть на нас, но мы просто поболтаем. Только мы вдвоём.

Рэйчел делает шаг вперёд:

— Авангард, я правда не думаю…

— Я тебя не спрашиваю, Рэйчел. И Джулию тоже, если уж на то пошло, — его голос звучит вежливо, но твёрдо. — Я спрашиваю её.

Он приглашает меня на молочные коктейли? Самое невинное занятие на свете? Я едва сдерживаю смех.

— Конечно, — отвечаю я, улыбаясь ему и надеясь, что не краснею. — Завтра.

— Я заеду за тобой, — его улыбка неторопливая, тёплая, и это чертовски опасно. — Это свидание.

ГЛАВА 8

АВАНГАРД

Я просыпаюсь с мыслями о ней.

В этом нет ничего необычного. Я думаю о Мии Бакстер с тех пор, как она подошла ко мне на том лондонском гала-вечере и в лицо назвала меня оружием. И сны мне снятся про неё. Отсюда и то состояние, в котором я просыпаюсь.

Необычно другое: я с нетерпением жду новой встречи с ней, даже несмотря на её бесконечные, въедливые вопросы. Жду чего-то с нетерпением — впервые за долгое время, если не считать очередного спасения, очередного появления на публике, очередного тщательно выверенного момента моей столь же тщательно выстроенной жизни.

«Всего лишь выпьем чёртов молочный коктейль»,— напоминаю я себе, натягивая гражданскую одежду: тёмные джинсы, серую футболку-хенли. В каком-то смысле это тоже костюм — тот, что позволяет на мгновение забыть о работе и притвориться обычным парнем. Правда, есть одно исключение — часы на запястье, спасательный трос для города и одновременно поводок ответственности.

«Всего лишь коктейль, всего лишь интервью, — твержу я себе.«Просто выполняю свою работу».

Только вот это я сам всё предложил. Без кураторов. Без конференц-зала. Только мы вдвоём.

Да… возможно, я только что совершил огромную ошибку. Вот что получается, когда думаешь не головой.

Но отступать уже поздно.

Когда я выхожу на крышу, Дэнни уже ждёт с «Меридианом» — прислонился к двери со стороны водителя и улыбается своей обычной беззаботной улыбкой.

— Выглядишь шикарно, босс. Прямобычныйпарень.

— В том и суть, — отвечаю я.

— Попал в точку. Ты почти похож на обычного, пусть и несправедливо накачанного и симпатичного, жителя Нью-Йорка, — Дэнни устраивается на водительском сиденье, пока я сажусь сзади. — Итак, Бруклин, закусочная Сэла? То самое место с липкими меню и гангстерами, которые заключают сделки под столом?

— То самое место, где делают лучшие молочные коктейли в городе.

— Да, и это тоже, — Дэнни поднимает «Меридиан» в воздух и отдаляется от здания под тихое гудение. Под нами в утреннем свете простирается Манхэттен. — Знаешь, когда ты сказал, что хочешь провести дополнительное интервью в каком-нибудь непринуждённом месте, я думал, ты имеешь в виду кафетерий

— Там слишком много ушей.

— А в закусочной в Бруклине их меньше?

— Другие уши, — я наблюдаю за городом внизу: парк, река, бесконечная сетка улиц и зданий. — Не хочу забегать вперёд, но в этой девушке есть что-то особенное. Не могу это объяснить.

— Не можешь объяснить, да? Она горячая?

— Она… ну, довольно привлекательная, я бы сказал.

Он смеётся:

— Я навёл справки. Она сногсшибательна, и ты это знаешь. Эти большие глаза? Представь, как она ими хлопает перед тобой? А её губы? — он прикусывает кулак.

— Дэнни, успокойся, — говорю я. — Сосредоточься на вождении.

— Машина едет сама, помнишь? В любом случае, похоже, она уже запала тебе в душу, а?

Я молчу и смотрю в окно.

Потом и он замолкает — настолько необычно, что я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. У него на лице то самое выражение: такое бывает, когда он собирается сказать мне что-то, что я, скорее всего, не хочу слышать.

— Просто будь осторожен, ладно? — говорит он. — Она журналистка. Вся её работа — заставить людей раскрыться, чтобы потом выложить это в сеть на потеху незнакомцам. Я должен за тобой приглядывать.

— За мной не нужно приглядывать, — я смотрю на него твёрдо. — И я знаю, кто она.

— Правда? — «Меридиан» ловко обходит дрона-доставщика, плавно меняя курс. — Потому что в прошлый раз, когда у тебя было такое выражение лица из-за женщины, это попало на шестую страницу, а у Джулии случилась истерика, которая длилась три дня.

— На этот раз всё иначе, — тихо отвечаю я, хотя не могу точно сказать почему.

— Знаменитые последние слова, — бросает он.

Мне нечего на это ответить, поэтому я просто смотрю, как город проплывает внизу, и стараюсь не думать о том, почему мне так не терпится снова её увидеть.

Мы приземляемся возле её отеля: «Меридиан» бесшумно опускается на улицу. Я сразу замечаю её, она в кожаной куртке, тёмные волосы свободно спадают на плечи, она стоит на тротуаре, скрестив руки, с выражением лица, в котором заметно недоверие и любопытство.

Теперь, когда за мной не следит «Глобал Динамикс», словно ястреб, я могу как следует её разглядеть. Она миниатюрная — примерно на фут ниже меня, — но в тех глазах, о которых так распинался Дэнни, ничего миниатюрного нет: большие и тёмные, обрамлённые косой чёлкой, из-за которой она кажется почти невинной.

Её губы полные, слегка приоткрыты, она не отрываясь смотрит на парящую машину, и я ловлю себя на том, что задерживаю взгляд на них дольше, чем следовало бы. Кожаная куртка облегает фигуру так, что можно рассмотреть изгибы под ней — тело стройное, но с мягкими линиями там, где нужно. Она из тех, чья красота подкрадывается незаметно: в одну минуту она просто милая, а в следующую — сногсшибательно притягательная.

Мой криптонит.

Я открываю дверь:

— Мисс Бакстер.

— Мия, — автоматически поправляет она, по-прежнему не сводя глаз с машины. — Так вот как живёт другая половина.

— Летающий автомобиль класса «Меридиан», — почти с гордостью сообщаю я. — Прототип от «Глобал Динамикс».

— Парит в воздухе.

— Для этого они и созданы.

Она наконец бросает на меня многозначительный взгляд.

— И ты так путешествуешь повсюду? Просто паришь над всем этим, будто ты выше всего?

— Только когда не лечу сам, разумеется.

— Разумеется, — она медленно подходит к машине, будто та может её укусить. — А это безопасно?

— Безопаснее всего, что есть на земле. Ни пробок, ни столкновений. Магнитная тяга, гравитационная стабилизация…

— Ты просто сыплешь научными терминами.

Я невольно улыбаюсь ей.

— Садись. Обещаю, машина не укусит.

— А ты? — тут же спрашивает она.

Я едва сдерживаю смех.

— Кусаюсь ли я? Зависит от обстоятельств. А ты?

— Это тоже зависит от обстоятельств, — игриво отвечает она.

Она медлит еще мгновение, затем расправляет плечи и забирается внутрь. Я сажусь рядом и закрываю дверь, не в силах удержаться от того, чтобы не вдохнуть её аромат. Мое обоняние сверхъестественно обострено, а значит, я чувствую не только запах её кокосово-ванильного дезодоранта (я даже точно знаю марку), медовый аромат шампуня и кондиционера, фруктовые нотки крема для волос и всевозможных лосьонов; я чувствую её саму. Кожу. Её суть — одновременно сладкую и страстную, словно солнечный свет на пляже.

Это чертовски божественно и мгновенно отзывается жаром в паху.

«Полегче», — приказываю я себе, пока Дэнни плавно отрывает нас от земли.«Неуместная эрекция — последнее, о чем ей стоит писать».

Мия, к счастью, ничего не замечает. Она резко вцепляется в край сиденья, когда город начинает уходить вниз. Её костяшки белеют, челюсти сжаты; я наблюдаю за тем, как она пытается совладать со своей реакцией. Она так отчаянно старается не выказывать страха, что это кажется странно милым.

— Не волнуйся, ты привыкнешь, — заверяю я её.

— А если нет, то в спинках кресел есть гигиенические пакеты, — подает голос Дэнни с переднего сиденья. Он ухмыляется ей в зеркало заднего вида. — Кстати, я Дэнни Кордеро. Работаю здесь местным красавчиком и по совместительству нянькой.

— Привет, — дрожащим голосом отвечает она. — Мия Бакстер. Я журналистка, которая собирается раскрыть все его секреты.

— Удачи с этим, — говорит он. — Этот парень пиздец какой скучный.

Пока мы набираем высоту, я наблюдаю, как меняется выражение лица Мии. Напряжение немного спадает, когда она окидывает взглядом панораму: Крайслер-билдинг, ловящий лучи утреннего солнца, Центральный парк, расстилающийся зеленым ковром, и сверкающий вдали Гудзон. Постепенно страх в её глазах сменяется восторгом.

— Ладно, — тихо признает она. — Это не описать словами.

— Подожди, пока не увидишь всё это ночью.

Она переводит взгляд на меня.

— Это предложение?

— Просто наблюдение.

О да, ещё какое предложение.

Полёт до Бруклина занимает восемь минут. Большую часть этого времени я провожу, наблюдая за тем, как она разглядывает город, подмечая больше деталей, чем следовало бы: то, как она прикусывает нижнюю губу, когда о чём-то размышляет, и как её рот приоткрывается от изумления. Крошечный шрам у левой брови. Грация её движений — будто в прошлой жизни она была танцовщицей.

Хватит. Она журналистка. Последний человек, с которым тебе стоит всё усложнять.

И всё же какая-то часть меня готова принять эти сложности с распростёртыми объятиями.

«У Сэла» — это неприметная забегаловка в Кэрролл-Гарденс, не изменившаяся со времён «Мрачного Десятилетия»: красные виниловые диванчики, пол в шахматную клетку и музыкальный автомат в углу, который всё ещё проигрывает настоящие пластинки, хоть они и заезжены до дыр. Моя служба безопасности проверила заведение час назад: они позаботились о том, чтобы обычным посетителям выплатили компенсацию и пересадили их в другое

— Здесь круто, — говорит Мия, скользя на диванчик напротив меня. Она отмечает выходы и просматриваемые зоны. Возможно, журналистская привычка. Или что-то другое. — Уютное местечко.

— Здесь лучшие молочные коктейли в городе, — произношу я. — Поверь мне.

— Ты повторяешь это так, будто от частого повторения слова становятся правдой.

— Но это правда.

— А если у меня непереносимость лактозы? Что тогда?

Я изучаю её лицо, не понимая, шутит она или нет.

— А она у тебя есть?

Она лезет в карман куртки, достаёт баночку «ЛактоИза» и встряхивает её.

Мои глаза округляются от удивления.

— Почему же ты не сказала, когда я предложил сюда пойти?

— Потому что я люблю рисковать, — отвечает она. — А если серьёзно, просто запью таблетку водой, и всё будет в порядке. Я не собираюсь упускать возможность попить лучший молочный коктейль в мире.

— В городе.

— Посмотрим.

Я подаю знак Кейти — той самой официантке, которая работает здесь уже тридцать лет и которой совершенно плевать на мою известность, — и заказываю воду, а также шоколадный и клубничный коктейли. У них есть и более изысканные варианты, но классика всегда лучше.

Сквозь окна я уже вижу, как собирается толпа. Вытянутые вперёд телефоны, прижатые к стеклу лица. Это плата за то, кем я являюсь.

— Тебя это не беспокоит? — спрашивает Мия, кивая в их сторону. — Жизнь у всех на виду, как в аквариуме?

— А тебя не беспокоит, что каждое твоё слово разбирают по косточкам совершенно незнакомые люди в сети?

— Туше, — признаёт она, снимая куртку и сворачивая её рядом с собой.

На ней пушистая кофточка с открытыми плечами, выгодно подчёркивающий её золотистую кожу и чёрные бретельки бюстгальтера. По её мимолётному взгляду я понимаю, что разглядываю её чересчур откровенно.

— И всё же, думаю, моя работа чуточку легче.

Кейти ставит на стол воду, давая нам идеальную передышку; Мия проглатывает таблетку и достаёт диктофон, кладя его на стол между нами.

— Итак. Никаких помощников, никакого конференц-зала. О чём ты на самом деле хочешь поговорить.

— О твоём прошлом, — отвечаю я. — О тебе самой. Я знаю твоё имя и список твоих публикаций. Я изучил всё досье, что подкинула мне Джулия. Но, несмотря на то что я утвердил твою кандидатуру, я всё ещё ничего о тебе не знаю.

— И на то есть причины. Это должно быть интервью отебе.

— В интервью всегда участвуют двое, — предлагаю я сделку. — Ты расскажешь мне о чём-то, а я — тебе. Услуга за услугу.

Она раздумывает над предложением, легонько барабаня пальцами по столу. Я почти вижу, как она просчитывает риски и взвешивает варианты, хотя лицо её остаётся беспристрастным.

— Хорошо, — произносит она наконец отрывисто. — Что именно ты хочешь знать?

Всё.

— Откуда ты родом? Я имею в виду — до Лондона и Кингс-колледжа.

По её чертам пробегает тень и тут же бесследно исчезает.

— Вообще-то, я из Ричмонда. Славный дом, приятный район. Родители, которые вечно пропадали на работе. — Она замолкает и задумчиво поджимает губы. — Моя мама погибла, когда мне было десять. Автокатастрофа. Брат тоже погиб.

Эти слова ложатся тяжким грузом. Я знаю, что такое утрата; знаю, какой след она оставляет в душе.

Пустота, у которой нет и не может быть формы.

— Мне очень жаль.

— Это было давно, — продолжает она нарочито ровным голосом. — После этого отец увёз нас в Канаду. На маленький островок неподалёку от острова Ванкувер. Он работал там в исследовательском центре — в глуши, где царила полная тишина. Подходящее место, чтобы пережить горе и попытаться собрать себя по кусочкам. Начать всё заново.

— А твой брат?.. Он погиб вместе с мамой?

В её взгляде мелькает такая боль, что я жалею о своей настойчивости.

— Да, хотя его тело так и не нашли. Течение в реке было слишком сильным. Поиски продолжались несколько дней. — Она пожимает плечами, но в этом жесте нет ни капли безразличия. — В тот день я осталась дома, болела. Чёртова лихорадка. Мама должна была везти нас обоих, но я не смогла поехать. Поэтому она взяла с собой только Оливера.

Оливер.

— Ты гадаешь, — негромко произношу я, — что было бы, окажись ты в той машине, как и должна была.

Её взгляд резко встречается с моим, в нём вспыхивает удивление.

— Да. Годами. Пожалуй, и сейчас тоже.

— Вина выжившего, — киваю я. — Мне это знакомо.

Она на мгновение умолкает, изучая меня так, будто видит нечто новое.

— Твоя сестра. Эмма. Я читала о ней.

Это имя всё ещё бьёт наотмашь, и мне приходится сглотнуть подступившую боль.

— Что именно ты читала?

— Что она была активисткой и погибла во время рейда в две тысячи тридцать третьем. В официальном отчёте говорилось, будто она была вооружена, но никакого оружия так и не нашли. — Её голос звучит осторожно, нейтрально. — И что в это время ты находился на службе за границей.

— В Сирии, — отвечаю я, стараясь говорить беспристрастно. — Мне позвонили в три часа ночи. К тому времени, как я добрался до Штатов, её уже кремировали. «Ускоренная процедура», так они это назвали.

Она медленно кивает, и я вижу, что ей хочется сказать больше, узнать больше — задать те же вопросы, которыми я задаюсь с момента своего возвращения. Все эти подозрения, все эти «почему». Но вместо этого она произносит:

— Мне жаль.

— Не стоит. — Я беру стакан с водой и верчу его в руках. — Ей было двадцать пять. Красивая. Умная. Невероятно умная. Лучшая выпускница курса. Получила полную стипендию в Джорджтауне. Она хотела изменить мир.

— Возможно, в каком-то смысле ей это удалось.

Я вспоминаю Эмму в семь лет, как она смотрела на меня своими доверчивыми глазами, говоря:«Тебе не обязательно защищать меня всё время». Я вспоминаю её в двадцать пять, стоящую на сцене и говорящую толпе, что Америка не должна была стать такой.

— Она пыталась, — говорю я. — Старалась сильнее всех. И они убили её за это.

Как раз в этот момент приносят коктейли — огромные бокалы с горой взбитых сливок и вишенками на верхушке. Мия обхватывает свой бокал ладонями, но не пьёт. Она смотрит на меня, часто моргая, будто потрясена моими словами. Пожалуй, я и сам немного потрясён.

— Не будем это вставлять в интервью?

Я одобряюще киваю и откашливаюсь.

— Частично. Факты общеизвестны. Мои чувства —

— Принято.

Я перевожу тему и делаю глоток. Несмотря ни на что, шоколад всё же делает этот мир чуточку слаще.

— Как тебе твой? — спрашиваю я, кивая на её бокал.

Мия осторожно обхватывает губами соломинку и делает глоток, и, чёрт возьми, я тут же представляю, как эти губы обхватывают мой член. Словно услышав мои мысли, она смотрит на меня из-под длинных тёмных ресниц и не отводит глаз.

Проклятье.

Затем она блаженно закатывает глаза, и я чувствую, как мой стояк всё сильнее натягивает ширинку; становится только хуже, когда она чуть стонет от удовольствия. Она выпивает коктейль с мастерством чемпиона прямо у меня на глазах, пока в бокале почти ничего не остаётся.

— Охренеть, — выдыхаю я.

Она хихикает и издаёт тихую отрыжку.

— Не знала, что «золотому мальчику» Америки позволено сквернословить.

— А я не знал, что такая кроха, как ты, способна поглощать молочные коктейли в таких количествах, будто это вода, — изумлённо произношу я.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони и улыбается.

— Послушай, я падкая на всё, что касается клубничного, а нормального коктейля я не пила уже сто лет.

— Падкая?

— Типа тащусь, — дерзко отвечает она. — Ну знаешь, на сленге.

— Я заметил.

Она с хлюпаньем допивает остатки и бросает на меня довольный взгляд.

— Ты ведь не против, если я со своим не буду так торопиться? — я жестом указываю на свой бокал.

— Нисколько.

Я делаю ещё один глоток, а затем пододвигаю бокал к ней.

— Вот. Попробуй.

Она качает головой, плотно сжав губы.

Я хмурюсь.

— Тебе не нравится шоколад?

— Я обожаю шоколад. Просто сейчас лопну уже, — она похлопывает себя по животу.

— Всего глоток, — говорю я, пододвигая бокал ещё на дюйм; я чувствую, что это своего рода вызов. — Ну же.

В её глазах что-то мелькает. Страх?

— Я простудилась, — протестует она. — То есть, боюсь, что заболеваю. Не хочу заражать тебя своими микробами. Представляешь, что будет?

— Не волнуйся. У меня не бывает простуд. Я вообще не болею. Это одно из многих преимуществ того, что моё тело генетически модифицировано.

Она смотрит на меня какое-то время, и я хоть убей не могу понять, в чём её проблема. Возможно, она из тех гермофобов, что помешаны на чистоте. Впрочем, винить её трудно, учитывая, сколько вирусов и пандемий гуляло по миру за последние пару десятилетий.

Затем она тянется к подставке и достаёт новую соломинку.

— Всего глоток, — произносит она, вставляя её в бокал и лишь слегка погружая в коктейль. Она одаривает меня милой улыбкой и наклоняется вперёд — теперь мы оба одновременно пьём из одного стакана.

— Чертовски трогательная хрень, — слышу я бормотание Дэнни. Обернувшись, я вижу не только его, наблюдающего за нами с сухой усмешкой, но и толпу снаружи, которая вовсю снимает нас на телефоны через стекло.

Через десять минут эти кадры будут на главных страницах всех СМИ.

Между тем Мия продолжает потягивать коктейль, а затем вынимает соломинку и перекладывает её в свой пустой бокал из-под клубничного. Значит, она и правда гермофоб. Надо запомнить.

— Твоя очередь, — говорит Мия, пододвигая мой стакан обратно, и мне требуется секунда, чтобы вспомнить: у нас тут интервью, а не свидание двух озабоченных подростков. Ну, по крайней мере, один из нас точно озабочен.

— Детство, — продолжает она. — Монтана. Каким было на самом деле место, где ты вырос?

Точно. Серьёзные вещи. То, во что мне совсем не хочется лезть.

Стоило бы выдать ей одобренную прессой версию. Любящая семья, бескрайние просторы, образцовое американское воспитание — всё то, что так выигрышно смотрится в предвыборных буклетах.

Вместо этого я говорю:

— Тяжело. Чертовски тяжело. Моя мать была алкоголичкой. Она умерла, когда мне было пятнадцать.

Глаза Мии слегка округляются. Этого нет в моей официальной биографии. Там сказано, что она умерла от рака. О том, что это был рак печени, предпочли умолчать.

— Отца никогда не было рядом. Даже когда он присутствовал физически, мы его не чувствовали. Он справлялся с её проблемами тем, что просто игнорировал их, а мы с Эммой оказались между двух огней. Порой всё становилось хуже.

Я не решаюсь вдаваться в подробности.

— Насколько Эмма была младше?

— На три года. — Голос подводит меня, и я откашливаюсь. — Она была лучшей из нас. Светлой, полной надежд. Даже когда дома всё было ужасно, она не теряла этого внутреннего света. Она до конца верила, что мама любит нас, верила, что она исправится. Что у нас всё наладится — у всей семьи.

— Ты её защищал, — констатирует она.

— Пытался. Но меня хватило ненадолго. Со временем я уже не мог постоянно быть рядом.

Это признание повисает между нами — оно честнее всего, что я произносил за последние годы. Не знаю, почему я рассказываю ей это, не знаю, почему её едва заметный понимающий кивок вызывает у меня желание выложить всё остальное.

— Кое-что из этого тоже стоит оставить не для печати, — тихо произносит Мия. — Насчёт твоей матери. Я не упомяну об этом, если ты сам не разрешишь.

— Почему?

— Потому что есть вещи, которые не предназначены для широкой публики. — Она не отводит взгляда. — Потому что ты доверил мне это, и я чувствую, что должна оберегать твою тайну так же, как ты когда-то оберегал свою сестру.

Я отвожу взгляд, чувствуя слишком многое одновременно, смотрю в окна. Толпа сгустилась, повсюду телефоны, лица прижаты к стеклу. Завтра будут заголовки, догадки о Мие: журналистка ли она на самом деле, или это прикрытие для девушки, с которой я встречаюсь, и так далее.

— Думаю, нам, пожалуй, стоит закончить, — говорит Мия, глядя в окно. — Вашей пиар-команде предстоит немало работы, чтобы всё это распутать.

Я откидываюсь назад на диване, наблюдая, как она собирает свои вещи.

— Это было… приятно. Лучше, чем просто приятно. Несмотря на то, что разговор стал довольно личным, я не помню, когда в последний раз вел настоящую беседу. И уж точно не с обычным человеком.

— Так и было?

— А разве нет? Ведь в конце концов, это совсем не походило на интервью.

Это было похоже на общую исповедь.

Она замолкает, держа диктофон в руке.

— Да, — произносит она наконец. — Пожалуй, так и было.

Мне хочется попросить её остаться, хочется растянуть этот момент, удержать её здесь, в этом липком от грязи кафе, с толпой, прижимающейся к окнам, и Дэнни, который делает вид, что не смотрит, стоя на посту у двери. Мне хочется того, чего мне не следует желать.

И мне страшно. Страшно, что я не смогу себе отказать.

Я резко встаю, оплачивая напитки несколькими щелчками по наручным часам.

— Попрошу Дэнни отвезти тебя обратно в отель.

Она смотрит на меня, на её лице проскальзывает разочарование, прежде чем она его скрывает.

— Никакого тура по городу на летающей машине?

— Давай отложим это на другой раз.

Я протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться, и, когда она берёт её, я через пару секунд осторожно отпускаю в нужный момент. Осторожно, чтобы не удержать. Осторожно, чтобы не думать о том, какая маленькая её рука в моей, насколько тёплая и мягкая её кожа, насколько тёплой и мягкой её кожа могла бы быть в другом месте, как легко было бы притянуть её ближе.

Притянуть к себе.

Удержать.

Хватит.

— До следующего раза, Мия.

— Конечно. До следующего раза. — Она не спешит уходить к двери. — Знаешь, ты тоже оказался совсем не таким, каким я тебя представляла.

— А чего же ты ждала?

— Я пока сама не уверена. Когда пойму, обязательно дам тебе знать.

Дэнни многозначительно откашливается в дверном проеме.

— Камер всё больше, босс.

Момент улетучивается. Мия отступает, её лицо снова становится беспристрастным, и я провожаю её взглядом, глубоко засунув руки в карманы — лишь бы не совершить какую-нибудь глупость, например, не потянуться к ней.

Снаружи толпа подается вперед, повсюду вспыхивают экраны телефонов. Я уже вижу, как рождаются заголовки:«Таинственная незнакомка Авангарда. Кто она?».К завтрашнему дню у каждого будет свое мнение на этот счет.

Я наблюдаю, как взлетает «Меридиан» с Мией на борту, и остаюсь стоять на тротуаре в Кэрролл-Гарденс. Октябрьский ветер пронизывает насквозь, пока незнакомцы на другой стороне улицы снимают меня на видео, ожидая, когда я сам взмою в небо.

«Просто интервью», — напоминаю я себе.

Но я уже считаю часы до того момента, когда снова её увижу.

ГЛАВА 9

МИЯ

Знаете, это так медитативно — проникать в здание, куда тебе не положено. Это как йога… для психов. Адреналин обостряет всё — далекий гул машин на магистрали, запах ржавчины и влажного от дождя бетона, то, как моё дыхание клубится в осеннем воздухе. Тело знает, что делать. Мышечная память берёт своё, и на несколько блаженных часов я могу не думать о молочных коктейлях, летающих машинах или том, как потемнели глаза Авангарда, когда он наблюдал, как я пью через ту соломинку.

Сосредоточься, Мия. Время.

Запасное сооружение «Глобал Динамикс» в Квинсе не представляет собой ничего особенного снаружи — приземистая коробка из серого бетона, зажатая между складом для хранения вещей и заброшенным мясоперерабатывающим заводом. Ни вывески. Ни логотипа. Просто здание, которое очень хочет быть забытым.

Именно поэтому УСО обратили на него внимание. И поскольку часть моей миссии — собрать как можно больше информации о том, чем занимается «Глобал», в дополнение к тому, что случилось с Капуром, — я не могу провести ночь в номере отеля, заказывая рум-сервис и смотря плохие реалити-шоу.

— Ты приближаешься к восточному периметру, — говорит Байо мне в ухо, его голос — привычное утешение. Серьга-мотылёк прохладно касается мочки моего уха, крошечный вес, означающий, что я не одна здесь. — Двое охранников на ротации. Они пройдут мимо твоей позиции примерно через девяносто секунд.

— Принято. — Я прижимаюсь к сетчатому забору и начинаю считать. На мне черный тактический костюм, который Кэт привезла из УСО, волосы собраны назад, два пистолета за спиной и в ботинке (нельзя же целоваться издалека).

Я делала это сотни раз. Это то, что у меня получается лучше всего — не быть журналисткой, что всегда было лишь прикрытием, а быть шпионкой.

Так почему я не могу перестать думать об Авангарде? О том, как расширились его ноздри, когда его взгляд прошелся по моим обнаженным плечам, о едва заметном движении, когда его рот приоткрылся, когда я спросила, кусается ли он. О…

— Семьдесят секунд, — говорит Байо, вырывая меня из задумчивости. — Ты ещё со мной?

Теперь да.

— Всегда.

Я провожаю взглядом охранников, сворачивающих за угол, это двое мужчин в форме частной службы безопасности, руки на поясах, на лицах скука. Они не ждут беды. Никто и никогда не ждет беды в запасном корпусе в Квинсе в два часа ночи, если до этого всё было тихо.

Именно поэтому всё так просто.

И именно поэтому нарываться на неприятности бывает так весело.

Как только они проходят мимо, я перепрыгиваю через забор и бесшумно приземляюсь на потрескавшийся асфальт с другой стороны. От приземления в коленях отдается резкая боль, но я уже в движении — пригибаюсь и скольжу в тени вдоль восточной стены здания.

— Служебный вход в пятнадцати метрах впереди, — раздается в ухе голос Байо. — Кодовый замок, четыре цифры. Я сейчас подбираю варианты, но это может занять минуту.

— У меня нет минуты, — ворчу я.

— Тогда импровизируй.

Я добираюсь до двери и изучаю панель. Стандартная, ничего мудреного. Кнопки потерты — некоторые сильнее других. Единица, четверка, семерка и девятка выглядят самыми ходовыми. Я прокручиваю комбинации в голове, учитываю вероятность ленивых протоколов безопасности и ввожу 1-9-7-4.

Замок щелкает и загорается зеленым.

— Выпендрёжница, — бормочет Байо.

— Ты сам сказал.

Я осторожно приоткрываю дверь и проскальзываю внутрь, давая глазам привыкнуть к темноте. Всё залито тусклым красным дежурным освещением; коридоры расходятся вправо и влево, наполненные едва уловимым гулом систем климат-контроля и далеким попискиванием техники.

— Согласно планам здания, которые добыла Кэт, серверная должна быть на втором подземном ярусе, — говорит Байо. — Иди по коридору налево, затем по служебной лестнице в конце.

Я двигаюсь быстро, мои шаги на бетонном полу бесшумны. В этом стерильном, пустом помещении царит атмосфера чего-то, что существует только на бумаге, без личных прикосновений и следов повседневного использования. Что бы ни замышляли здесь «Глобал Динамикс», они явно не хотят, чтобы об этом кто-то узнал.

А значит, мне именно сюда.

Служебная лестница узкая и плохо освещенная. Я спускаюсь на два пролета, замирая на каждой площадке, чтобы прислушаться. Тишина. Либо здесь никого нет, либо ночная смена состоит из минимального состава. Ставлю на второе.

— Второй подземный ярус, — подтверждает Байо, когда я достигаю низа. — Серверная должна быть за двойными дверями в конце коридора. Но я фиксирую тепловые сигнатуры. Двое, может быть, трое. Неподвижны. Могут быть техниками, могут быть охраной.

— Могут быть и теми, и другими, — размышляю я.

— Точно, — соглашается он. — Как будем действовать, мисс Мия?

Я обдумываю варианты. Действовать шумно было бы быстрее, но это поднимет тревогу, а меньше всего мне нужно, чтобы Авангард примчался расследовать взлом на одном

Тебе пришлось бы объяснять, что ты тут делаешь. И он посмотрел бы на тебя своими светло-голубыми глазами и понял бы, что ты всё это время ему лгала.

Я отгоняю эту мысль.

— Иду тихо, — говорю я. — Оценю обстановку на месте.

Коридор длинный и безликий, прерываемый лишь чередой пронумерованных дверей. Я прижимаюсь к стене, приближаясь к двойным дверям, и рискую заглянуть в окно из армированного стекла.

Внутри трое: двое техников в лабораторных халатах, склонившихся над рабочими станциями, и один вооруженный охранник. Он стоит у дальней стены со стеклянным взглядом человека, чья смена слишком затянулась, а действие кофе уже проходит.

Серверные стойки выстроены вдоль задней стены — ряды мигающих огней и гудящих процессоров. Это моя цель.

— Мне нужно отвлечь их внимание, — шепчу я.

— На шаг впереди тебя. Система пожаротушения объединена в сеть. Дай мне тридцать секунд, и я смогу активировать локальную тревогу в восточном крыле. Как минимум охранника это должно выманить.

— Действуй.

Я отсчитываю секунды, наблюдая через стекло. На двадцать восьмой вдалеке завывает сирена — пронзительно и настойчиво. Охранник выпрямляется, что-то говорит в рацию, а затем направляется к двери. Я прижимаюсь к стене, когда он проходит мимо, и я так близко, что чувствую запах его лосьона после бритья.

Он меня не видит. Они никогда не видят.

Как только он исчезает, я проскальзываю внутрь. Двое техников всё еще поглощены работой; они в наушниках и ничего не замечают вокруг. Я двигаюсь вдоль стены, держась в тени, пока не добираюсь до серверных стоек.

Устройство, которое дал мне Байо, размером с обычную флешку — это «сифон» данных, способный клонировать терабайты за считанные минуты. Я вставляю его в ближайший порт и наблюдаю, как индикатор меняет цвет с красного на янтарный.

— Соединение установлено, — говорит Байо. — Загрузка пошла. У тебя есть около четырех минут, прежде чем охранник поймет, что тревога была ложной.

Четыре минуты. Без проблем. С этим я справлюсь.

Пока устройство делает свою работу, я достаю телефон и начинаю фотографировать: конфигурацию серверов, разводку кабелей, маркировку на оборудовании — каждый снимок автоматически отправляется Байо. В основном это стандартная корпоративная инфраструктура, но кое-что привлекает мое внимание: отдельная стойка, изолированная от остальных, кабели от которой уходят в армированный кабель-канал в полу. Что бы ни хранилось на этих серверах, оно не подключено к общей сети.

— Байо, у меня здесь система с «воздушным зазором», отрезанная от всего остального. Видишь её?

— Можешь получить физический доступ?

Я изучаю стойку. Это запертый шкаф с биометрическим сканером.

— Вряд ли, не подняв при этом тревогу. Но я могу сфотографировать саму установку — может, аналитикам будет с чем поработать?

— Сделай, но следи за временем.

Я делаю серию снимков и вдруг замечаю этикетку на дверце шкафа. Маленькую, её легко пропустить. Четыре слова, от которых у меня всё сжимается внутри.

ПРОЕКТ ПРОМЕТЕЙ — ОГРАНИЧЕННЫЙ ДОСТУП

— Байо, — выдыхаю я. — Ты это видишь?

— Вижу, — его голос становится напряженным. — Это та программа, которую расследовал Капур перед своим исчезновением. Можешь достать что-нибудь еще? Документы, файлы, хоть что-то с этим названием?

Я оглядываю рабочие станции. У одного из техников на экране открыта папка — какие-то схемы, но слишком далеко, чтобы разобрать детали. У второго запущено нечто похожее на диагностическое ПО, мимо проносятся строки кода.

Индикатор «сифона» мигает зеленым. Загрузка завершена.

— Взяла всё, что смогла, — говорю я, пряча устройство в карман. — Пора уходить.

— Да. Охранник возвращается. Шестьдесят секунд, может, меньше.

Я направляюсь к двери, но в этот самый момент одна из техников решает встать — она потягивается и поворачивается к кофемашине в углу.

Прямо в мою сторону.

Я замираю.

Она в трех метрах от меня, стоит спиной к серверам и тянется за кружкой. Если она хоть немного повернет голову…

Она этого не делает. Наливает кофе, бормочет что-то коллеге и садится обратно.

Я выскальзываю за дверь в коридор с бешено колотящимся сердцем.

— Это было близко, — говорит Байо.

— А когда было иначе? — бормочу я.

Я уже на полпути к служебной лестнице, когда слышу шаги — тяжелые, целенаправленные, доносящиеся именно оттуда, куда мне нужно уйти. Это охранник, он возвращается быстрее, чем ожидалось, и, судя по звуку, не один.

— Он с компанией, — шепчу я.

— Вижу их на тепловизоре. Трое, направляются к тебе. Есть другой выход?

Я оглядываю коридор. Кладовые все заперты. Ни окон, ни вентиляционных шахт, ни зазоров, в которые можно было бы пролезть.

Шаги всё ближе.

Думай, Мия. Думай.

Слева от меня дверь без маркировки, без кодовой панели. Я пробую дёрнуть ручку. Не заперто. Проскальзываю внутрь и оказываюсь в чем-то вроде подсобки, забитой швабрами, ведрами и промышленными чистящими средствами. Запах хлорки режет ноздри.

Я прижимаюсь к стене за дверью, стараясь выровнять дыхание, и жду.

Шаги затихают. Охранники раздраженно обсуждают ложную тревогу. Они не останавливаются и не проверяют подсобку. Очевидно, они не посчитали, что из-за этой тревоги стоит так уж волноваться. На подобных заданиях всегда надеешься именно на это: что столкнешься с людьми, которые просто хотят отработать смену и поскорее уйти домой, и вовсе не собираются лезть из кожи вон ради службы.

Я отсчитываю тридцать секунд после того, как голоса смолкают, и осторожно приоткрываю дверь.

В коридоре пусто.

— Чисто, — шепчу я.

— Тогда двигайся. Мне не нравится, что в этом здании так много бодрствующих.

Я перепрыгиваю через ступеньки служебной лестницы и снова выбираюсь на первый этаж. До выхода двадцать метров.Свободав двадцати метрах. Мне просто нужно…

— Стоять на месте.

Блять.

Голос раздается за моей спиной. Я медленно поворачиваюсь с поднятыми руками и оказываюсь лицом к лицу с охранником, которого не учла — совсем молодой, нервный, рука дрожит на кобуре.

— Это зона ограниченного доступа, — говорит он, и его голос слегка срывается. — Как вы сюда попали?

Я могла бы попытаться заговорить ему зубы, выдумать историю о том, как я заблудилась в поисках туалета, или любую другую правдоподобную ложь. Но я выгляжу как человек, у которого не самые добрые намерения, а он уже тянется к рации. Стоит ему передать сигнал, и всё здание будет поднято по тревоге, и тогда я останусь одна против всех.

Поэтому я не разговариваю.

Я действую.

Пользуясь его замешательством, я в три быстрых шага сокращаю дистанцию. Прежде чем он успевает выхватить оружие, я перехватываю его запястье и резко выкручиваю. Он вскрикивает, теряя равновесие, и я использую его же инерцию против него: подставляю бедро,

Больно, наверное

Он не поднимается.

— Мия? — голос Байо звучит резко. — Что случилось?

— Небольшая заминка. — Я проверяю пульс охранника — ровный, хотя и немного замедленный. Утром у него будет адски раскалываться голова, но жить будет. — Он пролежит без сознания какое-то время. Мне нужно уходить.

Я проскальзываю через служебный вход и перелезаю через забор прежде, чем кто-либо успевает среагировать. Ночь поглощает меня целиком, и я не перестаю бежать, пока не оказываюсь в трех кварталах оттуда; прижимаюсь к стене, а мое дыхание вырывается рваными, хриплыми вздохами. Я подрастеряла форму, и легкие теперь мстят мне за это.

— Ты в безопасности, — говорит Байо. — Погони нет. Хорошая работа.

— Скажи это моему пульсу.

Я закрываю глаза, давая адреналину схлынуть. «Сифон» данных в моем кармане ощущается приятной тяжестью. Проект «Прометей». Что бы ни нашел Капур, из-за чего бы его ни убили — я стала на шаг ближе к тому, чтобы это выяснить.

А где-то по ту сторону реки Авангард спит в своем пентхаусе, видя те сны, что обычно видят супергерои. Он и не подозревает, что женщина, с которой он недавно пил молочный коктейль, только что вломилась на объект его работодателя.

Что ж, да начнется игра.

ГЛАВА 10

АВАНГАРД

«Глобал Динамикс» превратила площадь перед своей штаб-квартирой в Мидтауне в грандиозное зрелище: от гигантских голографических дисплеев, транслирующих нарезку моих лучших моментов, до сувенирных лавок, торгующих всем подряд — от фигурок героев до брендированного протеинового порошка. Тысячи людей прижались к заграждениям, подняв телефоны, словно подношения богу, которого они никогда не встречали.

Я терпеть не могу подобные мероприятия. Всю эту показуху. Тщательно выверенную хореографию героизма, низведенную до маркетингового хода. По сути, это цирк, в лучшем случае.

И сегодня у этого цирка новый номер. Подходите ближе, дамы и господа, Авангард — это уже вчерашний день. Представляем Парагона — секрет «Глобал Динамикс», который им меньше всего удавалось хранить. Я месяцами слышал слухи, ловил обрывки разговоров, которые затихали, стоило мне войти в комнату, видел заявки на оборудование, предназначенное не для меня. Не говоря уже о том, что Джулия всякий раз темнила, когда я задавал вопросы, отделываясь корпоративным жаргоном о «расширении программы» и «соответствии будущим запросам». Я ни разу не видел Парагона вживую, мы никогда не оказывались в одном помещении. Нас держали на удивление порознь, хотя он должен быть моим напарником, ну или хотя бы коллегой.

До сегодняшнего дня.

Я пытаюсь выбросить это из головы, и мои мысли непроизвольно возвращаются к Мие.

Я заметил её в ту же секунду, как приземлился на главную сцену — мелькнувшие темные волосы в секторе для прессы, та самая кожаная куртка, в которой она, кажется, живет, потрёпанная сумка. Она смотрела на меня со странным выражением лица, будто не могла до конца понять, кто я такой сегодня. К её лацкану приколот бейдж прессы, в руках планшет — вся такая образцовая журналистка при исполнении, но когда наши взгляды встречаются над этим морем людей, между нами будто пробегает электрический разряд.

Это невозможно отрицать.

Она не машет рукой, не улыбается и никак не показывает, что узнала меня. Она просто удерживает мой взгляд на мгновение дольше положенного, прежде чем отвернуться, и это говорит мне о том, что она тоже чувствует.

И внезапно это перестает быть просто очередным показом.

Это спектакль.

Моя попытка произвести впечатление на неё.

— Ты отвлечен, — негромко говорит Джулия, возникнув сбоку. Она сегодня в своей стихии: в элегантном белом костюме, с безупречно уложенными серебристо-светлыми волосами и той самой хищной улыбкой, подчеркнутой красной помадой, которую она приберегает для выходов в свет. — Мне нужно, чтобы ты сосредоточился. Это важно.

— Я всегда сосредоточен, — отвечаю я, расправляя плечи.

— Ты смотришь в сектор прессы.

Я не утруждаю себя отрицанием.

— Да. Мия Бакстер здесь.

— Я в курсе, — тон Джулии сух и краток. — Я сама одобрила её аккредитацию. Постарайся, чтобы её присутствие не повлияло на твою роль.

Для этого уже слишком поздно.

Толпа взрывается ревом, когда на сцену выходит генеральный директор «Глобал Динамикс» Конрад Марш, ослепительно улыбаясь, на нём костюм от «Гучи» и видна та самая харизма, от которой хочется вымыться с хлоркой. Он пускается в рассуждения — обычная галиматья о преданности компании общественной безопасности, о новой главе в истории американского героизма и прочее бла-бла-мать-его-бла. Я перестаю его слушать, вместо этого сканируя взглядом площадь.

И вот тогда я вижу это.

Вернее, его.

Силуэт, плавно спускающийся с неба — изящный, черный и бесшумный.

Парагон.

Возбуждение толпы сменяется благовейным трепетом, когда фигура приземляется на сцену рядом со мной. Если мой костюм тактический, функциональный и созданный для солдата, то броня Парагона больше напоминает снаряжение астронавта или бойца из далекого будущего. Она покрыта обсидиановыми пластинами, которые, кажется, впитывают свет; закрытый шлем не дает ни малейшего представления о лице под ним, а движения столь плавны, что кажутся почти механическими.

Забудьте об этом. Онии естьмеханические. Я слышу их жужжание.

— Дамы и господа! — объявляет Марш, и его голос громом разносится из динамиков. — Я представляю вам защитников Америки: Авангард и наш новый герой — Парагон!

Толпа окончательно сходит с ума: люди скандируют, кричат, размахивают плакатами. Но я почти ничего этого не фиксирую, потому что не свожу глаз с металлического костюма, стоящего в метре от меня, и каждый мой инстинкт вопит, что здесь что-то не так. Там внутри вообще есть человек?

Парагон никак не реагирует на мое присутствие. Он не поворачивает головы, не предлагает приветствия, не делает ни одной из тех мелких человеческих вещей, которые люди совершают, стоя рядом с кем-то. Он просто замер — идеально неподвижно.

Словно оружие, ждущее команды к применению.

— Авангард, — произносит он наконец. Голос, доносящийся из-под шлема Парагона, модулирован, лишен пола и каких-либо признаков индивидуальности. — Я с нетерпением жду начала нашей совместной работы.

Слова правильные, но интонация мертвая.

— Взаимно, — удается соврать мне.

Джулия встает между нами, и я вижу, как преображается её лицо, когда она смотрит на Парагона. В её взгляде есть то, что я видел и раньше — этот собственнический блеск, гордость обладания, жадность, составляющая её суть. Но сейчас всё иначе. По крайней мере, не так, как она смотрит на меня теперь.

Она смотрит на него так, как когда-то смотрела на меня.

— Разве он не великолепен? — шепчет она так тихо, что слышу

«Наша самая совершенная работа».Я едва не фыркаю. Словно мы изделия, сошедшие с конвейера.

— Почему мы не встретились раньше? — спрашиваю я. — Если мы должны быть напарниками…

— Подготовка Парагона требовала изоляции и полной сосредоточенности. — Рука Джулии на мгновение ложится на бронированное плечо Парагона — жест почти материнской гордости. — Совсем как у тебя в свое время, помнишь? Но теперь, когда программа завершена, вы будете работать вместе на постоянной основе. Он будет там, где не сможешь быть ты. Величайшее достояние Америки и наш новый героический дуэт.

Я смотрю на шлем Парагона — этот гладкий, безликий, выкрашенный в черный в духе Дарта Вейдера кусок пластика — и пытаюсь представить лицо под ним. Человека. Историю. Хоть что-то.

По какой-то причине воображение рисует лишь пустоту.

— Этот шлем вообще снимается?

Улыбка Джулии становится чуть напряженнее, почти незаметно.

— Личность Парагона засекречена. В целях безопасности.

Ага…

— Даже от меня?

—Особенноот тебя, — говорит она легко, как бы в шутку, но в её голосе чувствуется строгость. — Некоторые секреты выше твоих полномочий, Авангард. Даже сейчас.

Прежде чем я успеваю настоять на своем, Марш вызывает нас вперед для демонстрации. Главное событие. Причина, по которой тысячи людей набились на эту площадь в пятницу днем.

Гонка.

Голографические дисплеи меняются, показывая маршрут: круг через Манхэттен, вокруг Статуи Свободы, вверх по Гудзону и обратно. Тот, кто первым коснется этой сцены, победил.

Просто и в то же время глупо. Именно то зрелище, которое обеспечивает отличную картинку для ТВ и радует клиентов. Я сказал «клиентов»? Я имел в виду граждан.

Бросаю взгляд на сектор прессы. Мия наблюдает, её стилус замер над планшетом.

Хорошо.

— На старт! — объявляет Марш.

Я принимаю стартовую стойку, чувствуя знакомый гул силы, нарастающий в самой глубине моего существа. Рядом со мной Парагон зеркально повторяет позу с пугающей точностью.

— Внимание!

Толпа затаила дыхание. Я слышу их сердцебиение — тысячи ритмичных ударов, настоящий гром предвкушения.

Я еще раз встречаюсь взглядом с Мией.

Смотри.

— Марш!

Я пулей взмываю в небо.

Гравитационные ямы, вживленные в мои кости, реагируют мгновенно — это такие микроскопические генераторы, пронизывающие мой скелет, подчиняют само пространство моей воле. Я не столько лечу, сколько падаю вверх, манипулируя силами, которые приковывают всё остальное к Земле. Это страннейшее ощущение, к которому я так и не привык окончательно: постоянный пересчет «верха» и «низа», осознание того, что я не нарушаю законы физики, а переписываю их в реальном времени. Управление гравитацией и локальное искривление пространства-времени были одними из тех открытий Мрачного десятилетия, что изменили мир к лучшему. По крайней мере,в основномк лучшему.

Город внизу превращается в размытое пятно, когда я прибавляю скорость. Здания становятся полосами из стекла и стали, толпа сжимается в пеструю массу шума и красок. Ветер рвет мой костюм, и я жму сильнее, быстрее, чувствуя, как атмосфера обжигает кожу.

Вот для чего я был создан. Не для речей. Не для продажи сувениров. А для этого — первобытной, чистой радости полета, мощи, осознания того, что ты больше, чем просто человек. Что ты — супергерой.

Но радость моя недолговечна.

Парагон рядом со мной.

Нет — не просто рядом. Он не отстает. Идет вровень. Каждое моё движение, каждый рывок скорости Парагон зеркально повторяет с идеальной точностью. Мы идем ноздря в ноздрю, огибая Финансовый квартал, проносимся мимо Статуи Свободы так близко, что туристы вскрикивают, и резко закладываем вираж над Гудзоном, под которым бурлит вода.

Я выжимаю из себя всё больше и больше, до скрежета зубов.

Но Парагон держит темп.

Еще быстрее. Он всё еще тут.

Это всё равно что гонка с моей собственной чертовой тенью.

Дух соперничества, тлевший в моей груди, вспыхивает чем-то более жарким. Более темным. Мне нужно победить в этой гонке, нужно доказать, что я — оригинал, я лучший, и что какая бы штука ни летела сейчас рядом со мной, она мне не ровня.

Меня нельзя заменить. И я не позволю этого сделать.

Я думаю о Мие, наблюдающей за мной с площади. Думаю о руке Джулии на плече Парагона. О том, что меня назвали «изделием». Я думаю о каждом случае, когда кто-то смотрел на меня и видел оружие, а не мужчину.

Инструмент, а не человека.

И я впускаю в себя тьму.

Совсем чуть-чуть. Ровно столько, чтобы она защекотала в венах.

Моя скорость удваивается.

Мир превращается в туннель из света и движения, пока я преодолеваю пределы, о существовании которых и не подозревал. Парагон отстает — на метр, на пять, затем на десять. Я чувствую, как напряжено мое тело, как системы, которых я до конца не понимаю, работают на износ, но мне плевать.

Я не проиграю.

В поле зрения появляется площадь, толпа представляет собой ревущую массу ярких красок. Я выверяю угол снижения, рассчитывая траекторию и скорость, а затем приземляюсь на сцену с такой силой, что настил под моими сапогами идет трещинами.

Три секунды спустя Парагон приземляется рядом.

Три секунды. Всего лишь.

Но этого достаточно.

На данный момент этого более чем, сука, достаточно.

Толпа взрывается восторгом. Марш тут же оказывается рядом, обнимает меня за плечи, играя на камеры своей ослепительной улыбкой.

— Наш чемпион! Авангард, дамы и господа!

Всё моё тело чувствует себя опустошенным, но мне удается выдавить улыбку и помахать рукой — исполнить всё то, чего от меня ждут. И сквозь этот хаос мой взгляд находит сектор прессы.

Мия аплодирует, широко мне улыбаясь. К моему восторгу, она выглядит по-настоящему впечатленной. Я не могу удержаться и посылаю ей в ответ быструю, искреннюю улыбку.

Я сделал это.

— Впечатляет, — произносит Парагон рядом со мной, и этот мертвый металлический голос прорезает шум толпы. — Вы превысили прогнозируемые параметры.

Прогнозируемые параметры.

— Спасибо, — отвечаю я сдержанно. — Ты почти меня догнал.

— Я работал на 94,7 процента мощности, — пауза. — Я внесу коррективы для будущих соревнований.

Что-то холодное оседает у меня в животе. Он не хвастается; он просто оперирует данными, словно эта гонка была тестом, результаты которого теперь занесены в память, чтобы он мог использовать их позже.

— Потрясающе, — бормочу я себе под нос. — Жду с нетерпением.

Джулия снова встаёт между нами, её лицо светится от удовлетворения. Но когда она смотрит на меня, кажется, будто она что-то подсчитывает в уме.

— Ты выложился на полную, — замечает она. — Сильнее, чем требовалось. Сильнее, чем ты обычно это

— Да? Я просто хотел победить.

— Нет. Ты хотел доминировать. — Её бледные глаза внимательно изучают моё лицо. — Что изменилось?

Я не отвечаю. Ей не нужно знать, что всё это лишь из-за того, что Мия наблюдала за мной. Ей не нужно знать о тьме, которую я на мгновение спустил с поводка. Ей не нужно знать, что она абсолютно права. Я действительно хочу доминировать — любой ценой.

И если быть честным с самим собой, это меня пугает.

— Ничего не изменилось, — бросаю я. — Я просто не люблю проигрывать.

— М-м. — Джулия явно не убеждена, но решает не развивать тему. — Наверху будет прием. ВИП-персоны, крупные спонсоры, обычная публика. Я жду, что ты там появишься.

— А как же Парагон?

— Парагон тоже там будет. Важно, чтобы люди видели вас вместе. — Она делает паузу. — Как напарников.

Ну да. Само понятие «напарники» подразумевает равенство. Доверие. Что-то взаимное. Ничего из этого я не почувствовал в этой машине.

Парагон уже направляется к зданию — бесшумным скольжением, которое не совсем похоже на обычную человеческую походку. Джулия следует за ним, всё её внимание приковано к своему творению, а я остаюсь стоять на растрескавшейся сцене под крики толпы, всё еще скандирующей моё имя.

Я еще раз бросаю взгляд на сектор прессы.

Мия ушла.

Но она кое-что оставила после себя — чувство, притяжение, напоминание о том, что где-то в этом цирке показухи и тотального контроля всё еще есть что-то настоящее. Что-то человеческое.

Мне только нужно понять, остался ли этим «чем-то» я сам.

Прием оказался именно таким, как я и ожидал: бокалы с шампанским, паршивая музыка и толпа людей, жаждущих пожать мне руку лишь для того, чтобы потом рассказывать друзьям, как они прикоснулись к супергерою. Я обхожу зал, говорю правильные вещи и улыбаюсь до тех пор, пока не начинает сводить челюсть. Обычные рабочие будни.

Однако всё это время я не свожу глаз с Парагона.

Он перемещается среди гостей с механической точностью, принимает рукопожатия без тепла и отвечает на вопросы фразами, которые звучат не просто отрепетированно, а как заготовленные шаблоны — слово в слово. Шлем он так и не снимает. Ни на секунду не расслабляется. Это чистая игра без капли личности, героизм без капли человечности.

И, разумеется, все в полном восторге, ведь люди всегда обожают новую игрушку, даже если старая всё еще отлично работает.

— Он невероятен, правда? — восторженно лепечет стоящая рядом дамочка, указывая бокалом в сторону Парагона. — Столько таинственности. Такая мощь. Моя дочь уже сходит по нему с ума.

— Да, — отвечаю я. — Невероятен.

Я вежливо извиняюсь и ухожу в тихий угол у окна, глядя на город, который поклялся защищать. Солнце садится над Гудзоном, окрашивая всё в золото и багрянец, и на мгновение я позволяю себе почувствовать себя маленьким. Я просто человек в костюме, застывший перед видом, который он не заслужил, и впервые задающийся вопросом: в чем на самом деле его предназначение?

Чертовски глубокие мысли для благотворительного вечера.

На моем запястье вибрируют часы. Сообщение с неизвестного номера. Не голограмма, обычный текст.

| Это было впечатляющее шоу. Поужинаем завтра? У меня есть вопросы.

Я не узнаю номер, но точно знаю, что это Мия. Должно быть, выудила контакт у Джулии.

Прежде чем я успеваю начать сомневаться, печатаю ответ:

| У меня есть ответы. Называй место.

Она отвечает мгновенно:

| Где-нибудь без кураторов. И без камер. И без этой штуки в черной броне. Дай знать, если мне понадобятся таблетки от лактозы.

Я невольно улыбаюсь.

| Договорились.

Я прячу телефон в карман и снова смотрю на зал. Джулия представляет Парагона мэру; её рука снова покоится на черной броне с нескрываемой гордостью. Моя замена. Мой конкурент. Новая глава в видении «Глобал Динамикс» о лучшем завтра.

Но завтра вечером я не буду здесь в роли марионетки.

Я буду с ней.

И этот раунд я выиграл.

ГЛАВА 11

ДЖУЛИЯ

Джулия Ван Вин сидит в своём личном кабинете на шестьдесят втором этаже штаб-квартиры компании «Глобал Динамикс». Манхэттенский горизонт мерцает за её спиной, словно корона, которую она давно заслужила. Свет приглушён, дверь заперта.

На настенном экране видно, как Авангард пододвигает молочный коктейль по липкому столу закусочной к Мие Бакстер — и что-то в груди Джулии сжимается, словно кулак.

Она наблюдает, как он наклоняется вперёд. Его взгляд следит за движениями журналистки: за тем, как она наклоняет голову, как изгибаются её губы вокруг соломинки. Как он улыбается. Как горят его ледяные голубые глаза. Это не отрепетированное выступление перед камерой, которому она его научила, — а что-то подлинное.

Что-то настоящее.

Что-то, чего она никогда не видела по отношению к себе.

Но, боже, как она этого хотела.

Джулия ставит запись с камер видеонаблюдения на паузу, замораживая кадр с его лицом. Это лицо и без того было красивым и не нуждалось в улучшении, но всё остальное в нём она вылепила, словно из глины. Она потратила четыре года на создание генетических модификаций, превративших его тело в оружие, в первого в мире супергероя, — и на обучение, которое превратило сломленного солдата в символ надежды Америки. Она взяла великого человека, которым был Нейт Уитейкер, и сделала из него нечто большее. Нечто выдающееся.

Он идеален.Онасделала его идеальным.

А теперь он смотрит на какую-то девушку так, будто она ему луну с неба достала.

— Воспроизвести заново, — говорит она, и запись начинается снова.

Она просмотрела это уже одиннадцать раз. При каждом просмотре открывается что-то новое: то мимолётное выражение лица, то изменение позы, или то, как расширяются его зрачки и раздуваются ноздри, когда журналистка смеётся. Джулия фиксирует каждую деталь с той клинической точностью, которая сделала её ведущим нейробиологом своего поколения.

Мия Бакстер красива очевидной красотой: тёмные волосы, тепло-карие глаза, выразительные брови и пухлые губы. Джулия снова открывает её досье на втором экране. Королевский колледж Лондона, двойная степень, публикации в различных международных изданиях. Чистая биография. Почти слишком чистая — но, с другой стороны, она привыкла работать с беспринципными людьми.

Однако её беспокоит то, как ведёт себя Авангард.

За годы после его усовершенствования она и раньше видела его с женщинами, с моделями, актрисами, светскими львицами, которые бросались на золотого мальчика Америки. Поначалу он иногда поддавался искушению, в конце концов, у него есть определённые влечения, те самые влечения, которые в «Глобал Динамикс» предпочли бы замять, но он никогда не

До сих пор.

Джулия наблюдает, как он говорит о своей сестре —о сестре, ради всего святого, — и чувствует, как в животе завязывается какой-то узел.

Не ревность. Нет, Джулия Ван Вин не ревнует.

Она мстит.

Её планшет издаёт звуковой сигнал, и на экране появляется имя Марша.

Она подумывает проигнорировать вызов, но Конрад Марш, несмотря на то что во всех измеримых отношениях интеллектуально ей уступает, по-прежнему носит титул генерального директора. Он по-прежнему вхож к совету директоров и обладает всей той властью, которой не заслужил, — и всё это лишь потому, что он был миллиардером из мира технологий, который знал человека, который одолжил деньги тому, кто шантажировал Элрона Мастерса — или так, по крайней мере, ходят слухи.

Политика. Единственная арена, где ума и таланта недостаточно — и в то же время они мало что значат.

Она принимает вызов.

— Конрад, — устало произносит она.

— Приди в мой кабинет, Джулия, — его лицо заполняет экран: острые черты, крашеные чёрные волосы и белые виниры. — Нужно обсудить наш актив.

«Наш актив». Как будто он имеет какое-то отношение к созданию Авангарда. Он просто явился потом и забрал всю славу.

— Буду через десять минут, — говорит Джулия и завершает вызов.

Кабинет Конрада Марша — полная противоположность кабинету Джулии: жёсткое сочетание стекла и хрома, пропитанное токсичной маскулинностью. Он создан, чтобы запугивать, а не вдохновлять. Точнее, он скорее усыпляет.

Когда Джулия входит, Марш стоит у окна, заложив руки за спину, и изображает из себя провидца — прямо как в кино. Джулия на это не ведётся.

— Я видел запись из закусочной, — говорит он, не оборачиваясь. — С журналисткой.

— Мия Бакстер, — уточняет Джулия, уже чувствуя необходимость защищаться. — Ты же знаешь, мы все одобрили её кандидатуру.

— Мне это известно. Я хочу знать, почему наш актив стоимостью в миллиард долларов делится детскими травмами с какой-то британской репортёршей за молочными коктейлями с шоколадом. — Он поворачивается к ней, стиснув челюсти; его красивое лицо искажается. — Он говорил о своей сестре, Джулия. Этого нет ни в одном утверждённом для прессы списке тезисов.

— Да, — соглашается Джулия, усаживаясь в одно из неудобных кресел, напоминающих орудие пыток. — Этого там нет.

— Тогда объясни мне, как это произошло. Ты уверяла, что он управляем.

«Управляем».Как будто Авангард собака на поводке.

— Онуправляем, — ровно отвечает Джулия. — То, что ты видишь, — незначительное отклонение. Он формирует привязанность. Такое иногда случается. Психологический шаблон, на котором мы его строили, включал сильные инстинкты привязанности и защитные импульсы. Именно это сделало его эффективным солдатом и идеальным кандидатом для программы, — она делает паузу. — Эти инстинкты не исчезают просто потому, что он «окончил обучение». Они адаптируются, находят новые цели.

— И эта журналистка — его новая цель?

— Похоже на то, хотя я подозреваю, что дело скорее в новизне, чем в чём-то подлинном. У него было мало возможностей для значимых связей. Мы намеренно держали его в изоляции, — Джулия позволяет себе едва заметную улыбку. — Он просто реагирует на первого человека, который относится к нему не как к продукту.

— Какие у нас варианты? — спрашивает Марш.

— Я поговорю с ним. Напомню ему о приоритетах. О его обязанностях, — Джулия старается, чтобы её голос звучал легко и беззаботно. — Он хорошо реагирует на прямое руководство.

— А если это не сработает?

Джулия встречается с ним взглядом.

— Тогда у нас есть запасные варианты. Нейронный имплант, который мы установили во время последнего усовершенствования, нужен не только для мониторинга его жизненных показателей. Если он когда-нибудь действительно выйдет из-под контроля, станет угрозой, — мы сможем активировать аварийный механизм, запустить отключение.

— Мы никогда этого не делали. Ты даже не знаешь, сработает ли это.

— Тогда мы доработаем его ещё немного, — она пренебрежительно машет рукой. — Но до этого ещё далеко. Он просто отвлёкся, а не предавал нас.

Плечи Марша слегка расслабляются. Ему нравится мысль о «кнопке уничтожения». Это заставляет его чувствовать себя могущественным — как будто у него и так недостаточно власти.

— Разберись с этим, — говорит он. — Я хочу, чтобы он вернулся к утверждённому сценарию.

— Конечно, — Джулия встаёт, поправляя пиджак. — К утру отчёт будет у тебя на столе.

Она уже почти у двери, когда Марш снова подаёт голос:

— Эта журналистка… Мне стоит о ней беспокоиться?

Джулия обдумывает вопрос. В Мие есть что-то такое, что тихо тревожит её, но она никак не может понять, что именно.

— Я изучаю этот вопрос, — отвечает она. — Но пока давай сосредоточимся на том, что мы можем контролировать.

В этот час в лабораториях на нижних уровнях тихо. Джулия идёт по стерильным коридорам в одиночестве — стук её каблуков отдаётся эхом от бетонных стен, — пока она не добирается до помещения, которое про себя называет «своей капеллой».

Одну стену занимает станция мониторинга: экраны показывают местоположение Авангарда, его жизненные показатели, нейронную активность в режиме реального времени. Сейчас она видит мигающую точку на карте Манхэттена, в данный момент находящуюся в его пентхаусе. Частота сердечных сокращений повышена. Уровень дофамина выше базового.

Он думает о ней. Она уверенна в этом.

Назойливая журналистка.

Джулия открывает карту его эмоций, наблюдая, как пульсируют и меняются нейронные паттерны. Технология ещё довольно новая и не всегда надёжная, но сейчас заметен новый кластер активности — яркий и настойчивый, сосредоточенный вокруг центров памяти, которые она знает досконально. Привязанность. Влечение. Начало того, что может стать проблемой, если оставить без контроля.

Она не хочет рисковать, но и не хочет сбрасывать это со счетов. Конечно, она могла бы вмешаться напрямую: вызвать его на плановую калибровку, скорректировать нейрохимию так, чтобы Мия Бакстер стала не более чем лёгким любопытством. Она уже делала так раньше — в самом начале был куратор, который слишком сблизился с объектом. Эту проблему быстро устранили, причём так, что сам куратор ничего не заподозрил.

Но грубое вмешательство оставляет следы и вызывает у него подозрения.

А подозрительный Авангард — опасный Авангард.

Лучше проявить терпение. Дать ситуации развиваться чуть дольше. Выяснить, чего на самом деле добивается журналистка, и посмотреть, не угаснет ли увлечение Авангарда само собой.

А если нет… что ж, у неё есть варианты.

Джулия касается экрана, одним пальцем обводя контур его нейронного отпечатка. Её творение. Её шедевр. Человек, которым когда-то был Нейт Уитейкер, исчез — погребён под слоями генетических модификаций и психологической обработки.

То, что осталось, — это Авангард.

И он принадлежит ей.

— В

Она снова открывает досье на Мию, вглядываясь в фотографию. Такая красивая и молодая.

Но такая недолговечная.

Что бы ни задумала эта женщина, что бы она ни затевала, если она считает, что нашла в Авангарде что-то особенное, это не продлится долго. Этоне можетпродлиться долго. Потому что в конечном счёте нити управления в руках Джулии. Они всегда были у неё.

Она закрывает досье и приглушает экраны, оставив лишь мигающую точку, отмечающую местоположение Авангарда, мягко пульсирующую в темноте.

Она будет наблюдать. Она всегда наблюдает.

И когда придёт время напомнить ему, кому он принадлежит, она будет готова.

ГЛАВА 12

АВАНГАРД

Не помню, когда в последний раз в моём пентхаусе была женщина. Либо это была одна из ведущих утреннего шоу — мы снимали сюжет про знаменитые пентхаусы, — либо тот случай, когда я рано вернулся с мероприятия и застал уборщицу Сильвию, напугав её до полусмерти. В любом случае это было давно.

А теперь здесь Мия — я забрал её сегодня утром, чтобы продолжить интервью. Ей нужно было место без наблюдателей, без кураторов, и я понял, что это едва ли не единственное место, где мы можем побыть в полной приватности. Дэнни, разумеется, дежурит на крыше сверху, но, к счастью, он останется там и не будет нам мешать.

— Ну? — спрашиваю я, внезапно поняв, что мне важно её мнение о моём не таком уж скромном жилище.

Я наблюдаю, как Мия ходит по гостиной, её пальцы скользят по спинке кожаного дивана, глаза подмечают каждую деталь.

— Здесь очень… — она замолкает, подбирая слово, — чисто.

— Ты говоришь так, будто это оскорбление.

— Вовсе нет.

— Ну, у меня есть уборщица.

Она поворачивается ко мне, на губах играет усмешка:

— Здесь не чувствуется, что кто-то живёт. Выглядит как выставочный зал. Или отель.

Она не ошибается. Я здесь уже два года, а квартира по-прежнему кажется чужой, будто я просто проездом, жду, пока кто-нибудь скажет мне, где я на самом деле живу. То, что я действительно смогу назвать домом.

Не уверен, что такое место для меня когда-нибудь появится.

— Я редко бываю дома, — говорю я. — Занят спасением мира и всё такое.

—М-м-м, — звучит не слишком убедительно. — Ты сам себе это говоришь?

— Это правда.

— Одна из правд, — она подходит к окнам; послеполуденный свет отражает тонкие золотистые пряди в её тёмных волосах. Сегодня на ней джинсы, которые потрясающе подчёркивают её фигуру, и мягкий свитер, который всё норовит соскользнуть с плеча, обнажая кружевную бретельку бюстгальтера — это сводит меня с ума. — У тебя может быть больше одной правды. У большинства людей так и есть.

Мне нечего на это ответить, поэтому я направляюсь на кухню:

— Проголодалась? Приняла таблетки от непереносимости лактозы? Я готовлю потрясающий сэндвич с сыром.

— Потрясающий сэндвич с сыром, — замечает она с усмешкой. Она следует за мной и прислоняется к стойке, скрестив руки. — Супергерой Америки, бог домашнего очага.

— Не суди, пока не попробуешь, дорогая, — я достаю хлеб, масло, сыр, майонез и банку маринованных халапеньо, которую держу в глубине холодильника. — Это мой фирменный рецепт. Секретный семейный.

— У твоей семьи был секретный рецепт сэндвичей с сыром?

— Ну, у меня был. Секретный рецепт всего, — я начинаю намазывать масло на хлеб, и привычные движения как-то успокаивают что-то внутри груди. — Когда ты беден, учишься выжимать из еды максимум. Моя мама не особо умела готовить, даже когда была трезвой, а это случалось нечасто, так что мне приходилось разбираться самому.

Мия на мгновение замолкает. Когда я поднимаю глаза, она смотрит на меня с выражением, которое я не могу разгадать.

— Значит, ты готовил для Эммы.

— Да, — произносить её имя по-прежнему тяжело, но теперь уже лучше. — Она обожала сэндвич с сыром. Любила есть его с томатным супом, но мы не всегда могли позволить себе и то и другое, так что иногда обходились просто сэндвичем. Зато у нас всегда росли халапеньо в огороде, а сыр стоил дёшево. А на десерт…

Я замолкаю — воспоминание застаёт меня врасплох. Эмма за кухонным столом, ей пять лет, она болтает ногами, потому что они ещё не достают до пола, а лицо светится, когда я ставлю перед ней тарелку.

— Тост с корицей, — заканчиваю я, возвращаясь в настоящее. — Хлеб с маслом, посыпанный корицей и сахаром. Быстро, дёшево и просто. Она считала это лучшей едой на свете.

— Как мило.

— Да, мило. Но тогда это было выживание, — я выкладываю на сыр больше халапеньо, чем обычно, хочу проверить, выдержит ли она остроту. — Мама в это время обычно спала на диване или в спальне. Папа был бог знает где — наверное, в сарае или просто скитался где-то, не желая возвращаться домой. А Эмма была голодна, так что я готовил.

Я прижимаю половинки сэндвича друг к другу и кладу его на раскалённую сковороду. Масло шипит, а запах расплавленного сыра наполняет кухню.

— Сколько тебе было лет? — тихо спрашивает Мия.

— Когда я начал готовить? Восемь, может, девять. К десяти у меня уже был целый сборник рецептов: сэндвич с сыром, яичница, макароны с сыром из коробки, если мы решали побаловать себя. И куча домашнего острого соуса к этому всему, — я переворачиваю сэндвич, проверяя, достаточно ли золотистая корочка снизу. — Эмма всегда говорила, что мне нужно открыть ресторан. «Закусочная Нейта». Она всё продумала: меню, оформление, место, где он будет находиться.

— И где же? — спрашивает она, запивая таблетку от непереносимости лактозы минеральной водой из бутылки, которую я для неё открыл.

— На Главной улице в Ливингстоне, прямо рядом с хозяйственным магазином, — я невольно улыбаюсь. Ностальгия порой действует как наркотик. — Она говорила, что он должен быть в таком месте, куда люди могут дойти пешком, потому что не у всех есть машины. Она всегда думала о таких вещах. О других людях. О планете.

Сэндвич готов. Я перекладываю его на тарелку, разрезаю по диагонали — единственно верный способ — и пододвигаю к ней через стойку.

— Ешь, — говорю я. — А потом скажи, что я не кулинарный гений.

Она берёт половину сэндвича и откусывает. Глаза тут же расширяются, и я наблюдаю, как она жуёт, ожидая, когда даст о себе знать халапеньо.

Вот оно.

— О боже мой, — говорит она, обмахивая рот рукой. — Это…

— Слишком остро?

— Нет, — она откусывает ещё раз, на этот раз побольше. — Невероятно. Что это вообще такое?

Я стараюсь не улыбаться слишком самодовольно.

— Говорил же. Секретный семейный рецепт.

— Снаружи — масло, внутри — майонез. И халапеньо должны быть маринованными, а не свежими. Свежие слишком острые. Маринованные более мягкие и с легкой сладостью.

— Майонез внутри, — повторяет она. — Это отвратительно и гениально.

— История моей жизни.

Она доедает первую половину и тянется за второй, а я вдруг понимаю, что просто стою и смотрю, как она ест, — прямо как какой-то маньяк. Я делаю себе ещё один сэндвич — скорее чтобы занять руки, чем из-за голода. Эта домашняя обстановка — мы вдвоем на моей кухне, солнечный свет, льющийся из окон, запах масла и сыра — кажется опасной, как будто я могу к этому привыкнуть.

А этого допустить нельзя.

— Итак, — говорит Мия, слизывая сыр с большого пальца таким движением, от которого у меня дергается член, — продолжим интервью? Или ты собираешься кормить меня, пока я не забуду, зачем сюда пришла?

— Собственно, в этом и был план. Смерть от тоста с сыром. Очень медленная, очень вкусная.

— Мрачновато. Мне нравится, — она достаёт планшет и кладёт его на стойку, касаясь экрана, чтобы открыть свои заметки. — На чём мы остановились? Кажется, ты как раз собирался рассказать мне все свои самые глубокие и тёмные секреты.

— О, я собирался?

— Да. Просто ещё не знал об этом.

Я переворачиваю свой сэндвич, чтобы потянуть время.

— Что ты хочешь узнать?

— Чем ты занимаешься, когда не спасаешь мир? Когда нет кризиса, нет выступлений перед прессой, и доктор Джулия Ван Вин не дышит тебе в затылок?

— Этим, — я неопределённо обвожу рукой пентхаус. — Прихожу сюда. Существую. Иногда смотрю телевизор.

— Что смотришь?

— Всё подряд. В основном старые фильмы. Такие, какие сейчас уже не снимают.

— Например? «Железный человек»?

— Например, «Касабланка». «Мальтийский сокол». Всё с Богартом.

— А, древние фильмы. Поняла.

Я перекладываю сэндвич на тарелку, но не приступаю к еде.

— Эмма пристрастила меня к ним. У неё была теория, что старые фильмы лучше, потому что людям приходилось по-настоящему разговаривать друг с другом. Никаких взрывов, никаких генераций, никакого ИИ — только диалоги и химия. Можно было рассказать всю нужную историю всего с двумя людьми в комнате.

— Звучит умно.

— Она была самым умным человеком из всех, кого я знал, — говорю я ей. — Умнее меня, это уж точно. Она могла бы добиться чего угодно, стать кем угодно.

— Но выбрала активизм.

— Она выбрала не оставаться равнодушной, — я встречаюсь взглядом с Мией через стойку. — Именно это её и погубило. Слишком сильно заботилась о людях, которым было на неё наплевать.

Наступившая тишина тяжёлая, наполненная тем, что я не знаю, как выразить словами. Снова я чувствую, будто сказал слишком много. Мия откладывает планшет, выражение её лица смягчается — от этого у меня словно сердце наполняется водой.

— Мне жаль, — говорит она. — Из-за того, что с ней случилось. Из-за всего этого.

— Да, — я отвожу взгляд, смотрю в окно на раскинувшийся внизу город, на то, как жизнь продолжается. — Мне тоже.

Она собирается сказать что-то ещё — я вижу, как слова формируются у неё на губах, — но тут мои часы вибрируют.

Нет. Только не сейчас.

Я бросаю взгляд на экран. Экстренное оповещение:идёт ограбление. Музей современного искусства (МСИ). Вооружённые подозреваемые, заложники среди гражданских.

Чёрт.

— Мне нужно идти, — говорю я, уже направляясь в спальню.

— Что? Сейчас?

— Вооружённое ограбление в MСИ. Заложники, — я подбегаю к шкафу в спальне и хватаю свой костюм. Вопреки распространённому мнению, в подобных экстренных ситуациях я надеваю его поверх обычной одежды, чтобы сэкономить время. Нанотехнологии в ткани позволяют ему облечь рубашку и джинсы, словно вторая кожа, — привычно и одновременно удушающе. — Я оповещу Дэнни. Он отвезёт тебя домой через минуту.

— Нейт…

Я замираю. Она никогда раньше не называла меня так. Только «Авангард», как и все остальные.

— Будь осторожен, — тихо говорит она.

Что-то сжимается у меня в груди. Мне хочется пересечь комнату, взять её лицо в ладони и целовать до тех пор, пока мы оба не перестанем дышать.

Но это слишком много, слишком рано для того, кем мы являемся друг для друга.

Потому что она всего лишь журналистка, выполняющая свою работу.

Поэтому я просто киваю, открываю стеклянные двери, выхожу на балкон и взлетаю в небо.

Через минуту я прибываю в Музей современного искусства — там царит хаос.

Трое вооружённых преступников в масках, у каждого оружие, похожее на армейское. Они согнали десяток заложников в крыло Тэнг, а полиция Нью-Йорка тем временем оцепила здание снаружи — но у них меньше оружия и слабее позиции в переговорах, и они это понимают.

Я не трачу время, чтобы зайти через главный вход.

Проламываю стеклянный потолок и обрушиваюсь в центр галереи, словно кошмар в чёрном. Осколки разлетаются во все стороны, воют сигнализации.

Первый преступник даже не успевает заметить моего приближения. Я бью его с такой силой, что, кажется, ломаю рёбра, ловлю его оружие до того, как оно упадёт на пол и сжимаю в кулаке — оно ломается.

Второй успевает выстрелить, пуля безвредно отскакивает от кевлара на моей груди, прежде чем я швыряю его в витрину. Стекло разлетается на куски. Визжат новые сигналы тревоги.

Третий хватает заложницу — молодую женщину лет двадцати, по лицу которой текут слёзы, — и приставляет пистолет к её виску.

— Отойди, Авангард! — орёт он. — Я сделаю это, клянусь богом…

Я двигаюсь быстрее, чем он успевает отследить. В один момент я в десяти футах от него, в следующий — уже держу его запястье в руке, сжимаю, пока кости не начинают хрустеть, а затем ломаются, и он с воплем роняет оружие. Заложница, рыдая, отползает в сторону. Я позволяю тьме внутри себя выйти наружу ровно настолько, чтобы насладиться страхом в его глазах, прежде чем вырубить его ударом локтя.

Всё это занимает меньше девяноста секунд.

Оставляю зачистку полицейским и лечу домой. На моих перчатках кровь, а в груди пустота. Адреналин уже сходит на нет, оставляя после себя привычную опустошённость, которая всегда следует за насилием. Напоминание о том, для чего я создан. В чём я исключительно хорош.

Ломать вещи.

Причинять людям боль.

Быть оружием.

Когда я возвращаюсь, в пентхаусе темно. Мия ушла — должно быть, Дэнни отвёз её в отель, — и тишина давит со всех сторон. Я снимаю костюм и одежду, бросаю их кучей

Вода обжигающе горячая. Я позволяю ей бить по плечам и спине, смывая пот и следы драки. Я должен чувствовать удовлетворение: я спас заложников, остановил плохих парней, выполнил свою работу. Ура!

Но вместо этого я ощущаю пустоту и беспокойство. Словно что-то ползает под кожей — и я не могу до этого дотянуться.

А под всем этим — её лицо.

Мия. Слизывает сыр с пальца. Оголённое плечо там, где соскользнул свитер. То, как она произнесла моё имя —«Нейт»,— словно оно что-то значило. Словно я был человеком, а не продуктом.

Словно она действительно меня знала. Более того — яхотел, чтобы она меня знала.

Моя рука двигается сама по себе, скользит вниз по животу и сжимает член. Я уже возбуждён, что чертовски странно, учитывая, что я недавно избил до полусмерти троих людей. Но в этом вся суть тьмы — она не делает различий. Насилие и желание сплелись воедино, это две стороны одной медали.

Я упираюсь одной рукой в кафель и начинаю двигать рукой, позволяя мыслям течь туда, куда им вздумается.

Мия Бакстер на коленях, её темные глаза смотрят на меня снизу вверх в ожидании приказа. Я бы сжал в кулаке её прелестные волосы и тянул до тех пор, пока её голова не откинулась бы назад. Она бы открыла рот без лишних слов, потому что знала бы. Она быпонимала, что мне нужно. Она бы желала этого не меньше моего.

Я двигаюсь быстрее, моё дыхание становится тяжелым и рваным.

Я думаю о том, как перегнул бы её через кухонную стойку — прямо там, где она стояла и ела тот сэндвич, — спустил бы её джинсы до самых бедер и взял бы её жестко, без предупреждения. Она бы ахнула от неожиданности, а может, от легкого испуга или даже боли, но приняла бы это. Она бы приняла всё, что я ей дал, потому что она не хрупкая, её не сломать — в отличие от всех остальных и всего остального.

Я представляю звуки, которые она бы издавала: эти резкие короткие стоны и нежное мурлыканье, то, как прерывался бы её голос, когда я попадал бы в точку, заставляющую её видеть искры перед глазами. Я бы обхватил её горло ладонью — не сжимая, а просто удерживая, пока что просто напоминая ей, кто здесь главный, — и она бы выгнулась мне навстречу, доверяя мне и зная, что я не причиню ей вреда.

А может быть, она бы мне не доверяла.

Возможно, именно это и сделало бы всё таким чертовски хорошим.

Может быть, она бы меня боялась.

Фантазия меняется, становится мрачнее. Мия прижата ко мне, её запястья заломлены над головой и зажаты в моей руке. Она сопротивляется — не по-настоящему пытаясь сбежать, а скорее проверяя меня, подначивая, желая увидеть, что я сделаю. И я бы ей показал. Я бы удерживал её и заставлял чувствовать каждый дюйм, пока она не перестала бы бороться и не начала умолять.

«Пожалуйста», — прошептала бы она, ибоже, как бы звучало это слово в её исполнении…

Оргазм накрывает меня, подобно товарному поезду. Я стону сквозь стиснутые зубы, кончая в кулак, пока фантазия рассыпается на осколки удовольствия. В глазах темнеет. Ноги дрожат. На несколько идеальных мгновений не остается ничего, кроме разрядки. Ничего, кроме свободы.

Свободы от моих мыслей, от моих желаний, от всего того, кем я притворяюсь.

Затем всё заканчивается, и я снова просто мужчина, в одиночестве стоящий под душем, пока семя смывается в сток, и я гадаю, что, черт возьми, со мной не так.

Ха, с чего мне вообще начать?

Я прижимаюсь лбом к прохладному кафелю и дышу.

Она журналистка. Она здесь, чтобы написать обо мне. Скорее всего, она докладывает о каждом моем слове кому-то еще — своему редактору, журналу, а может, и вовсе кому-то другому. Мне следовало бы держать её на расстоянии вытянутой руки, а не фантазировать о том, как я сжимаю её горло, пока трахаю её сзади.

Но я не могу остановиться.

С той самой первой ночи на гала-вечере в Лондоне она сидит у меня под кожей, словно заноза, которую невозможно вытащить. Каждый разговор, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение — всё это подпитывает голод, который я годами пытался похоронить. Тот самый особенный голод, о котором знает Джулия и который она «калибровала» больше раз, чем я могу сосчитать. Та часть меня, которая жаждет доминировать, обладать и поглощать.

Та часть меня, которая в ужасе от того, что я могу натворить, если когда-нибудь действительно дам себе волю.

Я выключаю воду и выхожу из душа, хватаю полотенце и вытираюсь — резче, чем следовало бы, словно пытаюсь соскрести её образ со своей кожи. В зеркале я выгляжу так же, как и всегда: волевой подбородок, голубые глаза, тело, подобное отточенному оружию, — но внутри что-то меняется. Идет трещинами.

Она делает это со мной. Мия Бакстер. С её острым языком, еще более пронзительным взглядом и тем, как она смотрит на меня — будто видит насквозь того монстра, которого я держу под замком.

Возможно, она и правда его видит.

Гала-вечер состоится через пару дней. Президентский прием по сбору средств, все те же привычные лица. Я пригласил её стать моей спутницей прежде, чем успел передумать, и она согласилась. Теперь мне придется провести целый вечер, ведя её под руку, улыбаясь на камеры и притворяясь, будто я не мечтаю о том, как бы перегнуть её через каждую подходящую поверхность.

Я натягиваю домашние штаны и подхожу к окну, всматриваясь в город, который поклялся защищать, и зная, что она там, где-то в этой темноте.

Может быть, если я везунчик, она тоже думает обо мне.

ГЛАВА 13

МИЯ

Кажется, надеть это платье было ошибкой.

Я стою перед зеркалом в отеле в одних лишь трусиках, прижимая красный шелк к телу и гадая, о чем я, черт возьми, думала, когда его покупала. Вырез кажется глубже, чем мне помнилось, на спине ткани практически нет, и оно будет облегать каждый изгиб так, словно его нанесли на кожу краской. Это платье из разряда тех, что требуют внимания, — полная противоположность всему, чего должен делать шпион.

— Ты странно дышишь, — раздается голос Байо у меня в ухе. — Что происходит?

— У меня кризис.

— В связи с чем?

— Из-за этого дебильного платья, — я поворачиваюсь боком, изучая свое отражение. — Думаю, это чересчур.

— Опиши мне его.

— Красное. Шелковое. Сиськи будет видно. Спины почти нет. Под него точно не наденешь ни белья, ни лифчика, — я медлю. — Выглядит так, будто я пытаюсь кого-то соблазнить.

— А разве нет?

У меня нет ответа на этот вопрос.

Последние несколько дней слились в сплошное пятно из разведданных и неразберихи. Данные с объекта в Куинсе тяжелым грузом осели в моей голове. Журналы подопытных с таким процентом неудач, что у меня внутри всё переворачивается; фразы вроде «нейронная деградация» и «фрагментация сознания» звучат скорее как фрагменты из фильма ужасов, чем как описание генетического усовершенствования. И Капур.«Доступ аннулирован. Инцидент с Капуром. См. секретный файл».Он что-то нашел. За что его убили.

А еще это соревнование с Парагоном. На прошлой неделе я стояла в той толпе и смотрела, как Авангард превозмогает свои пределы, видела, как он вырвал победу с преимуществом всего в три чертовых секунды у той машины в черной броне. Я буквально растаяла от той искренней улыбки, которую он подарил мне, когда приземлился.

Затем я оказалась в пентхаусе Авангарда, он приготовил мне сэндвичи с сыром, а я назвала его Нейтом, и он не стал меня поправлять. Может, потому что он был занят — буквально собирался спрыгнуть со своего балкона, но всё же.

То, что я не могу перестать думать о нем даже тогда, когда должна думать о задании, начинает немного беспокоить.

— Надень платье, Мия Бакстер, — мягко говорит Байо. — Ты купила его не просто так. У тебя есть работа.

Я киваю, натягиваю шёлк на бедра, продевая руки в тонкие бретельки. Ткань приятно холодит кожу, шелестя по телу, пока я поправляю вырез, снимаю трусики, чтобы они не проступали под тканью, и разглаживаю юбку.

Женщина, смотрящая на меня из зеркала, кажется незнакомкой: лишь изгибы и обнаженная кожа, а красный шелк ловит свет, словно жидкое пламя. Мои ключицы выглядят острыми, шея — невозможно длинной, серьги сверкают. Платье с открытой спиной от плеч до поясницы, обнажает золотистую кожу, что кажется почти непристойным.

Я выгляжу опасно. Выгляжу как женщина, которая хочет, чтобы её заметили.

Я хочу, чтобы заметил именно Авангард.

Сажусь за туалетный столик и принимаюсь за прическу, укладывая волосы в элегантный хвост — на это уходит слишком много времени и слишком много невидимок. Несколько прядей выбиваются, обрамляя лицо и смягчая строгость образа. Затем макияж — неброский, за исключением губ, которые я крашу в тот же красный цвет, что и платье.Не то чтобы я собиралась кого-то целовать.

— Кэт уже на позиции, — сообщает мне Байо через серьги. — Помни, она — Елена Варга, фотограф-фрилансер, документы достал я, ваш покорный слуга. У нее тоже есть связь — по отдельному каналу, но я отслеживаю оба. Она будет тебя слышать, но как только ты отключишь меня, ты отключишь и её.

— Хорошо. — Я встаю, в последний раз проводя ладонями по бедрам. Шелк струится под пальцами, прохладный и скользкий. — Есть новости по данным «Прометея»?

— Всё еще расшифровываю секретные файлы, но то, что мы получили на данный момент… — он медлит. — Это ужасно, Мия. Что бы они там ни затеяли, это уже не просто «усовершенствование». И есть упоминание о чем-то под названием «Пятая фаза» — датировано 2038 годом. Тот же год, когда Авангард впервые предстал перед публикой.

— Копай дальше, — отвечаю я. — Посмотрим, что мне удастся разузнать сегодня вечером.

На прикроватной тумбочке вибрирует телефон. Я пересекаю комнату, чтобы проверить сообщение; каблуки с каждым шагом утопают в мягком ворсе ковра.

Авангард прислал сообщение:

| Я внизу. Не торопись.

Несмотря ни на что — ни на задание, ни на разведданные, ни на растущую уверенность в том, что мои чувства к Авангарду граничат с непозволительными, — я не могу сдержать улыбку. Не могу ничего поделать с тем, что в животе всё порхает, словно там заперли стаю бабочек.

— Авангард здесь, — говорю я Байо. — Перехожу в режим односторонней связи.

— Принято. Мы будем слушать. И, Мия?

— Да?

— Будь осторожна. На этом приеме будет полно монстров. И зачастую они носят самые дорогие костюмы.

— Поняла. — я поворачиваю правую серьгу. Отныне он может меня слышать, но я его — нет, пока не найду достаточно уединенное место подальше от ушей Авангарда, чтобы рискнуть снова открыть канал.

Я беру клатч, в последний раз бросаю взгляд на свое отражение и направляюсь к лифту.

Когда выхожу на улицу, у обочины ждет «Меридиан» — стремительный и невероятный, парящий в метре над асфальтом благодаря технологиям гравитации. Ночной воздух кажется колким на моих обнаженных плечах, по рукам бегут мурашки, и я внезапно остро осознаю, насколько открыто мое платье. Швейцар провожает меня долгим взглядом. Какая-то женщина на тротуаре буквально застывает на месте, уставившись на меня. Мне приходитсяимитироватьуверенность, но, кажется, это работает.

Дэнни, помощник Авангарда, стоит у машины в шоферской форме, и при виде меня его брови взлетают вверх.

— Твою же мать, — выдыхает он.

— Это в хорошем смысле или в плохом?

— Это в смысле «охринеть можно», — он с пафосом открывает заднюю дверь и одаривает меня лукавой усмешкой. — Босс просто голову потеряет.

Надеюсь на это.

Я ныряю на заднее сиденье, стараясь не зацепить шелк, и вот он.

Босс.

Авангард.

Я скольжу на сиденье рядом с ним; его широкая, внушительная фигура занимает почти всё пространство в просторном салоне, и внезапно у меня перехватывает дыхание — словно он слишком близко и стены вокруг начинают на меня давить.

Масла в огонь подливает то, что он выглядит дьявольски соблазнительно.

Смокинг сидит так, словно его шили прямо на нем: черная ткань туго облегает эти невероятные плечи, ослепительно белая рубашка оттеняет кожу на шее, а черный галстук-бабочка каким-то образом делает его одновременно и элегантным, и опасным. Темные волосы зачесаны назад, борода аккуратно подстрижена, и когда его взгляд останавливается на мне, глаза на мгновение расширяются, а затем темнеют — и от этого внизу живота разливается жар.

— Господи Иисусе, — выдыхает он.

— Это комплимент или молитва?

— И то, и другое, — отвечает он, и его голос становится томным. Его взгляд медленно и намеренно скользит по моему телу, задерживаясь на декольте так, что мои соски твердеют под шелком. Я вижу, как он сглатывает, как напрягаются его челюсти, как его пальцы впиваются в собственные бедра, словно он физически сдерживает себя, чтобы не потянуться ко мне. — Я думал, ты журналистка, но оказывается, ты пытаешься меня убить, верно?

— Если бы я хотела тебя убить, ты был

Слова звучат резко — и слишком близко к правде, — но он лишь смеется, низко и хрипло, пока Дэнни усаживается на водительское место и плавно поднимает нас в небо.

Это ощущение всё еще кажется странным — мгновение невесомости, город, уходящий вниз, словно сон. Я вцепляюсь в край кожаного сиденья, пока под нами расстилается Манхэттен. Эмпайр-стейт-билдинг проплывает справа от нас, так близко, что я вижу туристов на смотровой площадке, которые тычут в нашу сторону пальцами.

— Я мог бы и сам доставить тебя по воздуху, — говорит Авангард. — Было бы быстрее.

— И испортить мне прическу? Нет уж, спасибо.

— Твои волосы выглядят… — его голос затихает, взгляд цепляется за мою обнаженную шею, за ямку у горла. Я вижу, как он облизывает губы. — Да. Давай не будем её портить.

Машина тихо гудит, окутывая нас коконом из кожи и неброской роскоши. Сиденья под моими бедрами теплые — подогрев спасает от осенней прохлады. Сквозь тонированные стекла огни города рисуют на лице Авангарда сменяющиеся узоры — золотые, синие, красные.

— Ты притихла, — говорит он спустя мгновение, хотя это не особо помогает разрядить обстановку, по крайней мере, для меня.

— Просто задумалась.

— О чем?

О данных, которые расшифровывает Байо. О секретном файле Капура. О том, знаешь ли ты, что на самом деле творят твои создатели в «Глобал Динамикс», или ты просто очередная жертва того кошмара, который они воплощают в жизнь.

Я думаю о том, как сильно хочу коснуться тебя, и о том, как отчаянно хочу, чтобы ты коснулся меня.

— О том, как я буду объяснять своему редактору, почему иду на президентский благотворительный прием в качестве твоей спутницы, а не освещаю его объективно.

Он натянуто улыбается.

— Скажи им, что это журналистика погружения. Глубокое внедрение. Попытка прочувствовать историю изнутри.

— Так вот что это такое?

— Я не знаю, что это. — Его голос теперь звучит тише, в нем больше нет ни следа флирта. Он слегка наклоняется ко мне, его пристальный взгляд пригвождает меня к месту, и мне кажется, что я не могу дышать. — А ты знаешь?

Вопрос повисает между нами, тяжелый от всего того, что остается невысказанным. Я смотрю на него — на этого человека, который заставляет меня чувствовать то, что я пятнадцать лет училась подавлять, — и чувствую, как дрожат мои тщательно выстроенные стены.

— Нет, — признаюсь я. — Не знаю.

В его лице что-то мелькает. Облегчение, возможно, или узнавание. Словно он потерян так же, как и я, и так же напуган тем, что назревает между нами.

Потому что между нами ведь что-то происходит, не так ли?

Или это только у меня в голове?

Боже, пожалуйста, пусть это будет только в моей голове. Так было бы гораздо проще.

Словно услышав мои мысли, он протягивает руку и берет мою ладонь в свою.

От этого прикосновения по моей руке пробегает электрический разряд: его ладонь, теплая и грубая, прижимается к моей, а пальцы переплетаются с моими с нежностью, которая кажется невозможной для существа такой силы. Он ничего не говорит. Он просто держит меня за руку в темноте, пока город мерцает огнями, а Дэнни ведет нас навстречу тому, что готовит этот вечер.

«Это ни к чему хорошему не приведет, Мия», — говорю я себе.«Отпусти его руку. Ему не следует держать тебя за руку по целому ряду причин, и ни одна из них не сулит ничего доброго».

И все же я не могу.

Не хочу.

Когда в последний раз кто-то, черт возьми, просто держал меня за руку?

Метрополитен-музей вырастает перед нами, словно храм богатства и власти, его величественный фасад ярко освещен на фоне ночного неба. Красная ковровая дорожка стекает по ступеням, точно кровь, в окружении фотографов, охраны и тех самых бархатных канатов, что отделяют значимых людей от невидимок.

У меня всё сжимается внутри, когда Дэнни опускает «Меридиан», плавно приземляя его у обочины. Сквозь тонированные стекла я вижу «строй», через который нам придется пройти: вспышки камер, крики репортеров, сотни глаз, готовых зафиксировать каждое наше движение.

— Готова? — спрашивает Авангард.

— Черта с два, — выдыхаю я, чувствуя, как учащается пульс. Байо наверняка это фиксирует и гадает, что происходит.

— Хорошо. Я тоже, — он один раз сжимает мою ладонь и отпускает ее. — Держись рядом, дорогая.

«Дорогая».Если бы я так не нервничала, я бы растаяла от этого его образа «бывалого ковбоя», который внезапно проступил в нем.

Дэнни открывает дверь, и Авангард выходит первым, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Шум толпы нарастает — приветственные крики, визги, его имя выкрикивают со всех сторон. Он оборачивается и протягивает мне руку; я принимаю её, позволяя ему помочь мне выйти из машины с грацией, которой на самом деле не чувствую, стараясь плотно держать колени вместе, чтобы не выставить себя в непристойном виде.

Холодный воздух мгновенно ударяет по обнаженной коже — колкий и резкий, он вызывает мурашки на руках и спине. Я вздрагиваю как раз в тот момент, когда взрываются вспышки камер, и внезапно перестаю чувствовать что-либо, кроме слепящей атаки — вспышка за вспышкой.

— Авангард! Сюда!

— Кто эта женщина?

— Это ваша девушка?

— Это та самая журналистка?

— Улыбнитесь нам!

Рука Авангарда ложится на мою поясницу — теплая ладонь к обнаженной коже, сильные пальцы властно прижаты к позвоночнику, — и это прикосновение становится моей опорой. От его руки исходит жар, прогоняющий холод и заставляющий меня остро чувствовать каждый дюйм его кожи.

— Просто продолжай идти, — шепчет он, склонившись к моему уху. — Не смотри на них. Смотри на меня.

Я поднимаю на него взгляд.

Эти васильково-синие глаза, спокойные и уверенные, прикованы к моему лицу, словно я — единственный человек в мире, словно кричащей толпы, вспышек камер и хаоса вокруг просто не существует.

— Вот так, — тихо произносит он. — Именно так. Смотри под ноги.

Мы вместе идем по красной дорожке, и его рука ни на секунду не покидает моей спины. Я чувствую исходящее от него тепло сквозь тонкое платье, вдыхаю его парфюм — кедр, сандал и что-то еще более мужественное — при каждом вдохе. Шелк шелестит по моим бедрам при каждом шаге, и я отчетливо осознаю, какую картину мы собой представляем. Золотой мальчик Америки и девушка в красном.

Если бы они только знали, кто я на самом деле, что Мии Бакстер не существует, и всё это — лишь грандиозная ложь…

Внутри торжество напоминает лихорадочный сон о богатстве и власти.

С потолков высотой в три этажа свисают хрустальные люстры, рассыпая

Я беру бокал с проходящего мимо подноса и делаю долгий глоток, ощущая как пузырьки шипят на языке. Напиток холодный и терпкий, и хотя это платье стоило недешево, я готова поспорить, что эта бутылка дороже всего моего наряда.

— Не увлекайся, — бормочет Авангард. — Впереди долгая ночь.

— Я умею пить шампанское.

«Ты даже не представляешь, насколько».

— Не сомневаюсь. — Его рука всё еще на моей спине, большой палец скользит по коже туда-сюда, из-за чего мне становится крайне трудно сосредоточиться. Когда в последний раз кто-то касался меня вот так — и это не было «медовой ловушкой»?

И тут же я получаю напоминание, словно пощечину ледяной водой: это ведь и есть «медовая ловушка». Просто другого рода.

— Я просто хочу потом потанцевать, — добавляет Авангард.

Мое сердце замирает вопреки здравому смыслу.

— Значит, я танцую с тобой?

— Со мной, и только со мной.

Уверенность в его голосе должна бы меня раздражать, не говоря уже о его собственнических замашках. Вместо этого по моей спине пробегает дрожь, которую я изо всех сил стараюсь подавить.

Я окидываю взглядом зал, фиксируя лица и расстановку охраны, в то время как всё моё тело буквально гудит от осознания близости мужчины рядом со мной. Президент Елена Васкес принимает гостей у главного входа — это женщина за пятьдесят, элегантная, вся в темно-синем, её улыбка теплая и отработанная до автоматизма, пока она движется вдоль бесконечной очереди. Она была лицом сопротивления в «Мрачное десятилетие», прокурором, возбуждавшим дела против худших преступников. А теперь она пожимает руки тем самым корпоративным спонсорам, что финансировали тот кошмар.

Та же коррупция, только в другой упаковке. Если бы это не было так типично, я была бы разочарована.

Неподалеку находится Конрад Марш, прилизанный хорек в костюме, который слишком громко смеется над чем-то, что сказал седовласый сенатор. Рядом с ним, в инвалидном кресле, которое толкает молчаливая медсестра, сидит Элрон Мастерс.

Основатель «Глобал Динамикс» выглядит так, будто его скоро в гроб положат: девяносто с лишним лет злобы, втиснутые в иссохшее тело, кислородная трубка в носу, покрытые пятнами руки вцепились в подлокотники кресла. Он построил империю на технологиях слежки, роботах с ИИ и военных контрактах. Он спонсировал политиков, которые демонтировали демократию. И вот он здесь — его катают, словно любимого дедушку, а не монстра, коим он является на самом деле.

Шампанское внезапно кажется мне кислым.

— Ты снова делаешь это, — говорит Авангард.

Я вскидываю брови, глядя на него:

— Что «это»? У меня есть какая-то привычка?

— Тот самый взгляд, когда ты смотришь на кого-то так, словно просчитываешь, как именно его уничтожить.

Я заставляю выражение своего лица смягчиться.

— Должно быть, я первая настоящая журналистка, которую ты встретил. Мы на всех так смотрим.

—М-м-м, — его голос звучит неубежденно. — Пойдем. Есть люди, с которыми мне нужно поздороваться, а значит, есть люди, к которым тебе придется проявить притворную симпатию. Ты ведь умеешь это, верно? Притворяться?

Я на мгновение замираю, глядя на него и гадая, что именно он имел в виду под этими словами, но он уже «надевает» на лицо свою привычную улыбку супергероя.

Он ведет меня сквозь толпу, его рука ощущается как постоянное давление на моей спине. Люди оборачиваются, чтобы поглазеть на нас: женщины в дизайнерских платьях, мужчины в смокингах — все они следят за нашим продвижением с едва скрываемым любопытством.

«Кто она такая?»

«Где он её нашёл?»

«Что на ней надето?»

«Это винтаж от Валентино? Нет, постойте, это же масс-маркет».

Я почти физически слышу, как рождаются сплетни и составляются посты для соцсетей. К завтрашнему дню моё лицо будет повсюду. Новая пассия Авангарда. Журналистка, которой каким-то образом удалось подцепить Героя Америки. Путь от молочных коктейлей до президентских приемов.

Моя легенда вот-вот подвергнется куда более пристальному изучению, чем я рассчитывала.

— Расслабься, — шепчет Авангард. — У тебя такой вид, будто ты стоишь перед расстрельной командой.

— Возможно, так и есть.

— Если кто-то в тебя выстрелит, я поймаю пулю, — его большой палец выводит очередной круг на моем позвоночнике. — Это, можно сказать, моя фишка.

Несмотря ни на что, я смеюсь, и при этом звуке что-то в его выражении лица смягчается. Его ответная улыбка кажется искренней, возникает мимолетное чувство, будто мы заодно, хотя он посещает такие мероприятия каждую неделю и ничто из этого его ни капли не смущает.

Его вообще что-нибудь может вывести из равновесия?

Думаю, его прошлое. То место, из которого он продолжает бежать.

Мы вместе обходим зал, пожимаем руки и ведем светские беседы с сенаторами, спонсорами и руководителями технологических корпораций, чьи имена я заношу в память для последующего анализа. Авангард очарователен и радушен, он идеально играет свою роль, но я замечаю, что его улыбка никогда не доходит до глаз, а рука ни разу не покидает моей спины — словно он боится, что я исчезну, если он перестанет меня касаться. Мне кажется, что его рука — это редкое, чудесное прикосновение — единственное, что удерживает меня на ногах, хотя от него же у меня и подгибаются колени.

Меня представляют какМию Бакстер, журналистку из «Вентедж»столько раз, что слова начинают терять смысл. Все хотят знать, как мы познакомились, как долго встречаемся, серьезно ли это. Кажется, никого не устраивает официальная версия о том, что я просто журналистка, а он — герой моей статьи, но я ухожу от ответов с привычной легкостью. В то же время мой шпионский мозг фиксирует всё: кто с кем говорит, какие беседы затихают при нашем приближении, и те тонкие подводные течения власти и союзов, что бурлят под этой блестящей поверхностью.

На другом конце зала я замечаю женщину с камерой, лавирующую в толпе. Мелированные волосы, славянские черты лица и бейдж прессы, удостоверяющий, что перед нами — Елена Варга.

Кэт.

Наши взгляды встречаются лишь на долю секунды. Она едва заметно кивает —«я тебя вижу, я в деле»— и тут же растворяется в толпе.

Затем я замечаю мужчину, за которым охотился её объектив.

Крупный, лысый, лет пятидесяти, сложенный как кирпичная стена, со шрамами на костяшках пальцев и лицом, будто высеченным из гранита, правда, скульптор явно

Мне нужно выяснить, кто он такой.

— Отлучусь в дамскую комнату, — говорю я Авангарду. — Дашь мне пять минут?

Похоже, он хочет возразить — или пойти за мной, — но в итоге просто кивает.

— Не задерживайся. Стервятники уже кружат рядом.

Он прав. Я кожей чувствую взгляды со всех сторон — местная знать пытается понять, кто я такая и как сюда попала.

Я ускользаю от него и пробираюсь сквозь толпу, внезапно почувствовав холод без тепла его руки на моей спине.

Дамская комната оказывается святилищем из мрамора и золота, и —о блаженство— она совершенно пуста. Я запираюсь в кабинке, прижимаюсь лбом к двери и издаю долгий, дрожащий выдох.

Это было слишком. Черт возьми, это просто чересчур. До этого момента я и не осознавала, насколько изголодалась по простому человеческому теплу, и от этой мысли мне хочется плакать.

Соберись. Поговори с Байо.

Я снова глубоко вдыхаю и поворачиваю серьгу.

— Байо. Докладывай, — шепчу я. Я понимаю, что Авангард вряд ли расслышит мой шепот из туалета сквозь шум гала-вечера, но всё равно стараюсь говорить как можно тише.

— Ты отлично справляешься. Тут полно крупных игроков.

— Да. Например, тот здоровяк. Кэт его фотографировала. Кто он?

— Я прогнал его фото по базе. Его зовут Виктор Козлов. Его прозвище — Мясник.

Это имя мне ни о чем не говорит.

— И кто он такой?

— Изначально — русская мафия. Сейчас заправляет собственной организацией: торговля людьми, оружие, наркотики. Использует гравитационные технологии для по-настоящему грязных дел, — пауза. — Мия, если Козлов на президентском приеме жмет руку Конраду Маршу, то всё это гораздо серьезнее, чем мы думали.

Торговля людьми. «Глобал Динамикс». Файлы «Прометея» с их ужасающей статистикой неудач и разговорами о нейронной деградации.

Во что же, черт возьми, я ввязалась?

— Не спускайте с него глаз, — говорю я. — Кэт, ты ведь слышишь меня? Фиксируй каждого, с кем он заговорит.

— Она уже в деле, — говорит Байо. — Ты как там, держишься?

Я вспоминаю руку Авангарда на своей спине. То, как он на меня смотрит. То, как мое тело откликается на его прикосновения — словно оно всю жизнь ждало кого-то, кто не умрет от моего поцелуя, хотя я и знаю, что это невозможно.

— Я справляюсь.

— Настолько всё плохо, да?

— Заткнись, Байо.

Я делаю вдох, выпрямляю спину, отключаю связь поворотом серьги и выхожу обратно в зал.

Авангард ждет именно там, где я его оставила; в руке у него бокал виски, а глаза находят меня в другом конце помещения в то же мгновение, как я появляюсь. В выражении его лица сегодня появилось что-то новое — напряжение, которого не было раньше. Это едва сдерживаемый голод, и я ненавижу то, как сильно мне хочется сорвать этот поводок, даже если это, скорее всего, закончится его гибелью.

Он наблюдает за моим приближением так, словно я — единственный человек в зале, а все остальные — президент, монстры в дорогих костюмах — просто перестали существовать.

— Ты что-то припозднилась, — говорит он, когда я подхожу к нему.

— Там была очередь.

— Неужели? — мое сердце пропускает удар. Он ставит бокал и делает шаг навстречу, подходя так близко, что я чувствую исходящий от него жар и вдыхаю этот пьянящий аромат кедра и его кожи. — Ты пряталась.

— Я не прячусь.

— Нет? — его рука находит мою талию. — Тогда потанцуй со мной.

— Попроси вежливо.

— Пожалуйста, дорогая, могу я пригласить тебя на танец?

Я усмехаюсь и киваю. Честно говоря, я просто рада, что он ничего не заподозрил.

Струнный квартет играет что-то более медленное — вальс, который плывет по залу, точно дым. Другие пары выходят на середину, покачиваясь в такт с той нарочитостью, которая свойственна богачам на подобных приемах. Но когда Авангард притягивает меня к себе, в этом нет ни капли притворства.

Его ладонь скользит вверх по моей спине, плотно прижимаясь к обнаженной коже и оставляя за собой огненный след. Другой рукой он перехватывает мою ладонь и кладет ее себе на плечо, направляя меня так уверенно, будто делал это тысячу раз. И вот мы уже кружимся —раз-два-три, раз-два-три— и я забываю, как дышать.

Везде, где мы соприкасаемся, я чувствую его тепло. Нет,жар. Его грудь прижата к моей, его бедро задевает моё сквозь шелк, а ладонь накрывает мою поясницу, словно он заявляет на меня свои права. Я чувствую дремлющую в нем силу, едва сдерживаемую, и почти уверена, что он хотя бы немного возбужден, потому что ощущаю его эрекцию у своего бедра.

У меня чуть ли не текут слюнки.

Боже, Мия, тебя пора сдавать в полицию нравов за такие мысли.

— Ты весь вечер чем-то отвлечена, — тихо говорит он, обжигая дыханием мой висок. Так близко, слишком близко. — Смотришь на кого угодно, только не на меня.

— Это моя работа.

— Нет.Я— твоя работа. Твоя работа — брать у меня интервью. Писать обо мне. — Он притягивает меня ближе, теперь мы соприкасаемся всем телом, и я чувствую его сердцебиение у своей груди, ровное и медленное, в отличие от моего собственного бешеного пульса. — Так почему же мне кажется, будто ты расследуешь нечто совершенно иное?

Всплеск паники прошибает меня насквозь, но я сохраняю ровный голос:

— И кто же, по-твоему, я такая?

Он не отвечает сразу. Просто держит меня, ведя в танце с легкостью, говорящей либо о дорогих уроках, либо о природной грации — а скорее, и о том, и о другом сразу. Возможно, когда его тело подвергали генетическим изменениям, чувство ритма вшили ему прямо в кости. Музыка вокруг нас нарастает, скрипки взмывают к чему-то щемящему и прекрасному, и я внезапно осознаю, как много людей смотрят на нас, как много камер могут запечатлеть этот момент.

Насколько же полностью я потеряла контроль над ситуацией.

Слава богу, здесь Кэт — она заметит то, что я упускаю из-за собственной слабости.

— Я думаю, — наконец произносит он, и его губы едва касаются моего уха, — что ты — самая опасная женщина в этом зале.

Мне следовало бы отшутиться, перевести всё в шутку, уклониться, сделать любую из сотни вещей, которых требует моя подготовка.

Вместо этого я откидываю голову назад,

— Возможно, так и есть.

Его глаза темнеют. Его рука на моей талии сжимается крепче, притягивая меня еще ближе — невозможно близко, — и теперь уже нельзя не заметить, насколько он, черт возьми, возбужден; он настолько тверд, что у меня перехватывает дыхание.

А где-то на другом конце зала Виктор Козлов поднимает бокал за Конрада Марша, пока в тени щелкает камера Кэт.

ГЛАВА 14

МИЯ

Музыка сменяется чем-то более медленным, более интимным, и Авангард притягивает меня еще ближе. Я чувствую его всем телом: его грудь, бедра, эрекцию, упирающуюся мне в бедро. Мое сердце колотится так громко, что я уверена — с его обостренными чувствами он это слышит.

— Чего ты от меня хочешь? — слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.

Он не колеблется.

— Тебя, — его голос звучит низко и хрипло. — Я хочу тебя, дорогая. Каждой частичкой своей души.

В моей груди что-то содрогается — что-то, что я держала под замком пятнадцать лет, а может, и всю свою жизнь.

Его голова склоняется к моей, эти голубые глаза темнеют, и я осознаю с внезапным, кристально чистым ужасом, что он собирается меня поцеловать. Прямо здесь. На глазах у всех. Перед фотографами, политиками и монстрами.

И тогда он упадет замертво.

Я резко опускаю взгляд, разрушая момент, едва не задев лбом его подбородок. Мое дыхание становится коротким и прерывистым.

— Я знаю, что ты тоже этого хочешь, — шепчет он, касаясь губами моих волос. — Я это чувствую.

Конечно, а как иначе. Усиленные чувства. Он, вероятно, чувствует запах моего возбуждения, слышит, как подскакивает мой пульс при каждом его прикосновении. Он точно знает, что со мной делает, и даже не догадывается, что то, чего я хочу, может его уничтожить.

— Это плохая затея, — я отстраняюсь, создавая между нами расстояние в несколько дюймов, которые кажутся милями. — Мне нужно выпить.

Я выскальзываю из его рук и пересекаю танцпол, лавируя между парами, пока не нахожу официанта с подносом шампанского. Хватаю бокал, осушаю его наполовину одним глотком и встаю у мраморной колонны — достаточно далеко от Авангарда, чтобы его сверхслух не уловил шепот.

Поворачиваю серьгу на полный прием.

— Байо, — выдыхаю я, едва шевеля губами. Даже если Авангард меня слышит, он не поймет смысла слов.

— Не оставайся с ним наедине, — голос Байо напряжен и полон тревоги. — Мия, что бы ты ни чувствовала…

Я вижу сквозь толпу приближающегося Авангарда — в его глазах видна хищная сосредоточенность. Отключаю связь прежде, чем Байо успевает закончить, желая лишь одного: чтобы мое сердце перестало биться о ребра, точно табун диких лошадей.

Авангард подходит ко мне и без лишних слов забирает бокал с шампанским, ставя его на проходящий мимо поднос, а затем берет мою руку в свою.

— Пойдем со мной, — его большой палец выводит круги на моей ладони, посылая искры вверх по руке. — Думаю, нам обоим не помешает немного свежего воздуха.

«Не оставайся с ним наедине».

— Авангард…

— Нейт, — поправляет он меня, и от звука его настоящего имени в груди становится больно. — Сегодня я просто Нейт.

Он уже тянет меня к краю зала, к распашным застекленным дверям, ведущим на каменный балкон. Мне стоит воспротивиться, придумать оправдание, заявить, что мне нужно в дамскую комнату, и исчезнуть в толпе. Каждая крупица моей подготовки кричит мне разорвать контакт и бежать.

Но я этого не делаю. Потому что под всеми моими слоями — настоящими и фальшивыми — я всего лишь изголодавшаяся, отчаянно одинокая девчонка, которой навсегда было отказано в том, что значит быть человеком.

Снаружи бодрящая прохлада, но её недостаточно, чтобы привести меня в чувство. Балкон выходит во внутренний дворик, пустой, если не считать подстриженных живых изгородей и фонтана, отключенного на зиму. А за ним, как и всегда, сверкает Манхэттен.

Авангард — Нейт — подводит меня к перилам и поворачивается лицом ко мне. Ветер ерошит его темные волосы, и в лунном свете он выглядит уже не как супергерой или кинозвезда, а как мужчина. Просто мужчина. Тот, кто смотрит на меня так, словно я — ответ на вопрос, который он задавал себе всю жизнь.

— Постарайся не кричать, — говорит он.

— Что…

Его руки обхватывают меня — одна на талии, другая на плечах, — и внезапно земля уходит из-под ног.

Сердце замирает. Опора исчезает, мы выше уже на три метра, шесть, пятнадцать, и я вцепляюсь в него так, будто от этого зависит моя жизнь, потому что —о боже мой— так оно и есть. Город внизу уменьшается, Метрополитен-музей превращается в кукольный домик, Центральный парк — в темный прямоугольник, усеянный огнями фонарей, а мы всё поднимаемся и поднимаемся. Ветер вырывает мои волосы из тщательно уложенного хвостика и уносит шпильки в пустоту.

Я всё-таки вскрикиваю. Совсем чуть-чуть.

— Я держу тебя, — шепчет он мне на ухо, и его руки сжимаются крепче, прижимая меня к себе всем телом. — Я всегда тебя удержу.

Мы летим. По-настоящему. Не в парящей машине, не в самолете, а черт возьми, летим сами по себе: под ногами лишь три сотни метров пустоты, и единственное, что сохраняет мне жизнь, — это человек, прижимающий меня к своей груди.

Это ужасает. Это пьянит. Это самое невероятное из всего, что я когда-либо испытывала.

Город расстилается под нами, точно ночное небо наоборот: проспекты вытянуты в созвездия, здания мерцают, как звезды, а Гудзон и Ист-Ривер — темные галактики, окаймляющие всё это великолепие. Вдалеке я вижу Статую Свободы, крошечную и зеленую, её факел как золотая искорка. Ветер холодный, резкий и не пахнет ничем — просто чистый воздух и абсолютная свобода небес.

И я плачу. Не знаю, когда начала, но слезы текут по щекам, и их тут же слизывает ветер, прежде чем они успевают упасть. И это благословение. Мои слезы могли бы стать смертельными для того, кто несет меня на огромной высоте. Всё это — слишком: высота, скорость, ощущение его тела рядом с моим, невозможная реальность происходящего. Я так долго держала всех на расстоянии вытянутой руки — с тех самых пор, как мой первый поцелуй закончился смертью, — а теперь я в тысяче футов над Манхэттеном, в объятиях человека, за которым должна шпионить. Человека, обладающего такой властью, что он мог бы уничтожить всё, что пожелает.

Никогда еще я не чувствовала себя такой живой.

И такой напуганной.

— Дыши, — говорит Нейт, и я понимаю, что затаила дыхание. — Посмотри на меня. Просто посмотри на

Я отрываю взгляд от головокружительной пропасти и встречаюсь с его глазами — они спокойные, твёрдые, они словно якорь в этом хаосе. Он совсем не боится. Конечно, не боится: для этого его буквально создали.

— Я приземляюсь, — говорит он. — Хорошо?

Я киваю — слов просто не хватает.

Мы медленно снижаемся, город поднимается нам навстречу, и я вижу, как под моими болтающимися ногами возникает крыша — какая-то смотровая площадка, пустая и тихая, с стеклянным ограждением по краям и видом, который, должно быть, стоит целое состояние.

Каблуки касаются бетона, и ноги тут же подкашиваются.

Авангард подхватывает меня, не давая упасть, его ладони такие тёплые.

— Полегче. Подожди секунду.

— Секунду? — пискливо отвечаю я. — Да, конечно. Всего лишь секунда нужна после того, как меня без предупреждения утащили в небо…

— Тебе понравилось.

— Вовсе нет… — я умолкаю: он улыбается мне той самой искренней улыбкой, что преображает всё его лицо, и я вдруг понимаю, что тоже улыбаюсь. Смеюсь — задыхаясь, истерично, так, что даже мне самой этот смех кажется безумным.

— Ладно, — признаюсь я. — Может, чуть-чуть.

Его руки задерживаются на моей талии, пальцы уверенно вдавливаются в кожу, и смех застревает у меня в горле. То, как он на меня смотрит… что-то изменилось. Отполированный супергерой с гала-вечера исчез, а на его месте — нечто более сырое.

Более жадное.

Более неидеальное.

И оттого — более опасное.

Я отступаю, разрывая контакт, и тут же жалею об этом: головокружение накатывает волной. Крыша кренится под ногами, и мне приходится схватиться за стеклянное ограждение, чтобы устоять. Мы так высоко, невероятно, пугающе высоко. Машины внизу похожи на игрушки, люди — на муравьёв, а желудок сжимается, пока мозг пытается осмыслить то, что видят глаза.

— Дыши, — раздаётся голос Авангарда за спиной. Близко. Слишком близко.

Я иду вдоль ограждения, увеличивая дистанцию между нами, и сосредотачиваюсь на виде вместо мужчины. Слева возвышается Эмпайр-стейт-билдинг, его шпиль подсвечен красным и золотым. За ним город раскинулся во все стороны: лес стеклянных башен Мидтауна, тёмный прямоугольник Центрального парка, вода как сверкающая граница. Это одновременно прекрасно и ошеломляюще: вид, от которого чувствуешь себя и крошечной, и бесконечной одновременно. Я пытаюсь сосредоточиться на этом ощущении, на чём угодно, только не на нём.

Но слышу его шаги за спиной. Впервые они напоминают мне о хищнике, выслеживающем добычу и не подозревающем, что та ядовита.

Я продолжаю идти, проводя пальцами вдоль стеклянного ограждения, а он идёт вровень со мной. Не напирает, но и не даёт пространства. Постоянное присутствие за спиной, излучающее жар и намерение — такое, от которого у меня начинается паника.

— Крайслер-билдинг, — глупо произношу я, указывая на арт-деко шпиль. Мне нужно сказать хоть что-то, заполнить это напряжённое молчание. — Всегда хотела рассмотреть его поближе.

— Как-нибудь свожу тебя, — отвечает он.

Его голос низкий, интимный — словно обещание чего-то грядущего. Я невольно вздрагиваю, но списываю это на порыв ветра. Здесь чертовски холодно, хотя тело будто охвачено огнём.

Я заворачиваю за угол смотровой площадки. Он следует за мной. Я чувствую его взгляд — он скользит по моему телу, будто я обнажена, оставляя за собой огненные следы. Внезапно я остро осознаю, что на мне даже нет нижнего белья. Я так беззащитна здесь, наедине с ним, в тысяче футов над миром.

Байо, должно быть, там в шоке сидит.

Я останавливаюсь у северного края, вцепляюсь в перила и наконец поворачиваюсь к нему лицом.

Он ближе, чем я ожидала, — настолько близко, что я вижу, как его зрачки расширились, поглотив голубизну радужки. Настолько близко, что замечаю напряжение в челюсти, вижу, как грудь поднимается и опускается в такт тщательно контролируемому дыханию. Он выглядит как человек на грани — будто сдерживается из последних сил, держится за тончайшую нить самоконтроля.

Ненавижу то в себе, что хочет, чтобы эта нить порвалась, — хотя я знаю, что это будет значить для нас обоих.

— Ты следуешь за мной, — говорю я.

— Ты убегаешь, — отвечает он.

— Я не убегаю. Я любуюсь видом.

— И я тоже.

Во рту пересыхает. Я делаю ещё шаг назад и чувствую, как стеклянное ограждение упирается в спину. Дальше отступать некуда. Он приближается — медленно, размеренно, — пока не встаёт прямо передо мной. Так близко, что я ощущаю его запах, чувствую, как от него волнами исходит жар.

«Он может убить тебя»,— мелькает мысль.«Может убить раньше, чем ты успеешь что-либо предпринять».

— Нейт, — произношу я его настоящее имя — прерывисто, неуверенно.

— Мия, — он протягивает руку, и я вздрагиваю, но он лишь заправляет прядь растрепанных ветром волос мне за ухо. Его пальцы едва ощутимо, как пёрышко, касаются моей щеки — и я чувствую это повсюду. — Ты дрожишь.

— Мне холодно, — полуправда.

— Прости, я забыл, — говорит он и начинает снимать пиджак. — Вот, позволь мне…

— Нет, — быстро отвечаю я. — Со мной всё в порядке. Пожалуйста. Мне нравится холод.

И последнее, что мне сейчас нужно, — видеть его с ещё одним снятым слоем одежды. К тому же изнутри меня буквально сжигает пламя.

— Нам стоит вернуться, — говорю я. — Люди заметят, что нас нет. Джулия…

— Меня не волнует Джулия.

— Камеры…

— Меня не волнуют камеры, — он упирается рукой в ограждение рядом с моей головой, окружая меня, не касаясь, но оставаясь пугающе близко. — Меня ничего из этого не волнует. Не сегодня.

— Тогда что тебя волнует? — вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю остановиться.

Вижу, как по его лицу пробегает что-то тёмное — голодное, отчаянное, почти пугающее в своей интенсивности.

— Ты знаешь ответ, дорогая, — произносит он.

Чёрт.

Я ныряю под его руку, вырываюсь и отступаю на несколько футов. Ноги всё ещё подкашиваются: высокие каблуки, головокружение и миллион других чувств смешались воедино — возбуждение, страх и отчаянное, ноющее одиночество, которое я так старательно пыталась похоронить.

Он хочет меня.

Ондействительнохочет меня.

И я тоже хочу его, помоги мне Боже. Хочу так сильно, что внутри всё болит — будто меня пронзают сотней ножей.

Но я не могу быть с ним. Не могу быть ни с кем. Это проклятие, с которым я родилась, яд, который моя мать вложила в мою кровь ещё до моего появления на свет.

Один поцелуй — и он умрёт.

Одно мгновение слабости — и я снова стану убийцей. И я знаю: в этом весь смысл. Если я когда-нибудь выясню, что Авангард — не просто тот, за кого себя выдаёт, что он — оружие, способное угрожать человечеству, я должна буду его устранить. Будь то поцелуй

От этого всё становится ещё сложнее.

Я отхожу в противоположный угол крыши и обхватываю себя руками, защищаясь от ветра. Город расплывается перед глазами сквозь ядовитые слёзы, которые я не позволяю себе пролить. Позади снова раздаются его шаги. Он идёт следом. Всегда идёт следом.

— Я не причиню тебе вреда, — тихо говорит он.

«Нет, но я могу причинить вред тебе»,— думаю я.

— Я знаю, — отвечаю вслух, хотя часть меня всё ещё в этом сомневается. Я не оборачиваюсь. — Мне просто нужна минута.

— Бери столько времени, сколько нужно, — пауза. — Я никуда не уйду.

Да. Именно этого я и боюсь.

Между нами повисает тишина, наполненная отдалённым шумом уличного движения и шёпотом ветра, пробирающегося между зданиями. Я смотрю на огни Таймс-сквер, пытаясь восстановить дыхание, пытаясь вспомнить, кто я и зачем здесь.

Я — шпион. Он — цель. Главная цель.

Это миссия, а не романтическая история, и любые мои чувства — как и его чувства — не должны ставить её под угрозу.

Я оборачиваюсь: он смотрит на меня так, будто я — нечто, что он так или иначе получит.

— Где мы сейчас? — спрашиваю я. Мне нужно сказать что-то обыденное, что-то, что не признаёт искрящегося напряжения между нами. Я чувствую, что Байо хотел бы это услышать.

— На крыше «30 Рок», — он пожимает плечами, словно в этом нет ничего необычного, словно мы не прилетели сюда по воздуху. Словно он не смотрит на меня так, будто хочет поглотить целиком. — Я иногда прилетаю сюда, когда нужно подумать.

Он нажимает что-то на часах, и через мгновение из крошечных динамиков доносится мягкая, знакомая музыка.

Я моргаю:

— Это… ABBA?

— «The Winner Takes It All», — он протягивает руку, как джентльмен на балу. — Мы не закончили танец на гала. Потанцуем?

— Ты шутишь?

— Я никогда не шучу насчёт ABBA.

Я смотрю на него — этого нелепого, прекрасного, невозможного мужчину — и чувствую, как остатки сопротивления тают.

— Ты хочешь сказать, что американский супергерой, генетически усовершенствованный спаситель человечества, слушает ABBA?

— Это любимая группа моей бабушки, — что-то мягкое мелькает на его лице, делая его моложе. — Марианна. Она была шведкой. Приехала в шестидесятые ребёнком, вышла замуж за моего дедушку, так и не потеряла акцент. Жила в Миннесоте. Она любила включать их пластинки, пока пекла булочки с кардамоном. «Super Trouper», «Voulez-Vous», всё подряд, танцевала по кухне с мукой на фартуке. — Он делает паузу. — Мы редко её видели, и это было обидно. Она была единственным светлым моментом моего детства. Умерла, когда мне было двенадцать.

Это признание звучит нежно на фоне мягкой мелодии. Ещё один кусочек его души, предложенный свободно, не для моей статьи, а для меня одной.

— Кажется, она была замечательной, — тихо говорю я.

— Да, была, — он всё ещё держит руку протянутой и слегка шевелит пальцами. — Так что? Один танец. Без камер, без толпы, без начальников. Только мы.

«Плохая идея, Мия»,— вспоминаю слова Байо.

Я беру его руку.

Он притягивает меня ближе, одна рука находит мою поясницу, ладонь тёплая на голой коже. Музыка нарастает — эта ноющая, горько-сладкая мелодия, знакомая по тысячам караоке-баров и свадебных приёмов, — и мы начинаем двигаться. Это не формальный вальс с гала, а что-то более медленное, интимное.

«Победитель забирает всё, проигравший остаётся ни с чем…»

— Это безумие, — бормочу я ему в грудь.

— Возможно.

— Мы танцуем на крыше «30 Рок» под ABBA.

— Именно так.

— После того как ты привёз меня сюда без спросу.

— В защиту скажу, что ты бы всё равно отказала.

— Отказала бы, — соглашаюсь я. — И всё же в этот единственный момент я думаю, что была бы не права.

Его рука сжимается на моей талии, и я чувствую ровный стук его сердца щекой. Город мерцает внизу, ветер шепчет вокруг нас — и сейчас ничто не имеет значения. Ни миссия, ни тайны, ни яд в моей крови, делающий меня монстром.

Есть только это.

Только он.

Только мы.

Песня подходит к концу. Скрипки набирают силу, последняя щемящая нота повисает в воздухе — а затем наступает тишина.

Я поднимаю взгляд.

Он смотрит вниз.

И прежде чем я успеваю подумать, прежде чем могу его остановить, прежде чем вообще что-либо сделать, он целует меня.

Поцелуй не нежный, не осторожный. Он требовательный, отчаянный, жадный — его губы завладевают моими, словно он умирал от желания, словно неделями сдерживался и наконец,наконец, отпустил себя. Его рука обхватывает мой затылок, пальцы путаются в растрепанных волосах, и он целует меня так, будто мир рушится.

На мгновение я позволяю себе это почувствовать: жар, потребность, невероятное чудо чьих-то губ на моих.

А потом реальность обрушивается обратно.

Потому что мой поцелуй всегда заканчивается смертью.

Я задыхаюсь и отталкиваю его, упираясь ладонями в грудь, всё тело дрожит. Губы покалывает — не от удовольствия, а от ужаса, — и я вглядываюсь в его лицо, жду подёргивания, спазма, первого признака того, что яд начал действовать.

Четыре минуты. Столько потребовалось Тоби. Столько требуется всем. Четыре минуты — от поцелуя до остановки сердца.

— Мия? — он хмурится, жар в его глазах сменяется замешательством. — Что…

— Прости, — выдавливаю я. — Мне так жаль…

— Прости? Что? Нет, Мия, это мне жаль. Я не должен был этого делать.

Он тянется ко мне, и я вздрагиваю, будто он обжёг меня.

— Эй, — теперь его голос мягкий, обеспокоенный. — Всё в порядке. Я не смог сдержаться. Ужасное оправдание, знаю.

«Ты не сделал ничего плохого. Это я виновата. Я позволила этому случиться. Я позволила себе убить тебя».

— Я просто… я не могу… — я бормочу бессвязно, слова наскакивают друг на друга, пока я вглядываюсь в его лицо в поисках хоть какого-то признака недомогания. Его зрачки. Его дыхание. Цвет кожи. В любую секунду он начнёт биться в конвульсиях. В любую секунду я увижу, как умирает ещё один человек. Человек, к которому я на самом деле испытываю чувства.

И всё же он по-прежнему стоит здесь, всё так же хмуро смотрит на меня своими голубыми глазами, дышит,жив.

Ничего не происходит.

— Было настолько плохо? — тихо спрашивает он, а секунды всё тянутся.

Я вглядываюсь в него.

Он не умирает.

Онне умирает.

ГЛАВА 15

МИЯ

Секунды растягиваются в вечность, пока я смотрю на Авангарда, жду приступа, который всё не наступает. Жду пены у губ, падения, той ужасной неподвижности, что следует за ним. Я видела это столько раз, и моё тело готово к удару: каждый мускул напряжён в ожидании надвигающегося

Но он просто стоит, хмуро смотрит на меня своими голубыми глазами — растерянный, немного обиженный и очень,очень живой.

Одна минута.

Две.

Может, у него иммунитет? Рэйчел не ответила на мой вопрос, когда я спрашивала, способен ли он переносить яды.

Надежда зарождается во мне, пока я разглядываю его.

Его грудь поднимается и опускается в ровном ритме дыхания. Зрачки нормальные. Цвет кожи не изменился. Он не хватается за горло, не шатается и не проявляет ни одного из тех признаков, что раз за разом выжигались в моём сознании.

Он в порядке.

Он, блять, в полномпорядке.

— Мия? — его голос мягкий, обеспокоенный. — Поговори со мной, пожалуйста. Что происходит?

Я не могу говорить. Не могу пошевелиться. Не могу сделать ничего, кроме как стоять здесь. Сердце колотится о рёбра, а разум проносится сквозь целую жизнь ужаса и уверенности, которые только что разбились вдребезги, словно стекло.

Он не умер.

Я поцеловала его — и он не умер.

Осознание обрушивается на меня, выбивая воздух из лёгких. Половину жизни я верила, что я — монстр. Оружие. Что-то сломанное и опасное, к чему нельзя прикасаться, чего нельзя желать. Я видела, как мой яд уносит жизни, использовала его на благо британского правительства и смирилась с тем, что любая близость всегда будет заканчиваться смертью.

Но не с ним.

Не сним.

Боже правый, чёрт побери…

— Дорогая, ты меня пугаешь, — он делает шаг ближе, протягивает руку. — Что бы я ни сделал не так…

В два шага я сокращаю расстояние между нами, хватаю его за рубашку, притягиваю к себе и впиваюсь в его губы.

Он издаёт удивлённый звук — короткий выдох, вибрирующий у моих губ, — и на секунду замирает, вероятно, пытаясь понять, не лишилась ли я рассудка. А я лишилась. Определённо лишилась. Но мне всё равно: я целую кого-то, и он не умирает, и это ощущение будто все запертые двери в моём теле только что сорвало с петель.

Затем его руки находят мою талию, и он отвечает на поцелуй — и о боже, я пропала.

Это совсем не похоже на прошлый раз. Тогда было отчаянно, жадно и пронизано ужасом надвигающейся смерти. Сейчас всё иначе. Сейчас я выбираю его, заявляю на него права, беру то, в чём мне так долго отказывали. Пальцами сжимаю его рубашку, притягивая ближе, и вкладываю в поцелуй всё скопившуюся отчаяние, тоску и потребность.

На вкус он как виски и желание. Его щетина царапает мой подбородок. Его язык скользит по моему, и я издаю стон прямо ему в рот — звук, который никогда раньше не издавала.

— Чёрт, — выдыхает он мне в губы. — Мия…

Я не даю ему закончить. Целую снова, ещё настойчивее, отпускаю рубашку, провожу руками по груди, плечам, зарываюсь пальцами в волосы. Я хочу касаться всего. Хочу чувствовать всё. Я так долго держала руки при себе, соблюдала дистанцию — а теперь будто плотина прорвалась, и я не могу остановить этот поток.

Его руки тоже не бездействуют. Они скользят по моей обнажённой спине, пальцы расходятся веером по коже, которую никогда не касались с такой жаждой и притязанием, — и я дрожу так сильно, что зубы едва не стучат. Каждый нерв горит, кричит от ощущений. Это слишком много — и одновременно недостаточно.

— Господи боже, — стонет он. — Ты дрожишь.

— Не останавливайся, — с трудом выговариваю я. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его зрачки расширены, глаза почти чёрные.

— Я думал, ты этого не хочешь.

— Я ошибалась.

— Ты оттолкнула меня…

— Я боялась, — правда вырывается прежде, чем я успеваю остановиться. — Боялась, что причиню тебе боль. А теперь… — голос срывается. — Мне нужно, чтобы ты меня касался. Пожалуйста.

Что-то меняется в его выражении лица. Смятение тает, сменяясь пониманием, а затем чем-то более тёмным. Более жадным. Тот опасный огонёк, что я уловила раньше, возвращается — теперь он уже не сдерживается.

— Хочешь, чтобы я тебя касался? — его голос опускается на октаву, становится грубым, низким, от чего у меня сводит мышцы бёдер. Рука скользит вверх по позвоночнику к затылку, пальцы собственнически сжимаются. — Где? Скажи мне, где.

— Везде, — шепчу я.

Его улыбка медленная, порочная — от неё подкашиваются колени.

— Это можно устроить.

Его губы снова находят мои, но этот поцелуй другой — медленнее, осознаннее. Теперь он берёт контроль: одной рукой вцепляется в мои волосы, чтобы наклонить мою голову именно так, как ему нужно, другой едва касается моей поясницы. Он целует меня так, будто у нас в запасе всё время мира, будто мы не стоим на крыше в тысяче футов над Манхэттеном, будто единственное, что имеет значение, — вкус моих губ и звуки, которые я издаю, когда его язык делаетэто…

Я тону. Тону в нём, в ощущениях, в прикосновениях его рук к моей коже, в плотном жаре его тела, прижатого к моему. Пальцы путаются в пуговицах его рубашки — ну почему их так много, чёрт побери? — и он смеётся мне в губы.

— Нетерпеливая, — шепчет он.

— Замолчи и помоги мне.

Мне нужно почувствовать тебя.

Он сбрасывает смокинг — тот падает на бетон, — а затем быстро расправляется с галстуком-бабочкой, пока я воюю с оставшимися пуговицами. Рубашка распахивается, и я буквально задыхаюсь от вида его тела — все эти мышцы, о которых я втайне грезила, теперь обнажены в свете городских огней.

— Нравится? — в его голосе звучит самодовольная нотка, которая должна меня раздражать, но не раздражает. На всей планете нет никого, сложенного так, как этот мужчина, — словно греческий бог.

И всё же я не могу позволить ему зазнаться.

— Ты дурак.

— Ты не сказала «нет».

Я прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как под ней бьётся сердце. Его кожа горячая, почти лихорадочная, и когда я легонько провожу ногтями вниз по его прессу, он шипит сквозь зубы.

— Осторожнее, — предупреждает он. — Я пытаюсь вести себя как джентльмен.

— Не надо, — я выдерживаю его взгляд, сердце колотится как безумное. — Мне не нужна нежность. Не от тебя.

Что-то вспыхивает в глубине его глаз.

Его руки находят завязку на затылке — единственное, что удерживает лиф моего платья, — и одним резким рывком шёлк спадает. Холодный воздух касается обнажённой груди, я задыхаюсь, но прежде чем успеваю ощутить неловкость, его губы оказываются на мне.

— Чёрт возьми, ты идеальна, — рычит он мне в кожу. — Ты просто идеальна.

Его губы смыкаются вокруг соска, и я вскрикиваю, руками хватаюсь за его плечи, чтобы

Другая его рука обхватывает вторую грудь, большой палец кружит вокруг соска, пока я не выгибаюсь навстречу его прикосновениям, отчаянно желая большего. Никто никогда не касался меня так. Никому никогдане позволялоськасаться меня так. И теперь, когда это происходит, когда это делает именноон, я понимаю, чего была лишена. Чего меня лишили.

Это сокрушительно.

Это восхитительно.

— Такая отзывчивая, — шепчет он мне в кожу, переключая внимание на вторую грудь и обводя затвердевший сосок твёрдой, влажной поверхностью языка. — Такая чертовски чувствительная. Я мог бы довести тебя до оргазма только этим, правда?

Я не знаю. Я же никогда… Я не…

Его рука скользит вниз по моему животу, по смятому шёлку на талии, а затем ещё ниже. Пальцы очерчивают край платья, дразняще пробегают по внутренней поверхности бедра, и я снова забываю, как дышать.

— Разведи для меня ножки, — приказывает он.

Я подчиняюсь, не задумываясь: бёдра раздвигаются, и его рука оказывается между ними. Слежу за выражением его лица, когда пальцы нащупывают не ткань, а обнажённую кожу, — вижу, как глаза расширяются, а затем темнеют от резкого удовлетворения.

— Блять, — его голос хриплый. — Ты весь вечер ходила в этом платье без нижнего белья?

— Эм… было бы видно швы… — выдыхаю я, каждый нерв натянут, как оголённый провод, готовый вспыхнуть искрой.

— Грязная девчонка, — пальцы скользят выше, выше — и вот он касается меня там, и я буквально всхлипываю. — Чёрт, ты такая влажная. Это всё из-за меня?

Я не могу ответить, не могу подобрать слов. Его пальцы скользят по моему влажному лону, исследуют, пробуют, а каждое прикосновение к клитору посылает искры по всему телу — эти провода ведут прямо к динамиту. Я и раньше прикасалась к себе, конечно. Это моя типичная суббота, но никогда это не былотак. Никогда не было ощущения, будто вся нервная система охвачена огнём.

— Ответь мне, — он обводит вход одним пальцем, не проникая внутрь. — Эта нежная киска влажная из-за меня?

— Да, — задыхаюсь я. — Да. Боже, да…

Он вводит один палец внутрь, и я тут же сжимаюсь вокруг него, всё тело содрогается. Он стонет, словно я его ранила.

— Такая тугая. Чёрт возьми, такая тугая, — добавляет второй палец, и я всхлипываю, ощущая растяжение, наполненность. — Вот так, дорогая. Принимай.

Он начинает двигаться: пальцы погружаются и выходят, а большой палец находит клитор и кружит с убийственной точностью. Я цепляюсь за его плечи, ногтями впиваюсь в рубашку, и чувствую, как внутри нарастает что-то — давление, напряжение, волна, готовая обрушиться и поглотить меня.

— Нейт… — задыхаюсь я. — Я сейчас… не могу…

— Кончи для меня, хорошая девочка, — хрипло произносит он. — Кончи прямо в мою руку.

Волна разбивается.

Я разлетаюсь на осколки с криком, эхом отдающимся от зданий, внутренние стенки сжимаются вокруг его пальцев, пока удовольствие пронзает меня безжалостными волнами. Оно длится и длится — дольше любого оргазма, который я когда-либо дарила себе, — а он проводит меня через каждую секунду этого ощущения: пальцы не останавливаются, большой палец не замедляется, пока я не начинаю дрожать, задыхаться и окончательно не распадаюсь на части.

— О, дорогая, — он выдыхает мне в висок. — Вот моя хорошая девочка.

Я всё ещё прихожу в себя, всё ещё пытаюсь вспомнить, как дышать, когда он вынимает пальцы и опускается на колени.

Я смотрю на него сверху вниз, оглушённая.

— Что…

— Мне нужно попробовать тебя на вкус, — он задирает платье до талии, полностью обнажая меня, и выражение его лица почти благоговейное. — Я думал об этом весь вечер, и каждый раз, с тех пор, как впервые увидел тебя.

Его горячий взгляд опускается ниже, и я чувствую, как его глаза буквально прожигают меня.

— Только посмотри на эту великолепную киску. Её нужно боготворить.

Прежде чем я успеваю ответить, он закидывает одну мою ногу себе на плечо и зарывается лицом между моих бёдер.

Первый взмах его языка заставляет меня вскрикнуть.

Моя спина упирается в стеклянное ограждение — этот тонкий лист, отделяющий меня от падения с высоты в тысячу футов, — и мне следовало бы испугаться, но я не боюсь. Я не могу бояться, когда его губы на мне, когда его язык, такой твердый и влажный, широко скользит по мне, а потом обхватывает мой сверхчувствительный клитор. Его руки сжимают мои ягодицы, удерживая на месте, пока он поглощает меня так, будто я — самое восхитительное, что он когда-либо пробовал.

— О боже… чёрт… Нейт…

Он стонет, прижавшись ко мне, вибрация заставляет меня содрогнуться, а затем он всасывает мой клитор в рот — и я пропала.

Второй оргазм накрывает ещё сильнее первого, разрывая меня с такой силой, что зрение затуманивается. Смутно осознаю, что кричу его имя — оба его имени, — что пальцы вцепились в его волосы, что я прижимаюсь к его лицу, словно одержимая. Это должно было бы смущать, но нет. Это самое невероятное ощущение в моей жизни.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

А он не останавливается.

— Ещё раз, — рычит он мне в кожу, его дыхание такое горячее. — Подари мне ещё один раз, дорогая.

— Я не могу… это слишком…

— Можешь, — он снова вводит два пальца внутрь, надавливает на точку, от которой перед глазами вспыхивают звёзды. — И сделаешь это.

Он атакует мой клитор с новой решимостью: язык не знает пощады, пальцы двигаются ритмично — и я чувствую, как третья волна нарастает невероятно быстро. Мои ноги дрожат. Всё тело дрожит. Стеклянная перегородка зловеще скрипит за спиной, но мне всё равно — всё равно, если она сломается, всё равно, если я упаду, — потому что ничто не имеет значения, кроме сокрушительного удовольствия от его губ и рук.

— Кончи, — приказывает он. — Кончи для меня сейчас же.

Я подчиняюсь.

Этот оргазм другой — глубже, дольше, он прокатывается по мне бесконечными волнами, оставляя без сил, почти без сознания. Я издаю звуки, которых не узнаю, — животные, первобытные, — и когда он наконец отстраняется и поднимается на ноги, я едва не падаю.

Он легко подхватывает меня, прижимает к груди.

— Я держу тебя, — шепчет он в мои волосы. — Я держу тебя, дорогая.

Я цепляюсь за него, дрожа, пытаясь осознать, что только что произошло. Три оргазма. Он подарил мне три оргазма за десять минут, и я едва стою на

Я хочу снова и снова.

И он тоже.

Что-то твёрдое прижимается к моему бедру. На нём всё ещё брюки. Он ещё ничего не получил для себя — только отдавал, — и внезапно я хочу дать ему что-то взамен, хочу заставить его почувствовать хотя бы часть того, что он заставил испытать меня.

К тому же я всегда хотела это сделать.

Я высвобождаюсь из его объятий и опускаюсь на колени.

Его дыхание перехватывает:

— Мия…

— Справедливо же, — мои пальцы находят его ширинку и расстегивают верхнюю пуговицу. — Ты попробовал. Теперь и я хочу.

— Тебе не обязательно… — его голос срывается.

— Я хочу, — я смотрю на него сквозь ресницы, опуская молнию. —Оченьхочу. Позволь мне.

Он не спорит.

Я освобождаю его из брюк, и мои глаза расширяются. Я знала, что он крупный — я достаточно раз чувствовала, как он прижимается ко мне сегодня, — но увидеть это — совсем другое. Длинный, толстый, уже сочится на кончике, он тянется ко мне, будто точно знает, куда хочет попасть.

Он чертовски идеален.

Я обхватываю рукой основание, и он стонет, его бёдра невольно дёргаются. Боже, он такой мягкий, чертовски мягкий и в то же время твёрдый.

— Я об этом думала, — признаюсь я. — О твоём члене у меня во рту.

— Чёрт, Мия…

Я наклоняюсь и облизываю головку, ощущая солоноватость, от чего мои вкусовые рецепторы приходят в восторг. Он издаёт сдавленный звук, его рука взлетает к моим волосам, и я принимаю это за поощрение, чтобы взять его глубже.

На самом деле я не совсем понимаю, что делаю. Я читала об этом в любовных романах, смотрела порно, представляла в самые отчаянные моменты, но реальность оказывается более хаотичной, влажной — и намного лучше всего, что я могла вообразить.

Вес его члена на моём языке. Звуки, которые он издаёт, когда я сосу. То, как его пальцы сжимаются в моих волосах, будто он держится за жизнь. Я ощущаю себя могущественной: взять такого мужчину, как Авангард, — суперсолдата, супергероя, — и поставить его в положение, когда он оказывается в моей власти.

— Вот так, — стонет он. — Именно так. Бери больше… чёрт, твои губы невероятные…

Я беру его так глубоко, как могу, расслабляя горло — читала, что так нужно делать, — и он яростно ругается. Его бёдра теперь двигаются, неглубокие толчки погружают член глубже, проверяя мой рвотный рефлекс, а я поднимаю взгляд и вижу, что он смотрит на меня с выражением разрушенного восхищения.

— Ты так красива с моим членом во рту, — хрипло произносит он. — Это самое прекрасное, что я когда-либо видел. Я сейчас кончу… сейчас…

Он резко отстраняется, его член соскальзывает с моих губ с непристойным хлюпом. Я издаю протестующий звук.

— Ещё не время, — он тяжело дышит, грудь вздымается. — Не так. Я хочу быть внутри тебя, когда кончу. Хочу почувствовать, как эта тугая киска сжимается вокруг меня…

— Нейт, — слово срывается с губ прерывисто. — Я должна тебе кое-что сказать.

Он замирает, на его лице мелькает беспокойство:

— Что такое?

Я не могу на него смотреть. Мои щёки пылают — что нелепо после всего, что мы только что сделали, — и вместо этого я фокусируюсь на его груди.

— Я девственница.

Молчание.

Я решаюсь поднять взгляд и вижу, что он смотрит на меня с ошарашенным выражением лица.

— Повтори, — медленно произносит он.

— Я никогда… — я сглатываю, чувствуя себя ужасно неловко. — Никто никогда не…

— Никто никогда тебя не трахал?

От этих слов я невольно сжимаю бёдра.

— Нет.

Ещё одна пауза. Затем его глаза темнеют, приобретая почти хищный блеск.

— Как? — требовательно спрашивает он. — Как такое возможно? Ты… ты чертовски прекрасна. Мужчины должны бросаться к твоим ногам.

«И умирали бы, если бы подошли слишком близко», — думаю я про себя.

— Всё сложно, — говорю я, надеясь, что его устроит такой ответ. — Люди не подходят ко мне слишком близко.

Он долго смотрит на меня, и я понимаю: он пытается сложить кусочки головоломки. Знаю, что последнее, о чём он мог бы подумать, — это правда, но он явно подозревает, что я что-то скрываю.

Но вместо того чтобы давить, он наклоняется, берёт моё лицо в ладони и приподнимает, заставляя встретиться с его взглядом.

— Ты хочешь сказать, — медленно говорит он, — что никто никогда не касался тебя так, как я только что?

— Нет.

— Никто никогда не доводил тебя до оргазма?

— Только я сама с помощью вибратора.

— Никто никогда не касался ртом этой идеальной киски?

Я качаю головой, едва дыша.

Звук, который он издаёт, почти животный — рык чистого, собственнического удовлетворения, вибрирующий в его груди.

— Хорошо, — он поднимает меня на ноги, руками обхватывая талию. — Тогда я стану твоим первым во всём.

Его губы обрушиваются на мои, и я чувствую собственный вкус на его губах. Это должно было бы показаться странным, но нет. Это идеально. Это… символично. Это…

Его часы вибрируют.

Он игнорирует сигнал, целуя меня ещё настойчивее, руки скользят вниз, сжимая мои ягодицы.

Часы вибрируют снова. И ещё раз.

— Чёрт возьми, — рычит он мне в губы.

— Это…?

— Тревога, чрезвычайная ситуация, — он отстраняется, бросает взгляд на экран — в глазах буквально читается убийство. — Пожар в жилом доме. Начальник пожарной службы запрашивает подкрепление.

У меня внутри всё падает.

— Тебе нужно идти.

— Не хочу уходить, — в его взгляде искренняя боль, челюсть сжата, глаза полыхают от неутолённого желания. — Я хочу остаться здесь и заставить тебя выкрикивать моё имя, пока ты не забудешь все остальные слова, которые знаешь.

— Но ты нужен людям.

— А ты нужна мне.

— Я не умру, если ты уйдёшь, — я выдавливаю улыбку. — А вот те люди погибнут, если ты не пойдёшь.

Он смотрит на меня долго, в выражении лица борются долг и желание. Затем тяжело выдыхает и прижимается лбом к моему лбу.

— Это ещё не конец, — хрипло говорит он. — Даже близко нет. Поняла?

— Поняла.

— Я вернусь за тобой, и когда вернусь, закончу то, что мы начали, — его рука находит мой подбородок, слегка приподнимая лицо.

Я вздрагиваю.

Он целует меня ещё раз — жёстко, влажно, как обещание того, что будет дальше, — а затем отстраняется. Застёгивает рубашку, достаёт из заднего кармана специальные перчатки и надевает их.

Хотя на нём нет его костюма, он уже изменился — прямо у меня на глазах снова становится Авангардом. Превращение ошеломляет: ещё мгновение назад это был мужчина, только что ласкавший меня, а в следующий миг —

— Дэнни подгонит машину, — говорит он, уже направляясь к краю крыши. — Оставайся здесь. Не двигайся.

— А если мне станет холодно?

Он задерживается ровно настолько, чтобы подхватить с пола свой пиджак и накинуть мне на плечи. От ткани пахнет им — кедром, виски и сексом.

— Я согрею тебя, когда вернусь, — говорит он и исчезает, взмывая в небо, становясь тёмным силуэтом на фоне сверкающего города.

Я остаюсь одна на крыше. Пиджак укутывает меня, ветер треплет волосы, вкус его губ всё ещё на моих губах.

Что, чёрт возьми, сейчас произошло?

Я поцеловала кого-то, и он не умер.

Ветер пронизывает пиджак насквозь, но я этого не ощущаю. Я застываю на месте — так замираешь, когда на плечо опускается что-то невесомое: то ли бабочка, то ли бомба замедленного действия, — и ты не в силах понять, что именно.

Я испытала три оргазма от прикосновений другого человека. Я была в шаге от того, чтобы лишиться девственности с тем, за кем должна была вести слежку, — прямо на крыше в Манхэттене.

А теперь я стою здесь в измятом, испорченном платье, и моя миссия окончательно, бесповоротно провалена.

«Всё нормально»,— убеждаю я себя.«Это всего лишь физиология. Я имею право на удовольствие, на разрядку. Я просто использую его, чтобы подобраться ближе. В этом нет никакого смысла, ничего личного».

Но уже в тот миг, когда эти мысли проносятся в голове, я отчётливо понимаю: это самообман. Ложь, в которую я пытаюсь поверить.

Где-то там, вдали, Авангард спасает жизни. Он — настоящий герой. Выполняет долг, ради изучения которого я должна была его разоблачать, собирать на него компромат.

Плотнее запахиваю его пиджак на плечах и жду.

ГЛАВА 16

АВАНГАРД

Пожар — словно зверь. Жилой дом в Бронксе, двенадцать этажей. Пламя вспыхнуло на шестом и рвануло вверх по старым вентиляционным шахтам — их должны были заменить ещё десятки лет назад. К моменту моего прибытия четыре верхних этажа уже полностью охвачены огнём, люди высовываются из окон и молят о помощи.

Я вытаскиваю семью из одиннадцатого этажа: мать, отец, двое детей младше десяти — и золотистый ретривер, который всю дорогу вниз лижет мне лицо.

Отец без конца благодарит меня, слёзы текут на покрытом сажей лице, а маленькая девочка вцепляется в мою руку так, будто я — единственная опора в мире, превратившемся в дым и пепел.

— Всё хорошо, — говорю я ей, опуская их на землю, подальше от пламени. — Теперь вы в безопасности.

Пёс снова лижет моё лицо.

Я выполнил свой долг.

Но всё это время мои мысли где-то в другом месте. На крыше. С женщиной в красном платье. Во вкусе её губ, всё ещё ощущаемом на моём языке, в звуках, которые она издавала, когда распалась на части под моими губами, в том, как она смотрела на меня, признаваясь, что никогда…

«Сосредоточься».

Я приземляюсь обратно на «30 Рок». Сердце колотится, а член снова твердеет от воспоминаний о ней. Крыша пуста. Мия — и мой пиджак — исчезли.

Я вызываю Дэнни через часы на руке. В динамике трещит его голос:

— Босс? Всё в порядке?

— Где она?

— Кто?

— Мия, — я осматриваю крышу, будто она могла спрятаться за блоком кондиционера. — Я велел ей оставаться здесь. И ещё велел тебе забрать её.

— Я пригнал машину, как ты просил, но её не было, когда я приехал. Наверное, сама спустилась вниз, — пауза. — Всё в порядке?

Нет. Ничего не в порядке. Я оставил её здесь, оставил возбужденную, укутанную в мой пиджак, а она просто ушла. Без слова. Не дождавшись.

Рациональная часть моего мозга понимает: скорее всего, ей стало холодно, она устала ждать и спустилась через дверь. Но иррациональная часть — тёмная, что скреблась на краю сознания весь вечер, — хочет разнести город по кирпичику, пока я её не найду.

— Проверю её отель, — говорю я Дэнни. — Езжай домой. Со мной всё будет хорошо.

— Уверен? Уже поздно…

Я обрываю связь и взмываю в небо.

Полёт до Мидтауна занимает меньше минуты. Я знаю, в каком отеле она остановилась, и знаю, на каком этаже — возможно, я попросил Дэнни навести справки после нашего первого интервью. Тогда я убеждал себя, что это протокол безопасности. Должная осмотрительность. То, что сделал бы любой разумный человек, когда иностранный журналист начинает задавать вопросы о его работодателе.

Я лгал себе уже тогда.

«Ты на пути к тому, чтобы стать сталкером»,— упрекаю я себя.

Я становлюсь невидимым, приближаясь к зданию, — и это к лучшему: моя рубашка сгорела где-то на уровне восьмого этажа, а появляться полуголым под окном женского номера — образ, который не вытянет даже моя харизма.

Невидимость — одна из самых странных моих способностей, но при этом одна из любимых.

Это не настоящая невидимость, как в комиксах. Это активный камуфляж — манипуляция электромагнитным спектром, которая огибает световые волны вокруг моего тела вместо того, чтобы отражать их. Я активирую её так же, как и полёт: сосредотачиваюсь, пока в мозгу что-то не щёлкает, словно переключается тумблер. Джулия однажды объяснила, что во время одной из процедур управление встроили прямо в моторную кору — ту же часть мозга, что отвечает за произвольные движения. Так что стать невидимым так же естественно, как поднять руку или сделать шаг. Я просто решаю исчезнуть — и исчезаю.

Ощущение сложно описать. Всё начинается с покалывания на коже, похожего на статическое электричество, — поле активируется и расширяется примерно на дюйм от тела, охватывая обычно всё, что на мне надето. Работает не кожа, а что-то глубже: своего рода локальное искажение пространства-времени, перенаправляющее фотоны вокруг меня, как вода огибает камень.

Примерно на два часа — плюс-минус, в зависимости от того, чем ещё я занимаюсь, — я становлюсь призраком. Камеры меня не видят. Только тепловые датчики. Я не отбрасываю тени, не отражаюсь в зеркалах. Единственный признак моего существования — лёгкое мерцание в воздухе, если кто-то точно знает, куда смотреть, — едва заметное искажение, как жар, поднимающийся над асфальтом в летний день. Ну и, конечно, если кто-нибудь швырнёт в меня мешком муки или чем-то подобным.

Полезный трюк. Он позволяет делать то, что в противном случае могло бы спровоцировать международные инциденты — например, парить под окнами отеля в полночь в поисках женщины, о которой я не могу перестать думать.

«Жутковато», — замечает рациональная часть моего мозга.«Это жуткое поведение».

Мне всё равно. Думаю, я заслужил право быть немного

Я медленно облетаю её этаж, заглядывая в каждое окно по очереди. В большинстве опущены шторы, люди спят, но есть и исключения: бизнесмен смотрит телевизор, пожилая пара читает в постели, семья с двумя детьми расположилась на раскладном диване. Комната за комнатой — и ни в одной нет Мии.

Вероятно, она спит, шторы опущены, вот и всё.

Но что, если нет? Если её нет здесь и нет на «30 Рок», значит, она где-то в этом городе с восемью миллионами жителей, и я понятия не имею, где именно.

Тьма пульсирует внутри.

«Найди её. Возьми её. Удержи».

Я трясу головой, пытаясь прочистить мысли.

Заставляю себя отвернуться от пустого окна и лететь домой.

Я приземляюсь на балконе, пентхаус погружён во тьму, всё как я оставил. Но внутри, в гостиной, меня ждал сюрприз: женщина, чей силуэт чётко выделяется на фоне городских огней, будто она всегда здесь находилась.

Джулия.

— Ты опоздал, — говорит она, не оборачиваясь.

Горячая, мгновенная ярость вспыхивает во мне.

— Как ты сюда попала?

— У меня есть доступ ко всем объектам «Глобал Динамикс», — она разворачивает кресло ко мне; её бледные глаза отражают рассеянный свет снаружи. На ней всё тот же пастельный костюм с гала-вечера, серебристо-белокурые волосы безупречны, выражение лица нечитаемо. — В том числе и к этому.

— Это мой дом, — цежу я сквозь зубы. — Не объект «Глобал Динамикс». Я его купил.

— А есть ли разница?

Вопрос задевает меня за живое. Потому что нет, на самом деле никакой разницы нет. Без них у меня бы этого не было. Да, я выкупил право собственности, но они по-прежнему владеют системами безопасности, наблюдением, инфраструктурой. Они по-прежнему владеютмной— неважно, сколько бумаг я подписываю и сколько денег отдаю адвокатам.

— Уходи, — говорю я ровным тоном.

— Мне нужно с тобой поговорить, — она не двигается с места. — О журналистке.

Челюсть сжимается.

— Что с ней?

— Сегодня ты вывел её из-под нашего наблюдения, — голос Джулии спокоен, взвешен, но я слышу подтекст. Обвинение. — Не желаешь объяснить зачем?

— Ты мне не мать. Я перед тобой не отчитываюсь.

Она пренебрежительно машет рукой — ничуть не задета.

— Ты отчитываешься перед «Глобал Динамикс», а я, как технический директор, имею право требовать от тебя отчётов.

Она встаёт с кресла, плавно, контролируя каждое движение, и идёт ко мне.

— Ты видел, куда она направилась после вашего маленького… приключения?

— Нет, — я не сдвигаюсь с места, пока она приближается, и гадаю, что именно ей известно. Они могут отслеживать меня через часы, считывать жизненные показатели — так же, как у любого гражданина с подобным устройством. Но аудиослежка без моего ведома — это уже что-то новенькое.

— Ты вывел её из-под наблюдения, — её глаза сверкают. — Полагаю, это был осознанный выбор.

Я издаю невесёлый смешок.

— Я хотел уединения.

— Для чего?

Вопрос повисает между нами, насыщенный скрытым смыслом. Я чувствую запах её духов — дорогих, холодных, от которых начинает болеть голова. Было время, когда присутствие Джулии дарило ощущение уюта. Даже безопасности. Именно она нашла меня после смерти Эммы. Именно она предложила мне шанс стать кем-то большим, чем сломленный солдат, утопающий в горе. Шанс изменить мир — тот самый мир, в который так верила Эмма.

Теперь же она кажется мне смотрителем зоопарка, а я — зверем в клетке.

— Это не твоё дело, — говорю я ей.

— Всё, что связано с тобой, — моё дело, — она останавливается в нескольких дюймах от меня, и я подавляю желание отступить. — Я создала тебя, Нейт. Каждое усовершенствование, каждая способность, каждаяклеткав твоём теле существуют благодаря моей работе. У тебя не может быть от меня секретов.

— Почему ты следишь за ней? — возражаю я. — Мия просто выполняет свою работу. Это ведь ты решила, что этот материал будет полезен для меня и для «Глобал Динамикс».

— Работа Мии — взять у тебя интервью. И всё. Никаких интимных медленных танцев перед президентом, никакого побега наедине. Она не на твоей стороне, и ты не можешь ей доверять. — Она делает паузу, её холодные глаза скользят по моему лицу. — Ты ей доверяешь?

— Я… — я мешкаю. Доверяю ли я Мие? По правде говоря, я едва её знаю. Всё, что мне известно, — это то, как она смотрит на меня, будто видит что-то под маской, и это заставляет меня захотеть сорвать эту маску прочь. Я знаю, какая она на вкус, как звучит её голос, когда она достигает пика наслаждения, как она ощущалась в моих объятиях — словно была создана для них.

— Думаю, да, — наконец произношу я.

— Не стоит, — голос Джулии становится резче. — Мы провели исследование по мисс Бакстер. Всё в ней ровно такое, каким должно быть, а это значит одно из двух: либо она самый скучный журналист на планете, либо очень хорошо скрывает, кто она на самом деле.

В голове проносится образ её лица — то, как она смотрела на меня, когда я её целовал, тот страх, который мне хотелось разгадать.

— Что ты имеешь в виду?

— Боюсь, она не та, за кого себя выдаёт, а ты, по-моему, слишком увлечён, чтобы это ясно видеть, — она поднимает руку, будто хочет коснуться моего лица, но я инстинктивно отшатываюсь. Её рука опускается. — Сохраняй профессионализм, Нейт. Что бы ты там себе не придумал по поводу вас…

— Ничего.

— Прекрати это. Прекрати, пока не началось.

— Или что? — мой голос звучит жёстко. Я не терплю угроз.

Выражение лица Джулии не меняется, но в глазах мелькает что-то холодное.

— Ты знаешь, что бывает, когда теряешь контроль, — тихо произносит она. — Знаешь, насколько неприятными могут быть перенастройки, особенно если нам приходится копать чуть глубже. — Она делает паузу, давая мне осознать сказанное. — Ты знаешь, каким ты можешь быть, Нейт, как легко зарождается одержимость. Эта тьма…

Я замираю.

Тьма.

Она знает о тьме.

Как? Я никому об этом не рассказывал — о чёрной волне, поднимающейся в крови, когда я злюсь, о яростных порывах, скребущихся на краю сознания, о голосе, который время от времени со мной говорит. Я похоронил это так глубоко, так упорно боролся, чтобы держать всё под контролем — а оназнает.

Значит, она следила за мной внимательнее, чем я думал.

Или… она сама это во мне поселила.

— Что ты со мной сделала? — вопрос срывается грубо, почти панически. — Во время процедур.Усовершенствований. Что ты сделала, Джулия?

Она одаривает меня слабой улыбкой.

— Я сделала тебя лучше. Сильнее. Способнее любого солдата, который когда-либо жил. — Она

— Я не оружие, — цежу я сквозь зубы.

— Ты то, для чего я тебя спроектировала. — Джулия направляется к двери и на мгновение замирает, положив руку на косяк. — Сохраняй профессиональные отношения с мисс Бакстер, Нейт. Я не стану просить дважды.

Она уходит.

Дверь щёлкает за её спиной, и я остаюсь один в тёмном пентхаусе. Ярость бурлит в венах, а в голове крутятся мысли, о которых мне не следовало бы думать.

Я мог бы её убить.

Идея всплывает — ясная, холодная и странно притягательная. Джулия — человек. Хрупкая. Уязвимая. Один миг потери контроля, одно сжатие вокруг её горла — и её не станет. Больше никакой слежки. Никаких перенастроек. Никаких оков.

Я мог бы убить и Марша, убить любого, кто пытается мной управлять. Сжечь «Глобал Динамикс» дотла и уйти прочь из пепла. Обрести полную свободу.

Тьма пульсирует — голодная, соблазнительная. Было бы так просто, так упоительно перестать притворяться золотым мальчиком, перестать играть роль, выпустить монстра на волю и смотреть, как горят все, кто когда-либо держал меня на поводке.

Я прижимаю ладони к холодному стеклу окна и заставляю себя дышать.

«Это не ты. Это то, что она вложила в твою голову. Борись с этим».

Но в том-то и дело: я больше не уверен, где заканчивается тьма и начинаюсь я. Создала ли её Джулия — и с какой целью? Или она лишь усилила то, что уже было? Было ли это всегда во мне, таилось под поверхностью с самого детства, ожидая разрешения вырваться наружу?

Да и какая вообще разница?

В любом случае эта тёмная, бурлящая во мне разрушительная сила жаждет Мию — жаждет её с силой, пугающей меня, не дающей спать по ночам, заставляющей делать безумные вещи: лететь на крыши, пробовать её на вкус, будто она — последняя трапеза в моей жизни.

«Найди её. Возьми её. Удержи. Сделай её своей».

Я бью кулаком по стеклу. Оно не разбивается — слишком прочное, да и ударил я не в полную силу, — но удар отдаётся в руке, в груди, что-то внутри меня освобождается.

В одном Джулия ошибается. Что бы ни происходило между мной и Мией, уже слишком поздно это прекращать.

Я слишком глубоко увяз.

И не уверен, что хочу найти путь обратно.

ГЛАВА 17

МИЯ

В конспиративной квартире пахнет подгоревшими тостами Байо и застоявшимся кофе — и прямо сейчас это самая утешительная комбинация запахов на свете.

Я сумела спуститься с «30 Рок» благодаря компании подвыпивших двадцатилетних ребят, которые за взятку пробрались на смотровую площадку, чтобы устроить вечеринку после закрытия. Они нашли меня, съёжившуюся в пиджаке Авангарда, с размазанной тушью и растрёпанными волосами — в точности как героиня «Галереи позора» после ночного приключения. Одна из девушек — благослови её Господь — просто протянула мне бокал шампанского и сказала:

«Мужчины — мусор, детка. Ты заслуживаешь лучшего».

Если бы она только знала…

Оттуда я спустилась на лифте, выскользнула через служебный вход и поймала первое попавшееся такси. Водитель бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида и благоразумно решил воздержаться от комментариев.

Теперь я сижу на продавленном диване в нашем убежище УСО, закутавшись в одеяло, слегка пахнущее нафталином, а Кэт и Байо смотрят на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

Тишина мучительна.

— Та-а-ак… — наконец произносит Байо нарочито нейтральным тоном. — Любопытный поворот событий.

— Ты слышал, — говорю я, и по телу пробегает волна паники.

Мне хочется умереть. Хочется, чтобы пол разверзся и поглотил меня целиком.

— Мисс Мия, — Байо зажимает переносицу пальцами. — Я слышал всё. Каждый звук. В мучительных подробностях. — Он вздрагивает. — Есть вещи, которые невозможно развидеть или «расслышать». Они навеки выжжены в моём мозгу. Мне понадобится терапия. Возможно, лоботомия.

Моё лицо пылает.

— Я забыла… Серьга… Я собиралась…

О боже мой.

— Собиралась выключить её до того, как супергерой Америки заставил тебя испытать оргазм три раза подряд на крыше? — ледяным тоном произносит Кэт. Она стоит у окна, скрестив руки, и в тусклом свете её лицо непроницаемо. — Да, это было бы весьма предусмотрительно.

— Кэт…

— Мне пришлось слушать, как ты стонешь его имя, пока я фотографировала Виктора Козлова, пожимающего руку производителю оружия, — говорит она. — Ты хоть представляешь, как сложно сохранять концентрацию во время слежки, когда твоя напарница в это время испытывает оргазм у тебя в наушниках?

—Оргазмы, — поправляет Байо, поднимая три пальца. — Во множественном числе.

Я закрываю лицо руками.

— Простите. Мне так жаль. Я не думала, что всё это произойдёт. И уж точно не планировала, что вы будете присутствовать при каждом моменте.

— В том-то и проблема, не так ли? — Кэт отходит от окна, её ботинки отчётливо стучат по деревянному полу. — Ты не планировала. Не думала. Просто позволила ему унести тебя на какую-то крышу и…

— Язнаю, — мой голос срывается. — Знаю, ладно? Я всё испортила.

— Ты не просто всё испортила, — она останавливается передо мной и смотрит сверху вниз этими глазами, повидавшими слишком многое. — Ты, возможно, поставила под угрозу всю миссию. Если Манк узнает об этом…

— Он не узнает, — я резко поднимаю взгляд. — Не сможет. Кэт, пожалуйста.

— А почему я не должна ему рассказать? Разве я не обязана сообщить, что ты подставилась? Ведь это значит, что и мы тоже под ударом, — она наклоняет голову, изучающе глядя на меня.

Я с трудом сглатываю, пытаясь найти слова, чтобы всё исправить. Их нет, но я всё равно пытаюсь.

— Потому что я всё ещё могу это сделать. Всё ещё могу завершить миссию, — я встаю, сбрасывая одеяло. — Я уже была в подобных ситуациях. Это классическая «медовая ловушка». Шпионские игры с элементами соблазнения. Просто в этот раз, возможно, всё не закончится смертью. Я не знаю. До сих пор не знаю, для чего на самом деле был создан Авангард, представляет ли он угрозу, а ведь Роджер хотел, чтобы я подобралась как можно ближе.

— Есть разница между тем, чтобы подобраться к цели, и тем, чтобы потерять всякое чувство контроля.

— Я знаю. То, что случилось сегодня вечером, — это ничего не значит. Это было просто физическое влечение. Миг слабости. Больше такого не повторится.

— Миг слабости, — смех Кэт звучит пусто. — Вот как?

— Кэт, ты немного слишком строга с ней, нет? — со вздохом замечает Байо.

— Нет, всё в порядке, — говорю я ему, затем снова смотрю на

— Да там даже секса-то не было, — бормочет Байо. —Почтисекс. И это даже хуже, потому что теперь осталось незаконченное дело.

Я не собираюсь спорить с ним о том, что именно считать сексом. Мне не хочется вообще говорить обо всём этом.

— Суть в том, — продолжаю я, — что я умею разделять. Меня учили разделять. Вы меня знаете. Знаете, на что я способна. Знаете, сколько целей я устранила. Что бы ни происходило между мной и Авангардом…

— Так что же происходит между тобой и Авангардом? — резко перебивает Кэт. — Потому что с моей точки зрения выглядит так, будто наш агент развил эмоциональную привязанность к своей цели — такую, что затуманит её суждения, подорвёт способность принимать решения и потенциально может привести к гибели всех нас.

— Это не…

— Ты поцеловала его, Мия! И он не умер! Ты понимаешь, что это значит? Какие последствия?

Я замираю, сердце ёкает, и я чувствую себя ужасно маленькой.

Конечно, я понимаю. С тех пор, как это случилось, я ни о чём другом и не думаю.

Пятнадцать лет мой поцелуй был оружием. Страховочным механизмом. Последним средством, которое гарантировало, что меня никогда по-настоящему не захватят, никогда не одолеют, что я никогда не смогу по-настоящему сблизиться ни с кем — потому что любой, кто подойдёт слишком близко, заплатит жизнью.

А теперь этот механизм защиты исчез.

Я вдавливаю ноготь в ладонь, пока не становится больно. Пока не чувствую что-то, чему могу дать имя, что-то с чёткими гранями — вместо этой бесформенной боли, растекающейся по груди, словно тепло.

Словно оттепель.

Я не могу позволить себе оттаять.

Не здесь.

Не ради него.

— Это значит, что я не могу убить его так, как обычно, — тихо говорю я.

— Это значит, что он — первый человек, к которому ты можешь прикоснуться без последствий, — выражение лица Кэт слегка смягчается. — Первый человек, которого ты можешь поцеловать, трахаться, с которым можешь простобыть. Ты правда ждёшь, что я поверю, будто это для тебя ничего не значит?

Я не отвечаю. Я даже не знаю, что сказать.

Она вздыхает, и на мгновение в её взгляде появляется сочувствие — редкость для неё.

— Я была на твоём месте, — тихо говорит она. — Не совсем так, но достаточно близко. Влюбиться в цель легко, Мия. Очень легко. Они становятся центром твоего внимания, твоей энергии, твоих мыслей. Ты изучаешь их, узнаёшь, предугадываешь их потребности, и где-то по пути твой мозг начинает путать слежку с близостью.

— Я не влюбляюсь в него, — повторяю я.

— Ты уже влюбилась, — она поднимает руку, прежде чем я успеваю возразить. — Я не говорю, что ты уже рухнула на землю, но ты в свободном падении, и если скоро не дёрнешь за кольцо парашюта, то разобьёшься. А когда это случится, ты утащишь за собой миссию — и, возможно, всю команду.

Я хочу поспорить, защитить себя, но не нахожу аргументов.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — тихо спрашиваю я. — Отозваться? Уехать домой? Сказать Манку, что провалила задание?

— Нет, — Кэт обменивается взглядом с Байо, между ними проскакивает какое-то безмолвное сообщение. — Я хочу, чтобы ты выкинула глупости из головы и вспомнила, зачем мы здесь. Авангард — цель. Он также может быть оружием массового поражения, которым управляет корпорация, связанная с торговлей людьми. Твоя задача — выяснить правду, а не… развлекаться с ним на крышах.

— Я с ним не развлекалась. Всё ещё девственница, между прочим.

— Детали, — она машет рукой. — Суть в том, что тебе нужно создать дистанцию между собой и тем, что ты сейчас чувствуешь. Запри своё сердце в клетке и закрой на замок. И гормоны туда же. Будь профессионалом. Будь холодной. Будь тем агентом, которым я знаю, что ты можешь быть.

— А если я не смогу?

— Тогда Манк тебя отстранит, кто-то другой возьмёт дело в свои руки и пойдёт всё совсем по-другому, — её взгляд буравит меня насквозь. — Ты этого хочешь?

— Нет, — я с трудом сглатываю, обретая решимость. — Нет, я хочу закончить это. Мне нужно закончить.

Мне нужно искупить вину за Минск.

— Тогда заканчивай, — голос Кэт звучит окончательно и бесповоротно. — Но заканчивай чисто. Никаких больше крыш. Никаких полётов в ночи. Никаких прикосновений с его стороны — таких, из-за которых Байо начинает сомневаться в выборе своего жизненного пути.

— Я был быоченьпризнателен, — бормочет Байо.

Я сдерживаю смех.

— Хорошо, — говорю я. — Я буду действовать профессионально. Обещаю.

— Я серьёзно, Мия, — предупреждает она. — Не заставляй меня делать этот звонок.

— Я сказала, что поняла, — я твёрдо встречаю её взгляд. — Больше такого не повторится.

«Врушка, врушка, поберушка».

Молчание затягивается, тяжёлое от всего невысказанного. Потому что она знает. Знает, что для меня это будет непросто. Знает, что я ошибусь — и, возможно, сделаю это нарочно.

Затем Байо прочищает горло:

— Ладно. Что ж. Теперь, когда мы обсудили слона в комнате — или, может, правильнее сказать, многочисленные оглушительные оргазмы…

— Байо, — одёргиваю я его.

— Тогда, возможно, стоит обсудить, что именно я выяснил сегодня вечером, пока ты была… занята другими делами.

Я хватаюсь за смену темы, как за спасательный круг:

— Да. Пожалуйста. Что ты нашёл?

Байо достаёт планшет, листает, пока не находит нужную серию фотографий.

— Пока ты была занята, Кэт не теряла времени даром. Она сделала несколько очень интересных снимков.

Он поворачивает планшет ко мне, и я вижу зернистое, но безошибочно узнаваемое изображение Виктора Козлова — Мясника — беседующего с мужчиной, которого я не узнаю. Они стоят в углу на гала-вечере, частично скрыты комнатным растением, явно стараясь остаться незамеченными.

— С кем он разговаривает?

— А вот это самое интересное, — Байо увеличивает лицо второго мужчины.

Мужчина лет сорока пяти, с тёмными усами и седыми висками, в дорогом костюме — тот тип невыразительной привлекательности, что приходит с хорошим происхождением и ещё лучшими услугами косметологов.

— Его зовут Мэттью Уэбб. Он вице-президент по специальным проектам в «Глобал Динамикс».

Специальные проекты.

— Например, «Прометей»?

— Возможно. Имя Уэбба встречается в некоторых файлах, которые мы вытащили из объекта в Квинсе, но всегда либо отредактировано, либо упоминается мимоходом. Иногда к нему обращаются как к доктору Уэббу. Чем бы он ни занимался, они не хотят, чтобы это фиксировалось на бумаге.

Я изучаю фотографию, наблюдая за языком тела этих двоих. Козлов наклоняется вперёд, ведёт себя агрессивно, что-то доказывает.

— Что «Глобал Динамикс» хочет от короля торговли людьми?

— Вот это нам и нужно выяснить, — Кэт подходит и встаёт рядом со мной, глядя на планшет через плечо. — Но это подтверждает наши подозрения. «Глобал Динамикс» — не просто технологическая компания, играющая в супергероев в новую эпоху. Тьма, которую они принесли из прошлых десятилетий, не исчезает. Она распространяется.

— В файлах «Прометея» упоминались подопытные, — медленно говорю я, вспоминая документы, которые мельком видела во время проникновения в объект в Квинсе. — Показатели неудач. Нейродеградация. Что, если они не просто улучшают добровольцев? Что, если они…

— Используют жертв торговли людьми как подопытных кроликов? — мрачно заканчивает за меня Байо. — А почему бы и нет? Нацисты экспериментировали с контролем сознания на своих заключённых. ЦРУ пыталось это сделать в рамках проекта «MKUltra». Не стоит забывать и о том, как чернокожих американцев использовали для всего подряд — от тестирования продуктов до исследований раковых клеток. — Он делает паузу. — Это объяснило бы причастность Козлова. У него есть доступ к людям, от которых отвернулось общество: беженцам, мигрантам…

У меня сводит желудок. Я думаю об Авангарде, о его подлинном героизме и желании помогать людям. Знает ли он, что делают его работодатели? Соучастник ли он? Или просто ещё одна жертва — успешный эксперимент в программе, построенной на трупах?

— Нам нужно больше, — говорю я. — Нам нужны доказательства.

— Именно поэтому ты продолжишь выполнять свою работу, — рука Кэт ложится мне на плечо, на удивление мягко. — Продолжай добывать из него информацию. Сближайся, но не настолько близко. Ты знаешь о нём, но выясни, чтоонзнает о деятельности компании. Он годами был их золотым мальчиком; он должен что-то знать.

— А если не знает?

— Тогда найдём другой путь. — Она на мгновение сжимает плечо, прежде чем отпустить. — Но пока Авангард — наш лучший источник доступа. Не упусти его.

Я медленно киваю, мысли уже крутятся вокруг возможностей. Я знаю, что завтра мне снова придётся встретиться с ним, придётся смотреть в эти голубые глаза и притворяться, будто ничего не было, будто я не рассыпалась на части в его руках, будто я не считаю часы до того момента, когда смогу снова его коснуться.

Профессионально. Холодно. Как агент.

Я могу это сделать.

Ядолжнаэто сделать.

— Отдохни немного, — говорит Кэт, направляясь к двери. — Тебе это понадобится.

Она уходит, и я остаюсь наедине с Байо и тяжестью своего выбора.

— Эй, — его голос теперь мягче, насмешки больше нет. — Если что, я не думаю, что ты плохой человек из-за того, что хочешь чего-то хорошего, даже если время выбрано паршивое. Я имею в виду, что ради хорошей киски и не такое делал.

— Байо! — восклицаю я.

Он пожимает плечами в ответ:

— Я просто говорю.

На несколько мгновений между нами повисает тишина.

— Но что, если он монстр? — тихо спрашиваю я. — Созданный монстрами. Часть чего-то чудовищного. Что, если на самом деле этоониграет со мной, а не наоборот?

— Может быть, — он пожимает плечами. — А может, он просто человек, попавший во что-то большее, чем он сам, — как и ты. — Он встаёт и потягивается. — Возвращайся в отель и отдохни, Мия. И, ради всего святого, не забудь выключить серьгу в следующий раз.

«Следующего раза не будет», — вот что мне хочется ему сказать.

Но зачем лгать?

ГЛАВА 18

МИЯ

Я просыпаюсь от солнечного света, пробивающегося сквозь щель в шторах отеля и падающего прямо на лицо — словно вселенский будильник.

Какое-то время я не двигаюсь. Просто лежу в чересчур мягкой постели, уставившись в потолок, позволяя событиям прошлой ночи накатывать волнами — воспоминаниям, которые я никогда не захочу забыть и, вероятно, не смогу забыть, даже если попытаюсь.

Прошлая ночь всё изменила.

Крыша. Поцелуй. То, что он, чёрт возьми, не умер. То, как он заставил меня рассыпаться на части — руками, губами и этими грязными словами, шёпотом обжигавшими кожу.

Потом разбор полётов в конспиративной квартире. Предупреждения Кэт. Бедный Байо, думающий, что ему нужна лоботомия.

«Это больше не повторится».

Я сказала это так, будто действительно имела это в виду, но никогда в это не верила.

То, что я почувствовала на той крыше, было не просто физической разрядкой — что-то во мне словно треснуло, раскрылось: что-то тёплое, яркое, ослепительное. И это уже не соединить обратно. Нельзя «отменить» ощущение прикосновения после того, как ты была лишена его так чертовски долго.

Вдруг звонит телефон в номере, и я вздрагиваю, наклоняюсь, чтобы заглушить этот кричащий звук.

— Алло? — бормочу я, надеясь, что это Авангард.

— Мисс Бакстер, — голос холодный, чёткий, с этим акцентом. — Надеюсь, я не звоню слишком рано?

Джулия Ван Вин.

Я резко сажусь, мгновенно окончательно проснувшись.

— Доктор Ван Вин. Вовсе нет, я…

— Я не стану отнимать у вас много времени, — она прерывает мои неуклюжие попытки заговорить с хирургической точностью. — Я хотела бы пригласить вас на частную экскурсию по нашим объектам в «Глобал Динамикс». Подумала, что это может быть полезно для вашего материала, даст вам контекст о том, как мы работаем, к чему стремимся в будущем, — она делает паузу. — За пределами публичного шоу.

Инстинкты покалывают затылок. Джулия Ван Вин ничего не делает без причины, и это приглашение вызывает у меня подозрения. Экскурсия наверняка будет тщательно зачищена — это ясно, — но я не собираюсь отказываться от такой возможности.

— Это очень щедро с вашей стороны, — осторожно говорю я. — Я бы с удовольствием узнала больше о вашей работе.

— Прекрасно. Скажем, в одиннадцать часов? Я распоряжусь, чтобы кто-то встретил вас в лобби.

— Буду на месте.

— О, и, мисс Бакстер? — её голос становится ещё холоднее, ледянее. — Надеюсь, вы хорошо провели вечер после того, как покинули гала-вечер.

Желудок сжимается.О нет. Только не говорите, что она знает.

— Всё было нормально, — выдавливаю я. — Просто вернулась в отель.

— Хорошо. Я тоже люблю спокойные вечера дома, — ещё одна пауза, полная скрытого смысла. — До скорой встречи.

Она кладёт трубку.

Я смотрю на телефон, сердце глухо бьётся о рёбра. Да, это был не просто звонок с приглашением. Это был вызов. У меня ощущение, что она точно знает, что произошло прошлой ночью (проще уже сказать, а кто не знает?), и меня ждёт ещё одна лекция о границах дозволенного.

«Профессионально. Холодно. Как агент».

Я всё ещё повторяю это про себя, словно мантру, когда мой мобильный вибрирует.

На этот раз я узнаю номер. Пульс подскакивает.

— Привет, — голос Авангарда хриплый, будто он не спал. Будто провёл всю ночь, думая о…

— Привет, — отвечаю я, стараясь говорить нейтрально, но мой голос звучит чуть ли не задыхающимся.

Пауза.

— Я вернулся за тобой прошлой ночью. Тебя уже не было, — говорит он.

— А, да. Я сама спустилась, — стараюсь говорить легко, небрежно, будто ничего особенного. — Там какие-то люди устроили вечеринку наверху. Я спустилась на лифте.

— Я искал тебя. У твоего отеля.

Ого.

Я представляю, как он парит возле моего окна, ищет меня. Эта мысль должна бы пугать, но вместо этого у меня сжимаются бёдра.

Меня сталкерит супергерой? Да я только за.

— Я вернулась поздно, — говорю я, и это не ложь. — Мы просто разминулись, — меньше всего ему нужно знать, куда я отправилась потом. Думаю, мне стоит быть осторожнее.

Ещё одна пауза, на этот раз более тяжёлая. Я слышу его дыхание, почтиощущаювес всего невысказанного, давящего сквозь телефон.

— Мия, — теперь его голос мягче, осторожнее. — На счёт прошлой ночи…

— Нам не обязательно это обсуждать.

— Думаю, нужно.

— Я правда считаю, что не нужно, — я закрываю глаза, собираясь с силами.«Профессионально. Холодно. Как агент». — Был момент, да. Не нужно делать из этого что-то большее.

Молчание затягивается настолько, что я проверяю индикатор сигнала — не оборвался ли звонок.

— Это то, чего ты хочешь? — наконец спрашивает он, и в его голосе звучит что-то уязвимое, от чего у меня сжимается сердце. — Чтобы это не стало чем-то большим?

Нет. Боже, нет. Я хочу, чтобы это стало всем. Хочу, чтобы ты влетел в моё окно и закончил то, что мы начали. Хочу снова почувствовать твои руки на себе, потому что никто и никогда не касался меня так, и я в ужасе, что проведу остаток жизни в погоне за этим ощущением…

— Думаю, так будет лучше, — вместо этого отвечаю я. — Для материала. Для нас обоих.

— Понятно, — его голос становится холодным, отстранённым. Словно захлопнулась дверь. — Для материала.

Обреченность этих слов причиняет боль.

— Кстати, — продолжаю я, — мне только что позвонила Джулия. Пригласила на экскурсию по «Глобал Динамикс». В одиннадцать.

— Что? — резко переспрашивает он. — Зачем?

— Сказала, что хочет дать мне контент для статьи. Показать, к чему на самом деле вы стремитесь, — уточняю я. — Под «вы» я имею в виду компанию.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Я хмурюсь.

— Почему? Это как раз тот доступ, который мне нужен для статьи.

— Потому что Джулия не водит экскурсии, — его голос напряжён. — Она не раздаёт личные приглашения журналистам по внезапной прихоти. Если она обратилась к тебе напрямую, значит, ей что-то нужно или она пытается что-то выяснить.

— Она хочет, чтобы я увидела то, что она хочет мне показать. Хочет убедиться, что я напишу что-нибудь лестное.

— Джулию не волнует лестная пресса. Её волнует контроль, — он делает паузу. — Приходи лучше ко мне. Мы можем продолжить интервью у меня. Я отвечу на любые твои вопросы. Любые. У тебя будет полный доступ ко мне.

Предложение повисает между нами — манящее и пугающее. Его пентхаус. Наедине. После того, что случилось прошлой ночью?

И полный доступ к нему?

Я точно понимаю,чтоэто значит.

— Авангард, я не могу, — говорю я, намеренно используя его прозвище. — Мне нужно всё делать по правилам. Если я сейчас приду к тебе…

— Ты боишься, — тихо говорит он. — Меня?

— Я боюсь себя. Боюсь усложнить ситуацию, когда этого нельзя делать. Не сейчас, когда у меня есть работа.

— Работа…

— Мне нужно провести интервью с Джулией, — настаиваю я. — Это важно для статьи. Для полной картины. Ты ведь можешь это понять?

Он что-то бурчит в ответ.

— Я позвоню тебе после, — обещаю я. — Может, договоримся о встрече завтра, где-нибудь в профессиональной обстановке.

— Профессиональной, — он горько смеётся. Затем вздыхает, и я почти слышу, как он проводит рукой по лицу. — Ладно. Хорошо. Иди на встречу с Джулией. Получи свою экскурсию. Но отнесись ко всему с долей скепсиса, — пауза. — Мия, будь с ней осторожна. Она не такая, какой кажется.

— Хочешь сказать, она ещё хуже?

Ещё один смешок, на этот раз полный скрытого смысла.

— Ты даже не представляешь. Просто… не верь всему, что она тебе говорит.

Я завершаю звонок и сажусь на край кровати, сжимая телефон в руке. Сердце колотится, мысли спутались. Часть меня хочет перезвонить ему, сказать, что я передумала, что приеду в его пентхаус и позволю ему сделать всё то, на что намекал его голос.

Но я не могу. Потому что Кэт была права. Я уже падаю, и если скоро не дёрну за кольцо парашюта, я разобьюсь. А когда это случится, я утащу за собой всё.

«Профессионально. Холодно. Как агент».

Я повторяю это, словно молитву, пока принимаю душ, одеваюсь и готовлюсь к встрече с женщиной, которая создала человека, в которого я изо всех сил стараюсь не влюбиться.

«Глобал Динамикс» неизменно вызывает у меня мурашки.

Я называю своё имя роботу-администратору, и тот вместо того, чтобы выдать мне пресс-бейдж, просит присесть и подождать. Я стараюсь не обижаться из-за его несколько покровительственного тона и всё равно благодарю его.

Итак, я слоняюсь по лобби, поправляя блузку и скромную юбку — я думала, так буду выглядеть солиднее, хотя и сочетаю их со своими обычными грубыми армейскими ботинками.

Наконец ко мне подходит молодой человек в безупречном костюме. Азиат, с добрыми глазами, которые кажутся неуместными в этом зловещем конгломерате, с тёмными безупречными волосами и отличной осанкой.

— Я Кевин, — говорит он, протягивая руку. — Ассистент доктора Ван Вин. Как утро?

— Хорошо, наверное. А у вас? Всё в порядке? — я никогда не умела вести светские беседы, и это заметно.

— Превосходно. В солнечный осенний день на Манхэттене всё не может быть плохо. Пройдёмте со мной?

Кевин проводит меня через ряд пунктов безопасности (к счастью, я заранее вытащила спрятанные кинжалы из подошв ботинок), а затем мы вместе заходим в стеклянный лифт, который устремляется вверх так быстро, что у меня закладывает уши.

Атмосфера на этаже нарочито безмятежная, и от этого ещё более гнетущая. Кевин ведёт меня по коридору, увешанному абстрактными картинами, будто нарисованными ребёнком, но наверняка стоящими целое состояние, и останавливается у матовой стеклянной двери.

— Доктор Ван Вин скоро к вам присоединится, — говорит он, жестом приглашая меня войти. — Могу я предложить вам что-нибудь? Кофе? Чай? Воду? Газированную? Негазированную?

Я отказываюсь от всего, и он исчезает, оставляя меня одну в помещении, похожем на приватную переговорную. За большими

Я изучаю вид, когда за моей спиной открывается дверь.

— Мисс Бакстер, — Джулия Ван Вин входит так, будто владеет не только этой комнатой, но и всем городом за стеклом. Сегодня на ней серо-голубая одежда, шёлковая блузка и брюки строгого кроя с неброскими туфлями на каблуке — в таком виде она выглядит не ниже 180 см. Её серебристо-белокурые волосы зачёсаны назад, придавая ей резкий, андрогинный облик, а бледные глаза окидывают меня тем же клинически точным взглядом, который я запомнила с гала-вечера. — Благодарю, что пришли.

— Спасибо за приглашение, — я принимаю её рукопожатие — крепкое, недружелюбное и чуть слишком сильное. — Вид действительно впечатляющий.

— Не правда ли? — она подходит ко мне к окну, её взгляд скользит по городу внизу. Её духи едва уловимы, но щекочут мне ноздри. — Я провела тридцать лет, глядя на этот горизонт. Наблюдая, как он меняется. Наблюдая, как он едва не рухнул. Наблюдая, как мы отстраиваем его заново, кирпич за кирпичом, — она бросает на меня взгляд. — Вам знаком термин «проваливайся вперёд», Мия? Из IT-сленга. Это когда во время обновления возникает проблема и нет чёткого пути назад, к последней стабильной версии, а значит, нет выбора, кроме как двигаться дальше и пересобирать систему. Что работает — оставляешь, что не работает — отбрасываешь. Знаю, в прошлом веке в Великобритании дела шли не лучшим образом, но здесь нам пришлось «проваливаться вперёд», пока мы не добились успеха. Думаю, можно сказать, что мы преуспели.

Я осторожно киваю, готовая согласиться с ней, вместо того чтобы сказать то, что думаю на самом деле: я не уверена, что новую систему отстроили так, чтобы она служила людям, которых прошлая система подвела.

— Что ж, похоже, «Глобал Динамикс» определённо сыграла важную роль в этом «провале вперёд», — замечаю я.

— Сыграла важную роль, — её губы изгибаются в ледяной улыбке. — Какое дипломатичное слово. Вы в этом хороши, не так ли? В дипломатии. В том, чтобы говорить правильно в нужный момент.

— Хотелось бы так думать, — пожимаю плечами я, не желая заглатывать наживку. — Это часть работы.

—М-м, — она поворачивается ко мне лицом, и я чувствую себя бабочкой, которую изучают перед тем, как воткнуть булавку. — У вас талант располагать к себе людей, это я признаю. Заставлять их раскрывать то, чем они иначе бы не поделились.

— Я стараюсь больше слушать, чем говорить.

И вижу больше, чем говорю.

— Редкое качество. Начнём экскурсию? — спрашивает она, жестом указывая на дверь. — Я подумала, что мы могли бы начать с некоторых наших исследовательских объектов — дать вам представление о том, к чему мы на самом деле стремимся. О контексте, который никогда не попадает в пресс-релизы.

Я следую за ней из переговорной в ещё один стеклянный лифт — на этот раз он едет вниз, а не вверх. Цифры на табло сменяются: пятьдесят, сорок, тридцать… Джулия стоит рядом со мной в молчании, её отражение призрачно мерцает на фоне города за стеклом.

— Я так понимаю, вы с Авангардом стали ближе, — говорит она, не глядя на меня. — Во время ваших интервью. У вас установилось приятное… взаимопонимание.

Мой пульс подскакивает, но я держу голос ровным:

— Он очень щедро делится своим временем.

— Да, щедро, не так ли? — пауза. — Нейт может быть весьма внимателен, когда что-то его заинтересовало. Это одно из его самых очаровательных качеств — и одно из самых опасных.

Я хмурю брови:

— Опасных?

— Сосредоточенность полезна для супергероя, но не столь полезна в личных отношениях, — она наконец поворачивается ко мне, её глаза кажутся бесцветными. — У него есть склонность зацикливаться. На вещах. На людях. Для тех, кто к этому не готов, это может оказаться подавляющим.

— Благодарю за разъяснение, — осторожно говорю я. — Я справлюсь.

— Это не предупреждение, моя дорогая. Это просто подготовка, — лифт останавливается. — К тому, что я собираюсь вам показать.

Двери разъезжаются, открывая помещение, заметно отличающееся от элегантной корпоративной эстетики наверху. Здесь всё больше напоминает учреждение: резкий флуоресцентный свет и пронумерованные двери, явно ведущие в лаборатории, а не в офисы. В воздухе пахнет слабым антисептиком и чем-то ещё — металлическим, от чего у меня дёргается нос (хотя, возможно, это просто её духи).

— То, что я сейчас покажу, не является общедоступной информацией, — говорит Джулия, ведя меня по коридору. — Я доверяю вам это, потому что считаю вас достаточно умной, чтобы понять значимость увиденного, и достаточно профессиональной, чтобы передать всё объективно.

— Что ж, благодарю. Ценю ваше доверие.

— Доверие тут ни при чём, — она останавливается перед дверью с простой надписью «Блок 7» и прикладывает ладонь к сканеру. — Речь о том, чтобы вы поняли, кем является Авангард и чего стоит… поддерживать его состояние.

Дверь отъезжает в сторону, и я вхожу следом за ней.

Комната меньше, чем я ожидала, — метров шесть на шесть, не больше. В центре единственный предмет оборудования, и мне требуется мгновение, чтобы осознать, что это такое.

Это кресло. Не простое, а откидное устройство из хрома и кожи, с мягкими фиксаторами на запястьях и лодыжках и изогнутой головной частью, усеянной электродами. Вокруг экраны и мониторы, сейчас выключенные; кабели тянутся от головной части к стойке компьютеров у стены.

Оно выглядит как нечто из кошмара или фильма ужасов про безумных учёных. «Франкенштейн» встречается с «Марафонцем».

— Это наш комплекс для поддержания улучшений, — говорит Джулия совершенно будничным тоном, будто показывает мне переговорную. — Когда вы выводите человеческое тело за пределы его естественных возможностей, оно требует регулярной калибровки. Техобслуживания, если проще понять. Как высокопроизводительный автомобиль.

— Вы имеете в виду, что Авангард…

— Сидит в этом кресле каждый месяц, — она проводит рукой по подлокотнику почти любовно. — Процедура длится примерно четыре часа. Она не болезненна. Он вообще почти не чувствует боли, но всё равно проходит седацию. Без регулярной калибровки улучшения начинают деградировать: контроль над мышцами ухудшается, когнитивные функции становятся нестабильными. Проще говоря, тело начинает отторгать то, что мы с ним сделали.

Меня удивляет часть про отсутствие боли, но я откладываю это в дальний угол сознания. Вместо этого я смотрю на кресло, представляя Нейта, закреплённого в нём. Мысль о том, чтобы увидеть его беспомощным и без сознания, пока Джулия и её команда делают что-то, чтобы поддерживать его работоспособность, вызывает тревогу.

— Звучит… — я ищу безобидное слово, — …инвазивно.

— Прогресс часто таков, — она направляется к двери, очевидно, закончив осмотр этой комнаты. — Идёмте дальше. Есть ещё что посмотреть.

Я следую за ней обратно в коридор,

Следующая лаборатория больше и светлее, заполнена оборудованием, часть которого я не узнаю, а часть — узнаю: стеклянные резервуары с вязкой жидкостью, роботизированные манипуляторы, выполняющие тонкие операции, экраны, на которых видно, как клеточные структуры делятся и размножаются.

— Наше подразделение синтетической биологии, — объявляет Джулия, и в её голосе звучит нотка гордости. — Вот где происходит настоящее волшебство.

Она ведёт меня мимо рядов резервуаров, в каждом из которых находится что-то органическое и тревожное: отрезок мышечного волокна, подвешенный в геле; нечто похожее на участок кожи, растущий на каркасе; пульсирующая масса, которая, возможно, является сердечной тканью, — всё это вызывает отвращение. Я невольно чувствую подступающую тошноту.

— Когда Авангард получает ранения, а это случается чаще, чем известно прессе, мы можем восстанавливать его на клеточном уровне, — объясняет Джулия. — Он, без сомнения, быстро заживает, но со временем травмы могут накапливаться. Здесь мы можем выращивать замещающие ткани, идеально соответствующие его генетическому профилю: кожу, кости, мышцы. Всё, что может произвести человеческое тело, мы можем воспроизвести и улучшить.

— Э-э, а откуда вы берёте исходный генетический материал? — спрашиваю я, стараясь сохранить нейтральный тон, хотя по спине пробегает холодок.

— Из разных источников. В основном — добровольцы, — она останавливается у одного из резервуаров, наблюдая, как что-то розовое и блестящее пульсирует искусственной жизнью. — Программа улучшений требует значительного объёма биологических данных: образцов тканей, генетических профилей. Чем разнообразнее наша база данных, тем эффективнее будут наши методы лечения.

Добровольцы.Я вспоминаю Козлова на гала-вечере, пожимающего руку Мэттью Уэббу. Вспоминаю файлы «Прометея» и ужасающие показатели неудач. Вспоминаю беженцев и мигрантов — людей, достаточно отчаявшихся, чтобы подписать что угодно ради шанса на лучшую жизнь, потому что им сказали: в США теперь всё будет лучше.

— Должно быть, это требует немалых усилий по набору добровольцев, — осторожно говорю я.

— Да, — её глаза встречаются с моими, слегка сузившись. — У нас есть партнёрства с различными организациями по всему миру: медицинскими учреждениями, исследовательскими институтами, иммиграционными службами.

Иммиграционные службы…

— Продолжим? — Джулия жестом указывает на другую дверь. — Самое интересное я оставила напоследок.

Последняя комната — самая большая из всех: круглое помещение, уставленное экранами, десятками экранов, на которых мелькают потоки данных, едва поддающиеся осмыслению. Прокручиваются цифры, колеблются графики, сменяются изображения — а в центре всего этого возвышается массивный голографический дисплей. На нём, подсвеченный синим светом, медленно вращается силуэт человеческого тела.

Мне требуется мгновение, чтобы узнать эту фигуру.

Авангард.

— Наш центр биометрического мониторинга, — говорит Джулия, и теперь в её голосе безошибочно слышится гордость. — Отсюда мы можем отслеживать наши улучшенные активы в любой точке мира. Каждый показатель жизнедеятельности. Каждое движение. Каждое колебание их физического и психологического состояния.

— Активы? — переспрашиваю я. — Во множественном числе?

— Ну, с Парагоном получается двое, — отвечает она.

Я подхожу ближе к голографическому дисплею, наблюдая, как вокруг вращающейся фигуры Авангарда каскадом стекают данные. Частота сердечных сокращений: 58 уд./мин. Артериальное давление: 118/76. Есть показатели уровня кортизола, адреналина, тестостерона. Паттерны мозговой активности, которых я не понимаю, — они пульсируют и перетекают, словно погодные системы над его черепом. Это странно красиво и в то же время пугающе.

— Всё это поступает с его часов? — спрашиваю я. Мои смарт-часы на такое точно не способны.

— Часы — лишь часть системы, — Джулия встаёт рядом со мной, и её отражение призрачно мерцает над синей фигурой Авангарда. — Это весьма сложное устройство. Оно отслеживает показатели жизнедеятельности, местоположение, даже измеряет эмоциональное состояние через гальваническую реакцию кожи и вариабельность сердечного ритма.

Я вглядываюсь в потоки данных внимательнее. Циклы сна. Фазы быстрого сна. Колебания гормонов во время сновидений. Зафиксированные и проанализированные микровыражения.

— Часы могут рассказать вам, что ему снится?

— Вы смотрите на технологию будущего, но уже сегодня, — отвечает она.

Но Джулия не вдаётся в подробности, не объясняет, как именно наручные часы могут передавать такие данные, какие я вижу на экранах: паттерны мозговой активности или эмоциональную карту, выходящую далеко за пределы сердечного ритма и кожной реакции. Данные слишком подробные, слишком интимные. Такую информацию можно получить, только находясь внутри чьего-то тела.

Я вспоминаю кресло из первой комнаты. Ежемесячные калибровки.

«А что, если они вложили в него что-то, о чём он не знает?»

— Это… информативно, — с трудом выдавливаю я. Я-то говорила, что не хочу оставаться наедине с Авангардом, но теперь мне бы очень пригодились несколько неофициальных бесед.

— Мы защищаем свои инвестиции, — Джулия отворачивается от дисплея, её взгляд находит мой — с тревожащей интенсивностью. — Авангард представляет миллиарды долларов, вложенных в исследования и разработки, не говоря уже о надеждах и мечтах нации, всё ещё восстанавливающейся после самого тёмного десятилетия. Мы очень серьёзно относимся к его благополучию.

— Вижу.

— Правда видите? — она делает шаг ближе, но я не отступаю. — Потому что я хочу предельно чётко дать понять, мисс Бакстер: то, что вы здесь видите, — это то, что требуется, чтобы поддерживать Авангарда в рабочем состоянии, в безопасности и в здравом уме. — Она делает паузу, давая каждому слову осесть. — Именно поэтому я вам показываю. Без «Глобал Динамикс», безменяон бы деградировал. Улучшения обратились бы против него. Человек, у которого вы берёте интервью, перестал бы существовать.

Я с трудом сглатываю.

— Звучит как огромная ответственность.

— Так и есть. И я отношусь к ней очень серьёзно. — Её глаза буквально сверлят меня. — Вот почему меня беспокоят отвлекающие факторы — вещи, которые могут помешать его графику обслуживания или его концентрации, его лояльности к программе, которая поддерживает его жизнь. Его лояльности к стране.

И вот оно. Настоящая причина этой экскурсии.

— Вы беспокоитесь из-за меня, — говорю я.

— Я беспокоюсь за свой актив. Нейт склонен увлекаться, зацикливаться на вещах — на людях, — которые привлекают его внимание. Это изъян в его психологии, который мы пытались исправить, но некоторые вещи калибровать сложнее, чем другие. Возможно, это идёт из детства, может, что-то сместилось во время активной службы или после смерти его сестры, а может, это часть платы за то, чтобы быть генетически улучшенным суперсолдатом. В любом случае это есть, и вы… активизируете это.

Я пожимаю плечом, разводя руками:

— Я просто пишу статью.

— Просто? Потому что с моей точки зрения это выглядит как нечто большее. И я должна сказать вам, мисс Бакстер, что это было бы ошибкой. Для вас обоих.

Я сужаю глаза:

— Это угроза?

— Нет. Это

Она даёт этой мысли повиснуть в воздухе.

— Считайте это профессиональной любезностью, — продолжает она, — Как женщина женщине. Нейт обаятелен. Он красив. Он не просто сложён как бог — он наделён силой бога. Он может быть сокрушительно внимательным, когда захочет. Но он не обычный мужчина, и никогда им не будет. Что бы вы ни думали о том, что происходит между вами, что бы вы ни почувствовали, когда он поцеловал вас прошлой ночью…

Кровь стынет у меня в жилах. Значит, она знает.

— …это не настоящее. Это программирование. Реакции дофамина, которые мы встроили в него, чтобы облегчить связь с кураторами и другими активами. Вы не особенны для него, мисс Бакстер. Скажем так, вы просто активируете нужные рецепторы.

Я не знаю, что сказать. Не могу понять, говорит ли она правду, пытается мной манипулировать — или и то и другое сразу.

— Мне пора идти, — с трудом выдавливаю я, чувствуя, как сдавило лёгкие. — Нужно подготовиться к другим интервью.

— Конечно, — улыбка Джулии безмятежна, тон лёгкий, будто мы обсуждали погоду. — Кевин проводит вас. И, мисс Бакстер?

Я замираю у двери, гадая, какую ещё гадость она собирается мне бросить вслед.

— Помните то, что я показала вам сегодня. Кресло. Мониторы. Системы, поддерживающие его стабильность. Я потратила годы, создавая Авангарда таким, какой он есть. Я не позволю никому —никому— разрушить эту работу. Профессиональная любезность.

Я долго выдерживаю её взгляд, затем коротко киваю и выхожу.

Кевин тут же возникает рядом, чтобы проводить меня обратно в лобби, ведя непринуждённую светскую беседу, на которую я отвечаю на автопилоте. Мои мысли — о кресле с фиксаторами и электродами, о резервуарах с растущими тканями, об экранах, отслеживающих каждый удар сердца Авангарда и каждое колебание его мозга.

О данных, слишком подробных, чтобы поступать только с часов.

Что они в него вложили? Знает ли он об этом?

А если я скажу ему… если озвучу свои подозрения… что тогда произойдёт?

ГЛАВА 19

МИЯ

Я выхожу из «Глобал Динамикс» на яркий дневной свет, щурюсь от солнца и чувствую себя так, будто только что сбежала из подземного бункера, превращённого в камеру пыток.

В кармане вибрирует телефон, я достаю его.

| Как прошла экскурсия? Показала ли она тебе кресло?

Нейт. Я смотрю на сообщение, сердце бешено колотится. Он знает про кресло. Конечно, знает — он сидит в нём каждый месяц. Но знает ли он обо всём остальном? О слежке, выходящей за пределы его часов?

Я всё ещё решаю, что ответить, когда перед мной у обочины плавно останавливается его элегантный парящий автомобиль. Окно бесшумно опускается, обнажая знакомое лицо.

— Мисс Бакстер, — Дэнни ухмыляется с водительского сиденья. — Подвезти?

Я оглядываюсь на башню «Глобал Динамикс», потом на машину.

— Это Авангард вас прислал?

— Он, возможно, упоминал, что вы примерно сейчас закончите, — ухмылка Дэнни становится шире. — Сказал, что вас, наверное, нужно спасти из корпоративного чистилища.

«Не садись в машину. Вернись в отель. Проведи интервью в публичном месте. Будь профессиональна».

Профессионально. Холодно. Как агент.

Но мои ноги уже сами идут к машине, рука тянется к ручке двери.

— Куда едем? — спрашиваю я, усаживаясь на заднее сиденье.

— А вы как думаете?

Машина плавно поднимается в небо, и на этот раз я не испытываю тревоги. Не тогда, когда у меня есть куда более серьёзные поводы для беспокойства.

«Кэт меня убьёт», — думаю я.

Затем протягиваю руку и полностью выкручиваю серьги — больше никакой передачи, никакого приёма.

«Простите, ребята», — мысленно извиняюсь я.«Зато я, по крайней мере, избавлю Байо от многих лет терапии».

Полёт до пентхауса Авангарда занимает меньше десяти минут. Дэнни приземляет машину на частной посадочной площадке, и жестом указывает на стеклянную дверь.

— Лифт доставит вас прямо к нему. Он внутри. Постарайтесь ничего не сломать.

— Что это значит?

Он лишь смеётся про себя и глушит двигатель, явно собираясь остаться на месте. Я следую его указаниям и захожу в лифт, который опускается всего на пару этажей.

Двери открываются в пентхаус, и я нахожу Авангарда на кухне: он прислонился к стойке с чашкой кофе в руках. На нём простая чёрная футболка и джинсы, босые ноги, волосы ещё влажные после душа. Он выглядит невероятнообычным.

Просто невероятно — и точка.

Я с трудом сглатываю, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом.Я не переживу это, да?

— Ты пришла, — говорит он.

— Дэнни не оставил мне особого выбора.

— Дэнни предложил подвезти. Ты могла отказаться.

Он прав. Могла. Тот факт, что я не отказалась, говорит обо всём, о чём я стараюсь не говорить.

— Как прошла экскурсия? — спрашивает он, ставя чашку. — Джулия расстелила перед тобой красную дорожку?

— Она показала мне кое-что, — я остаюсь у двери, сохраняя дистанцию между нами, хотя и понимаю, что в конечном счёте это бесполезно. — Несколько биолабораторий, станции мониторинга, ту комнату с креслом, похожим на адский стоматологический стул.

Что-то мелькает на его лице.

— И?

— Она предупредила меня сохранять профессиональные отношения. Между нами. Между тобой и мной.

— Хах, — он явно не находит это забавным.

— Она сказала, что у тебя склонность зацикливаться. Что всё, как мне кажется, происходит между нами, — не настоящее. Что это просто программирование, — я заставляю себя встретиться с ним взглядом. — Реакции дофамина, созданные для формирования привязанности.

Авангард замирает.

— И ты ей поверила?

— Я не знаю, чему верить. Я не понимаю, что это такое.

Он аккуратно ставит чашку.

— Она говорила мне то же самое. Прошлой ночью, после гала-вечера. Сидела здесь и ждала меня, когда я вернулся домой.

Я поднимаю брови при мысли о том, что она просто так заявилась к нему.

— Предупредила меня держаться от тебя подальше. Сказала, что я позволяю своим навязчивым склонностям взять надо мной верх.

— А это так?

— Вероятно, — он отталкивается от стойки и медленно движется ко мне с хищной грацией. — Это тебя беспокоит?

— Наверное, должно…

— Но беспокоит ли?

Он останавливается прямо передо мной — так близко, что я чувствую запах мыла, которым он пользовался, вижу, как пульсирует вена на его горле, как расширились зрачки, как напряжение пронизывает каждую линию его тела.

«Нет»,— думаю я.«Я хочу только одного: чтобы этот мужчина был одержим мной».

— Мия, — его голос

— Это плохая идея, — шепчу я, ощущая притяжение к нему, словно кружусь вокруг чёрной дыры, которая затянет меня и никогда не отпустит.

— Самая плохая, — его пальцы едва касаются моей щеки — легко, как пёрышко, — и я вздрагиваю, на мгновение прикрывая глаза. — Так скажи мне остановиться.

Я должна. Должна сказать ему остановиться, выйти за дверь, вернуться в отель и что-нибудь придумать. Должна быть той профессиональной, холодной оперативницей, на которую рассчитывает УСО.

Но я так устала от этого «должна».

— О, чёрт с ним, — выдыхаю я.

Его губы обрушиваются на мои, и я сдаюсь неизбежному.

Поцелуй дерзкий, требовательный, победный. Его руки сжимают моё лицо, поворачивая голову именно так, как ему нужно, и он целует меня так, словно он — отчаявшийся, тонущий человек, наконец получивший глоток воздуха. Я вцепляюсь в его футболку, притягивая его ближе, и когда его язык касается моего, я издаю звук, нечто среднее между стоном и всхлипом.

Неизбежное становится неудержимым.

— Я думал об этом весь день, — рычит он мне в губы. — Весь чёртов день. Не мог сосредоточиться, не мог ни о чём думать, кроме как снова прикоснуться к тебе.

— Нейт… — стону я ему в губы, задыхаясь.

— Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? — он оттесняет меня назад, направляя через кухню своим телом. — Хоть представляешь, как тяжело было позволить тебе войти в то здание сегодня утром, зная, что Джулия попытается настроить тебя против меня?

Моя спина упирается в кухонную стойку, и одним плавным движением он поднимает меня и усаживает на неё, вставая между моих коленей, словно ему там самое место, — юбка до колен расправляется вокруг. Разница в росте теперь почти уравнивает нас, и он пользуется этим сполна: не отрывает от меня взгляда, пока его руки скользят вверх по моим ногам, задирая юбку выше.

— Я хотел прилететь туда и вынести тебя на руках, — продолжает он, и его голос становится низким, хриплым, опасным. — Хотел увезти тебя туда, где компания не сможет до нас дотянуться, и держать тебя там. Заставить забыть о них, о работе. Забыть всё, кроме меня.

— Это… — я задыхаюсь, когда его пальцы находят чувствительную, обнажённую кожу между моих бёдер, — …слишком собственнически.

— Да, я немного собственник, — он наклоняется ближе, его губы касаются моего уха. — А могу быть и очень большим собственником. Это тебя пугает?

— Нет, — шепчу я, хотя, наверное, должно пугать.

Он тихо смеётся:

— Посмотрим.

Затем его губы оказываются на моей шее, зубы слегка царапают точку пульса — и я перестаю вообще о чём-либо думать.

Его руки быстро расправляются с моей блузкой, пуговицы разлетаются в стороны, ткань отодвигается — и вот он уже нежно обхватывает груди через бюстгальтер, ощупывает их вес, большими пальцами обводит соски, пока те не становятся твёрдыми и ноющими.

— Боже, у тебя нереальные сиськи, — тихо хрипит он.

Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, отчаянно желая большего, и он вознаграждает меня: сдёргивает бюстгальтер вниз и заменяет пальцы губами.

— Блять, — выдыхаю я. — Ох, ебать…

— И я о том же, — он переключается на вторую грудь, всасывает достаточно сильно, чтобы заставить меня вскрикнуть. — Но сначала мне нужно снова тебя попробовать. Я мечтал об этом всю ночь. О том, как ты стонешь, когда кончаешь.

«Боже, этот мужчина умеет льстить… и не только», — мелькает мысль.

Он опускается на колени прямо здесь, на кухне, задирает мою юбку до талии и цепляет пальцами край трусиков. Я приподнимаю бёдра, помогая ему стянуть их, — и вот я уже полностью обнажена перед ним, раскинувшаяся на кухонной стойке, словно угощение.

— Посмотри на себя, — его голос одновременно благоговеющий и непристойный. — Уже такая мокрая. Такая чертовски готовая. Твоя киска буквально умоляет меня.

— Нейт, пожалуйста…

— Пожалуйста, что? — он прижимается поцелуем к внутренней стороне бедра, мучительно близко к тому месту, где я больше всего его хочу. — Скажи, чего ты хочешь.

— Ты знаешь, чего я хочу.

— Я хочу услышать, как ты это скажешь, — ещё один поцелуй, на этот раз выше, его влажные губы задерживаются на коже. Я чувствую, как он улыбается. — Используй слова, дорогая.

Обычно я хорошо умею просить о чём-то, хорошо умею говорить людям, чего хочу и в чём нуждаюсь. Даже когда не чувствую уверенности, я могу изобразить её в мгновение ока — ведь актёрская игра лежит в основе работы агента. Меня даже называли властной.

Но я никогда раньше не участвовала в таких откровенных разговорах, никогда не озвучивала подобные желания — потому что у меня никогда не было того, кому их можно было бы озвучить.

И всё же что-то в том, как он смотрит на меня — голодно, терпеливо и полностью сосредоточенно на том, чтобы дать мне всё, чего я хочу, — заставляет слова сорваться с губ.

— Я хочу, чтобы твой рот был на мне, — говорю я, чувствуя, как погружаюсь в новую роль женщины, которая точно знает, чего хочет. — Я хочу, чтобы ты довёл меня до оргазма. Пожалуйста, Нейт, мне это нужно. Я…

Он не даёт мне закончить. Его рот накрывает мой клитор, и я почти кричу, мои руки вцепляются в его волосы, бёдра сжимаются вокруг его головы.

Он ласкает меня так, словно изголодался по этому, словно я — единственное, чего он когда-либо хотел, и до сих пор ему это было недоступно. Его язык выписывает сокрушительные круги, а пальцы скользят внутрь меня.

— О боже… чёрт, вот так, не останавливайся…

Он не останавливается. Он стонет, и вибрация пронзает меня, словно ракета. Затем он добавляет ещё один палец, растягивает меня, находит ту точку, от которой звёзды взрываются перед глазами, — и я чувствую, как оргазм нарастает с пугающей скоростью. Это слишком много, слишком быстро, всё сразу.

— Я сейчас… — я едва могу выговорить слова. — Нейт, я…

— Давай, — от приказа я дрожу. — Кончи на мой языке. Позволь мне это почувствовать. Позволь мне поглотить тебя, как чёртову конфету.

О боже.

Оргазм накрывает меня волнами, всё тело содрогается, руки с силой

Затем он встаёт, поднимает меня на руки, словно я ничего не вешу, и несёт через пентхаус широкими, решительными шагами.

— Я ещё не закончил с тобой. Я даже не начинал, детка.

Он бросает меня на кровать — буквально бросает, словно тряпичную куклу, — и я подскакиваю на матрасе, прежде чем он оказывается сверху, придавливая меня своим весом и божественным телосложением. Его футболка куда-то исчезла — валяется где-то между кухней и спальней, — и я на мгновение замираю, любуясь видом. Его мышцы, дорожка тёмных волос, уходящая вниз к джинсам, то, как его мощная грудь вздымается от едва сдерживаемого желания…

Боже, он чертовски прекрасен.

— На тебе слишком много одежды, — рычит он.

— Как и на тебе.

Он решает эту проблему с впечатляющей эффективностью. Моя юбка исчезает. За ней следует бюстгальтер. Его джинсы падают на пол, и вот он уже обнажён надо мной, и…

О…

Я знала, что он крупный. Я чувствовала через брюки, ощущала между своих ног до того, как нас прервали, помню, как от злости сжала челюсть. Но видеть его таким — твёрдым, толстым и чудовищно большим, устремлённым ко мне, словно разъярённый зверь…

— Нервничаешь? — он, должно быть, замечает что-то на моём лице, что-то помимо возбуждённого восхищения.

— Немного, — признаюсь я довольно робко.

Его выражение лица немного смягчается, хотя в глазах по-прежнему горит огонь.

— Мы можем остановиться. В любой момент. Просто скажи слово.

— Никогда.

Его улыбка становится волчьей — от неё у меня внутри всё переворачивается.

— Моя девочка.

Его руки скользят вверх по моим бёдрам, раздвигая их шире.

— Подожди… — начинаю я. — Может, нам… презерватив?

— Я не могу тебя оплодотворить, — его голос звучит буднично, но в нём слышится лёгкая горечь. — Одно из многочисленных «подарков» генной инженерии. Бесплоден, как евнух. И ничем заразиться тоже не могу — моя иммунная система уничтожает любой патоген, прежде чем он успевает закрепиться, — он делает паузу, вглядываясь в мои глаза. — Но если ты хочешь, чтобы я использовал что-то, я это сделаю. Не хочу этого, но сделаю.

— Ты не хочешь? — повторяю я.

Он одаривает меня хитрой полуулыбкой:

— Скажем так, это один из моих фетишей.

Я размышляю над этим полсекунды.Ладно, тогда…

— Хорошо. Потому что я хочу чувствовать тебя, — шепчу я. — Всего тебя.

Что-то вспыхивает в его глазах, тёмное, собственническое и очень голодное.

— Господи, Мия, — его голос срывается. — Нельзя так говорить.

— Почему нет?

— Потому что от этого мне хочется сделать с тобой очень плохие вещи.

— А может, я хочу, чтобы ты их сделал.

Он стонет — низко и хрипло, — а затем устраивается между моих бёдер, головка его члена касается моего входа. От одного этого контакта у меня перехватывает дыхание. Ведь это горячее, ощутимое давление на коже, которую никогда раньше так не касались.

— Посмотри на меня, — приказывает он.

Я встречаюсь с ним взглядом, его голубые глаза сейчас почти чёрные от желания.

— Я буду двигаться медленно, — говорит он. — Но может быть больно. Ты чертовски узкая, а я… — он усмехается, чуть самоиронично. — Не маленький.

— Это я уже заметила.

— Если будет слишком — скажи мне. Мы остановимся. Поняла?

Я киваю, сердце колотится о рёбра

Он продвигается вперёд.

От первого дюйма у меня перехватывает дыхание. Он толстый, и моё тело инстинктивно сопротивляется вторжению, мышцы сжимаются. Ощущается давление, растяжение — несмотря на то, насколько я влажная, — а затем резкий укол боли, от которого я шиплю.

— Дыши, — его голос напряжён, руки дрожат от усилия удержаться на месте. — Вот так, дорогая. Просто дыши для меня.

Я заставляю воздух проникнуть в лёгкие, заставляю мышцы расслабиться. Он продвигается ещё на дюйм и жжение усиливается, это жгучее растяжение, балансирующее на грани боли. Я прикусываю губу, во рту появляется привкус железа.

— Ты умница, — он осыпает поцелуями мою челюсть, щёку, уголок рта. — Так хорошо меня принимаешь. Ещё чуть-чуть.

Ещё дюйм. Ещё один. Ощущение наполненности переполняет меня, граничит с чем-то запредельным. Я чувствую себя разорванной, захваченной, переделанной под его форму. Мои бёдра дрожат, обвивая его талию, я ощущаю мелкую дрожь в мышцах, напряжение. В глазах щиплет от слёз — не совсем от боли, а от невероятной интенсивности всего происходящего.

— Почти всё, — его лоб опускается на мой, его горячее дыхание касается моих губ. Я чувствую пот там, где соприкасается наша кожа, скольжение его груди по моей с каждым осторожным движением. — Почти… чёрт…

Он входит полностью, его бёдра плотно прижимаются к моим, и мы оба замираем.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Растяжение, давление, невероятная интимность от того, что кто-товнутри меня, — то, чего я никогда не думала испытать без трагедии. Я ощущаю его пульс через член, чувствую, как он дёргается, так глубоко, что кажется, будто касается моего позвоночника. Мои внутренние стенки непроизвольно сжимаются вокруг него, приспосабливаясь, — и я слышу, как он резко втягивает воздух.

— Ты в порядке? — хрипло шепчет он.

— Да, — мой голос звучит тонко и слабо. — Просто… дай мне секунду.

Он замирает совершенно неподвижно, дрожа от усилия сдерживаться, пока я привыкаю. Я остро ощущаю всё вокруг: прохладный воздух на разгорячённой коже, влагу на висках, то, как онемели пальцы, вцепившиеся в его плечи. Жжение постепенно уходит, сменяясь чем-то другим — ощущением наполненности, которое начинает казаться уже не вторжением, а… завершённостью. Словно ключ вошёл в замок, словно кусочки головоломки встали на свои места.

Я осторожно двигаю бёдрами — и мы оба стонем.

— О боже, — тихо вскрикиваю я.

— К вашим услугам, — отвечает он.

— Ещё, — с трудом выговариваю я. — Пожалуйста, ещё.

— Блять, да с удовольствием, — он медленно отстраняется, почти полностью выходя из меня. Трение его члена о мои стенки заставляет меня всхлипнуть. Я ощущаю каждый дюйм этого движения, которое пробуждает нервные окончания, о существовании которых я даже не подозревала.

Затем он вновь входит — чуть быстрее, — и я выгибаюсь дугой над кроватью.

— Ох…

Ох.

— Вот так, — он задаёт медленный, глубокий ритм: каждый толчок задевает во мне что-то такое, что по венам разлетаются искры. — Чувствуешь? Чувствуешь, как идеально ты меня принимаешь?

— Да…

— Эта идеальная маленькаяпизда… — он подчёркивает слово более сильным толчком, от которого я вскрикиваю, — …создана для меня. Словно тебя буквально сотворили для меня.

И он прав. Среди всего хаоса, творящегося в моём теле, в тумане,

Его губы находят мою шею, зубы слегка царапают точку пульса — и я впиваюсь ногтями в его плечи. Боль полностью ушла, сменившись нарастающим удовольствием, которое с каждым толчком скручивается всё туже. Я слышу собственные звуки, прерывистые, отчаянные, незнакомые мне самой, и слышу его низкие стоны, вырывающиеся с каждым движением, прерывистое дыхание у моего горла, и это возбуждает меня до предела.

— Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял тебя такой, — рычит он, касаясь моей кожи. — Лежащей подо мной, издающей эти звуки, принимающей мой член так, словно ты рождена для этого.

— Нейт… — начинаю я.

— Думал об этом утром в душе, — рычит он. — Думал о том, как наклоню тебя над моей кухонной стойкой. Думал о том, как возьму тебя у окна, чтобы весь Манхэттен видел, кому ты принадлежишь.

Его слова — словно бензин, а его тело — спичка. Я сгораю изнутри, каждый нерв вопит о большем. Пот скапливается в ямке у горла, стекает между грудей, и я чувствую липкий жар там, где соприкасаются наши тела, ощущая непристойное скольжение кожи о кожу.

— Сильнее, — задыхаюсь я. — Пожалуйста, мне нужно…

Он не даёт мне закончить. Его бёдра резко подаются вперёд с беспощадной силой — и я кричу, по-настоящему кричу. Новый угол проникновения задевает точку, от которой глаза закатываются.

— Вот здесь? — он повторяет движение, ухмыляясь, когда я вскрикиваю. — Именно здесь, да? Та точка, от которой ты теряешь рассудок?

Я не могу ответить, не могу вымолвить ни слова. Всё, что мне остаётся, — держаться, пока он вбивается в меня. Его темп жестокий, неумолимый. Изголовье бьётся о стену. Кровать стонет под нами. Икры, сомкнутые вокруг его спины, горят, пресс болит от постоянного прогиба в позвоночнике — но мне всё равно, я не способна об этом думать, потому что каждый толчок возносит меня всё выше и выше, в неизведанное.

— Послушай себя, — его голос сочится удовлетворением. — Послушай, какие влажные звуки издаёт твоя пизда. Промокла насквозь ради меня. Слышишь? Слышишь, как сильно твоё тело этого хочет?

Я слышу. Скользящие звуки его движений внутри меня — непристойные, почти вульгарные. Это должно было бы смутить меня, но вместо этого лишь распаляет всё ещё сильнее.

— Я заставлю тебя кончить своим членом, — обещает он. — Буду чувствовать, как эта тугая маленькая киска сжимает меня, пока не потеряю рассудок. А потом наполню тебя. Поставлю метку изнутри. Сделаю так, чтобы ты чувствовала меня ещё несколько дней.

Боже правый.

Он меня погубит.

Но я могу лишь вскрикнуть:

— О боже! — пока оргазм нарастает, волна поднимается, превращаясь в цунами. Я чувствую, как он зарождается у основания позвоночника, в судорожном сжатии бёдер. — О боже, я уже близко…

— Ещё не время, — он внезапно замедляется, вместо толчков начинает плавно вращать бёдрами, глубоко внутри. Я почти рыдаю от разочарования. Давление остаётся, но ритм пропал, и моё тело вопит от этой потери.

— Нейт! — вскрикиваю я, удивляясь тому, насколько отчаянно звучит мой голос.

— Не раньше, чем я скажу, — он полностью выходит из меня, оставляя опустошённой и изнывающей, и я издаю звук, полный чистой муки. Внезапная пустота почти болезненна: мои стенки сжимаются, ищут то, чего больше нет.

Создан для меня. Он был создан для меня.

— Пожалуйста…

— Перевернись, — приказывает он, проводя пальцами по моему животу и словно демонстрируя, насколько велики его ладони, прежде чем они скользят вниз, к спине.

Мои конечности словно налиты свинцом, но с его помощью мне удаётся перевернуться. Простыни подо мной влажные, смятые, а в воздухе витает запаха секса. Его руки хватают меня за бёдра, резко подтягивают, я оказываюсь на четвереньках, и затем он без предупреждения врывается в меня сзади.

— Блять! — вскрикиваю я. В этой позе он проникает глубже, даже слишком, и я вцепляюсь в простыни, пока он задаёт беспощадный ритм. Я ощущаю его повсюду: болезненную хватку его пальцев на бёдрах, шлепки его бёдер о мои, невероятную глубину проникновения — он задевает места, о существовании которых я даже не подозревала.

— Ты бы видела себя, дорогая, — его рука скользит вверх по моему позвоночнику и давит между лопатками, пока грудь не прижимается к матрасу. В этой позе еще сильнее выгибается спина, и от следующего толчка перед глазами вспыхивают звёзды. — Лицом в подушку, задницей вверх, принимаешь всё, что я даю. Прекраснее зрелища я в жизни не видел.

Я стону в подушку, слов больше нет, мыслей тоже. Существует только ощущение: неумолимое движение его члена, жжение в перенапряжённых мышцах, шлепки его бёдер о мою задницу, непристойные влажные звуки нашего секса. Колени болят от соприкосновения с матрасом, горло саднит от стонов, но мне всё равно. Ничего, кроме этого, больше не существует.

— Прикоснись к себе, — приказывает он. — Потри свой сладкий клитор. Я хочу смотреть.

Я запускаю руку под себя, нахожу набухший клитор, и от первого же прикосновения пальцев вздрагиваю. Я настолько чувствительна, уже так близка… Бугорок под моими пальцами скользкий и горячий, пульсирует в такт сердцебиению.

— Вот так, — его темп ускоряется, становится жестоким, сокрушительным. — Играй с собой, пока я тебя трахаю. Покажи, как ты наслаждаешься.

Я вожу по клитору как сумасшедшая, всё тело дрожит на грани. Рука трясётся от того, что я удерживаю себя в этой позе, ведь запястье согнуто под неудобным углом, а его бёдра неумолимо двигаются, заставляя меня скользить.

Удовольствие нарастает так быстро, что я едва могу дышать. Его рука запутывается в моих волосах, оттягивает голову назад, и эта лёгкая боль посылает разряд электричества прямо в моё лоно.

— Кончай, дорогая, — рычит он. — Прямо сейчас. Кончи на мой члене, как хорошая девочка.

Оргазм взрывается.

Я кричу его имя — или, по крайней мере, пытаюсь, — но звук выходит прерывистым, надломленным, пока волна за волной удовольствия терзают меня на части. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг него, и я слышу, как он яростно ругается позади меня. Мои пальцы всё ещё двигаются по клитору, продлевая ощущения, и я чувствую, как судороги прокатываются по всему телу — по бёдрам, животу, даже по тем местам, которые, как мне казалось, не способны сжиматься.

— Чёрт… чёрт, какая же ты тугая, когда кончаешь…

Он резко входит до упора и замирает, стон вырывается из его груди. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня — горячий и влажный, наполняет меня именно так, как и обещал. Это ощущение запускает ещё одну волну отголосков

Долгое мгновение мы оба не двигаемся.

Затем он медленно выходит, и я падаю на матрас, совершенно обессиленная. Простыни прохладны на моей разгорячённой коже, и я ощущаю следы нашей близости между бёдер — его семя уже начинает вытекать.

Я смутно осознаю, что он куда-то уходит, покидает кровать, а потом возвращается с чем-то тёплым и влажным. Полотенце, видимо. Он осторожно вытирает меня между бёдер.

Я шиплю, когда ткань касается чувствительной кожи.

— Больно? — его голос теперь звучит мягко.

— Немного, — отвечаю я, всё ещё задыхаясь.

Он снова проводит полотенцем и замирает:

— У тебя немного крови.

Я знала, что такое может быть. Думала, может, опыт с вибратором как-то подготовит меня, но член этого мужчины буквально разорвал меня. И всё же есть что-то уязвимое в том, чтобы услышать, как он это произносит, — в осознании, что моё тело помечено, изменено, навсегда.

Навсегда.

— Это нормально, — с трудом выговариваю я. — Для… для первого раза.

— Я знаю, — говорит он с мягкой, ироничной улыбкой — такой, что ясно: у него более чем достаточно опыта в этом вопросе, но он не собирается рассказывать, скольких женщин лишил невинности до меня.

Он заканчивает вытирать меня с мучительной нежностью, затем отбрасывает ткань в сторону и заключает меня в свои невероятно сильные объятия.

— Просто жаль, что я причинил тебе боль.

— Ты не причинил, — я прижимаюсь к его груди, моя голова идеально помещается под его подбородком. Его кожа всё ещё влажная от пота, а сердцебиение под моим ухом постепенно замедляется. — То есть… сначала было немного больно, но это была приятная боль, в хорошем смысле.

«В смысле, который что-то значит»,— хочу сказать я, но не хочу выглядеть сентиментальной дурочкой, одной из тех девушек, которые слишком привязываются после того, как с ними случилось это.

— И всё равно, — он прижимается поцелуем к моим волосам — так нежно, что сердце трепещет в груди. — В следующий раз я буду осторожнее.

— Даже не вздумай, чёрт возьми, — я приподнимаю голову, чтобы посмотреть на него. — Я не хочу осторожности. Я хочу тебя именно таким, какой ты есть.

Что-то меняется в его выражении лица — какая-то искренность, от которой сжимается сердце.

— С тобой я такой, — тихо говорит он. — Да поможет тебе Бог, но у тебя теперь есть я.

И именно в этот момент я начинаю плакать по-настоящему.

Это не изящные, трогательные слёзы — нет, это безобразный, надрывный плач, я так не плакала с самого детства. Всхлипы сотрясают всё тело, слёзы ручьями стекают по лицу прямо ему на грудь. Я в ужасе и полном смятении, но не в силах остановиться, теряю контроль над собой. Плечи дёргаются, из носа течёт, и я чувствую себя жалкой, совершенно разбитой.

— Эй, тише, тише, — он чуть шевелится подо мной и бережно обхватывает моё лицо ладонями. — Что случилось? Слишком много всего? Я… сделал что-то не так?

— Нет, — я мотаю головой, а слёзы всё бегут и бегут, и от этого я чувствую себя ещё глупее. — Нет, дело не в этом… Ты ни в чём не виноват.

— Тогда в чём же, дорогая? Расскажи мне.

Как мне это объяснить? Как сказать ему, что целых пятнадцать лет я была уверена: со мной такого никогда не случится? Что всякий раз, когда мне кто-то становился дорог, я вынуждена была отталкивать его — потому что желать кого-то означало подвергать смертельной опасности, а любое прикосновение могло обернуться гибелью? Что больше половины своей жизни я жила с убеждением, будто я — чудовище, которого никто не сможет обнять, которого никто не захочет по-настоящему, с которым никто не решится быть?

Сколько раз я твердила себе, что всегда, вечно буду одна…

— Я никогда… — я икаю, пытаясь выдавить слова сквозь рыдания, — …ни с кем… не могла…

Слова не идут, но он, кажется, всё равно понимает — хотя, чёрт возьми, он никак не может знать всей правды. И даже если бы знал, всё равно не смог бы понять, каково это — быть мной.

— Тш-ш, — он притягивает меня ближе, укладывает мою голову себе под подбородок. — Я с тобой. Ты в безопасности.

А потом он делает то, что окончательно разбивает мою оборону.

Он наклоняется и слизывает слезы с моих щек мягкими, теплыми движениями языка, ловя каждую каплю. Соль моей печали оседает на его губах, впитывается в него. Это странно, до невозможности интимно и невыносимо нежно — и от этого я плачу ещё сильнее, хотя в груди что-то тёплое расцветает. Эти слёзы должны быть отравой, а он пьёт их, словно противоядие.

— Я не знаю, как это делать, — шепчу я, когда рыдания наконец сходят на всхлипы, а затем и на тишину. — Не знаю, как быть такой.

Скрытые смыслы в словах осыпаются вокруг нас, словно снег.

— Быть какой? — спрашивает он.

— Мягкой, — слово звучит чуждо. — Уязвимой. Что быэтони было.

—Это, — медленно произносит он, — два человека, которые, возможно, совершают ужасную ошибку, — его руки крепче сжимают меня. — Но мне не хочется сейчас об этом беспокоиться. А тебе?

Я знаю, что должна беспокоиться. О задании, о предупреждениях Кэт, обо всём, чем рискую, лёжа в этой постели с этим мужчиной, — моё тело всё ещё ноет от отпечатка его тела, а сердце творит опасные, глупые вещи, на которые я ему никогда не давала разрешения.

— Нет, — признаюсь я. — Думаю, мне тоже всё равно.

Он нежно улыбается, уткнувшись в мои волосы.

— Хорошо. Значит, мы за одно, — пауза. — Тебе лучше сходить в туалет.

Я резко откидываю голову и смотрю на него с недоверием:

— Прошу прощения?

— Так надо делать после секса, — говорит он совершенно серьёзно. — Помогает предотвратить инфекции мочевыводящих путей.

Я на мгновение замираю, вглядываясь в его предельно серьёзное лицо, — а потом разражаюсь смехом. Как этот мужчина может быть генетически усовершенствованным суперсолдатом, который перепрыгивает высотные здания одним махом, при этом доводить меня до беспамятства в постели и заодно рассказывать, как предотвратить инфекции мочевыводящих путей, — уму непостижимо.

— Где, во имя всего святого, они тебя нашли?

Он пожимает плечами:

— На Диком Западе.

Хихикая, я выбираюсь из кровати и направляюсь в его просторную, похожую на спа-салон ванную, чтобы сделать свои дела. Когда я смотрю на своё отражение в зеркале, мне кажется, будто я не узнаю человека, глядящего на меня в

Что ещё откроет во мне этот мужчина?

Закончив, я босиком прохожу через спальню, любуясь видом его великолепного тела на кровати — все эти чёткие линии и рельефные мышцы занимают так много места, простыни небрежно обвивают его бёдра и ягодицы, словно скульптура, ждущая, когда её раскроют. Он одаривает меня ленивой полуулыбкой, глаза едва приоткрыты, и подзывает меня пальцем.

Я опьянена. Совершенно опьянена, как школьница.

Ну и возбуждена, конечно, тоже.

Забираюсь обратно в кровать и прижимаюсь к нему. Мы лежим в тишине какое-то время: его сердцебиение ровно отдаётся у моего уха, пальцы вырисовывают абстрактные узоры на моей коже. Простыни под нами испорчены — из-за пота и… прочего, — и завтра я точно буду чувствовать боль. Я уже ощущаю приятную ломоту между бёдер, лёгкое жжение от того, как он растянул меня. Мышцы тяжёлые, опустошённые, а в тех местах, где я никогда прежде ничего подобного не чувствовала, пульсирует приятная боль.

— Останься, — наконец шепчет он. — Сегодня. Этой ночью. Останься со мной.

Мне следовало бы сказать «нет», создать дистанцию между собой и этим мужчиной, который так полностью меня раскрывает.

— Хорошо, — вместо этого шепчу я. Вот и весь мой самоконтроль.

Его руки сжимаются крепче, и я чувствую, как он улыбается, уткнувшись в мои волосы.

Я в огромных неприятностях.

ГЛАВА 20

АВАНГАРД

Я просыпаюсь до рассвета — в этом нет ничего нового.

Новым является женщина в моей постели.

Мия свернулась на боку, одна рука согнута в запястье, будто во сне она изображает тираннозавра; тёмные волосы растекаются по моей подушке, словно чернила по снегу. Простыня соскользнула до талии, открывая изящный изгиб позвоночника, выпуклость бёдер и россыпь отметин, которые я оставил на её коже за последние восемнадцать часов.

Восемнадцать часов. Именно столько она уже находится в моей орбите. Вчера вечером она ушла — сказала, что ей нужно забрать кое-какие вещи из отеля, привести себя в порядок, связаться с редактором, — и каждую минуту её отсутствия я мерил шагами свой пентхаус, словно зверь в клетке, убеждённый, что она не вернётся, что она — прекрасная экзотическая птица, которую я преждевременно выпустил из клетки.

Но она вернулась.

Она вошла в мою дверь два часа спустя с дорожной сумкой и нервной улыбкой — и я прижал её к стене ещё до того, как она успела поставить сумку. Это был наш второй секс — медленнее, чем первый, более осознанный. Я узнал звуки, которые она издаёт, когда я нахожу нужный угол. Узнал, что ей нравится, когда тянут за волосы, что она не боится боли. Узнал, что, приближаясь к кульминации, она шепчет моё имя, словно молитву.

А потом был третий раз — посреди ночи, когда она разбудила меня, прижавшись ягодицами к моему члену, и я взял её сзади — полусонный и отчаянно жаждущий. Мы оба были слишком увлечены, чтобы складывать слова в предложения.

Три раза — и я всё ещё хочу большего, хочу её прямо сейчас, даже несмотря на то, что ей, должно быть, больно. Голод не считается с логикой, а моё тело неутомимо.

«Моё», — шепчет тьма, пока я наблюдаю, как она спит.Теперь она моя.

Мне следовало бы встревожиться оттого, насколько правильным это кажется, насколько естественным — что она здесь, в моём пространстве, дышит моим воздухом. Прежде я никому не позволял оставаться на всю ночь — с тех пор, как служил в армии, а даже тогда всё было иначе. В те времена всё казалось таким мимолётным, ничего устойчивого: каждая связь, каждая встреча в конце концов уносились ветром.

Я приподнимаюсь на локте и разглядываю её в сером предрассветном свете. Трепетание пульса у неё на горле. Крошечный шрам над левой бровью. То, как приоткрываются её губы с каждым выдохом, всё ещё припухшие от жадных поцелуев.

Во сне она выглядит моложе. Её резкие черты словно сглаживаются, и она кажется почти невинной.

Впрочем, видно и другое — что ночь была бурной: синяки на бёдрах, раздражение от щетины на её коже, след от укуса, расцветающий на плече, — не помню, чтобы я его оставлял. В пылу страсти я порой теряю голову, и следы моих притязаний отпечатаны на её теле.

«Хорошо», — шепчет тьма.«Пусть все увидят».

Я осторожно выбираюсь из постели, стараясь не разбудить её, и иду на кухню. В пентхаусе тихо, за окнами город всё ещё спит. Включаю кофеварку и прислоняюсь к столешнице, проводя ладонью по лицу. Думаю о том, как мне со всем этим разобраться. Мне повезло, что за последние восемнадцать часов не случилось никаких чрезвычайных ситуаций, что не было никого, кого нужно было спасать. Похоже, бог или кто-то там, кто ко мне благосклонен, решил дать мне передышку и подарил кусочек времени, когда я наконец могу быть собой.

Когда я могу быть Нейтом Уитейкером. Когда могу быть до безумия эгоистичным.

И, честно говоря, это меня убивает. Потому что я знаю: такие моменты редки. Как бы я ни старался выстроить жизнь только для себя, такую, что существует вне образа Авангарда, всё рухнет в тот миг, когда придётся выбирать. Выбирать между тем, чего хочу я, и долгом, который я должен исполнить. Выбирать между собой и своим предназначением.

Кофе готов. Я наливаю две чашки, добавляю в её чашку безлактозное молоко — его доставили на днях, — и несу напитки обратно в спальню.

Она уже проснулась, сидит, прислонившись к изголовью, подтянув простыню под руки. Её волосы в полном беспорядке, макияж стерся, и она щурится на окно, словно утренний свет её чем-то обидел.

— Кофе, — объявляю я, протягивая ей чашку. — Безлактозное молоко.

— Ты бог среди мужчин, — она делает большой глоток и издаёт такой стон, что у меня тут же встаёт член. — Честно. Который час?

— Чуть больше шести.

— Почему ты так рано проснулся?

— Привычка, — я присаживаюсь на край кровати, наблюдая за ней поверх края своей чашки. — К тому же мне хотелось посмотреть, как ты спишь. Это жутко, да? Наверное, жутко.

— Да, но в хорошем смысле. Так сколько же ты на меня смотрел?

— Достаточно долго, чтобы запомнить твоё лицо.

Она фыркает:

— Это очень жутко.

— Я предпочитаю слово «внимательный».

Она смеётся, и этот звук заполняет пустоту в моей груди. Мне хочется слышать этот смех каждое утро. Более того, мне хочется бытьпричинойэтого смеха.

— Наверное, мне скоро нужно будет уйти, — говорит она, но в её голосе нет уверенности. Она вздыхает: — Полно работы. Нужно написать заметки. Успокоить редактора.

— Или ты можешь остаться, — я ставлю чашку и провожу пальцами вверх по её руке. — Позавтракай со мной. Проведи со мной день.

— Нейт…

— Я знаю. У тебя есть обязанности. Есть жизнь. Я не пытаюсь держать тебя взаперти, — я делаю паузу, — ну, почти.

— Это не очень успокаивает.

— Я и не собирался успокаивать, — я наклоняюсь и целую её обнажённое плечо, прямо поверх следа от укуса. — Мне нравится, что ты здесь. В моём пространстве. С моими отметинами на коже.

У неё перехватывает дыхание.

— Ты такой собственник для человека, с которым я знакома всего пару недель.

— Я предупреждал. А ты это приняла.

Она усмехается, снова вздыхает и одаривает меня умиротворяющей улыбкой.

— Но мне действительно рано или поздно придётся уйти. Нужно связаться с людьми. Сохранить хоть какое-то подобие профессиональной жизни. Иначе в журнале могут решить, что с меня хватит. Скажут, что я слишком сблизилась с источником и потеряла объективность.

— Что ж, это было быужасно, — усмехаюсь я.

Она закатывает глаза. Я вынимаю чашку из её рук и ставлю на тумбочку, не обращая внимания на её протестующий возглас. Затем откидываю простыню, открывая её утреннему свету, и устраиваюсь между её бёдер.

— Нейт… — она уже задыхается. — Мне больно. Ты объездил меня, как лошадь.

— Знаю, — я целую её в тазобедренную кость, а затем опускаюсь ниже. — Я буду нежным.

— Ты не умеешь быть нежным.

— Я быстро учусь.

Я доказываю это, действуя медленно: вместо жадного поглощения — мягкие ласки языком, вместо отчаянного напора — нежное всасывание. Я поклоняюсь ей губами, не торопясь, изучая, от чего у неё перехватывает дыхание, от чего она стонет, от чего сжимает пальцами мои волосы и тянет их.

На этот раз она достигает пика тихо, издаёт содрогающийся вздох вместо крика, и я продолжаю ласкать её, пока она не отталкивает мою голову.

Я поднимаюсь выше по её телу и нависаю над ней, прижимаясь возбуждённым членом к её бедру. Она тянется ко мне, но я перехватываю её запястье и прижимаю к подушке.

— Ещё не время, — шепчу я.

— Почему?

— Потому что сначала я хочу на тебя посмотреть.

Я удерживаюсь над ней и всматриваюсь в неё: румянец, растекающийся по её груди, затуманенный взгляд её больших карих глаз, приоткрытые, припухшие губы, словно ждущие чего-то.

«Красивая», — думаю я.«Чёрт возьми, красивая».

Но не только это — она моя. Она в моей постели, на ней мои отметины, она всё ещё влажная от моих ласк. И я хочу большего. Хочу оставить на ней более глубокий след. Хочу наполнить её собой так, чтобы она никогда не забыла, кому принадлежит.

Эта мысль разгоняет жар в моей крови. Во мне всегда было это… это стремление. Потребность заявить свои права, обладать, оставить частицу себя. С другими женщинами я подавлял это, запирал глубоко внутри. Но с Мией дверь уже широко распахнута.

Я хочу отдать ей всё.

Протягиваю руку между нами и пристраиваюсь у её входа, глядя ей в лицо.

— Скажи, если будет слишком, — говорю я, слегка двигая твёрдой головкой, чтобы подготовить её.

Она кивает, не отрывая от меня взгляда.

Я смотрю туда, где соединяются наши тела, и медленно проникаю внутрь, наблюдая, как исчезаю в ней. Мы оба стонем. После прошлой ночи она стала ещё более чувствительной — сжимает меня, словно тиски, — и ощущения почти невыносимые.

— Чёрт, — выдыхаю я, медленно, очень медленно выходя и глядя на то, насколько я теперь мокрый.

Затем она обвивает ногами мою талию и притягивает меня обратно, ещё глубже. Я начинаю двигаться, издаю медленные, глубокие толчки, от которых скрипит кровать, а её дыхание сбивается. Это уже не та неистовая страсть, что была вчера, — нечто более обдуманное. Более осознанное. Словно я пытаюсь запечатлеть себя в её душе.

— Ты так прекрасна сейчас, — говорю я, глядя на место, где мы соединены. — Так хорошо принимаешь мой член.

Она стонет, издаёт глубокий, отчаянный звук, и её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня.

Я вспоминаю прошлую ночь: как кончил в неё и смотрел, как потом это вытекает наружу. Как снова погружал в неё пальцы, не желая терять ни капли. Я думаю о том, чтобы сделать это снова. Наполнить её. Оставить свой след изнутри.

А затем думаю о том, что бы это значило, если бы я действительно мог зачать ребёнка. Эта фантазия бьёт меня словно удар в живот. Мия, беременная, с налитыми грудью и растущим животом, и каждый, кто увидел бы её, будет точно знал бы, кто стал причиной этого. Окончательное заявление прав. Окончательный след.

Я не могу дать ей этого. Моё искалеченное, искусственно изменённое тело не может.

Скорее всего, именно поэтому я так сильно хочу подобного. Из-за этого первобытного, всепоглощающего желания, и ловлю себя на том, что двигаюсь быстрее, проникаю глубже, гонясь за каким-то призрачным удовлетворением.

— Нейт… — теперь она задыхается, её ногти впиваются в мою спину. — О боже, вот так.

Я меняю угол, чтобы попасть в то самое место, которое ей нравится, от которого её глаза закатываются, и чувствую, как она начинает сжиматься вокруг меня.

— Вот так, малышка, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — Кончи для меня. Дай мне это почувствовать.

Она кончает — вскрикивает, содрогается всем телом, выгибаясь дугой над кроватью.

Это ощущение провоцирует и мой оргазм: я погружаюсь в неё до самого конца и изливаюсь внутрь горячими, нескончаемыми струями.

Оргазм длится бесконечно, волна за волной, её тело вытягивает из меня всё до последней капли, и мы цепляемся друг за друга, словно выжившие после кораблекрушения.

Когда всё наконец стихает, я опускаюсь на неё, стараясь перенести большую часть веса на предплечья. Она дрожит, лёгкие отголоски наслаждения всё ещё пробегают по её телу.

— Чёрт, — выдыхаю я ей в шею.

— Да, — она с трудом сглатывает и облизывает губы. — Это было…

— Слишком?

— Нет, — она поворачивает голову и целует меня в висок. — Боюсь, этого всегда будет мало. Возможно, ты из меня монстра сделал.

Я смеюсь и медленно выхожу из неё, шипя от обострившейся

Она кивает с хитрой улыбкой. Она помнит, о чём я говорил насчёт моих пристрастий.

Похоже, она не против.

Удовлетворённый — пока что, — я переворачиваюсь на спину и притягиваю её к своей груди.

— Не уходи никуда, — шепчу я ей в волосы. — Останься со мной. Хотя бы чуть-чуть подольше.

— Рано или поздно мне всё-таки придётся уйти.

— Знаю, — я крепче сжимаю её в объятиях. — Но это будет рано или поздно, а не сейчас. Подари мне утро. Завтрак. Может быть, душ, — я делаю паузу. — Точно душ. Ты вся грязная.

Она смеётся и шлёпает меня по груди:

— И чья это, интересно, вина?

— Моя. Но, чтобы ты знала, я ни капли не сожалею.

Мы лежим так какое-то время, сплетясь телами, её сердцебиение постепенно успокаивается. Я глажу её волосы, спину, бедро, прикасаюсь к ней просто потому, что могу, потому что она здесь, позволяет мне это, и я чертовски от неё зависим.

— Когда ты вернулась прошлой ночью, — наконец говорю я, — я удивился.

— Что я вернулась?

— Что ты вернулась так быстро, — я колеблюсь. — Хотя, да, вообще что вернулась. Я думал, что ты исчезнешь. Выселишься из отеля. Уйдёшь, не попрощавшись.

— Почему ты так подумал?

Я сжимаю губы, обдумывая ответ.

— Боялся.

Она вздрагивает и приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня.

— Чего?

Я пожимаю плечами:

— Не знаю. Боялся, что, возможно, ты получила от меня всё, что хотела. Ведь я же твоя цель, верно?

Её глаза расширяются:

— Цель?

— Ну, ты понимаешь. Объект. Ты пишешь обо мне, и, может быть, это означало, что ты получила всё, что тебе нужно. Знаешь, такое уже случалось, кто-то сближался со мной, а потом отстранялся, чтобы потом похвастаться перед друзьями.

Она смотрит на меня с озабоченным выражением, а затем качает головой:

— Ты думаешь, я всё это делаю, чтобы похвастаться перед друзьями? Нейт, у меня нет друзей.

Теперь я смотрю на неё с тем же недоумением:

— Нет друзей? Как такое возможно?

Она отводит взгляд.

— В моей работе это непросто. Да и, наверное, я трудоголик. В основном это моя вина, — она снова смотрит на меня. — Я не собираюсь вдруг взять и исчезнуть. Мне ещё нужно написать статью.

— А потом, когда закончишь, уйдёшь.

Она моргает и мягко улыбается.

— Не уйду, если не захочу. Если найду причину остаться.

Я с трудом сглатываю. Её слова немного успокаивают меня, отгоняют демонов. Тяжело избавиться от ощущения, что тебя используют, а мысль о том, что всё это для неё ничего не значит, просто убила бы меня.

— Знаешь, из-за тебя очень трудно вести себя разумно, — шепчет она.

— Хорошо, — я нежно целую её. — Разум переоценён.

Мы остаёмся так, дыша одним воздухом, пока её желудок не издаёт громкий звук, нарушая момент.

Я смеюсь:

— Проголодалась?

— Ужасно, — говорит она, обхватив живот.

Я сажусь и подтягиваю её к себе.

— Пойдём. Я приготовлю тебе завтрак.

— То есть ты умеешь готовить что-то кроме тостов с сыром?

— Еще яичницу. И не забывай про кофе.

— Мужчина со множеством талантов.

Я нахожу спортивные штаны, а она надевает мою вчерашнюю футболку — вид её в моей одежде действует на меня странным образом, — и мы направляемся на кухню.

Она устраивается на барном стуле, пока я собираю ингредиенты, и меня снова поражает, насколько всё это кажется естественным, словно мы делаем это годами, а не несколько часов.

«Удержи её», — шепчет тьма. «Любой ценой».

На этот раз я не спорю.

— Скрэмбл или жаренные? — спрашиваю я, разбивая яйца в миску.

— Скрэмбл.

— Хороший выбор.

Я готовлю, а она наблюдает, время от времени отпивая кофе или протягивая руку, чтобы коснуться моей руки, — эти маленькие проявления близости, может, и не кажутся чем-то особенным, но для меня значат всё.

Когда еда готова, мы едим за кухонным островом, наши колени соприкасаются под столешницей. Она рассказывает мне о том, как её родители готовили, о воскресных обедах и йоркширских пудингах. Я рассказываю ей о кошмарных пайках, которыми приходилось питаться во время командировки, о мечтах о настоящей еде в афганских горах.

Мы уже наполовину доели, когда её телефон вибрирует.

Она смотрит на экран, и на её лице появляется противоречивое выражение.

— На этот раз мне правда нужно идти, — говорит она с извиняющейся улыбкой. — Редактор хочет увидеть мои черновые заметки. Убедиться, что очерк идёт по плану.

— Когда?

— Сегодня днём.

— Значит, у нас есть целое утро, — я откладываю вилку, подхожу к ней и притягиваю к своей груди. — Вполне достаточно времени.

— Нейт…

Я пресекаю её протест медленным, глубоким поцелуем. Когда отстраняюсь, её взгляд затуманен.

— Сначала душ, — шепчу я ей в губы. — А дальше посмотрим, куда нас приведёт это утро.

— Звучит опасно.

— Самые лучшие вещи обычно таковы.

Она смеётся и позволяет мне вести её в ванную, и я думаю — уже не в первый раз, — что сжёг бы весь мир, лишь бы удержать её здесь.

«Одержимость»,— эхом звучит в голове голос Джулии.

Может быть.

Но, боже, какая же это прекрасная одержимость.

ГЛАВА 21

ДЖУЛИЯ

Джулия Ван Вин стояла перед стеной экранов в своей приватной мониторинговой комнате, скрестив руки, и отстранённо следила за бегущими цифрами. Данные показывали частоту его сердцебиения, уровень кортизола, всплески дофамина — замысловатый танец нейрохимии, который сообщал ей всё то, о чём Авангард умолчал бы: ведь данные не лгут.

Он провёл ночь с ней.

С ней.

С Мией Бакстер.

Биометрические показатели подтвердили это несколько часов назад: учащённое сердцебиение сохранялось до раннего утра, а окситоцин заполнял его организм — такие паттерны Джулия не видела с первых дней его кондиционирования. Гормоны, химические вещества, отвечающие за привязанность. Биологический механизм мужчины, влюбляющегося в ту, в кого не должен, в ту, с кем не может быть вместе.

Джулия увеличила данные за ночь, изучая пики и спады, словно сейсмограмму желания. Вот — в 23:47 — устойчивый всплеск дофамина и эндорфинов, за которым следует безошибочно узнаваемая фаза физического освобождения. А затем — снова посреди ночи, и ещё раз утром, на этот раз нарастание было более медленным, но не менее интенсивным.

Не говоря уже о том, что днём ранее Мия, едва завершив экскурсию с Джулией, прямиком отправилась в постель Авангарда.

Она с раздражением закрыла окно с данными.

Её беспокоил не секс. Авангард и раньше вступал

К тому же благодаря проведённым модификациям он не мог ни заразиться, ни заразить кого-то. Кроме того, его сперма теперь была стерильной, хотя у Джулии хранилось немало пробирок с образцом, который она собрала и заморозила до операций — на всякий случай. В любом случае, риск того, что он случайно оплодотворит какую-нибудь охотницу за богатыми покровителями, отсутствовал.

Нет, её беспокоило то, что последовало за сексом.

Она вывела на экран данные о его местоположении за последние двенадцать часов. Она осталась. На всю ночь. Ушла лишь около полудня, и даже тогда показатели его жизнедеятельности демонстрировали сопротивление — маркеры стресса, характерные для человека, который не хочет, чтобы она уходила.

Джулия подошла к столу и открыла нейронную карту, которую отслеживала с момента прибытия журналистки. Скопление активности, которое она заметила две недели назад, удвоилось, распространяясь, словно лиана, по его лимбической системе. Пути формирования привязанности активировались. Центры памяти срабатывали каждый раз, когда он думал о ней — а, судя по паттернам, это происходило почти постоянно.

И под всем этим таилось что-то ещё.

Что-то более тёмное.

Показатели агрессии были повышены — и оставались таковыми уже несколько дней, неуклонно растущие с момента гала-вечера, с той самой ночи на крыше, с того, что между ними произошло, когда она потеряла визуальный контакт. Его базовый уровень изменился, стал более нестабильным, более реактивным. Тьма, которая всегда была в нём, то, что они так усердно старались держать под контролем, подбиралась всё ближе к поверхности.

Она знала об этом, когда создавала его. Нельзя взять такого человека, как Нейт Уитейкер, — солдата, который уже убивал, который прошёл через хаотичное детство, который нёс в себе столько ярости, что её хватило бы на небольшую страну, — и усовершенствовать его, не усилив при этом всё остальное. Тьма была частью этого пакета. Именно она делала его столь эффективным оружием.

Но предполагалось, что она останется погребённой. Под контролем. Направленной на санкционированное насилие, героические поступки, приемлемое воплощение американской силы… до дальнейшего распоряжения. Только они должны были пробуждать силу ради будущих целей, а не наоборот.

Она долго смотрела на него — своё творение, своё величайшее достижение. Человека, которого она собрала из осколков, превратив в нечто новое и великолепное.

А теперь эта британка разбирает его на части — по одному поцелую за раз.

Джулия не верила в ревность. Это непродуктивная эмоция, слабость, от которой она избавилась много лет назад вместе с сентиментальностью и сомнениями. То, что она чувствовала, наблюдая, как Авангард думает о ком-то другом, не было ревностью.

Это была всего лишь… собственническая озабоченность, естественная реакция создателя, наблюдающего, как кто-то, не понимающий, к чему прикасается, небрежно обращается с его творением.

Джулия увеличила нейронный поток, наблюдая, как паттерны пульсируют и меняются. Скопление привязанности продолжало расти, но теперь появилось что-то ещё — новая нить активности, тёмная и настойчивая, обвивающая светлые участки, словно лиана, душащая дерево.

Одержимость и агрессия, переплетённые воедино.

Ей следовало бы встревожиться. И часть её действительно была встревожена. Но другая часть — учёный, архитектор, женщина, посвятившая свою жизнь изучению пределов человеческого усовершенствования, — была заинтригована.

Как далеко он зайдёт? Насколько сильно он сможет чувствовать, прежде чем эти чувства его сломают? И что появится из обломков, когда (если) это случится?

— Покажи мне, — прошептала она экранам, данным, человеку, который не знал, что за ним наблюдают. — Покажи мне, кто ты на самом деле.

Тьма на его нейронной карте пульсировала, словно в ответ.

Джулия устроилась поудобнее, чтобы продолжить наблюдение.

ГЛАВА 22

МИЯ

— Так, давай проясним, — говорит Байо, откидываясь на стуле и скрещивая руки на груди. — Ты вернулась в его пентхаус. Провела там ночь. Без связи.

— Я отчиталась перед тобой, прежде чем поехать, — стараюсь говорить ровно. — Позвонила из отеля, как ответственный взрослый человек.

Он на секунду поднимает взгляд к потолку:

— А потом ты отключила всё и пропала на четырнадцать часов.

— Я сохраняла легенду. Легенду журналистки. А она требует заниматься журналистской работой — проводить длительные интервью и писать материалы, — я смотрю ему в глаза, не отводя взгляда. — За одну ночь я получила больше информации, чем мы собрали за две недели наблюдения.

Формально это правда. Между… э-э… другими занятиями Авангард много о чём рассказывал, в том числе о «Глобал Динамикс». Если сложить это с тем, что Джулия рассказала и показала мне во время экскурсии, понемногу начинает вырисовываться картина. Правда, что именно она собой представляет, я пока не понимаю.

В любом случае час назад я поделилась с Байо и Кэт той частью информации, которая важна для миссии.

А остальное… то, как он обнимал меня после, слёзы, которые я не могла остановить, то, как он слизывал соль с моих щёк, словно моя печаль была чем-то бесценным… это я оставила при себе. Это их не касается. В нашей работе каждый знает только то, что ему положено.

— Она не ошибается, — подаёт голос Кэт, сидящая у окна. Большую часть разбора она молчала, наблюдая за мной своими стальными глазами, которые ничего не упускают. — Одна только информация о нейронном импланте оправдывает риск. Если у них действительно есть механизм самоуничтожения, встроенный в него…

— Тогда он ещё опаснее, чем мы думали, — заканчивает за неё Байо. — Или, наоборот, более контролируемый. Смотря с какой стороны посмотреть.

— И то, и другое, — говорю я. — Он и то, и другое.

В конспиративной квартире повисает тишина. Послеобеденный свет пробивается сквозь грязные окна, подсвечивая пылинки, кружащиеся в воздухе. Где-то снаружи завывает сирена и затихает вдали, и я задумываюсь: надел ли Авангард свой костюм, откликаясь на вызов? Он не может быть везде одновременно.

— Ты с ним переспала, — внезапно произносит Кэт.

Мне кажется, это и так очевидно.

— Ну и что?

— И что дальше?

— Что «и что дальше»? Дело сделано. Произошло. Ура, Мия больше не девственница. Послушайте, я не собираюсь извиняться за то, что использую все доступные мне инструменты для выполнения миссии.

—Инструменты, — Кэт кривит губы, а Байо усмехается. — Теперь это так называется?

Я чувствую, что на меня наезжают, и мне совсем не смешно.

— Чего вы от меня хотите? — я встаю, внезапно ощутив беспокойство, и подхожу к окну, глядя на город: дождь, который шёл раньше, сменился моросью. — Сказать, что это была ошибка? Ладно, это была

Кэт долго изучает меня, словно взвешивая все варианты.

— План, — медленно произносит она, — в том, чтобы ты сохраняла ясность ума и помнила, зачем ты здесь. Ты не его девушка. Не его возлюбленная. Ты оперативник, собирающий информацию о потенциальной угрозе национальной безопасности, — она делает паузу. — Ты сможешь это сделать?

— Да.

— Сможешь смотреть ему в глаза и лгать? Использовать против него то, что он тебе рассказал? Уйти, когда миссия будет завершена, и никогда не оглядываться назад?

Эти вопросы вонзаются, как стрелы, попадая в уязвимые места, о существовании которых я и не подозревала.

Я открываю рот, чтобы ответить, и не нахожу слов.

На долю секунды я будто снова в его постели.Серый утренний свет льётся сквозь окна пентхауса. Его рука чертит ленивые узоры на моём бедре, а я притворяюсь, будто сплю, — потому что не знаю, как быть бодрой рядом с кем-то, не знаю, какое выражение должно быть у моего лица, когда я не играю роль.

Он целует моё плечо. Нежно. Почти рассеянно. Словно это самая естественная вещь на свете.

И я ощущаю, как внутри что-то сдвигается. Тупая боль от того, что дверь распахивается после долгих лет. Ужас от того, как свет проникает туда, где привыкли выживать в темноте.

— Да, — говорю я, и голос не дрожит, потому что я действительно так думаю.

Просто жаль, что от этой искренности на душе так погано.

Кэт ещё мгновение удерживает мой взгляд. Потом кивает — она видит правду.

Что, несмотря на то что последние двадцать четыре часа меня буквально разрывало на части из-за живого божества, я всё ещё безжалостная шпионка под всей этой оболочкой. Я всё ещё агент УСО, готовая приступить к исполнению обязанностей.

Впрочем, это не значит, что я от этого в восторге.

— Тогда действуем по плану. Но, Мия… — она подходит ближе и понижает голос. — Что бы ты ни чувствовала, что бы, как тебе кажется, ни происходило между тобой и этим мужчиной — то, что выходит за рамки секса, — похорони это. Зарой чертовски глубоко. Потому что, когда всё закончится, произойдёт одно из двух: либо он невиновен, и тебе придётся жить с тем, что ты с ним сделала, либо он виновен, и кому-то придётся его устранить. И этим кем-то должна быть ты, — её взгляд впивается в мой. — В любом случае чувства только всё усложнят.

Я открываю рот, чтобы сказать, что она неправа. Хочу сказать, что мои чувства к Авангарду, — и то, что начинает во мне просыпаться, то, что, кажется, я уже не в силах остановить, — не слабость. Что, возможно, впервые за долгие годы я ощущаю себя по-настоящему живой.

Может быть… вообще впервые в жизни?

Но я не говорю этого. Потому что она права, и мы обе это знаем.

— Принято, — вместо этого произношу я.

— Хорошо. — Она отступает, и голос её снова звучит в обычном тоне. — А теперь иди напиши что-нибудь в журналистском стиле. Твоя легенда сама себя не поддержит.

Спустя двадцать минут я покидаю конспиративную квартиру. Сумка с ноутбуком перекинута через плечо, лёгкая морось оседает на плечах, пока я иду по улице. До Хэллоуина осталась неделя — город утопает в украшениях, а в воздухе витает сладкий запах карамельной кукурузы.

Я думаю о том, каково было жить здесь в Мрачное Десятилетие. Если не считать моего краткого визита в самом начале, я наблюдала за происходящим лишь через репортажи зарубежных журналистов — единственных, кто мог говорить правду, — и читала рассылки тех, кто был в подполье. Я знаю: несмотря на крах экономики и обесценивание доллара, на то, что работу у людей забрали ИИ и роботы, несмотря на сегрегацию, ужас на улицах и едва не вспыхнувшую на территории США гражданскую войну, порой всё казалось… почти нормальным.

Хэллоуин по-прежнему отмечали. Как и Рождество. Люди по-прежнему покупали дома, ходили в школу, устраивали свадьбы. Они умудрялись жить дальше, даже находясь под властью автократов и олигархов, строить свои судьбы, хотя и не знали, не станут ли мишенью для правительства — и не лишатся ли всех прав лишь за то, что не так посмотрели на чиновника на пропускном пункте.

Семьи, жившие здесь поколениями, вдруг оказывались под подозрением. Иммигранты, построившие в этой стране целую жизнь, исчезали в центрах содержания под стражей. Я видела кадры, просочившиеся наружу, — они пробирали до костей. Рейды. Дети, кричащие вслед родителям, которые уже не вернутся. А когда всё закончилось, когда режим в конце концов рухнул под тяжестью собственной гнили, ответом Америки стало создание супергероя. Завернуть весь этот кровавый хаос во флаг и назватьнадеждой. Я понимаю, правда. После такой травмы любой стране нужно во что-то верить. Но я видела слишком много стран, которые пытались исцелиться, глядя только вперёд, а не назад, — отказываясь учиться на уроках истории.

Вот почему я должна постоянно держать свою миссию в центре внимания.

Потому что слова Джулии про «проваливаться вперёд»… У меня такое чувство, будто это было своего рода признанием. Почти исповедью. «Глобал Динамикс» переписали путь в будущее, выжигая всё, что раньше не работало. Но что, если заодно они выжгли и то, что работало? Что, если новое будущее окажется в каком-то смысле даже хуже — просто под прикрытием того, что оно якобы лучше?

Я думаю об Авангарде и о том, насколько он идеально подходит на роль символа: если его и правда можно использовать как оружие, они спрятали это в самой прекрасной, самой успокаивающей обёртке из всех возможных.

Если Авангард — оружие, то всё, что они отстроили заново, рассыплется в прах.

Я возвращаюсь в отель окольным путём: срезаю через боковые улочки и дважды делаю петлю, чтобы проверить, нет ли хвоста. Старые привычки умирают с трудом, и всё такое. Но именно такие привычки и сохраняют тебе жизнь, пусть даже какая-то часть тебя и задаётся вопросом, стоит ли эта жизнь той цены, которую приходится платить. В любом случае теперь мне нужно быть особенно бдительной, ведь у меня есть так называемый преследователь, который умеет становиться невидимым.

Телефон вибрирует у бедра. Это одноразовый аппарат, не тот, что для журналистского прикрытия.

Я смотрю на экран — и у меня внутри всё падает.

Кал.

Он никогда

Но Кал всё равно перезвонит. Он настойчивый. Мы все такие.

Я ныряю в дверной проём закрытой таверны и принимаю вызов.

— Кал.

— Мия. — Его голос тёплый, знакомый, пронизанный тревогой, которую он старается скрыть. Честно говоря, так приятно его слышать.

— Как ты?

— Всё в порядке. Занята. Ну, ты понимаешь, как это бывает.

— Понимаю ли? — Пауза. — Потому что, судя по тому, что я слышу, там у тебя всё становится сложнее.

Я закрываю глаза. Конечно, Байо отчитался. Конечно, Кэт тоже. Таков протокол — держать Лондон в курсе, следить, чтобы домашняя команда знала, что происходит на месте. Просто я не ожидала, что на том конце провода окажется Кал. Надо полагать, Манку они всего не рассказали — иначе звонил бы он.

А может, уже готовил бы мою эвакуацию.

— Ситуация под контролем, — осторожно говорю я.

— Правда?

— Кал…

— Ты как будто стала другой, что ли. — Его голос смягчается, теряет часть профессиональной строгости. — Может, Америка на тебя влияет. Ты в порядке?

— Я в порядке, — говорю я. — Правда. Просто устала. Джетлаг и всё такое.

— Джетлаг не держится неделями. Ты там уже несколько недель.

— Может, просто плохо сплю. Не могу найти сериал «Улицу Коронации», чтобы под него заснуть.

— Мия, — он произносит моё имя так, будто ему от этого больно. — Поговори со мной. Пожалуйста.

Я прижимаюсь спиной к холодному металлу охранных ворот — рёбра решётки впиваются в позвоночник сквозь куртку. Я могла бы сказать ему правду. Не всю, но ту часть, что по-настоящему важна. «Я нашла того, кого могу коснуться, Кал. Того, кого могу поцеловать — и не убить».

Горло сжимается. Я жду, когда придёт облегчение, радость, ликование — от того, что я наконец свободна от проклятия, которое таскала с собой с тринадцати лет. Столько времени я наблюдала, как другие держатся за руки, целуются при встрече, засыпают, сплетясь друг с другом, а сама была монстром из сказки — тем, чьё прикосновение несёт смерть.

А теперь нет.

Но облегчения не приходит. Вместо него накатывает что-то, чему трудно подобрать название. Странная печаль — не по тому, что я потеряла, а по тому, что пережила. По той версии себя, которая научилась жить без прикосновений, возвела стены настолько толстые, что они стали несущими. Кто я, если я больше не та девушка, которая убивает поцелуем? Что останется, если убрать то, что делало меня неприкасаемой? А вдруг, когда всё будет сказано и сделано, я всё равно окажусь недостойной любви?

А под этим, ещё темнее, прячется вина. Потому что Кал на другом конце линии, в трёх тысячах миль отсюда, а два года назад он стоял передо мной, предлагая своё седпце. Он говорил, что ему плевать на яд, что он научится любить меня без поцелуев, без всего того, что делают обычные пары. Что я того стою.

А я сказала «нет». Сказала, что не могу так с ним поступить, не могу обречь его на такую жизнь ради того, чтобы быть вместе.

А теперь есть Авангард. Тот, кого я могу целовать. Кого могу касаться. Тот, кто пробуждает во мне чувства, о которых я клялась себе, что никогда их не испытаю.

И я не могу рассказать об этом Калу. Это его уничтожит.

Если только он уже не догадывается.

— Не о чем тут говорить, — говорю я. — Миссия идёт по плану. Собираю разведданные. Вот и всё.

— Вот и всё, — повторяет он ровным, лишённым интонации голосом. — Ясно.

Я слышу его дыхание. И представляю его: как он стоит — одна рука в кармане, другой слишком крепко прижимает телефон к уху; морщинка между бровей, появляющаяся, когда он волнуется; прядь волос, упавшая на лоб. Он на работе? Внезапно меня накрывает острая тоска по нашему неряшливому офису — месту, куда я три месяца, пока была вне заданий, с ужасом думала возвращаться, а теперь понимаю: это было единственное место за долгое время, где я чувствовала себя как дома, среди своей семьи. Слава богу, что Байо и Кэт сейчас здесь, в Нью-Йорке, — иначе эта тоска просто разорвала бы меня изнутри.

— Слушай, — я стараюсь придать голосу лёгкость, — спасибо, что проверяешь, как я. Правда. Но я справляюсь. Не надо волноваться.

— Я всегда за тебя волнуюсь, — он прокашливается. — То есть… мы все волнуемся. Команда. Роджер. Все. Поэтому я и звоню.

Ну да. Команда. Конечно.

Я вспоминаю, как в свой первый день здесь шла по Таймс-сквер — в окружении миллионов людей — и хотела кому-нибудь позвонить, хоть кому-нибудь, чтобы рассказать, как горят фонари, чем пахнет город, каким странным, удивительным и пугающим всё это кажется. Листала контакты и понимала: нет никого, ни единого человека, которому я могла бы просто так позвонить, чтобы просто поделиться, просто почувствовать связь, просто сказать: «Я здесь, жаль, что ты этого не видишь».

Все в моём телефоне — это коллеги. Все мои отношения построены на лжи, на насилии — или на том и другом сразу. Даже Кал — милый, надёжный Кал, который любит меня несмотря ни на что, — звонит потому, что получил отчёт, а не потому, что думал обо мне за утренним кофе.

Такова работа. Такова жизнь, которую я выбрала. Я это знаю. И знаю, что они тоже кажутся мне семьёй.

Но иногда… это ощущается совсем иначе — будто в этом деле ты призрак, у которого никогда не будет нормальной жизни.

Это напоминает, что всё, что у меня есть с Авангардом, — просто выдумка.

— Передай команде спасибо, — говорю я. — И скажи Роджеру, что следующий отчёт будет у него на столе к пятнице.

— Мия…

— Мне пора. Статья сама себя не напишет.

Долгая пауза. Потом вздох.

— Просто будь осторожна, ладно? Что бы там ни происходило, о чём ты мне не рассказываешь… будь осторожна.

— Я всегда осторожна.

— Нет, не всегда. Ты безрассудна, упряма и думаешь, что можешь со всем справиться в одиночку. — Пауза. — Я не хочу туда приезжать, Мия. Не хочу лететь через океан, потому что миссия пошла наперекосяк. Я хочу тебе доверять. Скажи, что я могу тебе доверять.

Слова повисают в воздухе, тяжёлые от всего того, о чём мы не говорим.

Я думаю о руках Авангарда на моём теле, о его губах на моей коже. О том, как он смотрел на меня — будто я нечто такое, что стоит сберечь.

Словно лошадь на пастбище.

Думаю обо всей лжи, которую я говорила — своим целям, команде, себе самой, — и о том, что эта ложь, возможно, худшая из всех.

— Ты можешь мне доверять, — говорю я.

Мне хочется в это верить.

— Ладно, — Кал медленно выдыхает. — Хорошо. Скоро ещё созвонимся, да?

— Да. Скоро.

— Пока, Мия.

— Пока, Кал.

Я завершаю звонок и ещё долго стою в проёме, сжимая в руке телефон. Дождь начинает усиливаться. Мимо проходит женщина с собакой на поводке — смеётся над чем-то в своём телефоне. Двое подростков под одним зонтом добродушно спорят, в какой пиццерии пицца лучше. Мужчина в деловом костюме торопливо шагает мимо, едва успевая обогнуть лужу, — он уже куда-то опаздывает.

Обычные люди. Обычная жизнь. Обычные связи.

Я убираю телефон в карман и снова иду вперёд, теперь быстрее, будто, если двигаться достаточно быстро, можно убежать от этой пустоты в груди.

Мне нужно написать статью. Поддерживать легенду. Завершить миссию.

Всё остальное — одиночество, желания, пугающая мысль о том, что я, возможно, влюбляюсь в мужчину, которого никогда по-настоящему не смогу иметь, — придётся подождать.

Оно всегда ждёт.

ГЛАВА 23

АВАНГАРД

Я становлюсь невидимым ещё до того, как добираюсь до Челси.

Это не осознанное решение. В один миг я лечу на юг над Гудзоном, а город раскинулся подо мной — сетка света и тени, сверкающая после сегодняшнего дождя; а в следующий — я смотрю, как исчезают мои руки, как моё тело растворяется в ночном небе, будто меня здесь никогда и не было.

Так лучше. Никто не гадает, почему Герой Америки кружит над отелем среднего класса, вместо того чтобы патрулировать линию горизонта. Никаких телеобъективов. Никаких вопросов.

Только я, один в темноте, делаю то, чего делать не должен.

Её окно тёмное, шторы задернуты, балкон пуст. Но я всё равно зависаю там, сканирую пространство в поисках движения; инфракрасный датчик на часах ищет тёплый размытый контур человеческого тепла сквозь стекло.

Ничего нет.

Но где она? Разговаривает с другими источниками? Изучает город? На свидании?

Мысль о ней с кем-то другим будоражит ту самую тьму внутри, грозя задушить меня гневом. Она не пошла бы на свидание — не после того, как мы провели ночь вместе… правда?

Мне стоит улететь. Отправиться куда-нибудь ещё, ответить на вызов, делать то, для чего меня создали. Вместо этого я кружу над зданием, и с каждым витком надеюсь, что она вдруг появится.

Да что с тобой не так, чёрт возьми?

Всё. С тех пор как Мия вошла в мою жизнь, я не понимаю, что нормально, а что нет.

Часы вибрируют на запястье. Я бросаю взгляд на экран — Джулия запрашивает отчёт о статусе. Уже третий за последний час.

Я отправляю короткий ответ:«Всё чисто. Патрулирую нижний Манхэттен».

Ложь даётся легко. Слишком легко. Раньше я никогда им не лгал — по крайней мере, напрямую и не о чём-то важном. Но в последнее время правда кажется чем-то, что нужно оберегать, — чем-то, что им не положено знать.

Я беру курс на восток, увеличивая расстояние между собой и её отелем, пытаюсь сосредоточиться на городе внизу. Вот что я должен делать. Охранять их. Беречь. Быть тем символом, который им нужен. Помогать стране заново отстраиваться, чтобы люди снова могли верить в своё будущее.

Снова вибрируют часы.

Напоминание:брифинг для СМИ завтра в 09:00. Отдел гардероба подобрал тёмно-синий костюм. Подтвердите, пожалуйста.

Со вздохом я подтверждаю, как всегда. Так поступают хорошие активы.

Активы. Я слышал, как Джулия произносила это на совещаниях — будто меня там и нет. Слышал, как Марш бросал это слово, словно я — строка в бюджетном отчёте. Я знаю, кем я для них являюсь. Всегда знал. Но в последнее время это знание обзавелось зубами — и они начинают кусаться.

Где-то внизу воет сирена — дрон службы предотвращения потерь направляется в район Митпэкинг. Я автоматически отслеживаю его, жду сигнала диспетчера, который отправит меня вниз, к очередной чрезвычайной ситуации.

Сигнал не приходит. Сегодня это чья-то чужая проблема.

Я продолжаю лететь. Продолжаю кружить. И снова и снова оказываюсь над Челси, в какую бы сторону ни направлялся.

Ты жалок. Ты это понимаешь, да?

Голос в голове звучит как голос Эммы — эта смесь раздражения и нежности, которая всегда появлялась у неё, когда я упирался в чём-нибудь. Будь она жива сегодня, я бы точно знал, что она сказала бы:«Просто поговори с ней, как нормальный человек. А, подожди, ты ведь не нормальный человек. Ты генетически сконструированный супергерой, который, видимо, забыл, как работают телефоны».

Я почти улыбаюсь.

Дело в том, что я не хочу звонить Мие. Во-первых, я чертовски ненавижу разговаривать по телефону. Во-вторых, не хочу этой игры в непринуждённую беседу.

Да, услышать её голос было бы прекрасно, но на самом деле я хочу…

Часы снова вибрируют. На этот раз не Джулия — это автоматический запрос проверки состояния, тот самый, что время от времени приходит, чтобы убедиться, что я «функционирую в пределах нормальных параметров».

Я долго смотрю на экран. Маленький значок сердца пульсирует, ждёт, когда я нажму на него, подтверждая: да, со мной всё в порядке. Да, я стабилен. Да, я тот самый примерный солдат, каким меня создали.

Но не нажимаю.

Вместо этого открываю меню настроек и листаю до опции, которой никогда раньше не пользовался. Она спрятана на третьем слайде, подписана мелким серым шрифтом: «Режим приватности» — будто они не очень-то хотели, чтобы я её нашёл.

«Режим приватности временно приостанавливает связь, не связанную с чрезвычайными ситуациями, и мониторинг состояния здоровья. Отслеживание местоположения останется активным в целях безопасности. Продолжить?»

Мой палец замирает над кнопкой подтверждения.

Это глупо. Они точно заметят. Джулия увидит разрыв в потоке моих данных и начнёт задавать вопросы — если только прямо сейчас не следит за мной в реальном времени. Марш получит отчёт об аномальном поведении и добавит его в ту самую папку, которую ведут на меня, чтобы потом использовать как аргумент на следующей калибровке.

Но хоть раз —всего один раз— я хочу просто существовать без присмотра, без того, чтобы каждый удар сердца и всплеск гормонов фиксировали, анализировали и обсуждали в комнатах, куда меня не приглашают.

Я нажимаю «Подтвердить».

Часы замолкают. Ни вибрации, ни пульсации, ни мягкого напоминания о том, что я никогда по-настоящему не бываю один. Только тишина, ветер и бескрайнее тёмное небо.

Это похоже на то,

На свободу — или на что-то очень похожее на неё.

Я разворачиваюсь в сторону Челси.

Теперь в её окне горит свет.

Я замечаю его ещё за несколько кварталов — тёплое золотистое сияние за неплотно задёрнутыми шторами, маленький прямоугольник света в городской сетке. Сердце глухо ударяется о рёбра.

Она внутри.

Приближаясь, я замедляюсь, опускаюсь ниже, оставаясь невидимым. Рациональная часть моего мозга вопит, чтобы я остановился, развернулся, вернулся к той версии себя, которая не делает подобных вещей.

Остальная часть меня не слушает. Я подлетаю ближе к ее окну, достаточно близко, чтобы заглянуть сквозь щель в занавесках в комнату за ним.

Она там.

На кровати.

И она…

У меня перехватывает дыхание.

О, чёрт.

Она лежит, откинувшись на подушки, в распахнутом халате. Одна рука скрывается под простынями, медленно описывая круги, делая что-то, чего я не вижу, но отчаянно хочу увидеть. Другая сжимает простыни у бедра, костяшки пальцев побелели.

Ее голова запрокинута, губы приоткрыты, влажные, мягкие и восхитительные. Даже отсюда я вижу, как румянец разливается по её шее, как поднимается и опускается её грудь при каждом неровном вдохе.

Убирайся, чертов извращенец.

Эта мысль пришла из какой-то другой галактики. Я знаю, что должен что-то чувствовать, но не могу понять, что именно. Вместо этого я ощущаю жар, тянущее чувство внизу живота, которое распространяется вниз, пока все мое тело не начинает гудеть от этого ощущения. Появляется какое-то мощное желаниетрахаться.

Она слегка выгибается, приподнимая бедра над матрасом, и я вижу, как её губы издают звук, который я слышу даже через стекло. Её рука движется быстрее, настойчивее, приближая оргазм.

Интересно, о чем она думает.

Окомона думает.

Та часть меня, которая жаждет обладания — та часть, которую я изо всех сил старался подавить, — хочет, чтобы она думала обо мне. Хочет, чтобы я был тем, о ком она думает с закрытыми глазами, чтобы от этой фантазии у нее перехватывало дыхание.

Моя.

Я не отгоняю эту мысль, а, наоборот, принимаю и лелею её.

Она моя.

Её спина выгибается еще сильнее. Свободная рука отпускает простыню и скользит вверх по телу, накрывая грудь под распахнутым халатом. Она уже близко — я чувствую это по напряжению в её бедрах, по тому, как все её тело словно замирает.

Я двигаюсь, не раздумывая.

Балкон узкий, на нем едва помещаются пара стульев и маленький столик, и я бесшумно приземляюсь на него. Теперь вижу её через стеклянную дверь более отчетливо. Я легонько касаюсь двери… Она не заперта. Да и зачем кому-то запирать балконную дверь на такой высоте, если единственный, кто может быть здесь, — это… я?

До меня доносятся звуки — тихие вздохи, хриплые стоны, шорох простыней под ее двигающимся телом. От каждого из этих звуков мой член напрягается, а руки сжимаются в кулаки.

Я мог бы постучать. Дать знать о себе. Дать ей выбор.

Но нет.

Тянусь к дверной ручке, все еще невидимый, все еще безмолвный, и как можно тише открываю дверь. В комнате пахнет ею. Чистой кожей, ванилью и кокосом. Этот аромат окутывает меня, когда я вхожу.

Она этого не слышит. Она слишком далеко зашла, её глаза зажмурены, а губы приоткрыты, и из них вырываются звуки, от которых мой член твердеет. Я стою в тени, невидимый, наблюдаю, как она наслаждается.

И жду.

ГЛАВА 24

МИЯ

Какая же ты извращенка.

Эта мысль проносится в моей голове, но мне ничуть не стыдно. По крайней мере, не настолько, чтобы остановиться. Мой халат уже распахнут. Рука скользит под простыню, трусики сдвинуты в сторону.

Где-то в центре города Кэт ждет, пока я просмотрю её разведданные. Мой ноутбук открыт на столе, курсор нетерпеливо мигает на статье. Между мной и этим моментом лежит бесчисленное множество ответственных решений, но я игнорирую их все до единого, потому что прямо сейчас, сегодня вечером, мое тело взяло верх — и оно чертовски возбуждено.

Потому что мое тело помнит его руки. Его губы. То, как он смотрел на меня — словно я была чем-то удивительным и в то же время разрушительным. И теперь, в темноте, наедине с собой, я не могу остановить поток воспоминаний о последних нескольких днях. Плотину здравого смысла прорвало.

Я закрываю глаза и медленно вожу рукой по кругу, пытаясь поймать призрачное ощущение его прикосновения. Это не то же самое — ничто не сравнится, — но мое воображение рисует настолько яркую картину, что у меня перехватывает дыхание, а бедра слегка приподнимаются над матрасом.

Я хочу его.

Нейта.

Его имя в моей голове, его лицо перед моими закрытыми глазами. Я представляю, как он нависает надо мной, его хищный взгляд, то, как напрягаются его невероятные мышцы, когда он сдерживается пресса. Представляю, как его губы скользят по моему телу, как его щетина царапает внутреннюю поверхность моих бедер, как его язык…

Из меня вырывается стон, такой тихий и страстный, что мне становится неловко, хотя я совсем одна. Свободная рука отпускает простыню и скользит вверх, чтобы обхватить грудь под распахнутым халатом, а большой палец касается соска, как это делал он.

Я уже близко, так близко, что это неприлично быстро, потому что, судя по всему, одной мысли о Нейте «Авангарде» Уитейкере достаточно, чтобы я напряглась, как пружина.

Мои пальцы двигаются быстрее, сильнее надавливая на клитор, и я чувствую, как нарастает оргазм, как внизу живота появляется знакомое напряжение, готовое вот-вот достичь пика…

Кровать прогибается.

Я резко открываю глаза.

Никого нет. Комната пуста, дверь по-прежнему закрыта, а балконная дверь…

Она была открыта?

Я замираю — рука всё ещё между ног, а сердце вдруг колотится уже совсем по другой причине. Каждый инстинкт во мне кричит: что-то не так, здесь кто-то есть, я не одна. Я чувствую чужое присутствие, едва уловимое смещение воздуха, тяжесть на матрасе, которой быть не должно.

Пожалуйста, пусть это не будет какой-нибудь чёртов призрак.

— Кто там? — голос выходит напряжённым, сдавленным. Чуть приподнимаюсь, убираю руку и тянусь к лампе…

Чьи-то пальцы смыкаются на моём запястье.

Крик застревает в горле.

Что за чёрт?!

Я дёргаюсь назад, но хватка остаётся мягкой — крепкой, но не причиняющей боли. А потом из пустого воздуха рядом со мной раздаётся голос — низкий, хрипловатый и до боли знакомый.

— Не останавливайся из-за меня.

Авангард.

В голове всё разом замыкает.

— Сколько ты уже… — голос выходит писклявым.

— Достаточно долго, — теперь его голос звучит совсем рядом, прямо у самого уха, и я чувствую, как прогибается матрас, когда он двигается. — Достаточно долго, чтобы точно знать, о чём ты думала.

О боже.

Лицо заливает жар.

— Это… ты не можешь просто…

— Что «не могу»? — что-то касается моей щеки, возможно, костяшки его пальцев скользят вниз к подбородку. Я не вижу его, ночувствуютепло его тела, движение воздуха от его дыхания. Мне кажется, что я схожу с ума. — Не могу смотреть, как женщина, о которой я не могу перестать думать, прикасается к себе? Не могу гадать, думает ли она обо мне, пока делает это?

Я качаю головой, глядя в пустоту.

— Ты невыносимый. Невидимый и невыносимый.

— А ты мокрая, — его невидимая рука скользит вниз по моему горлу, по ключице, между грудей. — Разве нет, милая? Мокрая, возбужденная и думаешь обо мне, пока ласкаешь себя своими прелестными пальчиками?

Я должна разозлиться или хотя бы встревожиться. Оттолкнуть его, потребовать объяснений, как он сюда попал, напомнить, что взлом гостиничного номера — это нарушение закона, даже если ты американский супергерой.

Но вместо этого я возбуждаюсь как никогда.

— Да, — шепчу я, признаваясь без тени смущения. Я такая бесстыдница.

У него перехватывает дыхание. Я скорее чувствую это, чем слышу — в воздухе рядом со мной повисает напряжение.

— Скажи это еще раз.

Боже, какой он властный.

— Да, — теперь мой голос звучит увереннее и смелее. — Я думала о тебе. О твоих руках. О твоих губах, — поворачиваю голову в ту сторону, где, как мне кажется, он находится, и говорю в пустоту. — О том, как ты довел меня до такого оргазма, что я забыла, как меня зовут.

Слышится рычание. Низкое, грубое, почти звериное. А потом его губы прижимаются к моим — появляются из ниоткуда, горячие и требовательные, — и я целую его в ответ, прежде чем успеваю опомниться. Это безумие — целоваться с мужчиной, которого не видишь, чувствовать руки, за которыми не можешь уследить, когда они отодвигают в сторону мой халат, дрожать от прикосновений, которые, кажется, исходят из самого воздуха.

Это сбивает с толку, пугает и так чертовски возбуждает, что я едва могу дышать.

— Нейт… — выдыхаю я ему в губы.

— Ш-ш-ш, — его губы скользят по моему подбородку, шее, ключице. — Позволь мне позаботиться о тебе.

Его невидимые руки находят мою грудь, обхватывают ее, большие пальцы кружат вокруг сосков, пока те не становятся твердыми, как камешки, и не начинают ныть. Я выгибаюсь навстречу этим мучительным прикосновениям, постанывая от этого удовольствия без источника, от этих ощущений без зрительных образов. Мой мозг пытается сопоставить то, что я чувствую, с тем, что вижу (или не вижу), и почему-то от этого ощущения становятся еще острее, каждое нервное окончание напрягается, каждое прикосновение усиливается.

— Я думал об этом весь день, — шепчет он, уткнувшись в мою кожу, и его губы опускаются ниже. — Летал по городу, притворяясь героем, а думал только о тебе. О том, как ты стонешь. Какая ты на вкус.Ты, ты, ты, моя дорогая…

Его руки скользят вниз по моему животу, пальцы цепляются за пояс моих трусиков, а затем он стягивает их по моим ногам, и я остаюсь перед ним обнаженной. Он опускается ниже, под одеяло, и тогда я наконец вижу его или, по крайней мере, его силуэт.

Его сильные пальцы сжимают мои бедра, раздвигая их, и от его горячего дыхания по моему телу пробегает дрожь.

От первого прикосновения его языка я вскрикиваю.

Как будто я закрываю глаза, но это не так, как будто у меня повязка на глазах, но в то же время нет повязки. Вот что делает это таким ошеломляющим — разрыв между зрением и ощущениями, когда кажется, что удовольствие возникает из ниоткуда. Я смотрю на пустое пространство между раздвинутыми бедрами, на то, как половина простыни словно парит в воздухе, и чувствую его там. Его язык кружит вокруг моего клитора, его пальцы скользят внутри меня, его щетина царапает мою чувствительную кожу.

Слишком. Это, черт возьми, слишком.

— О Боже… — протягиваю руки в поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться, но не нахожу ничего, кроме простыней.

— О, черт… — стонет он, прижимаясь ко мне, и вибрация пробегает по моему позвоночнику, а затем он поглощает меня, облизывая, посасывая, трахая меня пальцами, в то время как его язык работает с моим клитором с потрясающей точностью. Я извиваюсь на кровати, издавая звуки, которые не узнаю, и не могу наблюдать за происходящим, могу только чувствовать, как удовольствие нарастает.

— Пожалуйста… — даже не знаю, о чем прошу. — Пожалуйста, мне нужно…

Он отстраняется. Ровно настолько, чтобы заговорить, и я чувствую его горячее дыхание на своей влажной коже.

— Что хочешь?

Всё. Ничего. Я не знаю.

— Тебя. Хочу тебя видеть. Пожалуйста, я…

Воздух мерцает. И вот он уже между моих бёдер, его голубые глаза потемнели от желания, губы влажные и припухшие. Он полностью одет в костюм Авангарда, и в этом есть что-то непристойное: он в своей униформе супергероя, а я лежу перед ним обнажённая.

— Так лучше? — хрипло спрашивает он, и моя влага блестит на его бороде.

Чертовски возбуждающее зрелище.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Он улыбается — той опасной, волчьей улыбкой, которую я так люблю, — и снова наклоняется.

Смотреть на него почти невыносимо: как его язык кружит вокруг моего клитора, как его пальцы исчезают внутри меня, как он прикрывает глаза, словно я — лучшее, что он когда-либо пробовал. Я запускаю пальцы в его шелковистые мягкие волосы, цепляясь за что-то реальное, за что-то прочное.

— Ты невероятная на вкус, — он подкрепляет свои слова глубоким поцелуем, от которого у меня перехватывает дыхание. — Я мог бы есть эту киску целыми днями.

— Нейт…

— Да, — еще один сокрушительный поцелуй в киску. — Это то, что я хочу слышать. Скажи еще раз.

—Нейт…

Оргазм обрушивается на меня без предупреждения. Вот я взбираюсь на вершину, а в следующий миг рассыпаюсь на части, выгибаясь дугой, пока волна за волной меня накрывает наслаждение. Я смутно осознаю, что выкрикиваю его имя, что мои бедра сжимают его голову, словно я пытаюсь выдавить из него жизнь, что мои пальцы дергают его за волосы так жестоко, что кому угодно, кроме него, было бы больно.

Он доводит меня до оргазма, не пропуская ни

Он отстраняется, облизывая губы, и от его вида — раскрасневшегося, голодного и чертовски довольного собой — мое измученное тело снова сжимается.

— Я с тобой еще не закончил, — говорит он, возвышаясь надо мной, как бог.

— Не сомневаюсь, — выдавливаю я, чувствуя, как сердце бьется чаще.

Он целует меня, и я чувствую на его языке свой вкус — что-то настолько первобытное, что я стону прямо ему в рот. Его тело в одежде прижимается к моему обнаженному, ткань царапает сверхчувствительную кожу.

— Я хочу попробовать кое-что, — шепчет он, почти касаясь моих губ.

— Что именно? — спрашиваю я, не понимая, что ещё вообще может быть.

Вместо ответа он подхватывает меня с кровати. Я вздрагиваю, вцепляюсь в его плечи — и вот мы уже движемся к балкону, к стеклянной двери, которая так и осталась приоткрытой после его появления.

О нет. Это точно ничем хорошим не кончится.

— Нейт, что…

Он бедром толкает дверь пошире и выносит меня наружу.

Холодный воздух обжигает кожу, по всему телу пробегают мурашки. Мы так высоко, а под нами раскинулся город — переплетение улиц и сверкающая сетка огней. Я стою на узком балконе почти обнажённая, лишь в распахнутом халате.

— Я не хочу никуда лететь! — протестую я, от паники у меня подкашиваются ноги.

— Мы не летим, — говорит он. — Мы трахаемся.

— Ты с ума сошел? — шиплю я. — Кто-нибудь увидит…

— Никто не увидит, — он усаживает меня на узкий балкон, прислонив спиной к перилам, и я чувствую, как холодный металл впивается в кожу. — Смотри.

Он мерцает, как плохой телевизионный сигнал, его изображение дрожит, а потом он исчезает. Он снова стал совершенно невидимым, но я все еще чувствую его. Его руки на моих бедрах. Его дыхание на моей шее. Прикосновение его тела, теплого и крепкого, такого крепкого, несмотря на то, что его совсем не видно.

— Видишь? — его голос звучит отовсюду и ниоткуда. — Никто нас не видит. Только ты и я… и весь город внизу.

Ох.

— Это безумие, — выдыхаю я. — С ума сойти можно.

— Ты отказываешься?

Я поворачиваю голову и смотрю вниз, ветер треплет мои волосы. Между мной и улицей — сотня футов пустоты. Мое почти обнаженное тело прижато к перилам невидимым мужчиной, который может сломать эти перила, как зубочистку.

Это ужасно — страх, заложенный в мозге, страх разбиться насмерть, страх быть такой уязвимой, страх полностью довериться кому-то. Каждый нерв в моем теле напряжен, по нему словно бегают иголки.

Но за страхом скрывается кое-что еще. Это полная и абсолютная свобода в сочетании с изощренным эксгибиционизмом. Я с трудом сглатываю и облизываю губы, прежде чем ответить.

— Нет.

Его невидимые руки сжимают мои бедра. Я слышу его стон — чувствую вибрацию у себя на шее, там, где должен быть его рот.

— Повернись.

Я повинуюсь, не раздумывая, поворачиваюсь лицом к городу и хватаюсь за перила обеими руками. Металл холодит ладони, ветер обжигает обнаженную грудь, раздувая халат, и я внезапно остро ощущаю свою уязвимость — обнаженная, беззащитная, я стою, перегнувшись через перила высоко над Манхэттеном, а за спиной у меня невидимый супергерой. Меня может увидеть любой, у кого есть дрон, не говоря уже о жителях соседнего здания, если у них есть бинокль или зум-объектив.

Я слышу, как он расстегивает молнию. Этот звук, кажется, заполняет все вокруг, и моя киска пульсирует в ответ. А потом я чувствую жар, прикосновение теплой кожи и головку его члена, упирающуюся в мое лоно. Снова дрожу всем телом.

— Вот бы ты видела всё моими глазами, — шепчет он. — Какая же ты чертовски красивая.

Он входит в меня. Ощущение уже знакомое, но не менее ошеломляющее — эта невероятная наполненность, жжение, граничащее с болью. Я вскрикиваю, крепче хватаюсь за перила и чувствую его руки на своих бедрах, которые удерживают меня на месте, хотя мне кажется, что я уже падаю.

— Вот так, дорогая, — его голос звучит как шершавый шелк. — Ты так хорошо принимаешь меня, без всяких усилий, — мы оба замираем, воздух на секунду застывает в моих легких. Город гудит под нами, ничего не замечая, и ветер уносит звуки, которые я издаю, — всхлипы, вздохи, незаконченные мольбы. Меня насаживают на член, держат за руки, я выставлена на обозрение всему Манхэттену, и это самая эротичная вещь, которую я когда-либо испытывала.

— Смотри прямо вниз, — приказывает он. Я смотрю на улицу далеко внизу, заполненную крошечными машинками и людьми, которые понятия не имеют, что происходит у них над головой.И хорошо.

— Кто угодно может посмотреть вверх прямо сейчас, — он отводит бедра назад, а затем резко подается вперед, и я стону. — Кто угодно может взглянуть на этот балкон и увидеть красивую женщину, вцепившуюся в перила, с раскрасневшимся лицом и дрожащим телом, с обнаженной грудью и такими чертовски крошечными сосками, — еще один толчок, сильнее. — Они не поймут, в чем дело, не увидят, как я вхожу в тебя. Они увидят только, как ты кончаешь на свежем воздухе, словно на частной выставке.

Я сейчас взорвусь.

— Они бы удивились, увидев, чем ты тут занимаешься, — он ускоряет темп, с каждым толчком проникая все глубже, и эти хлюпающие звуки звучат так непристойно. — Удивились бы, почему у тебя такой измученный вид. Удивились бы, что может заставить женщину так стонать, когда она совсем одна на балконе.

Боже, да.

Каждое слово обжигает меня изнутри, заставляя сжиматься вокруг него так сильно, что он шипит.

— Тебе это нравится, — в его голосе слышится удивление и восторг. — О, тебе пиздец как нравится, когда за тобой наблюдают, да, маленькая шлюшка?

От его слов у меня перехватывает дыхание. Это первый раз, когда он унижает меня, а не хвалит, и, черт возьми, я в восторге.

— Нравится, да? — тихо хрипло произносит он. — У тебя уже течет по ногам, ты меня намочила. Такая грязная маленькая шлюшка. Такая тугая маленькая киска для такой грязной потаскушки.

Черт возьми, я не могу это осознать. Моя кожа пылает, внутри меня бушует огонь, он душит меня, хочет поглотить целиком.

Нейт трахает меня все жестче, одной рукой держась за перила рядом со мной, а другой обхватив мое бедро, чтобы я подавалась навстречу каждому толчку. Угол проникновения невероятный, каждый толчок задевает ту самую точку внутри меня, от которой у меня закатываются глаза и приоткрывается рот. Я издаю

— Ты такая тугая, — его голос срывается. — Такая чертовски влажная. Каждый раз, когда я вхожу в тебя, я схожу с ума. Ты сводишь меня с ума, Мия. Ты хоть представляешь, какую власть имеешь надо мной?

Последняя фраза произнесена так тихо, что звучит как признание, от которого у меня замирает сердце. Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, но могу только стонать.

Мысль о том, что я имею власть над этим мужчиной, над всеми мужчинами…

— Я хочу, чтобы ты кончила, — его невидимые губы находят мое ухо, зубы царапают мочку. — Кончи на моем члене на глазах у всего Нью-Йорка.

Ему не нужно повторять дважды, хотя он и повторил. Я сдаюсь.

Оргазм накрывает меня с невероятной силой, все мое тело содрогается, крик уносит ветер. Ноги подкашиваются, но он поддерживает меня, продолжая двигаться, трахая меня до тех пор, пока я не начинаю всхлипывать от перевозбуждения.

— Мия… — мое имя звучит как беззвучная молитва, его ритм сбивается. — Черт, я…

Он делает последний глубокий толчок, и я чувствую, как он кончает, чувствую, как он пульсирует внутри меня, как жар разливается по моему телу. Он стонет, произнося мое имя, словно это и проклятие, и молитва, и я чувствую, как его лоб прижимается к моему плечу, а его прерывистое дыхание обжигает мою кожу.

Мы замираем на долгое мгновение, зависнув между небом и улицей, его невидимое тело прижимается к моему видимому. Ветер высушивает пот на моей коже. Город внизу пульсирует, совершенно не подозревая о нас.

Затем он снова становится видимым, обнимает меня за талию и несет внутрь.

Позже мы лежим, запутавшись в гостиничных простынях, ноги переплетены, и его рука медленно скользит по моим изгибам. Должно быть спокойно, но в этих движениях нет покоя — будто он никак не может найти правильную точку, никак не может выдохнуть.

— Что не так? — я приподнимаюсь на локте и смотрю на него.

Его пальцы замирают прямо на моей коже.

— Сегодня я отключил мониторинг состояния, — наконец выговаривает он, будто эти слова даются тяжело. — Впервые в жизни. Просто… выключил и прилетел сюда. Вместо патруля.

— Будут проблемы?

— Скорее всего, — он коротко усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — Джулия уже должна была заметить пробел в данных. Марш точно захочет объяснений. — Челюсть у него напрягается, глаза темнеют. — Они следят за всем: за каждым ударом сердца, за каждым всплеском гормонов, за каждым моим шагом. Я так от этого устал, Мия.

Я протягиваю руку, убираю прядь волос с его лба. Он чуть наклоняется навстречу, будто тянется к этому прикосновению, как к чему-то, чего ему отчаянно не хватало.

— Я хочу увезти тебя куда-нибудь, — говорит он вдруг, резко, будто решается на ходу.

— Куда?

— В Монтану. В Ливингстон. Туда, где я вырос, — он смотрит мне в глаза, и в этот момент кажется чуть моложе. Я почти вижу его тем самым юным ковбоем из прошлого. — «Глобал Динамикс» когда-нибудь хочет превратить ранчо в музей. «Опыт Авангарда» или какая-то такая ерунда. Но оно моё, пока ещё моё — и настоящее.

— Монтана, — повторяю я. — Это не за углом.

— Не за углом, точно. Но Дэнни может отвезти нас. Я оставлю часы здесь. Ну, меня всё равно будут отслеживать через машину, но хотя бы не станут дёргать каждые пять минут. — Он делает паузу. — Я хочу показать тебе, кем я был до всего этого. До того, как стал их собственностью.

Слово повисает между нами, тяжёлое, горькое — «собственность».

Я думаю о своей миссии, о разведданных, которые должна собирать, о докладах, которые обязана отправлять в Лондон… о лжи, которую уже наговорила. Вспоминаю предупреждение Кэт: когда всё закончится, кому-то придётся его устранить.

А потом смотрю на мужчину напротив. На того, кто отключил слежку, чтобы просто побыть со мной. На того, кто хочет показать мне свой дом, своё детство, себя настоящего — того, кем он был, прежде чем из него сделали символ.

«А может, и оружие», — проносится в голове чей-то холодный голос.

— Ладно, — говорю я.

Его лицо вдруг озаряется — по-настоящему, как у мальчишки, которому сказали, что Рождество наступит раньше срока. Это до нелепого очаровательно.

— Правда?

— Правда. — Я наклоняюсь и легко касаюсь его губ поцелуем. — Отвези меня в Монтану, Нейт Уитейкер. Покажи, какой ты на самом деле.

Он крепче прижимает меня к себе, и я чувствую, как он улыбается, уткнувшись мне в волосы.

«Это опасно», — мелькает у меня в голове.«Чертовски опасно».

Но я уже зашла слишком далеко, чтобы оглядываться.

ГЛАВА 25

АВАНГАРД

Дом, милый, чёрт возьми, дом.

Дэнни сажает «Меридиан» прямо на поле, где раньше пасли лошадей. Я сижу и какое-то время просто смотрю, как вокруг оседает пыль. До дома — наверное, ярдов сто: обветренные серые доски обшивки, просевшая веранда, окна, похожие на пустые глаза. Сарай позади наполовину обрушился — крыша провалилась от многолетнего запустения, и от этого в груди колет чувство вины.

Страна Большого Неба — так называют Монтану. И это правда: небо здесь огромное, оно тянется от горизонта до горизонта, синее настолько глубокое, что от него будто сжимается грудь. В детстве я часами лежал в этом поле и смотрел вверх, притворяясь, что могу в него провалиться, что смогу просто исчезнуть. Если бы я только знал, что однажды смогу провалиться в него, взлетев, что смогу буквально раствориться в воздухе… Я бы думал, что это решит все мои проблемы.

Я сильно ошибался.

— Нейт? — рука Мии касается моего локтя. — Ты в порядке?

Только тут я понимаю, что не шевельнулся и не сказал ни слова. Просто сижу и смотрю сквозь стекло на дом, который не видел столько лет.

— Да, — я прочищаю горло. — Да, всё нормально. Пойдём.

Дэнни остаётся у машины. Он знает, что лучше не спрашивать, зачем мы здесь. Просто кивает и устраивается поудобнее в кресле. Я помогаю Мие спуститься на сухую траву — её ладонь маленькая и тёплая в моей руке, — и мы идём к дому.

Ветер пахнет шалфеем, пылью и сеном. А под этим — что-то более старое: может, навоз с пастбища соседского скота или минеральный привкус ручья, что течёт вдоль границы участка. Запахи, о которых я успел забыть. Они бьют куда-то под грудину — давят так, что к глазам почти подступают слёзы.

Чёрт, эта ностальгия умеет подслащивать прошлое и

— Здесь красиво, — тихо говорит Мия, глядя на далёкие горы, на золотистую траву, что волнами колышется от ветра. — Понимаю, почему ты хотел сюда вернуться.

Да, красиво — даже красивее, чем я помнил. Но дело не в этом. Пятнадцать лет я не хотел сюда возвращаться, не хотел вспоминать, не хотел чувствовать то, что чувствую сейчас.

— Есть за что любить это место, — говорю я ей. — За просторы, за горы, за дикую природу. А вот люди тут… не очень. Особенно те, кто помог начать Мрачное Десятилетие. Им хотелось только больше земли и свободы — для скота и подземных бункеров. Но здесь, вдали от всего этого, мы хотя бы были отрезаны от их слепоты.

Ступени крыльца скрипят под моим весом. Тот же скрип, то же место — третья ступенька снизу, справа. Я раньше её перешагивал, когда возвращался поздно, а «поздно» тогда означало наказание. Ноги вспоминают раньше головы — автоматически делают шаг в сторону, обходя эту ступеньку.

Мия замечает. Она вообще ничего не пропускает.

Входная дверь не заперта. Так не должно быть — компания, которая присматривает за участком, обязана держать всё на замке. Но замок всегда был капризным: надо было одновременно приподнять и толкнуть, да ещё чуть пошевелить ручку. Я делаю это не задумываясь — мышечная память от тысячи таких входов.

Внутри дом пахнет пылью, старым деревом и чем-то едва уловимо странным, возможно, гнилью. Надеюсь, в стенах не лежит мёртвое животное, хотя мои чувства наверняка дали бы знать. Мебель укрыта белыми чехлами, в тусклом свете, что пробивается сквозь грязные окна, они похожи на призраков. Кто-то недавно прибирался: ни паутины, ни следов зверей, но пустота здесь абсолютная, у неё даже есть свой вес, своя тяжесть.

Мия остаётся в дверях — даёт мне пространство. Будто понимает, что эту часть пути я должен пройти один.

Я иду через гостиную, не задерживаясь. Мимо дивана, где отец обычно сидел после ужина, уставившись в пустоту. Мимо угла, где Эмма делала уроки, чуть высунув язык от усердия. Мимо места у камина, где я стоял той ночью, когда толкнул маму — трясясь от адреналина, ужаса и чего-то, что пугающе походило на удовлетворение. Это была самооборона, я вовсе не хотел толкать её так сильно… но, оглядываясь назад, понимаю: тогда я впервые коснулся той самой тьмы. Просто тогда ещё не знал об этом.

Кухня кажется меньше, чем я помнил. Всё кажется меньше. Столешница, у которой мама стояла со стаканом в руке, глядя на нас своими непредсказуемыми глазами — в них вечно мешались ненависть (не столько к нам, сколько к себе) и страх. Стол, за которым мы ели в тишине, слыша, как вилки скребут по тарелкам, а напряжение висит в воздухе, такое густое, что его почти можно было попробовать на вкус. Пол, где я нашёл её тело.

Я замираю.

Моя рука сжимает дверной косяк. Не помню, как я до него дотянулся.

— Нейт?

Голос Мии звучит сзади — тихо, осторожно. Я скорее чувствую, что она подходит, чем слышу: лёгкое изменение давления воздуха, тепло чужого тела, покой от того, что рядом есть ещё одна душа. Сейчас я не один.

— Она умерла прямо там, — киваю в сторону места у холодильника. Линолеум с тех пор поменяли — другой узор, цвет светлее, — но я знаю точное место, могу нарисовать его с закрытыми глазами. — Мне было двадцать. Приехал в отпуск. Нашёл её, когда спустился к завтраку.

Мия не спрашивает, о ком речь. Она уже знает из нашего разговора в закусочной. Но не знает всего остального.

— Я простоял там, наверное, секунд тридцать, прежде чем кому-то позвонил, — мой голос звучит странно, будто издалека. — Тридцать секунд. Это долго, когда кто-то лежит на полу и умирает. Достаточно долго, чтобы подумать о вещах, о которых думать не стоит.

— О чём ты думал? — тихо спрашивает она.

Вопрос повисает между нами. Я никогда раньше на него не отвечал, никому не рассказывал про эти тридцать секунд, про голос в голове, который шептал:«Пусть она останется лежать»,про то облегчение, которое накрыло меня прежде, чем его утопила вина. О том, что я почти радовался, что всё наконец закончилось… пока не ударила реальность: я потерял маму, которой у меня, по сути, никогда и не было.

— Я думал… — горло перехватывает. Я пытаюсь снова. — Я думал: «Всё кончено». Не о том, чтобы помочь ей или позвонить в 911. Просто… всё кончено. Она больше никому не сможет причинить боль. А потом до меня дошло: она больше не сможет быть моей матерью. У меня никогда… у меня её никогда по-настоящему и не было.

Признание повисает в воздухе — уродливое, но правдивое. Я жду, что Мия отшатнётся, посмотрит на меня иначе — так, как смотрели бы все, узнай они, что за сын стоял над умирающей матерью и чувствовал облегчение.

Но вместо этого она берёт меня за руку.

— Ты был ребёнком, — тихо говорит она. — Ребёнком, которому она раз за разом делала больно. Ты имеешь право испытывать сложные чувства к тому, кто тебя ранил.

— Мне было двадцать.

— Но ранить тебя она начала, когда ты был ребёнком. И это не исчезает только потому, что ты вырос.

Что-то внутри меня сдвигается. Не ломается — скорее как лёд на озере, когда он начинает трескаться: первые признаки оттепели после долгой, ледяной зимы. Это похоже на самый долгий выдох.

— Пойдём, — я мягко тяну её к задней двери. — Хочу тебе ещё кое-что показать.

Сарай наполовину обрушился, но сеновал уцелел. Мы поднимаемся по старой лестнице — я проверяю каждую ступеньку, прежде чем дать Мие ступить следом, — и оказываемся в пространстве, залитом золотистым светом, где в воздухе кружатся пылинки.

— Сюда я приводил Эмму, когда становилось совсем плохо, — говорю я, усаживаясь на тюк сена — ему, наверное, лет двадцать, а он всё ещё держится. — Мы могли играть тут часами. В основном придумывали всякие истории. Она всегда была принцессой, а я — рыцарем. Очень оригинально, да.

Мия садится рядом — так близко, что наши бёдра соприкасаются. Это прикосновение словно возвращает меня в реальность, не даёт уплыть в прошлое.

— Ей чертовски повезло, что у неё был такой брат-рыцарь. Будто ты для этой роли и родился.

Я улыбаюсь:

— Ну, иногда она заставляла меня притворяться, что я тоже принцесса.

Мия смеётся:

— Я уже её люблю.

— Ты бы её точно полюбила, — я беру соломинку, кручу её между пальцами. — Она была умнее меня. И смелее — в том, что по-настоящему важно.

— И поэтому её убили.

— Да, — слово выходит хриплым, тяжёлым. — Поэтому её и убили. У неё было сердце, она умела зажигать сердца других. А у них сердца не было. Они никогда не смогли бы заполучить то, что было у неё.

Ветер свистит в щелях стен сарая. Снаружи доносится далёкий крик ястреба, шелест травы — звуки моего детства, которые не изменились, хоть весь мир и перевернулся с ног на голову. Как этот мир просто идёт дальше…

— Я говорил, что был в Сирии, когда это случилось, — не могу удержаться, слова сами рвутся наружу. — Среди ночи, в какой-то глуши, командир отзывает меня в сторону и протягивает телефон. Я знал ещё до того, как взял трубку. Ты всегда каким-то образом знаешь. У таких звонков своя особая частота.

Рука Мии снова находит мою. Пальцы у неё холодные, и я накрываю их своей ладонью, пытаюсь согреть. Я знаю: у неё наверняка был такой же звонок — тот самый, когда ей сообщили о гибели матери и брата.

— Мне хотелось разорвать этот мир на части, — продолжаю я. — Хотелось найти каждого, кто к ней прикоснулся, каждого, кто отдал приказ, и заставить их заплатить. Но я был солдатом. У меня была миссия. Поэтому я дослужил свой срок, вернулся домой — и узнал, что её уже кремировали. Нет тела, чтобы похоронить. Нет точки, чтобы поставить жирную черту. Только флаг, урна и куча официальных соболезнований от людей, которые сами подписали ей смертный приговор.

— Мне так жаль, — тихо говорит Мия.

Я киваю, но не рассказываю ей остального. Не говорю, что я докопался до правды — сделал это своей главной целью. Тянул за все ниточки, требовал всех должников, выслеживал каждого офицера, который был там той ночью, пока вся картина не выжглась у меня в мозгу.

Двенадцать офицеров. Они прислали двенадцать вооружённых «федеральных» головорезов, чтобы ворваться в квартиру двадцатипятилетней женщины в 12:48 ночи. Ордер без предупреждения — в те дни его выписывали по щелчку пальцев. Она проснулась от света фонарей, от криков, от мужчин в тактическом снаряжении, заполонивших её спальню. И, говорят, она потянулась к телефону на тумбочке. Может, чтобы позвонить в 911. Может, чтобы набрать меня. А может, просто чтобы записать, что происходит, — ведь именно такой она и была. Эмма всё документировала, верила в силу свидетельства.

А может, она вообще ни к чему не тянулась. Может, просто сидела на кровати, подняв руки, и ждала казни, которую, наверное, уже предчувствовала.

Агент выпустил три пули. Две в грудь, одну в голову.

В квартире не нашли оружия. Агента даже не отстранили от службы. Скорее всего, его повысили. Конгресс ничего не сделал — как всегда. Обвинений не выдвинули. Насилие, санкционированное государством, вплетено в саму ДНК этой страны.

Но я знал правду. Все знали правду. За ней следили и хотели убрать с самого того дня, когда она произнесла речь на ступенях Мемориала Джефферсона на пороге Мрачного Десятилетия. Эту речь я могу процитировать наизусть — она въелась в каждую кость моего тела.

— Они всё спрашивают, когда закончится война. Сирия, Иран, бесконечные войны, в которых наши братья и сёстры сражаются с тех пор, когда большинство из нас ещё не имело права голосовать. Но вот что я поняла: война уже закончилась. Просто она сменила адрес.

Наблюдение. Рейды без предупреждения. Алгоритмы, которые решают, кто гражданин, а кто — угроза. Системы прогнозирования поведения, помечающие тебя за то, что ты можешь сделать. Это не новые изобретения. Сначала мы экспортировали их. Тестировали на деревнях в местах, которые наши новости даже не называют. А теперь это оружие вернулось домой. Я знаю, о чём думают некоторые из вас. Ноябрь. Следующие выборы. Если мы просто мобилизуемся, если будем активнее голосовать… Посмотрите вокруг.

Посмотрите, кто финансирует обе стороны. Посмотрите на оборонные бюджеты, которые принимают единогласно. На контракты с технологическими компаниями, которые переживают любую администрацию. Демократы не придут нас спасать. Республиканцы никогда и не притворялись, что придут. Это уже не борьба левых против правых. Это — верхи против низов. А мы очень, очень далеко от вершин. Но вот о чём они не хотят, чтобы вы помнили: они уже пробовали это раньше. Пробовали в Багдаде и Кабуле, в Сане и Могадишо. У них были пушки, бомбы, спутники и бесконечные деньги — и это не сработало. Нельзя вечно оккупировать людей. Нельзя добиться легитимности с помощью слежки.

Так что да, это здесь. И да, это ужасно. Но мы сделаем то, что люди всегда делали, когда правительство их подводило. Мы построим что-то новое. Не внутри этих сломанных систем — за их пределами.

Сети взаимопомощи. Общественная защита. Настоящая солидарность, которая не зависит от того, кто сидит в Белом доме.

Они пытаются превратить распад в контроль. Пусть. Потому что, когда институты рухнут — а они рухнут, — у нас уже будет своё.

Я впервые услышал эту речь, когда был на службе. Солдат, ставший солдатом просто потому, что не знал, что ещё делать. Чувство вины за то, что я был там, пока Америка рассыпалась на части, за то, что именно моя сестра стояла в авангарде этого движения… эта вина до сих пор со мной.

Вина поверх вины поверх вины.

Но я не говорю этого Мие — сегодня я и так выложил ей слишком много.

— Отец умер через полгода после Эммы, — снова нахожу я голос. — Инфаркт. Сказали — естественные причины. Но я думаю, он просто… перестал. Перестал пытаться жить в мире, где её больше нет. — Я делаю паузу. — Я и сам почти перестал. Наверное, и перестал бы, если бы меня не нашла Джулия.

Мия чуть напрягается при этом имени. Я её не виню.

— Она пришла на похороны отца. Сказала, что давно за мной наблюдала. Изучала моё военное досье, психологические оценки, мой «потенциал». Обещала дать мне цель — способ сделать так, чтобы то, что случилось с Эммой, никогда больше ни с кем не повторилось, — я выдавливаю горький смешок. — Я тогда был так разбит, что поверил ей. Согласился бы на что угодно, лишь бы эта боль хоть немного утихла. И пусть я знал, что

— Что они с тобой сделали? — спрашивает она. — Какая была процедура?

Я боялся этого вопроса. И даже удивляюсь, что она так долго его не задавала — особенно учитывая, что это напрямую связано с её заданием.

— Они меня «улучшили». Так это официально называется. И не торопились: годами держали в изоляции в своих лабораториях. Тесты, тренировки, процедуры — и снова тесты, снова тренировки, снова процедуры. Каждый раз они делали меня быстрее, сильнее, лучше во всём, что можно измерить, — я поднимаю руку, поворачиваю её в золотистом свете. Она выглядит как человеческая, ощущается как человеческая, потому что я и есть человек. Но я знаю, что скрывается под кожей: технологии, встроенные в укреплённую костную структуру, нейронная сетка, через которую они следят за моим мозгом.

— А потом была финальная процедура, — медленно продолжаю я. — Они сказали, что она завершит улучшение, раскроет весь мой потенциал, — челюсть у меня напрягается. — Почти ничего не помню, так и было задумано. Только как я уходил в небытие, отсчитывая секунды назад. Говорят, под анестезией не видят снов, но я видел, будто сходил с ума. То, что я там видел… эту тьму… она до сих пор меня преследует, — я трясу головой, не желая возвращаться к этим воспоминаниям. — А потом… я очнулся. После этого стал другим. Да, сильнее. Быстрее. Может, даже умнее. Но ещё… — я подбираю слова. — Отстранённым. Будто между мной и всем остальным — толстое стекло. Я не устаю, как раньше, не чувствую голода. Иногда ловлю себя на том, что просто прохожу через обычные человеческие ритуалы — ем еду, которая мне не нужна, притворяюсь, что сплю, — и думаю: сколько во мне осталось от того мальчишки, который вырос в этом доме, а сколько — от устройства, которое они создали.

«Наверное, именно поэтому мои чувства к тебе такие всепоглощающие»,— думаю я, но не решаюсь произнести вслух.

Мия долго молчит. Потом поворачивается ко мне, берёт моё лицо в ладони.

— Посмотри на меня.

Я смотрю. Её тёмные, серьёзные глаза удерживают меня на месте, будто она способна видеть сквозь все стены, сквозь всю броню — прямо к тому сломанному, что прячется внутри.

— Ты чувствуешь вину, — говорит она. — За мать, за Эмму, за то, что не смог их спасти. Устройство не чувствует вины, — её большой палец скользит по моей скуле. — Ты радуешься, когда летишь, злишься, когда не можешь кому-то помочь, боишься потерять контроль. Устройства этого не чувствуют.

— А что, если это просто условные рефлексы? Что, если Джулия меня запрограммировала?

— Ты что-то чувствуешь ко мне, — её брови сходятся, и в этом выражении столько нежности и уязвимости, что у меня сжимается сердце. — Правда ведь?

Этот вопрос пробивает все мои защитные стены.

— Да, — слово выходит хриплым, надтреснутым. — Боже, да. Больше, чем следовало бы. Больше, чем я умею выносить.

— Джулия это запрограммировала?

— Нет, — я знаю это с абсолютной уверенностью. Что бы они со мной ни сделали, это чувство, эта боль в груди, когда я смотрю на неё, эта потребность быть рядом, защищать её, показать ей настоящего себя… всё это моё. Только моё. — Нет, это настоящее.

— Значит, ты всё ещё ты, Нейт. Что бы они ни сделали с твоим телом, как бы сильно ни изменили тебя — человек, который защищал сестру, солдат, который хотел спасать людей, тот, кто посмотрел на меня на той крыше и заставил почувствовать, что я впервые за долгие годы не одна… он всё ещё здесь. Это не программа.

Она целует меня — нежно, медленно, до боли бережно.

«Эта женщина станет моей погибелью, я точно знаю»,— мелькает в голове.

Когда она отстраняется, в её глазах стоят слёзы.

— Я вижу тебя, — шёпотом говорит она. — Настоящего тебя. И я никуда не уйду.

Мы остаёмся на сеновале до самого вечера. Солнце медленно клонится к горизонту. Иногда мы говорим, иногда просто сидим в полной тишине — только слышно, как поскрипывают балки сарая и ветер шепчет в стропилах.

Я рассказываю ей про охотничьи вылазки с отцом — единственные моменты, когда между нами хоть что-то было. Про ту ночь, когда мне было одиннадцать: я был так напуган и зол, что толкнул мать и потом получил за это ремнём. Про то, как Эмма потом прокралась в мою комнату и шептала:«Это не твоя вина. Ничто из этого не твоя вина».

Мия рассказывает про брата, про аварию, которая забрала его и мать, про вину, которую она носит в себе за то, что выжила, потому что в тот день была дома, в безопасности. Про жизнь, которую пришлось оставить позади, про горе, от которого пришлось бежать.

Мы делимся шрамами, как валютой: каждое признание делает следующее чуть легче.

К тому времени, когда солнце окрашивается в густой золотой цвет, я чувствую себя легче, чем много лет подряд, — будто из меня вылили всю тяжесть, а потом наполнили чем-то более чистым.

Но под этой лёгкостью нарастает знакомый груз.

Мои часы лежат на кухонном столе в пентхаусе. Впервые за два года никто не знает, где я. Никто не сможет до меня добраться, если что-то пойдёт не так.

— Ты об этом думаешь, — говорит Мия. Она научилась читать меня слишком хорошо. Слишком.

— Трудно не думать, — я смотрю сквозь щели в стене сарая на глубокую синеву неба. — Прямо сейчас где-то происходит что-то плохое. Я это чувствую. Пожар. Ограбление. Авария. Что-то, что я мог бы остановить, будь я там. Кому-то мог бы помочь.

— Ты не можешь быть везде.

— Я знаю, — но от этого не легче. — Просто… — я облизываю губы, подбирая слова, — это первый раз, когда я выбрал себя, а не работу. Первый раз, когда сказал: «Нет, это время — моё». И из-за этого мне чертовски стыдно. Очень стыдно.

Она ненадолго замолкает. Потом говорит:

— Когда я только начинала в журналистике, у меня был редактор, который гонял меня без передышки. Шестнадцатичасовые рабочие дни. Если была история, я должна была быть на месте. За год я выгорела дотла. А когда наконец свалилась с ног, она усадила меня и сказала:«Нельзя наливать из пустой чашки. Сначала позаботься о себе — потом сможешь заботиться о других».Что, знаешь, звучало особенно иронично, учитывая, что именно она меня и загоняла. Но в её словах был смысл. Мне нужно было выкраивать время

Она придвигается ближе и кладёт голову мне на плечо.

— Ты отдал им всё, Нейт. Своё тело, свою приватность, свою жизнь. Неужели так уж сложно посвятить хотя бы один день себе?

Я обдумываю её слова. Часть меня кричит, что да, сложно. Долг не берёт выходных. На меня рассчитывают люди, я не имею права быть эгоистом. Да и Нью-Йорк не может себе позволить, чтобы я был эгоистом.

Но её голова уютно греет плечо, небо такое красивое, воздух — сладкий и чистый. Впервые за столько лет я чувствую что-то похожее на покой.

— Нет, — наконец говорю я. — Наверное, не сложно.

В дверях сарая появляется Дэнни на фоне гаснущего света.

— Босс? Прости, что прерываю, но солнце сядет через час, а я уже отбиваюсь от звонков, как могу. Нам пора возвращаться… если, конечно, вы не хотите остаться на ночь.

Я смотрю на Мию. Она смотрит на меня.

— Что думаешь? — спрашиваю я.

Она улыбается — этой своей чуть кривоватой улыбкой, которая прямо в сердце бьёт, — и говорит:

— Думаю, нам стоит остаться.

Я киваю Дэнни.

— Не мог бы ты съездить в город? Если «Pat’s Blues and Burgers» ещё на месте, прихвати для нас всех те самые сэндвичи с расплавленным сыром.

— Сделаю всё, что смогу, — он прикладывает пальцы ко лбу, отсалютовав.

— Сэндвичи с сыром? — переспрашивает Мия.

— Надеюсь, ты взяла с собой таблетки от лактозы.

ГЛАВА 26

АВАНГАРД

Дэнни возвращается с едой как раз в тот момент, когда свет из золотого становится янтарным.

— «Pat’s» всё ещё на месте, — говорит он, стоя у подножия лестницы на сеновал, с промасленным бумажным пакетом в руке. — Тот же владелец, тот же рецепт. Хозяйка, кстати, вспомнила твоего отца. Велела передать, что сожалеет о твоей утрате.

От этих слов внутри что-то вздрагивает, но уже не жжёт так, как могло бы ещё утром. Что-то сдвинулось. Стало легче.

— Спасибо, Дэнни.

Я легко спрыгиваю вниз и забираю у него пакет, а потом взмываю обратно на сеновал. Иногда от этого себя чувствуешь чуть ли не мошенником.

Он качает головой и бормочет:

— Выпендрёжник. Ладно, я буду в машине, если понадоблюсь.

— Ты не поешь с нами? — спрашивает Мия.

— У меня своё, — он хлопает себя по карману куртки. — Да и трое — это уже толпа.

Он подмигивает ей, явно довольный собой, и исчезает из сарая раньше, чем я успеваю в него чем-нибудь швырнуть.

— Мне он нравится, — говорит Мия и уже тянется к пакету.

— Дэнни всем нравится. Это даже раздражает.

Сэндвичи такие, какими я их помню: толстые говяжьи котлеты, утопающие в карамелизированном луке и расплавленном сыре, зажатые между ломтями ржаного хлеба, поджаренного до той самой корочки, которая хрустит при первом укусе.

Мия издаёт тихий стон, едва откусив, и этот звук бьёт прямо под дых.

«Спокойно. Дай женщине поесть».

— О боже, — бормочет она с набитым ртом. — Стоило проглотить таблетку от лактозы всухомятку, потому что этот сыр — просто преступление против здравого смысла.

— Я же говорил.

— Ничего ты не говорил. Ты сказал «сэндвичи». Ты не говорил, что это религиозный опыт, меняющий жизнь. Боже, ну почему у тебя всегда вся самая лучшая еда? Столько молочных продуктов — ты будто нарочно хочешь меня добить.

Я смеюсь и не могу оторвать от неё глаз. Смотрю, как она ест. Как её губы смыкаются вокруг сэндвича, как поблёскивает жир на пальцах, как она тихонько вздыхает от удовольствия с каждым новым куском. Она поглощает еду так же, как, кажется, поглощает саму жизнь, — жадно, искренне, без остатка. И это пьянит. Даже вдохновляет.

А сейчас, когда угасающее солнце пробивается сквозь щели в стенах сарая и подсвечивает пряди её волос, превращая их в золотые нити, я вдруг понимаю, как правильно она здесь смотрится. В моём сарае. Среди воспоминаний моего детства. В том самом месте, куда я никогда не думал никого привести — да и сам не думал сюда возвращаться.

Она ловит мой взгляд.

— Что? У меня соус на лице?

— Нет. Ничего, — я откусываю свой сэндвич, но почти не чувствую вкуса. — Просто думаю.

— О сыре?

О том, как хочется стереть этот жирный блеск с её пальцев губами. О том, как она выглядит в этом свете. О том, что если я в ближайшее время не дотронусь до неё, то, наверное, просто сойду с ума.

— Вроде того, — я делаю паузу. — Просто рад, что ты здесь.

Её лицо смягчается. Она откладывает сэндвич, вытирает руки о салфетку, которую положил Дэнни, и придвигается ближе на тюке сена — так близко, что я чувствую её запах поверх всех этих ароматов жареного мяса и лука. Этот её собственный, чистый, тёплый запах, который успел стать для меня самым любимым в мире.

— Я тоже рада, что здесь, — тихо говорит она.

Свет продолжает меняться — из янтарного становится бронзовым, тени на полу сеновала вытягиваются. Сквозь щели в стенах видно, как солнце касается гор, раскрашивая небо полосами оранжевого и алого. У нас, наверное, есть ещё час, прежде чем здесь станет слишком холодно — по крайней мере, слишком холодно для неё.

Часа вполне достаточно.

Она тянется, чтобы убрать прядь волос с моего лба, а я перехватываю её запястье. Осторожно. Держу, чувствуя, как под моими пальцами трепещет её пульс.

— Мия.

— Да?

У меня нет слов для того, что я сейчас чувствую. Та нежность, что была в нашем разговоре раньше, никуда не делась, но под ней шевелится что-то другое — более тёмное, голодное. Вся эта уязвимость, все раны, которые я ей показал, — они будто взломали во мне какую-то преграду, и теперь мне нужно чувствовать её. Нужно притянуть к себе. Нужно напомнить себе, что хоть это — настоящее.

— Я хочу тебя, — просто говорю я, но это чистая правда.

Она изучает мое лицо, с трудом сглатывая.

— Так я же здесь.

— Нет, — притягиваю ее ближе, пока она не оказывается почти у меня на коленях. — Я хочу тебявсю. Способами, которые могут… напугать тебя.

Её, кажется, это нисколько не смущает. Зрачки расширяются, губы чуть приоткрываются.

— Что ты имеешь в виду? — говорит она, голос опускается на октаву, становится хриплым, так, что я готов сойти с ума. — Скажи мне.

Я закусываю губу, резко выдыхая через нос.

— Мои вкусы темнее, чем ты можешь себе представить. Иногда я хочу не спасать кого-то. Иногда я хочу выслеживать. Связывать. Заполучить по-своему.

— Хорошо, — она хлопает ресницами. —

Чёрт.

Мои пальцы сжимаются в её волосах, разворачивая её голову так, как мне нужно, и я целую её так, будто пытаюсь проглотить целиком. Она издаёт сдавленный звук в мои губы, и я проглатываю его, мой язык скользит по её языку с лихорадочной жаждой.

— Я хочу… — отстраняюсь ровно настолько, чтобы говорить, прижимаясь лбом к её лбу, моё тело буквально вибрирует от усилий сохранить контроль. — Мне нужно сначала кое-что тебе сказать.

— Хорошо… — её голос сбивчивый, пальцы вцепились в мою рубашку.

— Иногда я становлюсь… слишком интенсивным. Больше, чем следовало бы, как ты, наверное, уже поняла. И я не всегда понимаю, когда перехожу границы. Мне трудно рассчитать собственную силу, — я заставляю себя встретиться с ней взглядом. — Нужно, чтобы у тебя было слово, что-то, что ты сможешь сказать, если я зайду слишком далеко. Если тебе понадобится, чтобы я остановился.

На её лице появляется понимание, а следом — облегчение.

— А… Стоп-слово.

— Да. Именно.

— Это уже как-то извращенно.

— Ну, я такой.

Она молчит мгновение, размышляя. Наконец, говорит:

— Милкшейк.

Несмотря на возбуждение, я смеюсь.

— Милкшейк?

— Это запоминается. В нашем стиле. И я точно не скажу это случайно во время секса.

— Согласен, — провожу большим пальцем по её нижней губе, наблюдая, как она дрожит. — Значит, если ты говоришь «милкшейк» — я останавливаюсь. Немедленно. Без вопросов.

— А если не говорю?

— Тогда я не останавливаюсь, — мой голос становится глубже. — Сколько бы ты ни умоляла, — я наклоняюсь, прижимаясь губами к её уху. — И мне очень хочется услышать, как ты умоляешь.

Её резкий вдох — единственный ответ, который мне нужен.

Я переворачиваю её на спину на тюке сена, накрывая её тело своим. Она такая маленькая подо мной, такая чертовски хрупкая, и этот контраст заставляет что-то тёмное и собственническое сворачиваться клубком в моей груди. Я могу раздавить её, даже не стараясь, могу прижать её к земле и взять всё, что захочу, и она ничего не сможет сделать, чтобы меня остановить.

Эта мысль должна бы ужасать меня.

Но от неё я возбуждён сильнее, чем когда-либо в жизни.

Контролируй себя. Она не игрушка. Она…

— Нейт, — её голос прорезается сквозь водоворот мыслей. Её пальцы касаются моей скулы, возвращая моё внимание к её глазам. — Я тебе доверяю.

Три слова. Они не должны значить так много, но, исходя из её уст, после всего, что она узнала сегодня, — значат.

— Я тебя сломаю, родная моя, — говорю я. Это звучит одновременно как предупреждение и как обещание.

— Если я не сломаю тебя первой, — отвечает она с усмешкой.

Я скалюсь, как безумец, и снова целую её — на этот раз жёстче, зубами прихватывая её нижнюю губу. Она стонет и выгибается навстречу мне, я чувствую её жар сквозь тонкую ткань брюк. Я хочу их снять, хочу снять всё. Хочу видеть её обнажённой и распростёртой подо мной здесь, в этом месте, где я когда-то прятался от всего мира. Я хочу сделать её своим миром.

Мои руки быстро расправляются с её кофтой, стягивая её через голову. Под ней — простой бежевый бюстгальтер, ничего вычурного, просто хлопок и кружево, — и почему-то это возбуждает сильнее, чем любое бельё, которое я когда-либо видел. Я оттягиваю чашечки вниз, освобождая её грудь навстречу прохладному воздуху, и вижу, как её соски мгновенно твердеют.

— Посмотри на себя, — восхищённо говорю я, обводя пальцем вокруг одного соска, почти не касаясь. — Чёрт, какая отзывчивая. Какая нетерпеливая.

— Нейт,пожалуйста…

— Пожалуйста — что? — сжимаю её сосок, ровно настолько сильно, чтобы она ахнула. — Произноси слова, родная. Скажи, чего ты хочешь, и, возможно, я дам тебе это.

— Я хочу… — она ёрзает подо мной, пытаясь прижаться ближе. — Я хочу твой рот. Пожалуйста.

Я опускаю голову и втягиваю её сосок в рот — сильно, и она вскрикивает так громко, что звук разносится по стенам амбара. Я ласкаю её языком, зубами, переходя от одной груди к другой, пока она не начинает извиваться и всхлипывать, а её пальцы не вцепляются в мои волосы.

Но этого недостаточно. Мне нужно больше. Нужно завести её дальше, взять глубже, нащупать грань того, что она способна выдержать, и перетащить её через неё, увлекая нас обоих в бездну.

Я отстраняюсь, игнорируя её протестующий стон, и тянусь к тюку сена рядом с нами. Резким, лёгким рывком разрываю верёвку, скрепляющую его, и начинаю сматывать её в руках.

— Я свяжу тебя, — говорю я, натягивая верёвку так, чтобы она стала тугой. — Руки над головой. А затем я буду делать с тобой всё, что захочу, пока ты не закричишь моё имя. — делаю паузу, впиваясь в неё взглядом. — Какое у тебя стоп-слово?

— Милкшейк, — выдыхает она.

— Хорошая девочка.

Я хватаю её за запястья — обе легко помещаются в одной моей руке, такие хрупкие, такие чертовски идеальные — и связываю их вместе. Верёвка мягкая от долгих лет, скреплявших сено, и не врежется в её кожу, но достаточно прочная, чтобы удержать её. Я обматываю конец вокруг старой деревянной балки над нами и закрепляю, оставляя её руки вытянутыми над головой, спину прогнутой.

Господи. Она выглядит как чёртова жертва.

Подношение чему-то древнему и голодному.

Богу.

Богу вроде меня.

«Спокойно, парень», — напоминаю я себе.«Дэнни свернул бы мне голову, если бы узнал, что я сейчас назвал себя богом. Это он вечно твердит мне, чтобы я держал своё эго в узде».

— Всё хорошо? — спрашиваю я, проверяя путы.

— Да, — её голос дрожит, но глаза горят желанием. — Более чем.

Я сажусь на пятки и просто смотрю на неё. Золотистый свет ложится на её кожу. Её грудь вздымается от каждого вдоха. Румянец разливается по горлу, между грудей, исчезающий под поясом её широких брюк. Она как грёбаная картина, повешенная только для моих глаз.

— Я не буду спешить с тобой, — говорю я, протягивая руку к пуговице её брюк. — Я попробую на вкус каждый дюйм этого идеального грёбаного тела. А ты будешь лежать и принимать это, потому что тебе больше ничего не остаётся. Ты пленница. В ловушке. В моей власти. Ты сейчас моя, Мия. Полностью моя.

— Да, — шепчет она, в глазах лихорадочный блеск. — Твоя.

Это слово бьёт меня в грудь, как кулак.Моя. Она моя. Эта блестящая, дерзкая, сложная женщина — моя. Я могу её трогать, пробовать на вкус, ломать.

Я стягиваю брюки по её ногам, увлекая за собой и бельё, и бросаю их куда-то в сено. Теперь она совершенно обнажена, и я на мгновение задерживаюсь, наслаждаясь видом.

— Раздвинь ноги, — приказываю я.

Она подчиняется мгновенно, бёдра распахиваются, и мне приходится на секунду закрыть глаза, потому что вид её — связанной, открытой и текущей для меня — почти невыносим.

— Посмотри на эту хорошенькую киску, — провожу пальцем по ней, снизу вверх, собирая влагу, и медленно ввожу его внутрь. — Уже мокрая. Такая мокрая. Это всё для меня?

— Да…

— Да — что?

— Да, для тебя. Всё для тебя. Пожалуйста, Нейт, мне нужно…

— Ты получишь то, что я тебе дам, малышка, — подношу палец к губам и облизываю его, глядя, как в её глазах темнеет желание. — А прямо сейчас я даю тебе урок терпения.

Я начинаю с её лодыжки, целую её икру, колено, внутреннюю сторону бедра. Она уже дрожит к тому моменту, как я добираюсь до талии, и я чувствую запах её возбуждения — пряный и сладкий, абсолютно пьянящий. Но я не касаюсь того места, где она нуждается во мне и хочет меня. Вместо этого я перехожу к другой лодыжке и начинаю путешествие заново.

— Боже, пожалуйста, нет. Я…

— Тсс, — покусываю её внутреннее бедро, заставляя её вскрикнуть, а затем успокаиваю жжение языком. — Я же сказал, что буду не спешить.

К тому моменту, как я дважды проделываю путь вверх по обеим её ногам, она уже почти рыдает. Её бёдра приподнимаются над сеном, ища контакта, которого я не даю. Звуки, которые она издаёт — отчаянные всхлипы и стоны — идут прямиком в мой член, который так сильно давит на джинсы, что почти причиняет боль.

— Пожалуйста, — умоляет она. — Пожалуйста, пожалуйста, я не могу…

— Не можешь что?

— Я больше не выношу! Пожалуйста, прикоснись ко мне, избавь меня от этих грёбаных мучений, просто…

С ухмылкой я утыкаюсь лицом между её бёдер.

Она вскрикивает, всё её тело дёргается в путах, когда я смыкаю губы вокруг её клитора и сильно всасываю. Я сжимаю её бёдра, удерживая неподвижно, и принимаюсь за работу — лижу, всасываю и трахаю её языком, пока она извивается и стонет надо мной.

Она ахает, говорит мне продолжать, говорит, что обожает это, говорит не останавливаться.

У меня и нет намерения останавливаться. Я хочу утонуть в ней, хочу остаться здесь навсегда, языком в её киске, выпивая каждую каплю, которую она даёт. Чёрт, она такая мягкая — это сводит меня с ума.

Я добавляю два пальца, сгибая их к тому месту внутри, от которого она выгибает спину над сеном, и чувствую, как её стенки начинают сжиматься.

— Вот так. — Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы говорить. — Кончи для меня, малышка. Кончи мне на лицо, как хорошая маленькая шлюшка.

Она разбивается вдребезги с криком, разносящимся по амбару. Её бёдра смыкаются вокруг моей головы, всё тело дрожит, и я помогаю ей пройти через это ртом и пальцами, извлекая каждую последнюю судорогу, пока она не начинает задыхаться, обессиленная, подёргиваясь от отголосков оргазма.

Я вылизываю её дочиста — каждую складку, каждую впадинку, смакуя вкус её разрядки на языке. Затем сажусь, вытираю рот тыльной стороной ладони и начинаю расстёгивать джинсы.

— Это было только начало, — говорю я, освобождая член. Он такой твёрдый и толстый, почти фиолетовый, предэякулят сочится из головки. — Я могу делать это целый день.

Её глаза расширяются, когда она видит меня. Меня до сих пор поражает этот взгляд — будто она не может поверить в то, с чем имеет дело, будто не знает, то ли ей бояться, то ли возбуждаться.

— Помни своё слово, — говорю я, располагаясь у её входа.

— Милкшейк, — произносит она нервно.

— Оно самое, — толкаюсь вперёд, погружаясь по самую рукоять одним движением.

Крик застревает у неё в горле, спина выгибается дугой, связанные руки натягивают верёвку. Я даю ей полсекунды, чтобы привыкнуть, прежде чем начинаю двигаться — долгие, глубокие толчки, которые проходятся по каждому нервному окончанию внутри неё. Угол невероятный, её тело наклонено из-за того, как закреплены её руки, и я чувствую, как она сжимается вокруг меня при каждом толчке.

— Грёбаный идеал, — рычу я. — Эта киска создана для меня. Только для меня. Скажи.

— Только для теб…

— Громче.

— Только для тебя!

Я вбиваюсь в неё сильнее, тюк сена скрипит под нами, звуки шлепков плоти о плоть заполняют амбар. Она настолько мокрая, что я слышу это — непристойное хлюпанье при каждом толчке — и это сводит меня с ума.

Это сводит с ума и её, судя по какофонии звуков, которые она издаёт, по тому, как сильно бьётся её сердце — кажется, оно вот-вот выскочит из груди. Она тяжело дышит, и я чувствую, как к ней приближается оргазм, чувствую, что она вот-вот потеряет контроль, — к счастью, раньше меня.

— Ты примешь всё, что я тебе дам, — я меняю хватку на её бёдрах, приподнимая её выше, меняя угол, чтобы входить глубже. — Каждый. Грёбаный. Дюйм.

— Я кончаю, — выкрикивает она, всхлипывая, а затем она задыхается, извивается, дёргается в путах, удерживающих руки над головой, прежде чем обмякнуть.

Я чувствую, как контроль ускользает. Та тьма, о которой я предупреждал её — она поднимается, тягучая и голодная, желающая поглотить её целиком. Я хочу пометить её. Укусить. Заставить кричать, пока голос не сорвётся. Я хочу перевернуть её и взять сзади, потянуть за волосы, отшлёпать её упругую маленькую попку, пока она не покраснеет и не начнёт гореть, использовать свой ремень, чтобы…

Резкая боль взрывается за левым глазом.

Я спотыкаюсь, мой ритм сбивается. На секунду мир заливается белым, сменяясь пронзительным звоном, который, кажется, исходит изнутри моего черепа. Будто кто-то вогнал шип мне в висок.

— Нейт? — голос Мии доносится сквозь звон, будто издалека. — Нейт, что случилось?

— Ничего, — я трясу головой, пытаясь прояснить сознание. Боль уже отступает, оставляя после себя глухую пульсацию и пустоту в груди. — Просто голова заболела. Я в порядке.

— Ты уверен? Мы можем остановиться…

— Нет, — резко говорю я. Делаю вдох, заставляя голос стать мягче. — Нет, я в порядке. Я этого хочу. Я хочу кончить в тебя.

Я снова начинаю двигаться, но что-то изменилось. Та восходящая тьма — она всё ещё здесь, но теперь она ощущается иначе. Меньше как страсть и больше как… одержимость. Как будто что-то отдельное от меня толкает меня к краю, которого я не вижу.

Игнорируй это и сосредоточься на ней.

Я опускаю руку между нами, нахожу её набухший клитор и начинаю растирать его кругами.

— Ты снова кончишь для меня? — спрашиваю я. —

Несмотря на то, что она только что кончила с невероятной силой, я вижу, что она снова близка — по тому, как она сжимается вокруг меня, по этим отчаянным, сбивчивым, прерывистым звукам, которые она издаёт. Я вхожу в неё жёстче, быстрее, мой большой палец работает над её клитором, и когда она наконец снова перешагивает через край, я следую за ней.

Оргазм пронзает, каждая мышца моего тела сводится судорогой. Я изливаюсь в неё со стоном, который больше похож на рык, наполняя её спермой, пока не остаётся ничего.

Долгое мгновение мы просто дышим. Я всё ещё внутри неё, мой лоб прижат к её груди, её связанные руки дрожат. Затем я отодвигаюсь назад и кладу ладони на её мягкие бёдра, удерживая их раздвинутыми, и смотрю, как моя сперма вытекает из неё, оставляя след в сене.

Я решаю устроить ещё больший беспорядок и вталкиваю её обратно вверх по бёдрам, глубоко внутрь, и с удивлением замечаю, что она всё ещё пульсирует, а моё желание оплодотворить её никуда не уходит.

Затем я тянусь вверх и развязываю верёвку, освобождая её запястья. Она морщится, опуская руки, и я немедленно притягиваю их к себе на колени, массируя бледные красные следы, оставленные верёвкой.

— Ты как?

— Более чем. — Она улыбается мне снизу, глаза с тяжёлыми веками. — Это было…

— Интенсивно?

— Я хотела сказать — невероятно, — она замолкает, выражение её лица сменяется беспокойством. — Но ты в порядке? Та головная боль…

— Это пустяки, — я целую её ладонь, затем каждый палец. — Иногда случается. Наверное, просто обезвоживание. Может, мне стоит начать принимать Лактоизиз, — я смотрю на её дыхание в воздухе, появляется пар от холода. — Можем пойти в дом. Там теплее, хотя если это слишком странно, можем поехать куда-нибудь. Снять отель.

— Я согласна на что угодно, — говорит она, потянувшись за разбросанной одеждой. Я наблюдаю за ней мгновение, впитывая взглядом — следы, которые я оставил на её коже, удовлетворённый изгиб её губ, то, как она двигается, как женщина, которую как следует оттрахали. Растерзали, я бы сказал.

И затем, где-то вдали, я слышу ритмичный стук лопастей вертолёта, с каждой секундой всё громче.

Мой маленький отпуск окончен.

— Нейт? — Мия замирает, бюстгальтер наполовину надет. — Это…

— Да, — пустота в груди разрастается. — Они нашли меня.

Вертолёт садится на то же поле, где Дэнни оставил «Меридиан». К тому моменту, как мы с Мией спускаемся с сеновала, из машины уже выходит Джулия, её светлые волосы развеваются от лопастей, следом за ней — двое мужчин в чёрных костюмах.

Она не выглядит злой, что является плохим знаком. Выглядит она ужасно, чудовищно неуместно на моей родной земле. От этого мне становится дурно, будто она — какой-то вирус, поражающий мои корни.

— Авангард, — она останавливается в нескольких футах, сложив руки перед собой. — Нам нужно поговорить.

— Как ты меня нашла? — говорю я, стиснув зубы.

— А как ты думаешь? У летающей машины своя система слежения.

Её взгляд мельком скользит на Мию, которая стоит чуть позади меня, потом снова ко мне.

— Я долго пыталась до тебя дозвониться. Твои часы в режиме приватности, остались в квартире. Ты хоть представляешь, как это выглядит?

— Я хотел хоть немного пространства, чтобы ты не дышала мне в затылок каждую секунду.

Её глаза расширяются, а Мия позади меня тихо ахает. Наверное, это первый раз, когда я говорю с ней вот так, но мне плевать.

Шок на её лице тут же сглаживается.

— Нет. Это выглядит так, будто ты вышел из-под контроля, а для тебя это очень опасное состояние.

Она делает шаг ближе и понижает голос:

— Тринадцать человек мертвы, Нейт.

Слова бьют, как удар в солнечное сплетение.

— Что?

— Обрушение конструкции. Старый паркинг в Квинсе. Рухнул прямо в час пик.

Она выдерживает паузу.

— К тому моменту, как экстренные службы добрались до места, было уже поздно. Но если бы ты был там…

Осознание накрывает ледяной волной.

— Я мог бы их вытащить.

— Да. Мог бы.

Я думаю об этих тринадцати людях. О тех, кто встал сегодня утром, пошёл на работу, припарковал машину в гараже, который простоял, наверное, пятьдесят лет. О тех, кто так и не вернулся домой, потому что я был здесь, в Монтане, прятался от всего мира в старом сарае, пока их мир рушился.

— Почему не отреагировал Парагон? — спрашиваю я, желая, чтобы этот лёд в груди наконец растаял. — Он должен был быть на подстраховке.

— У Парагона произошёл сбой, — лицо Джулии остаётся бесстрастным, но я вижу: она что-то недоговаривает. — Его сейчас перенастраивают.

— Прости. Я не знал, — слова звучат как оправдание. Это и есть оправдание. — Я просто хотел передышку. Хотел…

— Я знаю, — голос Джулии чуть смягчается. — Поэтому я и здесь, Нейт. Ты не можешь вот так исчезать. Не можешь просто… брать паузу, когда тебе этого хочется. От тебя зависят люди. От тебя зависит страна. У тебя есть роль в новой Америке, и в этой роли нет места личным дням.

— Понимаю, — выдавливаю я. Теперь я понимаю слишком хорошо.

— Надеюсь, что так.

Она снова смотрит на Мию, и на этот раз в её взгляде появляется что-то острое, колючее.

— Мисс Бакстер. Думаю, вы к этому моменту лучше кого-либо понимаете, что стоит на кону. Полагаю, вы получили всё необходимое для своей статьи.

Мия напрягается рядом со мной.

— Я… да. Спасибо.

— Хорошо. Тогда, уверена, ты не будешь возражать, если мы прервём эту экскурсию.

Джулия кивает в сторону вертолёта.

— Мы можем доставить тебя в аэропорт — там ждёт частный самолёт. Очень комфортный. От Конрада Марша.

— Она может полететь со мной, — говорю я. — Дэнни отвезёт её обратно на «Меридиане»…

— «Меридиан» нужен в другом месте, — тон Джулии обрубает любые возражения.

— Мисс Бакстер, будьте добры.

Мия смотрит на меня. В её взгляде застыл вопрос:«Всё нормально? Стоит ли мне спорить?»

Мне хочется сказать ей остаться. Хочется схватить её за руку, послать Джулию к чёрту и улететь в Нью-Йорк вместе с ней, а не в компании со своим куратором.

Но тринадцать человек мертвы. Из-за меня. Потому что я выбрал побыть с женщиной, а не исполнять свой долг. Эта правда останется со мной до конца жизни.

— Всё в порядке, — говорю я Мие. — Я позвоню, когда вернусь.

— Ты уверен?

— Да, — я наклоняюсь и прижимаюсь губами к её лбу. — Спасибо. За этот день. За… всё.

Она ещё мгновение вглядывается в моё лицо, потом кивает.

— Будь осторожен.

Она оборачивается лишь раз. В угасающем свете её лицо невозможно прочесть, волосы хлещет ветер.

Потом двери закрываются — и её больше нет.

Вертолёт отрывается от земли, поток воздуха от винтов приминает траву вокруг. Мы с Джулией стоим и смотрим, как машина набирает высоту, уходит в темнеющее небо и берёт курс на Бозмен.

— Из-за неё будут проблемы, — тихо произносит Джулия. — Я это чувствую.

Я не отвечаю. Что тут скажешь? В той части меня, что ещё способна на честность, я и сам это знаю.

С Мией Бакстер будут проблемы.

И я все равно позволю ей их создавать.

ГЛАВА 27

МИЯ

| Ты мне снилась прошлой ночью. Проснулся возбужденный.

Я снова и снова таращусь на это последнее сообщение от Нейта. Мы не виделись с самой Монтаны: он по уши в делах — спасательные операции, публичные выступления, совещания… Всё это будто расплата за то, что тогда он исчез.

А я тем временем мотаюсь на встречи с Байо и Кэт, собираю данные и пытаюсь не думать о Нейте. Правда, получается из рук вон плохо.

| Пожалуйста, приезжай сегодня вечером? Дэнни тебя заберёт. Я приготовлю ужин. Обещаю, будет ещё больше сыра.

Он писал это утром. Я ответила, что надо дописать статью. Это правда, но не вся.

Вся правда в том, что мне нужна дистанция. Надо вспомнить, зачем я здесь, в чём моя настоящая задача, кем я должна быть. В Монтане, среди его детских воспоминаний и всех этих секретов, я обо всём забыла. Позволила себе притвориться, что я просто женщина, которая влюбляется в мужчину. Позволила поверить в ту самую ложь, которую сама и раскручиваю.

И я начинаю эту ложь любить.

Телефон вибрирует. Это Байо.

| Контакт подтверждён. Сегодня, 21:00. Мёртвая зона. Возьми Кэт.

Стираю сообщение и тянусь к ноутбуку.

Пора вспомнить, кто я на самом деле.

Платформа метро на Джей-стрит — «МетроТек» забита людьми в час пик. Воздух тяжёлый, пропитан выхлопными газами, запахом пота и той самой специфической сыростью, которая бывает только под землёй.

Я замечаю Кэт в дальнем конце платформы: она прислонилась к колонне, сумка с камерой перекинута через грудь. Выглядит как любой другой фрилансер-фотограф из Бруклина — уставшая, вечно недоедающая и с этим слегка богемным видом.

Она молча пристраивается рядом, и мы вместе заходим в поезд линии «А», следующий до Хойт-Шермерхорн. Три остановки и две пересадки — специально такой запутанный маршрут, чтобы сбросить любую слежку: живую, цифровую…

«Или невидимую»,— мелькает у меня в голове.

— Ты какая-то притихшая, — наконец шепчет Кэт. Её голос почти тонет в грохоте поезда.

— Просто думаю.

— О цели?

Я не отвечаю.

Кэт пару секунд вглядывается в мой профиль, и мне становится не по себе: вдруг она видит всё насквозь.

— Ты размякла, да?

— Ничего я не размякла.

— Мия… — в её голосе звучит предупреждение. — Я знаю тебя шесть лет. Явижу. Как ты каждые пять минут в телефон заглядываешь. Какой у тебя взгляд становится. Как ты его имя произносишь.

— Я его имя произношу как обычно.

— Ты его произносишь так, будто оно значит что-то. Больше, чем должно.

Поезд резко заваливается на повороте. Какой-то парень лет двадцати с огромными наушниками врезается в меня и бормочет извинения. Жду, пока он отойдёт, и отвечаю, почти не шевеля губами:

— Говорю же, ничего оно не значит.

Кэт не давит. За это я её и ценю: она знает, когда нужно настаивать, а когда лучше просто помолчать.

Остаток пути мы едем молча. Ещё две пересадки, и мы выходим в незнакомой части Бруклина — в таком районе, о котором джентрификация будто забыла. Тут одни промышленные здания да пустыри.

— Сюда, — Кэт кивает на боковую улицу и ведёт меня вперёд.

Здание, у которого мы останавливаемся, выглядит заброшенным: стены в граффити, окна заколочены фанерой, а в сетчатом заборе есть щель — как раз чтобы проскользнуть. Но когда Кэт толкает ржавую дверь в задней части, внутри всё оказывается совсем не так. Здесь явно кто-то бывает: лестница уходит вниз, аварийные лампы заливают всё красноватым светом — от этого становится жутковато.

— Мёртвая зона в подвале, — говорит Кэт. — Ей заведует связной Байо. Бывший аналитик АНБ, после Мрачного десятилетия нашёл утешение в религии. Теперь помогает людямисчезать.

Мы спускаемся на три пролёта вниз — в пространство, будто вырубленное прямо в толще земли: низкие потолки, бетонные стены и особенная тишина, какая бывает там, где сигналы просто умирают. Мой телефон погас в ту же секунду, как я переступила порог. От этого одновременно не по себе —ведь кто мы без своих телефонов?— и почему-то спокойно.

Помещение больше, чем я ожидала. Тут с десяток человек, в основном они сидят за отдельными рабочими местами, отгороженными свинцовыми экранами для защиты от прослушки. Все будто специально вырядились: цветные очки, нанокосметика, размывающая черты лица, шляпы, капюшоны, причёски, подобранные так, чтобы сбить с толку алгоритмы распознавания. Словно костюмированная вечеринка для тех, за кем следят.

— Шик контрнаблюдения, — бормочет Кэт. — Настоящий подпольный Бруклин.

К нам подходит женщина лет шестидесяти пяти, с коротко стриженными седыми волосами. В ней есть какая-то странная невыразительность — я пытаюсь зацепиться взглядом хоть за одну деталь, чтобы запомнить, но ничего не получается.

— Вы друзья Байо.

— Верно.

— Зовите меня Эвел-Лин. Сюда.

— Эвел-Лин, как «Хи-Мэн10»? — спрашиваю я.

Она быстро улыбается, но ничего не отвечает. Провожает нас к угловой кабинке, тоже отгороженной свинцовыми панелями, и жестом предлагает сесть.

— Есть несколько правил. Никаких записывающих устройств. Никаких настоящих имён, если только без этого никак, — лучше псевдонимы. Оплата уже прошла через вашего общего друга. У вас тридцать минут.

С этими словами Эвел-Лин уходит, и мы остаёмся наедине с нашим связным.

Он моложе, чем я ожидала, лет двадцать пять или двадцать восемь, не больше. Впалые щёки, бегающий взгляд человека, который толком не спал уже несколько месяцев. Его худые руки слегка дрожат, когда он достаёт из сумки планшет, экран покрыт шпион-плёнкой.

— Вы копаете под «Глобал Динамикс», — утверждает он.

— Мы копаем под многое, — отвечаю я.

— Не надо мне лапшу вешать, — в его голосе звучит нервная, почти безумная резкость, и я невольно вздрагиваю. — Байо сказал, вам нужна связь с Козловым. У меня она есть. Но как только я вам её отдам — я исчезну. Новая личность, новый континент. За этой информацией уже тянется шлейф из трупов, и я

Мы с Кэт переглядываемся.Ладно…

— Мы слушаем, — стараюсь говорить спокойно, чтобы его хоть немного утихомирить.

Он фыркает, потом листает несколько экранов, поворачивая планшет так, чтобы нам было видно. На нём финансовые отчёты, данные по подставным фирмам, логи переводов: на первый взгляд — как иероглифы. Но он начинает всё раскладывать по полочкам.

— Виктор Козлов десятилетиями занимается торговлей людьми. В основном это беженцы из Восточной Европы — те, кто бежал после боёв на Украине. Женщины, дети. История вечно повторяется, правда? — его голос ровный, почти безэмоциональный, будто он читает сводку погоды.

— И куда они в итоге попадают? — спрашиваю я.

У меня внутри всё сжимается. Мы подозревали, но услышать это вот так, напрямую… совсем другое дело.

— В исследовательские центры «Глобал Динамикс». Их три: один под Сиэтлом, один в Джерси и ещё один — передвижной.

— То есть они покупают похищенных людей…

— Не покупают, — он качает головой. — Получают. Как плату. Козлов поставляет подопытных для программы под названием «Проект Прометей». Взамен «Глобал Динамикс» закрывает глаза на остальные его операции и оказывает, скажем так, определённую технологическую поддержку.

— Подопытных для чего? — хладнокровно спрашивает Кэт.

Парень медлит, облизывает губы.

— Был один аналитик. Индиец, работал в отделе внутренней безопасности «Глобал Динамикс». Начал задавать вопросы из-за расхождений в журналах исследований. Пропавшие подопытные, поддельные свидетельства о смерти — вся эта мутная история.

— Капур, — машинально выговариваю я. — Радж Капур.

Его глаза чуть расширяются.

— Вы о нём знаете?

— Мы знаем, что он пропал, — осторожно говорю я, не собираясь раскрывать одного из наших информаторов, даже если он, скорее всего, уже мёртв.

— «Пропал» — это ещё мягко сказано, — он листает экран и открывает другой документ: заретушированный, но местами всё ещё читаемый. — Перед тем как исчезнуть, Капур успел передать копию брифа по проекту «Прометей» одному другу за пределами компании. Я и есть тот друг.

Он разворачивает планшет к нам.

Я читаю видимый текст раз. Потом второй. Потом третий — потому что мозг упорно отказывается принимать то, что видят глаза.

«…протокол переноса сознания… успешная интеграция нейронных паттернов человека в синтетическую подложку… уровень смертности исходных субъектов: 100 %… этическая классификация: не применимо по распоряжению руководства…»

— Они переносят сознание людей в машины, — медленно произношу я. — И убивают их в процессе.

— Не просто людей. Определённых людей. Жертвы торговли людьми для них — расходный материал. Значит, на них можно оттачивать методику, выяснять, что работает, а что нет. Оказалось, что не работает почти всё, — он делает паузу. — Но это не конечная цель. Конечная цель — кто-то важный. Кто-то настолько ценный, что ради него можно оправдать любое количество жертв.

Внутри у меня всё замирает.

— Ты знаешь, кто эта конечная цель? — спрашиваю я предельно осторожно.

— Не до конца. Но у меня есть теория, — он переключается на другой экран: теперь там схемы, технические чертежи, будто анатомические рисунки смешали с разводкой печатных плат. — Уровень смертности при переносе сознания почти стопроцентный. Жертв используют как расходный материал, для совершенствования процесса, выяснения того, что работает, но конечная цель заключается не только в передаче сознания. Их необходимо воспроизвести.

— Каким образом?

— Представь солдата, который не может умереть. Которого можно восстановить при повреждении, скопировать, если оригинал уничтожен. Армию идеального оружия: с человеческим интеллектом, но без человеческих слабостей, — он постукивает пальцем по экрану.

— Они хотят создать армию? Вроде армии роботов? — в моём голосе звучит откровенное неверие.

— Это не просто желание. Я думаю, ониужеэтим занимаются. Думаю, они перешли на следующий этап — или вот-вот перейдут.

— Но зачем вообще возиться с человеческим сознанием? — спрашиваю я. — Почему бы просто не построить роботов? Запрограммировать их с нуля?

— Потому что ИИ предсказуем. Его можно взломать, просчитать, перепрограммировать. А человеческое сознание даёт непредсказуемость и интуицию — способность адаптироваться, импровизировать, улавливать то, что невозможно заложить в код. Человеческие инстинкты ценны, а возможность их контролировать — ещё ценнее.

Он замолкает, и лицо его мрачнеет.

— И не будем забывать о главном следствии успешного переноса сознания: олигархи теоретически смогут править и жить вечно. Вот настоящая конечная цель.

Чёрт возьми. Мне такое даже в голову не приходило — что кто-то вроде Конрада Марша, или Джулии Ван Вин, или очередного политика-проходимца сможет жить вечно, и мир никогда от них не избавится. От этой мысли плечи сами собой опускаются, будто на них свалилась вся тяжесть мира.

Боже… неужели именно это они планируют сделать с Элроном Мастерсом?

Парень озирается, словно боится, что кто-то подслушивает.

— Они уже добились успеха один раз. У них есть прототип.

— Кто? — спрашивает Кэт, и я задерживаю дыхание.

— Парагон, — он почти выплёвывает это имя. — По крайней мере, такова моя теория. Он появился из ниоткуда: ни истории, ни прошлого — просто в один момент стал партнёром Авангарда.

— Ты думаешь, Парагон — синтетик? — уточняет Кэт.

— Я думаю, он — их доказательство концепции. Первая успешная интеграция.

Он делает паузу, и на его лице мелькает неуверенность.

— Подтвердить, конечно, не могу: «Глобал Динамикс» держит его под замком крепче, чем Авангарда. Но сроки совпадают. То, как он двигается, как говорит… в нём есть что-то неправильное.

Он наклоняется вперёд и понижает голос:

— А если я прав, значит, они знают, что технология работает. Им нужно больше — армия, которую можно продать тому, кто предложит самую высокую цену. Солдаты, которые выполняют приказы без вопросов, потому что их преданность можно запрограммировать. Вот для чего Козлов поставляет им мозги и тела. Вот почему многие центры содержания времён Мрачного десятилетия на самом деле так и не закрылись. Вот почему Капуру пришлось исчезнуть: он нашёл связь между торговлей людьми и исследованиями и собирался всё это разоблачить.

Я откидываюсь на спинку стула, пытаясь уложить всё в голове. «Глобал Динамикс» не просто ставит опыты над людьми против их воли — они создают оружие. Синтетических солдат с человеческими сознаниями, ради которых уничтожают оригиналы. И где-то в этой цепочке — жертвы Козлова и бог знает кто ещё: люди, которые думали, что бегут к лучшей жизни, а вместо этого стали сырьём для чего-то чудовищного.

Вот чёрт.

— Авангард знает? — резко спрашиваю я. — Обо всём этом?

— Сомневаюсь. Он их золотой мальчик, лицо компании. Они не станут пачкать его грязными деталями.

Он начинает собирать вещи.

— Это всё, что у меня есть. Дальше — ваша забота.

И прежде чем я успеваю задать ещё хоть один вопрос, он исчезает, растворяясь в красноватой полутьме, будто его тут и не было.

Время вышло.

Обратный

— Мия, — голос Кэт прорывается сквозь этот вихрь мыслей. — Поговори со мной.

Я останавливаюсь. Мы стоим на пустынном отрезке тротуара, по обе стороны громоздятся склады, а единственным звуком вдалеке остаётся гул поезда метро.

— Они строят чёртову армию, — выдавливаю я, и в голосе сквозит истерика, которую я не в силах сдержать. — Используют жертв торговли людьми как подопытных. А Парагон — герой, который должен быть напарником Нейта, — это их первый успешный продукт. Это же было так очевидно, правда? Конечно, он робот. И почему я раньше этого не видела? Просто машина, запрограммированная Джулией делать всё, что она прикажет.

— Ну, технически он не робот, если в нём человеческое сознание, — замечает Кэт.

— Внутри у него всё — детали, — возражаю я. — Значит, он машина. Значит, робот. А сознание нужно для чего? Чтобы сделать из него более совершенное оружие? Но от этого он не становится человеком.

Я трясу головой.

— Всё гораздо хуже, чем мы думали. «Глобал Динамикс» — не просто корпорация. Это производитель оружия, который нацепил на себя плащ супергероя.

Кэт смотрит на меня твёрдо, без лишних эмоций.

— А Авангард — лицо всего этого. Соучастник.

Я снова трясу головой.

— Нет. Он не знает. Я уверена. То, как он говорит о Джулии, о компании… да, он злится, да, его всё это бесит, но он верит в миссию. Считает, что реально помогает людям — обычным, простым людям. Он верит в общее благо, в лучшее завтра, во всю эту «золотую» чушь про идеального героя… потому что внутри он и правда такой.

Я прижимаю основания ладоней к глазам, будто это поможет выдавить из головы всё, что сейчас крутится.

— Он понятия не имеет, что творится в этих лабораториях. Не знает, кем на самом деле является его напарник. Чёрт, если Парагон — это чистая машина, возможно, он единственный, кто вообще способен убить Авангарда.

— Кроме тебя, — тихо добавляет Кэт.

— Да. Кроме меня.

— Ты в этом уверена? — спрашивает она.

— В чём? — резко отвечаю я, и в голосе звенит раздражение.

— Что Авангард ничего не знает.

Я опускаю руки и смотрю на неё.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, насколько хорошо ты его на самом деле знаешь? Несколько недель интервью. Немного разговоров по душам. Поездка в дом его детства, — её слова не звучат жестоко, но от них всё равно становится горько. —  Люди скрывают вещи, Мия. Особенно те, у кого есть власть. Особенно те, у кого есть кураторы.

Она права. Я знаю, что она права. Но какая-то часть меня просто отказывается верить, что Нейт может быть замешан в этом. Тот человек, который рассказывал мне про маму, про Эмму, про то, как хочет спасать мир… разве он способен сознательно наживаться на торговле людьми и убийствах?

Разве способен?

— Я не знаю, что делать, — признаюсь я. — Если я расскажу ему, что мы нашли, я раскрою себя. Миссия закончится, и мы, возможно, никогда больше не подберёмся достаточно близко, чтобы разрушить «Глобал Динамикс».

— А если не расскажешь?

— Тогда я продолжу лгать ему. Продолжу спать с ним. Продолжу притворяться журналисткой, пока весь его мир рушится у него на глазах.

Кэт пожимает плечами — будто это всё просто очередная рабочая дилемма.

— Это и есть работа, Мия, — говорит она легко, словно вообще не понимает, как это тяжело. — Думала, ты к этому уже привыкла. В конце концов, Авангард не должен ничего для тебя значить. Ты с этим справишься.

— А что, если я не хочу с этим справляться? — взрываюсь я, взмахивая руками. — Боже, Кэт, можешь хоть секунду побыть просто подругой? Хоть на минуту попытаться понять, что со мной происходит — это не нормально. У меня никогда не было такой роскоши, как у тебя, — легко отбрасывать людей, будто они ничего не значат.

Я отворачиваюсь, пытаюсь утихомирить бешено колотящееся сердце. Всё кажется невыносимо сложным, запутанным, безвыходным.

— Тебе никогда не бывает от этого тошно? — тихо спрашиваю я, уже тише, почти шёпотом. — От всей этой лжи. От притворства. От того, что ты так долго изображаешь кого-то другого, что в какой-то момент перестаёшь понимать, кто ты на самом деле?

Ветер усиливается, несёт с собой запах реки и далёкого дождя. Кэт долго молчит, и эта тишина ощущается почти физически — тяжёлая, густая.

— Был один человек, — наконец произносит она, и я вздрагиваю от неожиданности. — Давно. Ещё до тебя. Задание в Праге. Он был музыкантом — играл на виолончели в местном симфоническом оркестре. А мне нужно было подобраться к его соседу по квартире — у того были связи с одним российским олигархом.

Она замолкает, и я поворачиваюсь к ней, не отрывая взгляда.

— Но я влюбилась в него. В Михаила. У него были такие руки — настоящие руки художника, понимаешь? Он играл для меня у себя в квартире, когда все остальные уже расходились спать.

На её губах мелькает тень улыбки — будто воспоминание нахлынывает.

Я никогда не слышала, чтобы она о ком-то так говорила. Вообще никогда не слышала от неё ничего личного.

— Что случилось?

— Миссия закончилась. Я добыла то, что нужно, от соседа, и уехала в Лондон, — голос у неё ровный, спокойный, но в глазах — совсем другая история. — Я уехала посреди ночи. Без записки, без объяснений. Просто…пуф. Исчезла. Как будто меня никогда и не было. Я ведь призрак. Всегда была, всегда буду.

— Ты видела его потом?

— Нет. Раз нашла его в сети, через несколько лет. Сейчас он женат, у него дети. Играет в Берлине, — Кэт пожимает плечами, но это движение выглядит неестественно, будто она пытается спрятать то, что на самом деле чувствует. — Он счастлив. Ну и ладно.

— А ты — нет.

— Я… — она запнулась, подбирая слово. — Я функциональна. Нас этому и учили: быть функциональными, полезными, хорошо делать свою работу, — она смотрит мне прямо в глаза. — Нам не положено быть счастливыми, Мия. Это не входило в условия сделки.

Её слова повисают между нами — тяжёлые, горькие, но до ужаса правдивые. Казалось бы, я должна была привыкнуть к этому ещё много лет назад, но этот месяц перевернул всё. Каждый день стирает чёрно-белые границы, оставляя только оттенки серого.

— Так что мне делать? — снова спрашиваю я. — С Авангардом. Со всем этим.

— Делай свою работу, — её голос звучит мягко, но твёрдо. — Собери разведданные, напиши

— А если я уже потеряла? — шепчу я.

Она не отвечает. Мы стоим в темноте — две женщины, которые всю жизнь учились становиться кем-то другим. И на одну короткую минуту маски сползают ровно настолько, чтобы стало видно, что прячется под ними. На эту минуту мы больше не призраки.

А потом она расправляет плечи, и прежняя, собранная, профессиональная Кэт возвращается.

— Пойдём. Нужно отчитаться перед Байо до конца ночи. И тебе надо придумать, как подобраться ближе к Парагону. Возможно, Авангард знает больше, чем ты думаешь.

«Он не знает»,— я уже собираюсь снова возразить, но осекаюсь.

Потому что теперь начинаю сомневаться: а вдруг не только я здесь использую. Вдруг я не единственная, кто ведёт по заранее расчерченному маршруту.

ГЛАВА 28

АВАНГАРД

Я возвращаюсь к реальности по частям.

Первое, что чувствую, — вкус: металлический, химический, он обволакивает язык, будто я жевал медные монеты. Потом — звук: низкий гул, вибрирующий в черепе. Он до жути знакомый — и от этого к горлу подкатывает тошнота ещё до того, как сознание окончательно проясняется. И наконец — давление: ремни на запястьях и лодыжках, изогнутая накладка, вжимающаяся в виски, электроды, холодные, словно чужие пальцы, прижатые к коже головы.

Кресло.

Я снова в этом проклятом кресле.

Глаза резко распахиваются, и мир плывёт — слишком яркий, с размытыми краями. Потолок — сплошная белизна, прорезанная резкими лучами хирургических ламп, от которых хочется зажмуриться. Пытаюсь пошевелиться, но ремни держат крепко — достаточно крепко, чтобы напомнить: я никуда не денусь, пока кто-то не решит, что можно. Ирония в том, что я мог бы вырваться, если бы захотел… но клянусь, они что-то в меня вкололи, из-за чего тело кажется свинцовым, непослушным.

— Тише, — голос Джулии звучит совсем близко. Слишком близко. — Ты ещё не до конца пришёл в себя. Дай себе минуту.

Медленно поворачиваю голову — такое ощущение, будто мозг перекатывается внутри черепа. Морщусь и вижу Джулию: она стоит рядом с креслом, в руке — планшет, смотрит на меня так, словно скульптор следит, как глина обретает форму. На ней белый лабораторный халат поверх привычного элегантного костюма, серебристо-русые волосы собраны назад, а в выражении лица есть какая-то мягкость, которой я не доверяю ни капли.

— Сколько я был без сознания? — голос выходит хриплым, будто горло ободрано.

— Четыре часа. Стандартная калибровка, как я и говорила раньше.

Она откладывает планшет и тянется к моему лицу. Я вздрагиваю, не успев себя остановить, но она всего лишь убирает прядь волос со лба — её прикосновение одновременно отстранённое и до странного интимное.

— На несколько дней раньше срока, но ты уже опаздывал. Твои показатели в последнее время слишком нестабильны.

Нестабильны. Точно.

Последние дни сливаются в мутную полосу. Вертолётный перелёт из Монтаны, Джулия, настолько разъярённая, что предпочла молчать всю дорогу. Пресс-конференции, ликвидация последствий катастрофы, улыбки в камеры, пока тринадцать семей хоронят своих близких. А под всем этим — ноющая пустота от того, что я не вижу Мию.

Пять дней с тех пор, как я оставил её на ранчо отца. Пять дней коротких звонков, которые обрывались слишком быстро, и сообщений, в которых было одновременно всё и ничего.

Пять дней, когда казалось, будто часть меня просто исчезла.

— Со мной всё в порядке, — я снова проверяю ремни. Они по-прежнему затянуты, а я по-прежнему слишком слаб. — Можешь…

— Пока нет. Сначала нам нужно кое-что обсудить.

Джулия пододвигает ближе табурет и садится так, чтобы наши глаза были на одном уровне. На таком расстоянии её духи накрывают меня волной — холодные, цветочные, отчего почему-то вспоминается запах похоронного зала.

— Конрад хотел быть здесь, но он в Вашингтоне — на встрече с министром обороны.

Что-то в её тоне заставляет кожу покрыться мурашками.

— С министром? О чём?

— О тебе.

Она складывает руки на коленях, идеально собранная, тогда как у меня внутри всё сжимается.

— На самом верху есть опасения по поводу некоторых, скажем так, элементов внутри страны. Групп, которые противостоят прогрессу. Хотят вернуть нас к хаосу Мрачного десятилетия.

— Ты имеешь в виду протестующих.

— Я имею в виду внутренних террористов, — её голос становится жёстче. — Людей, которые готовы разрушить всё, что мы столько лет восстанавливали. Сопротивление растёт, Нейт. Они объединяются, координируются. Уже были угрозы в адрес инфраструктуры, государственных чиновников. Даже в адрес объектов «Глобал Динамикс».

— И ты хочешь, чтобы я… что? Стал твоей бойцовской собакой? — я почти рычу, будто уже ею и стал.

— Я хочу, чтобы ты был тем, кем всегда был.

Она наклоняется вперёд, и на мгновение в её глазах мелькает что-то похожее на гордость.

— Ты — символ. Ты — сдерживающий фактор. Одно твоё присутствие предотвращает насилие. Люди не устраивают бунты, когда за ними следит Авангард. Не закладывают бомбы, не штурмуют здания, не причиняют вреда мирным жителям. Ты сохраняешь мир просто тем, что ты есть.

— Не думаю, что протестующие вообще этим занимаются. Скорее, их просто делают козлами отпущения.

— Ты просто недостаточно информирован, тебя кормят предвзятыми новостями, — она натянуто улыбается. — Но в любом случае ты нужен.

— Я никого не буду убивать.

— Конечно нет. Не говори глупостей, — Джулия произносит это терпеливо, будто я ребёнок, который никак не поймёт очевидного. — Ты не оружие. Ты — миротворец. Правительство это понимает. От не требуют причинять людям вред. От тебя требуют защищать их. Защищать восстановление страны, не дать экстремистам, которые скорее сожгут всё дотла, чем позволят нам двигаться вперёд.

Её слова звучат гладко, отточенно, будто отрепетированы. Интересно, сколько раз она прогоняла эту речь, пока я был без сознания. Интересно, сама её сочинила или Конрад вручил ей готовый сценарий.

— А если я скажу «нет»?

Вопрос повисает в воздухе. Джулия просто смотрит на меня, не моргая.

— Ты не скажешь «нет», — её голос звучит мягко, почти ласково, и от этого становится только хуже. — Ты — Авангард. Ты здесь, чтобы служить своей стране. Это то, кто ты есть. То, кем ты всегда был.

Это не угроза и даже не предупреждение — просто констатация факта, произнесённая с абсолютной уверенностью.

Солнце встаёт. Приливы сменяются отливами. Авангард подчиняется.

Хуже всего то, что какая-то часть меня хочет кивнуть. Хочет сказать:«Да, мэм», принять задание и снова ощутить это тёплое, пьянящее чувство, разливающееся по венам. Они каким-то образом встроили в меня эту жажду одобрения, эту потребность в указаниях. Без этого я — просто мужчина в высокотехнологичном костюме, у которого слишком

— Мне нужно подумать, — говорю я, хотя в глубине души уже знаю: я не соглашусь.

— Разумеется, — Джулия встаёт, оправляя лабораторный халат. — Бери столько времени, сколько нужно. Официальный запрос поступит только через несколько недель — нужно оформить документы, соблюсти протоколы, пройти согласование в конгрессе. Но я хотела, чтобы ты услышал об этом от меня первой.

Пауза.

— Думала, ты захочешь знать, что тебя ждёт.

«Чтобы я успел подготовиться к подчинению», — думаю я.«Чтобы свыкся с этой мыслью, прежде чем от меня потребуют действовать».

Да пошло оно всё.

Она подходит к панели экранов на стене, и я слежу, как по ним бегут столбцы данных. Мои данные. Пульс, давление, паттерны нейронной активности — они пульсируют и меняются на карте моего мозга. Всё, что я есть, сведено к цифрам и графикам.

— Кстати, насчёт того, что ждёт впереди, — говорю я. — Что там с Парагоном? Ты упоминала какой-то сбой.

Её пальцы на секунду замирают на планшете — всего на миг.

— Незначительный сбой в протоколах реагирования. Его перенастроили.

— Перенастроили как? Как меня только что?

— Технические детали тебя не заинтересуют.

— А ты попробуй заинтересовать.

Она поворачивается и смотрит на меня своими светлыми, почти прозрачными глазами.

— Откуда вдруг такой интерес к Парагону?

Потому что он должен был быть там, когда погибли тринадцать человек, а вместо этого у него «сбой» — странное слово, чтобы описывать человека.

— Он мой напарник, — отвечаю я. — Я должен знать, что с ним происходит.

Голос Джулии становится резким, нетерпеливым:

— Парагон функционирует в допустимых параметрах. Этого тебе достаточно.

«Допустимые параметры». Та же фраза, которую она использует про меня.

Защёлки ремней щёлкают, освобождая меня.

Я медленно сажусь, потираю запястья — хотя мягкие накладки не оставили следов. В голове всё ещё туман, мысли пробиваются сквозь густую, вязкую пелену, тело по-прежнему тяжёлое, а в горле остаётся странный привкус, которого обычно не бывает после таких процедур.

— На этом всё, — говорит Джулия. — Дэнни ждёт, чтобы отвезти тебя домой. Отдохни. Поешь что-нибудь.

Пауза.

— И, Нейт… подумай над тем, что я сказала. О контракте с правительством. О твоём предназначении. Ты создан не для фотосессий и благотворительных вечеров. Пора вести себя соответственно.

Что, простите?

Я встаю и хочу что-то ответить на эту колкость, но на мгновение комната плывёт перед глазами. Хватаюсь за край кресла, а Джулия даже не двигается, чтобы помочь. Просто стоит с планшетом и фиксирует эту секундную слабость — так же, как фиксирует всё остальное.

— У меня вопрос, — выговариваю я, стараясь удержать равновесие. — Эти головные боли. Они тоже часть моей «калибровки»?

Она хмурится.

— Какие головные боли?

— В Монтане. Внезапная, острая боль — будто кто-то вогнал гвоздь мне в череп. Вскоре после этого появилась ты. И раньше такое бывало. В последнее время всё чаще, — киваю на экраны. — Кажется, это как раз то, что ваша аппаратура должна легко замечать.

Джулия молчит долгую секунду.

— Скорее всего, стресс, — наконец произносит она. — Улучшения создают серьёзную нагрузку на нейронную архитектуру. Когда эмоции накаляются, напряжение растёт, — она делает пометку в планшете. — Я поручу команде разобраться, подкорректировать некоторые параметры. Проблема должна исчезнуть.

Подкорректировать параметры. Словно я — машина с ошибочным кодом.

Я иду к двери; ноги держат лучше, чем следовало бы после всего, что только что было. Но у самого порога замираю, уперевшись рукой в косяк. Есть ещё кое-что — то, что всплыло во время седации, мелькает на краю сознания, как обрывок полузабытого сна.

— Там был мужчина, — медленно говорю я. — Во время процедуры. Не знаю, воспоминание это или что-то другое, но был мужчина с усами. Кажется, седой. Такой… представительный. В белом халате, как у тебя. И он… — я закрываю глаза, пытаясь ухватить образ. — Он смотрел на меня, но не так, как ты. В его взгляде было сожаление.

Когда я открываю глаза, лицо Джулии — идеально бесстрастное.

— Седативные препараты могут вызывать галлюцинации, — спокойно говорит она. — Обрывки снов, образы из подсознания. Ничего, о чём стоило бы беспокоиться.

— Кто он?

— Никто. Фантом. Твой мозг просто заполняет пробелы случайными данными, — она кивает в сторону двери. — Езжай домой, Нейт. Отдохни. Увидимся на брифинге в четверг.

Она лжёт. Я знаю, что она лжёт — точно так же, как в детстве понимал, когда врали родители. Когда знаешь человека достаточно долго, начинаешь замечать все эти мелкие сигналы, все микропаузы, все едва уловимые сдвиги в интонации.

Но я также знаю: если сейчас давить, ничего не добьюсь. Не здесь, не сейчас, не когда голова всё ещё плывёт от того, что они вкачали мне в вены.

Поэтому я разворачиваюсь и выхожу. А этот горький привкус остаётся во рту.

ГЛАВА 29

МИЯ

Отчёт для Манка занял почти час — сначала я его составляла, потом шифровала, потом отправляла. Эксперименты по переносу сознания. Канал торговли людьми. Конечная цель — бессмертие для элиты и армия синтетических солдат. Парагон, вероятно, синтетик — возможно, первый успешный прототип. Капур обнаружил связь между всем этим и исчез. Рекомендовать повысить приоритет до максимального.

Это было вчера. С тех пор — ни слова в ответ.

Теперь я стою у окна в номере отеля и смотрю, как ноябрьское небо наливается фиолетовым. Пытаюсь вспомнить, какой я была до того, как узнала всё это. И одновременно пытаюсь не сойти с ума.

Телефон вибрирует.

| Сегодня вечером. В семь. Надень что-нибудь тёплое и убедись, что обувь надёжно застёгнута. Я отвезу тебя в особенное место.

Сердце делает двойной кульбит, когда я вижу имя отправителя:Нейт.

Разумнее всего сейчас отстраниться, ждать указаний из Лондона, перестать смешивать личные чувства с операцией, которая стала куда опаснее, чем кто-либо предполагал. Речь уже не о том, что Авангард — оружие. Речь омножествеоружий.

Но, конечно, я безумно по нему скучала — несмотря ни на что. Поэтому пальцы сами печатают:

| Что ты имеешь в виду насчёт обуви? Куда мы идём?

| Никаких шлёпанцев. Это сюрприз. Доверься мне.

«Доверься».Это слово ложится на грудь тяжёлым грузом.

Я знаю вещи, которые могли бы его сломать — по крайней мере, мне так кажется. Знаю, что его напарник-супергерой вообще не человек. Знаю, что компания, которой он служит, торгует людьми, убивает их в лабораториях, где ставит над ними опыты, словно над крысами. Знаю, что они строят армию синтетических солдат — для правительства США, а может, и для кого ещё. И что однажды богатые и могущественные смогут жить вечно.

И ещё

Я зажмуриваюсь и силой загоняю эту мысль куда подальше. Не хочу думать об этом сейчас. Не хочу думать ни о чём, кроме сегодняшнего вечера.

| Я буду готова.

А потом начинаю одеваться — собираюсь на свидание с мужчиной, которого, возможно, придётся уничтожить.

Выходит, мои поцелуи и правда могут заканчиваться смертью.

Когда я выхожу из ванной, Нейт уже ждёт на балконе моего номера.

От одного его вида у меня перехватывает дыхание, будто земля уходит из-под ног. На нём обычная одежда: тёмно-коричневая кожаная куртка, тёмно-синяя футболка, чёрные джинсы. Он выглядит измотанным: в глазах — усталость, плечи напряжены, а улыбка какая-то хрупкая, будто вот-вот рассыплется. И всё равно он самый прекрасный человек на свете.

— Привет, дорогая.

Я пересекаю комнату, он сдвигает в сторону дверь, притягивает меня к себе — и на один короткий миг я позволяю себе просточувствовать. Просто быть здесь, в его объятиях.

— Я скучал по тебе, — шепчет он мне в волосы, и холодный воздух с улицы обвивает нас, словно тень.

«А я лгала тебе с самой первой нашей встречи».

— Я тоже скучала, — отвечаю я, втягивая носом его запах, стараясь удержать его в памяти навсегда.

Он отстраняется, чтобы взглянуть мне в лицо, и его взгляд впивается в мои глаза с такой напряжённостью, что по коже бегут мурашки. Он что-то ищет. Может, заверения, что всё в порядке. Или пытается понять, изменилась ли я — так же, как, кажется, изменился он.

Я уверена, что изменилась. Думаю, мы оба прошли через такое, что мало кому под силу.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Теперь лучше, — но тень не сходит с его лица. — Последние дни были тяжёлыми.

— Из-за калибровки?

Он замирает.

— Откуда ты…

— Ты упоминал. По телефону, — стараюсь говорить непринуждённо, хотя пульс у меня скачет. — Сказал, что эторутина.

«Но в твоём голосе не было уверенности».

— А, точно. Прости, забыл… — он отпускает меня, проводит рукой по волосам. — Ну, по версии Джулии, это рутина. А на деле — четыре часа в кресле, с электродами в голове, пока они «подкручивают мои параметры» и занимаются прочей технологической ерундой.

Я и так знаю, как выглядит эта калибровка. Джулия как-то показала мне ту самую комнату ужасов и с холодной гордостью объясняла процесс. Но слышать, как об этом говорит он, слышать эту ровную, отстранённую интонацию — будто речь идёт не о нём, а о ком-то другом, — от этого внутри всё сжимается. Я невольно думаю о подопытных, о том, через что они проходили, — и это было куда страшнее.

— Звучит ужасно, — еле выдавливаю я.

— Да ладно, всё нормально. Я привык, — слова звучат механически, будто заучены наизусть.

А потом он снова замирает, и по лицу пробегает какая-то тень; челюсть дёргается, будто он борется с собой.

— Вообще-то нет, — говорит он вдруг, словно до него только сейчас что-то дошло. — Ничего не нормально. Всё это — полный кошмар. И я только сейчас начинаю по-настоящему это понимать.

На миг мои чувства отступают, и верх берёт агент. Я фиксирую это про себя, как делала бы всегда: отмечаю сдвиг в его сознании, трещины в его послушности. Это полезно. Именно такие сведения и нужны моему подразделению.

И тут я осекаюсь, слегка потрясённая тем, как легко мне удалось отделить свои чувства к нему от задачи. Потрясённая — и, если честно, где-то даже немного гордая.Значит, я всё ещё на высоте.

— Пойдём, — он протягивает руку. — Хочу тебе кое-что показать. Чтобы ты хоть на время обо всём забыла. Да и мне это не помешает.

— Куда мы? — я бросаю взгляд через перила, и сердце делает кульбит. — Мы будем летать, да?

Снова эта едва заметная улыбка.

— Доверься мне.

Летать с ним теперь ощущается совсем не так, как в прошлый раз.

Тогда, после бала, всё было сюрпризом, я была совершенно не готова и понятия не имела, чего ждать.

Сейчас я по-прежнему боюсь этого неестественного действа, но замечаю другое. Силу в его руках — такую, что он мог бы переломить мне хребет, даже не напрягаясь. Силу, что гудит под его кожей, — ту самую, которую «Глобал Динамикс» хочет превратить в оружие.

И ещё я думаю о том, что где-то в лаборатории они создали другую его версию. Прототип, который доказал, что технология работает. Прототип, запрограммированный выполнять любые приказы.

Но разве сам Авангард не выполняет любые приказы?

Мы продолжаем лететь — почти как на обзорной экскурсии: поднимаемся над Центральным парком, огибаем Крайслер-билдинг, Эмпайр-стейт-билдинг, One World Trade. Нейт крепко прижимает меня к себе. Он летит не так быстро, как раньше, — наверное, потому, что чертовски холодно и у меня уже онемело лицо.

Хорошо, что я надела ботинки: теперь понятно, почему он так настаивал на надёжной обуви.

Потом мы подлетаем к южной оконечности Манхэттена и заходим на вираж вокруг Статуи Свободы. И несмотря на всё, что творится в голове, у меня перехватывает дыхание.

Она встаёт из гавани, словно обещание для стольких людей, — зелёная, древняя, с поднятым факелом на фоне тёмного неба. Я видела её в фильмах, из иллюминатора самолёта, но никогда вот так: настолько близко, что, кажется, можно дотронуться. Её лицо — строгое, мудрое и в чём-то даже доброе.

— Держись крепче, — говорит Нейт, и в следующий миг мы приземляемся на площадке у основания факела — в месте, которое, я точно знаю, закрыто для туристов уже больше ста лет.

И будто мало было этого эксклюзивного доступа — на узкой площадке уже всё готово для пикника: корзина, плед, свечи, мерцающие в стеклянных подсвечниках. Шампанское в ведёрке со льдом. Подушки, сложенные у перил.

Это до нелепости романтично. У меня подкашиваются колени, я вот-вот готова упасть в обморок — чего сейчас точно не могу себе позволить, но, видит бог, я всё равно его чуть не делаю.

— Дэнни, — объясняет Нейт, помогая мне устроиться на пледе. — Он в таких делах разбирается лучше меня. У меня не слишком большой опыт в том, чтобы кого-то очаровывать.

— Это прекрасно, — голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Нейт, это…

— Слишком? — он морщит лоб, и от этого выглядит до смешного очаровательным.

— Нет. Идеально. — И это правда. В этом-то и проблема. Этот мужчина идеален. А хуже того — он идеален именно для меня, и

Он устраивается рядом, открывает шампанское, разливает по бокалам. Первый глоток — холодный, искрящийся; я выпиваю слишком быстро, надеясь, что алкоголь хоть немного размоет острые края мыслей.

Как обычно, не помогает.

— За Леди Свободу, — он поднимает бокал, глядя на её лицо.

Я чокаюсь с ним.

— За Леди Свободу.

Мы пьём, и я смотрю на город, думая о том, как мало людей видели его именно с этой точки. Потом мысли снова скользят к файлам, которые Байо всё ещё расшифровывает, к тому, что думает Манк о переданных мной сведениях. К цепочке Козлова, поставляющей людей в лаборатории «Глобал Динамикс». И к мужчине рядом со мной, который, возможно, даже не представляет, чем на самом деле занимается его компания.

— Ты какая-то слишком тихая, — тихо говорит Нейт.

— Просто впитываю всё это.

— Что именно? — голос у него мягкий, но взгляд острый, цепкий. —  Всю неделю ты была молчаливой. Короткие сообщения. Пропущенные звонки. Я думал, ты отдаляешься.

«Так и есть. Я должна».

— Ты тоже отдалялся, — замечаю я.

— У меня не было выбора.

Верно. У него нет выбора.

— Просто у меня столько всего на уме, — осторожно говорю я. — Статья. Дедлайны.

— Статья, — он ставит бокал на плед. — Точно. Та самая статья про меня. Где ты копаешься в моей жизни и выкладываешь всё это на обозрение незнакомцам.

В его голосе нет упрёка, но я всё равно вздрагиваю.

— Я всё время забываю, зачем ты здесь.

«Чёрт возьми. Если бы ты только знал…»

— Нейт…

— Я не злюсь. Просто… — он умолкает, глядя на воду, на снующие по ней такси, на пляшущие в волнах отсветы огней. — Я сам уже не понимаю, кто я такой. Вот в чём беда. Но, может, когда прочту твою статью, хоть немного разберусь. Увижу себя твоими глазами.

Перед глазами тут же вспыхивает отработанная схема: сейчас самое время надавить, вытянуть детали, выудить его сомнения, его уязвимость — именно этому меня учили. Это моя работа.

Но вместо этого я говорю:

— В моих глазах ты выглядишь потрясающе. — Делаю глубокий вдох, стараясь удержать голос ровным. — Что ты имеешь в виду — не понимаешь, кто ты?

Он долго молчит. Когда наконец заговаривает, голос звучит хрипло, будто слова царапают горло.

— Во время калибровки я кое-что увидел. Мужчина — с усами, в белом халате. Он смотрел на меня так, будто я ошибка. Джулия твердит, что это галлюцинация, но она врёт. Я всегда чувствую, когда она врёт.

Он берёт бокал, крутит его в пальцах.

— И это ещё не всё. Наверное, не стоило бы тебе этого говорить, и это точно не для записи, но…

Я подаюсь вперёд, едва дыша.

— Да? Что?

— Я узнал, что правительство хочет использовать меня против внутренних угроз. Джулия называет это «поддержанием мира», но мы оба понимаем, что это значит на самом деле. Марш даже встречался с министром обороны по этому поводу.

Сердце колотится так, что, кажется, его слышно над шумом ветра и воды. Все инстинкты кричат: дави, копай глубже, узнай всё, что он знает. Но я заставляю себя остановиться.

— А чего хочешь ты? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня удивлённо — так, словно никто никогда не задавал ему этот вопрос. И я начинаю подозревать, что так оно и есть.

— Я?

— Да. Чего хочешь ты? Что тебе нужно?

Он проводит языком по губам, вглядывается в моё лицо, будто проверяя, всерьёз ли я спрашиваю.

— Я хочу быть человеком, — тихо, но твёрдо произносит он. — Не символом. Не активом. Не оружием, которое наводят на любую цель, пока это кому-то выгодно. — Он снова опускает бокал на плед. — Хочу сам принимать решения. Хочу понять, кто я, когда не обязан быть тем, кем меня сделали.

— Ты — это ты, — говорю я. — Тот, кто сейчас сидит здесь. Тот, кого я видела в Монтане. Испуганный, но храбрый мальчишка, который решил защитить сестру — и так и не перестал никого защищать. Вот ты какой, Нейт Уитейкер. Человек, у которого есть свобода воли. Человек, который по-прежнему вправе выбирать.

— Правда? — его смех звучит глухо, и мои слова будто отскакивают от него, не находя опоры. — Иногда я не уверен. Иногда во мне поднимается эта тьма, и я не знаю: это моё или просто программа. Калибровки путают мысли, стирают границу между тем, кто я есть, и тем, кем они хотят меня сделать.

Я тянусь к его руке — чтобы утешить его и чтобы самой хоть немного обрести опору. Мне правда нужно, чтобы он отыскал эту чёртову границу.

Но когда его пальцы смыкаются вокруг моих, тёплые и надёжные, все страхи на миг рассыпаются, и что-то внутри меня едва слышно хрустит.

Чёрт возьми, кажется, я в него влюбляюсь.

Наверное, это началось ещё тогда, когда он приготовил мне жареный сыр, а может, и раньше. И с каждым новым фрагментом разведданных, с каждой добытой крупицей истины я забиваю ещё один гвоздь в его гроб. Или в свой.

Когда всё закончится, кому-то придётся его нейтрализовать.

Я смотрю на наши переплетённые пальцы. На мужчину, который привёз меня к Статуе Свободы, потому что хотел показать что-то редкое и прекрасное. На объект, который может стать оружием, из-за которого Лондон будет вынужден действовать, который в итоге может оказаться на мушке — в том числе и у меня, как бы сильно я…

Люблю его.

Мысль змеёй скользит по сознанию, грозя всё разрушить.

Нет.

Я не люблю его. Не имею права.

Я вообще не знаю, что такое любовь.

Он — цель. И всегда будет только целью.

И всё же я продолжаю лгать самой себе.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — слова вырываются сами, будто живут отдельно от меня.

Нейт смотрит на меня, ждёт, и я чувствую, как на плечи ложится весь груз: Капур, Парагон, «Прометей» — всё это балансирует на самом краю языка. Ложь, слой за слоем, столько лжи.

Но эти слова так и не слетают с губ. Если я скажу правду, я раскрою себя, миссия рухнет, а то хрупкое, что между нами зарождается, разлетится на столько осколков, что собрать их обратно не выйдет ни за что.

Поэтому я проглатываю признание и даю ему что-то меньшее. Меньшее, но не менее настоящее.

— Я боюсь, — шепчу, глядя на наши руки. — Того, что между нами происходит. Того, насколько сильно я… — я замолкаю, начинаю заново. — Ты, наверное, уже и так понял, но… я не умею это… Не умею сближаться. Впускать людей. Я не для этого создана.

Его лицо смягчается.

— И я не для

— Но вот мы здесь.

— Мы здесь.

Он притягивает меня ближе, прижимает к своему боку, а свечи по-прежнему мерцают, и город гудит где-то внизу. Я позволяю себе прильнуть к нему, к этому теплу и надёжности — хоть и знаю, что это не навсегда.

— Что бы ни случилось, — тихо говорит он, — что бы они ни пытались из меня сделать… я хочу, чтобы ты знала одну вещь.

— Какую?

— Это, — его рука крепче обнимает меня. — Мы с тобой. Это самое настоящее, что есть в моей жизни. Единственное, что по-настоящемумоё.

Да убейте меня прямо сейчас.

В горле встаёт ком. Я так отчаянно хочу сказать ему правду. Выложить всё разом, предупредить о том, что надвигается.

Но агенты не имеют права хотеть. Особенно агенты под прикрытием. Мы следуем приказам. Выполняем задачи. Мы — призраки этого испорченного мира, и мы жертвуем всем, чем нужно, чтобы дело было сделано.

А иногда эти жертвы отнимают у нас всё.

Поэтому я молчу. Просто прижимаюсь к нему крепче и смотрю, как огни гавани расплываются перед глазами сквозь слёзы, которые я не позволю себе пролить.

ГЛАВА 30

АВАНГАРД

Из огромного телевизора гремит «Шоу Маппетов», и Мия смеётся — громким, живым смехом, от которого у меня в груди будто расправляются крылья. На экране Кермит отчаянно пытается представить приглашённую звезду, а за кулисами творится полный хаос.

— Не могу поверить, что ты никогда этого не видела, — я притягиваю её поближе к себе на диване. На ней одна из моих футболок, нижнее бельё и больше ничего; босые ноги поджаты, волосы ещё влажные после душа, в который мы заходили вместе двадцать минут назад.

— В детстве у нас не было доступа к американским стримингам, — говорит она. — Мама считала, что от них мозги гниют.

— Она не так уж и ошибалась, — я целую её в макушку. — Но «Маппеты» — это программа мирового уровня.

Мы продолжаем смотреть: Животное разносит в щепки ударную установку, а Мисс Пигги окончательно теряет самообладание. Мия фыркает прямо в бокал с вином, а я ловлю себя на том, что смотрю на неё куда чаще, чем на экран. На то, как свет телевизора ложится на её лицо, как загораются глаза за мгновение до смеха, на россыпь веснушек на ключице — тех самых, которые я обводил языком час назад.

Господи, неужели прошёл всего час?

Вечер прокручивается в голове, как подборка лучших моментов, которую я никогда не удалю. Пикник на площадке у факела Статуи Свободы — шампанское, свечи, город, сверкающий внизу. То, как Мия слушала, когда я рассказывал про калибровку, про это якобы «поддержание мира», про то, что я уже не понимаю, кто я такой. Она не пыталась это исправить, не старалась приуменьшить, не подбирала дежурные слова. Она просто слушала. Не помню, когда меня в последний раз по-настоящему слышали.

Это чертовски приятно.

А потом, когда шампанское закончилось, а свечи догорели, она толкнула меня на подушки и двинулась вниз по моему телу с такой сосредоточенностью, что у меня голова пошла кругом. Её губы были горячими и влажными, а глаза всё это время не отрывались от моего лица — будто она хотела запомнить каждую реакцию, каждую тень эмоций. Я кончил так сильно, что перед глазами вспыхнули звёзды, а когда наконец смог отдышаться, она смотрела на меня снизу вверх и улыбалась, словно что-то выиграла.

«Ты меня убьёшь»,— сказал я ей тогда.

Я шутил, но ей, кажется, было не до смеха.

Полёт обратно в мой пентхаус слился в вихрь ледяного ветра и первобытного желания. В ту же секунду, как мы приземлились на балконе, я прижал её к стеклянным дверям, впился губами в её шею, а её ноги обвились вокруг моей талии. До спальни мы так и не добрались. Я взял её прямо на кожаном диване — она всё ещё была в пальто, её ногти впивались мне в спину, а голос срывался на моём имени.

И вот теперь мы здесь — чистые, согревшиеся, смотрим, как Мисс Пигги лупит Кермита молотком по голове.

Я вдруг понимаю: вот оно, счастье. В этих самых обычных, ничем не примечательных мелочах. Женщина в моей футболке, дурацкий сериал на экране, запах контейнеров с едой навынос из кухни — вот то, чего мне не хватало, а я даже не догадывался.

А теперь, когда я это нашёл, я не думаю, что смогу когда-нибудь вернуться к прежней жизни.

Я… влюбляюсь в неё.

Эта мысль не обрушивается на меня как озарение. Она жила во мне уже какое-то время, прорастала в темноте, будто кто-то посеял её без моего ведома. Но сегодня, глядя, как Мия хохочет над очередной истерикой Мисс Пигги, я наконец могу назвать это своими словами.

Я влюбляюсь в неё. Будто падаю в омут с головой. И это не просто падение, а свободное падение. Я одержим ею: не могу дышать, не думая о ней, не могу спать, не тянусь к ней во сне, не могу представить будущее, в котором её нет. Я лечу вниз, и скорость только нарастает.

Она стала осью, вокруг которой теперь вращается весь мой мир. Это должно было бы пугать — и пугает, но я почему-то только принимаю это.

Впервые за долгие годы я чувствую себя человеком, а не продуктом. Впервые после смерти Эммы мне кажется, что у меня есть ради чего жить. По-настоящему жить.

— Чем-то могу помочь? — Мия говорит, даже не отрывая взгляда от экрана. — Ты сейчас просверлишь во мне дыру взглядом.

— Не могу удержаться. Ты красивее Мисс Пигги.

— Ну, это высокая похвала, — она чуть приподнимает голову и целует меня в челюсть. — Хотя Кермит, наверное, с тобой не согласится.

Я беру её за подбородок, разворачиваю к себе и целую по-настоящему. На губах — вкус сладкого вина, и во мне снова просыпается тот самый знакомый голод, будто я никогда не смогу насытиться, будто мне всегда будет мало…

И тут я кричу — острая боль пронзает череп, словно кто-то вогнал в него раскалённый штырь.

Боль обрушивается внезапно и жестоко — будто кто-то вонзает клинок в левый висок. Зрение плывёт, звуки искажаются, болтовня Маппетов превращается во что-то тягучее, зловещее. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и где-то далеко-далеко, будто из другого мира, я слышу резкий вдох Мии.

— Нейт? Эй, что случилось?

Я не могу ответить, не могу собраться с мыслями. Есть только боль, а под ней, поднимаясь, словно из тёмной глубины, накатывает тьма — та, которую

Я давлю их. Изо всех сил. Заставляю пальцы разжаться, выравниваю дыхание, насильно возвращаюсь в собственное тело.

— Нейт! — кричит Мия. Её ладони уже на моём лице, глаза расширены от тревоги. — Поговори со мной. Что происходит?

— Голова болит, — выдавливаю я, моргая, чтобы сфокусироваться на её лице. Боль уже стихает, оставляя после себя ту самую глухую пульсацию, к которой я, к несчастью, уже слишком привык. — Просто головная боль. Я в порядке.

— Ты не в порядке. Ты побелел как полотно.

— Да ерунда. Джулия сказала, это из-за стресса, из-за того, что улучшения дают нагрузку на мою…

— К чёрту то, что сказала Джулия! — её голос режет, как лезвие, заставляет меня выпрямиться. — Ты чуть не раздавил мне руку. Это не стресс.

Я опускаю взгляд. Её правая рука прижата к груди, костяшки покраснели — наверное, я сжал их, сам того не осознавая. Меня накрывает волной ужаса, ледяного, тошнотворного.

— Мия, прости меня, я не…

— Всё хорошо. Я в порядке, — говорит она, но смотрит на меня так, что мне становится не по себе — теперь в её взгляде есть настороженность, будто она вдруг увидела во мне что-то опасное. И я не вправе её винить.

Что, чёрт возьми, со мной не так?

— Давай, — говорит она, кладя руку мне на плечо. — Тебе нужно прилечь.

— Я в порядке…

— Ты не в порядке, и спорить со мной не будешь. — Она встаёт, тянет меня за собой. — Сейчас же в кровать. Приказ врача.

— Ты не врач.

— А ты не в порядке. Шевелись.

Я позволяю ей отвести меня в спальню — честно говоря, у меня просто нет сил сопротивляться. Головная боль утихла до тупой пульсации за глазами, но та тьма — те мысли — всё ещё здесь, таятся на краю сознания. Ждут.

Мия откидывает одеяло и практически укладывает меня на матрас. Я лежу, уставившись в потолок, пока она возится с жалюзи и настраивает термостат.

— Не нужно…

— Замолчи. — Она забирается рядом, прижимается ко мне всем телом, кладёт голову мне на грудь. — Расслабься и поспи. Я буду рядом.

Её рука ложится на моё сердце, и эта тяжесть — такая настоящая, такая осязаемая — становится моим якорем в мире, который вдруг накренился, будто готов сбросить меня вниз.

— Мне жаль, — снова говорю я. — За твою руку. За… всё.

— Я знаю. Спи, Нейт.

И я засыпаю.

Операционная — холодная.

Белые стены. Белый потолок. Белые халаты мелькают по краям зрения, словно призраки. Свет слишком яркий, прожигает даже сквозь закрытые веки. Пахнет антисептиком и чем-то металлическим. Возможно, кровью.

— Подготовка к финальной интеграции, — говорит кто-то. Женский голос. Знакомый.

Пытаюсь пошевелиться — не могу. Руки пристёгнуты, ноги обездвижены, что-то давит на виски, словно тиски. Электроды. Провода. Гул приборов нарастает, превращаясь в оглушительный вой.

— Нейронные паттерны стабилизируются.

— Теряем когезию в…

Боль. Не такая, как головные боли. Хуже. Будто меня разбирают на молекулярном уровне, каждый атом моего существа разлетается и собирается заново — неправильно. Пытаюсь закричать, но нет воздуха, нет горла, нет меня — только поток данных, бегущий по цепям, разум без тела, падающий в бесконечную электрическую тьму.

А потом…

Сирия. Я в Сирии. Пахнет дымом и порохом. Песок лезет в глаза, скрипит на зубах. Голос Эммы в спутниковом телефоне, искажённый расстоянием и помехами: «Они знают о протесте. Нейт. Они знают. Ты должен…»

Связь обрывается.

Я бегу среди обломков, вскинув оружие, кто-то кричит по-арабски. На улице — тело ребёнка, слишком маленькое, слишком неподвижное. Мои руки в крови, которая не моя. Выстрел, моё плечо взрывается болью, меня разворачивает, и я падаю…

Снова операционная, но другая. Оборудование постарше, лампы мерцают. Надо мной склоняется мужчина — седые усы, белый халат. Он качает головой.

— Прости, — говорит он. — Прости. Я не этого хотел.

— Кто ты? — Мой голос звучит как-то неправильно.

— Это я тебя создал.

Его лицо расплывается, меняется — становится лицом Джулии, потом Марша, потом вообще ничем: просто безликий овал там, где должно быть лицо.

Приборы визжат. Лампы лопаются. И где-то в темноте я слышу собственный голос, произносящий слова, которых не помню:

— Интеграция завершена. Ожидаю указаний.

Я открываю рот, чтобы закричать…

Просыпаюсь с криком.

В спальне темно, единственный свет — слабое сияние города за окнами. Я весь в поту, сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот проломит рёбра, а Мия уже здесь — её руки на моём лице, её голос прорывается сквозь панику:

— Нейт. Нейт, всё в порядке. Ты со мной. Ты в безопасности.

Я хватаю её, прижимаю к себе так сильно, что она ахает, зарываюсь лицом в её волосы, вдыхаю запах её шампуня, её кожи, её самой. Настоящей.

Реальной.

Живой.

— Это был кошмар, — выдавливаю я. — Просто кошмар.

— Ты кричал, — её голос осторожный, ровный. — Что случилось?

Сны рассеиваются, улетучиваются, как пыль.

— Не помню.

Не уверен, что хочу помнить.

Её тело тёплое рядом с моим. Мягкое. Футболка задралась, голые бёдра прижаты к моим ногам, и несмотря на всё — кошмар, ужас, вопросы, кружащие как акулы — я чувствую, как отзывается тело. Тепло разливается по венам. Кровь приливает вниз.

Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на её лицо. Она смотрит на меня с тревогой и настороженностью, и я хочу утонуть в ней. Хочу потеряться настолько, чтобы сон не смог последовать за мной. Мне нужно чувствовать реальность. Мне нужно чувствовать жизнь.

— Мия, — её имя срывается с моих губ хрипло, отчаянно.

— Я здесь.

Я целую её. На секунду поцелуй нежный, а потом меняется, становится жадным. Ненасытным. Она издает тихий звук у моих губ, и я поглощаю его, опрокидывая её на спину, придавливая своим весом к матрасу.

Моя. Она моя.

— О, я…

Я снова целую её, прерывая всё, что она собиралась сказать. Мои руки повсюду — задирают майку, сжимают груди, скользят между бёдер. Она уже влажная, и это разворачивает в груди нечто дикое.

— Ты мне нужна, — рычу я ей в горло. — Я хочучувствоватьтебя, пиздец как сильно.

— Хорошо, — выдыхает она. — Хорошо, да…

Я прерываю её, входя в неё без подготовки, без дразнящих прелюдий — просто погружаясь до основания одним жёстким толчком. Она вскрикивает, выгибая спину, впиваясь ногтями мне в плечи.

— Господи! Боже, Нейт…

Это изысканная россыпь слов, но я не даю ей договорить. Я уже двигаюсь, трахаю её жёстко и быстро, и та тёмная энергия из сна растекается по мне,

Не хочу останавливаться.

— Кому ты принадлежишь? — слова вырываются гортанным, едва ли человеческим рыком. — Скажи. Скажи, кому ты принадлежишь!

— Тебе… о Господи… я твоя…

— Громче.

Но её слова едва слышны, потому что моя ладонь смыкается на её горле — не сжимает, пока что нет, просто лежит там, чувствуя, как она сглатывает, чувствуя вибрацию её стонов. Эта власть пьянит. Я мог бы раздавить ей трахею без усилий, мог бы смотреть, как гаснет свет в её глазах, пока я всё ещё внутри неё.

Что, блять, со мной не так?

Её пульс бьётся о мою ладонь. Её глаза впитывают мои — и я вижу, как в них что-то меняется, беспокойство перетекает в страх.

Она боится.

Боится меня.

Моя рука сжимается. Совсем чуть-чуть.

— Нейт… — её голос теперь звучит напряжённо, прижатый моей ладонью. — Нейт, подожди…

Я не жду. Я вхожу жёстче, хватка на горле становится плотнее, и эта тьма воет во мне штормом. Мия пытается вырваться, толкает меня в грудь, но я слишком силён. Я всегда слишком силён, и какая-то часть меня орёт остановиться, но я не могу найти тормоз…

Её рот приоткрывается. Она пытается что-то сказать, губы складываются в слово, но наружу вырывается только сдавленный хрип. Её лицо краснеет, глаза становятся огромными, а я всё ещё не могу заставить себя остановиться. Не могу найти выключатель. Не могу…

Она перестаёт сопротивляться.

На одно, леденящее мгновение мне кажется, что я её убил.

Но потом её рука взлетает вверх, и два пальца вонзаются в мягкую ямку у основания моего горла.

Прямо в мою трахею.

Меня выворачивает кашлем. Хватка разжимается рефлекторно, я отшатываюсь, хватая ртом воздух, и в тот же миг она бьёт мне снизу в подбородок, отчего моя голова запрокидывается назад. От такого удара у обычного человека сломалась бы шея. Для меня же это лишь создаёт расстояние.

Она выскальзывает из-под меня, кашляя, хватая воздух, и я уже готов броситься следом, загнать её, но…

— Милкшейк, — слово вырывается хрипло, отчаянно, но достаточно громко, чтобы заполнить комнату. — Милкшейк, милкшейк, милкшейк…

Я застываю. Каждая мышца блокируется. Тьма…

Она отступает. Медленно, словно отлив, оставляя после себя лишь ужас.

Мия сейчас прижата к изголовью кровати, одна рука у горла, другая поднята перед собой, будто она готова снова драться. Готова защищаться.

От меня.

Какая-то отдалённая часть моего мозга регистрирует, что произошло. Это не было паническим движением. Это была тренировка. Она точно выбрала удар. Знала правильные точки давления, чтобы обезвредить нападающего, который весит как минимум на сто фунтов больше.Где и когда Мия этому научилась?

Но мысль испаряется почти сразу же, испепелённая масштабом того, что я чуть не сделал.

Я задыхаюсь, делаю долгий, прерывистый вдох и отползаю назад от кровати, чуть не падая, ударяюсь спиной о стену. Меня трясёт, по-настоящему трясёт, дрожь пробегает по всему телу, будто меня ударило током.

— Мия… чёрт… я не…

На её коже красные следы там, где были мои пальцы. Красные следы, которые оставил я.

— Всё нормально, — говорит она, но её голос хриплый, а глаза говорят обратное. — Я в порядке.

— Это не нормально, — говорю я слабо, жалко. Скольжу вниз по стене, ноги подкашиваются, и оказываюсь на полу. — Я причинил тебе боль. Я чуть не… блять, Мия, я чуть не…

— Но ты не сделал, — она уже не в кровати, приближается ко мне медленно, будто я дикое животное, в безопасности которого она не уверена. Хищник в маскировке. — Ты остановился. Когда я сказала слово, ты остановился.

— Только после того, как ты отбилась, — говорю я надломленным голосом. — Мне не нужно было это слово! Я должен был увидеть, я должен был знать… — прижимаю ладони к глазам, пытаясь сдержать жжение слёз. — Со мной что-то не так. Что бы они ни делали во время калибровки, что бы… я не… я не…

«Но разве это не ты?» —говорит голос.«Разве это не то, что ты есть на самом деле, глубоко внутри?»

Её рука касается моего плеча. Нежно. Осторожно.

— Нейт. Авангард. Посмотри на меня.

Я качаю головой. Не могу. Не могу посмотреть на неё и увидеть следы, которые оставил.

— Пожалуйста.

Медленно опускаю руки и заставляю себя встретиться с ней взглядом.

Она напугана. Пытается это скрыть, но я вижу — лёгкая дрожь в руках, то, как она держится на чуть большее расстояние, чем обычно. А под страхом есть что-то ещё, будто она заново классифицирует меня в своём сознании.

Монстр. Угроза. Оружие.

Что было одним из первых, что она когда-либо сказала мне, на том приёме в Лондоне?

«Я думаю, ты — оружие».

А что, если она была права?

Что, если все были правы насчёт меня, а я последний, кто это понял?

— Прости меня, — шёпотом. — Я так чертовски сожалею.

— Я знаю. — Она сглатывает, морщась от движения. — Я знаю, что ты сожалеешь.

Тишина растягивается между нами, комната кажется маленькой, а расстояние между нами растёт. Снаружи город гудит, не подозревая о том, что сломалось внутри.

— Может, тебе стоит уйти, — говорю наконец. — Я… я не доверяю себе сейчас.

Она молчит долгое мгновение. Потом встаёт, направляясь к стулу, где лежит её одежда.

— Я позвоню тебе завтра, — говорит она.

Киваю, горло слишком сжато, чтобы говорить.

Она быстро одевается и у двери спальни замирает, оглядываясь.

— Это не твоя вина, — говорит она. — Ты знаешь это? Что бы они с тобой ни сделали, это не твоя вина.

Потом она уходит.

Я сижу на полу своей спальни, обнажённый и дрожащий, уставившись на свои руки. Руки, которые держали её. Руки, которые причинили ей боль. Руки, которые могли бы убить её, если бы она не нашла в себе силы сопротивляться, если бы не выкрикнула это глупое слово.

Милкшейк.

Я смеюсь. Смех выходит надломленным, на грани рыдания.

Где-то в глубине сознания голос, похожий на мой собственный, шепчет:

— Интеграция завершена. Ожидаю указаний.

Я не знаю, что это значит.

Но узнаю.

Даже если это будет последнее, что я сделаю.

ГЛАВА 31

МИЯ

Я изучаю своё отражение в зеркале гостиничной ванной, наклоняя подбородок, чтобы поймать свет. Синяки на горле поблекли до болезненно-желто-зелёного оттенка, который едва маскируется тональным кремом — ничего такого, что нельзя было бы скрыть шарфом. Но я знаю, что они там.

Милкшейк, милкшейк, милкшейк…

Я пресекаю воспоминание, прежде чем оно успевает полностью всплыть. В этом и заключается суть разделения памяти на отсеки. Первое, чему учат в агентстве, и последнее, что действительно спасает тебе жизнь. Ты берёшь то, что кровоточит внутри тебя, оборачиваешь это бинтом, кладёшь в коробку и запихиваешь эту коробку так далеко, что она словно оказывается в другой вселенной.

Нейт думает, что сегодня вечером я на деловом ужине. Я сказала ему, что у меня встреча с людьми из журнала, потенциальные источники для последующих материалов, возможно, даже идеи для будущих статей. Ложь настолько обыденная, что практически рассказывает сама себя.

Правда в том, что я не видела его с тех пор, как вышла из его пентхауса четыре ночи назад, когда в ушах ещё звенели его извинения, а на коже расцветали красные следы, и я гадала, увижу ли его ещё когда-нибудь.

Я до сих пор не уверена.

Мой телефон вибрирует.

| Информация подтверждена. Встреча сегодня, 22:00. Склад в Ред Хук, Пирс 11. Козлов будет там.

Это Байо. Наконец-то.

Я ждала этого момента с нашей последней встречи, когда рассказала Байо всё, что Авангард поведал у Статуи Свободы. О правительственных контрактах, так называемых миротворческих миссиях и его растущей уверенности в том, что «Глобал Динамикс» превращает его в того, кем он не хочет быть.

Чего я не рассказала Байо, так это всей правды о той ночи — как американский супергерой, восходящая звезда, сомкнул руку на моём горле и не отпускал, пока я не вцепилась в его трахею в целях самообороны. Некоторые сведения лучше держать при себе.

Отвечаю на сообщение:

| Приняла. Какой план действий?

| Приходи на конспиративную квартиру. Нужно тебя снарядить.

Я ещё раз смотрю на себя. В ответ смотрит журналистка — мягкий кашемировый джемпер, небрежно уложенные волосы, женщина, которая ходит на званые ужины, задаёт безобидные вопросы и никогда в жизни никого не убивала.

Я снимаю эту личину, словно вторую кожу. Надеваю серьги.

Пора приступать к работе.

Кэт открывает дверь прежде, чем я успеваю постучать. Её холодный взгляд быстро оценивает ситуацию — уровень угрозы, эмоциональное состояние, видимые травмы.

— Выглядишь дерьмово, — выносит она вердикт.

— Спасибо, дорогая. Ты сама — просто загляденье.

Она сверлит меня взглядом и отходит в сторону, пропуская внутрь. Байо сидит у мониторов, заваривая что-то, похожее на машинное масло, но якобы являющееся кофе.

— А вот и она. Мисс Мия. Пунктуальная женщина. — Он отрывается от экранов, его лицо освещено голубоватым светом. — Готова замарать ручки?

— Готова уже несколько недель. — Я опускаюсь в кресло рядом с ним. — Что у нас?

Байо выводит на экран спутниковое изображение набережной Ред Хук. Интересующий нас склад — массивный прямоугольник из гофрированной стали, примостившийся в конце пирса, который торчит в гавань, словно сломанный палец.

— Козлов использует его как перевалочный пункт, — говорит он. — Наши информаторы в «Братьях» подтверждают, что сегодня он встречается с представителями «Глобал Динамикс». Какой-то обмен.

— Обмен чем?

— Не знаю. Именно это тебе и нужно выяснить. — Он увеличивает изображение здания. — Предположительно — документы. Записи. Что-то, что докажет связь между контрабандной операцией Козлова и проектом «Прометей».

— Какая охрана?

— Кажется, слабое внешнее присутствие. Большинство людей Козлова будут внутри на встрече. — Байо переключается на тепловое изображение, где тела светятся оранжевым на фоне холодного синего здания. — По нашим подсчётам, человек пятнадцать, но это может измениться. Козлов не любит свидетелей, так что будут только самые доверенные люди.

— Точки входа?

— Главная дверь здесь, — он тыкает в экран, — погрузочная платформа с восточной стороны, отверстие в потолке здесь, и есть служебный вход на крыше. Это наш лучший вариант. Старая вентиляционная система. Будет тесновато, но ты справлялась и с худшим.

— Посольство в Праге, — говорю я, морщась от воспоминаний. — Там было так узко, что пришлось вывихнуть чёртово плечо.

— Что ты и сделала, — вставляет Кэт. — А потом ныла об этом полгода.

— Да, но оно до сих пор странно похрустывает, когда идёт дождь.

Байо игнорирует нас обеих.

— Я буду вести связь отсюда. Кэт будет в двух кварталах на машине для эвакуации. Если что-то пойдёт не так…

— Ничего не пойдёт.

—Есличто-то пойдёт не так, — повторяет он, — ты вызываешь эвакуацию, и мы тебя забираем. Время реагирования — примерно четыре минуты.

Четыре минуты. В перестрелке это целая вечность.

— Со мной всё будет в порядке. — Я встаю и направляюсь к оружейной стойке. — Давайте снаряжать меня.

Сорок минут спустя я крадусь по крыше в трёх зданиях от склада, наблюдая за пирсом через компактный монокуляр.

Ноябрьский ветер пронизывает мой тактический чёрный костюм, словно его и нет. Сегодня на мне рабочая форма: лёгкая броня под приталенной курткой, оба ножа на бёдрах, Глок с глушителем в кобуре, и столько техники вшито в одежду, что отдел Q11 обзавидовался бы. Серьги остаются — это моя связь с Байо, мой спасательный круг, если всё пойдёт прахом.

— Подхожу к периметру, — бормочу я. — Два охранника у главного входа. Один курит, второй в телефоне завис.

— Принято, — отвечает Байо в моём ухе. — Тепловизор показывает, что основная группа сконцентрирована в центральном помещении. Встреча, должно быть, в разгаре.

Отлично. Мне нужно, чтобы они отвлеклись.

Я спускаюсь по пожарной лестнице, двигаясь от тени к тени с лёгкостью долгой практики. В это время набережная пустынна — ни поздних бегунов, ни влюблённых пар, никого, кто мог бы заметить маленькую женщину в чёрном, скользящую сквозь темноту, словно она её часть.

Курящий охранник — моя первая проблема. Он стоит так, что ему хорошо видно служебную лестницу, к которой мне нужно добраться. Я наблюдаю за ним целую минуту, запоминая его паттерн: затяжка, выдох, взгляд влево, взгляд вправо, повтор. Пятнадцатисекундные интервалы между обходами.

Когда его голова поворачивается вправо, я двигаюсь.

Метров тридцать открытого пространства. Я преодолеваю их бесшумным рывком, мои ботинки бесшумно ступают по мокрому асфальту, и я оказываюсь у лестницы прежде, чем он оглянется. Вверх по перекладинам, рука за рукой, металл холодит через перчатки. Вентиляционная шахта на крыше именно там, где сказал Байо, — прямоугольная коробка с решётчатой крышкой, сильно проржавевшей.

Винты поддаются моему мультитулу с минимальным сопротивлением. Я осторожно, тихо поднимаю решётку и вглядываюсь в темноту.

— Я у точки доступа, — шёпотом. — Захожу.

— Принято. Удачи, мисс Мия.

Вентиляционная шахта тесная, но проходимая. Я ползу через десятилетиями скопившуюся пыль и,бррр, пару дохлых мышей, следуя по пологому склону вниз, в помещение. Каждые несколько метров

Затем я слышу голоса.

Замираю, потом осторожно продвигаюсь вперёд, пока не оказываюсь прямо над чем-то вроде импровизированного конференц-зала, составленного из складных столов и промышленного освещения. Собравшиеся вокруг них люди заставляют мой пульс участиться.

Козлова невозможно не узнать — широкогрудый, бритая голова, лицо, которое ломалось и срасталось столько раз, что и не сосчитать. Его окружают четверо вооружённых людей, от которых исходит особая скрытая неподвижность людей, которые зарабатывают на жизнь убийствами.

Напротив него — две фигуры в корпоративной одежде. Одного я не узнаю — молодой, нервный, явно не в своей тарелке.

От второго у меня кровь стынет в жилах.

Конрад, чёртов Марш.

Сам генеральный директор «Глобал Динамикс» и один из богатейших людей в мире. Здесь, на складе, встречается с одним из самых известных торговцев людьми.

Я осторожно достаю из кармана записывающее устройство и начинаю запись.

— Погрузка была скомпрометирована, — говорит Марш. — Пятнадцать объектов потеряны до того, как мы смогли извлечь жизнеспособные образцы.

Объекты. Не люди.Объекты.

Конечно, именно так техно-мажор, мечтающий стать олигархом, их и видит. С таким же успехом можно было бы назвать их крепостными и возродить феодальную систему.

— Это не моя проблема, — рычит Козлов с сильным акцентом. — Я поставляю то, что вы заказываете. Что вы делаете после — это ваше дело. Не моё.

— То, что мы делаем после, требует живого материала, мистер Козлов. Мёртвые тела не содержат сознания.

Молодой человек вздрагивает от слов Марша. Козлов просто смеётся — звук, похожий на гравий в бетономешалке.

— Тогда платите больше. Более высокое качество — более высокая цена. Так работает бизнес. Я знаю, что у вас есть деньги. У вас есть все деньги мира.

Челюсть Марша напрягается.

— Доктор Ван Вин недовольна текущим положением дел. Она рассматривает альтернативных поставщиков. У нас уже есть некоторые здесь, на родной земле.

— Пусть рассматривает, — Козлов откидывается назад, разводя руки. — Альтернативы нет. Я контролирую поток из Восточной Европы. Беженцев, перемещённых лиц, тех, кого никто не замечает, когда они исчезают. Они проходят через меня или не проходят вообще. Ваша докторша это знает. Конечно, вы можете подумать, что сможете получить это от своего собственного народа, но после последнего правительства, боюсь, вы больше не можете этого делать. За вами следят. Весь мир следит.

Мои руки не дрожат, пока я записываю, но внутри что-то кричит от ярости. Вот оно! Это доказательство, которое мы искали. Связь между «Глобал Динамикс», операцией Козлова по торговле людьми и тем кошмаром, который они устраивают в своих лабораториях.

Вот что случилось с людьми, которых обнаружил Капур.

Мне нужно подобраться ближе. На столе перед нервным человеком стоит ноутбук, и я вижу, как он открывает файлы, показывая Козлову что-то на экране. Возможно, грузовые манифесты. Записи. Если я смогу получить доступ к этим данным…

— Байо, — шепчу я. — Мне нужно попасть в эту комнату. Там ноутбук с файлами.

Пауза.

— Это не разведка, Мия. Это похищение. Другой уровень риска.

— Да, я знаю, что это такое, — раздражённо отвечаю я.

— Ты в меньшинстве и хуже вооружена. Если они заметят тебя…

— Тогда я справлюсь, — я уже двигаюсь, ползу к вентиляционной решётке, которая выведет меня ближе всего к конференц-залу. — Я проделала весь этот путь не для того, чтобы уйти с пустыми руками.

— Мия, послушай.

— Четыре минуты, ты сказал. Если я позову, вы придёте. Таков уговор.

Он бормочет кучу едва разборчивых ругательств на смеси йоруба и английского. Затем вздыхает.

— Принято. Будь осторожна.

— Я постараюсь.

Вентиляционная решётка поддаётся с тихим скрежетом металла. Я осторожно отодвигаю её в сторону и спускаюсь через проём, повисая на кончиках пальцев, прежде чем бесшумно приземлиться на стопку ящиков.

Отсюда мне лучше видно происходящее. Ноутбук примерно в двадцати метрах от меня, частично скрытый массивной фигурой Козлова. В непосредственной близости четверо охранников, плюс Марш и нервный мужчина. Марш, по крайней мере визуально, не вооружён, но его люди почти наверняка при оружии.

Нужно отвлечь их внимание.

Мои глаза сканируют помещение, оценивая варианты. На дальней стене — электрический щиток, есть система пожаротушения…

Один из людей Козлова поднимает голову.

Прямо на меня.

В течение одного застывшего удара сердца мы смотрим друг на друга. Его глаза расширяются. Рот открывается.

Я стреляю ему в горло.

Время действовать.

Глушитель на моём «Глоке» дважды приглушённо щёлкает, мужчина падает без звука, но ущерб уже нанесён — остальные охранники оборачиваются, уже тянутся к оружию, и моё прикрытие полностью провалено.

— Контакт! — кричу я, спрыгивая с ящиков, пока вокруг меня раздаётся стрельба. — Меня заметили! Множество противников!

— Эвакуация в пути, — трещит голос Байо. — Четыре минуты, Мия. Оставайся в живых.

Четыре минуты. Я справлюсь.

Ныряю за погрузчик, пока пули вспахивают бетон там, где я только что стояла. Два охранника продвигаются в мою сторону, действуя профессионально слаженно. За ними я вижу, как Козлова уводят через чёрный выход, пока Марш хватает ноутбук.

Нет. Он нужен мне!

Я выскакиваю из укрытия, стреляя на ходу. Первый охранник получает две пули в грудь — в бронежилет, он шатается, но не падает — и я корректирую прицел, отправляя третью пулю ему в левый глаз. Он валится на землю.

Второй охранник оказывается быстрее, чем я ожидала. Он настигает меня прежде, чем я успеваю перегруппироваться, его рука смыкается на моей вооружённой руке, и внезапно мы сцепляемся, моя спина с силой ударяется о опорную балку, так что у меня лязгают зубы.

Он крупный, сильный и обученный.

Но я лучше.

Опускаю вес тела, позволяя коленям подогнуться, и когда он наклоняется вперёд, чтобы компенсировать это, вгоняю локоть ему в горло. Он задыхается, хватка ослабевает, и я вырываюсь, вытаскивая один из своих ножей из ножен и одним плавным движением вонзая его между рёбер. Лезвие скребёт по кости, когда я направляю его вверх, к сердцу. Его глаза расширяются в замешательстве, словно он не может до конца поверить, что эта маленькая женщина только что убила его.

Они никогда не верят в это. Пока не лежат, истекая кровью на полу.

Я вытаскиваю нож и продолжаю двигаться. Марш исчез через боковую дверь, забрав с собой ноутбук, но у меня нет времени его преследовать — с восточной стороны приближаются ещё два охранника, и где-то в глубине склада слышны крики на русском.

— Байо, мне нужен выход, и немедленно! — кричу я.

— Да. Хорошо. Э-э… погрузочная платформа, пятьдесят метров на северо-восток. Кэт

Я бегу. Бегу как одержимая.

Позади меня пули отскакивают от металла и пробивают картонные коробки. Я стреляю через плечо — не целясь, просто подавляя огонь — и ныряю в проход между грузовыми контейнерами.

В моей руке всё ещё нож, скользкий от крови, в «Глоке» осталось примерно восемь патронов, а где-то в этом лабиринте из ящиков и теней ещё как минимум шесть человек хотят меня убить.

Мне приходилось бывать и в худших ситуациях.

— Выходи, маленькая мышка, — голос Козлова разносится эхом по складу, искажённый акустикой. — Думаешь, сможешь сбежать? Это мой дом. Моя территория. Ты умрёшь здесь.

Я прижимаюсь спиной к контейнеру, контролируя дыхание. Вдыхаю через нос, выдыхаю через рот. Сердце колотится, но руки не дрожат. Они всегда твёрдые.

На краю зрения движется тень.

Я разворачиваюсь, выставив нож вперёд, и режу охранника по лицу прежде, чем он успевает поднять оружие. Он кричит, хватаясь за изуродованный левый глаз, и я добиваю его жестоким ударом в висок. Его череп издаёт звук, похожий на треснувшее яйцо. Он падает.

«Прости»,— думаю я, но на самом деле не чувствую сожаления. Он собирался убить меня. Он работал на человека, который торгует людьми для экспериментов. Он сделал свой выбор, как и я.

Движение позади. Я поворачиваюсь…

…слишком медленно…

Удар приходится по плечам и валит меня на пол. Мой нож скользит по бетону. Я качусь, пытаясь встать на ноги, но ботинок опускается на моё запястье, прижимая руку с пистолетом к полу.

Козлов нависает надо мной, его бритая голова блестит в промышленном освещении. В руках у него труба.

Это будет чертовски больно.

— Вот ты где, маленькая мышка, — говорит он почти нежно. — Столько проблем от такой мелочи.

Могу ли я плюнуть в него? Выплюнуть, как чертов дилофозавр, и надеяться, что траектория будет достаточно высокой, чтобы попасть ему в глаз?

— Байо, — задыхаюсь я. — Мне нужно…

Труба опускается.

Я поворачиваюсь в последний момент, принимая удар на плечо вместо черепа. Боль взрывается в руке, раскалённая и тошнотворная, но я использую импульс, чтобы перевернуться, высвобождая руку с пистолетом. Стреляю дважды с пола — один выстрел уходит в сторону, второй попадает Козлову в бедро — и отползаю назад, когда он ревет от ярости.

—Suka!— он замахивается трубой снова, на этот раз не целясь, и я едва успеваю увернуться. — Я сломаю каждую кость в твоём…

Я стреляю ему в коленную чашечку.

Он тяжело падает, труба с грохотом отлетает в сторону, и на одно драгоценное мгновение мне кажется, что всё закончилось. Но затем его люди появляются со всех сторон — их как минимум пятеро, и у меня не осталось вариантов.

— Кэт! — я отступаю к погрузочной платформе, стреляя во всё, что движется. — Кэт, ты нужна мне СЕЙЧАС!

— Тридцать секунд!

У меня нет тридцати секунд!

Первый охранник добирается до меня, и я встречаю его прямым ударом ноги, отбрасывая назад, затем бью ладонью по носу, из которого брызжет кровь. Второй нападает слева, я уворачиваюсь от его замаха, коленом бью в пах, а когда он сгибается пополам, бью его головой о ближайший ящик.

Но их слишком много. Их чертовски много, а я одна.

Я не выживу. Я умру здесь.

Продолжай двигаться, продолжай сражаться.

Но кулак врезается в мою челюсть, и мир наклоняется в сторону в взрыве звёздочек, похожих на лезвия бритвы. Я шатаюсь, чувствуя вкус меди, и кто-то хватает меня за руку — заводит её за спину, разворачивает, и внезапно я оказываюсь на коленях с пистолетом, прижатым к затылку.

— Довольно! — Козлов хромает ко мне, одной рукой то прижимая рану на колене, то на бедре, его лицо искажено яростью. — Ты убиваешь моих людей. Ты приходишь в мой дом. Теперь умрёшь как собака.

— Мия! — голос Байо в панике раздаётся в моём ухе. — Кэт всё ещё в трёх минутах! Ты можешь продержаться?

А как же тридцать секунд?Я хочу спросить, но не могу найти слов.

Моё плечо горит. Челюсть будто получила удар молотом. Кровь во рту, кровь на руках, и холодный ствол пистолета впивается в основание черепа. Я считаю тела вокруг себя — трое или четверо лежат, но всё ещё слишком много стоят. Слишком много оружия. Слишком много способов, которыми это может закончиться моей смертью на складе в Бруклине, ещё одним агентом без опознавательных знаков, который подобрался слишком близко к чему-то слишком большому.

Я потерпела неудачу.

— Скажешь что-то напоследок? — спрашивает Козлов. Теперь он наслаждается этим, больной ублюдок. Его люди приближаются, образуя свободный круг, как волки вокруг раненой добычи. — Какое послание для твоих людей?

Я могла бы сказать ему пойти к чёрту, плюнуть ему в лицо, сделать последнюю отчаянную попытку, зная, что это даст мне максимум несколько секунд.

Вместо этого я заставляю себя дышать. Вдыхать через нос. Выдыхать через рот. Так, как меня учили. Так, как я делала сотни раз, когда смерть была достаточно близка, чтобы её можно было попробовать на вкус. По крайней мере, если он убьёт меня сейчас, я буду избавлена от худшего, что они могут сделать.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит увереннее, чем должен. — Скажи им, что я всё ещё сражалась.

Козлов смеётся.

—Сражалась. Ты на коленях, маленькая мышка. Больше никакой борьбы. Ты закончила.

Он прав. Я знаю, что он прав.

Но я знаю кое-что, чего не знает он.

Что я не единственный хищник на этом складе.

Я всю жизнь училась замечать то, что не хочет быть замеченным, и прямо сейчас, на этом складе, полном убийц, здесь кто-то есть.

Кто-то наблюдает.

Кто-то ждёт.

Кэт? Надеюсь, это ты.

ГЛАВА 32

АВАНГАРД

Я стою у окна своего пентхауса, наблюдая, как город погружается в ночь, когда на моих часах появляется оповещение. Не сигнал тревоги, который означает, что нужно спасать кого-то важного, а стандартное уведомление — такие обычно переадресуются местным властям и обычно меня не касаются.

Сообщение о стрельбе. Промышленный район Ред-Хук. Сообщается о множественных жертвах.

Я почти игнорирую его. Этим занимается полиция Нью-Йорка, не я.

Всё, что связано с бандитскими разборками, неудачными сделками с наркотиками или просто повседневной жестокостью города, который всё ещё оправляется от Тёмного Десятилетия, не входит в мою юрисдикцию.

Не моя проблема.

Но что-то заставляет меня замереть.

Может быть, это место — Ред-Хук, у набережной, место, где происходят вещи, которые никогда не попадают в новости. Или потому, что такие полицейские отчёты обычно не появляются на моих часах, иначе они бы бомбардировали

А может быть, это беспокойство, которое ползает под моей кожей всю ночь, потребность что-то делать вместо того, чтобы стоять здесь и мариноваться в собственной вине из-за Мии Бакстер.

Прошло четыре дня с тех пор, как я видел её в последний раз, с тех пор как она покинула мой пентхаус с моими отпечатками пальцев на шее, и я только и делаю, что утопаю в жалости к себе, разрываясь между потребностью увидеть её и поговорить с ней, но также давая ей всё необходимое пространство, потому что я определённо не заслуживаю находиться рядом с ней после того, что сделал.

Так что это оповещение — определённо хорошее отвлечение.

Я касаюсь часов.

Голографический дисплей оживает, раскрашивая воздух спутниковыми снимками и полицейскими переговорами. Рассматриваемый склад — тёмный прямоугольник в конце пирса, а тепловое наложение показывает движущиеся внутри тепловые сигнатуры — некоторые бегут, некоторые неподвижны, некоторые быстро остывают.

Эти люди мертвы. Это не обычная бандитская перестрелка.

«Тебе нужно туда».

Мысль приходит без объяснения, это интуитивная уверенность, которая прорезает весь шум. Я научился доверять этому инстинкту. Именно он сохранял мне жизнь в прошлом больше раз, чем я могу сосчитать.

— Дэнни, — говорю я в коммуникатор. — Я выхожу. В Ред-Хуке конфликт, думаю, перестрелка. Что-то кажется неправильным.

Его ответ немедленный, обеспокоенный:

— Уверен, босс? Это довольно далеко от твоей обычной…

— Я уверен. Иду один. Позвоню, если что.

— Конечно.

Я надеваю костюм Авангарда и выхожу на балкон. С мягким толчком, манипулируя гравитацией, я оказываюсь в воздухе, город уходит вниз подо мной.

Становлюсь невидимым, прежде чем покинуть Мидтаун.

Склад — зона боевых действий.

Я зависаю над ним, наблюдая сквозь стены, которые для меня словно стекло. Тепловые сигнатуры рассказывают историю — скопления тел, некоторые ещё тёплые, другие остывают, и есть движение в центральном пространстве, фигуры бегут, дерутся, умирают.

И в центре всего этого — единственная тепловая сигнатура, движущаяся с такой скоростью и точностью, которая намного меньше остальных.

Интересно.

Разбитый световой люк даёт мне точку входа. Я проскальзываю через проём и бесшумно приземляюсь на сгнившую опорную балку над кровавой бойней, невидимый, наблюдая.

Сцена внизу — сплошной хаос: мужчины кричат по-русски, эхо выстрелов отскакивает от металлических стен, железная вонь крови настолько густая, что её можно почувствовать на вкус.

И там, в центре всего этого, находится…

Мой разум замирает.

Мия?

На ней всё чёрное, и в руках у неё,чёрт возьми, пистолет. И она с жестокой эффективностью, не уступающей моей боевой подготовке, отбивается сразу от двух мужчин.

Что за чёрт?

Я вижу, как она вгоняет локоть в горло одного мужчины, вижу, как он шатается, вижу, как она достаёт откуда-то нож и вонзает его в грудь. Без колебаний. Без пощады. Просто чистое, профессиональное насилие, которое заканчивается тем, что его кровь просачивается на бетон, пока она уже движется к следующей угрозе.

Это не Мия.

Этого не может быть.

Это не может быть та женщина, которая смеётся над «Маппетами», которая стонет от удовольствия, поедая гамбургеры, которая смотрит на меня так, будто яличность, а не картинка для Америки. Это не журналистка, которая задаёт сложные вопросы, аккуратно ведёт записи и краснеет, когда я ловлю её взгляд.

Это кто-то совершенно другой.

Убийца.

Она обученная, чёрт возьми, убийца.

Как я.

Она стреляет мужчине в бедро, затем в колено. Он падает с криком — массивный парень с бритой головой, который кажется смутно знакомым и явно главный здесь. Затем она бежит, отстреливаясь через плечо, двигаясь по складу так, будто проделывала это тысячу раз прежде.

Потому что она это делала.

Она, чёрт возьми, шпионка.

Осознание взрывается в моей груди, словно грёбаная ручная граната. Каждый ужин, каждое интервью, каждая мягкая улыбка и затяжной взгляд? О, это былопредставление. Каждое признание, которое она вытянула из меня, каждая уязвимость, которую я ей показал?Сбор разведданных. Каждый раз, когда она смотрела на меня так, будто я что-то значу, будто я больше, чем то, во что они меня превратили…

Ложь. Всё это ложь! Всё это, чёрт возьми, ложь!

Мия сдаёт позиции. Их слишком много, а она одна.

Я наблюдаю, как она уделывает ещё двоих — удар ногой вперёд, удар ладонью, колено в пах, а затем затылком об ящик — но они продолжают наступать. Они хватают её. Ставят на колени. Прижимают пистолет к затылку.

Лысый мужчина хромает к ней, держа в руке трубу, кровь пропитывает его брюки. Он говорит что-то, чего я не могу разобрать, злорадствуя, наслаждаясь моментом.

Её плечи расправлены. Подбородок поднят. Даже сейчас, даже в такой ситуации, она не умоляет.

— Скажи им, что я продолжала бороться.

Я слышу это. Слышу сталь в её голосе. Непокорность.

Она умрёт.

Эта мысль пронзает всё остальное — гнев, предательство, воющая тьма, которая нарастала с тех пор, как я увидел, как она вытащила нож. Она умрёт, и часть меня думает:«Хорошо, пусть, она заслуживает этого за то, что сделала с тобой, она лгала и…»

Но моё тело уже движется.

Я спрыгиваю с балки, всё ещё невидимый, и приземляюсь за спиной человека с пистолетом. Его череп трескается от моего кулака прежде, чем он успевает понять, что я здесь. Тот, что рядом с ним, поворачивается в замешательстве, и я хватаю его за лицо и сжимаю, пока что-то не поддаётся под моими пальцами, и всё рушится, заглушая его крик.

«Слишком много силы»,— кричит внутренний голос.«Ты используешь слишком много силы».

«Отлично»,— думаю я и ухмыляюсь.

Теперь тьма поёт, это симфония насилия, заглушающая всё остальное. Ещё двое охранников бросаются на звук, к своим павшим товарищам, и я встречаю их кулаками и яростью. Один падает с раздробленной челюстью, носом, мозгами. Другого я швыряю, словно он ничего не весит, в стопку транспортных ящиков, которые с удовлетворительным грохотом обрушиваются на него.

Лысый мужчина выкрикивает приказы, но его люди в панике. Они стреляют вслепую, пули кромсают воздух вокруг врага, которого они не видят. Я прохожу сквозь них, как коса сквозь пшеницу, ломая кости и обрывая жизни с механической эффективностью.

«Она солгала тебе».

Рука мужчины ломается в моей хватке, как веточка.

«Она использовала тебя».

Ещё один падает, задыхаясь, сжимая раздавленную трахею.

«Она заставила тебя чувствовать себя человеком, и всё это было просто притворством».

К тому времени, как я заканчиваю, пол склада усеян телами. Почти уверен, что все они мертвы.

А Мия исчезла.

Я мельком вижу

Хорошо. Теперь беги, дорогуша.

Я найду тебя.

Я нахожу место их встречи в жилом доме и зависаю снаружи, полностью невидимый, прислушиваясь. Мой усиленный слух улавливает всё — гудение электроники, отдалённый вой сирен и голоса внутри. Их трое: Мия и ещё двое.

Мужской голос, с акцентом, разъярённый, произносит:

— Это не входило в план, Мия. Ты должна была провести разведку, а не начинать чёртову войну.

— У меня появился шанс заполучить ноутбук, файлы, — её голос напряжённый, болезненный. — Я должна была им воспользоваться.

— И к чему это привело! Ты чуть не погибла там. Я потерял твою трансляцию на три минуты — три минуты, Мия. Тепловое изображение пошло насмарку, как только началась стрельба. Слишком много тепловых сигнатур, слишком много хаоса. Я до сих пор не знаю, что там произошло.

— Я справилась.

— Тебе просто повезло, — теперь женский голос, резкий и отрывистый, с русским или, по крайней мере, славянским акцентом — вероятно, та самая, которая её эвакуировала. — Это не Тегеран. На этот раз у тебя нет глубокой поддержки. У тебя есть только мы, а мы не оснащены для того, чтобы вытаскивать тебя из перестрелки с русской мафией.

Тишина. Затем Мия произносит:

— Прости. Мне следовало придерживаться плана.

— Чёрт возьми, да, следовало, — снова мужчина. — Теперь люди Козлова в состоянии повышенной готовности, Марш знает, что за ним следят, а нам всё ещё нужны те файлы. УСО оторвёт нам головы.

Марш. Постойте-ка. Конрад Марш?

Какого чёрта генеральный директор «Глобал Динамикс» делает на складе с русскими торговцами?

— Проведи нас через операцию по эвакуации, — говорит женщина. — Ты оставила кого-нибудь в живых, свидетелей? В последний раз я видела, как ты бежала ко мне.

Пауза. Слишком долгая.

— Всё… запуталось, — осторожно произносит Мия. — Люди Козлова начали падать. Я не знаю, они между собой начали или кто-то ещё напал на склад в то же время, но я увидела свой шанс и воспользовалась им.

Она лжёт. Я слышу это по её голосу — эта небольшая заминка, то, как тщательно она подбирает слова. Она что-то знает и не говорит им.

Чёрт. Она знает, что это был я.

И она держит это в секрете.

— Между собой? — мужчина звучит скептически. — Посреди перестрелки с нарушителем встречи?

— Не знаю, что это было, Байо. Я только знаю, что, возможно, ранена, но жива, и я бы хотела сохранить это положение, — в её тоне звучит строгость.

Тема закрыта.

Женщина раздражённо вздыхает, но не настаивает:

— Хорошо. Мы проведём полноценный разбор завтра, когда ты получишь медицинскую помощь. Что насчёт Авангарда? Ты слышала о нём?

У меня сжимается грудь в ожидании её ответа.

— Нет, — голос Мии меняется. Становится мягче, болезненнее. — С тех пор… уже несколько дней не слышала.

— Хорошо. Пусть будет так, пока мы не разберёмся, с чем имеем дело. Теперь, когда мы знаем, на что способны «Глобал Динамикс» и Марш… похоже, что Авангард всё-таки является оружием.

Мне хочется вломиться в окно и спросить их, что они имеют в виду.

На что способны «Глобал Динамикс»? И почему Марш связан с русским мафиози?

— Не говори так, — резко обрывает Мия, её голос звучит как лезвие бритвы. — Мы этого не знаем.

— Мы вообще ничего точно не знаем, вот в чём проблема. Но, Мия… — женщина делает паузу. — Если Лондон решит, что он представляет угрозу, ты знаешь, что произойдёт. Ты знаешь, что, возможно, придётся сделать.

Повисает тяжёлое, напряжённое молчание.

— Я знаю, — наконец произносит Мия. — Я знаю.

У меня перехватывает дыхание.

«Если Лондон решит, что он представляет угрозу».

«Ты знаешь, что, возможно, придётся сделать».

Она не просто шпионка, и дело не только в сборе разведданных. Её послали оценить, нужно ли меня устранить.

Она грёбаная наёмная убийца.

Всё это — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый момент, который я считал настоящим — было лишь разведкой. Она изучала меня. Записывала мои слабости. Вычисляла лучший способ меня устранить, если её хозяева решат, что я слишком опасен, чтобы жить.

«Это самое настоящее в моей жизни».

Так я говорил ей. На Статуе Свободы, когда город мерцал внизу, а её голова лежала на моём плече, и моё сердце впервые за годы открылось.

«Единственное, что кажется по-настоящему моим».

А она сидела там, слушала и позволяла мне в это верить!

Позволяла мне влюбиться.

Что-то рвётся внутри меня, шов поддаётся под чрезмерным напряжением, нитка за ниткой, ткань, которая держала меня вместе, начинает расходиться, тьма просачивается сквозь.

На этот раз всё иначе. Не слепая ярость, не боевой азарт насилия без последствий. Это что-то более холодное и глубокое, огромная чёрная пустота, поглощающая всё остальное — горе, стыд, жалкую грёбаную надежду, которую я носил в себе, как раненый зверь.

Она никогда не заботилась о тебе.

Она использовала тебя.

Я думаю о Монтане. О сарае. О её лице в золотистом свете, когда она говорила мне, что я всё ещё человек.

Ложь.

Я думаю о закусочной, о той первой ночи, о том, как она смотрела на меня.

Спектакль.

Я вспоминаю крышу. Первый поцелуй. Тот момент, когда я подумал, может быть, может быть, в этом мире есть кто-то, кто способен увидеть во мне больше, чем то, во что они меня превратили.

Чёртова миссия.

Машинально я начинаю парить в воздухе, пока внизу, в убежище, Мия обсуждает протоколы эвакуации. Следующие шаги. То, что делать с разведданными, которые она собрала, пока я, как последний идиот, влюблялся в неё.

«Я вижу тебя»,— говорила она.«Настоящего тебя. И я никуда не уйду».

Смех, вырывающийся из меня, нечеловеческий. Это что-то совершенно иное. То, что дремало внутри меня долгое время, ожидая именно этого момента, когда последняя нить, державшая Нейта Уитейкера вместе, наконец порвалась.

«Она собиралась убить тебя».

Эта мысль вонзается в мой мозг, как осколок льда.

«Не собиралась. Собирается. Она всё ещё убьёт тебя, если её начальство отдаст приказ».

«Каждый раз, когда она касалась тебя, она думала о том, как это сделать. Каждый раз, когда она целовала тебя, она отмечала твои уязвимые места. Каждый раз, когда она смотрела на тебя этими большими тёмными глазами и заставляла чувствовать себя чем-то большим, чем оружие…»

Она лгала.

Она всегда лгала.

«А ты поверил ей, потому что отчаянно хотел, чтобы хоть что-то было настоящим».

Я вспоминаю свою руку у её горла. То, как она

Оказывается, мы оба монстры.

Я начинаю лететь, но не знаю куда. Город простирается подо мной, огни мерцают во тьме, словно звёзды, упавшие на землю.

Где-то там, внизу, Мия планирует свой следующий ход, скрывая от своей команды правду о том, что произошло на складе.

Она подозревает, что это был я. Полагаю, это было довольно очевидно.

И всё же она не рассказала им.

Почему?

Этот вопрос мелькает на краю моей ярости, уголёк, который отказывается гаснуть. Если я всего лишь цель, актив, который нужно оценить и, возможно, устранить, почему она защищает меня? Почему врёт своим коллегам о том, что видела?

Я подавляю эту мысль. Это не имеет значения. Ничего не имеет значения, кроме предательства, прожигающего дыру в моей груди.

«Интеграция завершена»,— шепчет голос, который может быть моим.«Ожидаю указаний».

Нет.

Я не ожидаю указаний.

Не в этот раз.

Поворачиваюсь к её отелю. К номеру, где она будет зализывать раны и планировать своё следующее предательство. К женщине, которая заставила меня поверить, что я могу быть чем-то большим, чем то, во что они меня превратили.

Она хотела увидеть оружие?

Отлично.

Я покажу ей грёбаное оружие.

Полёт до её отеля занимает четыре минуты.

Я провожу каждую секунду этого времени, заново просматривая нашу историю другими глазами. Переосмысливая всё, находя ложь, спрятанную в каждом дорогом мне воспоминании.

То, как она всегда увиливала от ответов, когда я спрашивал о её прошлом.

Очевидно, это была оперативная безопасность — нельзя позволять цели знать слишком много об агенте.

То, как она никогда не отвечала прямо на прямые вопросы о своих чувствах.

Нельзя компрометировать миссию настоящей привязанностью.

Даже секс. Даже это.

Я думаю о том, как она касалась меня. Как изучала моё тело руками и ртом, запоминая каждую реакцию, каждую слабость. Я думал, что она была страстной. Внимательной. Жаждала меня так же, как я жаждал её.

Теперь я задаюсь вопросом, делала ли она заметки.

«Ты меня убьёшь»,— сказал я ей на Статуе Свободы, после того как она взяла мой член в рот.

Она не рассмеялась. В то время я подумал, что это странно.

Теперь я знаю.

Потому что для неё это не было шуткой.

Её отель вырисовывается впереди — башня из стекла и стали, отражающая огни города. Я направляюсь прямо к её номеру. Сейчас там темно, но я так и думал.

У неё не было возможности вернуться так быстро.

Дверь балкона на этот раз заперта, но замки не имеют значения, когда ты можешь гнуть сталь. Я осторожно открываю её, проскальзываю внутрь и сохраняю невидимость, стоя в её гостиничном номере.

Комната пахнет ею, но контекст того, кто она такая, изменился. Она больше не пахнет гостиничным шампунем и кокосово-ванильным дезодорантом.

Пахнет насилием и ложью.

Я двигаюсь по комнате, всё ещё невидимый, касаясь вещей, которых она касалась, вещей, которые я видел раньше, но никогда особо не задумывался о них. Одежда в шкафу, которую могла бы носить журналистка, ноутбук на столе, который, без сомнения, зашифрован и защищён миллионом паролей, блокнот рядом с ним…

Блокнот.

Я беру его. Перелистываю страницы с аккуратным почерком, набросками, наблюдениями. Часть из них зашифрована, но достаточно написано на простом английском, чтобы я мог понять, что вижу.

«У субъекта наблюдаются признаки диссоциации во время стрессовых ситуаций.

Замечены провалы в памяти — возможная индуцированная амнезия? Исследовать протоколы программирования.

Физические способности превышают опубликованные параметры. Подозреваются дополнительные нераскрытые улучшения.

Эмоциональная привязанность формируется, несмотря на контрмеры. Осложнение для извлечения миссии. Рекомендуется…»

Я прекращаю читать и роняю блокнот.

Моя рука дрожит.

«Эмоциональная привязанность формируется, несмотря на контрмеры».

Несмотря на контрмеры.

Она пыталась не заботиться обо мне.

У неё были контрмеры, чтобы предотвратить именно то, что произошло между нами.

И этого всё равно было недостаточно.

«Спектакль»,— шепчет тьма.«Всё это. Спектакль».

Но…

Но…

Здесь есть ниточка. Свободный конец, который не вписывается в историю, которую я выстраивал. Если всё было фальшивкой, если каждый момент был просчитан, то зачем ей нужны были контрмеры против привязанности? Почему её голос звучал так, когда она говорила обо мне своим кураторам? Этот мягкий оттенок боли, который просачивался, несмотря на все её усилия?

«Не говори так. Мы этого не знаем».

Она защищала меня.

И она не рассказала им о складе. О том, что она, должно быть, почувствовала. Меня.

Почему она так поступила, если я был для неё просто целью?

«Она солгала тебе».

Да.

Всё было фальшивым.

Может быть.

Она никогда не заботилась.

Я… не знаю.

Уверенность, которую я чувствовал несколько минут назад, начинает рассыпаться. Чистая чёрная ярость уступает место чему-то более запутанному, сложному. Горе, гнев и что-то, что может быть надеждой, сплелись в узел, который я не могу развязать в одиночку.

«Она собиралась убить тебя».

Или…

«Или она собиралась попытаться спасти тебя».

Я не знаю, что хуже.

До меня доносится звук шагов в коридоре — её шаги, тот особый ритм, который я запомнил. Пищит ключ-карта. Открывается дверь.

Свет заливает комнату.

И входит Мия — измотанная, окровавленная и более красивая, чем кто-либо имеет право быть после такой ночи.

Она не видит меня. Не может. Я всё ещё невидим, в тени у стола, затаив дыхание.

Она включает свет и идёт в ванную. Я слышу шум воды. Душ. Резкий вздох боли — вероятно, обрабатывает раны. Звон чего-то о фарфор.

Вероятно, я должен вернуться в свой пентхаус и притвориться, что я не знаю того, что знаю. Подурачиться ещё немного, пока не придумаю следующий ход. Быть стратегичным. Быть умнее.

Но тьма не хочет быть умнее.

Тьме нужны ответы.

Я слышу, как выключается вода. Слышу, как открывается дверь, вижу, как она идёт ко мне, глядя сквозь меня.

Затем она останавливается.

Уставившись на стол, на блокнот, который больше не лежит на прежнем месте, потому что я его уронил. Она резко вдыхает, осознавая.

Я возвращаю видимость.

— Привет, Мия.

ГЛАВА 33

МИЯ

Голос раздаётся отовсюду и ниоткуда одновременно, и каждый нерв в моём теле вспыхивает.

— Привет, Мия.

Я резко оборачиваюсь, рука уже тянется к пистолету, которого нет —чёрт, я оставила его у Кэт— и вижу его стоящим у стола. Не тень. Не игра света.

Авангард.

Он в костюме. В полной тактической броне, полностью чёрной, местами блестящей чем-то, похожим на кровь, — от этого он выглядит не как

А на столе лежит раскрытым мой блокнот, там, где он, должно быть, его уронил.

Мой блокнот. Тот самый, с моими наблюдениями, разведданными, моими…

О боже.

Чёрт возьми.

— Или мне следует сказать… как там правильно? — Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю. Его глаза пустые. Мёртвые. Невероятная синева, которую я запомнила, стала ледяной и отстранённой, словно что-то жизненно важное в них выключили. — Агент Бакстер? Оперативник Бакстер? — Он делает ещё шаг вперёд, я — ещё назад. — Как твои кураторы называют тебя, когда ты докладываешь о том активе, с которым трахалась? Бакстер — это даже не твоя фамилия, не так ли? А Мия?

— Нейт… — начинаю я, пытаясь придумать, как выбраться отсюда. Когда на складе всё пошло наперекосяк, часть меня думала, что это мог быть он — в той суматохе невозможно было понять наверняка, и я убежала при первой же возможности. Если это так, то моя легенда уже была раскрыта. Но, увидев его с моим блокнотом, понимаю — она не просто раскрыта, она полностью разрушена.

— Даже не пытайся, — его голос звучит как сталь. — Не произноси моё имя так. Как будто мы всё ещё… — он смеётся, и от этого звука у меня кровь стынет в венах. Смех граничит с безумием. — Как будто что-то из этого было настоящим.

Моя спина упирается в стену. Отступать некуда.

Боже, надеюсь, Байо сейчас слушает.

Авангард сокращает расстояние между нами, упирается рукой в стену рядом с моей головой, наклоняется ближе. Так близко, что я чувствую тепло его тела, запах ветра и чего-то более тёмного.

Чего-то похожего на едва сдерживаемое насилие.

Мне нужно придумать, как выбраться отсюда, пока не поздно, но я не могу вспомнить ни один запасной план, вообще ничего не могу вспомнить, потому что гнев, боль и миллион эмоций, разрывающих его изнутри, лишают меня способности мыслить рационально, быть тем агентом, которым я должна быть.

— Я был на складе сегодня вечером, — тихо говорит он.

Это подтверждает мои догадки.

— Наблюдал за всем, — продолжает он. — Ты настоящая маленькая убийца, не так ли? Может, это должно стать твоим новым прозвищем? Работа с ножом была впечатляющей. Профессиональной. Ты ведь ничего не чувствовала, правда? В твоём теле нет ни капли морали.

Моё сердце колотится так сильно, что я чувствую его в горле.

— Позволь мне объяснить…

— Объяснить что? — он поднимает блокнот, машет им перед моим лицом, прежде чем бросить на кровать. — Как ты соблазняла меня ради информации? Как каждое признание, которое я делал тебе, уходило прямо в… британскую разведку? — он начинает дрожать, дрожь пробегает по его могучей фигуре, словно вулкан перед извержением. — Как ты оценивала меня? Решала, нужно ли меня устранить?

О боже, о боже.

— Это не было…

— Я. Услышал. Всё, — его вторая рука поднимается, полностью заключая меня в ловушку. — В вашем маленьком убежище. Твои друзья, твои коллеги-шпионы, кем бы они ни были. Я слышал, кто ты. Зачем тебя послали, — его лицо искажается. —«Если Лондон решит, что он представляет угрозу, ты знаешь, что тебе, возможно, придётся сделать».Это прямая цитата, дорогая. От женщины, с которой ты работаешь.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Он был там. Невидимый, слушал всё. Услышал предупреждение Кэт, услышал, как я защищала его, следил за мной от Ред-Хука.

— Я убил дюжину человек ради тебя сегодня, — продолжает он, его глаза прожигают во мне дыры. — Разрывал их голыми руками. И всё это время ты лгала мне. Всё это время планировала, как убить меня, если твои хозяева отдадут приказ.

— Это не…

—«Эмоциональная привязанность формируется, несмотря на контрмеры»,— он бросает мне мои же слова, процитированные из блокнота. — Контрмеры. У тебя были контрмеры, чтобы не привязаться ко мне. Как будто я был болезнью, которой ты пыталась не заразиться.

— Большинство этих записей было в начале! — слова вырываются отчаянно. — До того, как я по-настоящему узнала тебя, до того, как…

— До чего? — он наклоняется ближе, его губы почти касаются моего уха. — До того, как ты поняла, что я полезен? До того, как выяснила, как манипулировать мной для максимального извлечения информации?

— До того, как я влюбилась в тебя, ты чёртов идиот!

Слова повисают в тишине между нами.

Выражение его лица на секунду меняется. Трещина в этом ледяном пламени, позволяющая увидеть что-то сырое и раненое, прежде чем оно снова закрывается.

— Чёртова ложь, — шипит он, но в его голосе теперь меньше уверенности. — Всё, что ты говорила мне, было ложью.

— Не всё, — я удерживаю его взгляд, желая, чтобы он увидел за шпионкой настоящую женщину. — Миссия была реальной. Прикрытие было реальным. Но то, что я чувствовала — чточувствую— это тоже реально.

— И я должен в это поверить? — спрашивает он с едким смешком.

— Не знаю, — мой голос дрожит. — Не знаю, во что ты должен верить или во что хочешь верить. Но я говорю тебе правду.

Он смотрит на меня долгое мгновение, что-то нечитаемое мелькает в его глазах.

Его рука резко выскакивает и смыкается на моём горле, слегка сжимая — напоминание о том, что он может сделать.

О том, что он уже сделал.

Внезапно я слышу голос Байо в ухе:

—Э-э, Мия, я только что уловил конец разговора. Ты в порядке?

Я замираю.

Нейт замирает. Его ноздри раздуваются.

Он это услышал.

Он услышал Байо!

— Что это? — рычит Авангард, его внимание приковано к моим серьгам, пока Байо снова зовёт меня по имени.

—Мия, ты меня слышишь?

До Авангарда доходит, что мои серьги — это средства связи, что люди слушали меня каждый раз, когда я их надевала. Его лицо искажается так, как я даже не могла себе представить. Он словно превращается в кого-то другого.

Он вырывает серьги, едва не оторвав мочки ушей. Я вскрикиваю от боли, поднимаю руки к ушам, а он берёт серьги и кладёт их в рот, проглатывая.

Какого чёрта?!

Я смотрю на свои руки, на кровь, сочащуюся из пульсирующих мочек, но ему, похоже, нисколько не жаль — он проглатывает ещё раз для надёжности.

Он съел мои средства связи!

— Ты пойдёшь со мной, — цедит он. — И ты расскажешь мне всё. Каждую ложь. Каждый отчёт. Всё, что ты знаешь обо мне, о «Глобал Динамикс» и о том, какое отношение они имеют к российскому торговцу.

— А если я откажусь? — спрашиваю я, потому что отказываться отвечать на вопросы — это то, для чего я была рождена.

Он улыбается, но

— Тогда мы узнаем, что произойдёт, когда ты зайдёшь за черту моего терпения.

Я вижу, как его рука движется к часам. Я знаю, что будет — читала характеристики его техники, знаю о функции транквилизатора — но знание не помогает. Я слишком медленная, слишком раненая и слишком разрушена взглядом в его глазах, чтобы двигаться.

Дротик попадает мне в шею.

Препарат действует мгновенно.

Мир кренится. Его лицо размывается. Я чувствую, как падаю, а потом его руки обнимают меня, ловят, поднимают к груди, словно я ничего не вешу.

Словно я что-то ценное.

Словно я то, что он хочет сохранить.

А потом тьма поглощает меня целиком.

Я прихожу в себя, лёжа на незнакомых простынях, с головной болью, которая ощущается как худшее похмелье, умноженное на миллион.

На мгновение я не понимаю, где нахожусь. Вижу белый потолок и серые стены. Окна от пола до потолка с умным стеклом, приглушённым до почти полной непрозрачности, за которым город кажется размытым пятном света. Всё дорогое, минималистичное и с знакомым мужским запахом, который я успела полюбить.

Его пентхаус. Должно быть, я где-то в его пентхаусе.

Воспоминания обрушиваются на меня —спор, дротик, его руки вокруг меня— и я резко сажусь, сердце колотится, сканируя помещение.

Комната пуста.

Это не та спальня, которую я помню, не его. Это одна из гостевых комнат. Мебель скудная, но дорогая. Две двери, массивные.

Заперты, конечно. Одна ведёт в небольшую ванную с туалетом, раковиной и душем — там ничего, что можно было бы использовать как оружие. Хотя, наверное, я могла бы попытаться оторвать металлическую лейку душа. Если бы меня схватил кто-то другой, я могла бы что-то придумать с металлическим шлангом. Могла бы задушить кого-то этим, как гигантской гарротой. Но речь идёт об Авангарде, самом могущественном человеке в мире, и он сломал бы всё это одним сжатием кулака. И меня заодно.

Я подхожу к окнам. Тоже заперты, умное стекло не реагирует на прикосновения. Ищу вентиляцию, слабые места в стенах, что-нибудь, что могло бы дать возможность сбежать. Ничего. Комната подготовлена профессионально, намеренно, словно кто-то тщательно продумал, как сдержать человека, знающего все способы побега.

Потому что он не глуп. Он просто в ярости.

Моя тактическая форма исчезла. Кто-то —он— переодел меня, пока я была без сознания, так что на мне только чёрный топ, лифчик и трусики, которые я носила под одеждой. Мысль о его руках на моём теле, пока я была беспомощна, оставляет неприятный привкус во рту.

Я осматриваю себя на предмет травм. Раны со склада обработаны — синяки перебинтованы, порезы очищены, плечо зафиксировано в надлежащей повязке. Кто бы это ни делал, он знал, что делает.

Щёлкает замок.

Я поворачиваюсь, принимая защитную стойку, несмотря на боль, и наблюдаю, как открывается дверь.

Авангард заполняет проём.

Он изменился с прошлой ночи — принял душ, оделся в свежую футболку и джинсы, выглядит почти нормально, если не присматриваться. Но я присматриваюсь. Не могу иначе.

И то, что я вижу, заставляет кровь стынуть в жилах.

Потому что это он, и в то же время там ничего нет.

Только пустота.

— Ты проснулась, — говорит он равнодушно. — Хорошо. Нам нужно многое обсудить.

— Я твоя заложница?

— Если хочешь так это называть. Я предпочитаю «пленница».

Я с трудом сглатываю. Это намного хуже.

Он кивает на меня:

— Твои уши выглядят намного лучше. Прости за это.

Я поднимаю руку и осторожно касаюсь мочек. Они покрыты коркой там, где раньше были серьги, и немного пульсируют. До сих пор не могу поверить, что он вырвал их, а потом проглотил. Я не могу поверить ни во что из этого.

— Ты должен меня отпустить, — тихо говорю я.

— Нет, — говорит он, потирая подбородок. — Нет, я так не думаю.

— Нейт…

— Ты больше не имеешь права называть меня так, — он заходит в комнату, закрывая за собой дверь. Замок щёлкает с мягким звуком. — Сейчас для тебя я — объект. Цель. Предмет наблюдения.

— Это не…

— На кого ты работаешь?

Вопрос прямой. Он допрашивает меня.

Я молчу.

Его челюсть напрягается.

— На кого ты работаешь?

Тишина наполняет комнату.

— В чём заключается твоя миссия?

Я удерживаю его взгляд и ничего не выдаю.

— Что ты докладывала обо мне?

Тишина затягивается. Я вижу, как что-то меняется в его глазах — разочарование перерастает в ярость.

— Думаешь, молчание тебе поможет? — он делает шаг ближе. — Думаешь, я не найду способ заставить тебя говорить?

Я сохраняю ровный голос, пряча эмоции обратно в ящик.

— Думаю, ты можешь попытаться.

Его ноздри раздуваются.

— Хорошо, — теперь он ближе, мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Давай попробуем по-другому. Что было настоящим? Между нами. Монтана. Статуя. Хоть что-то из этого?

На этот вопрос я хочу ответить. Боже, я хочу ответить так сильно, что у меня болит грудь. Но не могу. Потому что если начну говорить — если дам ему хотя бы ниточку — он потянет, пока всё не распадётся.

Поэтому я молчу. Это единственный способ, который я знаю. Я проходила через худшее и должна быть твёрдой как сталь, чтобы выжить.

Он смотрит на меня, ожидая ничего, и что-то ломается в его выражении лица.

— Ничего? — его голос опускается до чего-то отчаянного. Опасного. — Тебе нечего сказать обо всём этом?

Я заставляю себя удерживать его взгляд. Давать ему только пустую неподвижность.

— Ты, блять… — он хватает меня за подбородок, поворачивая моё лицо к себе, пальцы впиваются достаточно сильно, чтобы оставить синяки. — Посмотри на меня. Посмотри и скажи, что всё было фальшивкой. Скажи, что каждый раз, когда ты касалась меня, каждый раз, когда стонала моё имя, каждый раз, когда смотрела на меня так, будто я нечто большее, чем чёртова цель — скажи, что всё это было игрой.

Его лицо в дюймах от моего. Я вижу серые крапинки в его глазах, как пульс бьётся на горле. Ярость и боль, и под всем этим что-то отчаянное. Что-то умоляющее дать ему что-то, за что можно ухватиться.

Но я не могу.

Моё молчание — это ответ.

Его хватка усиливается.

— Скажи что-нибудь.

Я молчу.

В течение долгого, ужасного момента я думаю, что он ударит меня. Всё его тело вибрирует от усилия сдержаться, мышцы напряжены, дыхание прерывистое.

Затем

И я чувствую это — ту болезненную, электрическую тягу между нами, которая не исчезла, несмотря ни на что. Моё тело реагирует прежде, чем мозг успевает остановить это, жар пульсирует между ног, дыхание перехватывает в горле.

Он замечает.

Конечно, замечает.

— Господи, — его голос насыщенный от эмоции, которую я не могу определить. — Ты всё ещё хочешь меня. Даже сейчас. Даже так.

Я не отрицаю. Какой смысл? Он сам видит.

Его большой палец проводит по моей нижней губе, грубо и медленно.

Властно. Как будто он напоминает нам обоим, кто здесь главный.

— Это ненормально, маленькая убийца, — шепчет он. — Это действительно,действительноненормально.

Затем он отпускает меня так резко, что я спотыкаюсь.

Он оказывается в другом конце комнаты прежде, чем я успеваю перевести дыхание, создавая дистанцию между нами, будто я заразна. Он не знает, что я действительно заражена.

— Ты поешь, — говорит он, не глядя на меня. Его голос снова становится жёстким, весь тот жар снова спрятан под лёд. — А потом поспишь. Завтра попробуем снова.

— А если я откажусь?

Он поворачивается. Улыбка, которую он мне дарит, не веселая.

— Тогда я перестану просить по-хорошему.

Через час он приносит еду.

Рис, овощи и курица. Здоровый и сбалансированный набор, как в Pret-A-Manger — именно такую еду дают тем, кого хотят держать в форме.

Я не прикасаюсь к ней.

Он стоит в дверном проёме, наблюдая, как я отказываюсь есть, и я вижу раздражение на его лбу.

— Голодовка тебе не поможет, — говорит он.

— Как и еда.

— Ешь, чёрт возьми, Мия!

Я смотрю на него твёрдо:

— Нет.

Он пересекает комнату в три шага. Прежде чем я успеваю отреагировать, он держит миску в одной руке, а мою челюсть — в другой, заставляя открыть рот.

— Я сказал — ешь.

Я дёргаюсь, но его хватка железная. Он запихивает вилку с рисом и овощами мне в губы, и у меня есть выбор: проглотить или подавиться.

Я глотаю.

— Хорошая девочка, — слова сочатся снисходительностью. — Видишь? Это было не так сложно.

Пошёл ты.

Унижение обжигает меня, остро и горячо. Я хочу выплюнуть еду ему в лицо. Хочу выцарапать ему глаза. Хочу…

Он запихивает еду мне в рот.

— Ты не будешь морить себя голодом, — говорит он почти небрежно. — Ты не будешь причинять себе вред под моим надзором. Так это не работает.

Под его надзором. Как будто я заключённая, которую он обязан держать в живых. Полагаю, именно так оно и есть.

В конце концов он накормил меня половиной миски. Его пальцы липкие от соуса, когда он отстраняется, и он вытирает их о джинсы, не глядя на меня.

— Теперь пора в душ, — говорит он.

— Что?

— Ты вся в засохшей крови и грязи со склада. Тебе нужно помыться.

— Я отказываюсь.

— Это не просьба.

Мы смотрим друг на друга. Воздух между нами потрескивает.

— Ты хочешь, чтобы я разделась при тебе? — спрашиваю я злобно. — Это имеешь в виду?

На его лице, всего на секунду, я вижу того мужчину из Монтаны — того, кто смотрел на меня так, будто я развесила звёзды на неб.

Потом это исчезает.

— Пять минут, — говорит он. — Я буду прямо за дверью.

Я не двигаюсь.

— Сейчас же, Мия.

Я поворачиваюсь и иду в ванную, с облегчением вздыхая, когда дверь закрывается. Мои руки дрожат, когда я снимаю топ, бюстгальтер, трусики. Я чувствую его по ту сторону двери, подслушивающего, и ненавижу, как это на меня влияет. Ненавижу, что даже сейчас, даже так, какая-то извращённая часть меня хочет, чтобы он вошёл.

Вода обжигающая. Я стою под ней и позволяю ей жечь мою раненую кожу, смывая кровь, пот и последние остатки той, кем я была до того, как он сказал «Привет, Мия», и мой мир рухнул.

Когда я выхожу, завёрнутая в полотенце, на кровати лежит чистая одежда.Егоодежда. Футболка, в которой я утону, спортивные штаны, которые придётся подворачивать на талии. Без нижнего белья.

Его самого нет в комнате.

Я быстро одеваюсь, окружённая запахом, стиральным порошком и чем-то древесным, а под всем этим — его собственным ароматом. Футболка доходит до середины бедра. Штаны собираются у щиколоток.

Дверь открывается.

Он замирает, увидев меня в его одежде. Что-то сырое и голодное мелькает на его лице, прежде чем он подавляет это.

— Поспи, — грубо говорит он. — Мы продолжим утром.

— Продолжим что? Твои вопросы, на которые я не собираюсь отвечать?

Он оказывается возле меня прежде, чем я успеваю моргнуть, хватая ворот слишком большой футболки, поднимая меня на носки.

— Ты думаешь, это игра? — его голос низкий и смертоносный. — Ты думаешь, я играю с тобой?

— Я думаю, ты сам не знаешь, чего хочешь.

— Я точно знаю, чего хочу. — Его хватка усиливается. — Я хочу получить ответы. Хочу узнать правду. Хочу знать, было ли хоть что-то из этого… — Он замолкает. Его челюсть напрягается. — Чёрт возьми, я просто хочу, чтобы ты поговорила со мной.

— Тогда тебя ждёт разочарование.

В течение бесконечного мгновения я думаю, что он поцелует меня. Или задушит. Граница между этими двумя действиями никогда не казалась тоньше.

Но он просто толкает меня обратно на кровать и идёт к двери.

— В конце концов ты сломаешься, — говорит он, не оборачиваясь. — Все ломаются.

Дверь хлопает.

Замок щёлкает.

Я сворачиваюсь калачиком на простынях, пахнущих кондиционером для белья, и смотрю в потолок, считая удары своего сердца, гадая, сколько их у меня осталось.

ГЛАВА 34

АВАНГАРД

Я не могу уснуть.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как я запер Мию в гостевой спальне, и всё это время я мечусь по пентхаусу, словно зверь в клетке. Пытаюсь не думать о том, что она здесь, что её присутствие преследует меня, словно проклятие из рассказа По «Сердце-обличитель».

Я вздыхаю и прижимаюсь лбом к холодному стеклу, наблюдая за тем, как Манхэттен бурлит под тёмным небом, не подозревая о моём внутреннем разладе.

«Моя…»

Эта мысль всплывает — примитивная и неоспоримая. Я пытаюсь её подавить.

Ирония в том, что она не моя. Никогда не была моей. Я был для неё всего лишь заданием, миссией. А она — тщательно продуманной ложью, созданной для того, чтобы проникнуть в мою голову, в мою постель, извлечь всё ценное и выбросить остальное. Она использовала меня, как и все остальные. Просто она первая, кто смог так полностью меня обмануть.

«Но она сейчас здесь. В твоём пространстве. Под

Я отхожу от окна, останавливаюсь у бара, наливаю себе виски и выпиваю одним глотком. Жжение не помогает. Ничего не помогает.

«Устрани угрозу».

Этот голос шепчет откуда-то из глубины моего сознания — холодная, механическая часть меня, которая звучит как мои собственные мысли, но не совсем. Он стал громче после событий на складе.

«Она обманула тебя. Она знает слишком много. Прекрати это».

Моя рука сжимает стакан до тех пор, пока он не трескается.

Нет.

Я осторожно ставлю разбитый стакан, наблюдая, как кровь выступает из порезов на ладони. Раны медленно начинают заживать прямо на глазах, но на мгновение я чувствую боль — настоящую физическую боль, которую я так редко испытываю.

Она проясняет мысли.

Я не собираюсь её убивать.

Не собираюсь.

Но я не знаю, что, чёрт возьми, мне делать.

Я оказываюсь у её двери в три часа ночи.

Не помню, как сюда пришёл. Только что я стоял у окна, наблюдая, как огни города размываются от усталости, а в следующий момент я уже здесь, в этом коридоре, с рукой на дверной ручке, не понимая, как долго здесь стою. Как будто время было стёрто из моей памяти.

«Это плохо»,— отстранённо думаю я.«Это пиздец как плохо».

Я слышу её дыхание по ту сторону двери. Медленное и ровное — она спит. Или притворяется. С ней я больше не могу быть уверен.

«Вернись в постель».

Я не двигаюсь.

«Она шпионка. Наёмная убийца. Её послали оценить тебя. Решить, нужно ли пристрелить тебя, как бешеного пса».

Я знаю.

«Ей плевать на тебя. Всё было фальшивкой».

Я знаю.

«Тогда почему ты стоишь у её двери посреди ночи, как влюблённый подросток?»

У меня нет ответа на этот вопрос.

Моя рука опускается с ручки. Я заставляю себя развернуться, пойти обратно в свою спальню, лечь на простыни, которые всё ещё слабо пахнут ею — до того, как всё пошло прахом.

Я не сплю.

Утро приходит серое, холодное, мокрое от дождя. Я не спал всю ночь, ненадолго отлучившись в четыре утра, чтобы помочь полиции остановить погоню в Ньюарке, прежде чем вернуться сюда и погрузиться в своё недовольство.

Я принимаю душ, подравниваю бороду, одеваюсь, готовлю кофе, который не пью. Смотрю на часы — никаких срочных оповещений, никакого кризиса, требующего внимания Авангарда. Город пока спокоен.

«Хорошо. У тебя есть свои дела».

Я готовлю завтрак. Яйца, тосты, фрукты. Достаточно на двоих.

Когда я открываю её дверь, она уже не спит, сидит на краю кровати в моей слишком большой одежде, наблюдая за мной этими большими тёмными глазами, которые видят слишком много.

Которые всегда видели слишком много.

— Завтрак, — говорю я, ставя поднос на комод.

Она не двигается, даже не смотрит на еду.

— Тебе нужно поесть, — говорю я, надеясь, что она не начнёт снова эту ерунду с голодовкой.

— Зачем? Чтобы быть достаточно здоровой для того, что ты запланировал?

— Чтобы не вырубиться к чёртовой матери, пока я пытаюсь с тобой поговорить.

Её губы кривятся.

— Это то, чем мы занимаемся? Разговариваем?

Я скрещиваю руки и прислоняюсь к стене, держа дистанцию между нами.

— Ты могла бы облегчить себе задачу.

— Я могла бы, но не буду.

— Почему? — практически рычу я, чувствуя, как нарастает раздражение. — Какой смысл? Твоя легенда раскрыта. Твоя команда знает, что ты скомпрометирована. Какая бы миссия у тебя ни была — она закончена. Так почему бы просто нерассказатьмне?

Она наклоняет голову, изучая меня, словно я — головоломка, которую она пытается разгадать.

— А ты бы рассказал? На моём месте? Предал бы всех, с кем когда-либо работал, только потому, что какой-то мужик, с которым ты переспала, вежливо попросил?

«Какой-то мужик».

Стоп.

Эти слова вонзаются в меня, как нож между рёбер.

— Так вот кем я был для тебя? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие в голосе. — Просто каким-то мужиком, с которым ты переспала?

Она смотрит на меня несколько мгновений, в её глазах столько всего плавает, как рыбы в тёмном пруду.

— Нет, — тихо говорит она. — Не только.

— Тогда кем…

— Это не имеет значения, — она отводит взгляд. — Теперь ничто не имеет значения.

Я хочу схватить её, встряхнуть, заставить посмотреть на меня и сказать правду — о её миссии, о её чувствах, о чём угодно. Но я знаю, что это не сработает. Её обучали противостоять допросам. Интересно, сколько раз она оказывалась в такой ситуации, были ли её похитители хуже меня, причиняли ли они ей боль и…

Я останавливаю себя от этих мыслей. Сейчас не время усложнять ситуацию ещё больше.

Тем не менее, давлением её не сломить.

Поэтому придётся попробовать что-то другое.

— Ешь, — говорю я снова, отходя от стены. — Я вернусь через час.

— Для чего?

Останавливаюсь у двери.

— Чтобы попробовать снова, маленькая убийца.

Второй допрос проходит хуже первого.

Я задаю вопросы. Она не даёт мне ничего. Ни слова, ни намёка, ни единой чёртовой подсказки, которую я мог бы использовать.

Это невероятно бесит.

И в каком-то извращённом смысле впечатляет.

— У тебя хорошо получается, — говорю я, расхаживая перед ней, пока она сидит на кровати с прямой спиной и пустым выражением лица. — Молчание. Сопротивление. Они хорошо тебя обучили.

Ничего.

— Чему вообще учат в шпионской школе? Ты ведь там училась, верно? В «Рукерии»? Как Джеймс Бонд? Учат противостоять пыткам? Держать рот на замке, несмотря ни на что? — я делаю паузу. — Должен сказать, в этом плане мы не так уж сильно отличаемся. В школе «зелёных беретов» тоже учат сопротивляться. Так что я точно знаю, что нужно сделать, чтобы тебя сломить.

Всё ещё ничего.

— Или, может, всё проще, — я останавливаюсь перед ней, достаточно близко, чтобы ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться со мной взглядом. — Может, тебе просто насрать. Может, я вообще ничего для тебя не значил, так что я ничем не смогу тебе угрожать, чтобы…

— Прекрати.

Это слово — едва слышный шёпот, но оно разрезает мой монолог, как лезвие.

— Прекратить что?

— Прекрати пытаться убедить себя, что мне было насрать, — её голос ровный, но теперь я вижу трещины. Напряжение вокруг глаз, тик челюсти. — Ты знаешь, что это неправда. Ты знаешь это. В глубине души знаешь.

— Я больше ничего не знаю. — Я приседаю, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, достаточно близко, чтобы видеть пульс на её горле. — В

— Никак, — её глаза теперь слишком яркие. — Никак. В этом и был смысл. Именно этому меня учили. Заставить тебя доверять мне. Заставить открыться. И ты открылся, а я… — она замолкает, тяжело сглатывает. — Я выполнила свою работу.

— Свою работу, — издаю горький смешок. — Верно. Твоей работой было спать со мной и писать отчёты. Твоей работой было целовать меня и говорить, что я тот, кто тебе небезразличен, пока ты просчитывала, как лучше меня прикончить, как какого-то пса.

— Я не…

— Что? Не думала об этом?

Я хватаю её за подбородок, заставляя смотреть на меня. Она не вздрагивает. Не отстраняется. Просто встречает мой взгляд этими тёмными, спокойными глазами.

— Скажи мне, о чём ты думала, — тихо говорю я. — Когда была в моей постели. Когда стояла передо мной на коленях. Когда кричала моё имя. Что проносилось в твоей голове?

У неё перехватывает дыхание.

— Ни о чём, — шепчет она.

— Впервые ты так плохо врёшь, — усмехаюсь я.

— Я не думала о задании! — её голос надламывается. — Когда я была с тобой, когда мы были вместе, я не думала ни о чём, кроме тебя. О том, каково мне. Каков ты на вкус. Как ты… — она обрывает себя. Качает головой. — Это не имеет значения.

— Для меня имеет.

— Почему? — спрашивает она прерывисто и хрипло. — Какая разница? Я всё ещё агент. Ты всё ещё мой похититель. Ничего из того, что я скажу, не изменит то, что произойдёт дальше.

— О, но ты не знаешь, что произойдёт дальше.

— Да? Ну, и ты тоже.

Мы слишком близко. Я всё ещё держу её за подбородок, мой большой палец давит на нежную кожу под челюстью, и я чувствую, как её пульс колотится под моими пальцами. Её губы приоткрыты, дыхание учащённое, и между нами нарастает то знакомое напряжение — та магнетическая сила, которая была с самого начала.

Я хочу её поцеловать.

Но дело не только в этом.

Есть что-то ещё, и оно исходит из тёмного, голодного места.

«Возьми то, что принадлежит тебе».

Я отшатываюсь, будто обожжённый.

— Тебе нужно принять душ, — говорю я ей.

Поэтому я заставляю её снова принять душ, и на этот раз она не протестует.

Не потому, что ей это нужно —не нужно— а потому, чтомненужно расстояние, и по её готовности видно, что ей тоже. Мне нужно слышать шум воды и знать, что между нами ещё одна дверь, даже если я могу пройти через неё в любое время.

«И ты хочешь».

Да. Чёрт возьми, да.

Но вместо того, чтобы уйти, я стою за дверью ванной, слушая шум воды, представляя её обнажённой под струями, и ненавижу себя за то, насколько я возбуждён. За то, как сильно хочу войти туда, прижать её к плитке и трахать, пока ни один из нас не сможет думать.

Она твоя пленница.

Она солгала тебе.

Она собиралась…

Вода выключается.

Я отступаю, пытаясь придать своему лицу нейтральное выражение, пытаясь унять доказательства того, насколько я взволнован.

Дверь открывается.

Она закутана в полотенце, вода всё ещё стекает по её плечам, и вид её — как удар под дых. Маленькая, свирепая и настолько чертовски красивая, что каждая частичка меня ноет.

— Я оставил тебе новую одежду, — удаётся мне произнести, указывая на то место, где разложил её на кровати. Затем я снова запираю её в комнате, иду на кухню, наливаю ещё один напиток и пытаюсь вспомнить время, когда моя жизнь имела смысл.

Ночь опускается, словно занавес, без сумерек — так бывает, когда часы переводят назад и приближается зима.

Я приношу ей ужин. На этот раз она ест без возражений, и это кажется победой, хотя на самом деле это не так.

Я задаю новые вопросы. Она отвечает мне молчанием.

Так устанавливается закономерность: я давлю, она сопротивляется, мы кружимся друг вокруг друга, как двойные звёзды, попавшие в гравитационную яму, из которой никто из нас не может выбраться.

В одиннадцать вечера я оставляю её одну и ухожу в свою спальню.

В полночь всё ещё смотрю в потолок.

В час ночи я отказываюсь от сна и снова оказываюсь в коридоре, с рукой на её двери, этот магнетический притяжение тянет меня к ней, словно я попал в течение, которое грозит утопить меня, если я скоро что-нибудь не предприму.

«Держись подальше».

Тем не менее, я всё равно открываю дверь.

Она не спит. Сидит в кровати, одеяло собрано вокруг талии, моя футболка соскальзывает с одного плеча. Огни города окрашивают её в серебристый цвет. Она — видение света во всей этой темноте.

— Не можешь уснуть? — тихо спрашивает она.

— Нет.

— Я тоже.

«Повернись, уходи, запрись в своей комнате до утра».

Я подхожу к кровати и сажусь на край, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от её тела.

— Почему ты защищала меня? — вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить. — Когда твои коллеги-агенты спросили, как ты выбралась со склада, ты солгала. Ты не рассказала им обо мне.

Она молчит долгое время, глядя в окно на звёзды.

— Не знаю.

— Чушь.

— Не знаю, — теперь в её голосе слышится раздражение. — Я должна была рассказать. Протокол требовал, чтобы я сообщила обо всём. Но когда Кэт спросила… — она качает головой. — Я просто не смогла этого сделать.

— Почему?

— Потому что, — она встречается со мной взглядом, и в её выражении есть что-то серьёзное. — Потому что подвергла бы тебя риску. И я не могла этого сделать. Потому что даже после всего, я не смогла предать тебя. Я уже столько раз тебя предала.

Слова повисают между нами.

«Она врёт», — шепчет холодный голос.«Это очередная манипуляция».

Но я так не думаю.

Я думаю, что впервые с начала этого кошмара она говорит мне правду.

По крайней мере, это то, во что я отчаянно хочу верить.

— Это чертовски странно, — тихо говорю я.

— Знаю.

— Тебя послали сюда, чтобы оценить, нужно ли меня устранить. И ты даже не смогла сообщить, что я спас тебе жизнь?

— Всё было не так. Если бы я сказала им, что думаю, будто ты спас меня на складе, тогда…

— Тогда что?

— Тогда моё прикрытие снова было бы

— Это пиздец какой-то.

— Знаю.

Значит, она заботилась. Значит, не всё было фальшивкой. Значит, хотя что-то между нами было настоящим. Но где же триумф в этом? Где оправдание? Всё, что я чувствую — это усталость. Гнев. Мне так чертовски одиноко, что я едва могу дышать. Потому что даже если бы она была честна со мной, даже если бы у нее были ко мне чувства, мы никогда не сможем вернуться к тому, что было. Эта дверь захлопнулась, как тюремная решетка.

— Ты мне снишься, — слышу я себя. — Каждую ночь. Монтана, то, как ты смотрела на меня, будто я чего-то стою. А потом я просыпаюсь и вспоминаю, кто ты, и хочу… — я останавливаюсь. Мои руки дрожат. — Я не знаю, хочу ли убить тебя или удержать. И я не знаю, что хуже. Оба варианта — это пули, заряженные болью.

Её рука касается моего предплечья.

Я вздрагиваю, но не отстраняюсь.

— Нейт.

— Пожалуйста, — мой голос ломается. — Не произноси моё имя так. Я даже не знаю, кто ты на самом деле. И всё между нами было фальшью.

— Я же говорила тебе. Не всё.

— Говорила. Но как я должен в это верить сейчас?

Она приближается. Достаточно близко, чтобы я мог почувствовать запах мыла после душа, ощутить тепло её тела через тонкий хлопок рубашки.

— Ты не должен, — тихо говорит она. — Ты не должен верить ни единому моему слову. Это разумно. Так и надо. Это то, чему тебя учили. — Её рука скользит вверх по моей руке, через плечо, останавливаясь у моей челюсти. — Но с каких пор мы оба поступали разумно?

Я с трудом сглатываю.

— Это плохая идея, — мне удаётся произнести, но я не отстраняюсь от её прикосновения. Скорее наоборот, я наклоняюсь к нему.

— Худшая, — её слова нежны.

— Ты моя пленница.

— Я в курсе.

— Я должен ненавидеть тебя.

— Так ты ненавидишь?

Вопрос повисает в воздухе между нами.

Я не отвечаю словами.

Я целую её так, будто пытаюсь наказать за каждую ложь.

Мои руки сжимают её волосы, и я притягиваю её губы к своим без всякой нежности, которую проявлял раньше.

Она ахает, и этот звук идёт прямо к моему члену.

— Это ничего не значит, — рычу я у её рта.

— Я знаю.

— И это не значит, что я прощаю тебя.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом, и то, что я вижу в них, заставляет мою грудь сжиматься. Я не вижу страха, и нет никакого расчёта. Только жар, голод и что-то сырое, открытое и обнажённое.

— Я не прошу тебя простить меня, — говорит она. — Я прошу тебя трахнуть меня.

Боже.

Я толкаю её обратно на матрас и оказываюсь сверху, прижимая её. Она выглядит такой изящной и маленькой подо мной, но теперь я знаю правду — она совсем не такая.

— Это то, чего ты хочешь? — я тяну футболку вверх по её бёдрам, мои руки грубо касаются её кожи. — Ты хочешь трахнуть человека, который держит тебя в плену? Того самого человека, которого ты так легко предала, человека, который может убить тебя голыми руками?

— Да. — Без колебаний. Без дрожи. Только этот устойчивый взгляд и быстрое поднятие и опускание её груди. — Боже помоги мне, да.

Я стягиваю футболку через её голову, и она полностью обнажена. Её тело одновременно знакомо и чуждо — я знаю каждую веснушку на её загорелой коже, но теперь я вижу её по-другому. Не как женщину, которую я любил, а как оружие, которым её обучали быть.

От обоих версий у меня член твердеет сильнее.

— Повернись.

Она подчиняется, и я прижимаю её лицом в матрас, положив руку на заднюю часть её шеи, удерживая её. Она могла бы сопротивляться — я видел, как она сражается, видел, на что она способна — но не делает этого. Она просто лежит, тяжело дыша, и ждёт.

Может быть, даже доверяет.

Но дело не в доверии. Дело во власти. Вконтроле. В том, чтобы вернуть то, что она у меня украла.

Одной рукой я снимаю с себя одежду, а другой продолжаю удерживать Мию за шею, не давая пошевелиться. Когда я заканчиваю, провожу другой рукой по её спине, по ягодицам, потом между ними, раздвигая их.

— Ты этого хочешь? — пристраиваюсь у ее входа, чувствуя, какая она влажная, какая готовая, независимо от того, что она ответит. — Скажи это. Ты же знаешь, мне нужно это услышать.

— Я хочу этого.

— Скажи «пожалуйста», маленькая убийца.

Пауза. Затем она тихо произносит:

— Пожалуйста.

Я резко вхожу в неё.

Она вскрикивает — от боли или удовольствия, а может, и от того, и от другого, — но я не даю ей времени прийти в себя. Я трахаю её жестко и быстро, наказывая каждым толчком, не убирая руки с её шеи и всем весом прижимая её к матрасу. Её жар сводит меня с ума, её стенки сжимают меня всё сильнее, и, как бы я ни старался отстраниться, у меня не получается. С каждым толчком из меня вырывается стон, словно он исходит откуда-то ещё.

И она принимает это. Она принимает всё. Её руки сжимают простыню, тело выгибается подо мной, и она издает звуки, которые будут преследовать меня до конца жизни.

— Ты этого хотела? — наклоняюсь к ее уху, не сбавляя темпа. — Чтобы я вошел в тебя еще раз, прежде чем…

— Заткнись, — её голос срывается. — Просто заткнись и…

Я хватаю ее за волосы и дергаю голову назад, меняя угол проникновения, и онакричит.

— Не указывай мне, что делать, — я уже близко, слишком близко, слишком напряжен, все эти дни напряжение нарастало, чтобы выплеснуться в этот момент, все эти эмоции, весь этот гнев… — Ты больше не имеешь права приказывать. Не имеешь права…

Она кончает.

Я чувствую это — сжатие и пульсацию вокруг моего члена, дрожь, проходящую сквозь всё её тело, — и это увлекает меня за грань следом за ней. Я вхожу до самого основания и изливаюсь в неё, перед глазами вспыхивают звёзды, пальцы непроизвольно сжимаются на её шее, пока где-то в глубине сознания голос не вопит«сильно, слишком сильно»— и я заставляю себя разжать хватку.

Мы падаем друг на друга.

Долгое мгновение слышно лишь наше сбитое дыхание. Тело всё ещё гудит, и послеоргазменная

Я не могу ясно мыслить. Я вообще не думаю.

Именно поэтому не замечаю приближения опасности.

Только что она была подо мной — удовлетворённая и расслабленная. А в следующее мгновение её локоть вонзается мне в горло с хирургической точностью.

Я задыхаюсь, инстинктивно откидываясь назад, а она уже двигается — выскальзывает из-под меня, мчится к двери. Она — юркая маленькая штучка, она точно знала, в какой момент я буду наиболее уязвим, и ждала этого момента.

Чёрт!

Я бросаюсь за ней, обнажённый, с горящим горлом. Она почти у двери, её рука уже на ручке.

Не успевает она её повернуть, как я хватаю её за талию и впечатываю в стену.

Она борется.Чёрт возьми, она дерётся! Локтём в рёбра, пинает в голень, всё её тело извивается и корчится в попытке вырваться из моей хватки. Но я сильнее любого человека на этой планете, и я вярости.

— Ты… — я разворачиваю её и прижимаю к стене, уперев предплечье ей в ключицу — достаточно сильно, чтобы затруднить дыхание. — Вот, значит, в чём дело? Ты переспала со мной, чтобы сбежать?

Она тяжело дышит, обнажённая, потная, и даже сейчас — даже с моей рукой на её горле и яростью, бурлящей в груди — какая-то извращённая часть меня отмечает, насколько она прекрасна.Какая же она чертовски свирепая, словно львица.

— А ты можешь меня за это винить? — выдыхает она. — Ты держишь меня в плену. И что, по-твоему, я должна была сделать — просто смириться?

— Я думал… — обрываю себя. О чём я думал? Что она хочет меня? Что она нуждается во мне так же, как я в ней? Что эти пять чёртовых минут мы могли притвориться, будто ничего не происходит?

Идиот. Чёртов придурок.

— Ты использовала меня, — цежу я сквозь зубы. — Снова.

У неё хватает совести выглядеть наполовину виноватой.

— Я использовала возможность, — тихо произносит она.

— Одно и то же.

Я долго смотрю на неё — на эту женщину, которая постоянно находит новые способы выставить меня дураком. Которая занимается со мной любовью так, будто действительно этого хочет, кончает и затем пытается сбежать, стоит мне лишь на мгновение ослабить бдительность. Которая заставляет меня одинаково желать её, сломать и защитить.

«Тебе следовало это предвидеть»,— шепчет холодный голос внутри меня.«Она агент, шпион, убийца. Такова их работа — лгать ради выживания».

Но я не предвидел. Потому что какая-то до ужаса жалкая часть меня хотела верить, что всё по-настоящему.

— Вернись в постель, — говорю я, отпуская её.

Она не двигается.

— Сейчас же, Мия.

На мгновение мне кажется, что она снова начнёт сопротивляться. Её тело напряжено, готово к действию, острые глаза высчитывают расстояния и углы. Но, видимо, что-то в моём лице подсказывает ей — это не сработает. На этот раз я готов, меня больше не застанешь врасплох.

Она возвращается к кровати. Садится на край. Даже не пытается прикрыться.

Я надеваю брюки резкими, яростными движениями, не глядя на неё.

Горло всё ещё побаливает там, куда она ударила меня. Ребра ноют в месте удара локтем. Она не жалела сил.

«Хорошо»,— думает какая-то извращённая часть меня.«По крайней мере, это было честно».

— Больше такого не повторится, — говорю я, не понимая, имею ли в виду секс, попытку побега или всё вместе. — Что бы ты ни пыталась из меня выжать — это не сработает. Я не настолько глуп.

— Очевидно, что настолько, — она одаривает меня режущей улыбкой. — Иначе я бы не добралась до двери.

Слова бьют как пощёчина.

Она права. Она абсолютно права. Я позволил своему члену думать за меня, и из-за этого она чуть не ушла.

— Поспи, — говорю я, потому что не могу придумать ничего другого.

— Я…

—Нет. Пошла ты.

Я не оглядываюсь, закрывая и запирая дверь.

Я теряю время.

Это единственное, как можно описать. Только что я был в душе, горячая вода стекала по коже, а в следующее мгновение я уже стою у её двери, держась за ручку, не помня, что было между этими моментами.

Что, чёрт возьми, происходит?

Я моргаю. Делаю шаг назад. Заставляю себя уйти от её комнаты. Иду делать кофе, проверяю часы на наличие оповещений.

Ничего. Город не нуждается во мне.

Кажется, никто не нуждается.

Головные боли сегодня сильнее. Я хочу сказать себе, что колющая боль за глазами — это просто стресс, напряжение, естественное следствие того, что я не спал три дня. Но есть что-то ещё. Голос.

Этот шёпот. Становящийся громче с каждым часом.

«Устрани угрозу. Она знает слишком много».

Я бью кулаком по кухонному столу так сильно, что мрамор трескается.

— Заткнись, — бормочу я.

«Интеграция завершена. Ожидаю указаний».

Головная боль накатывает ослепительно-белым пламенем, и на секунду я вижу что-то — вспышку белых стен, хирургических ламп и мужчину с седыми усами, смотрящего на меня сверху вниз.

«Прости. Это не то, чего я хотел».

Затем это исчезает, и я просто стою на кухне с треснувшим столом и кровью на костяшках, не понимая, что со мной было.

«Ты распадаешься на части»,— думаю я.«Что бы они с тобой ни сделали — кем бы ты ни был — это разрушается».

Мне нужны ответы.

Я не знаю, как их получить.

Я приношу ей обед. Задаю больше вопросов. Получаю больше молчания.

Но теперь что-то изменилось. Она смотрит на меня с беспокойством.

— Ты выглядишь ужасно, — говорит она, когда я ставлю поднос.

— Спасибо, — вздыхаю я, потому что я действительно чувствую себя ужасно.

— Не думала, что генетически модифицированные могут выглядеть ужасно.

— Да, ну, такое впервые.

— Когда ты в последний раз спал?

— Не помню. Неважно. Мне это не нужно. Генетически модифицированный, помнишь.

— Нейт…

— Пожалуйста, прекрати, — я поднимаю руку. — Прекрати называть меня Нейт. Прекрати притворяться, что тебе не всё равно. Прекрати делать вид, будто прошлая ночь значила что-то большее, чем…

— Два человека, которые не могут перестать хотеть друг друга? — она поднимает бровь. — Именно так это и было. Но это не значит, что я хочу смотреть, как ты разваливаешься на части.

— Я не разваливаюсь.

Я разваливаюсь.

И взгляд, которым она меня окидывает, ясно говорит — она тоже не верит. Она видит это, видит, как я расползаюсь по швам в реальном времени, и именно она держит нитку.

— Я знаю, что с тобой что-то не так. Что-то большее, чем просто… мы. То, как ты теряешь

Я замираю.

— Какой голос?

— Иногда я слышу тебя через стены. Как ты говоришь кому-то заткнуться. Просишь их остановиться. Это чертовски тревожно, — её глаза изучают моё лицо. — С кем ты разговариваешь?

Устрани угрозу.

Она выуживает информацию.

Не рассказывай ей ничего.

Но что-то ломается внутри меня. Последняя защита рушится под тяжестью бессонных ночей, бесконечных вопросов, воспоминаний о её теле подо мной и голоса в голове, который не прекращает шептать.

— Я не знаю, — мой голос звучит пусто. — Не знаю, кто это и чего хочет. Знаю только, что он становится громче. И постоянно говорит мне…

— Что говорит?

Я взвешиваю правду. Не от меня ускользает тот факт, что я должен допрашивать её, а она вытянула из меня признание.

— Причинить тебе боль, — наконец говорю я. — Он постоянно говорит мне причинить тебе боль. Убить тебя.

Она медленно кивает, словно это подтверждает её догадки.

— Но ты этого не сделал.

— Нет.

— Почему?

Потому что я люблю тебя.

Эта мысль всплывает прежде, чем я успеваю её остановить, и я заталкиваю её обратно с такой силой, что кажется, будто она проделывает дыру прямо во мне.

— Потому что я не монстр, — говорю я вместо этого. — Кем бы меня ни сделали, кем бы я ни был — я всё ещё я. Я всё ещё могу выбирать.

Она молчит долгое время.

— Да, — наконец произносит она. — Можешь.

Звонок раздаётся в четыре часа дня.

На экране моих часов появляется лицо Джулии, и я чувствую, как что-то холодное скользит по позвоночнику. Я не разговаривал с ней со времён калибровки. Не проверял и не делал ничего из того, что должен был. И по какой-то причине они просто позволяли мне.

До этого момента.

— Нейт, — как обычно, её голос холоден и сдержан. — С тобой сложно связаться.

Это так или они давали мне время прийти в себя после перекалибровки?

— Был занят.

— Я слышала. Три ночи назад в Ред-Хуке произошёл довольно серьёзный инцидент. По сообщениям полиции, русская мафия. Несколько жертв, — пауза. — Ты ведь ничего об этом не знаешь, правда?

Я сохраняю невозмутимое выражение лица.

— А должен?

— Наверное, нет, — она не выглядит убеждённой. — Тем не менее завтра утром ты нужен в штаб-квартире. Ровно в девять. Мы проводим брифинг по следующему этапу «Парагона».

У меня неприятно сводит живот.

— Какой брифинг?

— Тот, который требует твоего присутствия, — её улыбка едва заметна. — Не опаздывай.

Звонок заканчивается.

Я стою, уставившись на часы, размышляя обо всём, чего Мия не рассказала мне, но что я начинаю складывать воедино сам.

Мне нужны ответы. И они у Мии.

Я допрашиваю её уже три дня. Три дня вопросов, молчания и напряжения, которое можно резать ножом. Нет, она не сломается.

Но, возможно, я подходил к этому неправильно.

Возможно, мне нужно показать ей, что поставлено на карту.

Возможно, мне нужно сделать это личным.

В тот вечер я приношу ей одежду.

Она выглядит удивлённой, когда я кладу сложенную стопку на комод — майка, бюстгальтер, нижнее бельё, носки, брюки и куртка. Всё чистое, сухое и пахнущее кондиционером для белья.

— Ты постирал? — недоверчиво спрашивает она.

— Тебе нужна была чистая одежда, — объясняю я, прислонившись к стене. — Я давал тебе свою.

— А теперь у меня есть своя.

Она долго смотрит на стопку. Затем переводит взгляд на меня, и я совершенно не могу прочитать выражение её лица.

— Почему?

Я не отвечаю. Потому что правда в том, что я сам не знаю почему. Не знаю, почему постирал её заляпанную кровью одежду, почему так аккуратно сложил её, почему выполнение этой обычной бытовой работы для неё ощущалось как извинение, которое я не мог произнести вслух.

— Поспи, — говорю я вместо этого. — Увидимся утром.

— И что потом?

— А потом, — медленно произношу я, — у нас состоится разговор. Настоящий. И даже если ты не расскажешь мне, кто ты на самом деле, ты расскажешь мне всё, что знаешь о «Глобал Динамикс» и во что, чёрт возьми, они превратили меня.

Она смотрит на меня какое-то время.

— Не уверена, что это хорошая идея.

— А мне плевать, что ты думаешь. Ты расскажешь мне. Можешь даже начать прямо сейчас, с Марша, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Вы произносили его имя в своём убежище. Конрад Марш, генеральный директор «Глобал Динамикс», мой босс. Почему он встречался с русской мафией на складе в Ред-Хуке?

Она не выдаёт ничего. Ни малейшего проблеска.

— Что он там делал, Мия? Какая связь между этим Козловым и «Глобал Динамикс»?

Тишина. Выражение её лица не меняется. Её словно высекли из камня.

— Отлично, — я отталкиваюсь от стены, разочарование закипает внутри. — Храни свои секреты. Но что бы ты ни защищала, что бы ты ни считала важнее, чем рассказать мне правду, которую я заслуживаю знать — надеюсь, оно того стоит.

— Это «нужно знать», — наконец произносит она. — Так мы работаем.

— Таквыработаете! — мой голос повышается. — Не я! Я не грёбаный шпион. Я твой… твой…

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё, и позволяю ей увидеть то, что в моих глазах. Отчаяние. Тьму. То, что растёт внутри меня, питаясь сомнениями, страхом и голосом, который не перестаёт шептать.

— Ты расскажешь мне всё. Так или иначе. Потому что у меня заканчивается время. И у меня заканчиваются терпение и идеи, и если ты не начнёшь говорить…

Я замолкаю.

— Что? — она садится прямее, глаза горят вызовом. — Что ты сделаешь?

Я думаю о крыше. О ветре, о падении и темноте, ждущей внизу.

— Я покажу тебе, кто я на самом деле.

Дверь закрывается за мной.

Щёлк замка.

И где-то в глубине сознания голос шепчет:

«Интеграция завершена. Ожидание директив».

«Нет»,— думаю я.

Формирование указаний.

ГЛАВА 35

МИЯ

В пентхаусе тихо, когда я просыпаюсь. Ни шагов в коридоре, ни приглушённых звуков утренних сборов Нейта. Только гул системы климат-контроля и отдалённый пульс города внизу, живущего своей жизнью, не подозревая о двух людях, запертых в стеклянной башне, вращающихся друг вокруг друга, словно умирающие звёзды.

Я лежу неподвижно, уставившись в потолок, отмечая боль в теле. Синяки со склада пожелтели. Те, что появились прошлой ночью, свежее — отпечатки пальцев на бёдрах, чувствительное место на шее, где его рука слишком сильно надавила. Доказательства того, что мы делали. И того, что я пыталась сделать потом.

«Очевидно, что настолько».

Я жмурю

Но правда ещё уродливее.

Правда в том, что яхотелаего прошлой ночью. Не из-за плана побега. Я хотела его, потому что какая-то сломанная часть меня всё ещё верит: если мы будем достаточно часто прикасаться друг к другу, заниматься сексом, может быть, мы сможем вернуться к тому, что было в Монтане. Может быть, сможем притвориться, что ничего не было.

Очевидно, я тоже чертовски глупа.

Я переворачиваюсь на бок и поджимаю колени к груди, будто стараясь стать меньше. Это худший сценарий.

Я прокручивала его в голове тысячу раз со времён обучения — что происходит, когда шпион раскрыт. Протокол ясен: отрицать всё, защищать сеть, держаться как можно дольше, пока твоя команда не извлечёт или не устранит угрозу. Ты не ломаешься. Ты точно не признаёшься. Ты выдерживаешь всё, что они делают, потому что миссия важнее любого отдельного оперативника.

Но протокол никогда не учитывал этого.

Он никогда не учитывал влюблённость в цель.

Никогда не учитывал, как его лицо искажается, когда он понимает, что всё, во что он верил, — ложь. Как в его голосе появляется надлом, когда он спрашивает, было ли хоть что-то настоящим, и я знаю, что ответ причинит ему ещё большую боль.

Никогда не учитывал моё слабое маленькое сердце.

«Я не знаю, хочу ли убить тебя или удержать».

Эти слова эхом отдаются во мне, острые как бритвы. Он произнёс их как признание, словно стыдился обоих вариантов одинаково.

И самое ужасное, то, что заставляет меня хотеть кричать в дорогую египетскую хлопковую наволочку, — я полностью его понимаю. Потому что чувствую то же самое. Это невозможное притяжение между желанием убежать и желанием остаться. Между знанием, что я должна ненавидеть его за то, что он держит меня в плену, и пониманием, что я заслуживаю гораздо худшего обращения.

Он был нежен по-своему. Заботился о моих ранах. Кормил меня, даже когда я не хотела. Постирал мою окровавленную одежду и аккуратно сложил. Это почти благородно.

А потом трахал меня так, словно пытался сломать нас обоих.

Я уже не знаю, какая версия его настоящая. Может быть, они обе реальны. Может быть, в этом и проблема.

Он продолжает спрашивать о Марше. О том, что я слышала на складе. О связи между «Глобал Динамикс» и Козловым.

И я продолжаю молчать. Я хочу рассказать ему, правда хочу, чтобы он знал столько же, сколько и я, но я знаю, что произойдёт, если сделаю это сейчас, когда он в таком состоянии. Если расскажу ему о том, что записала — о торговле людьми, «субъектах», упоминаниях о переносе сознания, — он сделает что-нибудь глупое. Он устроит разборки с Джулией. Он пойдёт за Маршем. Он попытается разрушить всю эту гнилую структуру изнутри, но они увидят его за километр.

И тогда они сбросят его настройки. Или убьют. Или превратят в то, чем должен быть «Парагон».

Я не могу этого допустить.

Пока нет.

Поэтому я молчу. Позволяю ему думать, что я защищаю УСО, защищаю миссию, хотя на самом деле я защищаю его от него самого. От правды, которая может сломать его сильнее, чем моя ложь.

«Можешь говорить себе это, но ты всё равно дура», — думаю я. Он заслуживает знать, на что способны его работодатели. На что способна система, частью которой он является.

Но заслужить что-то и выжить с этим — разные вещи.

Пока что я держу рот на замке.

Я медленно сажусь, проводя руками по лицу. Чистая одежда лежит на комоде аккуратной стопкой, где он его оставил. Мой бюстгальтер и бельё, выстиранные и сложенные руками человека, который мог бы без усилий раздавить мой череп.

Что мы делаем?

На этот вопрос нет ответа. Или есть слишком много ответов, и все они ужасны.

Я думаю о том, что могло бы быть. В другой жизни — где я не была бы агентом, где он не был супергероем, где мы встретились бы в кофейне или книжном магазине как обычные люди — может быть, у нас могло бы быть что-то настоящее.

Что-то, не связанное с ложью, миссиями и постоянной угрозой насилия и предательства.

В той жизни я могла бы рассказать ему о своём яде.

Эта мысль появляется прежде, чем я успеваю её остановить, и приносит такую острую волну горя, что перехватывает дыхание.

Он единственный человек, которого я когда-либо касалась и который не умер.

И я целовала его бесчисленное количество раз. Глубокие, отчаянные, жадные поцелуи, которые должны были остановить его сердце за секунды. Нежные, мягкие поцелуи, от которых у него должна была пойти пена изо рта. И каждый раз он просто отвечал на мои поцелуи, так живо, тепло, искренне. Заставляя меня чувствовать то, чего я никогда раньше не испытывала.

Я не знаю, почему это на него не действует — то ли из-за его улучшений, то ли из-за его модифицированной биологии, то ли из-за чего-то совершенно другого, или это просто очередная жестокая шутка вселенной. Но он выжил.

Он первый человек в моей жизни, который выжил.

И я не рассказала ему, что каждый поцелуй был чудом. Я никогда не говорила ему, что любовь ко мне должна была стать смертным приговором.

У меня не было шанса.

И теперь я не думаю, что он когда-нибудь появится.

Потому что даже если мы выживем — даже если он решит не убивать меня, даже если я каким-то образом выберусь из его пентхауса и вернусь к своей команде — пути назад нет. Женщина, которую он думал, что любит, не существует. Она была прикрытием, представлением, тщательно сконструированной ложью.

Настоящая я — та, что оставила тела на полу склада.

Настоящая я — та, что оценивала его на предмет устранения.

Настоящая я — та, что занималась с ним любовью прошлой ночью, а потом пыталась сбежать, потому что так меня учили.

Монстр. Он называл меня маленькой убийцей, но мы оба монстры.

Может быть, поэтому мы подходим друг другу.

Я встаю и одеваюсь в свою майку и бельё, пренебрегая бюстгальтером и тактическими брюками. Нет смысла надевать полный комплект, когда мне некуда идти.

Я сажусь на край кровати и жду.

Он приходит за мной на закате.

Дверь открывается без предупреждения, и он заполняет проём, как всегда — слишком большой для этого пространства, с такой мощной аурой, что одна комната не может его вместить. Но сейчас всё ещё хуже — на нём костюм.

Полный комплект тактической брони, тёмный и зловещий — форма, которую он надевает, когда становится Авангардом, Героем Америки, символом всего, во что эта страна хочет верить.

Символ лжи.

— Вставай, — говорит он. Его голос пустой, глаза безжизненные.

— Куда мы идём? — осторожно спрашиваю я.

— На крышу.

Кровь стынет в жилах. Неужели он ведёт меня за пределы дома?

Он не объясняет. Не рассказывает. Просто стоит в дверном проёме, ждёт, и я внезапно понимаю, что что-то изменилось. Что-то в нём вырвалось на свободу, и я вот-вот узнаю, что происходит, когда он перестаёт сдерживаться.

Я поднимаюсь на ноги, которые, кажется, вот-вот подкосятся.

— Мне нужно надеть штаны… — говорю я, протягивая руку.

— Неважно, — отвечает он так резко, что это почти больно. — Шевелись.

Я двигаюсь.

Он идёт за мной через пентхаус, и я остро ощущаю его присутствие за спиной. Шуршание костюма при движении. Тепло, исходящее от его тела, несмотря на кевларовую броню. Он может схватить меня в любой момент. Может сломать шею прежде, чем я пойму, что происходит.

Но он ведёт меня к лифту, положив руку на плечо — не нежно, не грубо, просто держит. Напоминание о том, что я принадлежу ему, и иду туда, куда он ведёт.

Двери лифта открываются. Мы заходим внутрь.

Он нажимает кнопку.

Поездка занимает секунды. Один этаж. Двери едва закрываются, прежде чем открываются снова, и когда я выхожу, ветер ударяет меня, как кулак.

Мы в сотнях футов над землёй, и ноябрьский воздух настолько суров, что глаза слезятся, а ветер хлещет волосы по лицу. Внизу раскинулся город — как сверкающий ковер из огней и жизни, и у меня возникает искушение закричать о помощи, хотя никто не услышит, а он, вероятно, остановит меня прежде, чем я открою рот.

Он выходит следом за мной, и двери лифта закрываются с таким грохотом, что у меня внутри все сжимается.

— Знаешь, что я понял прошлой ночью? — его голос спокойный, почти равнодушный. — После того, как ты попыталась сбежать. После того, как я стоял в том коридоре, трясясь как мальчишка.

Я могу только хватать холодный воздух, пытаясь успокоить сердце, готовое выпрыгнуть из груди.

Он проходит мимо меня к краю крыши, и мне приходится следовать за ним, вздрагивая от каждого шага босых ног по холодному бетону. Мимо вентиляционных установок. Мимо пустой площадки для летающей машины — Дэнни, видимо, где-то в другом месте. Он ведёт меня к низкой стене, отделяющей крышу от бездны.

— Я понял, что задавал неправильные вопросы, — он поворачивается ко мне, и его глаза ещё более пустые, чем раньше, словно кто-то вынул всё человеческое и оставил лишь машину для убийства. — Я спрашивал о том, что ты знаешь. О твоих докладах, о том, на кого ты работаешь.

Ветер воет вокруг нас, я дрожу всем телом.

— Но это не то, что мне действительно нужно знать, правда? — он приближается, а я отступаю — но перегородка уже касается бёдер, и это единственное, что держит меня от падения, и отступать больше некуда. — То, что мне нужно знать, гораздо проще.

— Что? — шепчу я едва слышно.

Он наклоняется, его лицо в нескольких дюймах от моего, и его голос становится тихим и ужасающим:

— Дай мне хорошую причину оставить тебя в живых.

Его рука смыкается на моём предплечье.

— Нет, Нейт! — я пытаюсь отступить, но он уже движется, уже поднимает меня над перегородкой, словно я ничего не вешу. И вот я уже стою на узком карнизе, где между мной и падением только его рука на моём предплечье.

— Знаешь, что там? — спрашивает он почти любезно. — Внизу?

Я не могу ответить. Не могу дышать. Ветер воет вокруг нас, а я вижу только улицу далеко внизу, крошечные машины, точки людей, похожих на муравьёв. Кажется, я вот-вот потеряю сознание — зрение затуманивается, и это заставляет меня дрожать ещё сильнее.

— Бетон, — продолжает он. — Это фундамент нашего прекрасного города. И с такой высоты удар будет подобен столкновению с кирпичной стеной на предельной скорости. Каждая кость в твоём теле разлетится на осколки. Органы разорвутся. Ты умрёшь прежде, чем успеешь это почувствовать.

Я пытаюсь сказать «пожалуйста», но слова выходят невнятные, сердце колотится в горле, глаза закатываются от головокружения и паники.

Его рука покидает моё предплечье.

Вместо этого она смыкается на моём горле.

И он поднимает меня.

Мои ноги отрываются от карниза.

Колени болтаются над пустотой.

Единственное, что держит меня в живых — его хватка на горле, достаточно сильная, чтобы затруднить дыхание.

— Я могу сломать тебе шею прямо сейчас, — говорит он тихим, почти задумчивым голосом. — Чуть сильнее надавив. Буду смотреть, как гаснет свет в твоих глазах. Брошу тело и позволю гравитации сделать остальное.

Я царапаю его запястье, но это всё равно что скрести по стали. Костюм. Его сила. Я проигрываю по всем параметрам.

Всегда проигрывала.

— Но это было бы слишком просто, — его хватка меняется, и я хватаю ртом воздух. — Я бы предпочёл увидеть, как ты падаешь. Дать тебе время подумать по пути вниз. О том, что ты сделала. О всей лжи. О том, каково это — знать, что ты умираешь.

Слезы струятся по моему лицу — от ветра, от страха, пожирающего меня заживо, от всего. Город внизу размывается в полосы света.

— Итак, вот что произойдёт, — его лицо появляется в фокусе, и я вижу, как сквозь пустоту пробивается что-то ещё — отчаяние. — Я задам тебе один вопрос. И если ты не ответишь, если солжёшь, если увильнёшь, если ещё хоть раз, блять,промолчишь, я отпущу.

Я едва слышу его сквозь ветер и грохот собственного сердца в ушах.

— Что-то из этого было настоящим? — спрашивает он с болью в голосе.

Вопрос повисает между нами.

После всего — допросов, молчания, насилия и секса, бесконечной изматывающей борьбы — он не спрашивает имён, информации или оперативных деталей.

Он спрашивает, любила ли я его.

И я не могу солгать. Не сейчас, когда смерть зияет подо мной, его глаза впиваются в мои, а ужасный груз всего, что я сделала, давит на грудь.

— Да, — выдавливаю я, горло горит от его ладони. — Это было настоящим. Ты был настоящим. Единственное настоящее, что у меня когда-либо

Его выражение колеблется, но хватка усиливается.

— Я не верю тебе.

— Это правда! — выдыхаю я.

— Я больше не знаю, что такоеправда!

— Тогда сбрось меня! — вырывается из меня хриплым шёпотом, полным отчаяния. — Если ты не веришь мне, если никогда не поверишь, тогда просто, чёрт возьми, сбрось меня! Я не могу… не могу больше так, Нейт. Не могу продолжать защищать то, что разрушила. Я любила тебя. Люблю. И разрушила это. Разрушила нас. И если ты хочешь, чтобы я умерла за это — хорошо. Хорошо. По крайней мере, мне не придётся жить с тем, что я сделала.

Это последняя попытка, но это правда.

Ветер воет вокруг нас.

Его рука дрожит на моём горле.

И затем…

Он отпускает.

Я падаю.

Мир переворачивается — небо внизу, город наверху, всё кружится и кувыркается, пока гравитация берёт своё. Ветер становится живым существом, рвёт мою одежду, волосы, лёгкие, пока я пытаюсь закричать, но не могу найти воздух.

Я падаю, падаю…

И падаю.

Вот оно.

Так я умру.

Потому что влюбилась не в того человека и сломала его настолько сильно, что он сломал меня в ответ.

Земля стремительно приближается. Машины становятся больше. Люди…

Что-то врезается в меня сбоку.

Руки. Невероятно твёрдые, сильные руки обвивают мою талию, вырывая меня из свободного падения так резко, что шея откидывается назад, а весь оставшийся воздух вышибается из лёгких. Мир снова кружится — низ становится верхом, верх становится боком — и затем мы летим, город вращается под нами, пока он уносит меня от смерти.

Я не могу дышать.

Не могу думать.

Могу только держаться за него — вцепившись руками в его костюм, прижавшись лицом к его бронированной груди — и дрожать.

— Я держу тебя, дорогая, — его голос хриплый и грубый. — Я держу тебя.

Мы парим. Где-то посреди небоскрёбов, подвешенные между землёй и небесами, обнявшись, как два магнита.

— Ты… — я пытаюсь говорить, но заикаюсь. — Тысбросилменя. Ты действительно…

— Знаю, — его руки сжимаются крепче, пока воздух кружится вокруг нас. — Знаю. Прости. Я чертовски извиняюсь, Мия, я должен был… мне нужно было знать, что…

— Что я говорю тебе правду? Я сказала правду! И ты всё равно сбросил меня!

Я осознаю, что мы зависли в воздухе в сотне футов над землёй, и он может сбросить меня снова, если захочет, но гнев пробивается сквозь весь страх, находит место в моей груди теперь, когда адреналин от смерти начинает угасать.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть моё лицо, и то, что я вижу там — не раскаяние. Это ярость. Едва сдерживаемая, челюсть сжата, глаза пылают чем-то, что очень похоже на предательство.

Хорошо. Потому что во мне тоже кипит ярость.

— Три дня ты не давала мне ничего, — выдавливает он. — Три дня молчания, пока я разваливался на части, пока этот голос становился всё громче, и мне нужно было, мненужно былознать, что есть что-то, стоящее спасения. Что-то настоящее.

— Я сказала тебе правду! — кричу я. — Прямо перед тем, как ты меня отпустил. Я сказала, что…

Я сглатываю, эмоция такая непонятная, что я начинаю сомневаться, чувствовала ли я её вообще.

— Я сказала, что люблю тебя.

На секунду его лицо хмурится, а затем снова становится каменным.

— Ты не имеешь права это использовать, — тихо говорит он. — Ты столько недель лгала. И готова сказать что угодно, лишь бы спастись.

— Я не пыталась спастись, — толкаю его в грудь, что бессмысленно, потому что это всё равно что толкать стену. — Я пыталась спаститебя, ты чёртов идиот. От того, что у тебя в голове. От тебя самого. А ты…

У меня срывается голос, и я ненавижу это.

— Ты позволил мне упасть.

— Я поймал тебя.

— Но сначала ты меня уронил.

— И я знал, что поймаю.

Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша, зависшие в пустоте. Его глаза безумны, и мои, уверена, тоже. Я ещё никогда в жизни так сильно не хотела ударить человека. Никогда не хотела так орать на него, вцепиться ногтями, заставить его страдать так же, как страдаю я.

Никогда не хотела кого-то настолько сильно, одновременно желая его уничтожить.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, удивляясь, как можно любить и ненавидеть кого-то одновременно.

— Я знаю, — говорит он. — Я тоже себя ненавижу.

Затем я целую его.

Потому что я грёбаная дура, и всей этой адреналиновой энергии больше некуда деться.

Поцелуй отчаянный, нелепый, на вкус — как слёзы и ужас, и я кусаю его губу до крови, потому что хочу, чтобы он хоть что-то почувствовал. Хочу, чтобы он истёк кровью для меня.

Он целует меня в ответ так, будто пытается наказать меня тем же способом.

Поцелуй становится жестоким. Всё то знакомое тепло, но теперь острее — с примесью ярости, адреналина и больного облегчения от того, что я всё ещё жива, хотя не должна быть. Его руки грубы: сжимают мои волосы, скользят по спине, впиваются в бёдра так сильно, что останутся синяки.

Отлично. Я хочу этих синяков.

— Я ненавижу тебя, — выдыхаю я в его губы.

— Ты повторяешься, — он кусает мою челюсть, горло, и я выгибаюсь ему навстречу, как предательница, коей я, видимо, и являюсь. — Может, я тоже тебя ненавижу.

— Тогда отпусти меня.

— Нет.

— Тогдатрахни меня.

Что-то щёлкает у него в глазах. Он рывком уносит нас в сторону, быстро, к ближайшему зданию; наше отражение в стекле становится всё ближе — я в трусах и майке, он в своём супергеройском костюме. В последний момент он разворачивает меня и со всей силы прижимает спиной к стеклу, так, что я слышу слабый треск.

— Кто-нибудь может увидеть… — начинаю я.

— Пустой этаж. Пока что, — он уже отодвигает мои трусы в сторону. — И мне плевать, даже если увидят.

Его пальцы скользят между моих бёдер, грубо и настойчиво.

— Ты вся мокрая, — он звучит почти раздражённо.

— Это адреналин, — говорю я, изо всех сил стараясь сосредоточиться на безумии в его глазах, а не на пропасти подо мной.

—Конечно, — он надавливает сильнее, и моя голова откидывается на стекло. — Ты всегда врёшь.

— А ты всегда… — я теряю мысль, когда его пальцы сгибаются. —Блять.

— Вот именно.

Затем он разворачивает меня так, что моя грудь и бок лица прижимаются к стеклу, и он удерживает меня сзади. Я вижу, как трещина становится все больше, расползается по стеклу, а за ним — пустой конференц-зал.

Слышу, как что-то смещается в его костюме, звук молнии, и затем он входит

Я вскрикиваю, от желания, от страха, от всего сразу. В ответ он кусает меня за шею и тянется вперёд, рывком стягивая мою майку, груди вываливаются наружу. Он сильно сжимает один сосок, а затем снова прижимает к окну.

Боже, помоги мне — единственное, что действительно удерживает меня на весу, — это его член.

Его бёдра двигаются резкими, карающими толчками, и я принимаю это — принимаю его — потому что это единственный вариант контакта, который у нас остался. Единственнаячестнаявещь между нами. Он полон ярости, и я в бешенстве, и мы оба настолько сломленные, что это лучшее, на что мы способны.

— Посмотри вниз, — рычит он мне в ухо.

Я смотрю — мимо пальцев ног, вниз, на улицу далеко внизу. Машины — как игрушки. Люди — как точки. Мы зависли над пустотой, удерживаемые только его силой, и он так глубоко внутри меня, что я не могу понять, где кончаюсь я и начинается он.

— Вот что ты со мной делаешь, — его голос беспощаден, зубы покусывают мою шею. — Ты сводишь меня с ума. Ты делаешь меня опасным. Я сбросил тебя с небоскрёба, потому что больше не верю ни единому твоему грёбаному слову, но я всё равно… — он толкается сильнее, и я стону, трещина в стекле становится длиннее. — Я всё равно не смог позволить тебе упасть.

— Так не притворяйся, что любишь.

— Я и не притворяюсь, — его зубы скользят по моему плечу. — Это что-то похуже.

Как бы то ни было, он трахает меня так, словно пытается что-то вырезать, словно если он проникнет достаточно глубоко, то сможет вытравить из себя весь яд, который я в него влила. И я позволяю ему это — прижимаясь к треснувшему стеклу, встречая каждый его грубый толчок, потому что сама пытаюсь сделать то же самое.

Выжечь это. Вытрахать это. Освободиться от того, что не отпускает, что опутало нас, как двух охотников, попавших в одну и ту же проклятую ловушку.

— Я мог позволить тебе упасть, — тяжело дышит он. — Я должен был.

— Но ты не позволил.

— Нет, — его подбородок опускается мне на плечо, глаза плотно зажмурены, будто всё это причиняет боль. — Я никогда, блять, не смогу.

Я кончаю первой — внезапно и жестоко, так сильно, что вижу звёзды, и чувствую, как он следует за мной мгновение спустя. Он зарывается в меня до основания и стонет мне в шею, и на несколько секунд мы просто два человека, уничтожающих друг друга в ночном воздухе.

Когда всё заканчивается, никто из нас не двигается. Мы зависли.

Его дыхание сбито. Стекло треснувшее и холодное прижимается к моей груди, он всё ещё внутри меня, и я понятия не имею, что всё это значит.

Он медленно выходит, и я чувствую потерю — как будто что-то отрывают от меня.

Никто из нас не говорит ни слова.

Он молча относит меня обратно на крышу — мы два призрака, которые только что пытались сломать друг друга и не смогли, — и осторожно ставит меня на твёрдый бетон.

Я поправляю трусы. Заправляю грудь обратно в майку.

Изо всех сил стараюсь не смотреть на него, потому что не уверена, разрушит ли меня это или нет.

— Мия… — начинает он.

— Оставь, — говорю я ему. — Нам больше нечего друг другу сказать.

И мы стоим там, в темноте, дышим, истекаем кровью из ран, которых никто из нас не видит.

Ничего не исправлено. Ничего не прощено.

Просто мы живы. Каким-то образом.

Пока что.

ГЛАВА 36

МИЯ

Авангард возвращает меня на лифте в пентхаус и усаживает на диван, укутывая в большое мягкое одеяло. Воздух здесь блаженно тёплый, но я не уверена, когда перестану чувствовать холод снаружи — он словно проник до самых костей. Затем Нейт отступает, создавая дистанцию между нами.

Это похоже на то, будто я пережила клиническую смерть. Нет, чёрт возьми, яумерла, а он каким-то образом вернул меня к жизни. И теперь я в его пентхаусе, словно заново учусь быть человеком.

Он чуть не убил меня.

Поймал.

И вот мы здесь.

С этого момента я должна начать всё сначала?

— Хочешь выпить? — спрашивает он.

Я киваю — в горле сухо, как в пустыне — и он идёт к бару. Наливает два бокала виски, что выглядит поразительно, учитывая, что он всё ещё в своём супергеройском костюме, и приносит один мне.

Наши пальцы соприкасаются, когда я беру бокал.

Я вздрагиваю.

Он замечает и на мгновение выглядит удручённым, прежде чем сесть в кресло напротив и уставиться на янтарную жидкость в своём бокале.

Тишина весит тонну. Я чувствую, как она давит на грудь, наполняет лёгкие, затрудняя дыхание. Горло постоянно хочет сжаться. Руки не перестают дрожать, как бы крепко я ни сжимала бокал.

Меня тренировали для допросов, для пыток. Я сидела в камерах в трёх разных странах и не выдала ничего — ни имени, ни детали, ни проблеска узнавания, когда они упоминали то, о чём не должны были знать.

Но меня никогда не готовили к этому.

К нему.

К последствиям того, как человек сбросил меня с здания, а потом трахнул у стены. К тому, как он смотрит на меня сейчас — не с гневом, не с желанием, а с этим ужасным, измученным терпением. Как будто ждёт чего-то, в чём не уверен.

Думаю, мне конец.

— Твоё имя, — наконец произносит он. — Я хочу знать твоё настоящее имя. Думаю, ты мне должна хотя бы это.

Мои челюсти сжимаются. Мышечная память молчания сильна — имена — это оружие, а правда — обуза.

Но он сбросил меня.

И поймал.

И, возможно, это что-то меняет.

— «Мия» настоящее, — слышу я собственный голос. — Это сокращение от другого имени.

Он ждёт, невероятно терпеливый, разглядывая меня поверх бокала.

— Эрасмия, — продолжаю я, и имя кажется чужим на языке. Я не произносила его вслух очень давно. — Эрасмия Ривз.

— Эрасмия, — повторяет он имя, словно пробуя виски. — Необычное. Но красивое.

— Оно греческое. Означает «возлюбленная», если ты можешь в это поверить, — я издаю едкий смешок. — И есть такая моль —Erasmia pulchella.

Я ставлю виски — руки слишком сильно дрожат, чтобы держать бокал. Стекло звякает о стол, громко нарушая тишину.

— Тоже красивая, — продолжаю я. — Для моли, во всяком случае. Бирюзовая, с переливающимся узором и вкраплениями оранжевого и чёрного. На первый взгляд

Он ставит свой бокал, и я чувствую его пристальный взгляд, его внимание.

— Вот кто я, — правда словно вырывается из меня слово за словом, вопреки всем инстинктам. — Кем меня сделали. Я — яд. Буквально. Моё тело вырабатывает вещество, смертельное для людей. Оно в моих слезах. В слюне. Во всём… влажном.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ним глазами.

— Мой поцелуй убивает, Нейт. Я — ядовита. Я… чудовище.

Признание повисает в воздухе между нами. Я слежу за его лицом, ожидая отвращения или ужаса, но он почти ничего не показывает. Только эта осторожная неподвижность, это терпеливое ожидание.

— Ты целовала меня, — осторожно произносит он. — Ты целовала меня много раз.

— Да.

— У нас был секс… много раз.

— Был.

— Я жив…

— Да.

— Значит, либо ты лжёшь, либо…

— Я не лгу.

Он встаёт. Движение резкое и неконтролируемое — первая трещина в его самообладании. Подходит к окну, виски плещется в бокале, и смотрит на город, словно это поможет разобраться во всём.

Я наблюдаю за его плечами. За напряжением в них. За тем, как его свободная рука сжимается и разжимается. Я понимаю, как это звучит — безумно и фантастически, — но где-то глубоко внутри он должен знать, что я говорю правду.

— Я думала об этом постоянно, — говорю я, глядя ему в спину. — Поверь. С той первой ночи. С того момента, как ты поцеловал меня и просто… продолжал дышать. Ты единственный человек, которого я целовала и не умер.

Он не оборачивается.

— Единственный, — повторяю я, с трудом сглатывая, когда чувства вырываются из запертых коробок внутри меня. — Я никогда…

Я замолкаю. Слова путаются с воспоминаниями, к которым я не могу сейчас получить доступ. Лицо, которое стараюсь не представлять. Имя, которое никогда не произношу.

— Я научилась не пытаться, — выдавливаю я. — Не желать. Не подпускать никого достаточно близко. Смириться с тем, что останусь призраком до конца жизни.

Тишина затягивается. Только холодильник гудит.

— В первый раз, когда мы поцеловались, — его голос тихий, хотя он всё ещё не оборачивается. — На крыше после бала. Сначала ты выглядела испуганной, ты была напугана, и я подумал, что сделал что-то очень неправильное, что причинил тебе боль.

У меня перехватывает горло.

— Я думал, что слишком сильно наседаю, — продолжает он, — что, возможно, ты не чувствовала того же, что и я, и я неправильно понял сигналы…

— Ты не ошибся.

— Но ты ожидала, что я умру. Ждала этого.

Обвинение вонзается, словно лезвие между рёбер.

— Да, ждала. А потом ждала, чтобы понять, правда ли я наконец нашла того, кто сможет выжить рядом со мной, — объясняю я.

Теперь он оборачивается. Его лоб нахмурен, на нём появляются морщины.

— И я выжил.

— Выжил.

Ещё одна долгая пауза. Я отчётливо слышу биение своего сердца, оно стучит о рёбра, словно пытается вырваться наружу, и знаю, что он тоже это слышит. Ладони влажные, во рту сухо. Каждый инстинкт во мне кричит остановиться, отступить, ничего больше ему не рассказывать.

Но я так устала от молчания.

Так устала прятаться.

— Я такая же, как ты, — говорю я, хотя знаю, что не стану рассказывать ему всю правду о своих родителях. — Модифицированная. Улучшенная. Превращённая в нечто большее, чем человек, — делаю паузу. — Или меньшее, смотря как посмотреть.

Его выражение меняется.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не родилась такой случайно. Меня изменили. На генетическом уровне, — эти слова даются с трудом, словно вырываю зубы. — Превратили в оружие.

— Кто?

Я качаю головой. Эта дверь остаётся закрытой. Я не готова — возможно, никогда не буду готова — говорить о людях, которые должны были защищать меня.

— Это не важно.

— Для меня важно.

— Пусть, — я поднимаю подбородок. — Но я не буду об этом говорить. Не сегодня.

Он, кажется, понимает это, едва заметно кивая.

— Твоя команда, — говорит он, меняя тему. — Те, кто в убежище.

— Байо и Кэт, — рассказываю я, хотя знаю, что нарушаю здесь довольно священное правило. — Байо — мой куратор, работает в УСО дольше, чем кто-либо из моих знакомых. Занимается связью, координирует логистику, кричит на меня, когда я отклоняюсь от сценария. Кэт — русская. Дезертировала. Долгая история. Она занимается эвакуацией, зачисткой, грязной работой, которой никто другой не хочет заниматься.

— УСО…

— Управление Специальных Операций. Британская разведка. Те, кто поручил мне охотиться за тобой. Наш девиз:«Пожинай то, что посеяли УСО». Даже на наших кружках написано.

Он обдумывает это. Я вижу, как он заносит информацию в свой мысленный файл, добавляя к тому досье, которое составляет. Мы слишком похожи.

— А миссия, — говорит он. — Расскажи мне о ней.

Вот где становится сложнее.

Я снова беру виски — просто чтобы занять руки. Делаю глоток. Позволяю жжению успокоить меня.

— Я не лгала, когда говорила то, что сказала в Лондоне. Другие страны считают тебя оружием. Что человек со всеми твоими способностями не может быть надёжным, а компания, которая тебя создала — тем более. Моя миссия заключалась в том, чтобы оценить тебя. Определить, представляешь ли ты реальную угрозу британским интересам, и если да, то какую. Собрать разведданные о «Глобал Динамикс» и их связях с Парагоном, — я заставляю себя выдержать его взгляд. — И если Лондон решит, что ты слишком опасен, чтобы существовать…

— Ты должна была устранить меня.

— Да.

— С помощью поцелуя.

— Таков был план.

— Но ты этого не сделала, — говорит он спустя мгновение.

— Очевидно.

— Даже несмотря на то, что могла. Даже после того, как узнала, что твой поцелуй не может отравить меня. В любое время, когда мы были вместе, ты могла взять дробовик и разнести мою чёртову голову, если бы я не был в костюме.

Он говорит это так, будто это его поражает.

— Я знаю, что могла сделать, — резко отвечаю я. — Я также знаю, что чем дольше я была с тобой, тем меньше было шансов, что это произойдёт.

Он хмурится, сжимая челюсть.

— Ты хочешь сказать, что если бы я оказался оружием, если бы начал убивать невинных людей, ты бы не нашла способ меня убить?

Я замолкаю.

— Я говорю, что если бы Лондон отдал приказ устранить тебя прямо сейчас, сегодня, я бы не смогла этого сделать.

Он издаёт сухой смешок.

— Что ж, сегодня у меня пиздец какой удачный день, да?

Я делаю ещё глоток. Виски начинает

— Я до сих пор не знаю, почему ты другой, почему яд не действует. Предполагаю, это как-то связано с твоей способностью не подхватывать болезни или что-то в этом роде. Тебя нельзя отравить, по крайней мере, мной. Ты выжил после меня. Ты продолжаешь выживать.

— А ты продолжаешь не убивать меня.

Мы смотрим друг на друга. Воздух между нами заряжен, но не желанием, не так, как раньше. Это что-то другое. Что-то уязвимое и неопределённое.

Он ставит свой бокал на подоконник и идёт ко мне. Медленно. Осторожно. Как будто приближается к тому, что может убежать.

Останавливается в нескольких футах.

— Я не доверяю тебе, — говорит он.

— Я вижу.

— Не знаю, смогу ли когда-нибудь доверять.

— И я не виню тебя.

— Но я не хочу твоей смерти, как и ты не хочешь моей, — он опускается на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и искренность в его взгляде заставляет моё сердце трепетать, несмотря ни на что. — Когда ты падала, я мог думать только об одном: поймать её. Даже после всего. Даже зная, кто ты. Я должен был поймать тебя. Не мог потерять.

Я не нахожу слов. Горло слишком сжато, чтобы говорить.

— Вот что я думаю, — продолжает он хриплым голосом. — Мы начнём сначала. Не как… — он замолкает. — Не как те, кем были раньше. Просто два человека, которых превратили в оружие, пытающиеся понять, что, чёрт возьми, с этим делать.

— Как это будет выглядеть? — тихо спрашиваю я, понимая, что это самое близкое к подобию счастливого конца.

— Не знаю, — его губы кривятся в кривой улыбке. — Я никогда такого не делал.

— Я тоже.

Тишина снова наполняет комнату.

Он протягивает руку. Не чтобы прикоснуться — просто предложение. Вопрос, сформулированный в плоти и костях.

Я смотрю на его руку. На его прекрасное, порочное лицо. На человека, который сбросил меня с здания и поймал прежде, чем я коснулась земли.

Я беру её.

Его пальцы смыкаются вокруг моих. Тёплые. Реальные. Живые.

Никто из нас больше ничего не говорит.

Возможно, говорить больше нечего.

ГЛАВА 37

МИЯ

Гостиничный номер кажется чужим, когда я стою в дверном проёме, разглядывая помещение, которого не видела три дня. Кровать заправлена — горничные здесь убирались, хотя на подушке нет мятной конфетки. Мой ноутбук стоит на столе там, где я его оставила, реквизит журналистки разложен как надо. Шторы задернуты от городских огней.

Всё выглядит точно так же, но ощущается иначе.

Потому что изменилась я.

Закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, зажмурив глаза.

Моё тело ноет в местах, о существовании которых я забыла. Старые синяки со склада покрылись новыми — следы пальцев на бёдрах, чувствительное место на горле там, где он удерживал меня на краю, и, уверена, есть ещё один на руке — след от того момента, когда он на огромной скорости влетел в меня, спасая от падения.

Чёрт возьми. Я всегда шутила, что у агентов девять жизней, как у кошек, но у меня, похоже, осталась последняя.

Отхожу от двери и направляюсь в ванную. В зеркале отражается женщина, которую я едва узнаю. Тёмные круги под глазами, россыпь едва заметных синяков, волосы спутаны от ветра на крыше, губы припухшие от поцелуев мужчины, который сбросил меня со здания и трахнул до того, как я коснулась земли.

Я выгляжу совершенно разрушенной.

Я выгляжу абсолютноживой.

Снимаю одежду и встаю под душ. Вода восхитительно горячая, и я стою под ней, пока кожа не порозовеет, пока тепло не проникнет в кости, пока не смогу притвориться, что смываю всё случившееся.

Выйдя, я заворачиваюсь в гостиничный халат и сажусь на край кровати, уставившись на свой телефон.

Нужно связаться с Байо. Протокол требует этого. Три дня радиомолчания — три дня с тех пор, как Авангард вырвал мои серёжки и проглотил мою связь, как долбаный безумец — и моя команда действовала вслепую.

Они, должно быть, сходят с ума от беспокойства.

Мой палец колеблется над контактом Байо. Я думаю, что сказать. Как преподнести. История, которую мы с Авангардом обсудили перед моим уходом из пентхауса, сидя друг напротив друга, словно два генерала, договаривающиеся о прекращении огня.

«Скажи им, что была со мной. Что всё стало сложным. Что нужно было уйти в тень, чтобы сохранить прикрытие».

«А если они не поверят?»

«Заставь их поверить. Я знаю, как хорошо ты умеешь врать».

Легко ему говорить. Не ему смотреть Байо в глаза и лгать о том, что действительно важно.

Я нажимаю кнопку вызова.

Байо отвечает после первого гудка.

— Мия, — его голос наполнен равным количеством облегчения и ярости. — Где, чёрт возьми, ты была,loca?

Я улыбаюсь его имитации Джейкоба из «Сумерек». Он не сильно зол.

— Я в порядке, Байо.

— Я не это спросил.

Я закрываю глаза, выдавливая ложь:

— Я была с Авангардом. Всё стало… сложным. Пришлось уйти в тень на несколько дней.

Молчание в трубке. Я представляю его в убежище, окружённого мониторами, с напряжённой челюстью от усилия не кричать.

— Сложным, — повторяет он. — Ты три дня молчала, потому что всё стало сложным?

— Он нашёл серёжки. Начал задавать вопросы о технологии. Я не могла рисковать.

— И ты не могла найти другой способ связаться с нами? Другой телефон? Даже почтового голубя?

— Байо…

— Ты знаешь, что для нас значат три дня. Кэт хотела штурмовать его здание. Мне пришлось отговаривать её четыре раза. Она не смогла бы сделать это, не попавшись и не устроив международный инцидент.

Вина скручивается в груди.

— Прости. Я должна была найти способ.

— Да. Должна была, — пауза. — Ты ранена?

— Нет.

— Твоё прикрытие сохранено?

Ложь застревает в горле.

— Да.

Очередное молчание, на этот раз более долгое. Когда он снова говорит, его голос тише. Меньше гнева, больше беспокойства.

— Что случилось, мисс Мия? Правда?

Я сама не знаю, чёрт возьми.

«Мы начнём сначала. Не как те, кем были раньше».

— Я справилась, — говорю я. — Это главное.

—М-м-м,— он не звучит убеждённым. — Нам нужно провести полноценный отчёт. Завтра. Мы ожидаем новостей от Манка. Я расшифровал и отправил запись, которую ты сделала на складе.

— Я буду там.

— И, Мия?

— Да?

— Не пропадай снова. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» меня задевает. Я чувствую это.

— Не буду, — говорю я, и на этот раз говорю искренне.

— Или нам придётся отправить группу для твоей эвакуации.

— Принято.

Я заканчиваю звонок и бросаю телефон на кровать. Мои руки слегка дрожат — спад адреналина, истощение, накопившийся груз слишком

Мне нужен сон. Мне нужна еда. Мне нужна неделя в тёмной комнате, где никто не задаёт вопросов. Мне просто нужно побыть одной.

На следующее утро моё тело вынуждает меня поспать подольше, но даже проснувшись, я всё ещё чувствую напряжение. Поэтому я принимаю долгую ванну, вылив почти весь гель для душа из гостиничного флакона в воду. Я сижу там, отрешившись от всего, — это состояние, с которым я научилась не бороться. После того как агент переживает травмирующее событие, например, пленение, нам часто нужно время просто смотреть в стену и осмысливать произошедшее, не думая об этом активно.

Для меня это означает сидеть в ванне, пока я не превращусь в одну большую курагу, затем закутаться в халат и сделать то же самое на диване, хотя на этот раз с кофе и документальным фильмом о «Битлз», которому я уделяю лишь половину внимания. Я лежу так часами, поедая закуски из мини-бара, и разлагаюсь до тех пор, пока в моей голове почти ничего не остаётся, и я не становлюсь единым целым с подушками. Я страшусь момента, когда прозвенит будильник и придётся покинуть этот кокон ради доклада в убежище.

В дверь стучат.

Я замираю, ожидая, что кто-то скажет «уборка», но никто не говорит.

Это должен быть Авангард… но почему бы ему просто не появиться на моём балконе, как всегда?

Мой пульс учащается. Часть меня — та часть, которую я изо всех сил стараюсь игнорировать, — хочет, чтобы это был он. Хочет, чтобы он последовал за мной, передумал держать дистанцию, стоял по ту сторону двери с тем выражением глаз, которое заставляет меня забыть обо всём, чем я должна быть.

И осознание того, насколько громка эта часть, показывает, как чертовски близка я к тому, чтобы сдаться и бросить всё ради него.

Я подхожу к двери и смотрю в глазок.

У меня внутри всё опускается.

Это не Авангард.

Это Каллум.

Какого чёрта?

Я медленно открываю дверь, сохраняя нейтральное выражение лица, хотя мысли в моей голове мечутся. Он стоит в коридоре с спортивной сумкой на плече, выглядя точно так же, как я его помню — высокий, стройный, с копной тёмных волос, падающих на лоб. Морщина между бровями, появляющаяся, когда он волнуется.

И сейчас он явно волнуется.

— Привет, — говорит он.

— Э-э, привет, Кал, — я отступаю, пропуская его внутрь. — Что, чёрт возьми, ты здесь делаешь?

— Вот такое приветствие я получаю? — он ставит сумку, его взгляд быстро оценивает меня — гостиничный халат, влажные волосы, тёмные круги, которые я не смогла скрыть. Те едва заметные синяки. — Ни «рад тебя видеть, Кал», ни«как долетел, Кал», ни…

— Как ты вообще узнал, в каком я номере… Кал?

— У меня свои способы, — он пожимает плечами, и я вижу, что он что-то скрывает. — Меня послал Манк.

— Манк послал тебя, — повторяю я, нахмурившись. — Прямо сюда? Зачем? В качестве подкрепления?

— В качестве поддержки. Ты же знаешь, есть разница, — он проходит дальше в комнату и оглядывается. — Милый номер. Видимо, журналистика платит лучше, чем я думал, — он поворачивается ко мне, и лёгкость исчезает из его голоса. — Мия, ты выглядишь ужасно.

— Ого, спасибо. Ты умеешь делать комплименты.

— Я серьёзно. Ты выглядишь… — он замолкает, подыскивая нужное слово. — Измотанной. Как будто тебя переехал грузовик, а потом вернулся и сделал это снова. Ты выглядишь чертовски разбитой. Без обид.

Я выгляжу разбитой, потому что меня разобрали на части и собрали неправильно.

— Без обид, конечно, — фыркаю я. — Миссия была непростой.

— Я так и понял. Три дня молчания — это не похоже на тебя.

— Байо тебе позвонил?

«Ты добрался сюда ужасно быстро, если так».

— Байо ещё не знает, что я здесь, — говорит он небрежно, но что-то в этой формулировке заставляет меня встрепенуться. — Хотел сначала увидеть тебя.

— А Байо вообще знает, что ты должен приехать? Кэт?

Пауза.

— Узнают.

Тревога нарастает. По стандартному протоколу Кал должен был сначала согласовать контакт с командой. Появление без предупреждения, прямой путь в мой отель вместо убежища — так дела не делаются.

Но это Кал. У нас есть история. Может, он просто хотел сначала увидеться со мной наедине, прежде чем станет неловко перед остальными. Может, он…

Чёрт. Он знает про Нейта, не так ли? Знает, как близко я подошла к цели. Вот почему он здесь. Он ревнует. Даже обижен.

— Тебе стоило позвонить, — говорю я, направляясь к мини-бару. Мне срочно нужна крепкая выпивка. — Я могла бы встретиться с тобой где-нибудь.

— И упустить шанс застать тебя в халате? Никогда.

Шутка не срабатывает, наши улыбки выходят натянутыми и неловкими.

Я наливаю два коньяка из мини-бутылок и протягиваю ему один бокал. Наши пальцы соприкасаются при передаче, и я ничего не чувствую. Ни искры, ни жара, только знакомое тепло старого друга.

Старого друга, который говорил, что любит меня. Который предложил жить, никогда не целуя меня, только чтобы быть рядом. Которого я отвергла, потому что испугалась.

И теперь я нашла того, с кем могу целоваться.

— Итак, — говорит он, усаживаясь в кресло у окна. — Расскажи мне всё.

С чего, чёрт возьми, начать?

Я рассказываю ему отредактированную версию.

Прикрытие, подход, постепенное получение доступа к миру Авангарда. Затем рассказываю про склад, встречу Марша с Козловым, связь с торговлей людьми, упоминания о «субъектах» и «переносе сознания». Разведданные, указывающие на то, что «Глобал Динамикс» создаёт человеческое оружие.

Я опускаю важные детали, например, что я спала с Авангардом, что впервые могу быть с кем-то близко и не убить, что всё это время влюблялась в свою цель.

Кал внимательно слушает, периодически задавая вопросы, уточняя детали, выискивая пробелы в моей информации.

— Торговля людьми, — говорит он. — Козлов упомянул Восточную Европу. Он конкретизировал маршруты?

— Нет. Только то, что он контролирует поток беженцев, перемещённых лиц. Тех, кого никто не замечает, когда они исчезают.

— А Марш… он упоминал других партнёров? Кого-то ещё, участвующего в цепочке поставок?

Я хмурюсь.

— Нет. А что?

— Просто пытаюсь составить полную картину. Разве тебе не интересно знать? — он делает глоток напитка.

— К чему это ведёт? — спрашиваю я.

— К «Глобал Динамикс», очевидно, — он небрежно машет рукой. — Я просто пытаюсь понять, насколько всё глубоко. Есть ли другие игроки, о которых мы пока не знаем.

— Например, правительство.

— Да, например, правительство.

Я внимательно изучаю его: изгиб

Кал что-то от меня скрывает, и я не знаю что. Но мне это не нравится.

— Кал, ты что-то от меня скрываешь?

Он выдавливает натянутую улыбку:

— О чём ты?

«О том»,— думаю я.«Всё это кажется ненастоящим».

— Не знаю, — честно отвечаю я.

— Ты параноик, Мия, — говорит он. — Что тоже вполне объяснимо, учитывая всё, через что ты прошла. Но я просто пытаюсь понять масштаб того, с чем мы имеем дело, — он наклоняется вперёд, выражение его лица смягчается. — Я на твоей стороне. Ты это знаешь. Я всегда буду на твоей стороне.

Я действительно это знаю. По крайней мере, я так думаю. Кал был моим другом годами. Он прикрывал мою спину в десятке миссий. Однажды он предложил мне нечто драгоценное, и я отвергла его, но он всё равно остался рядом.

Я списываю всё на усталость, на болезненность всего произошедшего. И на то, что я вру всем, кто мне дорог, и тяжесть этого начинает меня раздавливать.

— Знаю, — говорю я. — Прости. Как я уже сказала — миссия была тяжёлой.

Он кивает, принимая извинения. Затем выражение его лица меняется, становится более сложным, и от этого у меня сводит живот.

— Кстати говоря, — осторожно произносит он. — Байо упомянул, что ты… ну, сблизилась с целью. Очень сблизилась.

У меня сжимается грудь. Вот почему Кал на самом деле здесь, не так ли?

— Байо слишком много болтает.

— Он беспокоится о тебе. Мы все беспокоимся, — Кал крутит коньяк в бокале, избегая моего взгляда. — Авангард — не просто цель, Мия. Он могущественен, опасен, и связан с людьми, рядом с которыми другие влиятельные и опасные личности выглядят как дети, играющие в переодевашки.

— Я в курсе.

— Правда? — теперь он смотрит на меня, и в его взгляде что-то острое. — Потому что из того, что я слышу, похоже, ты потеряла перспективу.

Возможно, он прав, но всё равно я прищуриваюсь, чувствуя, как во мне поднимается раздражение:

— Я ничего не потеряла.

— Ты трахаешься с ним, Мия, — произносит он с горечью в голосе. — Меня ввели в курс всего, включая тот факт, что он невосприимчив к твоему яду.

Я прячу лицо в ладонях, качая головой:

— Фу, я не хочу обсуждать это с тобой.

— Почему? Потому что думаешь, я не справлюсь? Потому что когда-то давно я сказал тебе, что люблю тебя, а ты отвергла меня? Послушай, я понимаю, всегда понимал, но я больше не таскаю за тобой этот факел, Мия. Я здесь как друг и ничего больше. Я беспокоюсь о тебе, потому что не хочу, чтобы ты совершила огромную ошибку, а именно это и произойдёт, если ты продолжишь в том же духе.

— Ладно, — тихо говорю я, удивлённая его вспышкой.

— Ты слишком глубоко увязла, — продолжает он. — Мы все это знаем. И мы беспокоимся. Беспокоимся, что ты не умеешь отделять работу от чувств, или от той части себя, которая принимает решения. Беспокоимся, что ты ставишь это превыше всего — не миссию, не работу, не свою роль оперативника. Откровенно говоря, мы беспокоимся, что тебя скомпрометировали, и если это так…

— Я не скомпрометирована, — резко обрываю я его. Я верю в это, должна верить.

Его взгляд скользит по моему лицу, пытаясь прочесть признаки, как я делала с ним.

— Хорошо, — наконец говорит он. — Иначе это стало бы проблемой. Для тебя и для миссии.

— Я знаю, что поставлено на карту, Кал.

— Правда? — он ставит бокал и встаёт, приближаясь ко мне. Не угрожающе — просто ближе. — Потому что в тот момент, когда ты увязнешь слишком глубоко и не сможешь выплыть, мы можем не успеть вытащить тебя. Поняла?

— Более чем.

«Не оставляй никого позади»не относится к «НОС».

Он поднимает свою сумку, перекидывая её через плечо:

— Мне пора. Надо связаться с Байо, соблюсти все протокольные формальности. А может, просто прогуляюсь как турист. Давно не был в этом городе.

— Кал… — начинаю я, но останавливаюсь. Потому что хочу сказать: «Прости, что это оказался не ты».

— Я рад, что с тобой всё в порядке, Мия, — он замирает у двери, положив руку на ручку. — Правда. Когда ты пропала, я… — он качает головой. — Я просто рад, что с тобой всё в порядке.

Искренность в его голосе заставляет меня чувствовать себя самым ужасным человеком на свете.

— Я тоже, — тихо отвечаю я.

Он открывает дверь, но замирает.

— Да, вот ещё что, — говорит, не глядя на меня. — Что бы ни произошло за те три дня, что бы ни случилось раньше, что бы ты ни скрывала… просто… будь осторожна. Ладно? Такие люди, как Авангард, не влюбляются в таких, как мы. По-настоящему. А когда они узнают, кто мы… — он поворачивается, и выражение его лица невозможно прочесть. — Это никогда не заканчивается хорошо.

Затем он уходит, дверь закрывается, и звук эхом разносится по комнате, словно точка в конце предложения.

Такие люди, как Авангард, не влюбляются в таких, как мы.

Это никогда не заканчивается хорошо.

Я вспоминаю, как Авангард смотрел на меня после падения. Искренность в его голосе, когда он говорил, что мы начнём сначала. Хрупкую, невозможную вещь, которую мы пытаемся построить из обломков всего, что разрушили.

Кал ошибается.

Но стоя одна в гостиничном номере, я чувствую, как внутри разливается холод.

Что-то, очень похожее на сомнение.

Что, чёрт возьми, мне теперь делать?

ГЛАВА 38

ДЖУЛИЯ

Данные рассказывают историю, которую Джулия Ван Вин не хочет читать.

Она стоит перед стеной экранов в своей личной мониторинговой станции, скрестив руки, и наблюдает за тем, как в режиме реального времени прокручиваются бирюзовые цифры. Пульс Авангарда, уровень кортизола, все паттерны нейронной активности — всё это рисует картину человека, который разваливается на части.

«Он продержал эту чёртову женщину в своём пентхаусе три дня», — думает она с горечью, пытаясь бороться с волнами ревности, которые накатывают на неё. Она может не верить в ревность, но это чувство определённо верит в неё.

Она вызывает карту нейронов за последние семьдесят два часа, наблюдая, как паттерны пульсируют и меняются, словно живое существо. Кластер привязанности метастазировал, распространяясь по лимбической системе, как лоза.

Но больше всего её беспокоят другие показатели — маркеры агрессии неуклонно растут, пути собственничества загораются, как рождественские огни, тьма подступает всё ближе к поверхности с каждым часом.

Программирование борется с его эмоциональными реакциями.

Пробелы во времени в данных о местоположении. Моменты, когда его жизненные показатели резко падают, а затем без объяснения причин взлетают. Паттерны нейронной активности, которые не соответствуют ни одному базовому показателю в её файлах.

Он дестабилизируется. Быстрее, чем она ожидала.

И теперь она знает почему.

Сообщение от Дмитрия Волкова пришло три дня назад — любезность от старого партнёра из Минска, который увидел фотографии новой компаньонки Авангарда в таблоидах. Мия Бакстер, как называли её газеты. Но Дмитрий знал её под другим именем.

«Мотылёк. Она чуть не поймала меня в Минске. Я никогда не забываю лица, Джулия. Даже под другим париком».

Её настоящее имя до сих пор неизвестно, но известно, что Мия — оперативник УСО. Оружие, замаскированное под женщину, посланное, чтобы оценить, представляет ли создание Джулии угрозу.

Она знала это. Она знала всё это время, что Мия не та, за кого себя выдаёт, что она замышляет недоброе. И по какой-то причине она проигнорировала свои инстинкты. Потому что Авангард впервые в жизни казался счастливым, и она подумала, что будет великодушной, позволив ему это чувствовать, вместо того чтобы отнимать.

Когда она впервые услышала это от Дмитрия, она хотела, чтобы Мию убили. У неё было столько способов это устроить. Но потом, когда её эмоции улеглись и она смогла мыслить ясно, она поняла, что поспешные, безрассудные действия были бы упущенной возможностью.

Поэтому она позволила событиям развиваться в течение этих последних дней, наблюдая, выжидая, используя шпионку как невольный стресс-тест для программирования Авангарда. В конце концов, какой лучший способ проверить пределы своего создания, чем с помощью женщины, созданной, чтобы уничтожить его? Женщины, которая так или иначе должна будет умереть.

Её планшет издаёт звук. Новое оповещение от сети наблюдения.

Джулия проверяет уведомление и чувствует искру интереса.

Мужчина. Британский паспорт, который использовался нечасто. Прибыл в аэропорт три часа назад. Сейчас направляется в Манхэттен.

Она открывает файл. Калвин Джекс. Прикрытие указывает на то, что он медиа-консультант, но теперь Джулия знает лучше. Она прогоняет его паспорт через базы данных, которыми поделились её контакты из Министерства иностранных дел — те, что связаны с их тихими разговорами о передаче технологий и программах усиленного персонала.

Появляется отметка.

Он оперативник УСО. И согласно досье, очень близок к Мие Бакстер.

Она проверяет его текущее местоположение. Отель в Мидтауне. И согласно данным отслеживания, по прибытии он направился прямо в комнату шпионки.

Джулия включает запись с камер наблюдения в коридоре и наблюдает, как Кал Джекс стучит в дверь. Смотрит, как он исчезает внутри.

Он остаётся там меньше часа.

Когда он уходит, его язык тела меняется. Плечи напряжены. Челюсть сжата. Осанка человека, который узнал то, чего не хотел знать.

Она рассказала ему. Об Авангарде. О том, что произошло между ними. О том, какой бардак она устроила из своей миссии, потому что она, должно быть, понимает, как сильно облажалась.

И теперь он здесь. Новая переменная. Соперник. Угроза, которую программирование Авангарда автоматически определит и классифицирует.

Джулия слегка улыбается.

Это может быть именно то, что ей нужно.

Она принимается за работу и тщательно составляет сообщение.

Не вызов — это было бы слишком очевидно. Не прямой приказ — это могло бы вызвать сопротивление. Просто информация, доставленная точно в нужный момент, точно так, как нужно, чтобы получить реакцию.

| У Мии Бакстер был посетитель. Мужчина. Британец. Он прибыл сегодня днём и сразу направился в её гостиничный номер. Он пробыл там сорок пять минут.

Она прикрепляет запись с камер наблюдения. Камера в коридоре. Лицо Кала, отчётливо видимое. Временная метка, показывающая его прибытие и уход.

Затем она добавляет последний элемент — тот, который проникнет в мозг Авангарда и будет гнить там, активируя пути, заложенные ею много лет назад.

| Я подумала, что тебе стоит знать.

Она отправляет сообщение и откидывается на спинку кресла, наблюдая за экраном.

Проходит меньше тридцати секунд.

Его жизненные показатели резко подскакивают. Пульс учащается, кортизол наводняет систему, нейронные паттерны смещаются в нечто более тёмное и опасное. Кластеры собственничества загораются, а показатели агрессии поднимаются в красную зону.

Джулия долго наблюдает за своим творением, своим шедевром, реагирующим именно так, как было задумано.

Затем она в последний раз открывает файл Мии Бакстер.

Такая красивая девушка. Такая пустая трата.

Но у оружия не должно быть любовных историй. Джулия знает это лучше, чем кто-либо. Она всю свою карьеру создавала оружие, совершенствовала его, доводила до идеала. И первое правило создания оружия: ты не позволяешь ему выбирать собственные цели, потому что тогда оно никогда не выстрелит.

Она закрывает файл и приглушает экраны, оставляя только пульсирующую точку отслеживания Авангарда в темноте. Его местоположение уже меняется — движется к отелю журналистки.

Чтобы увидеть всё своими глазами.

Джулия улыбается.

Так или иначе, с одним трупом или с двумя, но это скоро закончится.

ГЛАВА 39

АВАНГАРД

Сообщение Джулии пришло двенадцать минут назад, и всё это время я раз за разом просматриваю запись с камер наблюдения.

В кадре появляется темноволосый мужчина худощавого телосложения. В каждом его движении читается уверенность профессионального агента. Он подходит к двери номера Мии, дважды стучит. Она открывает —лишь в халате— и впускает его.

Дверь закрывается.

Через сорок пять минут он уходит.

Остатки моего рационального мышления — которое в последнее время всё чаще даёт сбой — подсказывают, что я теряю контроль. Подсказывают, что десятый просмотр записи ничего не изменит. Подсказывают, что Джулия отправила это не просто так, и её мотивы вряд ли направлены на моё благополучие. Это ловушка.

Но я всё равно нажимаю повтор.

Она его впустила.

Эта мысль пронзает грудь, словно осколок. Пульс стучит в висках, в горле, за глазами. Руки не перестают двигаться — сжимаются и разжимаются, снова и снова. В левой появилась дрожь, которой не было час назад.

«Пока ты тут сидел как последний идиот, она пустила в номер другого мужика».

Отхожу от окна, глядя на сгущающиеся за небоскрёбами тучи, и думаю о том, как одна-единственная женщина разрушила всё, к чему я так упорно стремился.

Женщина, которая с самого начала мне врала.

Женщина, которой я предложил начать всё сначала.

Сорок пять минут…

Чем можно заниматься сорок пять минут?

«Ты прекрасно знаешь, чем».

Голос в голове уже не мой. Иногда он звучит как белый шум. Иногда как приказ. Сейчас он звучит как моя худшая версия — та, что заперта в ящике за полицейской

«Она твоя. Он посмел прикоснуться к тому, что принадлежит тебе».

— Она не моя, — произношу вслух. Стены пентхауса поглощают слова. — Она никогда не была моей.

«Тогда почему кажется, будто кто-то вырывает твои внутренности?»

Ответа нет.

Есть только балконная дверь и город между мной и её гостиничным номером.

Полёт занимает четыре минуты. Каждую секунду я пытаюсь отговорить себя от того, что собираюсь сделать.

Шторы задернуты, но свет горит. Приземляюсь на балкон слишком резко — стекло дребезжит в раме. Она поймёт, что я здесь, ещё до того, как я коснусь двери.

Моё лучшее предупреждение.

Замок поддаётся с противным металлическим визгом — моя сила превосходит мои намерения. Вхожу, и первым делом чувствую её запах — аромат, который навсегда въелся в мои кости.

Она оборачивается, всё в том же белом халате, волосы мягкими волнами рассыпаны по плечам. Глаза уже широко раскрыты, тело приняло боевую стойку — ноги расставлены, вес распределён. Готова бежать или драться. И я знаю, что она может и то, и другое.

— Кто он?

Слова звучат увереннее, чем я себя чувствую. Отдаю должное своей подготовке — десятилетиями учился сохранять ровный голос, когда внутри всё кричит.

— Ты про кого? — она не двигается, даже не моргает.

Подхожу ближе, кулаки сжаты, но она не отступает, держит подбородок высоко, тёмные глаза следят за каждым моим движением.

— Про мужчину, который был здесь сегодня. Тёмные волосы. Пробыл почти час, — Останавливаюсь достаточно близко, чтобы увидеть, как сужаются её зрачки. —Кто. Он. Такой?

— Ты за мной шпионишь? — спрашивает она, напрягаясь.

— Не заставляй меня спрашивать ещё раз, — мой голос теперь тише.

— Или что? В этот раз сбросишь меня с другой крыши?

Я просто смотрю на неё. Она замечает мои сжатые кулаки, потом изучает выражение лица. Что-то в ней ломается.

— Его зовут Кал, — говорит она. — Он из УСО. Коллега.

—Коллега, — усмехаюсь я. Знаю, как отвратительно это звучит. — Так мы теперь это называем?

— Именно так, — в её глазах вспыхивает вызов. — Он агент и мой друг.

— Джулия прислала мне запись с камер наблюдения, — касаюсь часов, голографический экран появляется перед её лицом, сцена из коридора повторяется. — Я видел, как он входил в твой номер, Мия. Видел, как ты впустила его в одном чертовом халате, пока я…

Осекаюсь. Глотаю ком. Моя рука на часах дрожит, изображение размывается, и я ненавижу, что она это видит.

— Пока ты что? — её голос тихий.

«Пока я сидел в своём пентхаусе и пытался понять, как заслужить тебя».

— Ничего не произошло, — продолжает она, морща лоб. — Он пришёл проверить меня как коллега, как друг. Я пропала три дня — моя команда волновалась, и его послали выяснить почему.

Касаюсь часов, запись исчезает.

— Настолько волновался, что пришлось лететь из Лондона? По телефону нельзя было поговорить?

— Это его работа.

— Работа… — начинаю расхаживать по номеру, туда-сюда. Слишком много энергии, некуда её деть. — А что ещё входит в его работу, Мия? Что ещё он для тебя делает?

Её челюсть напрягается.

— Да ладно тебе, чёрт возьми! Ты серьёзно ревнуешь? Из-за ничего?

— А если и ревную? — говорю я, ненавидя себя за это признание. — Если мне не нравится мысль о каком-то парне, так называемом друге, который является к тебе, когда ты полураздета?

— Тогда смирись с этим, потому что он просто друг, и ничего не произошло.

— И я должен тебе верить? Ты жешпионка! — тычу в неё пальцем.

— Тогда не верь, — она разводит руками. — Мне всё равно. Или ты веришь мне на слово, или нет. И, честно говоря, я не думаю, что у тебя вообще есть право ревновать, потому что что бы у нас ни было — кончено. Ты сам сказал. Мы начинаем с чистого листа.

Стискиваю зубы, понимая, что она права. Даже если она врёт, я не имею права злиться на то, с кем она проводит время.

— Но он действительно просто коллега и друг, — повторяет она, и на этот раз на её лбу проступает боль. — Хороший друг.

— Ты постоянно это повторяешь. Но что-то скрываешь. Я слышу это.

И что бы это ни было, именно это выводит меня из себя больше всего.

Она молчит долгое время. Её руки спокойно висят по бокам, пальцы расслаблены, но я вижу, как напряжены сухожилия на шее. Микровыражения, которые она не может контролировать. Её подготовка даёт сбой.

— Давно он признался мне в любви, — вздыхает она, скрещивая руки на груди и отворачиваясь.

Эти слова — как удар под дых.

— И? — мой голос звучит хрипло. — Что ты ответила? Ты была в него влюблена?

— Я отказала ему, — она поворачивает голову, встречая мой взгляд. — Сказала, что это невозможно. Что не могу дать ему то, чего он хочет.

С трудом сглатываю.

— Почему?

— Потому что я не могу… — она замолкает, поджимает губы. — Ты знаешь почему. Я тебе говорила.

«Потому что её поцелуй — яд. Потому что она не может никого коснуться, не убивая. Потому что до тебя она думала, что проведёт всю жизнь в одиночестве».

— Значит, он влюблён в тебя, — медленно говорю я. — Перелетел через океан, чтобы увидеть тебя, возможно, спасти, пришёл в твой номер, и я должен поверить, что ничего не произошло?

Её голос повышается, в нём прорывается раздражение, глаза сверкают.

— О, ради всего святого, Нейт! Я даже поцеловать его не могу, не убив! Что, по-твоему, мы делали?

Я знаю, что она права, знаю, что её особая смертоносность делает мою ревность абсурдной, знаю, что веду себя иррационально, одержимо, вопреки всем своим клятвам.

Но голос в моей голове плевать хотел на логику.

Он продолжает говорить.

Продолжает изматывать меня, накручивать.

«Она впустила его. Подпустила близко. Говорила с ним сорок пять минут о вещах, которые не расскажет тебе. Ты для неё никто, и ты это знаешь. Ты всегда для неё был никем».

— Так о чём вы говорили? — спрашиваю я, пытаясь вернуть контроль, чувствуя, как тьма нависает надо мной, словно паутина, готовая опуститься. — Сорок пять минут. Что было настолько важным?

Она смотрит на меня с недоверием.

— А как ты думаешь? О миссии. Мы говорили о том, что произошло на складе. О том, что я узнала о «Глобал Динамикс», — она вздыхает. — Конечно, он спрашивал о тебе.

— И что ты ему сказала?

— Что всё стало… сложным.

— Сложным, — выдыхаю я с досадой. — Так вот что мы такое? Сложное?

— Ты пытаешься сказать, что это не так? — её голос надламывается на последнем слове. Всего

От этой трещины в её броне у меня сжимается сердце. Часть меня хочет обнять её и сказать, что я сожалею и прощаю её, даже если прощать нечего. Я хочу снова стать тем человеком, каким был в Монтане, до того как все пошло наперекосяк.

Но во мне есть что-то ещё. Что-то холодное и бдительное, что не отпускает образ Кала, входящего в её комнату. Что-то, что, кажется, уже даже не принадлежит мне.

И это «что-то» побеждает.

— Он знает? — спрашиваю я. — О нас?

Она колеблется:

— Он знает, что я сблизилась с тобой. Команда… они беспокоятся, что я потеряла объективность. Думаю, они передали ему эту информацию.

— Ты потеряла объективность?

Новая пауза. На этот раз дольше.

— Не знаю. Наверное, да.

Её честность помогает — настолько, что я тоже могу быть откровенным.

Поэтому, когда Мия говорит:

— Этот голос становится громче, правда? — я не могу не сказать ей правду.

— С каждым днём, — шепчу я. Говорю так, словно это секрет, словно я не должен этого говорить, словно кто-то может услышать.

— Борись с ним, — умоляет она, вглядываясь в моё лицо. — Что бы это ни было, что бы они с тобой ни сделали — ты сильнее этого. Этот голос — не ты. Ты должен дать отпор.

— Но откуда ты знаешь? — я смотрю на неё, и не знаю, что она видит в моём лице, но это заставляет её замолчать. — Откуда ты знаешь, что это не настоящий я? Как ты можешь быть уверена, что голос в моей голове — не истинное «я», а всё остальное — просто… программа? Просто то, во что они хотели, чтобы я верил, чтобы было легче управлять мной?

— Потому что я видела тебя, — она делает шаг ближе, и моя кожа вибрирует, жаждая её. — Настоящего тебя. Того, кто отвёз меня в Монтану и показал своих детских призраков. Это настоящее. Это ты.

— А тот, кто сбросил тебя с здания? Тот, кто схватил тебя за горло и не отпускал, пока ты не ударила меня в трахею? — я наклоняюсь ближе, настолько, что моё дыхание шевелит её волосы. — Это тоже настоящее?

Она не вздрагивает:

— Да.

— Так какой же я?

— И то, и другое.

Она поднимает руку и проводит пальцами по моей челюсти. Прикосновение легкое, как перышко, но я чувствую его всем телом.

— Ты и то, и другое. В твоем свете есть тьма, а в твоей тьме — свет. В этом и заключается двойственность жизни в этом мире. Это и делает тебя человеком.

«Человек».

Слово эхом отдается в моём черепе, гремит, как камень в пустой комнате.

«Ты можешь быть человеком, но в тебе нет человечности. Ты — оружие. Ты — вещь, которую создали в лаборатории и запрограммировали следовать приказам, и единственная причина, по которой ты думаешь, что у тебя есть чувства, — они хотели, чтобы ты так думал».

— Прекрати, — стону я, зажмуриваясь, но не знаю, к кому обращаюсь — к ней или к голосу. — Пожалуйста, просто прекрати.

Её рука опускается.

Мы стоим между кроватью и окном, не двигаясь, не говоря ни слова. Звук нашего дыхания заполняет комнату. Я слышу, как быстро бьётся её сердце — то ли от страха, то ли это моё собственное сердце стучит так громко, потому что я тоже боюсь.

Затем я слышу что-то за дверью — где-то в коридоре открывается лифт. Шаги становятся всё ближе и ближе.

Мия хмурится, глядя на меня — она не слышит того, что слышу я, не знает, что кто-то приближается.

Стук в дверь.

Мия замирает.

Я киваю ей, словно говоря:«Лучше открой».

Мия подходит к двери и смотрит в глазок, а я отступаю в сторону, чтобы меня не было видно.

Кровь отливает от её лица, и я уже знаю, кто это.

— Это Кал, — шепчет она.

Несмотря на то, что я уже знаю — чувствую запах его одеколона «Armani», слышу размеренное биение его сердца — его присутствие взрывается в моей груди, как граната.

Он вернулся. Он вернулся к ней.

— Открой, — говорю я. Голос больше не похож на мой. Он чужой.

Мия не двигается, смотрит на меня своими огромными глазами. Качает головой.

— Открой дверь, Мия, — тихо говорю я. — Или это сделаю я.

Проходят секунды. Он стучит снова.

Я делаю движение к двери, но она кладёт руку на ручку и быстро открывает.

Кал стоит в коридоре, держа в руках маленькую коробочку с украшениями. Его взгляд сначала находит Мию — на его лице облегчение, затем замешательство от её выражения — а потом скользит мимо неё ко мне.

Облегчение исчезает.

— Кал, что ты здесь делаешь? — спрашивает Мия, её голос твёрд, несмотря на учащённое сердцебиение.

— Э-э, прости, мне нужно было отдать тебе это, э-э… — говорит он, протягивая коробочку, его взгляд мечется между мной и Мией.

Прежде чем Мия успевает что-либо сказать, я пересекаю комнату, выхватываю коробочку из его рук и открываю её.

Это пара серёжек.

И в этот момент что-то внутри меня дёргается, вырывается холодным и чёрным, обвивает всё моё тело изнутри наружу, пока я не могу нормально слышать, видеть, думать. Всё, что я чувствую — это ненависть. Всё, что я чувствую — это гнев.

Всё, что знаю — я должен сделать то, что мне велено.

Эта коробка внутри меня наконец-то открыта.

ГЛАВА 40

МИЯ

Я точно знаю момент, когда Нейт покидает своё тело.

Секунду назад он стоял, держа в руках коробочку Кала с моими новыми средствами связи, с напряжённой челюстью и глазами, пылающими ревнивой яростью, от которой я пыталась его отвлечь. А потом что-то меняется. Мышцы на его лице расслабляются. Свет в его глазах тускнеет, а затем полностью гаснет, словно кто-то задул свечу.

То, что осталось, — это не Нейт.

То, что осталось, улыбается.

А всё моё тело немеет.

— Тебе лучше уйти, — говорю я Калу странным, тонким голосом. — Прямо сейчас. Тебе нужно уйти.

Кал не двигается. Он наблюдает за Нейтом с сосредоточенной неподвижностью человека, который попал в засаду и понимает это. Его рука тянется к бедру, к оружию, которое, как я знаю, спрятано под курткой в кобуре.

— Мия, — осторожно произносит он, — отойди от него.

— Кал, просто уходи. Пожалуйста.

— Я не оставлю тебя здесь с…

Нейт смеётся — звук холодный, горький и слегка безумный.

— С кем? Со спасителем Америки?

Он с преувеличенной осторожностью ставит коробочку на комод, его движения медленные и обдуманные. Когда он поворачивается к нам лицом, его улыбка становится шире, и это заставляет оцепенение захватить мою грудь, замораживая сердце на месте.

— Кал, — произносит он, пробуя имя на вкус. — Коллега.Друг. — Его голова наклоняется набок, по-птичьи и хищно, как у ястреба. — Тот, кто влюблён в неё.

Быстро Кал достаёт пистолет и наводит его на Нейта.

— Не двигайся, — его голос ровный, профессиональный, но я вижу, как на лбу выступает пот. Он знает, кто такой Нейт. Он читал досье. Он знает, что 9-миллиметровая пуля его не остановит, знает, что ничто, кроме прямого выстрела в ствол мозга, не сможет его замедлить, и даже это не гарантия. Но сейчас у Нейта нет костюма Авангарда и специальной защиты, и я знаю, что Кал готов рискнуть.

Нейт не вздрагивает от направленного на него оружия. Даже не смотрит на пистолет. Его глаза остаются прикованными к лицу Кала, эта жуткая улыбка не дрогнет.

— Давай, — говорит он. — Стреляй в меня. Посмотрю на твои попытки.

— Нейт, остановись, пожалуйста. — Я встаю между ними, поднимая руки, моё сердце колотится о рёбра так сильно, что я чувствую его в горле. — Это не ты. Что бы сейчас ни происходило, какой бы голос ни звучал в твоей голове, ты должен бороться с ним. Ты должен…

— Отойди, Мия, — резко говорит Кал, его глаза сфокусированы на Нейте. — Уйди с линии огня.

— Никто не будет стрелять! — теперь я кричу, мой голос надламывается. — Оба, просто остановитесь, просто подождите…

Улыбка Нейта дрожит, всего на секунду, но достаточно, чтобы я увидела проблеск чего-то другого — замешательства, может быть, или страха.

Да, Нейт, вернись, борись с этим, ты всё ещё там, пожалуйста…

Затем это исчезает, и возвращается та тревожная пустота, словно его душа была стёрта начисто.

— Знаешь, что я думаю, Мия? — говорит Нейт непринуждённо, словно мы обсуждаем светские новости. — Я думаю, он вернулся сегодня вечером, потому что не мог этого вынести. Не мог вынести того, что ты была со мной. Не мог смириться с тем, что ты предпочла меня ему, — он делает шаг вперёд. Палец Кала напрягается на курке в ответ. — Я думаю, он годами ждал, что ты передумаешь, а теперь он знает, что ты никогда этого не сделаешь, и это съедает его заживо.

— Это не… — начинает Кал, его челюсть напрягается, палец неподвижно лежит на курке.

Но Нейт продолжает:

— Я думаю, он убеждает себя, что он здесь ради миссии. Ради тебя. Но на самом деле он просто хотел увидеть это своими глазами. Хотел посмотреть мне в глаза и узнать, что именно я тот, кто может прикасаться к тебе. Тот, кто может пробовать тебя на вкус. — Ещё шаг. Ствол пистолета Кала находится в футе от головы Нейта. — Тот, кто может заставить тебя кричать.

— Последнее предупреждение, — голос Кала становится холодным, весь страх спрятан где-то глубоко. Говорит оперативник, убийца, человек, который уже устранял угрозы и сделает это снова. — Остановись, или я стреляю.

Нейт замирает.

В комнате повисает мёртвая тишина.

Я слышу, как кровь пульсирует в ушах, чувствую, как халат прилипает к вспотевшей коже, ощущаю запах металла и одеколона Кала, что-то острое и электрическое, как воздух перед ударом молнии.

— Нейт, — шепчу я. — Пожалуйста.

Он смотрит на меня.

На одну невозможную секунду мне кажется, что я достучалась до него. Мне кажется, что я вижу Нейта где-то за этими пустыми глазами.

Затем он двигается.

Всё происходит слишком быстро, чтобы уследить. В один момент он стоит неподвижно, в следующий — размытое пятно движения, его рука обхватывает запястье Кала, ломая кости с тошнотворным хрустом, прежде чем тот успевает выстрелить. Пистолет падает на ковёр.

Кал кричит от агонии, но даже тогда не сдаётся, не прекращает сопротивляться. Он хорош, один из лучших, с кем я работала, и ему почти удаётся. Почти удаётся ударить локтем в горло Нейта, почти удаётся создать достаточно пространства для…

Вторая рука Нейта поднимается.

Она обхватывает макушку Кала.

Иповорачивает.

Звук смерти отпечатывается во мне. Он влажный, плотный и окончательный, приглушённый хруст, который я чувствую в собственном позвоночнике, в собственной шее, в каждой части себя, которая точно понимает, что произошло.

Тело Кала падает.

Он опускается, как марионетка с перерезанными нитями, безвольный и тяжёлый, а я не могу двигаться, не могу дышать, не могу ничего делать, кроме как стоять с рукой, прижатой ко рту, пока мой мозг пытается осознать то, что увидели мои глаза.

Кал…

Его имя эхом отдаётся во мне, но ни звука не вырывается наружу.

Нет, только не Кал.

Кал не может быть мёртв.

Я видела смерть раньше. Я причиняла смерть раньше, больше раз, чем могу сосчитать. Но это… это другое. Это Кал, который бегал со мной вдоль Темзы в пять утра, когда мы оба не могли уснуть между миссиями, Кал, который держал мои волосы, когда меня тошнило в Марракеше. Кал, который признался мне в любви и остался другом, даже когда я не смогла ответить тем же.

Кал, который вернулся сегодня вечером с парой серёжек, потому что хотел убедиться, что я смогу позвать на помощь.

И теперь он лежит на полу моего гостиничного номера с головой под таким углом, что у меня сводит желудок, его глаза пустые, а Нейт стоит над ним с дрожащими руками — руками, которые убили моего друга, — и смотрит на тело, словно не понимая, как оно здесь оказалось.

— Что я наделал?

Его голос звучит иначе. Тише. Улыбка исчезла, и то, что осталось, — это сломленный человек, проснувшийся от кошмара и обнаруживший, что кошмар был реальным.

Но я не испытываю к нему жалости и не могу ответить. Моё горло сжато, язык тяжёлый и бесполезный, все слова, которые я когда-либо знала, разлетелись, как листья в бурю.

— Мия, — он поднимает на меня глаза, и они влажные. — Что я… я не хотел… она заставила меня… Джулия. Она прислала мне запись. Она хотела, чтобы я пришёл сюда. Она хотела, чтобы я нашёл его, и она… — он смотрит на свои руки, на Кала, всё его тело содрогается. — Она заставила меня сделать это. Голос просто… он взял верх, и я не мог это остановить, я не мог…

Что-то горячее и острое нарастает в моей груди. Горе и ярость переплетаются, поднимаясь по

—Нет, — мне удаётся сказать.

Это слово заставляет его замереть.

— Я не думаю, что она заставила тебя, — мой голос теперь более твёрдый, жёсткий, шок кристаллизуется во что-то, что я могу использовать. — Я думаю, вот кто ты на самом деле. Кем ты всегда был, несмотря ни на что. Оружие. Убийца, — я указываю на тело Кала —его труп, — на останки моего друга, скорчившегося на ковре. — Вот что происходит, когда они наводят тебя на цель и нажимают на курок.

Он моргает в ужасе.

— Это не так… я бы никогда…

— Но ты только что это сделал!

Слова повисают между нами на мгновение, и он изо всех сил старается не принять их, не поверить в них.

Какая-то часть меня хочет забрать эти слова обратно. Маленькая часть. Часть меня знает, что я жестока, что случившееся не было полностью его виной, что Джулия с самого начала манипулировала этим. Но Кал мёртв,он мёртв, он мёртв, он мёртв, и я всё ещё слышу звук перелома его шеи, и я не могу,не могубыть нежной сейчас.

Во мне больше нет на это сил.

Нейт медленно кивает, принимая это. Веря в это.

Затем на его лице появляется тревога.

— Тебе нужно уйти, — говорит он. — Прямо сейчас. Прежде чем я… прежде чем это вернётся. Прежде чем она заставит меня…

— А как же Кал?

Вопрос вырывается из меня. Я не хочу оставлять его здесь, лежащим на полу, как выброшенный мусор. Я не могу. Он заслуживает лучшего. Он заслуживает гораздо большего. Он заслуживает достойных похорон, гроба, задрапированного флагом, кого-то, кто будет оплакивать его, а не просто женщину, которая не смогла полюбить его в ответ.

— Я разберусь, — говорит он твёрдо, его глаза прикованы к пустому месту на стене. — Я позабочусь о нём. Я удостоверюсь, что он… — его голос прерывается. — Просто уходи. Доберись до безопасного места. Не говори мне. Если я буду знать, она тоже узнает. Если она снова активирует меня…Господи, Мия. Она знала, что делала, когда послала меня сюда. Она хотела, чтобы это произошло. И насколько я знаю, теперь она хочет твоей смерти. И если я этого не сделаю, кто-то другой сделает. Ты слышишь меня? Твоё прикрытие раскрыто. Думаю, Джулия знает. Она…

Он не заканчивает предложение. Ему не нужно.

Я двигаюсь не думая, сбрасывая халат на ходу туда, где моя одежда развешана на стуле. Джинсы. Ботинки. Бюстгальтер. Майка. Свитер. Куртка. Я одеваюсь механически, не задумываясь, руки не дрожат, хотя все тело трясется. Мышечная память берет верх, когда разум не справляется.

Серёжки бросаются в глаза.

Шкатулка всё ещё стоит на комоде там, где её оставил Нейт, крышка открыта, изящные золотые изделия поблескивают в свете лампы. Новые средства связи. Вот что принёс мне Кал. Новые устройства, чтобы заменить те, которые Нейт вырвал и проглотил.

Я хватаю их. Сую в карман.

Моя сумка лежит под кроватью, где я всегда её храню. Несколько паспортов на разные имена, наличные, ещё один одноразовый телефон, сменная одежда, нож, который я не должна была пронести через таможню. Всё, что нужно девушке, чтобы исчезнуть.

Я накидываю сумку на плечо и поворачиваюсь к Нейту.

Он стоит точно там же, словно статуя человека, высеченная из вины и ужаса. Тело Кала лежит у его ног, и на мгновение я теряюсь от всего этого кошмара.

— Мия, — тихо произносит Нейт. — Мне жаль. Мне так…

— Я знаю.

Знаю, что ему жаль, но сейчас я не могу слушать его извинения. Не могу стоять здесь и смотреть, как он разваливается на части, пока кровь Кала ещё тёплая, пока эхо этого звука — этого влажного, окончательного хруста — всё ещё отдается в моих костях.

Я бросаю взгляд на пистолет на ковре. Наверное, мне стоит взять его, но я знаю, что не могу, не могу брать ничего, что может связать меня с этой ужасной сценой.

Авангард избавится от него.

Я смотрю на Кала в последний раз.

«Прости»,— думаю я.«Прости, что не смогла полюбить тебя. Прости, что не смогла спасти тебя. Прости, что последним, что ты увидел, был он».

Затем я смотрю на Авангарда, зная, что это тоже будет последний раз.

И бегу.

Коридор размывается перед глазами. Лифт едет целую вечность, настолько долго, что я почти решаюсь спуститься по лестнице, но затем двери разъезжаются, и я оказываюсь внутри, нажимая кнопку лобби, наблюдая, как отсчитываются этажи, пока моё отражение смотрит на меня из полированной стали — бледное, с пустыми глазами, призрак того, кем я была двадцать минут назад.

Кал мёртв.

Нейт убил его.

И я бегу, как и сказал мне Нейт, потому что это всё, что я сейчас могу. Это всё, что я когда-либо умела.

ГЛАВА 41

МИЯ

Вестибюль пуст — только скучающий консьерж листает в телефоне, да пара с огромным багажом регистрируется на ресепшене. Никто не обращает внимания на женщину с сумкой через плечо и диким взглядом. Я проталкиваюсь через вращающуюся дверь, и Манхэттен обрушивается на меня стеной — холодный воздух, мокрый асфальт, первые тяжёлые капли дождя.

Я заставляю себя идти. Быстро, но не бегом — бег привлекает внимание.

Улица скользкая от дождя и городской грязи, неоновые вывески растекаются по тротуару красными и золотыми полосами под тёмным небом. Я натягиваю капюшон куртки и осматриваю тротуар, отмечая лица, проверяя отражения в витринах, просчитывая каждого человека в радиусе ста футов.

На той стороне улицы замечаю двух мужчин в тёмных пальто.

Их не было, когда я выходила.

Они смотрят прямо на меня.

Продолжаю идти быстрым, но размеренным шагом. Спокойно. Просто женщина, возвращающаяся домой после поздней ночи, ничего особенного, не стоит следить.

Чувствую, как они пристраиваются за мной.

Чёрт.

Забегаю в нишу закрытой пекарни и достаю серёжки из кармана. Руки дрожат, когда я проталкиваю их в заживающие мочки, морщась от жжения, но они щёлкают на месте, и внезапно в моей голове появляется голос Байо, на середине фразы, будто он всё это время говорил в пустоту.

— Приём? Мия, приём?

— Байо, — говорю я слабым, надломленным голосом. — Я на связи.

— Иисусе, где ты была? Кал вышел на связь час назад, сказал, что возвращается, чтобы принести тебе новые средства связи, а потом забрать тебя сюда на отчёт, но так и не появился. Мы пытались связаться…

— Кал мёртв, — говорю я отрешённо.

Тишина в трубке. Всего секунда, но я чувствую, как каждая миллисекунда этой информации доходит до него.

— Авангард убил его, — говорю я, глотая воздух, пока воспоминания накатывают, пока ужасное осознание, правда, оседает внутри. — В моём гостиничном номере. Двадцать минут назад. Сломал шею. О боже, Байо… он мёртв, Кал мёртв.

Снова тишина, пока я пытаюсь подавить нарастающую панику. Затем голос Байо возвращается, теперь более твёрдый, деловой.

— Где ты?

— На улице. В двух кварталах к востоку от отеля, — рискуя, оглядываюсь назад. Мужчины всё ещё там, держат дистанцию, но не теряют меня из виду. — И за мной хвост. Два противника, возможно, больше.

— Опиши?

— Тёмные пальто. Профессионалы. Они не пытаются спрятаться.

— «Глобал Динамикс»?

— Возможно, хотя может быть люди Козлова, хотя они не похожи. Слишком ухоженные, — делаю глубокий вдох. — Нейт сказал, что Джулия, наверное, знает. Знает, кто я, знает всё. Она организовала всё это, Байо. Она послала его найти Кала. Она хотела, чтобы это произошло.

Я слышу, как он ругается себе под нос, быстро переходя с йорубы на английский — значит, быстро думает.

— Хорошо. Ладно. Иди в сторону Хеллс Китчен. Точка эвакуации на… — слышу, как он печатает, — 48-я и 10-я улицы, переулок за парковкой. Мы с Кэт встретим тебя там.

— Принято.

— И, Мия? — его голос смягчается. — Жаль Кала. Мы помянем его позже, вместе. Сейчас главное — остаться в живых. Ты слышишь меня?

— Слышу.

Я снова начинаю двигаться, зная, что Байо всё ещё на связи, если понадобится.

Дождь усиливается с наступлением сумерек, превращая город в размытое пятно из фар и зонтиков. Я проскальзываю между прохожими, используя их как прикрытие, держа темп достаточно быстрым, чтобы отрываться, но не переходя на бег. Мужчины позади меня идут тем же темпом.

Впереди появляется вход в метро. Я преодолеваю ступеньки по две за раз, проскальзываю через турникет с помощью карты метро, и подземка поглощает меня целиком.

Сейчас час пик, платформа переполнена пассажирами. Я проталкиваюсь через них к дальнему концу, стараясь разместить как можно больше тел между собой и лестницей.

Подъезжает поезд. Не моя линия, не то направление, но это неважно. Я проскальзываю в двери прямо перед закрытием.

Мужчины не успевают.

Я тяжело выдыхаю, наблюдая за ними через поцарапанное оргстекло, пока поезд трогается с места. Их лица искажены разочарованием, они уже тянутся к телефонам, чтобы сообщить о ситуации. У них будут люди на следующей станции. Они будут везде. Весь этот поезд напичкан системами наблюдения, которые «Глобал Динамикс», вероятно, поставляет городу.

Но я выиграла несколько минут.

Еду две остановки, затем пересаживаюсь, потом ещё раз, петляя по системе, как крыса в лабиринте. На 50-й улице я выхожу, снова попадая под дождь, и холод пробирает меня насквозь. Куртка промокла. В ботинках хлюпает при каждом шаге.

Горе, которое я сдерживала, всё пытается прорваться наружу, но я снова и снова запихиваю его обратно, потому что не могу,не могу, не сейчас.

Кал мёртв.

Я знаю.

Нейт убил его.

Я знаю.

И ты следующая, если не будешь двигаться.

Ловлю такси.

Водитель — пожилой мужчина в кепке «Метс» с чётками, свисающими с зеркала заднего вида.

— Куда? — устало спрашивает он.

— На пересечение 48-й и 10-й. Так быстро, как сможете, пожалуйста.

Он выезжает на дорогу. Дворники отбивают ровный ритм по лобовому стеклу, размазывая огни города в акварельные полосы. Я поворачиваюсь на сиденье, чтобы проверить заднее стекло.

Чёрный внедорожник. В трёх машинах позади.

Может быть совпадением. Нью-Йорк полон чёрных внедорожников, и не все они охотятся за мной.

Но пока я наблюдаю, он не меняет полосу. Не обгоняет. Просто следует за нами, квартал за кварталом, всё так же в трёх машинах позади.

— Чёрт.

Водитель смотрит на меня в зеркало:

— У вас всё в порядке?

— Всё хорошо. Просто… не могли бы вы ехать побыстрее?

— Леди, я понимаю, вы, наверное, из Англии или откуда-то ещё, но это Мидтаун. Здесь никто не гоняет.

Он прав. Движение стало настолько плотным, что практически парализовало весь район. Фары впереди стоящих машин тянутся, словно красная река, и мы еле ползем. Я снова смотрю в зеркало. Внедорожник приблизился. Теперь он всего в двух машинах позади.

— Остановитесь!

— Что? Мы даже не…

Я прикладываю телефон к терминалу позади его сиденья, чтобы расплатиться, и распахиваю дверь, прежде чем машина полностью останавливается. Выскакиваю под дождь, в гудящий хаос застрявшего движения, задевая бампер какой-то машины.

Звучат гудки. Кто-то кричит. Я не оглядываюсь, просто бегу.

Тротуар переполнен, но я проталкиваюсь сквозь толпу, используя локти, когда это необходимо. Мне уже всё равно, привлекаю ли я внимание — они уже знают, где я, они уже идут за мной, и единственное, что имеет значение сейчас, — это увеличить расстояние между мной и тем внедорожником.

Я сворачиваю в боковую улицу, затем в переулок. Дождь не прекращается, стекает по лицу, волосы липнут, каждый вдох обжигает лёгкие, но я продолжаю бежать, продолжаю давить на себя, потому что остановка означает бой, а я не знаю, что у людей из «Глобал Динамикс» припасено в рукаве, но это будет что-то плохое. Это будет бой, который я не смогу выиграть, а я не готова умирать. Не сегодня. Не так.

Хеллс Китчен раскрывается передо мной — узкие улочки, многоквартирные дома, пожарные лестницы, зигзагами спускающиеся по кирпичным фасадам. Благодаря моей привычке ориентироваться и старым навыкам я уже хорошо знаю этот район. Знаю, какие переулки соединяются, какие двери обычно не заперты, на какие крыши можно забраться… если ты достаточно отчаялся.

Я отчаялась.

— Байо, — задыхаюсь я в рации, — я близко. Два квартала. Где вы?

— Почти на месте. Одна минута.

Одна минута. Я смогу продержаться одну минуту.

Сворачиваю за угол и вижу его — парковочный гараж, переулок за ним, точка эвакуации. Шестьдесят футов. Пятьдесят. Сорок.

Внезапно из-за угла с визгом выворачивает фургон.

Он блокирует вход в переулок, фары прорезают пелену дождя, и прежде чем я успеваю развернуться, за спиной раздаются тяжёлые, быстрые шаги. Я резко оборачиваюсь и вижу трёх мужчин, приближающихся с той стороны, откуда я пришла.

Ловушка.

Дверцы фургона с грохотом распахиваются. Выскакивают ещё люди. Четверо, пятеро, шестеро — все в тактической чёрной форме, все двигаются с отточенной слаженностью подразделения, которое уже не раз проделывало подобное.

Я вытаскиваю нож.

Глупый ход. Нож против шести обученных оперативников — это просто насмешка, жест отчаяния, способ сказать, что я заставлю их заплатить, даже если не смогу победить. Но я не сдамся без боя.

Первый нападающий приближается, и я наношу низкий удар, рассекая ему бедро. Он, кряхтя, спотыкается, а я уже двигаюсь дальше, всаживая локоть в горло второго. Слышу хруст хрящей при ударе. Он оседает, задыхаясь, а я разворачиваюсь, поднимая клинок, готовая встретить третьего…

Что-то врезается мне в спину.

Я падаю на мокрый асфальт, нож выскальзывает, и тут же повсюду оказываются руки — хватают мои руки, ноги, прижимают к земле, пока я бьюсь, пинаюсь и кричу.

— Отпустите меня! Убирайтесь к чёрту! Помогите!

На голову набрасывают мешок. Мир погружается во тьму. Я не вижу, едва могу дышать через плотную ткань, а они уже поднимают меня, тащат к фургону, пока я сражаюсь из последних сил, пиная куда попало, наслаждаясь каждым попаданием, каждым вырвавшимся стоном.

Но этого недостаточно.

Меня швыряют внутрь. Холодный металл пола обжигает. Слышу, как хлопают дверцы. Чувствую, как оживает двигатель. Вдыхаю запах выхлопных газов, кожи и чего-то химического, похожего на чистящее средство.

— Байо, — пытаюсь сказать я, но слово выходит приглушённым, бесполезным. — Байо, меня захватили… Байо? Они схватили меня.

Тишина.

Ответа нет.

Сердце леденеет.

Фургон трогается с места.

И тут я слышу это — голос, прорывающийся сквозь хаос, спокойный, холодный и пугающе знакомый. Не через рацию, а внутри фургона.

— Здравствуйте, мисс Бакстер, — пауза, наполненная удовлетворением. — Или мне следует сказать… Мотылёк?

Джулия.

Я прекращаю сопротивляться. Теперь в этом нет смысла. Она выиграла этот раунд, и мы обе это знаем.

— Ты доставила немало хлопот, — продолжает она. Фургон резко поворачивает, и я скольжу по полу, не в силах удержаться.

— Совратила моего агента. Собирала информацию, которая тебя совершенно не касалась. А теперь бедняга Каллум мёртвый лежит на полу гостиничного номера, потому что ты свои ноги раздвигала.

В груди вспыхивает ярость.

— Пошла нахуй!

— Какая грубиянка, — в её голосе слышится улыбка. — Нам придётся поработать над этим. У нас с тобой будет много времени. Так много всего нужно обсудить. Так много вопросов, на которые мне нужны ответы.

— Я ничего тебе не скажу, — цежу я сквозь зубы. Мешок кажется раскалённым и душным от моего дыхания, от моей ярости.

— О, мисс Бакстер… — Рука касается моего плеча — легко, почти нежно. Я вздрагиваю. — Как думаешь, почему я достигла того, что имею? Все мне всё рассказывают. Рано или поздно.

Фургон набирает скорость.

Дождь барабанит по крыше.

И где-то в темноте мешка, с рукой Джулии на моём плече и смертью Кала, всё ещё отдающейся эхом в моих костях, я даю себе обещание.

Я убью тебя за это.

Не знаю как.

Не знаю когда.

Но я убью тебя.

Я цепляюсь за эти мысли, пока фургон увозит меня в ночь.

ГЛАВА 42

МИЯ

Мешок слетает с головы, и свет ударяет, словно кулак.

Я зажмуриваюсь от яркого света, голова пульсирует в том месте, где кто-то ударил меня прикладом пистолета в фургоне. Всё болит. Запястья натёрты стяжками, рёбра ноют там, где кто-то пнул меня во время борьбы, а во рту кровь — я прокусила губу, когда меня швырнули вниз по лестнице.

Лестница. Подвал. Я насчитала двенадцать ступеней, прежде чем меня толкнули на стул и связали руки за спиной.

Когда я наконец могу открыть глаза, осматриваю помещение с холодным спокойствием человека, который понимает — здесь он может умереть. Бетонные стены. Никаких окон. Над головой гудят флуоресцентные лампы, от которых все выглядят как мертвецы. Металлический стол, прикрученный к полу. Водосток в центре комнаты.

Этот водосток говорит мне всё, что нужно знать о том, что происходит в этом месте. Я видела подобные водостоки раньше, и только божья милость позволила мне выжить и рассказать об этом.

Не уверена, что сегодня мне будет дарована такая же милость.

Передо мной стоит мужчина. Большой, высокий, с бритой головой и носом, который ломали и вправляли не раз. Он спокойно закатывает рукава, как человек, который делает это профессионально, демонстрируя татуировки. Одна из них — «Каратель», другая — американский флаг в сине-чёрных тонах. Этого достаточно, чтобы понять всё, что нужно.

Грёбанный болван.

А за ним, наблюдая из тени у двери, стоит доктор Ван Вин.

Она, конечно же, одета безупречно — а как иначе? Блузка с длинными рукавами, сшитые на заказ брюки, ни один волосок не выбивается из причёски. Она могла бы сейчас идти на заседание совета директоров или вести благотворительный вечер. Единственное отличие — её одежда не пастельных тонов, как обычно, а тёмно-синего цвета.

Цвета, который отлично скрывает пятна крови.

— Мисс Бакстер, — её голос эхом отскакивает от стен, — или мне лучше использовать твоё настоящее имя? Эрасмия Ривз. Оперативник УСО. Кодовое имя: Мотылёк.

У меня внутри всё обрывается, но лицо остаётся бесстрастным. Тренировка. Годы тренировок именно для такого момента. Я должна держать себя в руках.

— Не понимаю, о чём вы говорите.

Здоровяк наносит удар.

Его кулак врезается в мою скулу, голова откидывается в сторону, боль взрывается на лице вспышкой раскалённых звёзд. Я чувствую вкус свежей крови. Ощущаю, как что-то сдвигается в челюсти — то, что не должно было сдвигаться.

«Может, он вылечил мой височно-нижнечелюстной сустав»,— отстранённо думаю я, пока боль пульсирует перед глазами.

— Давай пропустим ту часть, где ты притворяешься, — говорит Джулия, приближаясь. Её каблуки стучат по бетону. — Я знаю, кто ты, ещё с твоего маленького инцидента в Ред-Хук. Британская разведка послала тебя оценить моего агента. Определить, представляет ли Авангард угрозу. Соблазнить его ради информации и, если потребуется,устранить, — она наклоняет голову, изучая меня. — Ты правда думала, что действуешь хитроумно?

Её слова доходят до меня словно из-под воды.

— Я позволила этому продолжаться, — продолжает Джулия. — Хотела посмотреть, что ты сделаешь. Что он сделает. Считай это полевым испытанием. И должна сказать, мисс Ривз, результаты оказались… поучительными.

— Да? Иди ты к чёрту.

Здоровяк наносит ещё удар. В то же место. Боль становится сильнее, наслаиваясь на первый удар, и я чувствую, как глаз начинает опухать и закрываться.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Я должна выдержать это, должна. Сложить боль в ящик и захлопнуть его к чёртовой матери.

Конечно, Джулия даже глазом не моргнёт — она непробиваема.

— Твои задания, — произносит она сухо. — Я хочу знать всё. Каждую директиву от Лондона, каждую крупицу собранной информации, каждый использованный канал связи.

Я молчу.

Следующий удар приходится по рёбрам — прямо туда, где уже болит. Воздух со свистом вырывается из лёгких, и я сгибаюсь насколько позволяют путы, борясь с тошнотой.

— Имена твоих кураторов

Тишина.

Ещё один удар. Губа разрывается сильнее, тёплая кровь с металлическим привкусом стекает по подбородку.

Принимай боль, запихивай её вглубь. Держи голову холодной.

Джулия вздыхает, словно я её утомляю.

— Восхищаюсь твоей стойкостью, правда. Так редко встретишь хорошо обученного человека. Особенно женщину — это вызывает у меня какую-то нелепую гордость. Подумать только, какой ты могла бы быть для нас, — она натянуто улыбается. — Но финал один: либо ты рассказываешь всё, что я хочу знать, либо Келлер будет бить тебя, пока бить будет нечего.

Келлер… Значит, у этого громилы есть имя. Бывший агент ICE, наверное, до того как они отделились от DHS и превратились в банду любителей «Call of Duty». Татуировки и смесь ненависти с тупостью в глазах говорят сами за себя. Тип, который причиняет боль, потому что умеет и это даёт ему чувство власти.

— Держу пари, тебе нравится, когда тебя зовут Келлер-Убийца, а? — выдавливаю я сквозь распухшие губы. — Избиение женщин вдвое меньше тебя помогает чувствовать себя мужчиной?

Лицо Келлера багровеет. Удар в живот — и меня выворачивает, желчь обжигает горло, в глазах темнеет.

Когда дыхание возвращается, Джулия склоняется ко мне.

— Думаешь о своих друзьях, — говорит она. — Гадаешь, почему Адебайо Бабатунде не отвечает по серьгам. Почему Морозова Екатерина Алексеевна не пришла на помощь.

Я замираю. Их полные имена… Она знает!

— Твой дружок Кал был беспечен. Так спешил проверить тебя, что не заметил слежку, — она выпрямляется, оправляя брюки, и холод сковывает внутренности. — Он привёл нас прямо к ним. Конспиративная квартира в Хеллс Китчен. Тесная халупа. Безопасности ноль.

Нет. Только не это.

— Байо сражался достойно, — продолжает она буднично, будто о погоде. — Профессионал до самого конца. Кэт попыталась сбежать. Далеко не ушла.

— Ты врёшь!

Боже, пусть это будет ложью. Кэт никогда не бежит.

— Разве? — Джулия достаёт телефон, листает и показывает экран.

Тесная кухня. Два тела. Кровь на полу.

Узнаю куртку Байо. Волосы Кэт, недавно осветлённые, теперь тёмные от…

Фото размытое, похоже, снято на нагрудную камеру того, кто это сделал. Но этого достаточно.

Мир начинает кружиться, и всё, чего я хочу — чтобы время повернуло вспять.

Кал мёртв. Байо и Кэт мертвы. Все, с кем я приехала сюда, все, кто верил мне, все, кто прикрывал мою спину — их больше нет.

Все они ушли.

Я осталась одна.

— Вот оно, — Джулия убирает телефон, в уголках её губ играет удовлетворённая улыбка. — Вот тот взгляд, которого я ждала. Момент, когда ты понимаешь, насколько всё разрушилось.

Я плюю кровью ей в лицо, целясь в рот. Хочу попасть хотя бы одной каплей слюны, чтобы заставить её содрогнуться и упасть замертво.

Она успевает увернуться, кровавый сгусток попадает ей на подбородок.

Она смотрит на меня с холодным презрением и аккуратно вытирает платком, который достаёт из кармана, отступая на несколько шагов назад. Теперь она знает, кто я на самом деле.

— Спасибо за это, — говорит она, убирая платок. — Мне нужен был образец твоей слюны. Посмотрим, сможем ли мы воспроизвести то, что с тобой сделали, создать новых солдат с такими способностями. Это будет полезно.

Она поворачивается ко мне спиной и медленно идёт в дальний конец комнаты. Келлер стоит наготове, сжимая кулаки.

А я могу только чувствовать опустошение. Поражение. Груз потери.

Байо… Милый, умный Байо, который обожал ужасную танцевальную музыку 90-х. Который готовил отвратительный кофе и всегда сжигал тосты, но никогда не извинялся. Который однажды, после проваленной миссии, сказал мне, что я лучшая оперативница, с которой он работал, и он гордится тем, что был моим куратором.

Кэт… Та, кто научила меня убивать с помощью гарроты, когда я была ещё новичком. Кто никогда не говорила о своём прошлом, но иногда по ночам слушала Шопена и рассказывала о том, как скучает по матери в России. Кто по-тихому спасала мою жизнь множество раз.

Их больше нет.

Из-за меня.

Потому что я сблизилась с Нейтом. Позволила миссии стать личной. И была настолько самоуверенна, чтобы думать, что могу обыграть гигантский технологический конгломерат и победить.

Шансы были не в мою пользу.

— А теперь, — Джулия хватает складной стул и с громким скрежетом тащит его по бетону, затем останавливается на безопасном расстоянии и садится, непринуждённо скрестив ноги. — Давай поговорим о чём-то более интересном. Давай поговорим о нём.

Я заставляю себя сосредоточиться. Отгораживаюсь от эмоций, как меня учили, снова запихиваю горе в ту коробку, заковав её в цепи.

— Нейт, — произносит Джулия. Теперь в её голосе нет прежней скуки. — Ты провела немало времени с моим активом. Что ты о нём думаешь?

— Он хорош в постели, — отвечаю я, зная, что этого ей никогда не испытать. Слова выходят невнятно из-за разорванной губы. — Вот и всё.

— Не будь грубой, — упрекает она, и по тому, как кривится её рот, я понимаю — задела за живое. — Он не какая-то игрушка, чтобы ты могла им пользоваться и выбросить. Он — шедевр. Мой шедевр. Десять лет работы, мисс Ривз, даже до того, как я его увидела. Все эти годы отбора, формирования, совершенствования. Каждая черта его личности создана мной. Его ценности. Его преданность. Его отчаянная потребность защищать. — Её глаза блестят в флуоресцентном свете, почти лихорадочно. — Ты хоть представляешь, сколько нужно, чтобы создать человека из ничего? Создать нечто настолько могущественное и держать это под контролем?

В её голосе появляется пыл, которого раньше не было. Маска немного сползает, достаточно, чтобы я увидела одержимость под ней — место, куда можно надавить.

— Он не был создан из ничего, и ты его не создавала, — говорю я. — Ты просто сломала его и собрала заново.

Дама быстрая. В мгновение ока она выскакивает из кресла, и её ладонь врезается в мою и без того изуродованную щёку. Боль почти не ощутима по сравнению с шоком от того, что она потеряла своё безупречное самообладание.

— Он былсломлен, когда я встретила его, — шипит она, её лицо в дюймах от моего, прежде чем осознаёт, что слишком близко, и отступает. — Я спасла его. Я создала его. Каждую часть. И ты думаешь, что можешь просто заявиться в своих облегающих платьях с отравленными губами и забрать его у меня? Думаешь, потому что он смотрел на тебя своими печальными глазами и спал с тобой, это что-то значит?

— Я думаю, это значит больше, чем всё, что он когда-либо мог дать тебе, — отвечаю я.

Она усмехается, кривя губы, а затем, словно осознав,

— Марш тоже этого хочет, знаешь ли, — говорит она так, будто я теперь её подружка, будто мы просто две женщины, сплетничающие о плохих парнях за бокалом вина. — Забрать моего актива. Использовать его для расширения «Прометея», — её челюсть напрягается. — Как будто я позволю этому случиться. Как будто я позволю кому-то забрать то, что принадлежит мне. Он уже пытается передать «Авангарда» американским военным.

Интересно, чтоонаэтого не хочет.

— Я знаю о контрабанде, — говорю я, надеясь, что она расскажет больше. — О переносе сознания. Что ты пытаешься создать армию, но у тебя не особо получается, кроме «Парагона».

Она одаривает меня сдержанной улыбкой.

— Значит, ты кое-что разузнала. Хорошо. Думаю, твоё появление на складе не было напрасным. Это сэкономит нам время, — она встаёт, поправляя манжеты. — В некоторых вещах я согласна с Маршем. «Прометей» — это будущее, мисс Ривз, будущее, которое мы совершенствуем каждый день, пока однажды не сможем создавать солдат без слабостей. Солдат без милосердия. Солдат без раздражающей склонности влюбляться во врага. В отличие от кое-кого.

Она молчит мгновение, затем её тон снова становится деловым.

— Но хватит о внутренней политике. Твоя команда уничтожена, но кто-то их послал. Кто-то в Лондоне руководит этой операцией, и я хочу знать кто, — она снова устраивается в кресле, скрещивая ноги. — Твой куратор, куратор твоего куратора. Информация, которую ты уже передала. Что Лондон знает о «Прометее».

Я молчу. Я и так сказала слишком много.

— Не хочешь говорить? — она вздыхает, будто я её утомляю, и смотрит на свои часы. — Келлер?

Келлер подходит ко мне с хитрой улыбкой — я явно самое яркое событие в его жалкой жизни.

Следующие двадцать минут — это размытое пятно боли. Келлер работает методично, точно выбирая места, которые болят сильнее всего. Он ничего не ломает, но подходит очень близко. Задаёт те же вопросы, что и Джулия. Я не отвечаю. Не кричу.

В какой-то момент я начинаю словно парить, моё сознание отделяется от тела, наблюдая откуда-то издалека, как эта сломанная фигура в кресле отказывается давать им то, что они хотят.

Когда всё заканчивается, я едва в сознании. Кровь собирается у меня на коленях, стекает с лица на бёдра. Один глаз полностью заплыл. Ребра кричат при каждом вдохе. Я выплевываю окровавленный коренной зуб.

Я — одна сплошная боль.

Джулия у двери. Слышу, как стучат её каблуки, удаляясь, а потом останавливаются.

— Это только начало, — говорит она. — Лёгкий вкус того, что будет дальше. Когда я вернусь, приведу того, кто умеет добывать информацию куда лучше Келлера. Того, кого ты хорошо знаешь.

Я поднимаю голову, моргая сквозь кровь и отёк, и вижу её улыбку, прежде чем дверь захлопывается и гаснет свет.

И я остаюсь одна в темноте — истекающая кровью, сломленная, с единственным обещанием, данным в фургоне.

Я убью тебя.

ГЛАВА 43

АВАНГАРД

Я поднимаю тело Кала на крышу отеля.

Это единственное место, которое приходит мне в голову, — там нас никто не увидит. Дождь всё ещё льёт, пар поднимается над вентиляционными шахтами, и городские очертания расплываются в тумане. Я приземляюсь на гравий у водонапорной башни и опускаю его на землю так аккуратно, как только могу, — будто это теперь имеет значение. Будто вообще хоть что-то имеет значение.

Его голова лежит под неестественным углом. Я не могу перестать смотреть.

«Ты сделал это. Своими руками. Это твой выбор».

Я опускаюсь на колени рядом с ним. Он всё ещё тёплый. Его глаза открыты, устремлены в пустоту, и я протягиваю руку, чтобы закрыть их, потому что так полагается, да? Так делают в фильмах. Отдать мёртвому хотя бы каплю достоинства.

Я никогда раньше не дарил мёртвым достоинства. Но должен был.Должен был.

Пальцы дрожат, а его глаза никак не хотят оставаться закрытыми.

— Прости меня, — слова срываются сбивчиво. — Прости меня, чёрт возьми.

Он не отвечает. Он уже никогда не ответит — ни мне, ни кому бы то ни было. Он мёртв, потому что я убил его, и никакие извинения этого не изменят. Он вернулся, чтобы принести ей серёжки. Запасные коммуникаторы. Он делал свою работу, был её другом, любил женщину, которая не могла ответить ему взаимностью, — а я сломал ему шею, будто это ничего не стоило.

Потому что Джулия сказала мне.

Нет. Это трусливый ответ, и я это знаю. Джулия прислала запись. Джулия завела меня, как заводную игрушку. Но в тот номер отеля прилетел я. Это я позволил ревности разъедать меня изнутри, пока не осталось ничего, кроме зубов. Я должен нести ответственность.

«Вот кто ты есть»,— сказала Мия.

Может, она была права. Может, эта тьма вовсе не программирование. Может, это просто я — то, от чего я бежал всю свою жизнь, та жестокость, что приносила удовлетворение, когда я был «Зелёным беретом», то холодное удовлетворение, что я чувствовал в Ред-Хук, убивая тех людей.

Может, они не вселяли в меня монстра.

Может, они просто спустили поводок.

Я остаюсь с Калом надолго. Настолько надолго, что его кожа под моей рукой становится ледяной, а над крышами начинает рассеиваться туман. Я думаю о его родителях — у него ведь должен быть хотя бы один, — которые пока ничего не знают. Я думаю о его друзьях, о коллегах, о жизни, которая была у него до того, как он вошёл в тот гостиничный номер, чтобы помочь женщине, которую любил, — и я придумываю ему целую жизнь, заполняя пробелы.

Я думаю о Мие, которой пришлось смотреть, как её любимый убил её старого друга.

Затем звоню по единственному номеру, который приходит на ум, — Дэнни. Говорю ему пригнать летающий автомобиль и что мне нужна помощь с утилизацией тела. Он воспринимает это как должное — потому что он всегда так делает. Он делает это потому, что такова его работа, но мне хочется верить, что ещё и потому, что он мой друг.

Может, единственный друг, который у меня остался.

Звонок раздаётся три часа спустя.

Я всё ещё в своём пентхаусе, сижу в темноте и смотрю на свои руки.

Не шевелился. Не ел. Не делал ничего, кроме как прокручивал в голове те последние мгновения снова и снова — широко распахнутые глаза Кала, хруст его позвонков, то, как его тело упало с такой неумолимой окончательностью. И та тёмная, голодная злоба, захлестнувшая меня,

Часы вибрируют. На экране имя Джулии.

Я не отвечаю. Хочется сорвать часы с запястья и швырнуть их с балкона, улететь куда-нибудь далеко-далеко, туда, где они меня не достанут. Исландия. Антарктида. К чёрту, на Луну.

Но Мия где-то там, надеюсь, уже добралась до своих коллег, надеюсь, к этому моменту покинула страну.

А если нет? Если она не в безопасности? Если Джулия знает, кто она на самом деле, если Джулия на неё охотится…

Я отвечаю на вызов.

Голографический экран не появляется, что странно. Это просто звонок.

— Ты нам нужен на объекте, — голос Джулии чёткий и деловой, будто ничего не случилось, будто она не использовала меня для убийства. — Отправляю координаты.

— Каком объекте?

— Увидишь, когда прибудешь.

— Подожди, Джулия…

Связь обрывается.

Я открываю координаты на часах. Нью-Джерси, промышленный район сразу за Гудзоном. Место, которого нет ни в одной документации «Глобал Динамикс», а я видел большинство из них. Это «чёрный» объект, иначе быть не может, и, скорее всего, подземный.

«Нет»,— шепчет какая-то часть меня. «Это ловушка».

Но если есть хоть малейший шанс, что Мия там — если они её нашли, если они её схватили…

Я взлетаю, даже не успев додумать мысль.

Вход на объект — это служебная дверь позади заброшенного мясокомбината. Идеальное место для прогулки в духе постапокалипсиса: проржавевшие вывески, выбитые окна и запах старой крови, въевшейся в бетон. Я приземляюсь в переулке, ботинки шлёпают по луже какой-то мерзости, и дверь открывается прежде, чем я успеваю постучать.

Изнутри появляются двое охранников в тактическом снаряжении. Никаких знаков отличия, никаких имён, лица непроницаемы. Они молчат, просто жестом приглашают следовать за ними.

Как дружелюбно, блять. Если так обращаются с главным супергероем Америки, то страшно представить, что они делают с остальными.

Мы спускаемся сначала по бетонной лестнице, потом на грузовом лифте, который стонет и содрогается, падая вниз. Цифры на панели, выглядящей старше меня, отсчитывают этажи с визгом шестерёнок. Пять этажей, потом семь, потом восемь. Воздух становится холоднее, сырее, пока мы опускаемся, а люминесцентные лампы над головой гудят и мерцают.

Когда лифт наконец останавливается и двери с протяжным скрежетом разъезжаются, нас ждут Джулия и Марш.

Ну, это просто охуеть как неправильно. Они редко оказываются в одном месте за пределами офиса, если только на них не наставлены камеры — та самая публичная постановка, которая успокаивает акционеров. Джулия отвечает за меня. Марш отвечает за деньги. Видеть их вместе здесь, плечом к плечу в этом бетонном склепе… у меня сводит живот.

Да, здесь что-то очень и очень херово.

— Нейт. — Марш делает шаг вперёд с протянутой рукой и той своей политиканской улыбкой, расползшейся по лицу. — Спасибо, что приехал так быстро.

Я не пожимаю его руку.

— Что это за место?

— Исследовательский центр, — говорит Джулия. Она смотрит на меня так же, как всегда, — как на образец, как на нечто, что нужно изучать и измерять. — Один из нескольких. Тебе не нужно было знать о нём раньше.

— А теперь нужно?

— Теперь обстоятельства изменились.

Они разворачиваются и идут, и я следую за ними. Коридор тянется впереди — бледно-зелёные стены, выкрашенные, похоже, ещё в семидесятых, уставленные укреплёнными дверями. Через узкие окна я успеваю разглядеть, что за ними: комната, полная экранов, на которых мелькают снимки мозга, волновые графики пульсируют, как сердцебиение; операционная с роботизированными манипуляторами, сложенными, будто спящие пауки; камера с креслом в центре, от которого отходят провода и трубки, словно вены, вырванные из тела.

Клянусь, я уже видел это кресло раньше. В своих кошмарах. В тех обрывках, что не похожи на воспоминания.

— Ты видела Мию? — спрашиваю я, потому чтодолженспросить.

Джулия не сбавляет шага.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты прислала мне запись наблюдения из её номера прошлой ночью. Ты прислала её нарочно. Ты хотела, чтобы я… чтобы я… — не могу заставить себя закончить предложение и замечаю, как Марш бросает на Джулию косой взгляд.

— Я отправила тебе информацию, которая, как полагала, тебя заинтересует. — Она оглядывается на меня через плечо. — А то, что ты сделал с этой информацией, было твоим выбором.

— Моим выбором, — мне хочется рассмеяться. Хочется закричать. — Ты завела меня, как механическую куклу, и наставила на невиновного человека, будто я оружие.

— Да? Или я просто показала тебе правду и позволила тебе реагировать в соответствии с твоей сутью?

Марш прочищает горло.

— Возможно, мы могли бы обсудить это в более приватной обстановке…

— Где она? — снова спрашиваю я.

— Пойдём же, Авангард, — говорит Джулия, щёлкая пальцами, будто я грёбаная собака.

Я останавливаюсь.

Они делают ещё несколько шагов, прежде чем понимают, что я не следую за ними, и оборачиваются. Выражение лица Джулии тщательно бесстрастно; Марш выглядит раздражённым, будто я капризный ребёнок, хотя в нём чувствуется и доля тревоги.

Глубоко внутри, очень глубоко, он боится меня.

— Я не сдвинусь с места, пока кто-нибудь не объяснит мне, какого хрена здесь происходит.

— Нейт… — предостерегает Марш.

— Ред-Хук, — говорю я.

Плечи Джулии напрягаются. Самую малость, всего на секунду, но я это замечаю.

— Я знаю, что там случилось. — продолжаю я. — Я знаю, что ты был там, Марш, на встрече с торговцем людьми.

Мои слова повисают в тишине. Марш и Джулия обмениваются взглядом — быстрым, наполненным смыслом, который я не могу расшифровать.

— Ты многое узнал, — говорит наконец Марш. — Мы знали, что ты там был, разумеется. Как иначе объяснить всех тех мертвецов? Никто другой не смог бы перебить столько обученных головорезов за считаные минуты, оставаясь незамеченным. Вопрос был в том, заговоришь ли ты об этом.

— Считай, что заговорил. Что вы делаете с людьми, которых переправляете, с теми, кого вам продаёт Козлов?

— Исследуем, — Джулия снова идёт, на этот раз медленнее. Спустя мгновение я следую за ней. — «Глобал Динамикс» всегда были на передовой улучшения человека. Ты — тому доказательство. Но улучшение требует… сырья.

— Вы ставите эксперименты на людях, — горло сдавливает, и в груди начинает закипать ярость. — Наневинныхлюдях. На родителях, на дедушках и бабушках… на детях! После всего, через что прошла эта страна, после того как люди восстали и сказали «хватит» — вы снова решили лишить эти общины человеческого достоинства. Это те самые люди, которых я, блять, должен спасать, а вы их убиваете!

— Мы продвигаем науку о человеческом потенциале, — она говорит это так, будто читает с брошюры. — Испытуемые — добровольцы из сложных жизненных обстоятельств. Им платят. Их семьям платят.

Платят смертью.

Мы проходим мимо

— Человеческий мозг, — начинает Марш, — самый сложный компьютер из когда-либо созданных. Но он заточён в хрупкое, несовершенное оборудование. Тела изнашиваются. Они болеют, получают травмы, стареют. Рекурсивная петля между сердцем и разумом нарушена: сердце посылает мозгу больше сигналов, чем мозг отправляет обратно, что создаёт утечку сигнала. Декогеренцию. Старение. Что, если мы сможем сохранить то, что действительно важно — сознание, память, личность — и перенести это в нечто более долговечное?

Моя походка сбивается.

— Перенести во что?

— В синтетическую платформу, — голос Джулии звучит почти благоговейно. — В тело, которое не стареет, не устаёт, не выходит из строя. В замкнутую электрическую петлю. Представь солдат, которых нельзя убить. Лидеров, которые никогда не умирают. Конец человеческой смертности.

Эти слова бьют меня, как ледяная вода.

— Вы говорите о том, чтобы загружать сознание людей в машины.

— Мы говорим об эволюции.

— Но это игра в Бога.

Джулия улыбается.

— Что ж, кому-то придётся играть эту роль.

— И кто-то сыграет её до того, как это сделают другие, — добавляет Марш с благоговением.

— И что дальше? — спрашиваю я.

Мы продолжаем идти. Всё больше дверей, всё больше ужасов. Комната, полная пустых капсул, с человеческими углублениями, усеянными электродами. Камера, в которой кто-то кричит за пуленепробиваемым стеклом — я вижу, как открывается его рот, как он бьётся в агонии, но даже я не слышу ни звука.

Дом ужасов.

— И что дальше? — продолжаю я, пытаясь сохранить сосредоточенность. — Когда вы сыграете в Бога и создадите роботов с человеческим разумом, выбросив при этом самих людей? Вы думаете, что это вас оправдывает — что, создав искусственное существо с человеческим сознанием, вы сможете без угрызений совести вернуться в прошлое десятилетие?

Марш усмехается, будто само понятие совести никогда не могло иметь к нему отношения.

— Нейт, ты лучше всех знаешь, как устроена система. Мы — правящий класс. Всё остальное — фундамент, который нас удерживает. Будущее требует более надёжного фундамента.

— Я не правящий класс. Я ничем на вас не похож.

— О, брось, Нейт. Ты — Авангард. Ты грёбаный супергерой-миллиардер, самый могущественный человек во всём мире. Ты — воплощение правящего класса, и теперь ты его символ. Ты всегда им был.

Мне хочется убить его. Желание настолько сильное, что я чувствую это в руках, в челюсти, в туго скрученных пружинах напряжения в плечах. Но мне нужна информация. Мне нужно понять, с чем я имею дело.

— А что насчёт Парагона?

— А что насчёт него? — спрашивает Джулия.

Я озвучиваю то, что подозревал всегда:

— Он один из них? Он робот с человеческим сознанием? Может, солдат, которого вы захватили в тылу врага, или…

Марш смеётся — искренне смеётся, будто я сказал нечто восхитительное.

— Проницателен, как всегда. Мы за это тебя и любим, Нейт.

— Парагон полностью синтетический, — говорит Джулия, и это одновременно и удивляет меня, и нет. — Никакого человеческого сознания. Никаких перенесённых воспоминаний. Никаких эмоциональных осложнений. Чистое программирование в искусственном теле, — её взгляд скользит по мне, едва скрывая разочарование. — Вот как могла бы выглядеть усиленная оборона без непредсказуемости человеческой психологии.

Я знаю, что она пытается задеть меня за живое, но в данный момент я цепляюсь за каждую унцию человечности, что во мне осталась.

— Вы построили робота и назвали его героем.

— Мы построили прототип, — поправляет Марш. — Доказательство концепции. Парагон беспрекословно выполняет приказы. У него нет привязанностей или лояльности за пределами его программирования, — он замолкает, изучая меня. — Но он также не способен на то, на что способен ты. Не может считать обстановку, не может импровизировать, не может вдохновлять. Таков компромисс. Пока что.

Пока что. Эти слова повисают в воздухе.

— Вы пытаетесь получить и то и другое, — медленно говорю я. — Эксперименты. Вы хотите солдат с человеческим разумом, но без человечности, которая заставляет их ослушаться. А потом вы хотите продать бессмертие тому, кто больше заплатит.

Улыбка Джулии тонка.

— Вот теперь ты начинаешь понимать. Разумеется, Мия догадалась раньше тебя.

Моё сердце сжимается при звуке её имени.

— Думаешь, мы не знаем, кто твоя девушка на самом деле? — говорит Джулия, когда мы останавливаемся у массивной металлической двери. Рядом с ней — окно из укреплённого стекла, с этой стороны затемнённое. Комната наблюдения.

Она достаёт ключ-карту.

— У нас для тебя испытание, Нейт. Пройдёшь его — и мы двинемся дальше как партнёры. Ты останешься нашим героем, нашим символом, тем, кем ты должен был стать.

— А если я провалю испытание? — говорю я, и голос срывается.

— Парагон в режиме ожидания, — Марш смотрит на часы, небрежно, будто ему, блять, скучно. — Он выполнит задачу. А потом у нас будет совсем другой разговор о твоей будущей полезности.

— Какой задаче? Что вы…

И тут я чувствую запах.

Просачивается сквозь щели двери, сквозь вентиляцию, сквозь трещины в этом бетонном склепе. Кровь. Медь и железо, такие густые, что их можно попробовать на вкус. Пот. Антисептик. И под всем этим…

Мия.

Её запах. Тот самый природный мускус и кокосовая ваниль, который возвращает меня к каждому воспоминанию, что мы разделили.

Но теперь он смешан с кровью.

Так. Много. Крови.

Что-то внутри меня обрывается.

Я хватаю дверную ручку и вырываю её начисто — не просто ручку, а целый кусок стальной рамы вместе с ней, металл визжит, поддаваясь. Дверь распахивается внутрь, наполовину сорванная с петель.

Комната наблюдения небольшая: мониторы вдоль одной стены, окно, выходящее в соседнее помещение. Сквозь стекло я вижу кресло. В нём обмякшая фигура. Тёмные волосы, слипшиеся от крови.

Мия.

Я всё ещё сжимаю в кулаке искореженный металл. Смотрю на него — сталь, смятая, как фольга, — и сжимаю. Металл стонет, складывается, пока не превращается в плотный шар размером с яблоко. Я чувствую, как каждая грань впивается в ладонь. Я хочу, чтобы было больно. Я хочу чувствовать что-то, кроме этого.

— Нейт… — начинает Марш.

Я разворачиваюсь и хватаю его за горло. Поднимаю над полом. Швыряю о стену так сильно, что едва не проламываю бетон у него за головой.

— Открой её!

Его глаза вылезают из орбит. Руки царапают моё запястье. Он издаёт хриплые звуки, ноги беспомощно дёргаются.

— Открой дверь в её комнату, — говорю я уже тише. — Или я раздроблю твой череп так же, как раздробил эту ручку.

— Джулия… — хрипит он. — Открой…

Я слышу писк ключ-карты, затем пневматическое шипение внутреннего замка.

Я роняю Марша. Он

Внутренняя дверь распахивается.

Комната за ней маленькая. Белые стены, белый пол, сливное отверстие в центре. Яркий свет, никаких теней, негде спрятаться. Медицинское оборудование у одной стены — стальные столики с устрашающими инструментами, стойка для капельниц с пустым пакетом, мониторы, показывающие показатели жизнедеятельности, которые выглядят совершенно неправильно. А в центре комнаты…

Металлический стул, прикрученный к полу.

Мия сидит в этом стуле.

Её голова опущена вперёд, тёмные волосы слиплись от запёкшейся крови. Один глаз полностью заплыл, пурпурно-чёрный, плоть так распухла, что едва видно веко. Её губа разбита в двух местах, покрыта коркой и трещинами. Челюсть в синяках от подбородка до уха — те самые синяки, которые остаются, когда тебя бьют снова и снова, и бьющий точно знает, сколько повреждений можно нанести, не убивая.

Кровь засохла на подбородке, на шее, впиталась в остатки кофты. Её руки покрыты синяками — следы от пальцев, следы от ботинок, следы, рассказывающие историю того, что здесь произошло. Её запястья стёрты до крови от ремней, кожа содрана до мышц, потому что она сопротивлялась. Конечно, она сопротивлялась.

Она такая неподвижная. Такая маленькая. Такая разбитая, чёрт побери.

Внутри запах ещё хуже. Кровь, страх и что-то химическое, возможно, препараты, чтобы поддерживать её живой. У меня идёт кругом голова, пока не начинает мутить.

— Кто это сделал? — спрашиваю я, и мой голос тих и сдержан — полная противоположность тому, что я сейчас чувствую, то спокойствие, которое приходит перед бурей.

— Специалист по допросам, — говорит Джулия, входя в дверной проём позади меня. Её голос спокоен. Выверен. Будто она обсуждает квартальные отчёты. — Очень опытный в работе с неподатливыми объектами.

Я на мгновение закрываю глаза.

— Где он?

— Разве это имеет значение?

Я поворачиваюсь и смотрю на неё. Что бы она ни увидела на моём лице, оно заставляет её сделать полшага назад.

—Где. Он.— Я цежу сквозь зубы, дыхание становится хриплым и тяжёлым, когда ярость снова начинает растекаться по мне.

— Ушёл, — говорит она, выпрямляясь. — Его работа здесь закончена.

Я делаю шаг к Мие.

— Она шпионка, Нейт.

Голос Джулии прорезает тишину, и я оборачиваюсь. Она снова собрана, тот страх уже похоронен, хотя она вертит в пальцах какой-то тёмный предмет.

Я замолкаю, будто хочу её послушать. Замираю, будто не могу двинуться с места.

— Иностранная агентка, посланная, чтобы скомпрометировать тебя. Всё, что она тебе говорила, — ложь. Каждый миг близости был просчитан, чтобы вытянуть информацию. Она использовала твоё одиночество, твою потребность в связи, твою жалкую надежду, что кто-то наконец увидит в тебе человека. — Её губа кривится. — Она тебя обыграла. И ты купился, со всеми потрохами.

— Мне плевать.

— Она должна была убить тебя по приказу. Такова была её миссия — соблазнить объект, собрать разведданные и, если потребуется, устранить угрозу. — Джулия шагает ближе. — Ты понимаешь? Она собиралась тебяубить.

— А я сказал —мне плевать, — рявкаю я.

— Тогда ты более скомпрометирован, чем я думала.

Я делаю ещё один шаг к Мие, прежде чем снова замереть. Тело кричит мне броситься к ней, сорвать эти ремни, вынести её из этого места и никогда не оглядываться, но что-то меня удерживает.

— Твоя миссия проста, — говорит Джулия. — Убей её. Докажи, что твоё программирование действует. Докажи свою лояльность «Глобал Динамикс». Пройдёшь это испытание — и мы забудем, что последние несколько недель вообще были. Ты вернёшься к роли Героя Америки. Все будут счастливы.

Я медленно поворачиваюсь к ней лицом, не в силах осмыслить её слова.

— Ты хочешь, чтобы я убил её?

— Я хочу, чтобы ты сделал то, для чего был создан. В конце концов, попыток было немало.

Всё вокруг словно замирает.

— А если я откажусь?

— Тогда Парагон закончит дело, пока ты будешь смотреть. — Она пожимает плечами — маленький, холодный жест. — А после мы обсудим, остался ли ты ещё полезен — или тебе стоит присоединиться к нашим другим подопытным.

Я смотрю на Мию. На кровь, засыхающую на её коже. На то, как её грудь едва поднимается и опускается — каждый вдох как борьба.

Она ещё жива. Едва. Но жива.

«Избавь её от страданий».

Голос — этот голос — доносится откуда-то из глубины моего черепа. Не мой. Холодный и механический, он давит на мои мысли, словно пальцы, впивающиеся в мозг.

«Выполни миссию. Устрани угрозу».

— Коды активации работают быстрее, когда ты взволнован, — говорит Джулия, поднимая тот тонкий тёмный предмет в руке. Это пульт. — Вот что я заметила в тебе: твоя тьма легче всего поддаётся коррупции, когда ты в самой гуще событий. Я надеялась, что это не понадобится. Но ты не облегчаешь нам задачу.

Боль вспыхивает за глазами. Острая, ослепляющая — словно ледоруб вонзился прямо в череп.

«Убей её».

«Убей её сейчас».

«Она враг».

«Она использовала тебя».

«Она лгала тебе».

«Она сделала тебя слабым».

— Сделай это, Нейт, и боль утихнет. — Голос Джулии теперь мягок, почти нежен. — Для этого ты и был создан.

Я делаю шаг к Мие. Джулия нажимает на своё устройство.

«Хорошо».

«Ближе».

«Закончи это».

ГЛАВА 44

МИЯ

Я прихожу в себя медленно, словно выплываю сквозь смолу.

Всё болит. Лицо, рёбра, запястья, где ремни впились в мясо до крови. Во рту металлический привкус, и там, где раньше был коренной зуб, теперь пустота — мой язык касается раны, прежде чем я успеваю остановиться. Боль вспыхивает, и я почти проваливаюсь обратно, в тёмное место, куда ничто не может меня достать.

Но что-то изменилось. Воздух стал другим. Запах знакомым…

Я заставляю себя открыть единственный здоровый глаз — второй не подчиняется, заплыл и пульсирует — и первое, что я вижу, — ботинки. Чёрные ботинки, стоящие прямо передо мной.

Я знаю эти ботинки.

Мой взгляд поднимается выше. Чёрный тактический костюм. Широкие плечи. Символ стрелы. Руки сжаты в кулаки по бокам, чуть дрожат, будто он с чем-то борется.

Авангард.

Нейт.

Он смотрит на меня сверху вниз — взгляд пустой, безжизненный. Будто кто-то проник внутрь и выскреб всё человеческое.

Я видела это выражение раньше.

Позади него я вижу Джулию — она держит в руке что-то маленькое и тёмное и наблюдает за мной, за нами, с интересом. А дальше, у двери, стоит Конрад Марш с тревожным выражением лица, будто ждёт, когда что-то произойдёт.

Я знаю, что именно.

Я знаю, что они велели ему сделать.

Высшее испытание на послушание.

— Нейт, — выдавливаю я, и голос звучит хрипло, сорванный криками. — Нейт, посмотри на меня.

Он не реагирует. Даже не

— Вот так, — тихо мурлычет Джулия из дверного проёма. — Хороший мальчик.

Его пальцы смыкаются вокруг моей шеи.

Давление мгновенное, сокрушительное — я не могу дышать, не могу думать, чёрные точки уже пляшут на краях зрения. Его хватка невероятно сильна — конечно, он мог бы переломить мне позвоночник без усилий, раздавить трахею, как бумажную салфетку — и я умру здесь, в этой белой комнате, от рук человека, которого я.

Нет.

Только не так.

Я поднимаю руки — неуклюжие и слабые, ремни не дают вытянуться достаточно далеко — и хватаю его за подбородок. Заставляю посмотреть на меня. Его глаза пусты, но я всё равно вглядываюсь в них, выискивая хоть что-то, хоть проблеск.

— Нейт. — Это вырывается с присвистом, едва слышным шёпотом. — Я знаю, ты там.

Давление усиливается. Зрение начинает сужаться.

— Я знаю… — задыхаюсь, слова едва складываются. — Я знаю, что они с тобой сделали. Я знаю, что это не твоя вина. Но ты должен бороться. Пожалуйста.

Ничего. Его лицо — маска. Голос Джулии доносится откуда-то издалека:

— Заканчивай, Авангард. Выполни миссию.

Лёгкие горят. Осталось пара секунд. Может, меньше.

Я перестаю бороться с его хваткой. Опускаю руки с его лица и кладу их ему на предплечья.

— Всё хорошо, — шепчу я, зная, что в этот раз могу не достучаться до него, но зная также, что какая-то часть его всё ещё внутри, всё ещё слышит меня. — Всё хорошо, Нейт. Я прощаю тебя.

Что-то мелькает в его глазах.

— Я прощаю тебя, — повторяю я, или пытаюсь — воздуха больше нет, слова — всего лишь формы, которые складывают мои губы, — за Кала. За это. За всё.

Он моргает. Качает головой.

— Милкшейк, — шепчу я.

Вспышка становится дрожью. Всё его тело содрогается. А затем…

Он отпускает.

Я вдыхаю так резко, что это похоже на глоток битого стекла — кашляю, хватаю ртом воздух, и когда поднимаю на него взгляд сквозь поток слёз, его лицо изменилось. Пустота растрескивается, словно яичная скорлупа. Его глаза влажные. Руки теперь бешено трясутся, и он смотрит на них так, будто не узнаёт, будто они принадлежат кому-то другому.

— Мия, — выдыхает он. Его голос ломается. — Боже. Мия.

— Вот ты где, — выдавливаю я, и я тоже теперь плачу, или, может, я плакала всё это время — трудно сказать, когда один глаз заплыл, а второй застилают слёзы и кровь. — Вот ты где.

Он тянется ко мне — на этот раз нежно, так нежно, его пальцы касаются моей разбитой щеки.

— Я почти…

— Но ты не сделал этого, — хрипло шепчу я. — Ты…

Резкий электронный писк обрывает мгновение.

Джулия. Она лихорадочно нажимает кнопки на своём пульте, её самообладание наконец даёт трещину.

— Авангард. Подчинись. Я сказала — подчинись…

Нейт движется так быстро, что превращается в размытое пятно.

Секунду назад он стоит передо мной — и вот он уже через всю комнату, пульт раздавлен в его кулаке в мелкие осколки. Джулия ахает, отшатывается, но он уже схватил её за волосы и поднял над полом. Её ноги беспомощно болтаются в воздухе, туфли слетают. Она царапает его запястье, издавая звуки, которых я никогда от неё не слышала — высокие, панические, человеческие.

— Марш! — визжит она. — Вызови Парагона! Подкрепление, НЕМЕДЛЕННО!

Я вижу лицо Марша — бледное, перепуганное — и он вылетает из комнаты.

— Думаешь, ты можешь просто… — Джулия теперь рычит, даже вися в хватке Нейта, её волосы натянуты до предела на краснеющем скальпе. — Ты мой, Авангард. Я тебя создала. И я могу тебя уничтожить так же легко!

Нейт швыряет её, будто котёнка.

Она врезается в стену так сильно, что штукатурка проминается, и падает на пол бесформенным комком. Он даже не смотрит на неё — он уже движется, бежит за Маршем.

— Ремни, — кричу я ему вслед, голос всё ещё сорванный. — Нейт, ремни…

Он останавливается и возвращается, пересекает комнату в два шага — и металлические пряжки лопаются, как пластик, под его руками. Мои запястья чуть ли не вскрикивают от облегчения, кровь приливает к пальцам.

— Сиди здесь, — говорит он, челюсть сжата, взгляд жёсткий. — Мне нужно разобраться с Маршем.

Я открываю рот, чтобы окликнуть его, но его уже нет — он исчезает через комнату наблюдения и скрывается в коридоре.

Спустя секунды я слышу крик. Не знаю Марша, чтобы узнать его голос, но я узнаю ужас, когда слышу его. Крики поднимаются выше, затем обрываются — резко, сменяясь звуками, которые я не хочу опознавать. Влажными звуками.

Окончательными звуками.

Это отвратительно, но заслуженно, и я чувствую укол удовлетворения.

Стон привлекает моё внимание из угла комнаты.

Джулия пытается подняться на ноги. Её волосы выбились из идеального пучка, по лбу стекает кровь. Она что-то бормочет — вызывает охрану по какому-то подкожному коммуникатору, возможно, или просто проклинает существование Нейта.

Я собираюсь волю и встаю. Ноги не хотят держать, рёбра кричат при каждом вдохе. Но я поднимаюсь, шатаясь пересекаю комнату, и когда Джулия наконец поднимает взгляд, я стою прямо перед ней.

— Ты… — начинает она.

Я грубо хватаю её лицо обеими руками, впиваясь ногтями в кожу.

И прижимаюсь своими губами к её — и целую.

Это месть, чистая и простая — пятнадцать лет изоляции, ярости и горя, вложенные в одно это действие. Я делаю так, чтобы поцелуй был глубоким. Делаю так, чтобы он засчитался.

Когда отстраняюсь, глаза Джулии уже широко распахнуты.

— Нет! — вскрикивает она. — Ты не могла. Ты…

Я знаю, требуется время, чтобы умереть, но на ней это действует быстро. Её руки взлетают к горлу. Её рот открывается и закрывается, пена пузырится на губах, и она издаёт булькающий звук — то ли моё имя, то ли проклятие, то ли просто звук того, как её тело осознаёт, что я сделала.

Она умирает.

Я смотрю, как она лежит на белом полу, пытаясь вдохнуть, её дизайнерская одежда впитывает слюну и желчь, и думаю о Кале. О лицах Байо и Кэт на тех фотографиях. О каждом синяке на моём теле, о каждом вопросе, который Келлер задавал, пока его кулаки велиразговор.

— Это за всех них, — шепчу я.

Я не остаюсь смотреть, как она умирает.

Ковыляю, прихрамывая, в хаос коридора.

Марш был — находился — примерно в трёх метрах от двери комнаты наблюдения. Я могу определить, где он упал, потому что кровь повсюду — артериальные брызги разрисовали бледно-зелёные стены, словно абстрактное искусство. А тело…

Я видела

Это нечто иное.

Конрад Марш разорван на куски. Буквально. Его руки лежат в нескольких футах от туловища, как и ноги. Грудная клетка вдавлена внутрь. Ниже — кишки и внутренности змеятся по полу. Его лицо застыло в выражении абсолютного ужаса, и его глаза — всё ещё открытые — кажется, следят за мной, пока я осторожно обхожу то, что от него осталось.

Нейт стоит в конце коридора, ко мне спиной. Его руки красны по самые локти. Плечи вздымаются от каждого вдоха.

— Нейт?

Он не оборачивается.

— Не смотри на него.

— Уже поздно.

Его голова запрокидывается назад, будто он просит помощи у потолка, и я слышу, как он сглатывает.

— Он бежал. Он собирался вызвать Парагона. Я должен был…

Я подхожу к нему, касаюсь его руки. Мышцы дёргаются под моими пальцами.

— Ты сделал то, что должен был сделать.

Даже если ты буквально разорвал его на части, как зверь.

— Правда? — он наконец поворачивается, и его глаза полны ужаса. — Или я просто сделал то, на что они меня запрограммировали? Убивать по команде. Выполнять приказы. Быть оружием, которое они создали.

— Ты не оружие. Ты мужчина, который только что спас мне жизнь.

— После того как чуть не забрал её, — тихо вырывается у него.

— Но ты не сделал этого. — Я сжимаю его руку крепче. — Ты не сделал этого, Нейт. Вот что важно. У тебя в голове был их голос, их приказы, их чёртово программирование — и ты всё равно выбрал остановиться. Это не оружие. Это человек. У тебя есть собственная свободная воля, и ты выбрал её. Теперь ты свободен от них.

Он качает головой.

— Я никогда не буду свободен, пока… — он замолкает, смотрит в сторону комнаты.

Я мягко улыбаюсь.

— Она больше не будет проблемой. Ты больше не на её поводке.

Это всё, что я хочу сказать, всё, что нужно сказать. Я знаю, что его отношения с Джулией были сложными, иногда почти семейными. Ему не нужно знать деталей.

Он кивает, и я вижу, как он отодвигает эту информацию, чтобы переварить позже — то же самое, что мне постоянно приходится делать.

— Нам нужно двигаться, — говорит он. — Марш успел отправить сообщение до того, как я… — он бросает взгляд на останки и не заканчивает предложение. — Парагон уже в пути. И охрана.

Словно по команде, начинают выть сирены.

Красные огни стробоскопами бьют по коридору, где-то вдалеке с грохотом захлопываются двери. Сквозь весь этот шум я слышу шаги — много шагов, приближающихся. С обеих сторон.

— Можешь идти? — спрашивает Нейт.

— Да, — я проверяю ноги. Они дрожат, слабые, но держат. — Ну, если это можно будет назвать бегом.

— Сможешь драться?

Я смотрю на него. На кровь на его руках, на решительную линию его челюсти. Потом смотрю на то, что осталось от Марша, на коридор, тянущийся в обе стороны, на красный свет, окрашивающий всё в цвет тревоги.

— Дай мне оружие, — говорю я, — и просто смотри.

Он приподнимает подбородок, и что-то вроде уважения вспыхивает на его красивом лице, но он не спорит. Он подходит к ближайшему упавшему охраннику — тому, которого швырнул о стену, — и быстро обезоруживает его. Сначала пистолет — «Глок 19», стандартное снаряжение, — который он вкладывает в мои руки. Затем боевой нож с пояса мужчины.

— Запасной вариант, — говорит он.

Я засовываю нож за пояс и проверяю магазин «Глока». Полный. Пятнадцать патронов плюс один в патроннике. Не много, но достаточно.

Вес пистолета в руке ощущается как возвращение домой.

— Они идут с обеих сторон, — говорит Нейт, слегка наклонив голову, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышу. — Двенадцать с востока. Восемь с запада. За ними ещё.

— Тогда мы пройдём сквозь них.

Он дарит мне едва заметную улыбку.

— Держись рядом со мной.

— И в мыслях не было куда-то уходить.

Первая волна настигает нас тридцать секунд спустя.

Они появляются одновременно с обоих концов коридора — в тактическом построении, с винтовками наготове, выкрикивая команды, которые сливаются в единый вой под визг сирены. С моей стороны я насчитала шестерых, за ними виднеются ещё тени. Они, наверное, думали, что будут заложники. Что Нейт держит Джулию, весь такой замедленный, уязвимый.

Но они не ожидают увидеть меня, стоящую на собственных ногах, с ножом и пистолетом в руках и жаждой убийства в сердце.

— Контакт! — кричит кто-то. — Обе цели мобильны!

Нейт двигается первым.

Он как размытое пятно, быстрее, чем способен любой человек, и первый охранник даже не успевает вскрикнуть, прежде чем кулак Нейта врезается ему в грудь.

Тело отлетает назад, сбивая с ног людей позади него, а затем Нейт оказывается среди них — как смертоносный торнадо в пульсирующем красном свете.

Я пригибаюсь, заставляя их гадать, потеряла ли я равновесие или это тактический манёвр, и первая очередь пуль проносится над моей головой. Моё тело кричит от движений, рёбра хрустят, но боль теперь где-то далеко, заперта в месте, с которым я разберусь позже. Сейчас есть только «Глок» в моих руках и мышечная память сотен тренировок.

Две проходят мимо — руки дрожат сильнее, чем хотелось бы, — но третья попадает охраннику в шею, чуть выше бронежилета. Он падает, схватившись за горло, и в их рядах внезапно образуется брешь.

Я двигаюсь, прежде чем они успевают её закрыть.

Ещё два выстрела на бегу, не целясь на поражение, просто подавляя огонь, заставляя их пригибать головы. Охранник выскакивает из укрытия, и я попадаю ему в плечо, разворачиваясь вбок. Другой пытается зайти с фланга, и я укладываю его двумя выстрелами в грудь — бронежилет принимает удар, но от силы попаданий он тяжело оседает на землю, задыхаясь.

Восемь патронов осталось. Шесть охранников всё ещё стоят на моём участке.

Ближайший из них умён, использует упавшего коллегу как укрытие, пока прицеливается. Я не даю ему времени на выстрел. Последние несколько футов я преодолеваю ползком, пригибаясь, и его очередь пуль летит в стену там, где только что была моя голова. Мой ответный выстрел попадает ему под подбородок.

Семь патронов.

Я на полу, открыта для огня, и двое из них тут же видят свой шанс. Они надвигаются с обеих сторон, уверенные, что прижали меня к стенке. Перекатываюсь на спину и трижды стреляю влево — одно попадание, два промаха, — затем разворачиваюсь вправо и снова трижды нажимаю на спуск. Первый выстрел уходит мимо. Второй бьёт в бронежилет. Третий попадает в бедро, и мужчина оседает с воплем. Остался один патрон.

Последний охранник с

Позади слышны звуки схватки Нейта — удары, похожие на грохот столкновений машин, тела, врезающиеся в стены, скрежет рвущегося металла. Я не оборачиваюсь. Не могу себе этого позволить. Охранник, которого я ранила в плечо, снова на ногах и пытается вытащить оружие здоровой рукой.

Я сокращаю дистанцию, пока он не успевает поднять ствол. Лезвие находит щель между бронежилетом и шлемом. Он издаёт влажный хрип и замирает. Схватив его винтовку при падении, я действую на автомате — машинально проверяю магазин. Наполовину полон. Сойдёт.

Слева движение: охранник, которому я попала в грудь, пытается подняться и нащупать оружие. Я выпускаю короткую очередь пуль ему в бедро — он валится с криком, выбывая из боя.

Из-за угла появляются новые охранники — подкрепление. Я использую упавшее тело как укрытие, стреляя короткими, выверенными очередями, чтобы каждый патрон был на счету. Один падает. Другой пошатывается. Третий проявляет смекалку и держится позади, выжидая удобного момента.

Пусть думает, что нашёл его.

Он срывается с места, решительно бросаясь вперёд, а я в последний миг разворачиваюсь, и очередь из винтовки прошивает ему грудь. Бронежилет держит удар, но сила попадания сбивает его с натиска. Прежде чем он успевает прийти в себя, я оказываюсь внутри его защиты — теперь нож у меня в левой руке, — и лезвие находит уязвимое место под мышкой.

Тело врага я использую как щит, когда его напарник открывает огонь. Пули, предназначенные мне, разрывают ему спину. Я чувствую каждый удар сквозь его угасающую плоть.

— Прости, — бормочу я и толкаю труп в сторону стрелка.

Они сталкиваются. Я вскидываю винтовку и дважды стреляю. Стрелок падает.

Винтовка щёлкает — патроны кончились. Я бросаю её, тяжело дыша, и понимаю, что снова осталась только с ножом. В глазах начинает темнеть, а во рту чувствуется привкус крови. Но когда я оборачиваюсь, Нейт стоит посреди круга из поверженных тел, даже не запыхавшись, а коридор пуст.

Пока что.

— Ты в порядке? — спрашивает он, стирая кровь с лица. Конечно, это не его кровь. Сомневаюсь, что хоть кто-то успел к нему прикоснуться.

— Потрясающе, — я сплёвываю кровь на пол. — Почти понадобилась подмога, но я справилась. В какую сторону?

Он кивает в сторону восточного коридора.

— Лестница там. Но они идут — и их много, очень много. Нам нужно…

В десяти футах перед нами с грохотом распахивается дверь.

Из неё вываливаются новые охранники. Не шестеро, не восьмеро. По меньшей мере пятнадцать, а то и все двадцать — они затапливают коридор, выкатываясь из какой-то комнаты ожидания или казармы. А позади них я различаю отблеск чего-то ещё — возможно, более тяжёлого оружия или брони.

— Чёрт возьми, — выдыхаю я.

— Сюда, — Нейт хватает меня за руку и тянет к двери слева. Он не тратит время на ручку — просто срывает дверь с петель и впихивает меня внутрь.

Это лаборатория. Чистые белые поверхности, оборудование, которого я не узнаю, тот самый антисептический запах, будто пропитавший всё здание. Окон нет. Одна дверь. Та самая, через которую мы только что ворвались.

Чёрт.

Мы в ловушке.

— Ты не знал, что тут тупик? — я начинаю паниковать.

— У меня, блин, не рентгеновское зрение, — он уже действует: подпихивает к проёму тяжёлое оборудование — стол, металлический шкаф, что-то похожее на центрифугу. Это не удержит их надолго, но хоть что-то. — Встань за мной.

— Ещё чего, — я хватаю со стола скальпель, потом ещё один. Не густо, но лучше, чем ничего. — Мы делаем это вместе или никак.

Он смотрит на меня долгим взглядом. В красном свете аварийной подсветки его лицо кажется высеченным из камня.

— Значит, вместе, — соглашается он.

Первый охранник врезается в баррикаду.

Баррикада держится от силы три секунды. Затем самодельный заслон Нейта взрывается внутрь, сквозь пролом валятся тела, и комната превращается в бойню.

Нет места для манёвра, негде даже вздохнуть. Всё сводится к рукопашной: локти, колени, всё, что удаётся схватить. Один охранник обхватывает меня за горло, и я с силой отбрасываю голову назад — бью его носом, чувствую, как хрустит хрящ, вгоняю скальпель ему в предплечье, пока он не отпускает меня. Другой замахивается прикладом винтовки — я ныряю вниз, по инерции он летит мимо, и в тот же миг я рассекаю ему подколенное сухожилие ножом.

Рядом со мной Нейт — как настоящая буря. Он хватает охранника за лицо и сжимает пальцами череп; я стараюсь не смотреть, что происходит дальше. Подхватывает другого и буквально использует его как оружие — размахивает воющим человеком, сбивая с ног его же товарищей. Когда кто-то прижимает к его шее электрошокер, Нейт лишь встряхивается, впитывает разряд, превращает боль в силу, хватает руку, держащую устройство, и выкручивает до хруста ломающихся костей.

Но они всё идут и идут.

На каждого, кого мы сваливаем, в проём протискиваются двое новых. Комната заполняется телами — кто-то мёртв, кто-то просто выведен из строя, — а поток не иссякает. Силы начинают покидать меня: адреналина уже недостаточно, чтобы заглушать боль от полученных ран. Охранник бьёт меня по повреждённым рёбрам — перед глазами темнеет, я едва не теряю сознание; удержаться на ногах удаётся лишь потому, что рука Нейта крепко сжимает моё предплечье.

— Мия…

— Я в порядке. — Я вовсе не в порядке. Совсем не в порядке. — Продолжай сражаться.

Охранник с электродубинкой прорывается мимо защиты Нейта и направляет потрескивающее оружие ему в грудь. Нейт перехватывает запястье, останавливает дубинку в дюйме от цели, и я вижу, как на лице нападавшего проступает осознание: он и рядом не стоит с тем, с кем связался.

— Ты первый, — произносит Нейт и разворачивает дубинку против её же владельца.

Охранник вздрагивает всем телом и оседает на пол.

Через дверной проём всё лезут и лезут новые. Я вижу, как они скапливаются в коридоре, ждут своей очереди, и с ледяной ясностью понимаю: так не может продолжаться вечно. Мы выигрываем каждую схватку, но проигрываем войну на истощение. Рано или поздно моё тело просто откажется подчиняться. А потом Нейту придётся выбирать: защищать меня или продолжать бой.

Я не позволю этому случиться.

— Нейт, — я хватаю его за руку в просвете между нападающими, заставляю посмотреть на меня. — Потолок. Ты можешь…

Он поднимает взгляд. Я вижу,

— Никогда не пробовал ничего такого масштабного, — признаётся он.

— Всё бывает в первый раз, — говорю я.

На него бросается охранник. Нейт, даже не глядя, впечатывает противника в стену; его взгляд по-прежнему прикован к потолку.

— Встань за мной. Сейчас же.

Я ныряю в укрытие за перевёрнутым столом как раз в тот момент, когда Нейт расставляет ноги, поднимает обе руки и делает нечто, чего я никогда прежде не видела.

Воздух вокруг него мерцает. Я ощущаю это — перепад давления, будто уши закладывает, как в самолёте, только повсюду, разом. Ближайшее оборудование начинает дребезжать, а затем подниматься, отрываясь от пола, словно гравитация забыла, в какую сторону ей нужно тянуть. Это почти волшебно, почти красиво — все незакреплённые предметы взмывают вверх вокруг нас.

А потом он меняет вектор.Вверх.

Потолок не просто ломается — он взлетает. Бетон и арматура отрываются, будто не весят ничего, — потому что для сил Нейта в эту секунду так оно и есть.

Мощь пробивает пол над нами, потом следующий, потом ещё один — столб разрушения пронзает комплекс насквозь, устремляясь вверх: Нейт обращает саму гравитацию в оружие.

По краям сыплются обломки, погребая под собой охранников, которые всё ещё пытаются прорваться в дверной проём. Здание стонет, сирены меняют тон, становясь пронзительнее, тревожнее.

А над нами восемь этажей комплекса раскрываются, словно рана, обращённая к небу.

Нейт слегка пошатывается — будто эта вспышка силы вытянула из него все резервы. Я никогда раньше не видела, чтобы онпошатывался.

— Это было что-то новенькое, — произносит он, дыша тяжелее обычного.

— Это было потрясающе, — я хватаю его за руку, чтобы поддержать — а может, чтобы самой не упасть. — Ты всё ещё можешь летать?

— Есть только один способ это выяснить, — он обхватывает меня за талию. — Держись крепче.

Мы срываемся вверх сквозь пробитый им пролом, сквозь этаж за этажом разрушений, мимо вопящего персонала, мимо искрящих проводов, сквозь хаос, который он обрушил на секретный комплекс «Глобал Динамикс». Я прижимаюсь лицом к его груди: ветер слишком резкий, обломки летят густо, и мне остаётся только верить, что он знает, куда ведёт нас и что делает.

Бетон. Металл. Ещё один этаж. Ещё. Стоны здания вокруг нас.

А потом…

Открытый воздух.

Мы вырываемся сквозь крышу в вихре гравия и рубероида, в ночное небо, в дождь, что по-прежнему льётся тихо и ровно. На миг мы просто зависаем там, над разрушенным зданием, и я вижу масштаб урона: столб разрушения пробил самое сердце комплекса, дым и пыль клубятся из этой дыры.

— Парагон, — внезапно произносит Нейт, склоняя голову, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышу. Его руки крепче сжимаются вокруг меня. — Он уже в пути. Нужно убираться отсюда.

Я оглядываюсь, когда мы начинаем лететь. Вижу, как комплекс уменьшается под нами: охранники выбегают из аварийных выходов, на парковке приходят в движение машины. И из хаоса, вышагивая с механической поступью, появляется он — Парагон. Он смотрит на нас пустыми глазами.

Не бросается в погоню. Пока нет. Возможно, ему нужен новый приказ от Ван Вин или Марша, а получить сейчас он вряд ли сможет — не от них, во всяком случае. Он просто стоит под дождём, его шлем — тёмный ящик, — и я понимаю: он следит за тем, как мы уходим. Это напоминание о том, что грядет. О том, кого они пошлют за нами следом.

Потом нас поглощают облака, и он исчезает из виду.

Нейт несёт нас на северо-запад, над Гудзоном, над Манхэттеном, всё выше и выше, пока город не превращается в сверкающий ковёр далеко внизу. Воздух здесь холодный, разрежённый, и меня бьёт дрожь — от холода, от потрясения, от всего, что тело выдержало за последние часы. Он прижимает меня ближе, пытаясь поделиться теплом, которого, возможно, сам даже не чувствует.

— Куда мы летим? — спрашиваю я.

— Туда, где я смогу раздобыть для тебя тёплую одежду, — его голос звучит хрипло. — Куда-нибудь за пределы города.

— А потом куда? — у меня начинают стучать зубы.

— Туда, где они нас не найдут.

— Таких мест нет…

— Значит, будем двигаться, пока такое место не найдётся.

Мне хочется возразить. Хочется напомнить, что у «Глобал Динамикс» есть спутники, есть Парагон, есть ресурсы, которые нам и не снились. Что мы только что убили двоих самых влиятельных людей в компании, и обратной дороги нет, а на смену Маршу и Ван Вин уже готовы прийти другие.

Но я так устала. И впервые за много дней, несмотря ни на что, я чувствую нечто почти забытое — ощущение безопасности.

Наверное, это иллюзия. Теперь мы беглецы — раненые, объявленные в розыск, а против нас собирают целую армию.

Но руки Нейта крепко обнимают меня. Под моей щекой ровно бьётся его сердце. А когда я поднимаю взгляд — на его профиль на фоне звёзд, на человека, который остановился, выбрал меня, прорвался сквозь всех, кто пытался нас разлучить, — я знаю наверняка одно: он и правда супергерой.

— Эй, — тихо говорю я.

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Спасибо.

Его улыбка едва заметна, но в уголках глаз собираются морщинки.

— Пока не благодари, — отвечает он. — Мы ещё не выбрались.

— Да, — я тянусь вверх и дрожащими пальцами касаюсь его челюсти. Он чуть наклоняется навстречу этому прикосновению. — Но мы выбрались оттуда. Я жива. А ты снова ты, — мне удаётся улыбнуться — наверное, улыбка выходит жутковатой, учитывая, в каком состоянии моё лицо. — Этого пока достаточно.

Он ничего не отвечает. Но его объятия становятся крепче, и он уносит нас всё дальше в ночь.

ГЛАВА 45

АВАНГАРД

Её никак не перестаёт трясти.

Это уже не дрожь от адреналина, как раньше, — она другая, глубже. Всё её тело вибрирует, прижатое к моей груди, пока мы рассекаем облака, держа курс на север, а кожа там, где касается моей шеи, ледяная.

— Мия, — я немного снижаю высоту, опускаюсь ниже кромки облаков и вглядываюсь в темноту внизу, выискивая хоть какие-то огни. — Поговори со мной.

— Х-холодно, — выдавливает она сквозь стучащие зубы. — Ч-чертовски холодно.

Чёрт. Ну конечно. Мы на высоте десяти тысяч футов, на дворе ноябрь, она насквозь промокла от пота и крови, а я двадцать минут тащу её сквозь ледяной воздух — и даже не подумал. То, что холод не берёт меня, вовсе не значит, что он не берёт её.

Нужно срочно садиться.

Под нами раскинулись Катскиллс — тёмный ковёр леса, изредка

На третьем заходе я нахожу то, что нужно: большой летний дом поодаль от частного озера. Ни в одном окне нет света, на длинной гравийной подъездной дорожке — ни одной машины. Ближайший сосед — не меньше чем в полумиле, за густым лесом.

Я делаю круг, проверяя систему безопасности. На крыльце и возле гаража — камеры, их маленькие красные огоньки ровно мигают в темноте. Ничего сложного.

Приземляюсь на заднем дворе и осторожно опускаю Мию на деревянную террасу с видом на воду. Она покачивается, едва не падает, и я успеваю подхватить её за локоть.

— Стой здесь. Одну минуту.

Двигаюсь быстро: точечным импульсом гравитационного давления вывожу из строя каждую камеру — не разрушаю, просто сжигаю электронику. Мигающие огоньки гаснут один за другим. Потом — к задней двери; лёгкого толчка хватает, чтобы замок треснул.

Внутри пахнет пылью, кедром и старыми книгами. Дом тех самых «летних» людей — у них есть домик у озера, квартира в городе и, скорее всего, третий дом во Флориде на зиму.

Нахожу термостат и выкручиваю температуру на максимум, потом щёлкаю автоматом на щитке. Возвращаюсь на террасу: Мия стоит ровно там, где я её оставил, — сгорбившись, обхватив себя руками.

— Пойдём. — Я снова поднимаю её на руки — она не сопротивляется, и это тревожит меня сильнее всего. — Я отнесу тебя внутрь.

Вношу её прямо в ближайшую ванную. Всё вокруг в деревенском дереве и дорогой плитке. Усаживаю её на закрытую крышку унитаза и включаю душ, проверяю температуру, пока не начинает подниматься пар.

— Ты сможешь стоять?

Она кивает, но, когда пытается подняться, ноги подгибаются. Я успеваю поймать её до того, как она упадёт.

— Ладно. Ладно, меняем план. — Делаю глубокий вдох. — Я помогу тебе. Просто… скажи, если захочешь, чтобы я остановился.

Она смотрит на меня одним здоровым глазом — второй по-прежнему заплыл, сплошной сине-чёрный кошмар, — и на лице мелькает то ли доверие, то ли просто усталость, слишком глубокая для стеснения.

Снимаю с неё разорванную кофту как можно осторожнее, но она всё равно вздрагивает, когда ткань отлипает от засохшей крови. Её торс — словно карта насилия: синяки наслаиваются друг на друга, на рёбрах — отпечатки ботинок, на руках — следы пальцев. Я видел боевые ранения, которые выглядели лучше.

Теперь дрожат уже мои руки, к горлу подкатывает тошнота.

— Ох, дорогая, — хрипло выговариваю я, и миллион эмоций застревает в горле.

Остальное снимаю с холодной, почти механической точностью. Не позволяю себе смотреть, не позволяю думать ни о чём, кроме одного: ей нужно стать чистой, тёплой и быть в безопасности.

Помогаю ей зайти под душ; она облокачивается на плитку, позволяя горячей воде стекать по телу.

Сначала вода становится красной. Потом розовой. И наконец — прозрачной.

— Тут есть шампунь, — говорю я хрипло. — Какой-то дорогой, модный. Ты…

— Пожалуйста, сделай это сам.

Я тяжело сглатываю и киваю, хватаю шампунь, выдавливаю немного на ладони. Потом захожу прямо в душевую кабину, не снимая костюма, мне всё равно, что он промокнет, и начинаю очень осторожно втирать средство ей в волосы. Она тихо шипит от боли, и я замираю, но она бормочет, чтобы я продолжал, — и я продолжаю. Всё это время в груди такая тяжесть, будто чья-то рука сжимает сердце: это женщина, которую я люблю, — сейчас даже сильнее, чем прежде, — и каждый её болезненный вздох напоминает, как близко я был к тому, чтобы потерять её навсегда.

Дышать становится невыносимо тяжело.

— Кондиционер нужно? — выдавливаю я, когда снова подвожу её под струю воды и аккуратно смываю шампунь. — Волосы немного спутались.

— Лей побольше, — отвечает она. — «Спутались» — это мягко сказано.

Она не ошибается. Хоть большая часть крови, грязи и всего остального уже смылась и кружится в сливе вместе с кровью, въевшейся в мой костюм, её волосы — настоящее гнездо. Я выдавливаю кондиционер, начинаю распределять его по прядям, действую как можно бережнее, не тороплюсь.

— Мия… — тихо произношу я, пробираясь к кончикам волос.

Она издаёт какой-то тихий звук в ответ. Когда я не продолжаю, она спрашивает:

— Да?

Мне хочется сказать ей так много, но все эти чувства мечутся в груди, неукрощённые и опасные. Я даже не знаю, как облечь их в слова, как разобрать на части и выложить перед ней. Эта женщина такая сильная, такая яростная — и такая израненная, что это ломает меня по кусочкам. Я люблю её. Правда, чертовски люблю, и эти чувства так сильны, так неудержимы, что готовы вырваться наружу. Мне хочется всё ей сказать, а потом…

Ну, что хорошего это даст нам? Сделает ли это лучше мне? Ей? Или только усугубит её состояние? Потому что если у неё и были ко мне какие-то чувства, если вообще были, они исчезли в тот миг, когда я сбросил её с крыши.

А ещё есть этот голос.

Проклятый голос никуда не делся. Сейчас он тише, почти шёпот, но он всё ещё здесь. Не приказывает, не давит — просто… присутствует. Как заноза, засевшая там, куда не дотянуться, и напоминающая о своём существовании.

Я думал, что, уничтожив пульт, избавлюсь от него. Ошибался. Думал, что Джулия поддерживала этот голос. Ошибался.

Джулия. Я знаю, что её убила Мия. Ей не нужно было мне говорить — я и так знаю. Поцеловала ли она её своими ядовитыми губами, воспользовалась ли чем-то ещё из своего арсенала или просто задушила — потому что в глубине души Мия прирождённая убийца, — но Джулия мертва.

Мне следовало бы что-то почувствовать по этому поводу. Облегчение, может быть. Или торжество. Женщина, которая десять лет управляла мной, манипулировала, использовала как свою личную боевую собаку, — она мертва. Мне бы праздновать.

Но я чувствую лишь странную пустоту.

Джулия была монстром. Я это прекрасно знаю. Она мучила Мию, приказала мне убить Кала, обращалась со мной как с вещью, а не как с человеком. Но она же была единственной постоянной величиной в моей жизни с тех пор, как умерла Эмма. Она была рядом, когда я просыпался в смятении и ужасе после того, что с нами сделали. Она помогала мне справляться с кошмарами, провалами в памяти, с минутами, когда я не понимал, что реально, а что нет. Она говорила, что я особенный. Важный. Необходимый.

Говорила, что я — её.

А теперь она лежит мёртвая на полу того комплекса, убитая женщиной, которую я выбрал

Я знаю, что Мия поступила правильно, что иного выбора не было, что Джулия никогда не выпустила бы нас живыми, что в конце концов она бы уничтожила меня, если бы не смогла заполучить так, как хотела. Но от этого всё не становится проще. Наоборот, всё только усложняется.

— Нейт? — тихо зовёт Мия. — Думаю, можно смывать.

Я смотрю на свои руки, которые снова и снова втирали кондиционер в её волосы, будто не могли остановиться.

— Конечно, — отвечаю я, резко возвращаясь в реальность и отпихивая клубок противоречивых чувств куда подальше. Подвожу её под струю, смываю средство, а когда она выходит из душа, я снимаю с себя остатки костюма. Мия скромно отводит взгляд, закутывается в полотенце и выходит из ванной, чтобы дать мне уединение. И мысль о том, что теперь мы, возможно, стали друг для друга чужими, ложится на душу пятном, которое не смыть никаким мылом и никакой горячей водой.

У хозяев этого коттеджа отличная аптечка первой помощи.

Выйдя из душа и обернув полотенце вокруг бёдер, я нахожу под раковиной полный набор — бинты, антисептик, пластыри-бабочки, даже несколько рецептурных обезболивающих, срок годности которых истёк два года назад, но сейчас сойдёт и это.

Мия сидит на краю огромной кровати в главной спальне, завернувшись в халат, который ей велик; с мокрых волос капает, капли стекают на воротник. Она выглядит сломленной. И в каком-то смысле трудно совместить этот образ с тем, как она пробивала себе путь из комплекса. Мне не так уж сложно уложить группу тренированных охранников, но она делала это снова и снова, превозмогая боль, которую я и представить себе не могу.

— Будет щипать, — предупреждаю я, промакивая антисептиком самые глубокие порезы.

Она вздрагивает.

— Не надо предупреждать.

— Точно. Прости. Просто…

— Хватит извиняться и просто приведи меня в порядок, — говорит она с лёгкой улыбкой.

И я пытаюсь её привести в порядок. Очищаю каждую рану, какую нахожу, стягиваю те, что нужно стянуть, бинтую те, что требуют бинта. Хуже всего с запястьями — они содраны до мяса там, где наручники вгрызлись в кожу; я аккуратно обматываю их чистой марлей, стараясь не думать о том, как эти раны появились.

Стараясь не слышать в своём воображении её крики.

— Сколько раз ты уже это для меня делал, — тихо произносит она, когда я приклеиваю последнюю повязку.

Я замираю на миг, потом продолжаю. Чувство вины сжимает сердце: в последний раз я приводил её в порядок, когда держал в плену в своём пентхаусе.

— Прости.

— Опять извиняешься. Не надо. Это полезный навык. Рада, что смогла дать тебе повод его попрактиковать.

Я качаю головой.

— Мне не нужна практика. Некоторые вещи не забываются. Я много чего делал на войне. Латал ребят прямо в бою, вроде как был полевым медиком. Знаешь, было даже хорошо — помогать, а не… — я откидываюсь назад, оглядывая свою работу. — Тебе нужно поесть. И принять вот это, — высыпаю ей на ладонь две таблетки просроченного обезболивающего. Она без раздумий проглатывает их.

Потом я откидываю покрывало — в воздух взлетает пыль от долгого простоя, — и заставляю её забраться под одеяло. К счастью, она слушается, хотя, возможно, просто слишком слаба, чтобы язвить.

Мой костюм высохнет быстро — он для этого и сделан, — а пока я нахожу в доме ещё один халат и надеваю его, затем иду на кухню поискать что-нибудь для Мии.

Кухня оказывается отлично укомплектована непортящимися продуктами: консервированный суп, крекеры, арахисовая паста — всё то, что спокойно переживёт зиму в пустом доме. Я разогреваю суп и приношу ей в постель. Она ест медленно, механически, будто забыла, как ощущать вкус.

— Нам нельзя задерживаться надолго, — говорит она между ложками. — Они будут нас искать.

— Мы можем задержаться ровно настолько, чтобы ты успела прийти в себя.

— Мне не нужно…

— Несколько дней. Неделю. Столько, сколько понадобится, чтобы ты могла ходить и не падать. — Я забираю у неё пустую миску. — А потом будем думать, что делать дальше.

— Если ты вдруг забыл, я вполне неплохо справлялась со всеми этими охранниками.

— Помню. И это чертовски сильно на тебе сказалось.

Кажется, она хочет продолжить спор, но побеждает усталость. Её здоровый глаз уже слипается, тело клонится вбок, к подушкам.

— А теперь поспи, — говорю я. — До рассвета ещё несколько часов. Я посторожу. Думаю, сейчас тут безопасно, но расслабляться не собираюсь.

— Куда ты? — её глаза распахиваются.

— Просто в другую комнату. Там есть кровать, но я всё равно не буду спать, я…

— Нет, — её рука находит моё запястье; пальцы всё ещё холодные, даже после горячего душа. — Останься. Пожалуйста.

Я не колеблюсь ни секунды.

— Хорошо, — я устраиваюсь рядом с ней на кровати, поверх покрывала. — Я здесь.

Она засыпает за считаные секунды и начинает громко, размеренно похрапывать. Этот звук успокаивает, на мгновение заставляя забыть, в какой чёртовой передряге мы оказались.

Я лежу без сна, уставившись в потолок, и ломаю голову, куда нам теперь податься, когда на запястье вибрирует часы.

Всё тело мгновенно каменеет. Бросаю взгляд на экран, почти ожидая увидеть имя Джулии, но номер неизвестный.

Стараясь не разбудить Мию, я осторожно выскальзываю из кровати и отхожу в коридор, прежде чем ответить.

— Алло? — шепчу я.

— Господи, Нейт.

Дэнни! Чёрт, как же я рад его слышать.

Его голос звучит тихо, натянуто, когда он продолжает:

— Где тебя носит? Что вообще происходит?

С чего, блять, начать?

— Что ты вообще знаешь?

— Достаточно. Мне пришло оповещение о нарушении периметра на объекте «Глобал» в Джерси. Пытались до тебя достучаться, но ответа не было. Вообще никак не могли выйти на связь. Будто линию намертво заклинило.

Заклинило. Должно быть, это сделала Джулия, как только я вошёл в комплекс, — чтобы никто, никакая аварийная команда, не смогла отвлечь меня от того, что она от меня хотела. От убийства Мии.

— Я тоже до тебя не мог дозвониться, — продолжает Дэнни. — Заехал к тебе в пентхаус — тебя там не было. Думал, может, что-то случилось, ну, с тем парнем, чьё тело я… убрал. Думал, ты влип в неприятности. Потом позвонил знакомому из службы безопасности, чтобы разузнать побольше, и он сказал, что тревога из-за того, что Конрад Марш мёртв.

Я тяжело сглатываю.

— Они знают, как он погиб?

Он делает паузу.

— Не особо. Но, слушай, он буквально в клочья. Будто какой-то чудовищный зверь разорвал его на куски, — ещё одна пауза. — Слушай, мне просто нужно знать, что с тобой всё в порядке.

— Со

— Про Ван Вин ничего не говорили, — отвечает он, и у меня замирает дыхание. Наверное, сообщать сотрудникам, что погибли и генеральный директор, и технический директор, — это уже перебор. Для фондового рынка это был бы сокрушительный удар: «Глобал Динамикс» погрузилась бы в хаос, который тут же перекинулся бы на весь мир.

— Нейт, — говорит Дэнни, — я должен спросить… во что ты вляпался?

— Линия безопасная?

— У меня одноразовый телефон, если ты об этом. Я понимал, какой звонок делаю.

— Хорошо, — говорю я. Затем глубоко втягиваю воздух и выкладываю ему всё — с того самого момента, как мне позвонила Джулия.

— Боже… — выдыхает Дэнни спустя мгновение. — Нейт, я…

Я морщусь.

— Теперь жалеешь, что позвонил, да?

— Ещё бы! — почти выкрикивает он. — Мог бы ещё хоть пару часов пожить в счастливом неведении. Чёрт, босс. И как мы теперь будем тебя вытаскивать?

Печально усмехаюсь.

— Мило с твоей стороны думать, что ты можешь чем-то помочь. Но боюсь, мне придётся разбираться с этим самому. Не хочу втягивать тебя, да и тебе точно больше не нужно называть меня боссом.

— Ни за что. Ты самый сильный человек на свете, а теперь, когда я знаю, что ты сделал с Конрадом Маршем, ты по-прежнему мой босс, и я буду вести себя как примерный подчинённый. Скажи, что я могу сделать, — я на всё готов, чтобы помочь тебе и твоей шпионке.

— Для начала постарайся никому не упоминать, что она работает на британскую разведку.

— Да, да, да. Не буду. Но послушай, есть одна вещь, которую тебе нужно сделать прямо сейчас. Эти часы, на которые я звоню, — тебе придётся их уничтожить. Ты же понимаешь, по ним тебя могут отследить. Знаю, что теперь, когда Марш и Ван Вин мертвы, некому дёргать за ниточки и отдавать приказы. Но не обольщайся: уже завтра кто-нибудь займёт их место, узнает правду и начнёт тебя искать.

Я опускаю взгляд на устройство у себя на запястье. Столько лет моей жизни связано с этой маленькой штукой. Брифинги перед миссиями. Отчёты о выполнении. Спокойный, властный голос Джулии, диктующий, куда идти и что делать.

— Если я уничтожу их, у меня не останется способа ни с кем связаться.

— Зато у тебя будет способ связаться со мной. — Дэнни быстро надиктовывает номер. — Запомни его. Впечатай в мозг. Когда окажешься в безопасном месте — по-настоящему безопасном, — достань новый телефон и позвони по этому номеру. Тогда я сделаю всё, что смогу, отсюда. А пока буду делать вид, что ни о чём не знаю, а вы держитесь подальше, лучше вообще уберитесь в другую страну, если получится. На сегодня никто не спрашивает, где Авангард, а смерть Марша пытаются выставить несчастным случаем. Любые реальные сведения о том, что произошло, держат в секрете. Но это только пока. В любую минуту правда может всплыть.

— Ладно, — говорю я. — Сделаю.

— Береги себя, Нейт. И не забывай, кто ты на самом деле.

Связь обрывается.

Я стою в коридоре, долго смотрю на часы. Потом выхожу в ночь, на террасу — она слегка покачивается под моим весом, — и сжимаю часы в кулаке. Металл стонет, сминается, экран трескается. Я давлю и давлю, пока от них не остаются одни осколки.

Швыряю их в тёмную гладь озера.

Когда я возвращаюсь в дом, Мия всё ещё спит. Тихо сажусь на кровать рядом с ней, снова уставившись в потолок, и долго не могу уснуть.

ГЛАВА 46

АВАНГАРД

Утром я рассказываю Мие о звонке Дэнни.

Мы на кухне: Мия в халате сидит за столом, а я варю кофе. Где-то на фоне гудит стиральная машина — в ней крутятся её грязные вещи. Мой костюм «Авангарда» уже высох, но я порылся в шкафах и нашёл джинсы — чуть коротковатые и тесноватые, зато удобные, — и кремовый вязаный свитер рыбацкого кроя: рукава доходят только до середины предплечий. Не хочу надевать форму, если в этом нет крайней необходимости.

Мия слушает, не перебивая; лицо у неё бледное, измождённое. Когда я заканчиваю, она какое-то время молчит.

— А если Джулия жива? — наконец произносит она.

Я пожимаю плечами.

— Я бы на это не рассчитывал. Думаю, если бы в компании узнали, что она мертва, всё бы рухнуло. Скорее всего, эту информацию держат под грифом «секретно».

— Тогда кто теперь всем заправляет?

— Не знаю.

Она морщится — хоть видно, что даже это движение даётся ей с болью.

— Как ты можешь не знать? Ты же столько лет проработал в этой компании.

— Я знаю только Марша, Джулию да ещё пару человек, которые не особо важны. Ты их знаешь: пиарщики, специалисты по спецификациям, айтишники, другие доктора. Но ни у кого из них нет такой власти, как у тех двоих. Чёрт, я всего один раз встречался с Элроном Мастерсом. Наверняка он сейчас будет назначать кого-то на руководящую роль, но понятия не имею, кто это может быть. Честно.

Произнося это, я невольно вспоминаю свои сны — обрывки видений: доктор с усами, тот самый, который говорил, что ему жаль, пока я лежал на операционном столе. До сих пор не знаю, кто он такой, но уже не верю, что это просто плод моего воображения, как хотела заставить меня думать Джулия.

Сколько лжи она от меня скрывала?

Что ещё я не знаю?

— К тому же, — добавляю я, делая глоток кофе, — ты сама сказала, что она мертва.

Кофе отвратительный, да ещё и без сливок, но сойдёт.

Мия отпивает свой чёрный кофе и кривится.

— Сказала. Я поцеловала её, и реакция началась почти сразу, а потом она рухнула. От этого умирают за четыре минуты, — она бросает взгляд на моё лицо. — Прости. Я знаю… знаю, что она…

— Тебе не за что извиняться, — говорю я. — Ты сделала то, что должна была. И если ты говоришь, что твой поцелуй смертелен, я тебе верю. Джулия Ван Вин мертва, а значит, у нас есть немного времени, чтобы решить, что делать дальше. Но первым делом, думаю, стоит посмотреть, что они говорят публике.

В гостиной находим телевизор — старый плоский экран, покрытый пылью от долгого простоя, — и я включаю новости. Мия сворачивается клубочком на диване. Мы смотрим часами: сначала Global Prime — собственный канал «Глобал Динамикс», потом разные другие сети, даже, скрипя зубами, на пару минут включаем консервативные каналы, затем переключаемся на местные, потом на Al Jazeera, CBC, BBC.

Ничего про «Глобал Динамикс», кроме редких заметок о новых технологиях. Ни

— Они всё замалчивают, — говорит Мия.

— Пока. Вечно скрывать это не получится. Мёртвые тела рано или поздно всплывают.

Но к вечеру по-прежнему ничего. Мы ужинаем перед телевизором — опять консервированный суп, крекеры, остатки коробки с зачерствевшими хлопьями, — и смотрим, как одни и те же сюжеты идут по кругу. Поздний ураган во Флориде. Политические скандалы в Вашингтоне. Светские сплетни, которые кажутся чем-то из другой вселенной.

Ни слова о нас.

Около полуночи Мия засыпает на диване. Я отношу её в кровать и ложусь рядом, не прикасаясь к ней, и слушаю, как голос в голове шепчет слова, которые я не могу разобрать.

На следующее утро об этом кричат повсюду.

«Срочные новости этого часа: Конрад Марш, генеральный директор технологического конгломерата «Глобал Динамикс», найден мёртвым на территории одного из объектов компании в Нью-Джерси. Подробности пока скудные, но, по данным источников, тело Марша было обнаружено ранним утром вчерашнего дня. Власти рассматривают его смерть как несчастный случай.»

Я прибавляю громкость. Мия садится рядом, не сводя глаз с экрана.

«…официального заявления от «Глобал Динамикс» пока не поступало, однако акции компании резко упали на предторговой сессии. Марш, возглавивший оборонного гиганта в 2032 году, был противоречивой фигурой, известной своими тесными связями с предыдущей администрацией…»

— Тебя не упоминают, — тихо говорит Мия.

Она права. Репортаж идёт ещё минут пять — биография Марша, его бизнес-дела, предположения о том, кто может стать его преемником, причём все имена мне незнакомы, — но ни слова об «Авангарде». Ни слова о нападении на объект, о том, что смерть выглядит подозрительной, или хотя бы о том, какого рода это был несчастный случай. Ни слова о розыске.

И ни слова о Джулии.

— Они понимают, что теряют контроль, — Мия плотнее натягивает одеяло на плечи. — Если они объявят, что Марша убили и это был не несчастный случай, акции рухнут ещё ниже. Если сообщат, что Джулия тоже мертва, компания может просто развалиться. А если скажут то, что на самом деле хотят сказать, — что «Авангард» вышел из-под контроля, убил генерального директора и технического директора и сбежал с британским агентом, — это будет полный крах. Обвал фондового рынка, расследования в Конгрессе, все задают вопросы, на которые они не хотят отвечать. Но если это просто трагическая гибель, корпоративная тайна… — Она пожимает плечами. — Они могут разобраться с этим внутри. Выследить нас тихо.

А значит, совсем скоро нам придётся бежать.

Но бежать мы не можем, пока не знаем, куда.

Зима всё-таки пришла.

Просыпаюсь на следующее утро и вижу, что мир преобразился из-за снега — всего лишь лёгкая пороша, едва ли в дюйм толщиной, но её хватает, чтобы укутать в белое террасу, причал и деревья вдоль озера. Осенняя листва и без того была потрясающей — вся в красных, золотых и глубоких тёмно-оранжевых тонах, — а теперь она словно припорошена инеем, будто с картины.

Мия всё ещё спит рядом со мной. За эти дни у нас выработался свой ритм: она в кровати, я рядом, но не касаюсь её, сохраняю аккуратную дистанцию даже во сне. Каждое утро я просыпаюсь первым и несколько минут просто смотрю, как она дышит, прежде чем встать и сварить кофе.«Однажды стал сталкером — сталкер навсегда».

Это какое-то домашнее спокойствие, и от него становится не по себе. Будто мы играем в семью в чужой жизни. Да мы и правда в чужом доме. Собственно, в доме Томпсонов — судя по письмам, адресованным им. Надо будет сделать для них что-нибудь хорошее, когда уйдём, — как-то поблагодарить за то, что позволили пожить в их доме. Правда, ума не приложу, что именно. Денег у меня больше, чем я знаю, куда деть, но без тех часов, чтобы оплачивать покупки, я почти что нищий.

Придётся пойти в банк — без удостоверения личности, просто опираясь на то, что я, чёрт возьми, Авангард, — и снять столько наличных, сколько получится. Обычно я бы такого не делал. Почти никто уже не пользуется наличными, и это будет выглядеть подозрительно. Это напоминает мне о системном коллапсе, с которого начался Тёмный Десятилетие, когда доллар рухнул и наличные стали бесполезны.

Это рискованно: попадёт в новости, «Глобал» тут же узнает, где я. Но если провернуть это прямо перед тем, как мы уедем…

Мия шевелится, переворачивается и моргает, глядя на меня. Отёк вокруг глаза заметно спал, хотя синяк теперь расцвёл впечатляющим жёлто-зелёным узором.

— Доброе утро, солнышко, — говорю я. — У меня для тебя есть кофе.

Она осторожно садится и смотрит мимо меня, в окно.

— Идёт снег, — радостно произносит она.

— Не сильно. К полудню, скорее всего, растает.

— Ну, а я, например, обожаю снег. В Лондоне его вечно не хватает, — она потягивается, слегка морщится — рёбра всё ещё ноют, и будут ныть ещё неделями, — а потом замирает, заметив выражение моего лица. — Что не так?

— Ничего.

Она смотрит на меня с шоком.

— Ты не любишь снег?

Я криво усмехаюсь.

— Поймала.

— Ну-ка, выкладывай.

Я тяжело выдыхаю.

— Просто думаю, что делать дальше. У меня нет наличных, и у тебя, насколько я понимаю, тоже.

— Ага, головорезы Джулии прихватили мою сумку со всем содержимым, — фыркает она, кривя губы в презрительной усмешке.

— А у меня нет часов. Нам нужны деньги, чтобы выжить, а деньги у меня есть. Думаю, если я слетаю в ближайший город и сниму наличные в банке…

— Нет, — отрезает она, и в глазах вспыхивает огонь. — Слишком рискованно.

— Знаю. Но придётся. Я сделаю это прямо перед отъездом, — замолкаю, покусываю губы, размышляя. — Правда, мы до сих пор не знаем, куда, чёрт возьми, едем. Ты можешь спрятаться где угодно, а вот я?

— На этот счёт, — говорит она, поудобнее устраиваясь на кровати, отчего огромная футболка, в которой она спит (подарок от Томпсонов), сползает с одного плеча. Не знаю, что там такого в её плечах, но от этого вида внутри будто вспыхивает острая вспышка желания.

Она ловит мой взгляд, устремлённый на её плечо, а я даже не пытаюсь сделать вид, что смотрел куда-то ещё.

Она прочищает горло, и я поднимаю глаза к её лицу.

— Кажется, я знаю, куда мы можем отправиться.

— Куда? В Лондон? Знаешь, вопреки всему, в твоей стране ко мне

Она приподнимает бровь.

— Ты это судишь по приёму на гала-вечере у принца Джорджа?

— Ага. Все будто бы меняобожали. Кроме тебя.

Я произнёс это легко, шутливо, но её лицо вдруг тускнеет, и она опускает взгляд, разглаживая руками покрывало.

— Ну, рассказывай, — тороплюсь я, не давая неловкости затянуться. — Куда мы можем поехать?

Она подтягивает колени к груди и обнимает их. В этой позе она кажется совсем юной. Хрупкой.

— К моему отцу, — осторожно говорит она. — Ты знаешь, он учёный. А чего ты не знаешь — раньше он работал на МИ-6.

Значит, это у них семейное.

— После того как погибли мама и брат, он увёз нас из Лондона. Убежал от горя. Перевёз нас на крошечный частный остров в Британской Колумбии, в Канаде, недалеко от границы с Вашингтоном. Он до сих пор там. Руководит исследовательским центром. Ты слышал про фонд «Мадрона»?

Я качаю головой.

— Неважно. Он ведёт работу почти в одиночку — только он и пара ассистентов. Это идеальное место, чтобы спрятаться, хотя бы на время, чтобы всё обдумать, разобраться, что к чему. Плюс мы будем в другой стране. Отец живёт в такой глуши, что ты сможешь прилететь туда незаметно. А если «Глобал» всё-таки выяснит, куда ты направился, и пойдёт по следу… ну, между ними и нами будет Канадская Стена.

— Ты можешь доверять отцу? — спрашиваю я.

— Думаю, да, — отвечает она. — Это я выбрала не поддерживать связь, но я знаю, что он нас примет.

— И ты готова поставить на эту уверенность всё?

Она обдумывает вопрос, покусывая губу. Потом кивает и смотрит на меня твёрдо:

— Да. Готова. Он поможет. Он мне должен.

Мне хочется спросить, что она имеет в виду, но если они не общаются, значит, между ними что-то произошло. Остаётся только надеяться, что сейчас её интуиция работает чётко, а не затуманена эмоциями.

— Ладно. Тогда завтра я заберу деньги — прямо перед закрытием банка. А потом уедем.

— Похоже, у нас наконец есть план, — говорит она, но лицо её становится ещё серьёзнее. — А что с голосом?

Я замираю, не находя слов.

— Вчера ночью, когда ты наконец уснул, мне казалось, будто ты разговариваешь с этим голосом во сне, — продолжает она.

Чувствую, как щёки заливает жар. Ненавижу, что она это слышала, ненавижу, что голос добирается до меня даже во сне.

— Он всё ещё здесь, но тихий. Не отдаёт приказов, просто… напоминает, что существует. Что бы это ни было.

— Что ж, есть шанс, что отец сможет с этим разобраться.

— Ты говорила, он учёный, а не чудотворец.

По её лицу пробегает мрачная тень.

— О, ты бы удивился, узнав, на что он способен. — Она встаёт с кровати. — Пора пить кофе, — бросает она и уходит, оставляя меня гадать, не совершаем ли мы сейчас огромную ошибку.

На следующее утро — наше последнее утро здесь — Мия просыпается раньше меня. Я нахожу её на террасе: она стоит, закутавшись в шерстяное одеяло, и смотрит, как над озером снова кружится снег.

— Красиво, — говорит она, не оборачиваясь.

— Согласен, — соглашаюсь я, но смотрю на неё. Снежинки путаются в её волосах, тают на щеках. Синяки уже побледнели до едва заметных теней, и в этом свете, с лицом, поднятым к раскрывающемуся небу, она кажется почти умиротворённой. Я подхожу и встаю рядом, так близко, что наши плечи почти соприкасаются.

— Спасибо, — тихо говорит она. — За то, что заботился обо мне всю эту неделю.

— Мне больше ничего и не хотелось бы делать, — отвечаю я, и желание взять её за руку, просто держать, просто чувствовать, так сильно, что мне почти приходится отступить. — Если весь остаток жизни будет таким — только ты и я, у озера, в снегу… я сойду в могилу счастливым человеком.

Она поворачивается ко мне, её глаза большие, влажные. Мы так близко, что я вижу снежинки, запутавшиеся в её ресницах, чувствую тепло её дыхания в холодном воздухе.

Боже, как я хочу её. Боже, как я люблю её.

Не знаю, кто двинулся первым. Может, никто — может, мы просто дрейфуем друг к другу, как гравитация, как что-то неизбежное. Её лицо приподнимается к моему, я наклоняюсь, и в одном идеально застывшем мгновении мы почти у цели, почти касаемся друг друга, достаточно близко, чтобы ощутить призрачное ощущение её губ…

А потом она отстраняется.

— Мне жаль, — шепчет она, отводя лицо.

— Мне тоже, — говорю я, и это правда.

Мы стоим в снегу, не касаясь друг друга; почти-поцелуй повис между нами, как обещание или угроза.

— Нам пора внутрь, — наконец говорю я, прочищая горло. — Холодно, и мне нужно поставить кофе. Пожалуйста, скажи, что у твоего отца есть хорошие зёрна, потому что как бы я ни любил быть здесь и играть с тобой в счастливую парочку в домике у озера, не хочу больше пить эту кислятину.

Она смеётся, и этого достаточно, чтобы всё между нами вернулось в норму — в какую бы то ни было норму.

Тем днём мы стираем и убираем на место одежду Томпсонов, которая так хорошо нам послужила за эту неделю, и переодеваемся в свою чистую. У Мии только брюки, ботинки и рубашка, так что приходится позаимствовать свитер и пуховик из их шкафа. Когда вернусь за ней после банка, обязательно оставлю деньги.

Потом мы отмываем и приводим в порядок весь дом, и к тому моменту, когда заканчиваем, мне уже пора в банк.

— Ты хоть знаешь, где ближайший банк? — спрашивает Мия, сидя на крыльце, пока я спускаюсь в раскисший от снега двор. — Ты вообще знаешь, рядом с каким городом мы находимся?

— Нихрена не знаю, но мигом разберусь, — отвечаю я. — Полечу невидимым, пронесусь над ближайшим городком, засеку банк. Найду безопасное место, чтобы стать видимым, и зайду внутрь. Если повезёт, управлюсь в два счёта.

— Будь осторожен, — говорит она.

— Как всегда.

Она бросает на меня взгляд, ясно говорящий, что мы оба знаем: это чушь.

Я становлюсь невидимым и взмываю в воздух, держа курс на юг — в сторону того, что, на удачу, окажется цивилизацией.

Городок называется Финикия.

Замечаю его примерно с двух тысяч футов: главная улица, универсальный магазин, закусочная, а вон он, на самом углу, — банк. Маленькая Америка в полном комплекте, включая магазин скобяных товаров, где уже вывесили рождественские украшения.

Приземляюсь в переулке за закусочной, становлюсь видимым и спокойно, как обычный человек, огибаю здание и

Внутри от силы шесть человек. Старик у стойки, мама с двумя детьми в очереди, пара служащих за стеклом. Первым меня замечает охранник у двери, и у него округляются глаза.

— Ни хрена себе, — говорит он. — Вы… вы Авангард.

Ну всё, про скрытность можно забыть.

Мама оборачивается. Дети оборачиваются. Старик у стойки оборачивается. Через тридцать секунд я окружён людьми, которые хотят пожать мне руку, говорят, что друзья ни за что не поверят, и спрашивают, что меня занесло в Финикию из всех мест на свете.

— Просто проездом, — говорю я, натянув улыбку, отработанную для пресс-мероприятий. — Хотел побыть наедине сам с собой.

— Можно фото? — женщина уже достаёт телефон. — Мой муж вас обожает.

— Конечно. Без проблем.

Позирую для трёх снимков. Подписываю бумажку, которую кто-то сует мне под нос. Пожимаю ещё руки. Всё это время слежу, как стрелки часов на стене подбираются к пяти, а кассирша за стойкой — женщина лет пятидесяти в очках на цепочке и с выражением лица, будто она повидала всё на свете, — ни с места не сдвинулась.

Наконец я высвобождаюсь из толпы и подхожу к окошку.

— Здравствуйте. Мне нужно снять наличные.

Она смотрит на меня поверх очков.

— Карта или номер счёта?

— Ни того ни другого при себе нет.

— Удостоверение личности?

— Тоже нет, — я одариваю её смущённой улыбкой в надежде растопить лёд.

Выражение её лица не меняется.

— Сэр, я не могу оформить выдачу наличных без удостоверения личности или данных счёта.

— Понимаю, но… — показываю на своё лицо. — Вы что, не узнаёте эту физиономию? Это же я. Авангард. Я был на обложке Time Magazine. Дважды.

— Я не читаю Time Magazine.

Господи Иисусе.

— Послушайте, мне просто нужны наличные. Какой у вас дневной лимит на снятие? — никогда в жизни не чувствовал себя более обычным гражданским.

— Десять тысяч долларов. Но транзакция на такую сумму наличными без идентификации будет отмечена в нашей системе. Мне нужно будет подать отчёт о подозрительной активности, что означает…

— Отчёт о подозрительной активности. Для меня. Для Авангарда. Для супергероя Америки? — я внутренне содрогаюсь, произнося всё это.

— Для кого угодно, сэр. Таковы правила.

И тут голос приходит ниоткуда.

«Возьми деньги. Убей её. Она у тебя на пути. Убей её и возьми, что тебе нужно.»

Руки леденеют. Чувствую, как стискивается челюсть, как пальцы скрючиваются на стойке. Кассирша продолжает что-то говорить про федеральные предписания и банковскую политику, но я едва слышу её сквозь треск, нарастающий в черепе.

«Сделай это. Захвати весь банк. Ты уложишь их всех за секунды. Выбей камеры. Никаких свидетелей. Никаких проблем».

— Сэр? С вами всё в порядке?

Я вцепился в стойку так, что дерево под пальцами грозит продавиться. Заставляю себя разжать хватку. Заставляю себя дышать.

— Нормально, — выдавливаю. — Всё нормально. Просто… дайте секунду.

«Убей её. Убей их всех. Возьми, что нужно, и уходи».

— Тут какая-то проблема?

Новый голос. Я оборачиваюсь: ко мне выходит мужчина в костюме чуть элегантнее, чем у остальных служащих, — директор, наверное. Лет сорок, с залысинами, и смотрит он на меня так, будто перед ним и знаменитость, и потенциальный пиар-катаклизм одновременно.

— Мистер Авангард, сэр, я Том Хендрикс, управляющий филиалом. Могу чем-то вам помочь?

— Мне нужно снять деньги. Десять тысяч. У меня с собой нет ни удостоверения, ни карты. Извините, — я снова одариваю его мягкой, виноватой улыбкой.

Кассирша открывает рот, чтобы возразить, но Хендрикс поднимает руку.

— Никаких проблем, — спокойно произносит он. — Мы можем подтвердить вашу личность иными способами. Распознавание лица, биометрия — у нас есть ваше досье по программе «Гражданские герои». Линда, оформите снятие средств, пожалуйста.

Линда выглядит так, будто готова испепелить нас обоих взглядом.

Через пять минут я выхожу из банка с десятью тысячами долларов в коричневом конверте. Голос в голове наконец стих, а руки всё ещё слегка дрожат, когда я машу на прощание охраннику.

Снова нахожу тот переулок. Становлюсь невидимым. И мчусь обратно к домику у озера так быстро, как только могу.

Мия всё ещё ждёт на крыльце. На голове у неё чёрная балаклава, свёрнутая как шапка.

— Были проблемы?

— Никаких, — вру я. — Деньги достал.

Захожу внутрь и отсчитываю из конверта восемьсот долларов — этого с лихвой хватит на еду и одежду, но Томпсоны заслужили благодарность за то, что целую неделю, сами того не зная, укрывали двух беглецов. Оставляю купюры на кухонном столе вместе с запиской, на которой просто написано:«Спасибо».

Когда выхожу обратно, Мия уже натянула балаклаву на лицо. Видны только её глаза — тёмные, насторожённые.

— Ну как я выгляжу? — спрашивает она.

— Как будто собралась грабить банк. Надо было взять тебя с собой — может, удалось бы снять побольше.

— Очень смешно.

— Я знаю.

Становлюсь невидимым и подхватываю её — одной рукой под колени, другой за спину. Она обнимает меня за шею, и даже сквозь куртку, свитер и все эти слои одежды я чувствую её тепло.

— Готова? — спрашиваю.

Она глубоко вдыхает и кивает.

— Готова.

Мы взмываем в темноту, держа курс на запад.

ГЛАВА 47

МИЯ

Я замечаю остров Морсби раньше, чем Нейт.

Он вырастает из чёрной воды, словно воспоминание, от которого я годами пыталась убежать, — тёмные дугласовы пихты, скалистые берега, слабый отсвет огней комплекса сквозь деревья. Шесть часов полёта сквозь ночь, уткнувшись лицом в грудь Нейта, чтобы спрятаться от ветра, потом десять минут кружения над архипелагом островов, пока я не выхватила его среди остальных. И вот мы здесь.

Дом. Если это вообще можно так назвать.

— Это он? — спрашивает Нейт, и его голос пробивается сквозь свист ветра, пока мы снижаемся.

— Он самый.

Он закладывает вираж влево, обходя остров на расстоянии. Сквозь просветы в лесу я вижу главный комплекс — низкие бетонные здания, пару коттеджей, вертолётную площадку, ограждение периметра с незаметными датчиками, причал. То самое место, где я в точности узнала, кем являюсь — и какой ценой это обойдётся моей жизни.

Здесь работает мой отец. Работает почти двадцать лет, с тех самых пор, как собрал то, что осталось от нашей семьи, и пересёк океан.

— Где садиться? — спрашивает Нейт.

— На северной стороне есть причал. Рядом — жильё для персонала, пара коттеджей. Там живёт отец. — Я сглатываю, борясь с комом в горле. — Там я и выросла. После.

Он не спрашивает «после чего». Он уже знает про автокатастрофу. Чего он не знает — так это всего остального. Я не рассказывала ему про Тоби, не рассказывала, что именно родители

Мы снижаемся, едва не задевая верхушки деревьев, заставляя дрожать ветви прибрежных сосен и земляничного дерева, и замедляемся, подлетая к причалу, который выдаётся в воду. У него пришвартованы потрёпанный маленький катер и рыболовный траулер. На конце причала горит одинокий фонарь. А под этим фонарём, засунув руки в карманы, стоит и смотрит в небо…

Фигура в белом лабораторном халате.

Он знал, что мы прилетим. Конечно, знал. Отец — бывший сотрудник МИ-6. У него связи повсюду. Наверняка он узнал о нашем приезде ещё до того, как мы сами это решили.

Нейт приземляется на причале почти беззвучно, осторожно опускает меня на ноги, отступает на шаг и становится полностью видимым. Я стягиваю балаклаву, встряхиваю волосы и поворачиваюсь к человеку, с которым не разговаривала почти год.

— Эрасмия, — мягко произносит отец, поправляя очки в тонкой проволочной оправе.

Отец выглядит старше, чем я его помню, — и от этого становится невыносимо грустно: будто лишний раз напоминает, что время сейчас на нашей стороне меньше, чем когда-либо. Волосы совсем поседели, коротко подстрижены, а вокруг глаз залегли глубокие морщины, которых не было на прошлое Рождество. Он всё ещё высокий, всё такой же стройный, и у него всё то же особенное выражение осанки — плечи развёрнуты, подбородок приподнят, будто он вечно готовится к удару.

Я и есть этот удар. Всегда была.

— Папа, — говорю я.

Слово звучит на языке чужим. Я перестала так его называть много лет назад: сначала перешла на «Джеймс», когда злилась — а злилась я почти всё время, — а потом вообще перестала обращаться к нему, когда прекратила звонить.

Мгновение мы стоим, и между нами повисает тяжёлая тишина. Чувствую, как рядом напряжён Нейт: он насторожен, собран, наверняка считывает каждое едва заметное движение на наших лицах.

— Ты выглядишь… — Отец осекается, начинает заново. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на бледнеющих синяках, на всё ещё не до конца зажившем глазу. — Ты пострадала.

— Со мной всё в порядке.

— Нет, не в порядке. Твой глаз, твои…

— Заживает, — резко обрываю я, снова скатываясь в привычную роль в нашей вечной игре. И хватило-то меня секунд на тридцать. — Со мной всё в порядке. Ты же знаешь, как это бывает на работе.

Ты знаешь лучше всех.

Снова повисает тишина. Я вижу: он хочет меня обнять. Чуть подаётся вперёд, пальцы в карманах подрагивают. Но не двигается — потому что знает, что я не приму этого жеста. Мы столько лет танцуем этот танец, что движения давно стали автоматическими.

— Должно быть, вы и есть Авангард, — наконец произносит он, поворачиваясь к Нейту. — Я много о вас слышал. Видел в новостях, разумеется, но отчёты Мии всегда были куда… скажем так, более содержательными.

— Вы читали её отчёты о миссиях? — в голосе Нейта звучит резкость. Для меня это такая же неожиданность, как и для него.

— У меня есть связи в УСО. Старые друзья, которые держат в курсе, где находится моя дочь. — Он говорит про Манка, я точно знаю. Отец вынимает руки из карманов и протягивает одну Нейту. — Доктор Джеймс Ривз. Можете звать меня Джеймс. Добро пожаловать на остров Морсби.

Нейт медлит, потом пожимает руку.

— Хотел бы сказать, что тоже много о вас слышал, Джеймс. Но Мия была на редкость немногословна.

Уголок губ отца едва заметно дёргается. Это что, гордость в его глазах?

— В её духе. — Он кивает в сторону тропинки, уходящей в лес. — Нам стоит зайти внутрь. Небезопасно оставаться на открытом месте, даже здесь.

— От чего небезопасно? — спрашивает Нейт.

— В основном от катеров пограничной службы, — отвечает отец. — Есть шанс, что кто-то заметил, как вы приземлились. Шанс небольшой, но он есть. Не хочу, чтобы мы стояли тут, если они подойдут ближе. Вам придётся многое объяснять.

Ты и понятия не имеешь.

Мы идём по причалу, мимо полей, где когда-то паслись коровы, потом сквозь лес, и в нос бьёт запах салала, мха и пихты.

Под одиноким фонарём на веранде, вокруг которого кружат мотыльки, домик выглядит снаружи точно так же, как раньше, разве что ему не помешал бы новый слой краски. А внутри будто ничего и не менялось: те же деревянные панели, тот же запах — чёрного чая, старых книг и химикатов, особый запах учёного, который тащит работу домой. Тот же выцветший ковёр в гостиной, та же разномастная мебель, которую мы привезли из Лондона, та же фотография на каминной полке.

Я и Оливер. Нам шесть и одиннадцать. Смеёмся в объектив, с лицами, перемазанными мороженым, а на размытом фоне — Лондонский зоопарк.

Быстро отвожу взгляд.

— Садитесь, — говорит отец, указывая на диван. — Я заварю чай. Или кофе, если хотите.

— Нам не нужен чай, — отрезаю я, желая поскорее покончить с любезностями и перейти к делу. — Нам нужна помощь.

— Можно и то и другое. — Он исчезает на кухне. Слышу щелчок чайника, звяканье кружек и его тихое мурлыканье — ту самую песню, которую он всегда напевает: «Eight Days a Week» The Beatles. В семнадцать лет это сводило меня с ума, когда я отчаянно хотела сбежать с этого острова.

Мы с Нейтом переглядываемся.

— Он такой… — Нейт подбирает слово.

— Британский?

— Я хотел сказать «спокойный».

— Он всегда спокойный. Даже когда всё летит в тартарары. — Я опускаюсь на диван, и усталость накрывает меня, как запоздалая волна. Шестичасовой полёт, холод, постоянный, едва ощутимый ужас от того, что за нами охотятся, — всё это наконец догоняет. — Честно говоря, это жутко раздражает.

Нейт садится рядом. Близко, но не касаясь. Мы уже неплохо освоили эту особую геометрию — к лучшему или к худшему.

Отец возвращается с подносом: на нём печенье и три кружки — чай для него, кофе для нас. Ставит поднос на стол и устраивается в кресле напротив, закинув ногу на ногу.

— Ну что ж, — произносит он, поднимая кружку. — Рассказывайте всё.

И мы рассказываем.

Выкладываем ему всё, пропуская лишь то, что он и так знает из отчётов для Мэнка, и добавляя остальное — в том числе про поцелуй, который должен был убить Нейта, но не убил. Тут он останавливает меня и просит повторить. Кажется, он по-настоящему взволнован тем, что я смогла поцеловать Нейта и не убить его, — будто это хоть как-то искупает то, что со мной сделали, снимает груз отравленных лет.

Я не обращаю на это

К тому моменту, как мы заканчиваем рассказ, отец откидывается на спинку кресла и медленно моргает, переваривая услышанное.

— Марш мёртв, — говорю я наконец. — Его убил Нейт.

— Знаю. Это было во всех новостях. — Отец делает размеренный глоток чая. — Не про причастность Нейта, конечно. «Трагический несчастный случай на частном объекте» — очень удобная версия, если не знаешь правды.

— А Джулия Ван Вин, — продолжаю я. — Я поцеловала её. Она тоже должна быть мертва, хотя в сводках об этом ни слова.

Отец замирает, брови взлетают вверх.

— Что? — спрашиваю я.

— Она не мертва.

Нейт подаётся вперёд.

— В смысле? — спрашивает он.

— Доктор Ван Вин жива. — Отец аккуратно, с нарочитой точностью ставит кружку. — По данным моего контакта в «Глобал», она в укрытии. Восстанавливается где-то вне системы. Но она очень даже жива.

— Это невозможно, — говорит Нейт, напрягаясь всем телом рядом со мной.

— Мой яд действует четыре минуты, — слышу я собственный голос. — Всегда четыре минуты. И он работает. Никто никогда не выживал. — Я смотрю на Нейта. — Кроме тебя.

Но едва я произношу это, в памяти всплывает сцена: как во время пыток я сплюнула на Джулию, а она вытерлась платком и убрала его в карман. И сказала, что попробует использовать это.

— У неё есть образец моей слюны, — объясняю я им, рассказывая, что тогда произошло. — Могла ли она за такое короткое время сделать антидот?

— Возможно. Трудно сказать. — Он снова берёт чай, старательно не глядя мне в глаза. — Мы сами так и не смогли его разработать, и я… — Он резко обрывает себя.

Нейт переводит взгляд с него на меня и обратно.

— Что?

Отец не отвечает. Вместо этого смотрит на меня, и в этом взгляде — вопрос:он не знает, правда? Не знает о моём участии?

Я едва заметно качаю головой.

Нейт это замечает.Конечно, замечает.

— Чего я не знаю? — спрашивает он.

— Ничего, — тороплюсь сказать я. — Старая семейная история. Сейчас не к месту.

Он явно не убеждён, но пока не настаивает. Пока. Он упрямый до невозможности — я точно знаю, что позже он обязательно вернётся к этому.

— Суть в том, — отец снова берёт разговор в свои руки, — что Джулия Ван Вин жива. А значит, у «Глобал Динамикс» по-прежнему есть руководство. А значит, вы оба по-прежнему в серьёзной опасности.

— Мы и так это знали, — ровно произносит Нейт.

— Но вы не знали, что опасность исходит от человека, который жаждет мести и добьётся её любым способом.

Тут он прав. Мысль о том, что Джулия жива, где-то там строит планы и ждёт момента, пронзает холодом до самых костей. Я знаю, какой одержимой она была Авангардом раньше. А теперь, когда он отвернулся от неё и выбрал меня, она никогда этого не забудет. Думаю, она будет преследовать нас до самого края земли.

— Вы знали, что президент Васкес находится под давлением? — внезапно спрашивает отец.

Мы оба вскидываем головы.

— Под каким давлением? — спрашиваю я.

— Почти наверняка — шантаж. Подробностей я не знаю, но есть указания на то, что она не так свободна в своих действиях, как кажется. У некоторых людей есть рычаги влияния на неё, рычаги, которые не позволят ей выступить против «Глобал Динамикс» без последствий. — Отец откладывает чашку, наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. — Это больше, чем история о двух беглецах. У «Глобал Динамикс» связи повсюду — в Конгрессе, в Пентагоне, в разведсообществе. Я знаю, что они почти десять лет ведут «Проект Прометей», занимаются торговлей людьми для экспериментов, и никто из тех, кто мог бы их остановить, не захотел или не смог этого сделать.

Похоже, отец знает об этом больше, чем я сама.

— Но вы видели эту машину изнутри, — продолжает папа, снова включая в разговор нас обоих. — Вы выжили. Это делает вас опасными для них. И потенциально полезными для тех, кто хочет эту машину разрушить. Многие хотят её уничтожить. Но очень немногие готовы действительно что-то сделать, — он едва заметно улыбается Нейту. — Очень немногие такие, как ты, Нейт.

Нейт сглатывает и отводит взгляд.

— Да, что ж… Я всю жизнь был полезен людям. Их оружием, их символом, их активом. Простите, но я не горю желанием вступать в новый раунд. Я устал выходить на передовую.

— Я понимаю твоё нежелание. Но речь не о том, чтобы использовать тебя, — речь о том, чтобы дать тебе выбор, которого у тебя никогда раньше не было. — Отец разводит руками. — Сейчас вы бежите. Прячетесь. Рано или поздно они вас найдут, и тогда у вас не останется ничего, кроме кулаков и сил. Но если вы поймёте, что они с вами сделали, во что вас превратили, — у вас появится кое-что ещё. Знание. Рычаг давления. Возможность открыть глаза всему свободному миру.

— Если только удастся разобраться, что они со мной сотворили, — тихо произносит Нейт, глядя в свою кружку.

— Но я смогу, — бодро отвечает отец.

Это именно то, на что я надеялась.

Нейт поднимает на него взгляд, а отец быстро улыбается и поправляет очки.

— Я могу провести тесты прямо здесь, в лаборатории. У нас — оборудование по последнему слову техники. Что бы ты ни хотел узнать о себе — я помогу. — Он делает паузу. — Полагаю, когда тебя обследовали или назначали процедуры, тебя почти ни во что не посвящали, верно?

— Почти никогда, — говорит Нейт. — Не думаю, что мозг у меня прокачали так же, как остальное тело, — большую часть их болтовни я просто не понимал.

— Скорее всего, это было сделано намеренно.

— Зачем? — спрашиваю я. — Они что-то скрывали?

Отец смотрит на меня.

— Конечно, они что-то скрывают, ангел. Это же «Глобал Динамикс».

«Ангел». Это прозвище, которым отец раньше меня называл, одновременно царапает и окутывает тёплой ностальгией.

— Голос в голове, — продолжает Нейт по-прежнему тихо, неловко ёрзая рядом со мной. — Вы сможете с этим помочь?

— Голос в голове? — повторяет отец.

Нейт пожимает плечами.

— Кажется, он был всегда, но в последнее время стало хуже. С тех пор, ну… с тех пор как я встретил Мию. Я знаю, что у Джулии был пульт, она отчасти управляла этим, но… он до сих пор не исчез.

— Теперь, когда мы знаем, что она жива, она может пытаться управлять тобой и на расстоянии, — говорю я. — Просто сигнал слабее.

— Возможно, — соглашается отец. — Я

— А потом? — спрашивает Нейт, и впервые за долгое время в его голосе слышится надежда.

— А потом мы поймём, с чем имеем дело. И как это исправить. — Он ненадолго замолкает. — Если это вообще можно исправить.

Мне не нравится эта оговорка, но даже это — намного больше, чем у нас было вчера.

— Ладно, — Нейт поднимается на ноги. — Давайте сделаем это.

Дорога до главного комплекса занимает десять минут — мы идём по лесным тропам, которые я знаю наизусть.

Отец идёт впереди с фонариком, мы с Нейтом молча следуем за ним. Деревья теснятся по обе стороны, их ветви отяжелели от морской влаги, а где-то вдалеке слышен глухой грохот волн, бьющихся о скалистый берег.

Я знаю эти тропы. Годами бегала по ним каждое утро и каждый вечер — пыталась убежать от горя, пыталась вымотать себя до состояния, хоть отдалённо похожего на покой. Знаю каждый корень, о который можно споткнуться, каждый поворот, где кроны расступаются, открывая звёзды, каждую ложбинку, где можно спрятаться, если нужно исчезнуть.

Никогда не думала, что снова пойду по этим тропам — и уж точно не рядом с кем-то вроде Нейта. С тем, кого я могу поцеловать без последствий, — такая редкая, немыслимая вещь… и при этом мы почти не целуемся. Мысль о том почти-поцелуе этим утром снова и снова крутится в голове.

— Значит, здесь ты провела школьные годы? — тихо спрашивает Нейт, пристраиваясь рядом.

— Да. С одиннадцати лет.

— Наверное, тут было очень уединённо.

— В этом и был смысл, наверное. — Я ныряю под низкую ветку. — Они хотели меня уберечь. Но я не была совсем одна: кто-то каждое утро забирал меня на лодке и вез в Сидни, он как раз через пролив. Там я ходила в школу, у меня были друзья… я начинала всё заново.

Пока не появился Тоби. Пока я не узнала, кто я на самом деле.

Нейт ненадолго замолкает.

— Ты многого мне не рассказала. Про отца. Про это место.

Я тяжело вздыхаю. Господи, какой же здесь воздух — он наполняет лёгкие, как ничто другое.

— Знаю, — говорю я. — И расскажу.

— Хорошо, — отвечает он, и его рука в темноте задевает мою, посылая мурашки по руке и вдоль позвоночника. Потом снова касается, а потом замирает, пальцы смыкаются вокруг моих и крепко держат.

Сердце пропускает удар, и мне приходится напомнить себе, что нужно дышать. Забавно, как такая простая, невинная вещь, как держать кого-то за руку, может значить так много.

Мы идём так сквозь темноту, пока впереди не вырастает комплекс — сплошной бетон и огни охранного освещения. Он кажется меньше, чем я помнила, не таким пугающим. А может, с тех пор мне довелось столкнуться с чем-то куда более страшным.

Потом рука Нейта отпускает мою, между нами снова появляется дистанция, и моя ладонь остаётся холодной и пустой.

Отец прикладывает ключ-карту к считывателю у бокового входа, и мы проскальзываем внутрь. Коридоры пусты — уже за полночь, ассистент отца вряд ли вернётся до утра.

— Сюда, — говорит отец, ведя нас глубже в здание. Мимо лабораторий, которые я помню, мимо приборов, с которыми когда-то возилась, хотя мне строго-настрого запрещали туда соваться.

Мы останавливаемся у тяжёлой двери с табличкой «ДИАГНОСТИЧЕСКАЯ ВИЗУАЛИЗАЦИЯ».

— Сканирование займёт некоторое время, — обращается отец к Нейту. — Оно в основном неинвазивное: магнитно-резонансная томография, картирование нейронной активности, стандартный набор. Тебе нужно будет лежать максимально неподвижно.

— А Мия?

— Она может подождать в комнате наблюдения. Или… — отец бросает на меня короткий взгляд. — В моём кабинете есть раскладушка, если хочешь отдохнуть. Ты выглядишь измотанной.

— Со мной всё в порядке.

— Нет, не в порядке. Тебя избивали, пытали, а потом ты за неделю пересекла целый континент. — Его голос чуть смягчается. — Позволь мне помочь ему. Тебе не нужно каждую секунду стоять на страже.

— Нужно, — отвечаю я. Сейчас я не оставлю Нейта, даже если мы в безопасности. — Я буду наблюдать из комнаты.

Отец кивает. Открывает дверь в кабинет диагностики и жестом приглашает Нейта войти.

Нейт исчезает за дверью, а я ещё долго стою в пустом коридоре, окружённая гулом аппаратуры и призраками детства, от которых столько лет пыталась убежать.

Потом толкаю дверь в комнату наблюдения и жду.

ГЛАВА 48

МИЯ

Комната наблюдения маленькая и холодная, наполненная низким гулом аппаратуры.

Сквозь армированное стекло я вижу Нейта, лежащего в сканере, — это огромная цилиндрическая машина, похожая на МРТ, только куда мощнее. Он совершенно неподвижен, глаза закрыты, и, если не знать всей правды, можно подумать, что он спит. Но я вижу напряжение в его челюсти, замечаю, как его руки сжаты в расслабленные кулаки по бокам.

Я точно знаю: он ненавидит всё это. Когда его обследуют. Изучают. Когда с ним обращаются как с образцом, а не как с человеком.

Дверь позади меня открывается, и входит отец, держа в руках две кружки чая — принёс из своего кабинета. Протягивает одну мне, и я беру её — скорее ради тепла, чем из желания пить.

— Первичные сканирования идут, — говорит он, усаживаясь в кресло рядом со мной. — Предварительные результаты будут примерно через час.

— Что, по-твоему, ты найдёшь? — спрашиваю я.

Он быстро улыбается.

— Научный прорыв — это всё, на что вообще может надеяться учёный.

Мы какое-то время сидим в тишине и смотрим на Нейта сквозь стекло. Сканер гудит. Мониторы мерцают данными, которые я не могу расшифровать, но кажется, будто они измеряют его со всех возможных сторон.

— Он о тебе заботится, — тихо произносит отец. — Это очевидно. По тому, как он на тебя смотрит. По всему, через что вы прошли.

Я не отвечаю. Не знаю, что сказать, потому что понимаю, что я ему небезразлична. Но дальше этого все так непонятно.

— А ты? — он чуть поворачивается, изучая мой профиль так, как делал, когда я была подростком и он пытался разгадать, что я скрываю. — Ты о нём заботишься?

— Всё сложно.

Уже выбейте эту фразу у меня на лбу.

— Разве не всегда так?

Делаю глоток чая. Он слишком горячий, обжигает язык, но я рада этому отвлечению.

— Он не такой, каким я его себе представляла, — наконец говорю я. — Когда я брала это задание, я

— Потому что вы понимаете друг друга.

— Да, наверное. Так мало людей нас понимают.

Отец долго молчит. А когда снова заговаривает, голос у него мягче, чуть неувереннее.

— Ты его любишь?

Вопрос бьёт точно в цель. Я неделями избегала его, ходила вокруг да около, твердила себе, что всё, что я чувствую к Нейту, — это близость, травма и странная интимность двух людей, видевших друг друга в самые худшие моменты. Кто мы, если не два монстра, два убийцы, две тёмные души, ищущие свет?

Но сейчас, сидя здесь и глядя, как он лежит там, уязвимый, в этой машине, доверяя моему отцу помочь себе, хотя у него есть все причины никому не доверять…

— Не знаю, — признаюсь я. — Думала, что знаю. Думала, я во всём разобралась. А потом он… и всё, что, как мне казалось, я знала, просто… — беспомощно взмахиваю рукой. — Рассыпалось.

— У любви есть такая способность.

Я качаю головой.

— Чёрт, я даже не знаю, что такое любовь. Она ощущается не так, как я себе представляла. Это как тонуть. Добровольно тонуть.

Он усмехается.

— Именно так она и ощущается, — голос у него теперь мягкий, почти задумчивый. — Мы с твоей мамой… когда мы только познакомились, я думал, что никогда с ней не справлюсь. Она была такой яркой, такой невероятной. Быть рядом с ней — это как стоять слишком близко к огню. Или будто тебя держат под водой, — он делает паузу. — А потом я уже не мог представить, что могу быть где-то ещё.

Я не хочу говорить о маме. Эта боль слишком старая и слишком глубокая, она погребена под слоями шрамов, которые я пока не готова трогать. Да и вообще не готова с ним обо всём этом говорить. Так странно сидеть тут, потягивать чай, когда между нами столько невысказанного, столько времени прошло и столько всего нагромоздилось между нами.

— Эрасмия, — отец тянется и на мгновение касается моей руки. — Что бы ни случилось, что бы ты ни решила насчёт него — я хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой.

Я резко вскидываю на него взгляд.

— Гордишься? Чем именно? Тем, что я влюбилась в свою цель? Тем, что провалила задание? Тем, что меня схватили и пытали?

— Горжусь тем, что ты выжила. Тем, какой женщиной ты стала. — Его глаза за стёклами очков блестят, и я с внезапной, почти пугающей ясностью понимаю: он едва сдерживает слёзы. — Я знаю, что не был… знаю, что во многом подвёл тебя. После смерти мамы, после того как мы приехали сюда, я с головой ушёл в работу и фактически оставил тебя расти самой. Говорил себе, что защищаю тебя, а на самом деле просто прятался. От горя. От чувства вины. От всего, что натворил.

— Пап…

— Позволь мне договорить, пожалуйста. — Он делает вдох, стараясь взять себя в руки. — У тебя было полное право меня ненавидеть. Право вычеркнуть меня из жизни — ты так и сделала. Но ты не дала этой боли тебя сломать. Ты взяла всю эту боль и сделала из неё что-то. УСО, миссии, твоя работа — ты меняешь мир, Мия. По-настоящему меняешь. И я так чертовски тобой горжусь, что едва могу это вынести.

Не знаю, что сказать. Столько уязвимости я не видела в отце годами — а может, и никогда. Тот человек, рядом с которым я росла, был воплощением холодной отстранённости и выверенной дистанции, все эмоции спрятаны за стеной британской сдержанности.

— Манк говорил, что вы раньше работали вместе, — говорю я, уводя разговор в более безопасную сторону. — Ещё во времена МИ-6.

Отец кивает, снимает очки и вытирает глаза тыльной стороной ладони.

— Мы с Роджером какое-то время были напарниками. Хороший человек. Упрямый, как осёл, но хороший.

— Ты скучаешь по этому? По работе шпиона? — Я всегда об этом думала, но никогда не решалась спросить, не хотела выглядеть так, будто мне это важно.

Он задумывается.

— Иногда. По самой работе, по ощущению, что делаешь что-то по-настоящему значимое. Наверное, теперь я живу этим как бы через тебя — читаю твои отчёты о миссиях и представляю, будто снова сам на задании. — Он едва заметно улыбается. — Но я счастлив здесь. Исследования, тишина, дистанция от всей этой политики и интриг. Мне это подходит.

— Даже несмотря на то, что фонд «Мадрона», на который ты работаешь, коррумпирован? — слова выходят резкими. — Даже несмотря на то, что они замешаны в сомнительных сделках? Я знаю, они десятилетиями на передовой биологических исследований, но репутация у них не самая чистая.

Отец даже не вздрагивает.

— Если ты думаешь, что МИ-6 выше коррупции, ты просто не представляешь, как устроен мир на самом деле.

— В УСО всё не так…

— УСО — идеалистичен. Даже их девиз:«Reap What You SOE12».Вы с друзьями верите в миссию, в то, что делаете правильное дело. И это достойно восхищения, — он смотрит мне прямо в глаза. — Но те, кто стоит над вами, Мия, не идеалисты. Это политики, бюрократы, разведчики, они шли на компромиссы, которые тебе и не снились. Не стоит слишком им доверять.

Я прищуриваюсь, а внутри всё леденеет.

— Что ты имеешь в виду?

— Назови это чутьём. Назови опытом. Никогда не доверяй правительству — даже британскому.

Его предупреждение ложится на плечи холодом. Я думаю о Байо, о Кэт, о миссиях, которые выполняла, о приказах, которые исполняла без вопросов. Думаю о Кэле. Неужели я была наивна? Неужели всё это время была пешкой в чужой игре?

Но эта мысль уводит меня в другое место. В куда более тёмное.

— Пап. — Я ставлю кружку и поворачиваюсь к нему всем телом. — Оливер и мама погибли не случайно? Их специально выбрали целью?

Он замирает, будто каменеет.

— Ты уже не в первый раз спрашиваешь об этом, — наконец произносит он.

— Потому что я никогда не верила твоему ответу.

Тишина между нами тянется, становится почти осязаемой. За стеклом сканер продолжает свою работу, а Нейт ничего не знает о той тяжести, что сейчас повисла в этой маленькой комнате.

— Оливер был таким же, как ты, — тихо, почти шёпотом говорит отец. — Улучшенным. Модифицированным. Мы сделали это с ним первым — ещё до того, как по-настоящему поняли, что творим.

Кровь отливает от лица. Я подозревала — всегда подозревала, — но услышать подтверждение совсем другое

— Сделаличто? — мой голос срывается, становится громче. — Что ты с ним сделал?

Отец замирает. Снимает очки. Прижимает основания ладоней к глазам.

— Пап? — в моём голосе дрожь.

Когда он снова поднимает взгляд, по щекам текут слёзы — такие, что разрывают сердце и одновременно заставляют злиться, потому что я знаю: причина этих слёз — он сам.

— Я думаю… боюсь… я знаю, что его убили из-за меня, — голос у него ломается. — Из-за того, во что я его превратил. Кто-то узнал, на что он способен, кем он был, и решил, что тот слишком ценен, чтобы оставлять его в покое.

Он тяжело сглатывает.

— Поэтому мы переехали сюда. Я думал… думал, что если они пришли за ним, то могут прийти и за тобой следом. Я должен был тебя защитить. Должен был…

— Пап. — Я тянусь и беру его за руку. Пальцы у него холодные, дрожат. — Что ты сделал?

Он открывает рот, чтобы сказать, снова закрывает. Облизывает губы.

Резкий, настойчивый писк разрывает тишину комнаты. Отец вздрагивает, вскидывает голову к мониторам — и я вижу, как меняется его лицо: сначала замешательство, потом сосредоточенность, а потом что-то похожее на потрясение.

— Чёрт возьми, — выдыхает он.

— Что такое?

Он уже на ногах, бросается к стеклу, вглядывается в показания с такой напряжённостью, что у меня внутри всё обрывается.

— Пап, что там? Что с Нейтом?

Он оборачивается ко мне — и в его взгляде восторг учёного, который только что увидел, как самая невероятная теория подтверждается самым невозможным способом.

— Кажется, моя теория насчёт Авангарда верна.

И он исчезает, вылетает из комнаты наблюдения, дверь хлопает за его спиной.

— Какая теория? — кричу я, но он уже не слышит.

Я вскакиваю раньше, чем успеваю подумать, бегу за ним, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Через дверь, по короткому коридору — в кабинет сканирования, где Нейт уже приподнялся, в глазах растерянность.

— Что происходит? — спрашивает он. — Эта штука начала издавать какие-то звуки…

Отец уже у главного пульта — выводит на экраны новые данные, пальцы мелькают по клавиатуре. Картинки, что появляются на мониторах, для меня ничего не значат: срезы, нейронные карты, что-то похожее на скелетную структуру, но будто бы не совсем правильную.

— Доктор Ривз, — голос Нейта звучит жёстче. — Что вы обнаружили?

Отец не отвечает. Он просто смотрит на экран, на эту невозможную картину, и эмоции на его лице сменяются так быстро, что я не успеваю их распознать.

— Пап, — говорю я. — Скажи нам. Что с ним не так?

Он медленно поворачивается и смотрит на Нейта так, будто видит его впервые. По-настоящему видит.

— С тобой всё в порядке, — тихо произносит он. — По крайней мере, с моей точки зрения.

— Тогда что…

— Нам нужно провести более инвазивное обследование. — Голос отца теперь сухой, деловой, будто он переключился в режим чистого расчёта, но я вижу, как дрожат его руки. — Мне нужно посмотреть, что находится под поверхностью.

Глаза Нейта расширяются.

— Под поверхностью чего?

Отец молчит.

— Под поверхностью чего? — повторяю я, и голос у меня срывается на более высокую ноту.

Он переводит взгляд на Нейта.

— Какой у тебя болевой порог?

ГЛАВА 49

АВАНГАРД

Вопрос повисает в воздухе, и мне совсем не нравится, как Джеймс на меня смотрит. Будто я больше не человек. Будто я — задача, которую надо решить.

Какой у меня болевой порог?

— Довольно высокий, — осторожно отвечаю я. — А что?

— Потому что мне нужно сделать кое-что болезненное, — он уже ходит по кабинету, выдвигает ящики, собирает инструменты. Скальпели. Зажимы. Какие-то острые штуки, названий которых я не знаю. — Сканы показывают нечто такое, что я должен подтвердить. То, что нельзя подтвердить, не увидев… ну, напрямую.

— Напрямую увидеть что? — голос у меня становится выше.

Он не отвечает.

Мия стоит в дверях — бледная, взгляд мечется между мной и отцом.

— Пап, — говорит она. — Что происходит? Что ты увидел?

— Я всё объясню. Но сначала мне нужно убедиться, — Джеймс снова поворачивается ко мне, в руке у него шприц. — Это местный анестетик. Он обезболит участок, но ты всё равно будешь чувствовать давление, возможно, какой-то дискомфорт. Могу дать что-то посильнее, если хочешь пройти процедуру без сознания.

— Без сознания для чего?! — теперь в моём голосе уже откровенная резкость. — Ты не будешь ничего резать, пока не скажешь, какого чёрта ты ищешь!

Джеймс замирает. Кладёт шприц. Снимает очки и протирает их о халат — нервная привычка, которую я уже успел заметить.

— Сканы показывают аномалии, — медленно произносит он. — В структуре костей. В нейронных путях. В твоём… клеточном составе.

— Какие ещё аномалии?

— Таких я никогда не встречал в человеческом теле.

Я качаю головой.

— Это не должно тебя удивлять. Я — генетически модифицированный. Я не похож ни на одного другого человека в этом мире.

— Я это учитывал, Нейт, но…

Брови у меня взлетают вверх, раздражение накатывает волной.

— Но что?

— Я учёл всё это, — Джеймс смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде мелькает что-то похожее на жалость. Точно такой же взгляд был у того мужчины с усами. — Но тут есть что-то ещё. Что именно — я пока не знаю. Но собираюсь выяснить. Если ты позволишь.

Я думаю обо всех тестах, которые Джулия проводила надо мной годами. О сканах, анализах крови, обследованиях, результаты которых мне никогда не показывали. Я всегда считал, что это рутина: контроль моих способностей, проверка, нормально ли я функционирую. Но что, если всё было не так?

Что, если она всё это время что-то от меня скрывала?

— Ладно, — слышу я собственный голос и закатываю рукав. — Делай.

— Подожди, — вмешивается Мия. — Может, это то, что Нейту вообще не положено знать.

— Неважно. Если мне не положено знать что-то о собственном теле, значит, я тем более должен это узнать, — твёрдо смотрю на неё, удерживаю взгляд, пока она не сдаётся.

Джеймс кивает.

— Я надеялся, что ты так и подумаешь. Теперь ложись. Я сделаю надрез на предплечье. Совсем небольшой. Ровно такой, чтобы увидеть, что находится под поверхностными тканями.

У меня кровь стынет в жилах. Что ещё может скрываться под поверхностными тканями?

Я откидываюсь на смотровом столе, хотя ненавижу это чувство уязвимости. Джеймс подходит со шприцем, я ощущаю укол иглы, а потом по левому предплечью растекается онемение. Пусть у меня и невероятно высокий болевой порог, я благодарен за то, что анестезия на меня всё ещё действует.

— Чувствуешь это? — он надавливает пальцем на кожу.

— Вроде да. Чувствую давление, но не саму боль.

— Хорошо. — Он берёт скальпель. — Постарайся

Мия подходит ближе, её рука находит мою с другой стороны. Пальцы у неё холодные, слегка дрожат, и я один раз сжимаю их — безмолвное послание, что со мной всё в порядке. Что бы ни случилось, я в порядке.

Сейчас мне нужно в это верить.

Скальпель касается кожи. Я чувствую давление — как и говорил Джеймс, — но боли нет. Я слежу за его лицом, за сосредоточенностью в глазах, за тем, как хмурится его лоб, пока он делает надрез всё глубже.

А потом выражение его лица меняется.

— Боже мой, — выдыхает он.

— Что? — Мия подаётся вперёд, пытаясь разглядеть. — Что там?

Джеймс не отвечает. Он смотрит на мою руку с выражением, которое я не могу расшифровать: ужас, восторг — а может, и то и другое сразу. Он берёт набор расширителей, раздвигает края надреза пошире.

— Пап, что…

— Посмотри.

Я слегка приподнимаюсь, вытягиваю шею, чтобы увидеть собственную руку, распластанную на столе.

Сначала мой мозг просто отказывается воспринимать то, что я вижу. Всё выглядит неправильно. Слои тканей, волокна мышц — на первый взгляд всё как положено. Розово-красное, влажно поблёскивающее, таким и должно быть живое тело.

Но под этим…

Под этим — провода.

Тонкие, изящные нити пронизывают мышцы, словно вены, поблескивая серебром в свете хирургических ламп. А ещё глубже, там, где должна быть кость…

— Это не кость, — слышу я собственный голос, звучащий будто издалека, словно его произносит кто-то другой. Что, чёрт возьми, происходит?

— Нет, — тихо соглашается Джеймс. — Нет, это не кость.

Он продолжает исследовать инструментами, обнажая нечто, похожее на кость, но ею не являющееся. Цвет слишком ровный, слишком металлический. А текстура… когда он проводит по ней инструментом, раздаётся звук, которого не должно быть у человеческой кости, — и от этого звука меня пробирает дрожь, а к горлу подкатывает тошнота.

— Что за чёрт, — шепчу я.

— Какой-то сплав. Невероятно сложный. — Джеймс теперь полностью в режиме учёного: ужас уступает место холодному, клиническому восторгу. — Мышечная ткань выглядит органической, но эти нити пронизывают её повсюду. Словно нейронная сеть, сделанная из проводов.

— Я не понимаю, — сердце колотится о рёбра, по коже бегут мурашки. — Что ты хочешь этим сказать?

Джеймс наконец поднимает на меня взгляд. В его глазах за стёклами очков — печаль, а когда он снова заговаривает, голос звучит до странности мягко:

— Нейт, твоё тело — синтетическое.

Я таращусь на него, пытаюсь уложить эти слова в голове, но они никак не складываются в смысл.

— Но я это знаю. Знаю, что они укрепили мои кости, добавили в тело что-то, чтобы сделать меня лучше.

— Думаю, ты не понимаешь, — говорит он. — Твоё тело полностью синтетическое. Я вижу, что твоё сердце сейчас бешено колотится, но… у тебя нет сердца. По крайней мере, органического. Твоё тело создали с нуля в лаборатории.

Слова не имеют смысла. Они грохочут в черепе, как мелочь в пустом кармане, и никак не хотят сложиться во что-то целое.

— Это не… это невозможно. Я кровоточу. Я дышу. Я чувствую боль, я… — Чёрт возьми, я вообще-то живой человек. У меня есть инстинкты, реакции, всё, что положено.

— Ты чувствуешь то, что тебе было спроектировано чувствовать. — Джеймс кладёт инструменты. — И они дали тебе всё необходимое, чтобы ты продолжал верить, будто ты человек. Но твоё тело — синтетическое. Его спроектировали так, чтобы снаружи оно было неотличимо от настоящей человеческой ткани, а вот внутри… внутри ты нечто совсем другое. Нечто созданное. Дело рук «Глобал Динамикс».

— Нет. — Я трясу головой и отдёргиваю руку, даже не думая о том, что разрез всё ещё зияет. — Нет, это неправильно. У меня есть воспоминания. Мои родители — они не выдумка, зачем кому-то сочинять мне детство? Моя сестра Эмма. У меня была сестра. Она была настоящей. У меня была жизнь. Я служил в армии, я…

— Нейт. — Голос Мии прорывается сквозь этот вихрь мыслей. Она обходит стол, кладёт руки мне на плечи, прижимается лицом почти вплотную к моему. — Нейт, послушай меня. Дыши.

— Я не могу… я не…

— Дыши.

Я дышу. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Воздух наполняет лёгкие — мои фальшивые лёгкие, мои собранные на заводе лёгкие, — и мне хочется закричать. Наверное, мне вообще не нужно дышать. Нам всегда говорили, что я могу задерживать дыхание на десять минут, а я никогда не проверял, не пытался выйти за эти рамки, просто принимал это как данность. Наверное, я могу не дышать вечно…

Нет, нет, этого не может быть. Это какая-то ошибка. Может, они слишком сильно переделали моё тело, но я всё ещё я. Я всё ещё человек.

— Перенос сознания, — произносит Мия, глядя на отца. — Проект «Прометей». Так вот что это такое? Они… они каким-то образом взяли это сознание и поместили это…его… в синтетическое тело?

Она сначала сказала «это сознание», а потом споткнулась на слове «его»…

— Похоже на то, — отвечает Джеймс, по-прежнему глядя на меня с той же печалью во взгляде. — Технология на десятилетия опережает всё, что мне доводилось видеть, но принцип вполне рабочий. Перенести человеческое сознание в искусственный носитель. Сохранить воспоминания, личность, ощущение собственного «я», заменив биологические компоненты на нечто более долговечное.

— Более управляемое, — говорю я, и собственный голос кажется мне безжизненным, чужим. — Именно это всегда твердила Джулия. Что я — её. Что она меня создала, — смотрю на них. — Она говорила это всерьёз. Я был её… потому что принадлежал «Глобал Динамикс», потому что я — собственность компании. Меня сделали… как какой-то чёртов продукт.

— Она не создала тебя, — возражает Джеймс. — Она создала… это, — он жестом указывает на моё тело. — Носитель, спроектированный так, чтобы в точности повторять твоё прежнее тело, твоё настоящее. И кем бы ты ни был раньше, кем бы ни был Нейт Уитейкер — эти воспоминания настоящие. Тот человек существовал.

—Существовал, — я смеюсь, и смех выходит надломленным, пустым. — В прошедшем времени.

Я замолкаю, и ледяная тьма накрывает меня, словно густая, липкая смола.

Я существовал.

Боже. Чёрт возьми, нет.

— Когда? — я смотрю на Джеймса. — Когда они это со мной сделали? Когда я… перестал быть человеком?

Джеймс медлит с ответом.

— Я не знаю. Для технологии такого уровня потребовались бы годы разработок. Исходя из того, что мне известно о хронологии исследований «Глобал Динамикс», я бы предположил…

— Пятнадцатого марта.

Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю осознать, что говорю. Мия и Джеймс замирают, будто время вокруг останавливается.

— Что? — переспрашивает Мия.

— Пятнадцатого марта 2038 года, — теперь я вижу это, воспоминание всплывает из самых глубин. —

Я замолкаю. В голове всплывает ещё одно воспоминание. Врач с усами. Тот, что склонился надо мной как раз перед тем, как анестезия окончательно подействовала. Тот, кто сказал…

— Прости.

— Нейт? — Мия крепче сжимает мои плечи.

— Там был врач. Прямо перед процедурой. Он посмотрел на меня и сказал: «Прости». Я думал, мне это приснилось, но… — прижимаю пальцы к виску, изо всех сил стараясь не рассыпаться на части. — Он был настоящим. И он знал. Знал, что они собираются со мной сделать.

Я замолкаю и смотрю на них обоих.

— Они убили меня. Прямо на том столе. Они меня убили.

Перед глазами всё плывёт, комната будто начинает вращаться.

— Я — не я, — это осознание давит на грудь, словно неподъёмная тяжесть. — Я просто… копия. Чёртова копия, работающая на железе, притворяющаяся человеком, — трясу головой, и ужас поглощает меня целиком. — Я… мёртв.

— Нет, — Мия обхватывает моё лицо ладонями, заставляя смотреть ей в глаза. В её взгляде — ярость, а в глазах блестят непролитые слёзы. — Нет, Нейт. Ты — человек. Что бы они ни сделали с твоим телом, это не меняет того, кто ты есть.

— Я не человек! — кричу я, и из меня рвётся чистый, неприкрытый ужас. — Я больше не человек, чёрт возьми! Я мёртв, они меня убили. Я умер, а они… я…

15 марта 2038 года.

День, когда умер Нейт Уитейкер.

День, когда родился я.Эта версияменя. Эта штука, которая ходит, говорит, чувствует, кровоточит — но по-настоящему не жив, не в том смысле, который вообще что-то значит.

— Я помню всю свою жизнь, — шепчу я, не отрывая взгляда от своей руки, от всего, что в ней неправильно. — Помню всё до последнего кусочка. Даже то, что предпочёл бы забыть. Но был ли это я? Правда ли это был я — или это воспоминания мертвеца, которые мне достались, как… как поношенное пальто?

Ни у одного из них нет ответа на этот вопрос.

Мы стоим так какое-то время — втроём, в стерильной комнате на отдалённом острове, среди обломков всего, что я считал правдой о себе.

Наконец Джеймс откашливается.

— Мне нужно зашить разрез, — тихо произносит он. — Ткань заживёт быстро — быстрее, чем обычная человеческая, ты и сам это знаешь, Нейт. Но его нужно правильно закрыть.

Я киваю. У меня просто нет сил ни на что другое. Во мне бурлит гнев и горе, и в то же время я оцепенел до самой глубины души.

Пока Джеймс зашивает мою искусственную плоть, я смотрю в потолок и пытаюсь ухватиться хоть за что-то настоящее. За какую-нибудь часть себя, которая всё ещё ощущается реальной.

Рука Мии снова находит мою. Её пальцы переплетаются с моими — тёплые, живые, по-человечески настоящие, не то что я.

Она — человек. А я — нет.

Я вообще не тот, кем себя считал.

— Мы во всём разберёмся, — говорит она. — Шаг за шагом.

Я бросаю на неё короткий взгляд. Надо отдать ей должное: она по-прежнему смотрит мне прямо в глаза, по-прежнему стоит рядом. Она не ушла в другой конец комнаты, не согнулась пополам от отвращения, узнав, что всё это время была с… с чем-то вроде робота.

— Но почему просто не сказать мне? — выдавливаю я. — Почему не сказать:«Слушай, мы тебя убили, скачали твоё сознание и загрузили в новое тело»?

Мия крепче сжимает мою руку.

— Ты правда думаешь, что это было бы хорошей идеей?

— Они должны были убедиться, что эксперимент удался, — вмешивается Джеймс. — Если бы они с самого начала сказали тебе правду, эксперимент, скорее всего, провалился бы. Ты, вероятно, единственный человек в истории, к кому это применимо, но смириться с собственной смертью — не самая простая вещь. Ты мог стать непредсказуемым с самого начала. Мог впасть в отчаяние, даже покончить с собой. Возможно, ты вообще не сохранил бы ничего человеческого, если бы с самого начала знал, что больше не человек. Им нужно было поддерживать иллюзию, не говорить правду. Именно поэтому они приложили столько усилий, чтобы твоё тело в точности повторяло прежнее, и именно поэтому оно должно было вести себя точно так же, как человеческое.

Это слово — «человек» — снова и снова звучит в комнате, и с каждым разом оно всё меньше ко мне относится. Оно будто сдирает с меня слой за слоем. Прав ли он? Если бы я с самого начала знал, что умер и больше не человек, стал бы я вести себя… не по-человечески?

— Татуировки должны были стать первым тревожным звоночком, — бормочу я.

— Какие татуировки? — спрашивает Мия.

— У меня было несколько татуировок, — объясняю я. — Одну я сделал в подростковом возрасте, остальные — в армии. А после той последней процедуры, когда я очнулся, татуировок не было. Мне сказали, что у Авангарда не может быть татуировок, поэтому их удалили лазером…

И я просто поверил. Но как я вообще мог поверить в такую «правду»?

Джеймс заканчивает накладывать швы и отступает на шаг.

— Тебе нужно отдохнуть. Тело —твоё тело— должно восстановиться после травмы, даже с учётом ускоренного заживления.

— Я не хочу отдыхать, — медленно сажусь, глядя на повязку на руке. Под ней — провода, металл и бог знает что ещё. — Я хочу, чтобы они заплатили, — Джеймс и Мия переглядываются. — Ты говорил, что в «Прометее» использовали похищенных людей, что они переносили сознание, чтобы… ну, создать армию. Мы не можем этого допустить. Что, если… если где-то есть люди, с которыми это сделали, а они даже не знают? Что, если есть те, кто знает, и они заперты в чужих телах? Мы не можем просто… не можем позволить «Глобал Динамикс» выйти сухими из воды. Не можем позволить Джулии…

— Мы пока многого не знаем, — осторожно произносит Джеймс. — Нужно не торопиться, оценить масштаб.

— Нет. Нужно возвращаться в Нью-Йорк. Я найду Джулию и собственноручно сверну ей шею, — я сползаю со стола, проверяю, держат ли ноги, — и они держат, несмотря ни на что. — Мы раскроем, что творил «Глобал Динамикс», и сожжём всю эту проклятую контору дотла.

Джеймс осторожно кладёт руку мне на плечо.

— Пока ты никуда не пойдёшь, Нейт. Пожалуйста. Нельзя просто взять и начать войну, не подготовившись к ней. У них есть Парагон — полностью синтетический, в нём вообще нет ничего человеческого, и, скорее

— Ну, какой бы там ни был у них выключатель или аварийный протокол, он не помешал мне разорвать Конрада Марша на куски.

Он устало вздыхает, и я вдруг понимаю, как поздно, как сильно, должно быть, устали они с Мией.

— Как бы там ни было, мы ещё даже не коснулись другой твоей проблемы — того голоса в голове.

Чёрт. Эта программа всё ещё там, всё ещё шепчет, даже сейчас, а теперь этот голос будто радуется моему открытию. Может, Джеймс сумеет это убрать. А может, и нет. Но в любом случае я больше не позволю собой управлять.

И почему-то я точно знаю: это легче сказать, чем сделать.

— Тебе нужно побыть здесь несколько дней, не высовываться, пока я проведу ещё тесты, посмотрю, что можно сделать с твоим мозгом, — говорит Джеймс. — Теперь, когда я знаю, что это настоящий компьютер, должно быть проще. Можем начать прямо сейчас, если хочешь.

— А тебе разве не надо поспать? — спрашиваю я.

Он усмехается.

— Не тогда, когда у меня в лаборатории — величайшее научное открытие века и чашка чая. Сейчас вернусь.

Он выходит из комнаты, оставляя нас с Мией одних. Она по-прежнему держит меня за руку, по-прежнему рядом. От этого что-то внутри будто чуть-чуть тает — хотя каждый раз, когда накатывает эмоция, я ловлю себя на мысли: а настоящая ли она?

Это вообще реально? Хоть что-нибудь из этого реально?

У меня ведь даже сердца нет.

— Ты подозревала? — спрашиваю я. — Где-то в глубине души знала?

Она качает головой.

— Для меня ты всегда был человеком, Нейт. И останешься, — она задумчиво поджимает губы, а потом тихо смеётся. — Да и как я могла подумать иначе? Я же глотала твою… твою сперму.

Я выдавливаю улыбку, которой не чувствую.

— Полагаю, они не стали делать её на вкус как мороженое.

— Не стали.

Улыбка тут же гаснет — на меня снова накатывает вся тяжесть происходящего.

— Как мне теперь… жить с этим? — я зажмуриваюсь, сжимая веки от досады. — Чёрт, да можно ли вообще назвать это жизнью, если я не живой? Я мёртв, Мия. Они убили меня ради собственной выгоды.

— Я знаю, — тихо говорит она. — Но, если это хоть что-то значит, ты жив. Твоё сознание — это и есть ты. Это часть твоей души, а душа не умирает. Она здесь. Всё ещё жива. Всё ещё Нейт Уитейкер.

Я осмеливаюсь взглянуть на неё, чувствуя странный, тяжёлый стыд — стыд за то, что я фальшивка.

— Разве это не меняет всё? Для тебя? Для нас?

Она сглатывает, едва заметно, и слабо улыбается.

— Между нами всё менялось миллион раз с того дня, как мы встретились. Это просто ещё одна кочка на дороге, которую мы преодолеем — а потом всё снова изменится, — она обводит взглядом нас двоих. — Ну, посмотри на нас. Отравительница-шпионка и чёртов робот. Неудивительно, что нам никак не даётся простая жизнь.

— А она была простой. Хоть немного, — говорю я с надеждой. — Правда?

Уголки её губ чуть опускаются.

— Ничего никогда не было простым, Нейт, даже когда казалось, что всё легко. У нас по-настоящему не было шанса до этого момента — пока мы оба не узнали правду. О том, кто я. О том, что ты.

— А что, если отец был прав насчёт того, почему мне не сказали, что я чёртов робот? Что, если даже теперь, когда я знаю, моя человечность будет понемногу стираться, пока от настоящего меня ничего не останется?

Я теперь, получается, бессмертен. Да что вообще делает с человеком такое знание?

— Я этого не допущу, — твёрдо говорит она. — Буду держать тебя в ежовых рукавицах. Ты же знаешь, я это умею.

Я смотрю на неё и поднимаю руку, обхватываю ладонью её лицо, провожу большим пальцем по губам. Она едва заметно вздрагивает — и у меня внутри всё обрывается: значит, где-то в глубине души она всё ещё меня боится. Может, теперь даже сильнее, чем раньше. Просто она чертовски хорошо умеет делать вид, что ей нипочём.

«Я не человек»,— думаю я, но вслух не говорю.«Я вообще не знаю, что я такое».

И не знаю, как вообще смогу с этим смириться. Не знаю, что это значит для меня и для всей этой так называемой жизни.

Не знаю, как мне это пережить.

И не знаю, как это переживёт она.

ОТ АВТОРА

АВАНГАРД вернется в МСТИТЕЛИ: ДОКТОР ДУМ. Шучу, но Авангард вернется в книге «Защитник» (заключительной части дуэта), которая выйдет в 2026 году.

Идея этой книги пришла ко мне во сне — такое порой случается. Я только что посмотрела «Громовержцев» и, честно говоря, почти ничего не слышала об этом фильме — наверное, потому, что уже выгорела на вселенной Marvel и супергеройском кино в целом. Но, боже, он меня по-настоящему удивил! Какой это был необычный, вдумчивый (и весёлый) фильм. Внутренняя борьба Елены, Боб/Пустота и то, насколько он оказался до боли родным что ли, — всё это сильно задело за живое. Настолько, что той ночью мне приснился сон… правда, он был не про «Громовержцев». Нет, это был, скажем так, пикантный сон про Криса Эванса в роли Капитана Америки (прости, Крис, если ты это читаешь) и Елену/Чёрную Вдову (тоже прошу прощения у Флоренс и Скарлетт). Суть сна сводилась к тому, что у Капитана Америки есть тёмная, сексуально неоднозначная сторона, которую он прячет под маской этого своего«я понял отсылку»— и есть шпионка, которая намерена этим воспользоваться.

И, честно говоря, этого сна хватило, чтобы я подумала:«Мне нужно написать эту историю».И нет, она не была какой-то особенно глубокой. Так что на следующее утро я сказала мужу:«Я собираюсь написать супергеройский ромком!»Он посмотрел на меня с таким недоумением, потому что обычно я пишу совсем не такое. Обычно я пишу хоррор-романтику, готическую романтику или ромфэнтези. Но тут он кое-что забыл: когда мне было 19 лет и я полгода путешествовала одна по Новой Зеландии и Австралии, я писала фанфики по «Людям Икс» — от руки, в нескольких тетрадях. Я придумала совершенно нового персонажа, в которого постепенно влюблялся Логан. Её звали Ланаи, и она умела управлять гравитацией (похоже на Авангарда). Это была классическая история в духе «от врагов к возлюбленным», с изрядной долей токсичности. Кажется,

Но супергерои порой бывают чересчур слащавыми, а мне нравится тёмная сторона — и реалистичная тоже. Поэтому я задумалась: а как вообще с точки зрения логики может работать суперсолдат, ставший супергероем? Какая наука стоит за этим? Потом я подумала: такой человек — это оружие, и другие страны захотят гарантий, что это оружие под контролем (я понимаю, что идея не уникальна и лежит в основе множества фильмов и сериалов). Так всё и сошлось в вихре жанров: супергероика, шпионско-ассасинский триллер (я выросла на «Охоте за «Красным Октябрём»» и «Идентификации Борна») и, конечно, научная фантастика.

На самом деле эта книга вобрала в себя кое-что из моих собственных научно-фантастических книг (например, «Дело Смерти» с Фондом Мадрона) и из одного романа, который я частично написала ещё в 2020 году (там фигурировали Элрон Мастерс и «Глобал Динамикс»). Кроме того, на неё повлияли «Бегущий по лезвию 2049», книга Нила Стивенсона «Падение, или Додж в аду» (очень рекомендую, если любите 900-страничные НФ-романы и вас увлекает тема переноса сознания), сериалы «Мир Дикого Запада», «Грань», а также шоу «Чужой: Земля», которое всплыло в рекомендациях как раз, когда я писала «Авангарда», плюс все супергеройские фильмы, какие только можно вспомнить.

Ну и, конечно, мне нужен был мир, в котором всё это имело бы смысл, — и я поняла, что действие должно происходить в будущем.

Но каким оно будет, это будущее?

Пока я пишу это послесловие, в Америке проходит общенациональная забастовка, а в это же время чернокожих журналистов, включая Дона Лемона и Джорджию Форт, арестовывают за то, что они выполняют свою работу. Мы идём к диктатуре с головокружительной скоростью. Когда я придумывала будущее и мир «Авангарда», я представляла, какой может стать Америка, если поддастся идеологии «тёмного просвещения», которую этот чудак Кёртис Ярвин (у которого хватает связей с Питером Тилем, Джей Ди Вэнсом и Илоном Маском) хочет навязать миру (если не знакомы с ним, почитайте статью о нём в The Guardian). Я взяла то, что вижу собственными глазами, то, что знаю из истории (способность замечать закономерности, свойственная людям с нейроотличиями, порой бывает проклятием), и то, что уже открыто заявляют разные политики и технобро, и написала будущее, которое казалось правдоподобным. Я и не подозревала,насколькоправдоподобным оно окажется — и как быстро.

В конце концов, книги — это политика (особенно антиутопии). Книга, которую вы только что дочитали, — политическая. Чтение — это политика. И будущее, показанное в «Авангарде», не неизбежно. Я верю в силу народа, верю, что именно обычные граждане станут спасителями страны, а не какая-нибудь политическая партия (и когда я говорю «страна», я имею в виду не только Соединённые Штаты. Любая страна в мире балансирует на грани отката назад — если уже не скатилась, — и думать, что ваша страна выше этого и застрахована от такого исхода, было бы роковой ошибкой). Именно люди — такие, как вы, как я, — способны по-настоящему что-то изменить. Считать иначе — значит сдаться. Цитируя Дилана Томаса, мы должны яростно бороться с угасанием света. А перефразируя Эмму Уитейкер из этой самой книги, мы должны опираться на сообщество, чтобы направить эту ярость во что-то действенное.

Я ни в коем случае не эксперт в этих вопросах — просто автор из Канады в первом поколении, у которогоочень много эмоций, который наблюдает за тем, что происходит вокруг, и отчаянно хочет верить в более светлое будущее.

Очень надеюсь, что оно у нас будет.

Notes

[

←1

]

«Львица»(Rogue, 2020) — остросюжетный боевик, снятый в Великобритании и ЮАР.

[

←2

]

Силы специального назначения Армии США (англ. U.S. Army Special Forces), также известные как «зелёные береты» (Green Berets) — отборные подразделения Армии США, предназначенные для ведения партизанской войны и организации специальных операций.

[

←3

]

DARPA (англ. Defense Advanced Research Projects Agency) — Управление перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США, которое отвечает за разработку новых технологий для использования в интересах вооружённых сил.

[

←4

]

Простыми словами, автократия — это политическая система, в которой власть сосредоточена в руках одного человека или совсем небольшой группы людей. Как правило, этот субъект обладает неограниченными властными полномочиями, включая законодательную, исполнительную и судебную власть.

[

←5

]

МИ-6 (англ. MI6, полное название — Secret Intelligence Service, SIS) — служба внешнеполитической разведки Великобритании.

[

←6

]

«Медовая ловушка» (honey trap или honey pot) — метод спецслужб, при котором для достижения политических, разведывательных или оперативных целей используют романтические или сексуальные отношения.

[

←7

]

Берлинская стена — инженерно-техническом сооружении, которое разделяло Западный и Восточный Берлин с 13 августа 1961 года по 9 ноября 1989 года. Она стала символом холодной войны, противостояния капиталистического Запада и социалистического Востока.

[

←8

]

МВБ — Министерство внутренней безопасности США.

[

←9

]

LEED (Leadership in Energy and Environmental Design) — это рейтинговая система сертификации «зелёных» зданий. На русский язык название можно перевести как «Лидерство в энергосберегающем и экологическом проектировании».

[

←10

]

«Хи-Мен и властелины вселенной» или «Хи-Мен и властители вселенной» (англ. He-Man and the Masters of the Universe) — мультипликационный сериал. Ивил-Лин (Evil-Lyn) — сообщница и советчица Скелета (злой колдун). Единственная женщина-член воинов Зла, она злая ведьма, которая помогает Скелету.

[

←11

]

Отдел Q — это вымышленное подразделение из вселенной Джеймса Бонда, научно-исследовательская организация, которая занимается разработкой специального оборудования и гаджетов для агентов МИ-6.

[

←12

]

Намёк на фразу «Reap What You Sow» — это английская пословица, которая переводится как «Что посеешь, то и пожнёшь». Заменили последнее слово на SOE (УСО — Управление специальных операций).