Академия Боли. Я умру вместо принца

ПРОЛОГ

Кристина Юраш

Академия Боли. Я умру вместо принца

ПРОЛОГ

Будущий король Англии Карл I не мог подвергаться телесным наказаниям: считалось, что рука учителя не вправе подняться на помазанника Божьего. Поэтому за проступки наследника наказывали его товарища по учёбе — Уильяма Мюррея. Пока будущий король наблюдал за поркой, удары доставались другому мальчику. Исторический факт.

ПРОЛОГ

— Ваше высочество, ваша предыдущая фамильярка скончалась сегодня утром, так и не приходя в сознание. Академия обязана предоставить вам фамильяра на замену. С этого момента все раны, увечья и боль, предназначенные вам, будет принимать студентка второго сорта седьмого курса Лиада Торос.

Меня затошнило, как только в кабинете ректора прозвучало мое имя.

Я стиснула зубы, понимая, что худшее, что могло со мной случиться, только что случилось.

Слова ректора Имперской Магической Академии, Арманта Морканта, прозвучали спокойно. Буднично. Так, словно речь шла о замене учебника или сломанном артефакте для практических занятий.

Зато я почувствовала, как пол стремительно уходит из-под ног, превращаясь в зыбучие пески. Мир качнулся, стены кабинета поплыли перед глазами, теряя четкие очертания.

Его высочество Виерис Баллард, принц-дракон правящей династии, будущий наследник престола, сидел в глубоком кожаном кресле, откинувшись на спинку с той небрежной грацией хищника, который знает: ему не нужно напрягаться, чтобы убить.

Достаточно одного движения, чтобы вспыхнула магия или хрустнула чья-то шея.

Самый опасный студент Академии.

Самый влиятельный и бессердечный. Ради того, чтобы на его коже никогда не осталось ни одной царапины, другие платили сломанными костями, ожогами, кровью и жизнями.

Белые волосы цвета первого снега в горах падали на плечи тяжелыми, блестящими прядями, контрастируя с темным, почти черным пиджаком академической униформы. Пиджак сидел безупречно, подчеркивая широкие плечи и узкую талию.

Правая рука принца была затянута в черную перчатку из тонкой кожи. Левая оставалась открытой. На спинке его кресла восседал огромный черный ворон — зловещий предвестник смерти.

Ворон издал жуткий звук: «Кар-р-р!», глядя на меня пристально. Принц скользнул по мне взглядом.

Снизу вверх. Медленно, словно изучал каждую деталь.

— Пуговицы застегни правильно, — произнес принц, а я схватилась за грудь. — Бесит.

Что? При чем здесь пуговицы?

Я опустила глаза и усмехнулась. Я, видимо, так спешила, когда меня вызывали к ректору, что неправильно застегнула ворот. Но разве это сейчас важно? Какая-то пуговица важнее моей жизни?

Сердце в груди гулко забилось, когда память воскресила все слухи сразу. Они нахлынули лавиной, сбивая дыхание, которое еще не пришло в норму после ужасной новости — я следующая.

О дуэлях, где противники исчезали навсегда. О тяге принца к совершенству. О том, как он часами может отрабатывать один и тот же удар, пока не добьется идеальной точности. О том, что он обожает картины и вся его комната буквально напоминает музей. О том, что он однажды приказал вынести из аудитории статую, потому что скульптор ошибся в пропорциях плеч. О том, что девушки-фамильяры для него не просто резервный источник магии или громоотвод для боли и ран. О том, какие ужасы он вытворяет с каждой, кто соединен с ним магически.

«Господи! Пусть он попросит кого-то другого!» — взвыло что-то внутри. — «Пусть даст мне спокойно доучиться! Это же мой последний курс! Я почти доучилась… Почти…»

Мои пальцы медленно расстегивали ворот, а я пыталась застегнуть его снова. Дрожащие пальцы никак не могли попасть пуговицами в петли.

Хотелось расстегнуть еще две пуговицы назло.

Но жить хотелось сильнее.

— Застегнула, — прошептала я.

— Сойдет, — кивнул принц. — И волосы собери. Терпеть не могу, когда волосы распущены.

Ну это уже слишком! Я понимала, что обязана подчиниться. Поэтому скрутила узел из волос, складывая их магией.

— Не идеально, но терпимо, — заметил Виерис.

Я стиснула зубы.

— Ваше высочество. У нее отличные отметки и хороший магический резерв. Я думаю, вам будет достаточно. Пусть пока побудет она, а я уже подыскиваю ей замену, — продолжал ректор, листая страницы моего личного дела. — Ее бывшая… хозяйка, вы ее наверняка знаете, дочь министра Судимонда, недавно покинула Академию в связи с предстоящим замужеством. Что касается самой Лиады, то, хотя она и происходит из аристократического рода, но её отец был обвинен в заговоре против короля, поэтому по решению суда был казнен, лишен всех титулов и регалий, а его дочь была направлена сюда.

— Я уже в курсе, — перебил принц, поправляя перчатку. — Или Вы усомнились в моем умении читать, господин ректор? Я же сказал, остальные папки можете убрать. Они мне не интересны.

Его взгляд скользнул по моему лицу, придирчивый, замечающий и оценивающий каждое несовершенство.

— Держи спину ровно, — приказал принц.

У меня перехватило дыхание. От страха и от унижения. Потому что сейчас речь идет о моей смерти, а меня заставляют перед этим закалывать волосы и держать спину ровно.

«Да чтоб ты подавился своим совершенством!» — пронеслась в голове едкая, желчная мысль.

Слухи не врали. Говорили, что принца раздражает любая мелочь, нарушающая порядок. Криво висящая картина. Неровно застегнутый воротник. Даже неправильно поставленная книга на полке. Я всегда считала это глупыми байками. Теперь уже не была так уверена.

Ректор посмотрел на меня так, словно я уже превратилась в строчку в отчете Академии. В такую же строчку, как та девушка, которую похоронили сегодня утром.

— Надеюсь, этого времени хватит, чтобы Академия подобрала вам достойную замену.

Ректор Армант Моркант закрыл папку. Глубокий ожог пересекал его левую щеку от виска до подбородка. Студенты шептались, что когда-то он и сам был фамильяром, сыном сапожника, решившим пробиться наверх. И этот шрам оставил не враг, а боль, предназначенная другому человеку.

Я опустила голову, понимая простую истину.

Министр Судимонд мог бы оплатить остаток моего образования. Хотя бы в знак благодарности за то, что я шесть лет была фамильяром его дочери. Так делали некоторые аристократы, у которых осталось немного совести. Но он не стал платить. Хотя сумма была не такой уж и большой… Он попросту забыл обо мне, как забывают о салфетке, которой только что воспользовались.

А это означало то, что у меня нет выбора. Либо меня лишают магических сил навсегда, выжигая часть души. Либо я соглашаюсь умереть вместо принца.

— Подойдите, студентка Торос. Сейчас необходимо провести ритуал, — произнес ректор, обращаясь уже ко мне.

Его голос был сухим, лишенным эмоций. Он даже не посмотрел на меня, сосредоточенно перебирая страницы в папке. Для него я уже была мертва.

Я

Принц чуть склонил голову. Белые пряди скользнули по плечу. А фиалковые глаза посмотрели на меня так, словно он сейчас снова скажет что-то по поводу моей внешности.

«Почему я? Почему именно я?» — задыхалось что-то внутри. «Это ужасно несправедливо! Я не хочу умирать! Я уже один раз умерла в том мире…»

В голове билась, отстукивая ритм моего бешеного сердца, только одна мысль.

До выпуска оставался всего год.

Один год. Один проклятый, выстраданный год.

Я столько пережила! Насмешки богатых студентов, чьи платья стоили больше, чем моя жизнь. Я столько училась, старалась, каждый раз заставляла себя молчать, глотая слезы, обиду и унижение, чтобы получить этот диплом. Чтобы вырваться из грязи, смыть с себя клеймо «дочь бунтовщика», чтобы занять пост в министерстве, обеспечить себе достойную жизнь и не голодать никогда.

И теперь всё должно закончиться вот так?

Стать очередной фамильяркой принца? Очередной расходной единицей, чье имя однажды зачитают в этом же кабинете таким же будничным, равнодушным голосом, пока в дверях будет дрожать следующая девушка и задыхаться от ужаса своей будущей судьбы?

Потому что принц всегда выбирает девушек. Всегда. Только девушек.

Я резко вдохнула, и воздух обжег легкие, не давая его выдохнуть.

— Ваше высочество… Пожалуйста. Откажитесь от меня.

Голос дрогнул, предательски срываясь на хрип. Я ненавидела себя за эту слабость каждой фиброй своего существа, каждым ударом сердца. Но животный, липкий страх стать его щитом от чужих клинков и магии оказался сильнее.

Принц сидел в глубоком кожаном кресле, не меняя позы. Его фигура казалась выточенной из самого мрака кабинета, поглощающей свет. Только длинные, бледные пальцы медленно, гипнотически скользили по черным, лоснящимся перьям ворона.

И в этот момент рукав его безупречного черного пиджака чуть сдвинулся.

Я замерла, забыв дышать.

На внутренней стороне его предплечья, на бледной, почти прозрачной коже, тянулись шрамы. Тонкие, ровные, пугающе аккуратные линии, идущие параллельно друг другу. Старые, белесые, и одна. Новая. Свежая.

Словно заметив, куда устремился мой взгляд, принц одернул рукав.

Шуршание оперения было единственным звуком в комнате. Будто происходящее его совершенно не касалось. Будто я была не живой девушкой, молящей о пощаде, а назойливой мошкой, жужжащей у уха.

— Мне остался всего год, — выпалила я, цепляясь за соломинку, чувствуя, как по щеке скатывается горячая, соленая слеза.

Никакой реакции. Даже взгляд принца не дрогнул.

— Последний курс.

Горло болезненно сжалось, словно невидимая рука сдавила трахею. Я почувствовала металлический привкус крови на языке, прикусив внутреннюю сторону щеки.

— Пожалуйста.

Мне было всё равно, как жалко я выгляжу. Всё равно, что мои руки трясутся, а плечи ходуном ходят от сдерживаемых рыданий. Я хотела жить. Я хотела увидеть рассвет завтрашнего дня, а не стать статистикой в его мрачной хронике.

— Выберите кого-нибудь другого.

Пальцы принца продолжали гладить птицу. Спокойно. Неторопливо. Словно он слушал шум дождя за окном или отсчитывал удары собственного сердца. А не слушал человека, который умолял сохранить ему жизнь.

— Я благодарен тебе за эту откровенность, — произнес он, удостоив меня взглядом. — Она показала мне, как сильно ты хочешь жить. А это — хорошее качество для фамильяра.

— Простите? — прошептала я, растерявшись.

— Ты ведь хочешь жить? — его губ коснулась надменная улыбка.

Я быстро закивала. Слеза сорвалась с ресниц.

Принц несколько секунд смотрел на меня, а потом лениво провел пальцами по шее ворона.

— Забавно, — негромко произнес он.

— Что в этом забавного, Ваше высочество? — прошептала я, слизывая еще одну слезу, которая покатилась по щеке к уголку рта.

— Каждая из тринадцати говорила то же самое.

Я застыла. Он провел пальцем по шее ворона.

— Они считали честью быть моим фамильяром, — в его взгляде не отразилось ни единой эмоции. — Каждая хотела жить. Но ни одна не продержалась дольше года.

Глава 1

Слова принца повисли в воздухе, густые и тяжелые. Они не просто прозвучали — они впились в кожу, оставляя невидимые, но жгучие ожоги.

Я смотрела на него и не могла вдохнуть. Воздух в роскошном кабинете вдруг стал стеклянным, режущим легкие при каждой попытке сделать вдох.

«Ни одна!»

Это слово эхом отдалось в висках, выстраивая в голове жуткую, безмолвную процессию. Я знала, что были другие, но радовалась, что мне повезло. Они тоже стояли на этом безупречном ковре в кабинете, поражающем роскошью. Тоже сжимали ногти в ладонях до крови, пытаясь удержать дрожащие колени. Тоже умоляли, глотая слезы унижения, выбрать кого-нибудь другого.

А потом их имена вычеркивали из списков. Их хоронили в безымянных могилах за оградой Академии. Они были сломанными деталями в огромном механизме. И на их место приводили следующую.

Как сейчас привели меня.

— Может, вам стоит выбирать тех, кто хочет умереть? Наверняка там очередь выстроилась, — заметила я, понимая, что злость на судьбу прорывается наружу.

— Приступим, — сухо произнес ректор Моркант, прочистив горло.

Словно моя смерть уже была вписана в расписание звонков, аккуратным почерком между алхимией и историей магических войн.

Я попыталась сглотнуть, но горло превратилось в наждачную бумагу.

— Студентка Торос, подойдите к столу.

Я сделала шаг. Ноги почти отказывали. Я едва вообще стояла на ногах. Колени дрожали с такой частотой, что я боялась: еще одно движение, и я рухну прямо на дорогой ковер, униженная и сломленная, не дойдя и трех метров до ректорского стола.

Еще шаг. Еще. Почему это случилось со мной?

Ворон на спинке кресла вытянул шею. Его черный, переливающийся маслянистым блеском глаз проследил за каждым моим движением.

— Кар-р-р.

Звук был низким, вибрирующим. От него по позвоночнику пробежал ледяной холод, заставивший волосы на затылке встать дыбом.

Я подошла к столу ректора и опустила взгляд на разложенные бумаги. И застыла, чувствуя, как внутри что-то обрывается от одного беглого взгляда.

Перед Армантом Моркантом лежала не одна папка. Их было несколько. Пять. Нет. Шесть.

Тонкие, темные обложки из грубой кожи. На каждом корешке золотым тиснением было выведено имя. Курс. Категория. Размер магического резерва. Пометка о происхождении.

Студентки второго сорта. Девушки. Исключительно девушки.

Я не сразу осознала масштаб происходящего. А когда пазл в голове сложился, желудок скрутило тошнотворным спазмом. Это не было случайностью. Не жребием судьбы или срочным, вынужденным решением Академии.

Принц выбирал. И из всех предложенных кандидатур он выбрал меня. Почему?

Я увидела свою папку. Она лежала сверху, раскрытая, беззащитная. Сухие строки моего личного дела вдруг

Лиада Торос.

Двадцать один год.

Седьмой курс.

Магический резерв — высокий.

Физическая выносливость — удовлетворительная.

Психическая устойчивость — высокая.

Особые отметки: дочь казненного бунтовщика.

На полях, рядом с моим портретом, где я смотрела на мир испуганными, но упрямыми глазами, стояла короткая, размашистая резолюция чернилами цвета запекшейся крови: «Одобрено!». Но помимо этого были еще заметки. Напротив каждого пункта я видела какие-то отметки, написанные теми же чернилами. Я не успела прочитать ничего.

— Я заметил, что ты любопытная.

Я медленно подняла глаза, осознав, что меня поймали за попыткой разобрать чужой почерк.

Принц все еще сидел в кресле. Красивый. Холодный. Пугающе величественный. И мне вдруг стало так страшно, что страх, достигнув своего пика, мутировал. Он превратился в густую, едкую злость.

Он выбрал меня. Из всех этих папок. Из всех этих безликих имен. Из всех девушек, которые могли стоять здесь, дрожа от ужаса, вместо меня. Он прочитал про моего отца, про мое клеймо, про то, как я отчаянно хваталась за жизнь, и решил: «Да, эта подойдет!».

— Ваше высочество, — произнес ректор, пододвигая ко мне пергамент договора, — вы подтверждаете выбор? Или вам нужно время, чтобы все обдумать? Я могу сделать вам чай, если нужно…

Глава 2

Надежда. Слабая, как огонек свечи, вдруг вспыхнула в груди. «Прошу тебя… Скажи: „Я подумаю“. Я умоляю… Выбери кого-нибудь другого!» — мысленно шептала я, сжимая сухие и холодные пальцы.

Виерис поднялся. Медленно. Небрежно. В каждом его движении была та самая хищная грация, от которой хотелось зажмуриться. Черный ворон вспорхнул с кресла и с глухим хлопком крыльев опустился ему на плечо, впиваясь когтями в дорогую ткань пиджака. Он внимательно смотрел на папки, словно тоже выбирал. Мне вдруг показалось, что эта огромная, зловещая птица была чем-то большим, чем просто ворон.

— Мне не нужно время. Свой выбор я сделал, — произнес принц, поставив свою подпись.

Его фиалковые глаза остановились на мне.

— Пусть она будет моей фамильяркой.

Моей.

Это слово ударило сильнее, чем пощечина. Не студенткой. Не человеком. Не девушкой с именем и мечтами. Чьей-то. Принадлежащей магической связи. Принадлежащей боли. Принадлежащей ему.

— У меня же еще месяц обучения оплачен министром Судимондом, — прошептала я, глядя на ректора.

— Торос, прекратите вести себя так, словно вы не знаете, куда вы попали и за чей счет вы учитесь! Для многих честь отдать жизнь за принца, — произнес ректор, указывая пальцем место для моей подписи.

Я дрожащими пальцами взяла перо, но не смогла его удержать. Оно упало на пол, а я наклонилась за ним. И тут же почувствовала на себе взгляд принца.

«Боже мой, жизнь решила подарить мне несколько секунд перед приговором!» — пронеслось в голове стремительное и полное боли.

Я поставила свою подпись, вернув перо в чернильницу.

Ректор кивнул, захлопывая папку. Пыль взвилась в луче света, падающем из высокого окна.

— Теперь прошу вас пройти в ритуальную комнату.

Я хотела сказать, что не могу. Что мне плохо, что пол уходит из-под ног, что меня сейчас вывернет прямо на этот безупречный паркет. Но никто не спрашивал, могу ли я. Никого это не интересовало. Я была ресурсом. Расходным материалом.

И самое страшное заключалось в том, что никто в этой комнате не считал это несправедливым.

«Может, еще что-то случится? Может, случится чудо?» — молилась я, беззвучно шевеля пересохшими губами.

Глава 3

Виерис прошел мимо. Я невольно отшатнулась, когда его плечо почти коснулось моего. От него пахло озоном после грозы и сладким ароматом каких-то незнакомых цветов. Слишком сладким. До тошноты.

Ворон на его плече повернул голову и щелкнул клювом у самого моего лица. Я вздрогнула, закрыв глаза. Принц даже не обернулся.

И все-таки меня пугала эта птица.

— Идемте, студентка Торос, — поторопил ректор, на которого я смотрела с ненавистью.

Неужели ты не понимаешь, что я сейчас чувствую? Ты же сам был таким, как я! Разве деньги, власть и влияние заставили тебя забыть об этом?

Я сжала кулаки, мысленно взывая к ректору, но тот был невозмутим.

И я поплелась следом за ними. Потому что назад дороги уже не было. Дверь в кабинет захлопнулась с тем самым звуком, который я слышала один раз в жизни. Звуком, когда на шею моего отца обрушилось лезвие гильотины.

Я не знала, что это мой отец. Я мысленно была еще там. В шумном городе, полном машин и выхлопных газов, с разряженным телефоном в руке.

Что случилось в том мире, я так и не поняла. А может, просто не помню. Но когда я очнулась в теле чужой девушки, которую приводили в чувство в незнакомом мире, первое, что услышала, — звук гильотины.

И сейчас хлопок двери напомнил мне об этом бесконечно ужасном звуке.

Коридор за кабинетом казался бесконечным. Каждый мой шаг отдавался в висках глухим, ритмичным ударом, словно внутри меня удары сердца отсчитывали время до казни. Я помнила этот путь. Шесть лет назад я уже шла здесь, и тогда мир казался другим.

Тогда рядом со мной была Селеста Судимонд — бледная, тонкая, с огромными испуганными глазами. Дочь министра держала меня за руку так крепко, что ее ногти впивались в мою кожу, будто она боялась, что я сбегу.

— Это больно? — шептала она тогда.

Я не знала. Мне тоже было страшно. Мне было четырнадцать, я была грязной, голодной, злой девчонкой, которую Академия подобрала не из милости, а из холодного расчета. У меня был хороший резерв.

Но кроме резерва не было ничего. Поместье и все имущество были конфискованы в пользу короны. Родственники отвернулись с брезгливым ужасом: «Дочь бунтовщика!». А я не ела уже три дня, и меня шатало от голода.

Так я оказалась в Академии.

Я могла стать полезной. Я могла стать фамильяром. И я согласилась, потому что был шанс. Призрачный шанс, что однажды я тоже стану кем-то. Получу должность, сумею заработать деньги, уберу все шрамы магией и буду такой же, как они. Холодной, надменной и равнодушной к чужому горю.

Тогда я боялась. Но Селеста хотя бы плакала вместе со мной. Ей тоже было четырнадцать. И богатая жизнь еще не до конца убила в ней человечность. Она боялась причинить мне боль. Потом, уже через год, она перестала бояться. Привыкла. Люди быстро привыкают, что страдает кто-то другой.

Внезапно мы остановились возле очередной картины, украшавшей коридор Академии.

— Подойди сюда, фамильярочка, — послышался голос,

Я посмотрела на величественный подвиг умирающего чародея, пытаясь вспомнить, кого изобразил художник.

— Вообще-то, я еще не ваш фамильяр, — произнесла я, глядя на то, как принц удивленно вскидывает бровь. — Ритуала еще не было. Так что я пока еще… Лиада Торос. И я бы хотела еще немного побыть ею. С вашего позволения, ваше высочество.

Виерис удивленно вскинул бровь.

Глава 4

— Тогда воспользуйся этой возможностью, Лиада Торос, — заметил с усмешкой Виерис.

Я обернулась на ректора, который стоял на почтительном расстоянии и терпеливо ждал. Он не проронил ни слова, не поторопил нас.

— Тебе нравится эта картина? — спросил он.

— Нет, — ответила я, понимая, что я тут не картины разглядывать иду. Какие картины? Какие к черту картины? Я… Я иду, считай, на эшафот! И вместо того, чтобы закончить все это поскорее, мы тут стоим и картину разглядываем.

— Она ужасна, — со злостью добавила я, чувствуя горечь во рту. Мне хотелось, чтобы Виерис передумал. Может, мой ответ заставит его сделать иной выбор?

Я посмотрела на его красивое лицо. Но мой взгляд невольно упал на ворона. Птица смотрела на принца так, словно сама не понимала, зачем он остановился. Словно считала эту остановку пустой тратой времени.

— Ты права. Умирающий выглядит так, словно ему скучно, словно он лежит не на поле боя, а на диване и ждет, когда ему принесут обед. И что он не орет, а зевает. А еще художник не умеет рисовать руки. Поэтому решил сунуть в руку умирающему артефакт, которого там, если верить истории, быть не могло, — усмехнулся принц.

Я вздохнула, пытаясь понять, при чем тут картина? Мне она изначально не нравилась.

Я нахмурилась.

— Откуда вы вообще знаете, как выглядит умирающий?

Виерис на секунду замолчал.

— Насмотрелся, — заметил принц, склонив голову набок. — Художник никогда не терял людей.

— Откуда вы знаете? — поморщилась я, не понимая, почему он так прицепился к этой картине.

— Иначе он бы написал картину иначе. Сейчас он жалеет умирающего. А должен был жалеть тех, кто останется жить.

Он бросил последний взгляд на картину и, как ни в чем не бывало, направился дальше по коридору.

Очередная странность принца.

Словно у меня мало поводов его бояться.

Ритуальная комната казалась маленькой. Всегда маленькой. В Академии было много залов, где любили производить впечатление: мраморные лестницы, витражи, залы с зеркальными потолками, аудитории, где магические формулы сияли прямо в воздухе, как северное сияние. А здесь не было ничего.

Серые каменные стены, впитавшие вековой страх. Низкий, давящий потолок. Холодный, спертый воздух, пахнущий грозой. И круг на полу, выложенный темной, почти черной мозаикой.

Я стояла здесь неделю назад, глядя на Селесту Судимонд. Она уже не была той плачущей девочкой, которая переживала за меня. Холодная аристократка после того, как взяла меня за руку для проведения обратного ритуала, достала платочек и вытерла свои пальцы. Словно прикоснулась не к моей руке, а к чему-то грязному.

Она смотрела на меня как на очередную горничную, чье имя никогда не врежется в ее память.

— Встаньте в круг, — приказал ректор.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание: совсем юная Селеста напротив, ее дрожащая, холодная рука в моей ладони, ее тихий, виноватый шепот: «Прости. Я не буду часто ошибаться. Обещаю».

Она ошибалась. Не часто, но ошибалась. И каждая ее ошибка стоила мне боли. Синяки, расцветающие на моем теле без причины. Ожоги, когда она проливала зелье. Магическое истощение, от которого я не могла подняться с кровати неделями. Головная боль после ее экзаменов. Тошнота после ее тренировок.

Но это было терпимо. Селеста не лезла в дуэли. Не срывала занятия. Не дралась. Не была целью для десятков убийц, жаждущих прервать линию династии.

— Студентка Торос, — голос ректора стал жестче, разрезая тишину.

Внимание ректора было полностью поглощено древним фолиантом, раскрытым на пюпитре перед ним. Для него это была рутина. Очередная процедура. Как проверка посещаемости или выдача учебников.

Я посмотрела на мозаику. И не смогла сделать шаг.

Круг, выложенный из темного, почти черного камня, зиял в центре серой комнаты. Линии узора были стерты временем, но в одном месте линия была явно новой. И символ над ней тоже выглядел новым. Она была чуть ярче, чем те линии, которые окружали ее.

«А вы слышали? Ритуальную комнату попытались испортить! Да вы что? Правда? Ага! Кто-то ночью пробрался в ритуальную комнату и сумел разбить часть рисунка…» — вспомнила я шелест голосов в общежитии. Каждый раз рождалась сплетня о том, что кто-то пытается испортить ритуальный круг. И, честно сказать, я даже привыкла к таким сплетням. Ведь всем, кто ее обсуждал, захлебываясь от восторга, хотелось, чтобы богатые хоть раз в жизни сами почувствовали предназначенную для них боль.

Я смотрела на новую линию и символ. Они казались чужеродными на старом круге.

Глава 5

Неужели это правда? Неужели кто-то попытался испортить круг? Интересно, кто это? Студент? Но откуда в нем столько магии, чтобы испортить древнее начертание?

— Перед началом ритуала снимите все артефакты и верхнюю одежду, — продолжил ректор, не поднимая глаз.

Я застыла, не понимая сути просьбы.

— Простите? Но в прошлый раз мы не раздевались…

— Это вынужденная мера безопасности, Торос. Речь идет о жизни кронпринца. Так что будьте так любезны вытащить из карманов и снять с себя все украшения. Я не хотел бы, чтобы ритуал прошел с нарушениями.

Я надеялась, что ослышалась. Что он пошутил. Что это какой-то жестокий тест на покорность. Раньше мы не снимали одежду. К чему такая мера предосторожности сейчас?

Но ректор медленно поднял голову. Его серые глаза, обычно скрытые за маской безразличия, сейчас смотрели на меня с пугающей практичностью.

— Пиджак, студентка Торос.

Конечно.

Почему бы не добавить еще немного унижения к самому худшему дню моей жизни?

Руки дрожали так сильно, что пальцы не слушались. Пуговицы казались скользкими, живыми существами, которые пытались вывернуться из моих рук. Я расстегнула первую. Затем вторую. Тяжелая форменная ткань, пахнущая дешевым стиральным порошком и сыростью общежития, соскользнула с плеч и упала на пол глухим, тяжелым комом.

Под пиджаком осталась только светлая, слегка пожелтевшая от времени рубашка и темная юбка. Ткань рубашки была тонкой, почти прозрачной на свету магических свечей. Я вдруг остро почувствовала себя голой. Уязвимой. Будто с меня содрали не просто одежду, а кожу, оставив нервы открытыми для каждого взгляда, каждого сквозняка, каждой капли магии.

— Обувь тоже, —

Почему бы не продолжить делать вид, что это обычный день?

Я молча наклонилась. Пальцы плохо гнулись, суставы ныли от напряжения. Шнурки казались запутанными узлами, которые невозможно развязать. Наконец, правый ботинок остался в руке. Потом левый. Я поставила их рядом с пиджаком, аккуратно, словно боясь, что малейший шум вызовет гнев присутствующих.

И шагнула босыми ногами на холодный камень.

Поверхность пола была шершавой, пыльной. Холод мгновенно проник сквозь тонкие чулки, обжег ступни. Казалось, теперь я стала еще беззащитнее. Еще меньше. Камень высасывал из меня тепло, жизнь, остатки той гордости, которую я так тщательно берегла все эти шесть лет.

Именно в этот момент я почувствовала взгляд.

Он был физическим. Осязаемым. Тяжелым, как прикосновение холодной руки к затылку.

Я подняла глаза.

Виерис смотрел на меня.

Принц уже снял пиджак и стоял у края круга, скрестив руки на груди. Его фигура, облаченная в белоснежную рубашку, казалась монолитной, нерушимой скалой на фоне моей дрожащей, жалкой фигурки.

Значит, это касалось не только меня.

От этого почему-то легче не стало.

Белоснежная рубашка подчеркивала широкие плечи и сильную шею. Закатанные до локтей рукава открывали предплечья, на которых едва заметно мерцали тонкие серебристые линии шрамов.

Наверное, именно таким и должен был быть принц из девичьих фантазий. Красивым и недосягаемым до несправедливости.

Жаль только, что за этим красивым лицом скрывался человек, который только что подписал мне смертный приговор.

Глава 6

Он не смотрел нагло. Не было в его взгляде той похотливой оценки, которой одаривали меня некоторые студенты-аристократы в коридорах. Я вспомнила, что иногда богатые студенты покупают у хозяина во временное пользование понравившуюся девушку, и меня передернуло.

Но в глазах принца не было насмешки.

Его фиалковые глаза скользили по мне медленно, методично. От бледного лица, на котором выступили пятна нервного румянца, вниз, по ключицам, проступающим сквозь тонкую ткань рубашки, по дрожащим рукам, прижатым к бокам, по босым ногам на холодном камне.

Мне стало не просто страшно. Мне стало тошно.

Я резко отвернулась, пытаясь заглушить слухи, которые ползли мне в уши: «Хм… О, принц иногда устраивает оргии… Бедная его фамильяр. Она же в них участвует? Ты же уже заметила, что он выбирает только девочек?»

Но сейчас, стоя босиком посреди ритуального круга под его взглядом, я вдруг с ужасом поняла, что не хочу даже думать об этом.

Не хочу знать, что из услышанного правда.

И что мне еще предстоит узнать о человеке, которому я только что продала остаток своей жизни.

Виерис не отвел взгляд. Я чувствовала его на своей спине, между лопатками, как кубик льда.

Когда я наконец оказалась внутри начертанных линий, воздух вокруг сгустился. Стал плотным, вязким. Запахло озоном и чем-то металлическим, похожим на кровь.

Ректор захлопнул книгу. Звук был громким, как выстрел.

— Начинаем.

Я шагнула в круг. Холодная мозаика словно обожгла подошвы, высасывая тепло из тела.

Принц встал напротив. Расстояние между нами было не больше шага, но казалось пропастью. Ворон все еще сидел у него на плече и смотрел не мигая.

— Птицу нужно убрать, — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло, но твердо.

Виерис впервые за все время посмотрел на меня почти с интересом. Почти. В его фиалковых глазах мелькнула искра, похожая на отблеск стали перед ударом.

— Нужно? — переспросил он, и в этом одном слове было столько яда.

— Она… она мешает ритуалу. Магические потоки могут исказиться.

Ворон каркнул так громко и резко, будто лично оскорбился.

Ректор даже не поднял глаз от тяжелой книги в кожаном переплете.

— Родовой вестник Баллардов не мешает ритуалу, — заметил Виерис, глядя на ворона с улыбкой. — Так и скажи, что он тебя пугает. Он пугает многих. И не просто так.

Родовой вестник. Я снова посмотрела на ворона. На черные, переливающиеся синевой перья. На умные, слишком внимательные, почти человеческие глаза. И поняла, что ошиблась. Это была не просто птица. Конечно. У таких, как Виерис Баллард, даже зверюшка не может быть обычной.

И меня действительно пугала эта птица.

Черная птица вспорхнула с плеча принца и пересела на каменную подставку, на которой лежала раскрытая книга.

— Руки, — велел ректор.

Принц протянул мне ладонь. Правую. Без перчатки.

И я вспомнила про то, как одна девочка в общежитии рассказывала, что принц всегда носит перчатку, когда здоровается с людьми. Словно ему неприятно их прикосновение.

Но даже сейчас он снял ее так, будто совершал неприятную обязанность.

Глава 7

Я смотрела на руку принца и не могла заставить себя пошевелиться. Пальцы были длинные, аристократически красивые, бледные, с выступающими венами. Рука человека, который никогда не мыл полы, не стирал чужие рубашки, не касался грязной работы. Рука человека, за которого всегда страдали другие.

— Ты собираешься давать руку? — спросил Виерис, и в его тоне скользнуло лезвие раздражения.

Что-то внутри меня щелкнуло. Страх отступил, уступая место отчаянной, безрассудной злости.

— Простите, что умираю недостаточно быстро, ваше высочество, — бросила я. — Постараюсь исправиться на следующей неделе.

Слова вылетели сами, острые, необдуманные. Я посмотрела на его руку и на ряд одинаковых шрамов. Особенно на последний, свежий.

Ректор замер, его пальцы зависли над страницей. Ворон перестал шевелиться, превратившись в черную статую.

А принц… Принц усмехнулся. Едва заметно, одним уголком губ, но эта улыбка не коснулась его глаз.

— О, ты отмерила себе достаточно долгую жизнь, — с тихой усмешкой произнес он.

— Что?

— Ты никогда не знаешь, что случится завтра. Никто не знает. В этом мире не так много людей, которые заслуживают жизни.

Мне захотелось ударить его. Хотя бы раз. Хотя бы по этой красивой, спокойной, ненавистной физиономии, стереть с нее это самодовольство. Но вместо этого я вложила свою ладонь в его.

Кожа оказалась не просто прохладной. Ледяной. Как у мертвеца, только что вынутого из сугроба. Я невольно вздрогнула, пытаясь выдернуть руку, но Виерис сжал мои пальцы. Несильно. Но с такой абсолютной, неоспоримой властью, что я мгновенно поняла: вырваться не получится. Мои кости затрещали бы раньше, чем я успела бы моргнуть.

— Начинаем, — произнес ректор.

Он открыл тяжелую книгу на подставке. Страницы зашуршали сами собой, подхваченные невидимым ветром. В круге вспыхнули первые линии. Темное, грязноватое серебро. Живое. Оно поползло по мозаике, шипя, как змеи, окружая наши ноги, связывая нас светом, от которого хотелось выть и царапать стены.

Я невольно посмотрела на тот самый новый символ. На мгновение мне показалось, что он вспыхнул иначе.

Или мне просто хотелось верить, что хоть что-то в этом проклятом ритуале может пойти не так.

— Наследник рода Баллардов, принц Виерис, прошу вас, повторите формулу принятия, — учтиво произнес ректор.

Виерис не отвел взгляда. Будто ждал, когда я сломаюсь первой.

— Теперь моя боль — твоя, — произнес он.

Слова вошли в кожу иглами. Я сжала зубы, чувствуя, как по венам разлился холод.

Ректор тут же посмотрел на меня, его лицо было маской безразличия.

— Фамильяр, повторите формулу принятия.

Губы дрожали. Язык казался деревянным.

— Теперь… твоя боль — моя.

Свет вспыхнул ярче, ослепляя. Где-то внутри груди, глубоко под ребрами, что-то болезненно дернулось. Как крючок. Как петля палача. Как чужая, ледяная рука, сжавшая мое сердце и потянувшая его в свою сторону.

— Теперь мои раны — твои, — продолжил принц. Он говорил спокойно. Будто эта формула не превращала меня в живой, дышащий щит.

Я заставила себя повторить, чувствуя, как по щеке течет горячая, предательская слеза:

— Теперь твои раны — мои.

Серебряные линии поднялись выше, обвиваясь вокруг наших запястий, стягивая их невидимыми кандалами. Мне стало холодно. Так холодно, что зубы едва не застучали, а дыхание превратилось в белый пар.

— Теперь мои увечья — твои.

Глава 8

Я закрыла глаза. Нет. Нет. Я не смогу. Я не смогу это сказать. Потому что слово «увечья» было слишком настоящим. Оно пахло лазаретом, зельями, свежей кровью и сломанными костями. Мокрыми простынями и криками, которые глотали подушки в общежитии второго сорта, чтобы не разбудить остальных.

— Повторите, студентка Торос, — голос ректора стал стальным.

Я открыла глаза, встретившись взглядом с фиалковыми безднами принца.

— Теперь… твои увечья — мои.

На этот раз боль ударила сильнее, как разряд молнии.

Я охнула, выгибаясь. Пальцы Виериса чуть крепче сжали мою руку. И это было странно. Почти незаметно. На мгновение мне показалось, что он удержал меня от падения, что в этом прикосновении была не только власть, но и странная, извращенная опора.

Но когда я подняла глаза, то заметила, как внимательно принц смотрит на символ.

Я занервничала. Раньше боли во время ритуала не было… Раньше просто вспышка и всё. А тут явно что-то не так… Ритуал ведет себя странно. И меня это пугает. Но одновременно дает надежду.

— Наследник имеет право использовать магический резерв фамильяра при угрозе жизни, боевой необходимости или истощении собственного источника, — произнес ректор.

Зрение затуманилось, а по щеке поползла горячая, предательская дорожка. Я ненавидела эту влагу, ненавидела своё тело за эту слабость.

Вот оно. Самое страшное. Боль — это одно. Раны заживут или оставят шрамы. Но резерв… Резерв был мной. Моей магией. Моей силой. Тем единственным, благодаря чему я вообще попала в Академию. Тем, ради чего шесть лет терпела унижение, страх и насмешки. И я уже знала, как больно и мучительно он восстанавливается.

Виерис произнес спокойно:

— Я могу взять часть твоего магического резерва, когда мне вздумается.

Пауза повисла, тяжелая и вязкая. Его пальцы были холодными. Чужими.

— Или заберу весь резерв, если сочту это необходимым.

У меня по щекам потекли слезы, капая на наши сцепленные руки. Я слышала собственное дыхание — рваное, сбивчивое, слишком громкое для маленькой каменной комнаты.

Ректор ждал. Принц ждал. Ворон смотрел, склонив голову набок. Мне казалось, что я ему ужасно не нравилась. Я чувствовала, как он наблюдает за мной. Следит внимательно за каждым моим движением.

Все ждали, когда я сама, своими губами, отдам то единственное, что еще оставалось моим. Что делало меня собой. На восстановление магического резерва уходят недели. А некоторые студенты второго сорта умирали от истощения, если хозяин учится слишком усердно.

— Я обязуюсь отдать часть моего магического резерва, — прошептала я. Голос сорвался, превратившись в жалкий скулёж. Я закрыла глаза, не в силах больше смотреть на него. — Или весь… если вы этого потребуете.

Свет круга ударил вверх, ослепительно-белый.

Глава 9

Я вскрикнула. Негромко. Скорее выдохнула боль сквозь сжатые зубы, когда что-то внутри меня грубо вырвали с корнем. Что-то в груди оборвалось и тут же связалось заново. Иначе. Неправильно. Будто мое сердце теперь билось не только во мне. Будто где-то рядом, в темноте моей собственной души, появилась тень.

Я почувствовала чужое присутствие внутри себя. Это было отвратительное, интимное вторжение, хуже любого прикосновения.

И тут я поняла, что раньше такого не было. С Селестой все было иначе. Никакой части души Селесты я не чувствовала внутри себя.

— Господин ректор, мне кажется, что что-то не так, — прошептала я, чувствуя странное покалывание.

Однозначно. Раньше этого не было. Ритуал проходил быстро, и я почти ничего не чувствовала. Но сейчас…

Я подняла глаза и увидела, что ректор внимательно смотрит на меня. Ему самому явно что-то не нравилось.

— Ваше высочество, а как вы себя чувствуете? — вдруг встревоженно произнес ректор Моркант.

Мир сузился до точки. До лица принца. До его фиалковых глаз, в которых сейчас плясали отблески угасающего магического круга. До белых волос, упавших на скулу.

Это был последний шанс. Последний. Если он сейчас откажется, если скажет, что с ритуалом что-то не так, у меня, возможно, есть шанс прервать его… Он же не закончен… Шанс есть…

Виерис молчал.

Секунда.

Другая.

Третья.

Словно он действительно размышлял. Словно взвешивал мое будущее в своей руке.

Я смотрела на него, забыв дышать.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Пожалуйста. Скажи, что тоже почувствовал что-то странное! Ректор не станет рисковать, когда речь идет о твоей жизни!

Ворон тихо переступил лапами на каменной подставке. Он внимательно осматривал круг, словно оценивая его. Словно что-то в этом понимая.

Принц опустил взгляд на наши сцепленные руки.

Потом снова посмотрел мне в глаза.

И на одно безумное мгновение мне показалось, что сейчас он скажет: «Отказываюсь».

— Нормально, — кивнул принц.

— Я все-таки настаиваю на том, чтобы мы продолжили ритуал. Мы не можем допустить ситуацию, когда жизнь наследника престола окажется под угрозой. Я и так ночь не спал, переживая за вас. И даже приказал удвоить охрану Академии, — заметил ректор.

Глава 10

— Продолжаем, — послышался голос Виериса.

И последняя надежда умерла, тихо и беззвучно, утонув в его спокойном взгляде.

Ректор кивнул, и тени в комнате сгустились, готовые поглотить меня целиком.

— Фамильяр, произнесите заключительную формулу.

— Клянусь служить своему хозяину жизнью, магией и кровью.

Последнее слово сорвалось с губ шёпотом. Свет в круге вспыхнул

И в этот момент принц почему-то побледнел. Его глаза на мгновение распахнулись, и я отчётливо увидела, как его круглый зрачок вытянулся в тонкую нить.

Это продлилось одно единственное мгновенье, а потом глаза принца стали прежними.

Тишина обрушилась на ритуальную комнату тяжелее любого крика. Она была плотной, вязкой, звенящей в ушах, словно после взрыва.

Я стояла, жадно глотая спёртый воздух, чувствуя, как по щекам медленно стекают горячие, солёные дорожки слёз. Магический круг погас, но фантомное жжение на коже всё ещё пульсировало.

Рука Виериса по-прежнему сжимала мою ладонь. Его пальцы были ледяными, твёрдыми, как мрамор, и в этом прикосновении не осталось ни капли той странной, извращённой опоры, что мне померещилась секунду назад.

— Связь установлена, — объявил ректор. Его голос прозвучал глухо, словно из-под толстого слоя воды.

Принц отпустил меня первым.

Резко. Безапелляционно. Словно отбрасывал в сторону отработанный артефакт, к которому больше не было необходимости прикасаться.

Я тут же отдернула руку и судорожно прижала её к груди, сжимая пальцы в кулак. Мне казалось, что если я сейчас разожму ладонь и посмотрю на собственную кожу, то увижу выжженное клеймо. Что-то вроде «собственность принца».

Но там была только моя собственная, бледная, дрожащая кожа. Обычная человеческая плоть, под которой бешено колотился пульс.

— Кар-р-р! — закричал ворон с подставки, ударив крыльями по воздуху так, что меня обдало ветром.

Принц резко повернул голову и посмотрел себе под ноги.

— Вы точно уверены, что ритуал прошёл правильно? — спросил Виерис. — Мне не нравится символ. Он кажется новым.

Ректор посмотрел на круг и вздохнул.

— Да, ваше высочество. Круг… Его пришлось недавно восстанавливать. Кто-то проник сюда и пытался его сломать, — заметил ректор, закрывая тяжёлую книгу. — Но не переживайте. Мы всё восстановили и перепроверили. Я лично перепроверял. Никаких сбоев быть не должно.

— И всё же, — медленно произнёс принц, глядя почему-то на ворона. — Белит! Проверь круг!

Ворон сорвался с подставки, едва не опрокинув тяжёлый фолиант, сделал круг над мозаикой и вернулся обратно.

— Ка-а-а-р, — хрипло произнёс ворон.

— Я тебя услышал, Белит, — произнёс принц, кивнув. — Что ж, Белитаэль считает, что отклонений в рисунке круга нет.

Я видела, что что-то не так. И принцу явно что-то не нравилось.

Значит, я не сошла с ума.

Он тоже заметил.

И всё равно не остановил ритуал.

Глава 11

— Для вашего успокоения, ваше высочество, мы можем прямо сейчас проверить связь, — заметил ректор, косясь на ворона. Кажется, не только я испытываю желание держаться от этой огромной птицы подальше.

Я резко подняла голову, и мир на мгновение качнулся.

— Проверить? — мой голос прозвучал хрипло, испуганно.

— Стандартная процедура, — напомнил ректор, а у меня все заныло внутри.

Виерис уже направлялся к выходу из начертанного на полу круга. Его шаги были бесшумными, плавными. Он остановился у самой границы мозаики, обернулся и посмотрел на ректора.

В его фиалковых глазах не было ни тени волнения. Он смотрел на ректора, но не меня.

— Начинайте проверку, — бросил он.

Армант Моркант не стал предупреждать. Он просто поднял правую руку, и его пальцы сложились в резкий, рубящий жест.

Магия вспыхнула мгновенно.

Это была не искра и не вспышка. Это была ослепительно-синяя, плотная молния, которая с тошнотворным треском вырвалась из ладони ректора и ударила прямо в центр груди принца.

Я даже не успела испугаться.

Не успела сделать вдох.

Не успела осознать, что происходит.

Боль взорвалась внутри меня с анатомической точностью. Будто раскаленный докрасна клинок насквозь пробил грудную клетку, разрывая мышцы, обжигая ребра и задевая само сердце.

Я закричала. Звук вырвался из горла дикий, нечеловеческий, раздирающий связки.

Ноги мгновенно подкосились. Пол с глухим стуком ударил в колени, потом в ладони, когда я попыталась удержать равновесие, и, наконец, в плечо, когда силы окончательно покинули меня.

Я рухнула на холодную мозаику, жадно хватая ртом воздух, но легкие отказывались работать, спазмированные невидимыми тисками.

Каждый вдох превращался в пытку. Каждое биение сердца отдавалось в висках ослепительной, пульсирующей болью, заставляя видеть вспышки за закрытыми веками. Перед глазами плясали черные, липкие точки, похожие на рой голодных мух.

Где-то рядом, словно из другого мира, послышались размеренные шаги.

Я с трудом подняла голову, смахивая с ресниц слезы, и посмотрела вверх.

Виерис подошел ко мне. На его безупречном лице не дрогнул ни один мускул. Черный пиджак не помялся, белые волосы лежали идеально. Он не моргнул, когда молния ударила в него. Он вообще не отреагировал на физическое воздействие.

Он смотрел на меня сверху вниз.

— Связь работает, — произнес он тихо, почти лениво. — Я ничего не почувствовал.

— О, это хорошо, — заметил ректор. — А то вы меня так взволновали, что что-то не так. Оказалось, что работает исправно. Как видите по результату…

Принц присел рядом со мной.

— Постарайся в следующий раз не кричать, — произнес он негромко. И эти слова адресовались мне. — Это неприлично.

— Ах, простите, — простонала я. — Боль вообще редко выглядит и звучит красиво, ваше высочество.

Виерис посмотрел на меня так, словно я сказала что-то неприятное. Не дерзкое. Неприятное именно своей правдой.

— Значит, учись переносить ее достойно, — сказал он. — Приличные фамильяры не устраивают сцен.

Его взгляд скользнул по моим растрепанным волосам, мокрым щекам, дрожащим рукам.

— Да, — добавил он почти задумчиво. — Предыдущая моя фамильярка была лучше. Она хотя бы зажимала рот рукой.

Глава 12

После его слов я сразу представила бедную девушку, которая лежит на полу и зажимает себе рот, чтобы не кричать и своими криками не тревожить принца.

Видимо, меня ждет та же участь.

Тоже мне. Правила этикета для фамильяров! Как правильно переносить боль. Как не кричать от боли. Может, еще в ля мажоре?

— Обещаю, ваше высочество, — простонала я, беря себя в руки. — В следующий раз я буду кричать в ля мажоре. Если вам так будет угодно!

— О, это может быть интересно, — усмехнулся принц.

Я закашлялась, чувствуя себя одинокой и брошенной.

Я все еще лежала на полу, не в силах пошевелиться, но мои чувства обострились до предела. Я почувствовала, как мимо пронесся шлейф его запаха.

Принц поднялся и направился к выходу.

Шаг.

Еще шаг.

Тяжелая дубовая дверь со скрипом открылась.

Над моей головой раздался резкий взмах. Ворон сорвался с подставки и вылетел первым, опережая принца буквально на доли секунды. Черные, маслянистые крылья мелькнули в проеме, заслонив на мгновение свет из коридора.

А потом дверь захлопнулась. Я была рада остаться наедине со

В наступившей звенящей тишине я услышала тяжелый, глубокий вздох ректора. Он звучал так, будто он только что сбросил с плеч огромный камень.

Несколько секунд он молчал, давая мне возможность просто лежать и дышать. Потом его шаги приблизились.

— Вставай, Торос, — произнес он, но в его голосе была усталость. Его тон изменился. Это был не приказ, а что-то другое.

Я попыталась опереться на руки, но они дрожали слишком сильно, отказываясь держать вес тела. Я снова рухнула на пол, подавив стон.

Ректор наклонился. Его тень накрыла меня. Он протянул руку и, взяв меня под локоть, помог подняться. Осторожно. Без лишних слов, без привычного ректорского высокомерия.

Я пошатнулась, и мир снова поплыл перед глазами. Он крепче удержал меня, его пальцы впились в ткань моей рубашки, не давая упасть снова.

— Я знаю, что сейчас больно, — сказал он тихо, подавая мне мой пиджак.

Я подняла на него взгляд. В его серых глазах не было той ледяной бездны, что обычно пугала студентов. Там была усталость. Глубокая, изматывающая усталость.

— Откуда? — вопрос вырвался сам собой, прежде чем я успела прикусить язык.

Армант Моркант усмехнулся. Уголок его губ дрогнул в грустной, кривой усмешке. Он медленно поднял свободную руку и кончиками пальцев коснулся длинного, уродливого шрама, пересекающего его левую щеку от виска до подбородка.

— Думаешь, я не знаю, что чувствует фамильяр? — его голос стал хриплым. — Думаешь, этот шрам — сувенир от магической дуэли?

Я замерла, перестав дышать. Слухи в Академии ходили разные, но никто не говорил об этом прямо.

— Когда-то, очень давно, я стоял в этом же самом круге, — продолжил он, глядя куда-то сквозь меня, в прошлое. — На этом же холодном полу. И я тоже думал, что умру. А рядом со мной стоял мой будущий хозяин.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. В этой тишине между нами повисло нечто большее, чем просто сочувствие. Понимание.

Глава 13

— Но вы выжили, — прошептала я, и в моем голосе прозвучала слабая, отчаянная надежда.

— Да, — его пальцы скользнули по рельефу шрама, словно проверяя, на месте ли он. — Выжил.

И Армант задумался. Он нахмурился, явно что-то вспоминая.

Он медленно опустил руку, и маска холодного администратора мгновенно вернулась на его лицо, хотя в глазах все еще тлел отблеск той старой боли.

— Не все умирают, Лиада, — произнес он. — Некоторым удается выжить даже там, где другие давно бы сдались. Помнишь, что написано в главном зале? «Магия любит сильных».

— Прошу вас, — взмолилась я. — Не надо этих пафосных речей… Мне и так плохо… Прошу вас…

Я попыталась просунуть руку в рукав пиджака. Рука была слабой и все еще дрожала.

— Если не секрет, кто же был вашим хозяином? — спросила я, когда я пыталась застегнуть пиджак.

— Тот, кому я обязан всем, — усмехнулся ректор. И внимательно посмотрел на меня.

Я молчала.

— Почему вы говорите это мне? — наконец прошептала я.

— Наверное, потому что я был фамильяром твоего отца, — заметил Армант, глядя мне прямо в глаза.

— Значит, вы были друзьями? — прошептала я, вспоминая момент казни.

— Нет, — протянул ректор. Он замер, а потом усмехнулся. — Сколько себя помню, я мечтал увидеть его мертвым.

Мне показалось, что я ослышалась.

— Так вот в чем дело… Именно поэтому вы решили отыграться на мне? — прошептала я, сжимая кулаки.

Я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и злое. И оно было сильнее остаточной боли, которая все еще гудела в моем теле.

— Поэтому вы выбрали меня?

Армант нахмурился.

— Что? — спросил он, бросив на меня взгляд.

— Поэтому вы отдали меня принцу? — прошептала я, понимая, что моя папка попала к принцу не случайно.

Я сжала кулаки.

— Решили отомстить отцу через дочь?

Глава 14

Несколько секунд Армант смотрел мне в глаза. Я выдержала этот взгляд, чувствуя, как злость и обида помогают устоять на ногах.

— Если бы я хотел отомстить твоему отцу через тебя, ты бы не доучилась до седьмого курса, — усмехнулся Армант. — Впрочем, принц сам тебя выбрал. Так что тут разговаривать не о чем.

Сам? От этой мысли стало еще хуже. Случайность можно пережить.

Но если тебя выбрали намеренно — значит, была причина.

Я знала, что бывали случаи, когда кто-то из фамильяров что-то не так сказал, не так посмотрел или чем-то огорчил кого-то из аристократии. И тогда либо аристократ ждал, когда освободится фамильяр. Или менялся фамильярами, чтобы заполучить себе обидчика. Конечно, это не приветствовалось Академией, но студенты могли себе позволить такой обмен. Не чаще, чем раз в год.

— Тебе пора возвращаться в общежитие, — произнес ректор, прижав к себе книгу. — А мне пора вернуться к своим делам.

Я сидела на полу и обувалась, пытаясь дрожащими руками завязать шнурки, как вдруг дверь открылась. На пороге стоял слуга Академии в черной ливрее.

— Господин ректор, — произнес он. Он подошел к ректору вплотную и стал что-то шептать. Я не могла расслышать то, о чем они говорят.

Глаза ректора на секунду расширились, но он тут же спрятал удивление под маской холода.

— Хорошо, — кивнул ректор, усмехнувшись и глядя на меня.

— Значит так. У тебя полчаса, — строго произнес ректор, поворачиваясь к подставке для книг, чтобы убрать ритуальные принадлежности.

Слуга исчез так же тихо, как и появился.

— На что? — я моргнула, пытаясь переключить мозг с боли на бытовые задачи.

— Собрать вещи.

Я непонимающе уставилась на его широкую спину.

— Какие вещи? Я не понимаю…

Армант Моркант захлопнул книгу, и облачко древней пыли взвилось в луче света. Он обернулся ко мне.

— Ты переезжаешь.

Внутри все похолодело, сменив физическую боль на липкий, животный страх.

— К-куда?

— В восточное крыло? — выпалила я, и даже сама удивилась тому, с каким облегчением это прозвучало.

Там жили фамильяры самых богатых и знатных студентов. Там были хорошие отдельные комнаты, отличные условия. Намного лучше, между прочим, чем в общежитии. Это было безопасно. Там не было его. Там я могла бы запереть дверь на ночь и хотя бы притвориться, что я свободна.

Но ректор медленно, почти сочувственно покачал головой.

— Не туда.

Мое сердце с глухим стуком провалилось куда-то в бездну желудка.

— Тогда куда? — мой голос дрогнул, предательски срываясь.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось то ли сожаление, то ли предупреждение.

— В комнату рядом с личными

Глава 15

Мне показалось, что я ослышалась. Или что боль от ритуала повредила мой слух.

— Что? — выдохнула я.

— Это было личное решение принца, — отрезал ректор, не оставляя места для споров. — В смежные апартаменты.

То есть я буду жить через стену от принца?

Комната накренилась, словно корабль в шторм.

Он выбрал меня. Сам. Из всех этих папок, из всех безликих девушек второго сорта. Он не отказался от меня в последний момент. Более того, он сам поселил меня рядом с собой. В свою берлогу. Чтобы я была на расстоянии вытянутой руки.

Чтобы я всегда была под рукой, когда ему понадобится щит? Или дело не в щите?

И почему-то именно сейчас, стоя в пустой, пахнущей озоном комнате, мне стало по-настоящему, до тошноты страшно.

Потому что впервые за все время возник вопрос, на который я совершенно не знала ответа. Вопрос, от которого по спине побежал ледяной пот.

Зачем?

Моя комната встретила меня привычным, до тошноты родным запахом: сыростью старых каменных стен, пылью дешевых учебников и приторно-сладким ароматом синтетической лаванды, которым пользовалась соседка. Это пахло домом. Точнее, тем жалким, хрупким подобием дома, которое у меня было последние шесть лет.

Пока я шла по коридору, у меня было время, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Примерно минут десять, чтобы гордо дойти до двери комнаты, делая вид, что ничего страшного не случилось.

Но как только я закрыла за собой тяжелую дверь, отрезая себя от коридора, то несколько секунд стояла, прижавшись к ней спиной, глотая беззвучные слезы.

Дерево было холодным и шершавым, но это единственное, что удерживало меня от падения. А потом колени просто подогнулись. Я сползла вниз, чувствуя, как грубая ткань формы царапает кожу, и уткнулась лбом в колени.

Слезы хлынули сами — горячие, унизительные, вырывающиеся наружу беззвучным, судорожным потоком. Внутри что-то треснуло и обвалилось, оставляя после себя лишь звенящую, пустую боль.

— Чего ревешь?

Голос Эльви, моей соседки, заставил меня вздрогнуть и всхлипнуть, судорожно втягивая воздух. Она лежала на своей узкой кровати, подперев голову рукой. Рядом с ней лежал увесистый фолиант по боевой магии. Эльви даже не поднялась, лишь лениво перевернула пожелтевшую страницу и посмотрела на меня поверх текста. В ее темных глазах не было ни испуга, ни сочувствия. Только холодное, оценивающее любопытство.

— Что случилось? — повторила она, когда я не смогла издать ни звука.

— Меня… — голос предательски дрогнул, рассыпаясь на осколки. — Меня назначили фамильяром принца.

Бровь Эльви медленно, с преувеличенной плавностью поползла вверх.

— Да ну?

Я кивнула, и новая волна слез обожгла щеки.

— Это конец, Ви. Это конец.

Она молчала несколько секунд, изучая мое скрученное у двери тело. Потом с глухим стуком захлопнула книгу, скрипнув кроватью.

— Для тебя? Возможно.

Я резко подняла голову, и в груди вспыхнула злость, на мгновение заглушившая страх.

— Ты можешь хоть раз нормально отреагировать?!

— А как? — она искренне, почти по-детски склонила голову набок. — Поплакать вместе с тобой? Обнять и сказать, что все будет хорошо?

Глава 16

— Да хотя бы… так, — прошептала я, понимая, что мне сейчас нужна хоть капелька сочувствия.

— Не буду, — отрезала Эльви, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. — Потому что толку от моего сочувствия ноль. До того, как меня сюда привезли родители, я рыдала трое суток. Громко, надрывно, надрывая горло.

Я замерла, затаив дыхание. Эльви почти никогда не говорила о прошлом.

— Знаешь, что изменилось после моих слез? — продолжила она, глядя куда-то сквозь меня. — Ничего. Родители погладили меня по голове, сказали: «Может, хоть одна из наших девочек выбьется в люди», развернулись и уехали. И оставили меня здесь.

В комнате повисла тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь барабанной дробью дождя по узкому окну.

— Тогда я поняла одну вещь, Лиада, — она перевела взгляд на меня, и в ее глазах вспыхнул холодный, стальной огонь. — Каждый сам за себя. В этом мире нет спасителей. Есть только те, кто выживает, и те, кто становится удобрением для садов Академии.

— Каждый сам за себя… — эхом повторила я, чувствуя, как эти слова врезаются в сознание горькой болью истины.

— Именно.

Я с трудом поднялась, отряхивая форму, и подошла к своему углу. Дрожащими руками я начала выдвигать ящики комода, складывая нехитрое имущество в старую, потертую по углам сумку. Несколько учебников, стопка исписанных тетрадей, два простых платья и единственный теплый платок. Все мое имущество, вся моя жизнь за шесть лет помещалась в этот потрепанный чемодан.

— Они золотые дети, Лиада, — вдруг произнесла Эльви, наблюдая за моими судорожными движениями.

Я замерла, сжимая в руках сложенную рубашку.

— Кто? — прошептала я, теряясь в своем горе.

— Аристократы. — Она фыркнула, и в этом звуке было столько яда, что мне стало не по себе. — Драгоценные. Выстраданные. Незаменимые. Единственные в своем роде. От них зависит будущее семей. Удачные брачные сделки, наследование… От них зависит будущее Империи. Ни одна волосиночка не должна упасть с головы драгоценного дитя!

Она провела пальцем по корешку своего учебника, оставляя на пыли четкий след.

— А таких, как мы, здесь сотни. Расходный материал.

— Спасибо, — процедила я, чувствуя, как глаза снова наполняются влагой. — Мне сразу стало легче.

— Я не закончила, — ее голос стал жестче. — Раньше, столетия назад, за них дохли магические звери. Это я случайно прочитала в одной из книг.

Я медленно повернулась к ней.

— Что?

— Фамильярами были животные. Волки, грифоны, коты, разная магическая дрянь, а не люди. Они у них силу зачерпывали. Зверюшки помирали вместо нас, — Эльви усмехнулась, но улыбка вышла кривой и недоброй. — Но аристократам зверюшек жалко. Тем более, что удачную зверюшку еще попробуй создай!

— Жалко? — переспросила я, не понимая, к чему она клонит. Я вообще сейчас плохо соображала после пережитого.

Глава 17

— Конечно жалко. Их любят. Они поколениями передаются в знатных семьях как реликвии. Они же родные. Они же «ути-пути». Их кормят с рук, о них заботятся лучшие целители, их хоронят с почестями и ставят памятники.

Губы соседки скривились в гримасе отвращения.

— А нас даже по именам не запоминают. Скажи принцу выбрать, кого спасти — ворона или Академию? У него даже выбор стоять не будет.

Она помолчала.

— А я помню, как на первом курсе мы все дружили. Мой граф бегал к целителям каждый раз, когда со мной что-то случалось. То одно принесет, то

У меня защипало в носу. Я резко захлопнула крышку чемодана, застегивая ремни с такой силой, что пряжка звякнула, как выстрел.

— Меня будут использовать как живой щит! — выкрикнула я, и эхо заметалось по тесной комнате. — Меня убьют!

— Всех используют, — парировала она с пугающим спокойствием. — И нас всех убьют. Просто кому-то повезет умереть позже.

Меня затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью.

— Я всегда знала, что ты бесчувственная тварь, Эльви.

Она замерла. Несколько секунд она смотрела на меня. Без злости. Без обиды. Без привычной насмешливой усмешки. Потом она медленно, почти церемонно закрыла учебник и сползла с кровати на пол.

— А я не бесчувственная, — произнесла она. Ее голос вдруг стал тихим. Пугающе тихим, лишенным всякой брони.

Она отвела взгляд к запотевшему окну, за которым сгущались сумерки.

— Просто внутри меня уже так много своей боли, Лиада… Что чужая просто не помещается.

И впервые за все шесть лет нашего соседства мне показалось, что ее глаза блестят не от отражения света, а от непролитых слез. Ее подбородок дрогнул. Но это длилось лишь мгновение. Эльви моргнула, и привычная маска ледяного равнодушия с лязгом встала на место.

Она кивнула на мой чемодан.

— Собирайся давай.

— Зачем такая спешка? — спросила я, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Потому что принц ждать не любит. А опоздание фамильяра карается строже, чем прогулы.

Она помолчала, барабаня пальцами по обложке книги. В комнате снова стало неуютно тихо.

— И знаешь… — начала она, не глядя на меня.

— Что?

— Не обольщайся. Не думай, что ты особенная. Все предыдущие фамильяры Виериса Балларда тоже жили в смежных с ним покоях. Может, потом расскажешь, что принц делает с ними, раз они у него так часто дохнут.

У меня похолодели руки. Холод пополз от кончиков пальцев вверх, сковывая грудную клетку.

Эльви долго смотрела на меня. Слишком долго. В ее темных глазах читалось что-то такое, от чего мне захотелось закричать и заткнуть уши. Но она не сказала ни слова. Она просто отвела взгляд, снова уставившись в пустоту за окном.

— Собирайся, Лиада, — тихо повторила она. — И помолись, если еще веришь во что-то подобное.

Глава 18

Я вышла из комнаты с чемоданом в руке и с тяжелым, вязким ощущением, что меня уже похоронили. Просто вопрос времени.

Эльви не стала меня провожать. Она так и осталась стоять у узкого окна, скрестив руки на груди, и смотрела в темное, запотевшее стекло, по которому медленно стекали тонкие, извилистые дорожки дождя. Ее молчание было громче любых прощальных слов.

— Лиада, — вдруг произнесла она, когда моя рука уже легла на холодную медную ручку двери.

Я замерла, не оборачиваясь.

— Что?

Эльви не повернула головы. Ее голос прозвучал негромко.

— Не плачь при нем.

Я сжала пальцы на ручке чемодана так сильно, что суставы побелели и заныли.

— Почему? — удивилась я. Щеки стянуло от слез, но внутри было такое чувство, словно я все уже выплакала и больше плакать нечем.

Она помолчала, и в этой паузе было что-то пугающе отрезвляющее.

— Потому что если он правда чудовище, ему это понравится. Слезы для таких — как кровь для хищников.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод, заставляя сжаться внутренности.

— А если нет? — мой голос предательски дрогнул.

Эльви наконец медленно повернула голову. В полумраке комнаты ее лицо казалось чужим, застывшим в маске циничной мудрости.

— Тогда тем более.

Я не стала переспрашивать, что она имеет в виду. И, наверное, подсознательно не хотела понимать. Я просто потянула ручку на себя и шагнула в коридор.

Общежитие второго сорта встретило меня своим неизменным, въевшимся в стены запахом: сыростью старого камня, горьковатым ароматом дешевых лекарственных трав, запахом чьего-то старого, протухшего зелья, который не выветривался годами, и свежестью стирального порошка.

Где-то за тонкой перегородкой стены надрывно кашляли. Кому-то досталось сегодня на боевой магии. На первом этаже, эхом отражаясь от каменных сводов, кто-то хрипло ругался из-за перебоев с горячей водой.

По лестнице, сбивая дыхание, пробежала первокурсница с охапкой конспектов, но, увидев меня, резко затормозила и прижала книги к груди.

Слухи уже разошлись.

Конечно. В Академии сплетни летали быстрее любых заклинаний.

Я шла по длинному коридору, и за моей спиной двери приоткрывались одна за другой, словно пасти невидимых зверей. Сначала тихий, осторожный щелчок задвижки. Потом узкая, желтая полоска света, выхватывающая кусок пола. А потом — глаза.

Чужие. Жадные. Испуганные. Нездорово любопытные.

Кто-то смотрел на мой потрепанный чемодан, оценивая мое жалкое имущество. Кто-то — на мое бледное, осунувшееся лицо. А кто-то — на мою левую руку, которую я машинально прижимала к груди, где под ребрами стучало упрямое сердце, не желающее останавливаться по воле его высочества.

— Это она? — донесся приглушенный шепот.

— Ее выбрал Баллард?

— Живая еще…

— Тише! Говорят, предыдущую вынесли утром. В мешке.

Я выпрямила спину и сделала вид, что не слышу. Не получилось. Каждое слово липло к коже, как грязь, от которой невозможно отмыться.

На лестничной площадке две девушки с младших курсов прижались к холодной стене, пропуская меня. Одна смотрела на меня с таким немым ужасом, будто я уже стала призраком, бродящим по коридорам. Вторая, наоборот, с плохо скрытой, ядовитой завистью скользнула взглядом по моему чемодану.

— Повезло же, — прошептала она, не в силах сдержать язык. — В главную башню… К принцу… Лично…

Я резко остановилась. Чемодан глухо стукнул о ступень.

Девушка побледнела, осознав свою оплошность. Ее подруга в панике дернула ее за рукав, но было уже поздно.

— Повезло? — переспросила я.

Глава 19

Мой голос прозвучал тихо. Слишком тихо, почти ласково, что испугало их больше, чем крик.

Первокурсница судорожно сглотнула.

— Я… Я не то имела в виду…

— Конечно, — я криво усмехнулась, чувствуя, как губы предательски дрожат. — Роскошная комната. Еда получше. Может, даже новую форму дадут, платье, чтобы я могла сопровождать принца.

Она опустила глаза, не в силах выдержать мой взгляд.

— Да, — послышался ее голос.

Я сделала шаг ближе, нависая над ней.

— И красивая, быстрая смерть. Чтобы не мучиться.

Я улыбнулась болезненной и злой улыбкой.

— Наверное, поэтому ты мне завидуешь?

Девушка отшатнулась, ударившись плечом о стену. Я не стала ждать ответа, подхватила чемодан с книгами и пошла дальше.

Пусть боятся.

Когда я вышла из общежития, дождь уже превратился в мелкую, колючую ледяную морось. Небо висело над Академией низко, тяжелое, почти черное, давящее на плечи. Башни главного корпуса терялись в густом тумане, и только верхние окна горели ровным желтым светом, словно глаза огромного дремлющего зверя, наблюдающего за своей добычей.

Восточная башня возвышалась над остальными постройками. Узкая. Острая. Слишком высокая. Она казалась не частью архитектурного ансамбля Академии, а ее гигантским каменным когтем, намертво вонзившимся в небо.

Там жил наследник. Там располагались королевские покои.

Мне туда.

Я шла по мокрой, скользкой дорожке, и чемодан глухо бился о ногу на каждом шаге, выбивая из меня последние силы. Ткань плаща намокла почти мгновенно, став тяжелой и ледяной. Мокрые пряди волос липли к вискам и шее. А боль после ритуала все еще тлела внутри, будто кто-то оставил под моими ребрами раскаленный уголь, который медленно, но верно прожигал плоть.

У массивного входа в главный корпус дежурили двое стражников в темной, расшитой серебром форме. Они уже знали. Это читалось в каждой черте их лиц: в том, как один демонстративно отвел взгляд в сторону, а второй слишком резко, напряженно расправил плечи.

— Студентка Торос? — спросил он, и в его голосе не было ни приветствия, ни сочувствия. Только констатация факта.

— Да.

— За мной. Нам уже сообщили о вашем перемещении.

Он не сделал ни попытки предложить взять мой чемодан. И это было к лучшему. Я бы не отдала. Эта потертая сумка была единственным, что у меня осталось от моей прошлой, пусть и жалкой, но своей жизни.

Главный корпус встретил меня давящей тишиной и подавляющей роскошью.

Здесь жила элита. Сюда приезжали их родители, любуясь красотами Академии и достижениями магии. Здесь не было запаха лекарств и порошка. Здесь всегда пахло чем-то приятным и дорогим.

Мраморный пол блестел так безупречно, будто его мыли не водой и тряпкой, а магией, чтобы отполировать шелком. По высоким стенам тянулись темные, позолоченные портреты бывших ректоров, королей и магистров, лучших выпускников.

Они смотрели сверху вниз с одинаковым выражением усталого, скучающего превосходства, оценивая мое право находиться здесь и вынося молчаливый, неутешительный приговор.

Я поднималась по широкой лестнице и с каждым шагом чувствовала, как мои мокрые, грязные подошвы оставляют на идеальном мраморе темные, уродливые следы. И почему-то именно это казалось самым унизительным. Будто я принесла сюда грязь общежития второго сорта. Будто сама была этой грязью, которую вот-вот смоют.

Мы миновали второй этаж. Потом третий.

Постепенно коридор сузился. Стены стали темнее, обшитые панелями из черного дуба. Окна — выше, уже, похожие на бойницы. Светильники здесь горели не теплым золотом, а холодным фиолетовым пламенем, от которого моя кожа казалась мертвенно-бледной, а тени ложились неестественно резко.

У подножия узкой винтовой лестницы стражник остановился.

— Дальше сама, — произнес он, не глядя на меня.

Глава 20

Я подняла голову, чувствуя, как учащается сердцебиение. Лестница уходила вверх, теряясь в густом полумраке.

— Почему?

Он посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден даже для ребенка.

— Это личная территория наследника. Посторонним вход воспрещен.

— Спасибо, что проводили, — вырвалось у меня с горькой усмешкой.

Стражник сделал вид, что не услышал моей благодарности. Он лишь шагнул к каменной арке и приложил ладонь к холодному камню. В воздухе мгновенно вспыхнули тонкие золотые магические линии, сплетаясь в сложный узор. Замок узнал его прикосновение, тихо щелкнул, и барьер исчез.

— Ваша комната справа от покоев его высочества, — бросил он напоследок.

Стражник уже отвернулся, возвращаясь на свой пост. А арка за моей спиной погасла, золотые нити растворились, намертво отрезая мне путь назад.

Я осталась одна. С чемоданом. На лестнице, ведущей прямо в логово принца.

Наверху было тихо. Слишком тихо.

А потом откуда-то из темноты послышался знакомый звук.

Кар-р-р.

Ворон.

Я поднималась медленно, цепляясь за холодные каменные перила. Каждая ступень отдавалась тупой, ноющей болью в груди, напоминая о магической связи. Раз. Еще одна. Еще.

Академия с ее вечными голосами, шагами, скрипом дверей и шумом дождя осталась где-то далеко внизу. Здесь не было ничего, кроме моего сбивчивого дыхания, глухого, пугающе громкого стука сердца и шороха ткани чемодана о камень.

На последней площадке я увидела две двери.

Первая была высокой, массивной, выполненной из темного, почти черного дерева. В центре красовался огромный герб Баллардов: дракон, сжимающий в острых когтях королевскую корону. И ворон, кружащий над драконом.

Рядом была вторая дверь. Ниже. Уже. Без герба. Без украшений.

Моя каморка. Я поняла это сразу, еще до того, как увидела табличку. На ручке висела тонкая серебряная пластина.

Лиада Торос.

Буквы были выгравированы безупречно, но металл вокруг них казался слишком свежим, не потускневшим. Будто мое имя прибили сюда еще до того, как я успела перестать плакать в комнате общежития. Будто мой приговор был подписан задолго до моего согласия.

Я протянула дрожащую руку и коснулась пластины кончиками пальцев. Холодная. Мертвая.

Рядом, на соседней, огромной двери, не было ни имени, ни таблички. Только дракон. Только зловещий ворон. Только корона. Только он.

Я сглотнула сухой ком в горле, крепче перехватила ручку чемодана и нажала на свою дверь.

Она открылась легко, без единого скрипа, приглашая меня внутрь.

Глава 21

Комната за порогом оказалась не просто роскошной — она была оскорбительно, неправдоподобно богатой, словно изощренной насмешкой над всем моим предыдущим существованием.

Я застыла на пороге, не решаясь переступить черту, отделяющую мое жалкое, промокшее насквозь прошлое от этой золотой клетки.

Высокое арочное окно занимало почти всю стену. За толстым холодным стеклом дождь стекал серебряными извилистыми нитями, а далеко внизу, в густом тумане, тонули серые крыши Академии.

У окна стоял массивный письменный стол из темного, полированного до зеркального блеска дерева. На нем — латунная лампа с зеленым абажуром, тяжелая хрустальная чернильница, стопка идеально белой бумаги и нетронутый набор перьев.

У дальней стены стояла она. Не узкая скрипучая койка с проваленным матрасом, к которой я привыкла за шесть лет. А настоящая широкая кровать с высоким резным изголовьем и тяжелым покрывалом цвета темной аметистовой грозы. На полу, поглощая звук моих шагов, лежал мягкий ворсистый ковер. В углу возвышался шкаф с зеркальной дверцей, а рядом — мраморный умывальник с белой фарфоровой чашей. Из изящного серебряного кувшина поднимался тонкий, манящий пар.

Горячая

Я вдруг с остротой осознала, что за последние шесть лет горячая вода казалась мне недосягаемой роскошью, которую нужно было вымолить, заслужить или украсть. Здесь же она просто была. И это удивляло.

На прикроватной тумбе лежала аккуратно сложенная ночная рубашка. Белоснежная, из тончайшего шелка, настолько невесомая, что я боялась даже дышать рядом с ней, чтобы не испортить ткань своим тяжелым, грязным дыханием.

Я медленно вошла и поставила свой потрепанный чемодан на пол. Ворс ковра мягко прогнулся под моими стоптанными подошвами. Чистый. Безупречный.

И от этого контраста я почувствовала себя не просто чужой, а неисправимо, до самой глубины души грязной. Я не знала, куда деть руки, не знала, имею ли моральное право присесть на край этой кровати или открыть дверцу шкафа. Все вокруг было слишком дорогим для той, чья жизнь утром стоила меньше, чем месяц оплаты обучения.

Я обернулась к двери, намереваясь хотя бы на секунду закрыть ее от этого давящего великолепия, и только тогда заметила деталь, от которой по спине пробежал ледяной холод.

С внутренней стороны не было ключа.

Я нахмурилась, подойдя ближе, и провела ладонью по гладкой, прохладной древесине. Замок был. Сложный, массивный, с серебряной фурнитурой. Но ключа не было ни в скважине, ни на крючке, ни на тумбе. Я не могла закрыть дверь изнутри. Она закрывалась только снаружи. И открывалась там же.

Сердце сделало тревожный кувырок. Я резко дернула тяжелую ручку. Дверь послушно открылась. Я выдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, затем снова закрыла ее и открыла. Работает.

Почти облегчение уже начало подниматься в груди, разжимая тиски страха, когда мой взгляд зацепился за едва заметную тонкую линию магического контура, выжженную прямо на косяке.

Я знала такие печати. Они не мешали открыть дверь изнутри… пока хозяин не прикажет обратное. Пока тот, у кого есть ключ к печати, не решит, что я должна остаться внутри.

Я отступила на шаг, и иллюзия свободы рассыпалась в прах. Значит, эта дверь в любой момент могла стать клеткой. Не железной, не грубой, не очевидной. Но клеткой. Золотой, мягкой, с горячей водой и фиолетовым покрывалом, из которой нет выхода.

Я заставила себя отвернуться. Не думать об этом. Не сейчас. Нужно было разложить вещи, создать иллюзию нормальности, хотя я и сама не знала, сколько мне здесь отмерено. Неделю? Месяц? Год, если мне невероятно повезет?

Я подошла к шкафу и потянула дверцу на себя. Внутри пахло полированным деревом, старой бумагой и легкой, едва уловимой лавандой. Полки были пусты. Почти.

На самой нижней полке, в темном углу, лежала маленькая серебряная шпилька.

Глава 22

Я замерла. Потом медленно, словно боясь спугнуть призрака, наклонилась и взяла ее двумя пальцами. Шпилька была тонкой, изящной, с крошечной тусклой жемчужиной на конце. Не моя. Конечно, не моя. Слишком дорогая для студентки второго сорта.

Предыдущей? Или той, что была до нее?

Я сжала шпильку в ладони, и холодный металл больно впился в кожу, возвращая меня в реальность. Здесь уже жили. Здесь смеялись, плакали, спали на этой широкой кровати, смотрели в это окно и открывали этот шкаф.

Та, что еще вчера жила в этой комнате, была уверена, что вернется. Но она не вернется.

Резким движением я распахнула вторую дверцу. Пусто. Третью. Пусто.

Но потом мой взгляд зацепился за внутреннюю стенку шкафа, у самой дальней петли. Сначала я подумала, что это случайная царапина от мебели. Но нет.

Там были буквы. Очень маленькие, неровные, выцарапанные чем-то острым прямо на лакированном дереве, словно в отчаянной спешке.

Я наклонилась ближе, и пальцы мгновенно похолодели.

Э. М.

Чьи-то инициалы.

Я провела подушечкой пальца по этим углублениям, чувствуя шероховатость дерева, и вдруг с ужасающей ясностью поняла, что не хочу знать, что они означают. Совсем не хочу.

Хотя в душе я понимала. Кто-то вырезал свои инициалы, чтобы хоть в этих линиях оставить память о себе. О том, что была такая девочка. И однажды она умерла. И о ней никто никогда не вспомнит.

Я отшатнулась и с грохотом захлопнула дверцу шкафа.

Звук прозвучал в тишине комнаты слишком громко, как выстрел. И почти сразу за смежной стеной что-то тихо скрипнуло.

Я замерла, превратившись в слух. Смежная стена. Там были его покои. Виерис.

Я стояла посреди этой роскошной, проклятой комнаты, сжимая в кулаке чужую шпильку, и слушала эту давящую тишину за стеной. Он был слишком близко.

Через холодный камень. Через тонкую дверь. Через магическую связь, которая теперь жила под моей кожей, пульсируя в такт моему собственному, загнанному сердцу.

Сделав над собой усилие, я подошла к столу, чтобы положить злополучную шпильку, и только тогда заметила бумаги.

Их было несколько, разложены они были с пугающей, педантичной аккуратностью, словно кто-то специально ждал, пока я их найду.

«С этого момента вы переводитесь на график обучения его высочества и обязаны посещать все занятия, которые посещает он. Новое расписание вы увидите в ящике стола».

И подпись ректора.

Я открыла ящик стола и увидела сложенный лист. Мое новое расписание. Так. Сегодня у нас аргаст или миргаст… Миргаст! Эм… По старому… Вторник, да? Так, а что у нас во вторник?

Я почувствовала, как дрожат кончики пальцев. Завтра у принца двумя первыми уроками стоит боевая магия. Она у него почти всю неделю.

Я вспомнила молнию ректора.

И впервые за весь день поняла одну простую вещь.

Сегодняшняя боль была всего лишь знакомством.

Глава 23

«Боюсь, что боевую магию у принца я не переживу!» — вздохнула я, чувствуя, как на плечи давит чувство обреченности.

Я уже наслышана о боевой магии и ее последствиях. Я слышала стоны за стенкой от тех, кто все еще пытается оправиться от ран, предназначенных хозяину. И мне стало вдруг не по себе.

Я вздохнула, беря себя в руки. Может, все обойдется? Будем на это надеяться.

Чемодан требовал внимания.

Я заставила себя открыть потертую крышку. Учебники с загнутыми углами и выцветшими корешками легли на идеальную полку из красного дерева, как инородное, чужеродное тело. Тетради, исписанные моим мелким, торопливым почерком, исчезли в ящике стола. Два простых платья, выцветшие от частых стирок, повисли в шкафу.

Шпилька все еще лежала на столе, а я старательно отводила взгляд, боясь, что если задержу его хоть на секунду, материализую призрак той, кто оставил ее здесь. Девушки, которая еще вчера засыпала под этим фиолетовым

Когда чемодан опустел, оставив после себя лишь слабый запах старой ткани и дорожной пыли, я заметила тяжелую дубовую дверь в глубине комнаты. За ней скрывалась ванная.

Белый мрамор, холодный и безупречный. Тяжелые серебряные краны, отполированные до зеркального блеска. И в центре — огромная, глубокая ванна из состаренной меди, до краев наполненная водой, от которой поднимались густые, ленивые клубы пара.

Я застыла на пороге. Потом, словно во сне, подошла ближе и осторожно, кончиками дрожащих пальцев, коснулась поверхности.

Горячая. Настоящая.

По коже пробежала мелкая, нервная дрожь. Последний раз я позволяла себе такую роскошь лет десять назад. До Академии. До промозглого общежития с его ледяными душами. До клейма фамильяра. До того, как моя жизнь превратилась в этот бесконечный, липкий кошмар.

Я разделась, стараясь не смотреть в огромное зеркало, чтобы не видеть синяков и болезненной бледности своей кожи, и медленно, ступенька за ступенькой, опустилась в воду.

Тепло обняло тело, тяжелое и всепрощающее. Оно просачивалось в поры, расслабляя напряженные мышцы.

Фантомная боль после ритуала никуда не исчезла, она все еще тлела где-то под ребрами, но впервые за этот бесконечный, изматывающий день стала терпимой, приглушенной.

Я запрокинула голову на гладкий край ванны и закрыла глаза.

Только на минуту. Только чтобы вычеркнуть из головы его фиалковые глаза, ледяное спокойствие, завтрашнюю боевую магию, проклятую шпильку и безликие тени девушек, которые занимали это место до меня. Я хотела быть просто телом в теплой воде. Ничем больше.

Иллюзия рухнула с оглушительным грохотом.

Звук был таким внезапным и мощным, что я вскрикнула, захлебываясь паром. Что-то невероятно тяжелое рухнуло совсем рядом. За тонкой, проклятой стеной. В его покоях. Звон разбитого стекла, скрежет разрываемого дерева и глухой, вибрирующий удар, от которого содрогнулся весь каменный каркас башни.

В следующее же мгновение мой собственный мир взорвался.

Глава 24

Это не было похоже на удар молнии в ритуальной комнате. Это было мгновенное, тотальное вторжение. Будто невидимый, раскаленный крюк вонзился мне прямо в солнечное сплетение и рванул на себя с чудовищной, нечеловеческой силой.

Воздух с хрипом вырвался из легких. Вода в ванне мгновенно показалась мне ледяной, а затем обжигающе горячей.

Я дернулась, пытаясь вскочить, но тело не слушалось, скрученное невидимым, парализующим спазмом. Сердце пропустило удар, затем забилось в дикой, панической аритмии, отдаваясь в висках пульсирующей, ослепляющей болью.

Где-то там, за стеной, Виерис получил удар. И магическая связь, безжалостная и мгновенная, транслировала эту агонию прямо в мои нервы, заставляя меня корчиться в воде.

Я судорожно вцепилась в медные края ванны, но ногти заскользили по гладкому, намокшему металлу. Вода хлестала мне в лицо, в нос, в рот. Я кашляла, задыхаясь, не в силах ни выпрямиться, ни закричать, потому что крик застревал в горле, сдавленный чужой, пульсирующей агонией, которая теперь стала моей собственной.

А потом я почувствовала, как что-то резануло мою руку, да так, что кровь тут же хлынула из распаренного тела.

«Только не теряй сознание!» — приказала я себе, выбираясь из ванной и хватая полотенце. Меня трясло. Капли крови отмечали мою дорогу на белом мраморе. Я бинтовала руку полотенцем, пытаясь побороть подступающую тошноту.

С трудом я схватила ночную рубашку и натянула ее на себя. Полотенце пропиталось кровью, а я прижала его к ране, пытаясь залечить ее заклинанием. Но попробуй поколдуй, когда у меня трясутся руки.

Сначала я бросилась к чемодану в поисках бинтов и лекарств, но тот жалкий кусочек бинта, который у меня остался, не годился для такой серьезной раны. Лекарства у меня тоже кончились. И новые не выдавали, ведь моя хозяйка покинула Академию. Зачем мне обновлять аптечку?

Я бросилась к двери ванной, потом к двери, ведущей в коридор, и опомнилась только после того, как занесла руку, чтобы постучать.

Может быть, я бы и постучала, если бы не услышала незнакомый хриплый голос.

— Конечно же, я все проверил. Круг выполнен верно.

— Я чувствую, что что-то не так. Последняя фраза… Раньше такого не было, — ответил принц, а я попятилась.

— Чего именно, мальчик мой? — хриплый голос звучал с тревогой.

— Не знаю, — коротко ответил принц. — Но с ритуалом явно что-то не так.

— Там кто-то пришел! — хриплый голос заставил меня замереть на месте.

У меня был выбор: броситься в мою комнату или… сделать вид, что я только что пришла и ничего не слышала.

Глава 25

Я осторожно, словно боясь издать лишний шорох, стала двигаться в сторону своей комнаты.

— Войди! Я знаю, что ты стоишь под дверью! — ленивый голос принца заставил меня шагнуть к двери.

Я толкнула дверь и вошла в его покои. Комната была чистой, как прежде. Никаких следов борьбы я не увидела, хотя кто его знает, что здесь случилось минут семь назад. Но более того, я не увидела второго собеседника. Только принц и его ворон. Больше в комнате никого не было.

Но больше всего меня поразила не роскошь.

Картины.

Целая стена от пола до потолка была занята полотнами в тяжелых золотых рамах. Портреты, батальные сцены, пейзажи, натюрморты. Их было столько, что они напоминали не жилую комнату, а частную галерею какого-нибудь безумно богатого коллекционера.

Их было столько, что я невольно задалась вопросом: принц вообще здесь живет или открыл собственный музей?

Даже подсвечник на столе выглядел так, словно его создавали не для освещения комнаты, а для выставки.

Ворон сидел на спинке кресла с закрытыми глазами, словно задремал.

— А, это ты, — произнес принц и тут же отвел взгляд, словно мое появление было не более чем досадной помехой в его созерцании дождя. — Что тебе нужно?

Он стоял у высокого арочного окна, заложив руки за спину. Его силуэт вырисовывался на фоне серого, свинцового неба безупречно прямым и спокойным. Будто он действительно провел последние десять минут в безмятежной медитации, любуясь потоками воды, стекающими по стеклу.

Я замерла на пороге, не решаясь сделать шаг внутрь.

На долю секунды в голове проскользнула предательская, почти безумная мысль: может быть, мне действительно показалось? Может быть, магическая связь просто решила показать мне кошмарный фантом, чтобы проверить мою психику на прочность? Фантомы тоже случались. Я вот, например, на третьем курсе поймала фантом. Прямо посреди ночи. У меня даже кровь пошла из плеча. Потом я выяснила, что хозяйка в этот момент безмятежно спала.

Только я подумала про фантом и успокоилась, как мой взгляд

На густом, темном ворсе ковра возле массивного камина чернели несколько капель. Совсем немного. Если не смотреть специально, их можно было и не заметить. Но я заметила. Я заметила их густую, вязкую текстуру, которая не впитывалась в ткань, а лежала на поверхности тяжелым, металлическим блеском. Я слишком хорошо знала, что это. Это — кровь.

И принц заметил, что заметила я.

Его фиалковый взгляд на мгновение, всего на долю секунды, скользнул в ту сторону. А затем вернулся ко мне, таким же непроницаемым и ледяным, как и раньше.

— Что-то случилось? Я… Я просто услышала шум и решила проверить, — прошептала я, и мой голос предательски дрогнул, разбиваясь о тишину комнаты.

— Ничего особенного, — прозвучал короткий ответ. — Просто очередное покушение.

— Покушение, — выдавила я, глядя на свою руку, которая истекала кровью в полотенце.

— А ты, видимо, мылась? — спросил принц, глядя на мои мокрые волосы.

Глава 26

— Как видите, — выдохнула я.

— Ах, извините, убийцы расписание не предоставляют, — заметил Виерис с легким высокомерием.

Принц тоже посмотрел на мое полотенце.

— Вот теперь я окончательно убедился, связь работает исправно, — перебил принц, не давая мне договорить. — Хотя вопросы к ритуалу у меня всё ещё остались.

Я встрепенулась. Ему тоже не дает покоя этот ритуал.

— Я тоже заметила странности, — произнесла я, вспоминая новый символ и часть восстановленного круга. Виерис посмотрел на меня так, словно я позволила себе вмешаться в разговор, который меня не касается.

— И ты пришла это обсудить? — холодно спросил он. Этот обжигающий холод, идущий от него, заставил меня замолчать.

— Нет… Я пришла не ради обсуждения ритуала, — произнесла я, хотя ритуал меня тоже волновал.

Я стиснула зубы, чувствуя, как желваки ходят ходуном под кожей.

— Кто вообще разрешал тебе сюда приходить? — снисходительно произнес принц.

— В комнате нет лекарств, — прошептала я, глядя на горстку пепла. — Мне бы хотя бы бинты… Мои кончились… Если можно…

Я посмотрела на Виериса, чувствуя неловкость.

— У меня нет бинтов, лекарств, — усмехнулся принц. — Откуда они у меня должны быть?

— Простите…

Мне показалось, или он скрипнул зубами?

От этой абсолютной, леденящей холодности внутри вскипела ярость. Хотелось швырнуть в его безупречное, надменное лицо чем-нибудь тяжелым. Или просто разрыдаться от бессилия, боли и унижения. Но в ушах зазвенели слова Эльви, отрезвляющие, как пощечина: «Не плачь при нем. Никогда».

Я сглотнула ком в горле, еще крепче сжимая в пальцах смятое, уже начавшее подсыхать окровавленное полотенце.

И тут мой взгляд зацепился за еще одну деталь.

Возле каменной плиты камина лежала небольшая горстка серого пепла. Не легкая, пушистая зола от дров. Не обугленные клочки бумаги. Этот пепел был темным, плотным, почти маслянистым на вид. Будто что-то сожгли здесь совсем недавно, специально и с невероятной силой. И от центра этой кучки все еще поднималась тонкая, призрачная струйка дыма, несущая с собой едкий, тошнотворный запах паленой шерсти и выжженной магии.

— И что же ты тут высматриваешь? — резко, как удар клинка, рассекающий воздух, произнес принц. — Я же сказал, что бинтов у меня нет. Пусть Академия тебя ими и снабжает.

На секунду в комнате воцарилась такая звенящая тишина, что я отчетливо услышала, как капли дождя барабанят по стеклу, словно отсчитывая секунды до взрыва.

Впервые за весь этот короткий, язвительный разговор Виерис перестал смотреть сквозь меня. Его внимательный, цепкий взгляд скользнул по мне сверху вниз. По сжатому в кулаке окровавленному полотенцу. По бледной, почти прозрачной коже моего лица. По мокрым прядям волос, которые все еще липли к шее, оставляя холодные следы.

— А еще ты испачкала ковер, — произнес он, а в голосе прозвучала брезгливость.

Мне вдруг стало обидно. Ни лекарств, ни бинтов. Ничего. А тут еще и он смотрит так, словно это моя вина, что удар пришелся по его руке.

— Это вообще-то моя кровь, — ответила я, прижав полотенце покрепче к руке. — А могла быть и ваша!

Несколько долгих, тягучих секунд мы смотрели друг на друга, и воздух между нами наэлектризовался, как перед грозой.

— Для этого мне и нужен фамильяр. А теперь запомни правило. После ритуала говорить о «своем» фамильяре уже несколько наивно, не находишь? — бросил он, поворачиваясь обратно к окну, словно разговор был исчерпан.

Ах да, я и забыла, что фамильяр становится собственностью хозяина! Как я могла забыть о таком!

— Значит, и моя кровь, которая пачкает ковер, ваша! — заметила я. — Она же принадлежит вам? Так что я пачкаю ваш ковер вашей кровью.

Ворон резко открыл глаз, глядя на меня.

Потом второй.

И впервые за весь разговор повернул голову в сторону принца.

Глава 27

Он сделал шаг. Паркет не скрипнул, но воздух сгустился, повис тяжёлой пеленой, давящей на ключицы. Я инстинктивно напряглась, втянув плечи. Каждый нерв требовал отступить, но я осталась стоять.

— Моё терпение не безгранично, фамильярка.

Голос прозвучал ровно, без единой угрожающей ноты. От этого стало только страшнее.

В следующее мгновение его пальцы сомкнулись на моём предплечье. Прямо поверх влажной ткани, там, где рана уже начала мокнуть. Кожу обожгло ледяным прикосновением.

Я взвизгнула — тонко, по-птичьи, но тут же прикусила губу. Кровь выступила на языке, густая, солоноватая.

Нет.

Не дождётся.

Не при нём.

Боль прострелила руку острой нитью, уйдя в плечо, отдаваясь в висках тупыми ударами. Глаза мгновенно наполнились влагой, которой я не дала сорваться.

— Ты ведёшь себя слишком вызывающе для фамильяра, — произнёс он спокойно. — Ты не заметила?

Спокойно. Словно не вонзал пальцы в открытую рану. Словно держал не кровоточащую кожу.

Я судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

— Вламываешься в мои покои без стука. Дерзишь. Споришь. — Его пальцы сжались сильнее.

Я едва сдержала стон, уперевшись зубами в нижнюю губу, чувствуя, как мышца на скуле начинает пульсировать. — Мне это очень… не нравится.

Уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Надлом. Тень усмешки, не коснувшаяся глаз.

Ненавижу.

Ненавижу его спокойствие.

Ненавижу этот каменный мешок, который они называют академией.

Ненавижу ритуал, что сшил наши жизни в один тугой узел.

— А ещё мне не нравится, как ты выглядишь, — продолжил он, не отводя взгляда от моего лица. — Разве так должен выглядеть фамильяр принца?

— Я никогда… не была фамильяром принца, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Горло саднило, слова вырывались с трудом. — Простите. Я не подготовлена. Жизнь об этом… мне ничего… не рассказывала…

— Это заметно.

«Провались ты в Бездну, — мысленно прошипела я. — Желательно прямо сейчас. Вместе с этим чёртовым

Нет. Ворона жалко. Он хотя бы не лезет ко мне со своими идеалами.

— Ты должна выглядеть красиво.

Красиво? Я едва удержалась от нервного, ломающегося смешка. Он только что пережил удар в спину. Я истекаю кровью. А его волнует фасон и прическа. Потрясающе.

— Завтра тебе принесут новую форму. И я лично прослежу, чтобы ты выглядела так, как подобает.

Его пальцы разжались так же резко, как сомкнулись. Кровь рванулась обратно в онемевшие сосуды, закололо тысячей раскалённых игл. Я тут же прижала руку к груди, чувствуя, как ткань полотенца липнет к коже, оставляя мокрые, тёмные пятна.

— А почему не бальное платье? — прошептала я, глядя в пол, где тень его сапога лежала рядом с моими босыми ногами.

Тёмные глаза чуть сузились. Зрачки расширились, словно он вглядывался во что-то за моей спиной, в пустоту коридора.

— В нём моя смерть будет выглядеть куда более красивой. Я могу еще перед тем, как умереть, сделать несколько балетных «па». Надеюсь, вы любите балет!

Я вспомнила, как умирали лебеди на сцене. Но перед этим еще танцую минут пять, показывая, как мне не хочется умирать. А потом сажусь на шпагат и делаю плавные, угасающие движения руками.

Несколько секунд Виерис просто смотрел. Потом отвернулся, расправляя манжет безупречного пиджака.

— Вон отсюда.

С огромным удовольствием.

Я развернулась, направляясь к тяжёлой дубовой двери.

— Стой.

Глава 28

Я замерла, рука уже легла на холодную латунную ручку.

— Да, Ваше Высочество?

— Подслушивать под дверью тоже не рекомендую. Это так, к сведению.

— С чего вы решили, что я подслушиваю, — прошептала я, внутренне вернувшись.

— Потому что услышал тебя раньше, чем ты постучала, — послышалось мне в спину.

Я быстро выскользнула в коридор, пока он не передумал. Тяжёлая створка захлопнулась, отрезая свет, запах озона и его присутствие.

Уже в коридоре я покачнулась.

Боже. Как же больно.

Я добралась до своей комнаты, толкнула дверь плечом и почти рухнула на кровать. Матрас прогнулся, впитывая дрожь моего тела. Пальцы не слушались, но я всё же начала разматывать полотенце. Узел поддавался с трудом, ткань присохла к коже.

Наверняка снова пошла кровь. Этот бесчувственный ублюдок, не знающий боли, явно переборщил. Нет, главное, схватил меня не за здоровую руку, а именно за больную.

Я отбросила влажную, потемневшую материю и замерла.

Что?

Несколько секунд я просто смотрела на порез. Потом осторожно, кончиком указательного пальца, коснулась кожи.

Крови не было.

Рана, которая ещё минуту назад жгла, пульсировала и расходилась при каждом вдохе, выглядела так, словно ей было уже несколько дней. Края стянулись в тонкую, бледно-розовую линию. Опухоль спала. Под кожей ощущалось странное, непрерывное покалывание, будто сотни невидимых нитей торопливо сшивали плоть изнутри, оставляя после себя лёгкое, обманчивое тепло.

Я моргнула. Потом ещё раз.

Нет.

Нет, этого не может быть.

Так не бывает.

Я медленно подняла взгляд на гладкую каменную стену, за которой находились его покои. В голове всплыла его рука. Пальцы, врезавшиеся в рану. Острая, выворачивающая боль. И внезапное тепло, которое тогда показалось мне игрой воображения.

— Нет, — прошептала я в звенящую пустоту комнаты, чувствуя, как по позвоночнику ползет липкий, предательский холод.

Но реальность от этого не менялась.

Глава 29

Я впилась взглядом в свое предплечье и не могла заставить себя моргнуть.

Еще час назад кожа здесь была разодрана в клочья. Мокрая, пульсирующая, с воспаленными красными краями, она отзывалась острой, слепящей болью на каждое, даже самое микроскопическое движение пальцев.

А теперь…

Теперь на месте глубокого пореза тянулась лишь тонкая, бледно-розовая полоска. Нежная, новая, абсолютно гладкая кожа. Так выглядела бы рана, которой уже несколько дней, а не минут. И это при условии хорошего лечения.

Я осторожно, кончиком дрожащего указательного пальца, провела рядом с этим следом, боясь прикоснуться к самому центру. Сердце ударило о ребра так глухо и тяжело, что отдачей отозвалось в висках.

Он схватил меня именно за это место.

Нарочно? Или все-таки нет?

Его пальцы впились прямо поверх влажной повязки, туда, где боль была наиболее концентрированной, наиболее живой. Я до сих пор помнила это ледяное, мертвецкое прикосновение. Помнила, как из горла вырвался тонкий, птичий визг, как боль вспыхнула белым, ослепляющим огнем.

И еще… Еще там было что-то. На долю секунды.

Тепло. Странное, чужое, невозможное в его ледяном теле. Будто мне под кожу влили каплю расплавленного, живого золота, которое тут же растеклось по венам, сшивая разорванную плоть.

Тогда, в его покоях, я решила, что мне просто показалось. Что это спазм, шок, игра измученных нервов.

Но сейчас я вижу, что рана зажила.

— Он не мог, — выдохнула я в тишину.

Виерис Баллард не стал бы меня лечить. Не после того, как смотрел на меня сверху вниз в ритуальной комнате, брезгливо веля не кричать. Не после того, как сравнил меня с предыдущей, более «приличной» фамильяркой. Не после того, как без единого объяснения перетащил меня в свою берлогу.

Тогда почему рана зажила именно после того, как он схватил меня за руку?

Значит, дело в ритуале? Что-то действительно пошло не так?

Я медленно села на край широкой кровати, не отрывая взгляда от руки. Внутри, там, где после обряда поселилось чужое, навязчивое присутствие, что-то тихо дрогнуло. Не больно. Скорее тревожно. Как тень, шевельнувшаяся в самом темном углу комнаты.

Ритуал прошел неправильно. Я знала это. Принц знал это. Даже ректор на мгновение потерял свою маску безразличия. И все равно они продолжили, замкнув круг.

Потому что без фамильяра жизнь хозяина в опасности. А Академия допустить этого не могла.

Я сжала пальцы в кулак. Кожа на месте шрама неприятно натянулась, но не треснула. Не заболела. Лишь легкое, назойливое покалывание напомнило, что еще утром я была уверена: этот порез будет ныть и напоминать о себе несколько дней.

Может, связь теперь работает не только в одну сторону?

Глава 30

Эта мысль была настолько абсурдной, что я почти рассмеялась. Сухо, беззвучно, с горьким привкусом в горле.

Конечно. Очень смешно. Раны принца переходят ко мне. Боль принца переходит ко мне. Увечья принца переходят ко мне. А что переходит от него ко мне? Холодные руки? Дурной характер? Патологическая ненависть к неправильно застегнутым пуговицам и прочим несовершенствам.

Я закрыла лицо ладонями и попыталась дышать ровно, считая вдохи. Нужно было помыться. Смыть с себя запах страха, кровь и его подавляющее

Я вернулась в ванную, нюхая рубаху. Да, рубашку в стирку однозначно. Я так вспотела, что от меня пахнет как от боевого мага после тренировки!

На полке в идеальном порядке выстроились флаконы из темного, непрозрачного стекла: шампуни, масла, соли. Дорогие средства, названия которых я видела только у богатых студенток первого сорта.

Я осторожно, почти благоговейно открыла один из флаконов.

Запах ночных цветов ударил в нос.

Я тут же захлопнула крышку, словно обожглась.

Конечно. Даже мыло здесь пахло им.

— Прекрасно, — пробормотала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Теперь я буду мыться его высокомерным величеством.

Сама мысль показалась мне настолько нелепой, что я фыркнула.

Горячая вода почти мгновенно наполнила глубокую ванну густым, обволакивающим паром. Я опустилась в нее осторожно, зажмурившись от удовольствия и боли одновременно. Тело ныло после ритуала, после магической молнии, после всех сегодняшних шагов, которые я делала вопреки тому, что должна была лежать пластом в лазарете.

Вода обняла кожу мягко, почти ласково, забирая напряжение. И я вдруг с пугающей ясностью поняла, что за весь этот бесконечный день это было первое прикосновение, которое ничего от меня не требовало.

Я сидела в воде, пока пальцы не сморщились, а мысли не стали тяжелыми и вязкими, как смола. Несколько раз я поднимала руку, разглядывая заживший шрам. И каждый раз мне становилось холоднее, несмотря на обжигающую воду.

Когда я наконец вышла, завернулась в мягкое пушистое полотенце и вернулась в спальню, то замерла на пороге.

На маленьком круглом столике у окна стоял ужин.

Настоящий.

Не серая, безвкусная каша, похожая на овсянку с гренками из столовой второго сорта. Не омлет, который выглядит еще хуже, чем на вкус. Не жидкий суп, в котором овощи давно забыли, что когда-то были овощами.

На столе стояла глубокая тарелка с горячим, ароматным мясным рагу. Рядом — белый, еще теплый хлеб, сливочное масло, ломтики сыра, медовые яблоки, маленький кувшин с молоком и фарфоровый чайник, из носика которого лениво поднимался пар.

Я медленно подошла ближе. Живот предательски, болезненно сжался от голода.

На соседнем кресле лежала форма.

Я сначала решила, что ошиблась комнатой. Нет. Мой потрепанный чемодан по-прежнему стоял у стены. Мои старые, стоптанные ботинки — у кровати. Моя выцветшая сумка — на стуле.

Но форма была не моя.

Я осторожно взяла пиджак двумя пальцами, ожидая подвоха. Ткань оказалась тяжелой, мягкой, бархатистой. Темная, почти черная, но с глубоким фиолетовым отливом, который проявлялся только при свете лампы.

Подкладка — гладкий, холодный шелк. Пуговицы — золотые. Настоящие, тяжелые, не крашеная медь. На манжетах тончайшая вышивка серебряной нитью.

Форма элитных студентов. Нет. Даже лучше.

Я провела пальцем по жесткому воротнику, и внутри поднялось странное, тошнотворное чувство. Это было красиво. Дорого. Изысканно.

Хоть родители богатых студентов и оплачивали обучение фамильяра, чтобы тот защищал их деточку от боли, увечий и прочих неприятностей, но форма у нас сильно отличалась от хозяйской.

Но, отдать должное, выдавали ее каждый месяц. Однако сама форма приходила в негодность еще быстрее.

Я часто задумывалась над тем, а справедливо ли это?

Глава 31

В какой-то мере, да. Тебе оплачивают дорогостоящее обучение. Ты учишься по программе своего хозяина. Получается, что дочь прачки и герцогиня получают одинаковые знания. И эти знания дают дорогу наверх. К должностям и постам.

Однажды Эльви сказала, что многие из тех, кто привез сюда детей на роскошной карете, сами потомки фамильяров. Их род начинался не от достопочтенного предка, как они сами уверяют, а от ловкого и живучего сироты, сумевшего пробиться на самый верх.

Но справедливым всё это казалось только до первой раздирающей боли. Вот такой парадокс.

Я погладила форму и снова задумалась. А ведь у меня могло быть другое будущее. Если бы отца не казнили и не забрали всё имущество. Я бы поступила в Академию не как фамильяр, а как богатая студентка. И мне бы самой дали фамильяра.

Как бы я обращалась с ним? Помогала бы ему? Сочувствовала ли? Наверное, да. Хоть это всегда повод для жестоких насмешек среди аристократов.

Рядом с формой лежала аккуратная стопка новых учебников. Все предметы седьмого курса. Новейшие издания в тяжелых переплетах. Ни одного загнутого угла. Ни одной чужой пометки на полях. Ни одного пятна чернил.

На верхнем учебнике лежала записка. Всего одна строка, выведенная четким, размашистым почерком:

«К занятиям ты должна явиться в надлежащем виде».

Без подписи. Но подпись и не требовалась.

Я медленно, с усилием скомкала записку в кулаке, чувствуя, как бумага врезается в ладонь.

— Как мило, ваше высочество, — прошептала я. — Почти забота. Если не знать, что это приказ.

Я смотрела на новые учебники. На форму. На горячий ужин, от одного запаха которого сводило желудок.

Ненавижу. Потому что всё это было неправильно. Чудовища не присылают новые учебники. Чудовища не заботятся о том, чтобы их фамильяр не ходил в рваной форме. Чудовища не кормят горячим ужином.

Они просто пользуются людьми.

Так гораздо проще.

Я сжала записку сильнее.

Нет.

Если это забота, то она пришла от самого неподходящего человека в этом мире.

От человека, который несколько часов назад спокойно наблюдал, как меня корчит от боли на полу ритуальной комнаты. От человека, который выбрал меня из десятков других девушек, перечеркнув мою судьбу. От человека, который однажды станет причиной моей смерти.

Ненавижу.

И почему-то от этой мысли стало еще голоднее.

Я хотела не есть. Очень хотела. Хотела гордо лечь спать голодной, чтобы хотя бы в этом маленьком акте бунта остаться собой. Но желудок сжался так болезненно, что гордость быстро оказалась где-то глубоко внизу, не в силах соперничать с запахом горячего рагу.

Я села за стол и взяла ложку. Первый кусок был таким вкусным, насыщенным, что я едва не заплакала. Не от счастья. От злости.

Потому что нельзя было так. Нельзя сначала отнять у человека жизнь, свободу, комнату, право на собственную боль, а потом поставить перед ним горячий ужин и дорогую форму, будто это что-то исправляет. Будто это покупает прощение.

Я ела медленно, упрямо, почти зло. Каждая ложка казалась поражением, но возвращала силы, которые мне еще пригодятся.

Глава 32

После ужина я еще долго сидела у окна, глядя на дождь, размывающий огни Академии. В комнате было тихо. Слишком тихо. За стеной, где

Я легла поздно, завернувшись в тяжелое одеяло до подбородка. Новая форма висела на спинке кресла, темная и безупречная, словно молчаливое, зловещее напоминание: утром прежней Лиады Торос уже не будет.

Я закрыла глаза. И почти сразу провалилась в сон.

Или в видение.

Виерис стоял посреди темной, бесконечной комнаты, где не было ни стен, ни окон, ни дверей. Только черный, зеркальный пол под ногами и далекий, холодный свет, падающий откуда-то сверху, выхватывая его фигуру из мрака. Белые волосы лежали на плечах тяжелыми, блестящими прядями. На нем была та же черная рубашка, что и вечером.

Ворон сидел где-то в темноте. Я не видела его, но слышала тихий, мерзкий скрежет когтей по камню.

Я попыталась отвернуться, но принц уже оказался передо мной. Я резко повернулась в другую сторону — он снова стоял там, преграждая путь. Спокойный. Бледный. Невыносимо красивый и такой чужой, что хотелось закричать и разбить этот сон вдребезги.

— Уходите, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, словно под водой.

Он что-то ответил. Я видела, как красиво и лениво шевельнулись его губы, но не услышала ни звука.

— Что? — спросила я, подаваясь вперед.

Он сделал шаг ближе. Я попятилась, но темный пол под ногами вдруг стал вязким, густым, как смола. Ноги не слушались, увязая в этой тьме. Воздух сгустился, став тяжелым, пахнущим самыми горькими, дурманящими цветами из его ванной.

Виерис остановился так близко, что я почувствовала холод, исходящий от его тела, как от открытого зимнего окна. Он снова что-то сказал. Тихо. Почти у самого моего лица, наклонившись так, что его дыхание коснулось моей кожи.

Я напряглась, пытаясь разобрать хотя бы одно слово. Казалось, если я пойму его, то вспомню что-то важное. Очень важное. То, что уже знала, но что стерли из моей памяти.

Принц медленно поднял руку.

Я хотела отшатнуться, зажмуриться, но не смогла пошевелить ни единой мышцей.

Его пальцы коснулись моей щеки.

И это ощущение было слишком настоящим, чтобы быть сном. Сначала ледяное, обжигающее прикосновение. А потом — то самое тепло. Тонкая волна, пробежавшая под кожей, заставляя нервы звенеть. Мурашки поднялись от шеи к затылку, такие живые, такие невозможные, что я перестала дышать.

— Не… — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается настоящая, горячая слеза.

Он наклонился еще ниже. Его губы почти коснулись моих. Почти.

И в это самое мгновение я услышала его голос.

Не ушами.

Внутри. Глубоко под ребрами, там, где пульсировала магическая связь. Низкий, вибрирующий, властный:

«Вспомни…».

Глава 33

Я резко открыла глаза.

Комната была залита серым, безжизненным утренним светом. За окном все еще монотонно шел дождь. Сердце билось так часто и громко, будто я бежала по бесконечной лестнице.

Одеяло сбилось у ног, мокрые от пота волосы липли к щекам, а кожа все еще помнила чужие, ледяные пальцы.

Будильник на тумбочке зазвенел резко, злобно, почти издевательски.

Я дернулась и чуть не смахнула его на пол. Несколько секунд я просто сидела, тяжело дыша и пытаясь понять, где нахожусь. Комната рядом с покоями принца. Восточная башня.

Я жива.

Я медленно провела пальцами по своей щеке. Там ничего не было. Ни влаги, ни тепла.

Разумеется. Просто сон. Магический фантом, побочный эффект связи.

Только почему тогда мурашки до сих пор не прошли?

Я встала слишком быстро, и голова тут же закружилась, окрашивая мир в темные пятна. Пришлось ухватиться за резную спинку кровати, чтобы не упасть. Время. Сколько времени?

Я посмотрела на часы и выругалась сквозь зубы. До начала первой пары оставалось меньше пятнадцати минут.

Новая форма оказалась впору. Идеально впору. Слишком идеально. Пиджак лег по плечам так, будто его шили именно по моим меркам, хотя никто и никогда их не снимал. Юбка не давила в талии. Рубашка была белоснежной, мягкой, облегающей каждую линию тела. Ботинки — новые, черные, с удобной, будто созданной для моей ноги колодкой.

Я посмотрела на себя в высокое зеркало и не узнала отражение. Из стекла на меня смотрела студентка, которую могли бы без колебаний пригласить за свой стол аристократки первого сорта.

Если не смотреть в глаза.

Глаза остались мои. Испуганные. Злые. С темными кругами под ними. Глаза фамильяра, который знает, что такое боль.

— Прекрасно, — пробормотала я, застегивая последнюю золотую пуговицу у самого горла, чувствуя, как она слегка давит на сонную артерию. — Теперь осталось только научиться не выглядеть так, будто меня ведут на эшафот.

Волосы не слушались. Я попыталась собрать их в строгий узел магией, но пальцы дрожали, а мысли все время возвращались к видению.

«Вспомни».

Что вспомнить? Голос? Прикосновение? Или что-то из той прошлой жизни, которую я не помнила, потому что она была чужой, до того, как не раздался звук гильотины?

Серебряная заколка выскользнула из пальцев, ударилась о край массивного стола, звякнула и покатилась по паркету.

— Да чтоб тебя… — выдохнула я.

Она закатилась под письменный стол. Я опустилась на колени, наклонилась и нащупала холодный металл у задней ножки. Пальцы уже сомкнулись на заколке, когда взгляд случайно зацепился за странную, неестественную щель под столешницей, у самой боковой панели.

Я замерла.

На первый взгляд стол был обычным. Темное дерево, резные ножки, выдвижной ящик. Но снизу линия древесины шла неровно. Слишком тонкая, чтобы быть трещиной от времени. Слишком аккуратная, чтобы быть случайностью.

Я осторожно провела подушечкой пальца по дереву.

Панель едва заметно дрогнула.

Сердце тут же забилось быстрее, отстукивая тревожный ритм. Я нажала сильнее.

А столик у нас с секретом!

Глава 34

Щелчок прозвучал тихо, но в утренней звенящей тишине комнаты он показался оглушительным, как выстрел.

Внутри открылось узкое, пыльное тайное отделение.

Там лежала тетрадь. Тонкая, в потертой темно-синей обложке. Без имени, без герба Академии, без подписи. Просто тетрадь, которую кто-то спрятал так тщательно, чтобы ее никогда не нашли.

Я медленно, словно боясь разбудить призрака, вытащила ее. Пыль пощекотала пальцы. На обложке не было ничего. Ни имени владельца, ни фамилии. Ничего.

Я открыла первую страницу.

Почерк был незнакомым. Красивым, ровным, почти изящным, но с нажимом, выдающим внутреннее напряжение. Каждая буква ложилась на бумагу так аккуратно, будто человек писал не в спешке, а очень старался оставить после себя хоть что-то достойное, хоть какое-то доказательство

Я начала читать, и буквы расплывались перед глазами:

«Я не знаю, сколько я проживу. Наверное, немного.

Многие мечтают оставить свой след в истории. Я не успела сделать ни великое открытие в области магии, ни основать свой знатный род. Я ничего не успела.

Иногда мне кажется, что самое страшное — не смерть.

Самое страшное — исчезнуть так, будто тебя никогда не было. Чтобы утром назвали твое имя в кабинете ректора, а вечером уже подбирали новую девочку на замену.

Если ты читаешь это, значит, меня больше нет.

Значит, ты следующая».

Громкий, размеренный стук в дверь заставил меня дернуться так резко, что тетрадь едва не выскользнула из рук.

Я захлопнула ее, прижав к груди.

— Почему я должен опаздывать из-за фамильярки?

Голос за дверью был спокойным. Холодным. И бесконечно недовольным.

Виерис.

Я лихорадочно сунула тетрадь обратно в тайное отделение. Пальцы не слушались, предательски дрожали. Панель никак не хотела закрываться, заедая.

Еще один стук. Тише. Опаснее.

— Я долго буду тебя ждать?

Судя по голосу, за дверью стояла моя смерть. Лично.

Панель наконец щелкнула, вставая на место. Я вскочила, схватила сумку, едва не уронив новые, тяжелые учебники, и бросилась к двери, распахивая ее настежь.

Когда я вышла в коридор, принц уже стоял там.

Безупречный. Раздражающе, несправедливо красивый. В темной форме, застегнутой идеально ровно, ни единой складки. Белые волосы были собраны у затылка черной бархатной лентой, открывая строгую линию шеи. На его плече сидел Белит и смотрел на меня своим умным, черным глазом с таким выражением, будто лично засекал каждую секунду моего опоздания.

Виерис медленно, методично окинул меня взглядом. От макушки до кончиков новых ботинок.

Я невольно выпрямилась, втянув живот и подняв подбородок.

Ненавижу. Ненавижу, что мое тело сделало это автоматически, повинуясь его немому приказу.

Глава 35

— Волосы терпимо, форма — нормально, ботинки — удовлетворительно, — произнес он, и в его тоне не было ни похвалы, ни насмешки. Просто констатация факта.

— Какое счастье, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Теперь мой день точно удался.

Фиалковые глаза сузились, становясь похожими на осколки льда.

— Мы опоздали на десять минут.

— Моей прежней хозяйке было все равно, хожу я на пары или нет, — заметила я, захлопывая дверь своей комнаты и запирая ее на ключ.

— А мне не все равно.

— Почему? — вопрос вырвался сам собой, дерзкий и глупый.

Он посмотрел на меня так, словно я спросила, почему небо синее.

— Потому что теперь ты моя фамильярка.

Слово «моя» снова ударило под ребра, тяжелое и собственническое. Я судорожно сжала ремень сумки.

— То есть вы заботитесь о моей успеваемости исключительно из чувства собственности?

— Я забочусь о порядке, — сухо произнес Виерис, разворачиваясь. — А ты теперь часть моего порядка.

— Очень трогательно.

— Не путай с трогательностью. Это дисциплина. Без дисциплины невозможно достичь совершенства.

Он пошел по коридору. Я поспешила следом, стараясь не отставать, цокая новыми каблуками по мрамору. Шаг у него был быстрым, ровным, бесшумным. Шаг человека, который действительно никогда не опаздывал. Никогда не торопился. Никогда не выглядел так, будто мир имеет право нарушить его расписание.

— Вы всегда такой невыносимый по утрам? — не унималась я, чувствуя, как нервы натягиваются до предела.

— Я не невыносимый.

— Правда? Значит, я ошиблась. Просто вы так убедительно сыграли невыносимого человека, что я поверила.

— Я не опаздываю, Лиада Торос. Никогда.

Он даже не обернулся, но от его низкого голоса по коже прошел холодок.

— А сегодня опоздали, — бросила я ему в спину. — Я не вижу в опозданиях чего-то такого, что способно разрушить мир.

Принц остановился так внезапно, что я едва не врезалась ему в спину, чувствуя запах озона и горьких цветов.

Белит тихо каркнул, будто выражая недовольство.

Виерис медленно повернул голову. Не полностью. Только так, чтобы я увидела резкую, хищную линию скулы и краешек фиалкового взгляда.

— Из-за тебя! — произнес он тихо, и в этом слове не было привычного раздражения. Было что-то другое. Нечто темное. Почти личное.

Почему-то от этой простой фразы мне стало не по себе. Не потому что он злился. А потому что в его голосе прозвучала тень той самой аномалии, которую мы оба чувствовали во время ритуала.

— Из-за меня? — спросила я, сама не понимая, зачем провоцирую его.

Он посмотрел на меня. Долго. Слишком долго, так, что воздух между нами стал вязким.

А потом его взгляд на мгновение, всего на долю секунды, скользнул вниз. К моей руке. Той самой, что была спрятана в кармане пиджака. К руке с почти зажившей раной.

Я машинально, инстинктивно спрятала руку за спину.

Губы Виериса едва заметно дрогнули. Не в улыбке. В чем-то неуловимом, что я не смогла расшифровать.

— В следующий раз мне будет плевать, готова ты или нет, — сказал он, и лед вернулся в его голос. — Пойдешь в том, что есть.

Он пошел дальше, не дожидаясь моего ответа.

— А как же совершенство? — спросила я, глядя на его спину.

А я осталась стоять на месте на один короткий миг, чувствуя, как внутри, под ребрами, снова шевельнулась чужая, теплая тень.

Только бы не забыть про ту таинственную тетрадь. Мне не терпится прочитать ее.

Глава 36

Я едва поспевала за принцем.

Мои легкие горели, а в висках все еще пульсировала тупая, назойливая боль от вчерашнего ритуала, но я не смела отстать.

Виерис шел по коридору быстрым, ровным шагом. Для него опоздание на десять минут было не просто нарушением расписания, а личным, непростительным оскорблением, нанесенным ему самим мирозданием.

«Чтоб тебе отличник достался следующим! Чтобы он не пропускал ни одного занятия! И занимался день и ночь, отрабатывая заклинания за счет твоего магического резерва!» — ругались в общежитии.

И действительно, двоечники и прогульщики были куда лучшими хозяевами. Они не трогали магический резерв фамильяров, наплевательски относились к занятиям, поэтому у фамильяра был шанс выжить куда больше, чем если бы хозяин был отличником.

Они часто отправляли своих фамильяров на лекции вместо себя, чтобы те написали конспект и сделали домашнее задание. Поэтому мы все дружно завидовали тем, у кого хозяин двоечник. Жаль, что в Академии таких было немного. Но их фамильяры были счастливчиками.

Я шла вслед за принцем, чувствуя на себе любопытные взгляды.

Студенты расступались перед ним.

Буквально. Как темное, неспокойное море перед ледоколом, разрезающим ледяную гладь. Кто-то почтительно, почти подобострастно кивал, вжимаясь в холодные каменные стены. Кто-то поспешно

А потом, стоило ему пройти, эти взгляды обрушивались на меня.

Новость уже разлетелась по Академии. Я чувствовала это буквально кожей, словно тысячи невидимых, липких пальцев ощупывали мое новое, позорное клеймо.

— Это она? — донесся приглушенный шепот слева.

— Да. Дочь того самого бунтовщика. Аристократка, между прочим…

Я стиснула зубы, вспоминая, как надо мной издевались не только хозяева, но и фамильяры. Они ненавидели аристократов и радовались до визгу, когда среди фамильяров кто-то был из опальной аристократической семьи. «Гляди-ка! Аристократочка! А что ж без фамильяра? А? О, простите. Я и забыла, что ты теперь фамильяр!»

— Не похожа. Выглядит слишком… обычной.

— А какой ты ее представляла?

— Не знаю. Думала, она посимпатичней будет.

Мы прошли мимо, и этот шепот остался за спиной, но тут же, словно по команде, начался новый. Тихий, циничный, пропитанный азартом.

— Неделя, Пьер.

— Не смеши меня. Какая неделя! Неделя — это слишком мало!

— Что?

— Месяц. Максимум.

— Ставлю два. Она продержится два месяца, если он будет щадить ее по ночам.

Короткий, сдавленный смешок. Звук, от которого по позвоночнику пробежал ледяной холод.

Была у Академии и еще одна сторона, о которой предпочитали молчать. Зачастую фамильярка могла стать игрушкой для хозяина. В прямом смысле этого слова.

Это было всё равно что затащить в комнату симпатичную горничную, а потом выйти, застегивая штаны. Никто не видел в этом ничего предосудительного. Если только не наоборот. Девушкам-хозяйкам важно было не бросить тень на репутацию. Поэтому многие родители настаивали, чтобы их фамильяром была тоже девочка.

С Эльви, я подозреваю, такое случалось. Иногда она возвращалась в комнату под утро. Она молча ложилась спать, наполняя комнату тайной молчания.

Был в Академии случай, когда хозяйка влюбилась в фамильяра. Когда это стало известно, ее забрали домой, а его… убрали.

Я смотрела прямо перед собой. Только вперед. Только на широкую, безупречно прямую спину принца. Его белые волосы, собранные в низкий хвост, слегка покачивались в такт шагам, и эта гипнотическая ритмичность была единственным, что не давало мне рассыпаться на части.

Слухи о фамильярах Виериса Балларда жили в Академии дольше, чем сами фамильяры.

Раньше они меня не интересовали. Я старательно пряталась, избегала его и молилась, чтобы моя очередь никогда не настала. Теперь же, когда я оказалась в эпицентре этой мясорубки, моя судьба вдруг стала главным развлечением для всех вокруг.

Особенно для тех, кто никогда не рискнул бы оказаться на моем месте.

Мы свернули в северное крыло. Коридоры здесь были шире, но при этом давяще темнее.

Впереди, в конце длинного зала, показались массивные двустворчатые двери, окованные черным железом. Над ними тускло поблескивала золотая табличка: «Кафедра боевой магии».

Я невольно замедлила шаг. Желудок скрутило в тугой, болезненный узел.

Глава 37

Виерис остановился, даже не обернувшись, и толкнул тяжелую створку.

— Раздевалки там, — бросил он через плечо. Голос прозвучал глухо, без единой эмоции.

И он шагнул в мужское отделение, исчезнув в полумраке, словно был абсолютно уверен, что я не потеряюсь. Или, что было гораздо вероятнее, ему было совершенно все равно, заблужусь я или нет.

Раздевалка фамильяров была полной. Пахло старым потом, кожаной смазкой и дешевым мылом. Я подошла к свободному шкафчику и открыла его. Внутри, на единственной перекладине, висел комплект тренировочных доспехов.

Я сняла свой новый, безупречный пиджак и осторожно взяла нагрудник.

Он был легким. Слишком легким. Красивым, с тисненым гербом Академии, но практически бесполезным. Я знала это наверняка. Если в тебя ударит серьезное боевое заклинание, эта защита поможет не намного больше, чем плотная льняная рубашка. Она была создана не для того, чтобы спасать жизнь, а для того, чтобы создать иллюзию безопасности.

Впрочем, никто и не рассчитывал, что фамильяр будет жить вечно.

Я начала застегивать ремни. Пальцы плохо слушались, скользили по холодной пряжке. Моя прежняя хозяйка, Селеста, никогда не посещала боевую магию. Ее отец, министр, запрещал это категорически.

Слишком опасно. Не для нее, конечно. На меня ему было плевать. Но что, если фамильяр не выдержит серьезный удар? Что, если связь даст сбой и часть боли, ожогов достанется его драгоценной, хрупкой дочери?

Нет уж. Пусть рискуют другие. Пусть их фамильяры ломают кости на тренировочных мечах. Ее первостепенная задача — удачно выйти замуж, укрепив позиции папеньки.

Поэтому боевая магия существовала где-то далеко. В пыльных учебниках. На скучных лекциях. На иллюстрациях в учебниках по истории войн. Но никогда — рядом с его дочерью.

Я затянула последний ремень и подняла голову, встретившись взглядом с собственным отражением в тусклом зеркале шкафчика.

Странно. Почти семь лет меня берегли. Кормили, одевали, оплачивали обучение. Но не ради меня. Ради нее.

Я вспомнила, как однажды, разнося чай в гостиной Судимондов на каникулах, я случайно услышала разговор двух благородных дам. Они обсуждали роды. Спокойно, отстраненно, между изящным кусочком лимонного торта и глотком горячего чая.

Одна жаловалась, что ее фамильярка оказалась слишком слабой и потеряла сознание еще на первых, самых легких схватках, из-за чего ей чуть не пришлось терпеть дискомфорт самой. Вторая сочувственно кивала, цокая языком.

Будто речь шла о сломанной карете или захромавшей лошади. Даже рожать аристократки предпочитали с фамильярами. Зачем самой кричать от боли, рвать связки и потеть, если можно заставить кричать, корчиться и страдать того, кого не жалко?

— Красиво.

Я вздрогнула, вырванная из воспоминаний.

Эльви стояла через несколько шкафчиков. Она уже переоделась в свой доспех и даже не смотрела в мою сторону. Словно меня здесь не было. Словно мы никогда не сидели вместе над конспектами до глубокой ночи. Словно не были чем-то похожим на подруг в этом проклятом месте.

Она методично поправила кожаный наруч на запястье и направилась к выходу. Ее путь проходил прямо мимо меня.

Я молча смотрела ей вслед, чувствуя, как в горле поднимается ком горечи. Эльви прошла мимо. Не замедляя шаг. Не поднимая глаз.

И только оказавшись совсем рядом, она едва слышно, одними губами прошептала:

— Держись.

Глава 38

Я замерла, не в силах пошевелиться.

— Вся Академия обсуждает новую игрушку принца, — добавила она, и в этом шепоте не было ни злорадства, ни жалости. Только голая, леденящая правда.

Она ушла прежде, чем я успела найти в себе силы ответить. Дверь с лязгом закрылась. Я осталась стоять одна в гулкой тишине раздевалки.

Новая игрушка.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Боевой зал оказался огромным, подавляющим своими масштабами. Высокие сводчатые

Здесь пахло потом. Магией. И страхом. Густым, животным страхом, который въедался в камень годами.

Студенты уже собирались возле тренировочных площадок. Аристократы в своих дорогих, усиленных магией доспехах и их фамильяры — бледные, напряженные, стоящие на шаг позади. Привычная картина. Только теперь я стояла по другую сторону баррикад. Не как наблюдатель, а как мишень.

Я вошла внутрь, и мой взгляд почти сразу нашел Виериса.

Он уже переоделся. Черные тренировочные доспехи сидели на нем безупречно. Темный, матовый металл, поглощающий свет, черная кожа, идеально подогнанная к рельефу мышц. Белые волосы, выбившиеся из-под ворота, создавали ослепительный контраст. Ни одной лишней детали. Ни единой царапины. Он выглядел так, словно был рожден для войны.

Именно рядом с ним стоял высокий темноволосый герцог. Красивый той хищной, самоуверенной красотой, которая присуща людям, привыкшим, что на них смотрят с обожанием и страхом.

— Виерис! — окликнул он, его голос эхом разнесся по залу.

Виерис даже головы не повернул. Его профиль оставался неподвижным, как высеченный из мрамора.

— Смотрю, тебе наконец заменили прошлую фамильярку, — продолжил герцог Арден, и несколько человек поблизости усмехнулись.

Я почувствовала знакомое, тошнотворное напряжение под ребрами. Так всегда начиналось. Сначала невинная шутка. Потом еще одна, поострее. Потом кому-то становилось скучно, и появлялась жертва, на которой можно было сорвать зло или просто развлечься.

— Эта хотя бы симпатичнее, — бросил он, и его взгляд, тяжелый и липкий, скользнул по мне.

Медленно. Оценивающе, словно он ощупывал меня глазами, определяя ценность товара. Он усмехнулся, обнажив ровные белые зубы.

— Хотя кто знает. Возможно, у некоторых девушек есть другие достоинства. Иначе я совершенно не понимаю, чем она могла заинтересовать нашего взыскательного принца.

Смех стал громче, перекатываясь по залу грязной волной. Они смеялись надо мной. Так было принято в Академии.

Я стиснула зубы так сильно, что заскрипела эмаль. В голове мгновенно всплыло воспоминание, от которого до сих пор сводило желудок.

Когда-то моя хозяйка очень хотела подружиться с молодой герцогиней. Настолько хотела, что привела меня на их закрытое чаепитие. Я до сих пор помню тяжелый серебряный поднос с фарфоровыми чашками. Помню магическую подножку, незаметный толчок в спину. Помню, как обжигающий сладкий чай плеснул на дорогое шелковое платье герцогини.

Смех. Еще одна подножка. Еще смех, звенящий, как разбитое стекло.

К концу вечера герцогиня и моя хозяйка стали лучшими подругами, смеясь над общей шуткой. А я стала их любимым, молчаливым развлечением. Живой мебелью, о которую можно вытирать ноги.

Виерис по-прежнему молчал. Он стоял, заложив руки за спину, и рассматривал статую боевого мага.

— Ммм, — заметил герцог Арден, подходя поближе. — Как ты думаешь, твой хозяин одолжит тебя на одну ночь?

Я посмотрела на Виериса, которому было совершенно плевать на меня.

Я молчала.

— Только губки накрась, — заметил герцог, рассмеявшись. — Не нужно корчить из себя недотрогу. Тебе не идет.

Отдать должное моей прежней хозяйке, в такое рабство она меня не продавала. Никогда. Многие так поступали, ревниво относясь к своей собственности. Наверное, сказалось воспитание, которое твердило, что у идеальной леди с идеальной репутацией служанки должны быть с такой же идеальной репутацией.

— Достаточно! — прогремел голос преподавателя, разрезая гудение зала, как лезвие.

Разговоры мгновенно стихли. В зале повисла напряженная, звенящая тишина.

— Сегодня работаем в парах, — объявил инструктор, массивный мужчина со шрамом через всю бровь. — Выбирайте противников. Без летальных исходов, господа. Помните. Гибель фамильяра — увечье хозяину. Давайте не будем допускать такого, господа и дамы.

По залу сразу пошло движение. Кто-то уже договаривался, кивая своим фамильярам. Кто-то спорил. Кто-то смеялся, разминая запястья.

Преподаватель перевел тяжелый взгляд на принца.

— Ваше высочество? С кем будете отрабатывать связки?

Глава 39

Виерис медленно поднял взгляд. И впервые за все это время он посмотрел прямо на Ардена.

В его фиалковых глазах не было ни гнева, ни раздражения. Там была абсолютная, леденящая пустота. И что-то еще. Что-то темное, хищное.

— Я даже не знаю, кого взять? Пусть будет… Вальмор Арден, — произнес Виерис. Его голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был подобен щелчку взводимого курка.

На несколько секунд в зале стало абсолютно, мертвенно тихо.

А улыбка Ардена стала еще шире. Триумфальной, самодовольной. Словно он только что выиграл главный приз в лотерее.

Шепот пополз по рядам, шуршащий, жадный, предвкушающий чужую кровь. Кто-то из студентов инстинктивно подался вперед, к самому краю защитного барьера.

Фамильяры же, напротив, вжались в тени за спинами своих хозяев, бледные и неестественно тихие, словно расстояние до тренировочного круга могло спасти их от неизбежного.

— Для меня это огромная честь, ваше высочество! — улыбнулся Вальмор.

Конечно, честь!

Я помнила, как моя хозяйка, захлебываясь от восторга, писала отцу письмо о том, что написала контрольную работу лучше самой герцогини. Помнила блеск ее глаз, когда она читала мне ответное послание. А потом полетели подарки от папы. Дорогие безделушки, шелка, сладости. Он безмерно гордился дочерью. Ее успех был его успехом. Ее победа — его триумфом.

И сейчас было то же самое. Только ставки были выше. Пусть даже учебная победа над наследным принцем способна была стать семейным преданием и поводом для безмерной гордости рода Вальморов.

Значит, сейчас я увижу, как один аристократ будет пытаться впечатлить другого, меряясь силой и статусом, а расплачиваться за это амбициозное шоу придется какому-нибудь несчастному парню за спиной Ардена и мне.

— Арден? — проскользнул чей-то испуганный шепот справа. — Он же лучший на боевом. В прошлом месяце он…

— Знаю, — перебил его другой голос, низкий и хриплый. — Его отец командует западным легионом. Вальмор с клинком в руках с тех пор, как научился ходить.

Если Арден и правда был гордостью факультета, то расплачиваться за эту славу предстояло не только ему.

Я перевела взгляд на фамильяра герцога. Это был крепкий, широкоплечий парень с коротко стриженными темными волосами и тяжелой, волевой челюстью.

И сейчас его плечи были напряжены до предела, а взгляд прикован к полу. Он боялся. Даже сильные ломались под давлением этой связи, просто некоторые умели прятать трещины до самого конца.

— Ваше высочество, — преподаватель, массивный мужчина с шрамом, перечеркивающим бровь, шагнул в центр площадки. — До первого серьезного повреждения или признания поражения.

— Разумеется, — отозвался Виерис.

Его голос прозвучал так буднично, будто он соглашался на чашку утреннего кофе, а не на поединок, который мог искалечить чью-то

Слуга бесшумно материализовался рядом, протягивая меч. Я невольно задержала дыхание. Оружие не выглядело угрожающе-грубым. Напротив, оно было пугающе изящным: узкое, гибкое лезвие, холодно мерцающее под светом магических сфер, черная рукоять, инкрустированная тусклым серебром. Гарда напоминала раскрытые крылья хищной птицы.

Виерис принял клинок с такой бережностью, с какой коллекционер берет в руки бесценную вазу.

Он медленно провел большим пальцем по гарде, проверяя баланс, чуть наклонил лезвие, ловя на стали блики. Затем в его руках появился белоснежный, накрахмаленный платок. Принц неторопливо, с маниакальной тщательностью протер металл. До звона чистый. Без единой пылинки. Без единого отпечатка.

Я смотрела на него, и внутри все смешалось в тошнотворный коктейль из ужаса, бессильной злости и какой-то липкой, гипнотической завороженности.

Он был слишком красив для грязной драки. Слишком спокоен. С таким лицом подходят к холсту, чтобы найти досадную асимметрию в мазке художника. Так поправляют криво висящую картину.

Арден, напротив, сорвал свой меч со стойки с громким, вызывающим лязгом. Широкое лезвие рассекло воздух. Герцог самодовольно усмехнулся, крутанул оружие в запястье, и в ответ из задних рядов донеслись восторженные вздохи нескольких девиц. Он слышал их. И его улыбка стала еще шире, еще наглее.

— Постарайся не повалить его слишком быстро, Вальмор! — крикнул кто-то, и зал взорвался коротким, нервным смешком.

Глава 40

В этот момент у меня в груди что-то неприятно дернулось. Холодное, склизкое предчувствие, похожее на прикосновение мокрой лягушки к позвоночнику.

— Ну что ж, ваше высочество, — заметил Вальмор. — Я предлагаю вам сражаться не на интерес.

— О-о-о! — прокатилось по залу. Дисциплина в Академии касалась в основном фамильяров, редко распространяясь на аристократов. Им делали послабления во многих вещах. В опозданиях на пары, в смене живого фамильяра, но не чаще раза в год, или в ставках. Ставки они очень любили. Иногда со стороны казалось, что им деньги родительские некуда девать. Академия вынуждена была закрывать на это глаза.

Виерис поднял глаза.

— А на что же? — спросил Виерис.

— На желание, — загадочно заметил Вальмор. — Я озвучу его после урока.

— Хорошо. Давай на желание, — пожал плечами Виерис.

Смех оборвался мгновенно. Не стих, а именно оборвался, будто невидимая рука сдавила горло всему залу. Волной тишина накрыла ближайшие ряды, затем следующие, пока гулкое эхо не поглотили каменные стены, и не стало слышно только треск защитных рун под потолком.

Виерис смотрел на Ардена. И я увидела, как самодовольная гримаса герцога на долю секунды дрогнула, застыв в неестественной маске.

— Встали, — скомандовал преподаватель, и в его голосе прозвучала тень неуверенности.

Арден шагнул в круг первым. Широко, демонстративно, уже принимая воображаемые овации.

Виерис вошел следом. Легко. Бесшумно. Его движения были лишены даже намека на суету. На верхней перекладине стойки сидел Белит, и даже он, казалось, перестал перебирать перья, уставившись на площадку своим немигающим черным глазом.

— Начали!

Арден атаковал первым. Быстро, яростно.

Клинок описал в воздухе серебряную дугу, и вдоль лезвия вспыхнула синяя, резкая магия, пахнущая озоном и жженым сахаром.

Удар шел в плечо — чисто, расчетливо, с целью обездвижить, а не убить.

Я инстинктивно сжалась, ожидая вспышки боли в собственном теле.

Но Виериса под мечом уже не было.

Он сместился в сторону с такой плавностью, что глаз не успевал зафиксировать движение. Клинку нечего было рассекать, кроме пустого воздуха. Принц даже не попытался контратаковать. Он лишь чуть повернул запястье, и его лезвие с тихим, почти мелодичным звоном скользнуло по клинку Ардена, направляя его мимо.

Герцог усмехнулся и нанес второй удар. Затем третий. Связка летела одна за другой: выпад в бедро, ложный замах на корпус, резкий разворот с ударом снизу вверх.

Я мало что понимала в высокой боевой магии. Фамильяров учили не побеждать. Нас учили падать так, чтобы не сломать шею. Нас учили закрывать собой амбразуру и молча глотать слезы, пока хозяин блистает. Но даже мой неопытный взгляд видел: Арден был великолепен. Мощен, резок, неутомим. Каждый его выпад нес в себе сокрушительную силу.

Глава 41

Но ни один не достиг цели.

Виерис уходил от ударов, словно заранее знал траекторию полета чужой стали. Шаг. Поворот. Легкий наклон головы. Короткое, звонкое соприкосновение клинков.

Еще шаг. Он не спешил. Не отступал. Он вел Ардена по невидимому, только ему понятному лабиринту, заставляя наносить удары туда, где сам хотел их видеть, заставляя открывать шею, бок, ногу.

И не пользовался этим.

От этого бездействия становилось страшнее, чем от самой яростной атаки.

— Что он делает? — прошептал кто-то в толпе.

— Принц играет, — ответил другой голос, и это слово легло на душу тяжелым камнем.

Да. Играл. Только это была не игра на победу. Виерис играл во что-то другое. Во что-то, что заставляло мою кожу покрываться мурашками.

Арден тоже это понял. Его улыбка сползла с лица, как маска из воска.

На лбу выступила испарина. Удары стали жестче, злее, теряя былую красоту.

Он вложил в клинок больше магии, и защитные руны на стенах вспыхнули ослепительно-белым светом.

Фамильяр Ардена дернулся и глухо стиснул зубы. По его виску скатилась крупная капля пота. Значит, часть магической нагрузки и зарождающейся боли уже перетекла к нему.

Меня затошнило от привычной, горькой несправедливости. Они танцуют, меряются силой, а расплачиваются те, кто стоит за их спинами, без права голоса.

Арден сделал отчаянный выпад, почти достав Виериса по ребрам, но принц подставил клинок под таким неестественным углом, что меч герцога с визгом соскользнул вниз. Арден на мгновение потерял равновесие, полностью открывшись.

Я затаила дыхание. Сейчас. Сейчас принц нанесет ответный удар.

Но Виерис не ударил. Он лишь посмотрел на противника. Почти скучающе. И отступил на полшага, молчаливо предлагая тому восстановить стойку.

По залу пробежал нервный шепоток. Арден покраснел. Не от физического напряжения. От жгучего, унижающего осознания собственной ничтожности.

— Ты издеваешься? — процедил он, и слюна брызнула с его губ.

— Ни капельки, — спокойно, почти лениво заметил Виерис.

Кто-то нервно хихикнул и тут же подавился звуком.

Арден взревел и бросился вперед. Это уже не была демонстрация техники. Это была грязная, отчаянная атака.

Магический импульс сорвался не с лезвия, а с его свободной руки, короткий и коварный. Он ударил в каменный пол у ног Виериса, вспарывая плитку и поднимая густое облако серой, едкой пыли.

Я ахнула. Преподаватель резко шагнул вперед, готовый вмешаться.

Глава 42

Но Виерис уже вышел из пылевого облака. Без единой царапины.

Арден осознал свою ошибку на долю секунды слишком поздно. Этого хватило.

Виерис не стал рубить лезвием. Он развернул меч и ударил тяжелой, инкрустированной серебром рукоятью. Коротко. Жестко. Совершенно некрасиво. Прямо в переносицу.

Звук был глухим, влажным, отвратительно костным.

Арден дернулся назад, но инерция уже сделала свое дело. Его голова мотнулась. Герцога отбросило, он потерял равновесие и рухнул на спину с тяжелым, глухим стуком.

Почти одновременно с ним раздался сдавленный стон. Фамильяр Ардена согнулся пополам, зажимая лицо обеими руками. Сквозь растопыренные пальцы тут же потекла густая кровь. Нос был разбит в мясо, нижняя губа рассечена. Он пытался молчать, сдерживать крик, но из горла все равно вырывался хриплый, рвущий связки звук.

Меня передернуло. Не от вида крови. От абсолютной, кричащей несправедливости. Удар получил Арден. А лицо размозжило тому, кто даже не держал в руках оружия.

В зале повисла мертвая тишина. Слышно было лишь хриплое, булькающее дыхание фамильяра герцога, пытающегося вдохнуть сквозь забитый кровью нос.

Виерис стоял над поверженным противником. Кончик его безупречного клинка покоился у горла Ардена. Не вонзаясь, не оставляя пореза. Но достаточно твердо, чтобы герцог замер, едва приподняв голову.

— Не двигайся, — негромко произнес принц.

Арден застыл. Его грудь судорожно вздымалась. В его глазах застыло детское, униженное неверие человека, который только что понял, что все это время был не участником боя, а марионеткой в чужом спектакле.

Виерис даже не смотрел на него. Он медленно повернул голову и обвел взглядом притихшие ряды студентов. Фиалковые глаза лениво скользнули по бледным лицам и остановились на одной из девушек. Той самой, с безупречной укладкой и губами цвета спелой, ядовитой вишни.

— Дай помаду, пожалуйста, — произнес он.

Девушка моргнула. Один раз. Второй. Словно ей показалось, что она ослышалась. Потом она побледнела, торопливо полезла в крошечную сумочку у пояса и дрожащими пальцами достала изящный золотой футляр. Она протянула его принцу обеими руками, чуть склонившись в подобии реверанса.

— Ваше высочество…

Виерис взял футляр.

— Благодарю.

Его голос был безупречно, леденяще вежливым. От этой безукоризненной учтивости мне стало физически холодно.

Арден дернулся, пытаясь отползти. Клинок мгновенно плотнее прижался к его горлу, оставляя едва заметную белую полоску на коже.

— Я просил не двигаться, герцог, — напомнил Виерис. И он поставил ногу герцогу на грудь.

Глава 43

— Ты… ты не посмеешь, — прохрипел Арден, и в его голосе прорезались истеричные нотки.

— Что он собрался делать? — зашуршали все вокруг.

— Не знаю… Да не толпитесь. Дайте посмотреть! — кто-то с задних рядов раздвигал локтями остальных, пробиваясь вперед.

Виерис посмотрел на него. И в этом взгляде не было ни злости, ни торжества победителя. Только холодное, отстраненное любопытство. Так смотрят на испорченный холст, решая, стоит ли исправлять ошибку или лучше сжечь его целиком.

— Мы же сражались на желание, насколько я помню, — произнес принц, и его губы тронула едва заметная тень усмешки.

Я перестала дышать. Воздух застрял в легких.

Арден побледнел, став цвета мела под алыми разводами крови.

Виерис неторопливо выкрутил стержень помады. Цвет оказался ярким, кричащим. Слишком живым, слишком вульгарным для мрачного, пропитанного страхом боевого зала.

Принц наклонился. Арден дернулся снова, но лезвие у горла напомнило ему о реальности лучше любых слов.

— Тише, — прошептал Виерис, наклоняясь еще ниже. Он прижал коленом Ардена к полу, поднося к его лицу помаду. — Иначе получится неровно.

Кто-то в зале тихо, судорожно втянул воздух. Я стояла, пригвожденная к месту, не в силах отвести взгляд. Это было ужасно. Постыдно. Почти абсурдно. И оттого еще страшнее.

Виерис красил ему губы спокойно, внимательно, с садистской точностью. Сначала верхнюю. Потом нижнюю. Он провел большим пальцем по уголку чужого рта, стирая лишнее, чуть склонил голову, оценивая симметрию. Словно Арден был не поверженным врагом, а неудачным портретом, на котором нужно исправить линию.

Герцог лежал неподвижно, парализованный унижением. Только его глаза горели такой первобытной ненавистью, что, казалось, от нее вот-вот загорятся руны на стенах.

Виерис улыбнулся. Едва заметно.

— Немного не тот оттенок. Тебе подойдет оттенок на пару тонов светлее.

Затем он опустил взгляд ниже. На грудь Ардена. На идеально подогнанный темный тренировочный доспех, украшенный герцогским гербом. И начал рисовать. Прямо поверх герба.

Медленно. Аккуратно. С явным, пугающим наслаждением перфекциониста. Один лепесток. Второй. Третий. Тонкий, изящный стебель. Маленький листик.

В зале никто не смеялся. Вообще никто.

Даже те, кто минуту назад хохотал над моим положением, сейчас молчали так, будто присутствовали на собственных похоронах. Я вдруг поняла почему.

Смеяться над фамильяром было безопасно. Смеяться над слабым было приятно. А сейчас на полу лежал Вальмор Арден. Гордость факультета. Сын одного из генералов. И принц-дракон рисовал цветочек у него на груди помадой, взятой у дрожащей аристократки.

Это было не смешно. Это было страшно. Потому что любой в этом зале в этот миг осознал простую истину: Виерис мог сделать так с каждым. Стоило ему лишь захотеть.

Он дорисовал последний лепесток. Отстранился на шаг. Нахмурился, оценивая композицию. Потом снова наклонился и кончиком помады поправил один край. Совсем чуть-чуть. Почти нежно.

— Теперь не корчите из себя недотрогу, герцог, — произнес Виерис тихо, и в его голосе прозвучал яд изысканного издевательства. — Вам не идет.

Он отпустил клинок. Выпрямился. И бросил золотой футляр Ардену на грудь. Футляр глухо стукнул о доспех, оставив еще одно красное пятно, и скатился на каменный пол.

Только после этого Виерис позволил герцогу подняться.

Глава 44

Арден сел не сразу. Сначала он просто лежал, тяжело, рвано дыша, будто не мог решить, что хуже: сокрушительное поражение или осознание того, что это видели все. Его фамильяр все еще стоял согнувшись, зажимая разбитое лицо. Кровь капала на пол, образуя темные, липкие лужицы между его ботинками.

Я смотрела на него, и внутри все сжималось в тугой, болезненный узел. Унизили Ардена. А заплатил кровью снова не только он.

Арден наконец сел. Медленно, неуклюже. На его губах алела помада. На груди криво сиял яркий, нелепый цветок. Красивый. Почти детский. От этого особенно мерзкий. Он попытался стереть губы тыльной стороной ладони, но только размазал красный цвет по щеке, делая свое лицо еще более жалким.

Кто-то из студентов тихо, судорожно выдохнул.

И тут Белит каркнул. Громко. Резко. Почти весело. Звук ударил под высокие своды зала и рассыпался черным, зловещим эхом.

Виерис поднял глаза на

— Согласен, — сказал он, будто отвечая на безмолвное замечание птицы.

У меня по спине пробежал ледяной холод, заставивший сжаться каждый мускул.

Преподаватель откашлялся, и звук прозвучал неестественно громко.

— Победа… — его голос дрогнул, и от этой неуверенности стало еще страшнее. — Победа за его высочеством.

Никто не аплодировал. Никто не кричал. Даже друзья Ардена молчали, не зная, куда смотреть: на униженного герцога, на невозмутимого принца или на фамильяра, который все еще пытался остановить кровь, текущую сквозь пальцы.

Виерис неторопливо развернулся. Его меч был чист. Абсолютно чист. На рукояти не осталось ни капли крови, хотя именно ею он разбил Ардену лицо. Я не поняла, когда он успел стереть следы. Может, магией. Может, так быстро, что мой глаз не успел зафиксировать движение.

Он подошел к слуге и вернул оружие на место. Бережно. Аккуратно. Как возвращают редкую книгу на правильную полку в библиотеке. Потом достал тот самый белоснежный платок и начал протирать пальцы. Один за другим. Медленно. Тщательно. Словно прикосновение к чужому унижению могло навсегда испачкать его безупречную кожу.

Глава 45

Я смотрела на Ардена.

Точнее, на его губы.

Ядовито-алые. Кричаще-нелепые. Гротескно-унизительные.

Герцог яростно тер их тыльной стороной ладони, потом дернул рукав и принялся скрести по лицу тканью, затем снова ладонью.

Но от этого становилось только хуже. Дорогая, стойкая помада не стиралась, а размазывалась, превращая его лицо в жуткую, клоунскую маску. Помада размазалась по подбородку, пачкая щеку, попадая в уголки рта.

Кто-то в задних рядах не выдержал напряжения и нервно, сдавленно фыркнул.

Арден резко, дергано обернулся на звук. Его глаза, полные слез и бешенства, метнули в толпу убийственный взгляд.

Смех оборвался мгновенно, отрезанный, как гильотиной.

Но было уже поздно. Все уже увидели момент его унижения. И я тоже.

И внезапно, словно ледяная игла пронзила висок, в памяти всплыло воспоминание. Оно было таким отчетливым, таким громким, словно он только что прошептал эти слова мне прямо на ухо, обдав горячим, зловонным дыханием:

«Только губки накрась. Не нужно корчить из себя недотрогу. Тебе не идет».

Тогда вокруг тоже смеялись. Громко, заливисто, смакуя мою беспомощность перед сыном самого герцога.

Тогда мне хотелось провалиться сквозь каменный пол, раствориться в воздухе, исчезнуть, лишь бы не быть центром этого порочного цирка.

Тогда я стояла одна. Абсолютно одна, с комком унижения в горле, пока он и его свита наслаждались зрелищем.

Я моргнула, прогоняя наваждение. Потом еще раз, медленно, с трудом фокусируя зрение. И снова посмотрела на размазанную помаду на лице герцога.

«Только губки накрась», — память воскресила голос принца.

Сердце в груди странно, судорожно дернулось, пропустив удар.

Нет.

Нет, это невозможно.

Это просто совпадение. Жестокая, извращенная шутка судьбы. Очередной способ принца показать, кто здесь хозяин, очередное бессмысленное унижение сильного слабым.

Но почему именно помада?

Почему не заставить Ардена стоять на коленях? Почему не приказать ему отрезать свои длинные темные волосы? Почему не заставить его прислуживать целый день? Были десятки способов, как унизить кого-то.

Но почему именно этот, женственный, унизительный аксессуар, ставший орудием мести?

Я перевела взгляд на Виериса.

Он стоял абсолютно неподвижно, словно статуя, высеченная из зимнего льда. В его руке появился тот самый белоснежный, накрахмаленный платок.

Глава 46

Теперь он вытирал доспехи, будто чужое липкое унижение могло навсегда оставить на его безупречных доспехах грязь, которую невозможно отмыть. Ткань шуршала в мертвой тишине зала, и этот звук казался громче любого крика.

Я смотрела на него, и пазл в моей голове сложился с пугающим, оглушительным щелчком.

Арден унижал меня. Публично. При всех, выставляя мою боль на посмешище.

А теперь вся академия смотрела на самого Ардена. На его перекошенное от ярости лицо. На его беспомощные, суетливые движения. На ярко-красную кляксу, навсегда запечатленную в памяти каждого свидетеля.

Унижение за унижение. Око за око. Ирония за иронию.

У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в легких, превратившись в колючий ком.

Он… Он ведь не мог… Не мог сделать это из-за меня. Мне показалось, что он даже не слышал, о чем сказал Арден…

В этот момент Виерис поднял голову.

Наши взгляды встретились. Всего на мгновение. Настолько короткое, что я могла бы убедить себя, что это был лишь случайный взгляд.

Его фиалковые глаза скользнули по мне. Холодные, прозрачные, бездонные. И тут же ушли в сторону, к окну, к потолку, куда угодно, только не ко мне.

Никакой улыбки. Никакого намека на соучастие. Никакого торжества в глазах победителя. Словно меня здесь вообще не было. Словно он давно забыл и про Ардена, и про помаду, и про весь этот спектакль, который только что разыграл с пугающей, холодной виртуозностью.

— Хорошо, — произнес Виерис. Его голос прозвучал спокойно, буднично. — Кто следующий?

Толпа мгновенно оживилась, выдохнув накопленное напряжение. Кто-то с облегчением потер переносицу, кто-то поспешил отвернуться от позорящегося герцога, делая вид, что его это не касается. А кто-то, наоборот, продолжал пожирать Ардена жадными, испуганными взглядами.

Сам герцог наконец вырвал у одного из побледневших приятелей платок и принялся остервенело, до красных царапин тереть свое лицо, издавая сдавленные, хриплые звуки.

Я все еще смотрела на принца. И никак не могла избавиться от странного, вязкого ощущения в желудке. Словно я только что подсмотрела в замочную скважину и увидела что-то, чего не должна была видеть. Что-то пугающе настоящее за маской безупречного монстра.

— Ваше высочество, — осторожно, с явной дрожью в голосе произнес преподаватель, делая шаг вперед. — Может быть, на сегодня достаточно? Результат очевиден.

Виерис даже не повернул головы.

— Нет.

Преподаватель замер, растерянно моргнув.

— Простите?

— Я бы предпочел индивидуальные занятия, — отрезал принц.

По строю студентов пробежал удивленный, тревожный шепот. Индивидуальные занятия с наследником? Это было неслыханно.

— Индивидуальные? — переспросил преподаватель, явно теряя почву под ногами.

— Именно. Я бы хотел потренироваться один. Мне не понравился мой удар с разворота, — продолжил Виерис, и в его тоне прозвучала леденящая, искренняя неудовлетворенность.

Наступила звенящая тишина. Даже Арден перестал тереть лицо, застыв с перекошенной, красной физиономией, боясь пошевелиться.

— Ваше высочество… — неуверенно начал инструктор, ища спасения в правилах. — Но это была учебная схватка, и герцог Вальмор уже признан побежденным… Я бы отметил вашу блестящую технику… Поверьте мне на слово, даже я такое вряд ли повторю… Вам незачем изнурять себя тренировками.

— Я опоздал с магическим усилением, — перебил его Виерис.

Я уставилась на него. Преподаватель тоже. Кажется, весь полигон перестал дышать, вперившись в спину принца.

Виерис медленно

— Почти на четверть секунды, — добавил он тихо, но так, что каждое слово врезалось в каменные стены. — Это недопустимо.

Я перевела взгляд на Ардена. На размазанную, нелепую помаду. На платок, сжатый в его напряженной руке.

Потом снова посмотрела на принца. На его абсолютное, пугающее спокойствие.

И впервые за все время нашего знакомства, впервые с того момента, как мое имя прозвучало в кабинете ректора, я почувствовала не страх. Не злость. Не привычную, жгучую ненависть.

Я почувствовала полное, абсолютное, ошеломляющее непонимание.

Кто ты вообще такой, Виерис?

Глава 47

Я думала, что занятие закончено, но я ошиблась.

Студенты расходились небольшими, гудящими группами, жадно перемалывая произошедшее.

Кто-то до сих пор оборачивался, бросая на Ардена взгляды, в которых читалась смесь жалости и злорадства.

Кто-то яростно спорил о безупречной, почти неестественной технике Виериса. А кто-то, понизив голос до шепота, уже в третий раз пересказывал сцену с помадой, смакуя каждую деталь унижения герцога.

Полигон постепенно пустел, оставляя после себя лишь запах остывающей магии.

Я поднялась со скамьи, собираясь последовать за толпой, но замерла.

Виерис никуда не ушел.

Он стоял в самом центре тренировочной площадки, сжимая рукоять меча так, что костяшки его пальцев побелели. Один.

Преподаватель тоже остался. Я заметила, как они о чем-то коротко, отрывисто переговорили. Инструктор кивнул, отвел глаза и молча отступил к дальней стене, сливаясь с тенями.

А принц снова занял стойку.

Шаг.

Поворот.

Удар.

Клинок с тихим, зловещим свистом рассек воздух.

Шаг.

Поворот.

Удар.

Снова. И снова. И снова.

Я нахмурилась, скрестив руки на груди. Что он делает? Этот выпад выглядел абсолютно безупречным. По крайней мере, для моего неопытного глаза. Но Виерис явно думал иначе. В каждом его движении читалось глухое, раздраженное недовольство.

Шаг. Поворот. Удар.

Шаг. Поворот. Удар.

Шаг. Поворот. Удар.

Минут через десять меня начало подташнивать от гипнотического однообразия. Через двадцать захотелось просто уйти, хлопнув дверью. Через тридцать я с холодной ясностью поняла: он даже не собирается останавливаться. Это была не тренировка. Это было самобичевание.

Наконец преподаватель поднял руку. Воздух перед ним задрожал, исказившись, как над раскаленным асфальтом. Магия вспыхнула густым серебристым светом, и посреди полигона материализовался человек.

Вернее, его проекция.

Высокий рыцарь в полном, тяжелом доспехе. Без лица. Без герба. Без имени. Лишь гладкий, зеркальный шлем, в котором не было ни единой прорези для глаз. Серебристая фигура стояла неподвижно, держа меч опущенным к каменному полу.

У меня перехватило дыхание. Безликий Рыцарь.

Я никогда не посещала занятия по высшей боевой магии, но про него шептались даже в стенах общежития второго сорта. Легенда. Лучший мечник за всю историю Империи. Говорили, перед смертью он позволил Академии сохранить магический слепок своего боевого стиля. Самого человека давно не было в живых, но его проекция осталась. И теперь избранные, элитные студенты могли сражаться с тенью мастера, чтобы отточить свое искусство до абсурда.

Виерис поднял меч.

Безликий Рыцарь синхронно сделал то же самое.

Шаг. Поворот. Удар.

Сталь столкнулась со сталью. Громкий, чистый звон эхом прокатился под высокими сводами полигона, заставив меня вздрогнуть.

Безликий Рыцарь отбил атаку с пугающей, механической легкостью. Виерис тут же начал движение заново.

Шаг. Поворот. Удар.

Шаг. Поворот. Удар.

Казалось, время остановилось, застряв в этой бесконечной петле.

Глава 48

За высокими окнами медленно, неохотно тускнел день, окрашивая небо в цвета синяка. Ворон давно перелетел на стойку с оружием и задремал, спрятав голову под крыло, демонстрируя полное равнодушие к одержимости своего хозяина.

А принц продолжал.

Я уселась прямо на холодный пол возле стены. Потом прислонилась к ней спиной, чувствуя, как камень вытягивает остатки тепла из позвоночника. Потом вытянула ноги. А потом сама не заметила, как тяжесть в веках победила разум, и я начала клевать носом, проваливаясь в вязкую, темную дремоту.

Меня разбудил резкий, оглушительный грохот металла о камень.

Я вскинула голову, моргая, чтобы прогнать пелену сна.

Нагрудник лежал на полу, помятый и грязный. Виерис тяжело, рвано дышал, его грудь вздымалась с такой силой, будто он только что пробежал марафон. Безликий Рыцарь неподвижно ждал напротив, словно бездушный судья.

Принц одним резким, нетерпеливым движением расстегнул ремни. Снял наплечник, швырнув его в сторону. Потом сбросил наручи. Потом защиту ног.

Он остался в одной рубашке и штанах.

Точнее, в том, что когда-то было белоснежной рубашкой. Сейчас тонкая ткань насквозь промокла от пота, прилипнув к телу и безжалостно обрисовывая каждую линию напряженных мышц, каждое судорожное движение, каждый жадный вдох. Белые волосы, выбившиеся из хвоста, темными мокрыми прядями прилипли к вискам и шее.

Он отбросил волосы со лба резким движением головы, перехватил меч обеими руками и снова, с каким-то маниакальным упорством, занял стойку.

Шаг. Поворот. Удар.

Шаг. Поворот. Удар.

— Недостаточно быстро, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. Голос был хриплым, сорванным.

Я моргнула, не веря своим ушам. Он говорил сам с собой. Безликий Рыцарь раз за разом отбивал его выпад одним и тем же способом.

— Недостаточно быстро.

Шаг. Поворот. Удар.

— Недостаточно точно.

Шаг. Поворот. Удар.

Я смотрела на него, и внутри, под ребрами, начала расти липкая, холодная тревога.

Он был измотан. Это было невозможно не заметить. По тому, как рвалось его дыхание. По тому, как движения, еще недавно бывшие плавными, стали угловатыми. По мокрой, прилипшей к спине ткани. По едва заметной, но предательской дрожи в руках, которая появлялась всякий раз, когда он на долю секунды опускал меч, чтобы перехватить его.

Но он не останавливался.

За окнами уже сгустились густые фиолетовые сумерки. А он продолжал.

— Может, вам стоит отдохнуть? — вопрос вырвался сам собой, прежде чем я успела прикусить язык.

Виерис даже не повернул головы. Его внимание было приковано к призрачному противнику.

— Заткнись.

Шаг. Поворот. Удар.

Я нахмурилась, игнорируя приказ. В нем не было привычной ледяной власти, только глухое раздражение человека, загнавшего сам себя в угол.

— Я серьезно, — сказала я громче.

Клинки столкнулись. Искры брызнули в стороны, освещая его напряженное лицо.

— Я тоже, — бросил он.

Он тяжело дышал. Каждое слово давалось ему с трудом, вырываясь из легких вместе с воздухом. Но меч продолжал двигаться, подчиняясь одной лишь силе воли.

— Вы еле стоите на ногах, — констатировала я, поднимаясь с пола. Ноги предательски подкосились, и мне пришлось опереться о стену.

Глава 49

Виерис резко дернул ворот рубашки, отлепляя мокрую ткань от груди, и сделал жадный глоток воздуха. И снова шагнул вперед, навстречу безликому лезвию.

— Может, продолжите завтра? — спросила я, и в моем голосе прозвучали нотки, которые меня саму удивили. Не злость. Не сарказм. Искреннее, пугающее беспокойство.

На этот раз он все-таки посмотрел на меня.

Его фиалковые глаза в полумраке казались почти черными. В них не было ни высокомерия, ни насмешки. Там плескалась темная, пугающая бездна.

— Завтра? — переспросил он, и в этом слове прозвучала такая горечь, что у меня внутри все сжалось.

Он отбросил мокрые волосы со лба, и я увидела, как дрожит его нижняя челюсть.

— Завтра может и не быть.

Сердце почему-то неприятно, резко кольнуло, отдавшись тупой болью в висках.

— Но…

— Не мешай, — отрезал он, и его голос снова стал стальным, отсекая любые попытки продолжения.

Шаг. Поворот. Удар.

— Сядь где-нибудь и сиди, — бросил он через плечо, не сбавляя темпа.

Шаг. Поворот. Удар.

Шаг. Поворот. Удар.

Я хотела возразить, хотела крикнуть, что он сошел с ума, но внезапно почувствовала странную, свинцовую тяжесть в теле. Словно гравитация в этой комнате внезапно увеличилась в десять раз. Усталость, густая и вязкая, как смола, постепенно наполняла не только его.

Она наполняла меня.

Ноги стали ватными, отказываясь держать вес. Голова слегка закружилась, окрашивая края зрения в темные пятна. Дышать стало тяжелее, будто воздух превратился в воду, а легкие забыли, как работать.

Я нахмурилась, хватаясь за край скамьи.

Странно. Очень странно. Я ведь просто сидела. Я не бегала, не сражалась, не получала ударов. Откуда эта изматывающая, выжигающая усталость?

Виерис остановился.

Он резко опустил меч, и лезвие со звоном ударилось о каменный пол. Несколько секунд он стоял, сгорбившись, пытаясь отдышаться, опираясь на рукоять, как на трость. Потом он медленно провел ладонью по мокрому лицу, стирая пот, и поднял голову.

Он посмотрел прямо на меня.

Очень внимательно. Так пристально, что мне стало не по себе, словно он видел не мою физическую оболочку, а то, что творится внутри, под кожей.

— Так, — произнес он. Его голос был хриплым, севшим, лишенным всякой королевской надменности.

Он сделал шаг в мою сторону, и я инстинктивно попятилась, но спина уперлась в холодную стену.

— Дай сюда немного резерва.

Глава 50

Именно в этот момент, глядя на его безумные, потемневшие глаза и чувствуя, как мои собственные мышцы отказываются мне подчиняться, я поняла.

Моя усталость была вовсе не моей.

Это была его усталость. Его измождение. Его боль. Ритуальная связь работала не только в одну сторону, транслируя его раны в мое тело. Она работала как двустороннее зеркало. И сейчас, когда он загнал себя на грань физического коллапса, эта грань начала трескаться и во мне.

— Может, не надо… — прошептала я, понимая, что тренировка перешла все возможные границы усталости.

— Резерв! — хрипло прорычал принц. — Быстро.

— Может, вам просто стоит отдохнуть и… — прошептала я, глядя в его темные, ничего не выражающие от усталости глаза. — Воды попить, посидеть…

Он тяжело дышал, глядя на меня. Потрескавшиеся губы явно требовали смочить их водой.

— Ты смеешь пререкаться? — произнес он, в голосе появилось что-то чужое, темное и пугающее.

Он посмотрел на спящего Белита так, словно проверял, не вмешается ли тот. И тут же его взгляд снова вернулся ко мне.

— Я должен отработать удар, — произнес он, а я увидела фанатичный блеск в его глазах.

«Он совсем помешался на своем совершенстве!» — пронеслось в голове.

Мне показалось, что тень внутри меня шевельнулась от этой мысли. Словно я почувствовала обрывок чужих мыслей:

«…слишком медленно… Не успею… А если ранят? Если не успею?»

Словно отголосок чужих мыслей в моей собственной голове.

Я дернулась. Наверное, это усталость. Просто усталость.

Я смотрела на принца, и сквозь пелену собственной усталости до меня вдруг дошла странная, пугающая вещь.

Он не выглядел человеком, одержимым идеей стать лучше. Он не был перфекционистом, оттачивающим мастерство до абсурда.

Он выглядел как загнанный зверь, который отчаянно пытается избежать чего-то страшного.

Словно эта бесконечная, изматывающая тренировка была не путем к совершенству, а бегством. От чего-то невидимого и неумолимого, что настигнет его в ту же секунду, стоит ему только остановиться и остаться наедине с собственными мыслями.

— Ваше высочество… Хорошо… Я… Я готова отдать вам резерв… — прошептала я. Голос прозвучал хрипло, потерявшись в гулком эхе полигона.

Он даже не дернулся. Либо не услышал, либо с безупречным мастерством сделал вид, что моего голоса не существует в природе.

Вместо ответа он просто протянул руку в мою сторону. Ладонью вверх. Требовательно.

Я моргнула, пытаясь прогнать наваждение. Потом еще раз.

— Сейчас? — переспросила я, не двигаясь с места.

Глава 51

— Нет, через неделю, — огрызнулся он.

Даже на привычную язвительность сил у него почти не осталось. В его тоне сквозила лишь глухая, раздраженная усталость. И почему-то именно это пугало меня сильнее всего. Не его гнев, а его истощение.

— Может, вам лучше просто отдохнуть? — тихо, но настойчиво спросила я, делая шаг вперед. — Сейчас вы отдохнете пару минут, и я отдам вам резерв. Давай так…

— Нет.

— Но вы едва стоите на ногах. Вы… шатаетесь.

— Стою, — отрезал он, и в этом слове прозвучала сталь, пусть и ржавая. Его глаза на мгновенье превратились в вертикальные щели. Холодные, змеиные, нечеловеческие.

— Это ненормально. Организм имеет предел. Тут дело даже не в резерве магии, — продолжала я, видя, как тяжело ему дается каждое движение.

— Мне плевать.

Он снова нетерпеливо дернул рукой в мою сторону.

Я смотрела на его ладонь. На длинные, аристократически изящные пальцы, сейчас сжатые в напряжении. На сбитые, покрасневшие костяшки. И вдруг мой взгляд зацепился за внутреннюю сторону его предплечья, там, где закатанный рукав рубашки обнажал кожу.

Шрамы.

Раз, два, три… восемь, десять… Тринадцать.

Тринадцать параллельных насечек. Двенадцать старых, белесых, почти сливающихся с бледной кожей. И одна — свежая, багрово-розовая, еще не затянувшаяся до конца.

Воздух в легких внезапно стал ледяным. Я внезапно вспомнила его слова в кабинете ректора. «Каждая из тринадцати говорила то же самое».

Тринадцать фамильяров.

Тринадцать девушек.

Тринадцать безымянных могил за оградой Академии.

Может, это как-то связано? Тринадцать насечек — тринадцать смертей. И одна свежая. Утренняя.

Сколько магического резерва он вытягивал из них? Сколько раз он брал их до предела, пока их сердца просто не останавливались? Были ли эти шрамы напоминанием о собственной слабости

— Может, вам просто попить воды? Я принесу! — предложила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хотя бы сделайте паузу.

Виерис замер. Медленно, с видимым усилием, он закрыл глаза. Глубоко, судорожно вдохнул. И так же медленно выдохнул, словно пытаясь вытолкнуть из себя демона.

Затем он открыл глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде не было высокомерия. Там читалось раздражение, смешанное с чем-то похожим на изумление, словно я была самым упрямым, непонятным существом во всей Империи, которое он когда-либо встречал.

— Ты всегда такая разговорчивая? — спросил он тихо.

— Только когда кто-то пытается себя убить, — парировала я, не отводя взгляда.

— Я не пытаюсь себя убить, — процедил принц.

— Вы тренируетесь с самого утра. Без перерыва. Без еды, — вздохнула я, глядя на то, как он едва стоит на ногах.

— Недостаточно.

— Для кого недостаточно?! — вырвалось у меня. — Вы уже несколько часов не уступаете Безликому! Вы доказали, что вы лучший! Кому вы еще это доказываете?!

Он замер.

На секунду. На одно короткое, хрупкое мгновение, когда маска принца-дракона треснула, обнажив под ней что-то изломанное и бесконечно уставшее.

И вдруг он произнес очень тихо, почти шепотом, так, что мне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать:

— В твоих интересах, чтобы я не ошибался. Никогда.

Я нахмурилась, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Странная фраза. Очень странная.

Словно говорил он сейчас вовсе не о тренировке. Не о мече. Не о той четверти секунды, которая так его беспокоила. Он говорил о чем-то другом. О чем-то намного более важном, фатальном и непоправимом.

Но прежде чем я успела спросить, что он имеет в виду, его лицо снова окаменело. Стало холодным. Непроницаемым. Снова превратилось в лицо Принца.

— Руку, — приказал он.

Глава 52

— Что?

— Дай мне руку, фамильярочка. Или я сейчас возьму ее сам.

В его тоне не было угрозы, только абсолютная, неоспоримая уверенность. Я медленно, с тяжелым предчувствием в желудке, протянула ему ладонь.

Он перехватил ее мгновенно. Крепко.

И я вздрогнула. Его кожа не была ледяной, как во время ритуала. Она была горячей. Почти обжигающей. Словно под ней кипела лава.

Я замерла, ожидая привычного рывка магии, знакомого выворачивающего душу выкачивания резерва.

Ничего не происходило.

Секунда. Две. Пять. Десять.

Тишина на полигоне стала звенящей. Я уже открыла рот, собираясь спросить, что он делает и когда это закончится.

И в этот момент меня словно ударили тупым предметом в грудь.

Воздух застрял в легких, отказываясь выходить. По руке, от места нашего соприкосновения, пробежала мощная волна жара. Нет, не жара. Чего-то другого. Чего-то фундаментального. Чего-то, что было неотъемлемой частью меня самой.

У меня мгновенно закружилась голова. Мир по краям зрения окрасился в темные, пульсирующие пятна. Колени стали ватными, отказываясь держать вес. Я пошатнулась, и меня спасло лишь то, что он крепко держал мою руку, не давая упасть.

А Виерис, наоборот, резко выпрямился.

Я видела это своими глазами. Его сутулые от усталости плечи расправились. Рваное, хриплое дыхание мгновенно стало ровным и глубоким. Цвет лица изменился, вернув здоровую, пусть и бледную, свежесть. Словно кто-то невидимый влил в его вены новую, чистую жизнь.

Я испуганно, с немым ужасом посмотрела на наши сцепленные руки.

И вдруг поняла.

Он не забирал магию. Не тот резерв, который восстанавливается за пару дней.

Он забирал силы. Мои физические силы. Мою выносливость. Меня. По-настоящему. Часть моей жизненной энергии перетекала в него, как вода в пересохшую землю, оставляя меня пустой и звенящей оболочкой.

— Хватит! — испуганно выдохнула я, вырывая руку.

Звук получился слабым, но он сработал. Принц тут же разжал пальцы.

Я мгновенно отдернула ладонь к груди, сжимая ее в кулак, словно обожженную. Сердце бешено колотилось, отдаваясь тупой болью в висках.

— Нежная какая, — заметил он.

Но его голос уже звучал иначе. В нем не было той надломленной хриплоты. Он стал гораздо живее. Гораздо сильнее. Глубже. В нем появилась та самая властная, бархатистая нотка, от которой у других девушек, наверное, подкашивались ноги.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Оценивающе. А затем медленно перевел взгляд на меч, лежащий на полу.

И я с леденящим ужасом увидела, как в его фиалковых глазах снова разгорается тот самый фанатичный, нездоровый блеск.

— Так, — произнес он, поднимая оружие. Движение было плавным, легким, лишенным малейшей тени усталости.

— Что?! — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала паника. — Вы издеваетесь?!

— Нет, — спокойно ответил он, принимая стойку. — Удар был недостаточно быстрым.

— Вы сошли с ума?! Вы только что выпили меня как стакан воды!

— Теперь будет лучше, — сказал он, игнорируя мои слова.

Он развернулся к пустому месту посреди полигона, где секунду назад стояла проекция Безликого Рыцаря. Он смотрел в эту пустоту так, словно его противник все еще был там. Ждал.

И я поняла, что Виерис не остановится. Не сегодня. Не сейчас. Пока не исчерпает до дна и свой новый запас сил, и меня саму. Он даже не спросил, сколько мне осталось.

Просто взял то, что ему нужно.

Глава 53

— Теперь будет лучше, — сказал он.

Я смотрела на него, чувствуя, как по телу разливается слабость. Она была вязкой, липкой, унизительной. Такой, от которой хотелось лечь прямо на холодный каменный пол и больше никогда не вставать, позволив пыли и тени поглотить себя целиком.

Но злость оказалась сильнее. Она вспыхнула где-то в районе солнечного сплетения, горячая, едкая, колючая.

— Давайте еще десять раз, — выдохнула я, цепляясь побелевшими пальцами за край деревянной скамьи, чтобы не упасть. — А потом вы, может быть, соизволите рухнуть рядом, и мы оба будем лежать здесь до утра. Очень достойно. Почти по-королевски.

Виерис медленно повернул голову.

В его фиалковых глазах снова горел этот страшный, болезненный блеск. Не человеческий. Хищный.

— Не тебе решать, сколько раз мне отрабатывать удар, фамильярочка.

— Конечно, не мне, — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Мне только потом падать вместо вас. Умирать вместо вас. Кричать вместо вас.

Его пальцы сильнее сжались на рукояти меча. Костяшки побелели.

На мгновение мне показалось, что он сейчас скажет что-то резкое. Холодное. Унизительное. Что-то, что окончательно добьет остатки моего достоинства.

Но он промолчал.

Просто шагнул ко мне.

Я инстинктивно отодвинулась.

Зря.

Спина почти сразу уперлась в холодную, шершавую стену полигона. Отступать было некуда.

— Резерв, — произнес он. Тихо. Требовательно.

— Вы уже взяли.

— Недостаточно.

— Для чего? — выкрикнула я, и эхо заметалось под сводами зала. —

Фиалковые глаза сузились, превращаясь в узкие щели.

— Не испытывай мое терпение.

— А вы мое не исчерпывайте! — выпалила я.

Это было глупо. Самоубийственно глупо.

Я понимала это в тот же миг, когда слова сорвались с языка, но остановиться уже не могла. Меня трясло не только от магического истощения. От ярости тоже.

Потому что он стоял передо мной живой, сильный, снова почти безупречный. Его дыхание выровнялось, плечи расправились, а в глазах вернулась та самая пугающая ясность.

А я едва держалась на ногах. Мир вокруг меня пульсировал темными пятнами.

Глава 54

Он забрал это у меня. Просто взял. Как стакан воды. Как полотенце. Как вещь, не имеющую права на сопротивление.

Его рука снова легла на мое запястье.

Горячая. Жесткая. Неумолимая.

— Хватит, — выдохнула я, пытаясь выдернуться, но это было все равно что пытаться вырвать корень из камня.

— Я сам решу, когда хватит.

В этот раз удар пришел быстрее.

Не волной. Не толчком, как в ритуальной комнате.

А резким, вакуумным провалом внутрь.

Словно под ногами внезапно исчез пол, и я рухнула в бездонную ледяную бездну.

Я успела услышать собственный испуганный, хриплый вдох. Успела увидеть, как дернулся Белит на стойке с оружием, расправив черные крылья. Успела заметить, что Виерис нахмурился, будто только сейчас, в эту последнюю долю секунды, понял, что что-то пошло не так.

А потом мир потемнел.

Не сразу. Сначала поплыл край высокого окна, окрашенный в цвет синяка. Потом исчезли каменные стены. Потом фиалковые глаза распались на две темные размытые точки, которые медленно погасли.

И последней моей мыслью было очень обидное, мелочное:

«Ну прекрасно. Теперь еще и падать некрасиво».

Я пришла в себя от тишины.

Не от боли. Не от чьего-то голоса. Не от резкого запаха лечебных зелий.

От тишины.

Слишком мягкой. Слишком плотной. Не похожей на гулкий холодный полигон, где каждый звук бился о каменные стены и возвращался обратно, умножаясь втрое. Здесь тишина поглощала.

Я лежала с закрытыми глазами и не сразу решилась пошевелиться. Тело казалось чужим. Тяжелым. Пустым. Будто из меня вынули все кости, а потом забыли поставить их обратно, оставив лишь мешок с дряблой кожей.

Первая мысль была простой и совершенно безрадостной.

Мне придется возвращаться самой. Через всю Академию. По темным, продуваемым сквозняками коридорам. В тяжелых доспехах. С дрожащими ногами и головой, в которой вместо мыслей плавала мутная холодная вода.

Я мысленно начала прокладывать маршрут, цепляясь за эту задачу, как за спасательный круг. Сначала из полигона в главный коридор. Потом мимо зала трофеев, где всегда пахнет пылью и старым воском. Потом длинная винтовая лестница к восточной башне. Если повезет, там будет гореть хотя бы половина магических светильников.

Если не повезет…

Я стиснула зубы, не открывая глаз. Если не повезет, я просто сяду где-нибудь на ступеньках и буду ждать утра. Пусть найдут. Пусть смеются. Пусть рассказывают, как новая фамильярка наследника уснула в коридоре, потому что ее хозяин решил отработать проклятый удар с разворота еще десять, двадцать или сто раз.

Я осторожно вдохнула.

И замерла.

Запах был не тот.

Не пыль полигона. Не металл. Не пот.

Пахло чистой накрахмаленной тканью, горьковатыми сушеными травами и едва уловимым, до тошноты знакомым ароматом дорогого мыла с нотками ночных цветов.

Я распахнула глаза.

И увидела потолок.

Свой.

Не роскошный расписной потолок в покоях принца. Не серые давящие своды тренировочного зала. А ровный светлый потолок выделенной мне комнаты.

Я лежала на кровати. В своей комнате. В восточной башне.

Несколько секунд я просто смотрела вверх, не понимая, как это возможно. Мозг отказывался складывать пазл.

Потом я резко попыталась сесть.

И это была моя ошибка.

Глава 55

Мир тут же качнулся, в висках ударила тупая, пульсирующая боль, и я сдавленно застонала, хватаясь пальцами за мягкое одеяло.

Я оглядела себя. На мне все еще были тренировочные доспехи. Но не полностью.

Нагрудник был расстёгнут. Ремни ослаблены и сброшены с плеч. Один кожаный наруч валялся на краю кровати, второй лежал на полу, рядом с сапогом.

Кто-то явно пытался снять с меня эту железную, давящую скорлупу, но остановился на половине. Или не стал продолжать, столкнувшись с пряжками.

Я уставилась на расстёгнутые ремни. Потом медленно перевела взгляд на запертую дверь. Потом снова на доспехи.

Эта мысль ударила неожиданно сильно, выбивая воздух из лёгких.

Он донёс меня?

Или…

Нет.

Кто ещё мог это сделать?

Виерис Баллард, наследник престола, принц-дракон, человек, который только что выпил из меня силы ради четверти секунды, донёс меня до комнаты.

И даже…

Я посмотрела на ослабленные, небрежно, но аккуратно откинутые ремни.

…пытался снять доспехи?

Горло пересохло.

— Нет, — прошептала я самой себе, качая головой. — Не думай об этом.

Думать об этом было совершенно невозможно. Потому что от одной мысли, что он нёс меня на руках через тёмные коридоры Академии, становилось странно. Неловко. Почти стыдно.

Хотя стыдиться должен был он. Разумеется, он. Не я.

Я осторожно спустила ноги с кровати. Пол оказался ледяным. Ступни тут же заныли, напоминая о долгом стоянии на камне. Я просидела так несколько секунд, закрыв глаза и дожидаясь, когда комната перестанет плавать из стороны в сторону.

Потом принялась расстёгивать оставшиеся ремни. Пальцы слушались плохо, были ватными и непослушными. Металл казался слишком тяжёлым, каждая застёжка требовала титанического усилия, будто я не доспехи снимала, а каменную плиту с собственной груди.

Наконец нагрудник съехал на пол с глухим, вибрирующим стуком. Я поморщилась. Звук вышел слишком громким для ночной, звенящей тишины комнаты.

Следом отправились наручи. Потом защита плеч.

Я сидела на краю кровати в тонкой, влажной от пота рубашке и чувствовала себя пустой, прозрачной оболочкой.

На стуле лежала свежая форма.

Аккуратно сложенная. Пиджак. Рубашка. Юбка. Чулки. Даже бархатная лента для волос.

Я посмотрела на этот безупречный порядок и почему-то сразу поняла, кто велел её положить именно так. Не служанка. Служанки складывали вещи удобно, чтобы их можно было быстро надеть.

А это было сложено правильно. Слишком правильно. Воротник к воротнику. Рукава выровнены до миллиметра. Лента лежит строго поверх рубашки, образуя идеальный полукруг.

Я невольно усмехнулась, и звук вышел хриплым.

Даже когда он доводит фамильяра до обморока, одежду велит раскладывать по линейке. Его одержимость порядком была сильнее любых обстоятельств.

Я переоделась медленно. С остановками. Дважды садилась обратно на

Когда я наконец застегнула последнюю золотую пуговицу у самого горла, то поймала себя на странном, иррациональном желании выйти.

Пойти к нему. Постучать в соседнюю дверь.

Сказать… Что?

Что вы ненормальный, ваше высочество? Что нельзя так с людьми? Что я не запасной сосуд с энергией, который можно опустошить и швырнуть? Что вы меня донесли, и теперь я совершенно не понимаю, что с этим делать и как это переварить?

Я подошла к двери. Положила ладонь на холодную латунную ручку.

И замерла.

В памяти вспыхнул его голос. Жёсткий, ледяной, не терпящий возражений.

«Сядь где-нибудь и сиди».

«Заткнись».

«Или я сейчас возьму её сам».

Пальцы медленно разжались.

Нет. Нет, я не пойду. Не сейчас.

Глава 56

Я не собираюсь стоять перед ним в коридоре и пытаться разгадать его, как ребус. Пытаться понять, кем он был на самом деле: человеком, который забирает силы до обморока, или человеком, который потом несет тебя на руках в комнату и расстегивает ремни. Эти две ипостаси не могли существовать в одном теле, и мой мозг отказывался их совмещать.

Пусть сам разбирается со своими противоречиями.

Я повернулась обратно к кровати, намереваясь просто лечь и забыться сном.

И тут взгляд зацепился за чемодан.

Точнее, за его нижний, потертый замок.

Я вспомнила.

Тетрадь.

Та самая тетрадь. В фальшивом ящике стола. Я же так и не прочитала ее. Наверняка там есть что-то, оставшееся от прежней хозяйки комнаты или от одной из безымянных фамильярок, чьи имена стерлись из памяти Академии.

Но после сегодняшнего…

После помады на лице Ардена.

После тринадцати шрамов на его руке.

После его фразы о том, что в жизни одной ошибки достаточно.

После того, как в моей голове на миг прозвучало чужое, рваное, полное ужаса: «не успею… а если ранят?..»

Неужели шрамы связаны с ними?

Мне вдруг отчаянно, до физической боли захотелось понять принца.

Не простить. Не оправдать.

Понять.

Кто ты вообще такой, Виерис Баллард?

Я опустилась на колени перед столом. Пальцы все еще дрожали, когда я осторожно открывала потайной ящик.

Панель поддалась не сразу. Я дернула сильнее, забыв об осторожности.

В пыли показался выцветший уголок той таинственной тетрадки.

Я задержала дыхание. И медленно, словно извлекая что-то радиоактивное, вытащила тетрадь.

Я поднесла тетрадь ближе к свету настольной лампы.

И открыла ее на первой попавшейся странице, читая первые строки.

У меня похолодели пальцы, и тетрадь едва не выскользнула из рук.

«Кажется, я влюбилась в принца…» — прочитала я вслух, и этот шепот прозвучал в звенящей тишине комнаты как кощунство.

Я перевернула страницу. Бумага тихо прошелестела, а мне показалось, что я прикоснулась к чему-то запретному. К чужой душе.

Почерк оставался таким же аккуратным, выверенным до миллиметра, но в некоторых местах линии становились жирнее и темнее. Словно автор вжимала перо в бумагу с таким отчаянным усилием, будто пыталась продавить собственные мысли насквозь и оставить на свете хоть какой-то след.

Глава 57

«Сегодня я снова выставила себя дурой. Наверное, если бы кто-нибудь когда-нибудь прочитал этот дневник, он бы решил, что я безнадежна.

Впрочем, если кто-то его читает, значит, меня уже нет. А мертвым можно не стыдиться.

Сегодня я снова пыталась заговорить с его высочеством.

Ничего особенного. Просто хотела пожелать доброго утра.

Я репетировала эту фразу минут десять. Представляла, как спокойно скажу ее. Как улыбнусь. Как он ответит.

В итоге я уронила учебники прямо ему под ноги.

А потом наступила на собственную юбку».

Я невольно фыркнула. Звук вышел коротким, сухим, лишенным веселья.

По крайней мере, в этом мы были похожи. Эта нелепая, неуклюжая попытка пробиться сквозь его ледяную броню казалась мне до боли знакомой. Я тоже когда-то роняла вещи, заикалась и краснела, сталкиваясь с ним в коридорах, еще до того, как моя жизнь превратилась в этот кошмар.

«Он помог собрать книги.

Вежливо.

Безупречно вежливо.

Так вежливо, что мне захотелось умереть.

Потому что именно так разговаривают с людьми, которые ничего для тебя не значат. С мебелью. С вещами.

Я бы предпочла, чтобы он хотя бы раздражался. Чтобы повысил голос.

Но нет. Его высочество одинаково учтив с преподавателями, ректорами, слугами и надоедливыми фамильярами.

Иногда мне кажется, что он построил вокруг себя невидимую стену. И никого не подпускает ближе.

Никого.

Кроме Белита».

Мой взгляд невольно скользнул к тяжелой дубовой двери, за которой сейчас, возможно, отдыхал сам хозяин этих покоев.

Ворон.

Опять этот проклятый, всевидящий ворон.

«Да, я ревную к птице.

Это звучит безумно. Но я ревную.

Потому что иногда мне кажется, что Белит — единственное существо, которое действительно важно для его высочества. Единственное, что он допускает в свой внутренний круг.

И меня пугает этот ворон.

Каждый раз, когда я разговариваю с принцем, он смотрит на меня так, словно знает что-то, чего не знаю я. Словно заранее понимает, чем все закончится».

Я перестала улыбаться. Холодок, тонкий и острый, как лезвие бритвы, пробежал по позвоночнику.

Странно. Мне тоже так казалось. Каждый раз, когда эта птица смотрела на меня своим маслянистым, немигающим глазом, у меня возникало ощущение, что он все прекрасно понимает, слушает и делает какие-то выводы.

Я перевернула страницу. Шелест бумаги прозвучал громче.

«Сегодня я случайно услышала их разговор.

Да, знаю. Подслушивать некрасиво. Но я увидела его высочество в библиотеке и снова забыла обо всех хороших манерах.

Он сидел у окна. Белит устроился на подоконнике. И они разговаривали.

Я не сразу поняла, что именно слышу. Потому что сперва решила, что принц просто говорит сам с собой, как сумасшедший.

А потом услышала ответы.

И кажется, именно сегодня умерли последние остатки моей надежды».

Глава 58

Я нахмурилась, вчитываясь в строки. Последние остатки надежды? На что? На то, что он заметит ее? На то, что он станет человеком?

Я продолжила читать, и буквы начали расплываться, складываясь в пугающую картину.

«— Ты становишься слишком мягким с людьми.

— Не начинай.

— Твой предок тоже просил меня не начинать. После этого всегда начинались неприятности.

Некоторое время его высочество молчал. Потом ответил, и в его голосе прозвенел лед:

— Не сравнивай меня с ним.

— Почему же?

— Потому что я не он!

— Ты такой же дракон, как и он. В тебе живет такое же алчное, безрассудное, похотливое, импульсивное чудовище,

Мне показалось, что принц разозлился. Совсем немного. Но этого хватило, чтобы воздух в комнате стал тяжелым.

— Мой долг перед государством важнее личных желаний.

Белит наклонил голову, и его перья шуркнули о камень.

— Именно это он говорил перед тем, как завести очередную любовницу и оставить после себя хаос.

— Я никогда не повторю его ошибок.

После этого ворон долго молчал. А потом сказал:

— Надеюсь.

Его высочество ничего не ответил.

Тогда Белит заговорил снова. Он сказал, что кровь драконов теперь течет почти в каждом знатном роду. Что один из предков королевской семьи оставил после себя столько бастардов, что государство до сих пор расплачивается за это кровью и войнами. Что слишком многие могут заявить права на престол.

Что войны начинаются не только из-за власти. Иногда они начинаются из-за любви.

Именно поэтому наследники должны помнить о долге. Всегда. Прежде всего. Несмотря ни на что. Они должны быть совершенством во всем».

Я медленно опустила взгляд, отрываясь от страницы. Воздух в комнате вдруг стал спертым, тяжелым, пахнущим озоном и старой бумагой.

Вот оно.

Пазл с глухим щелчком встал на место.

Тот самый человек, который тренировался до изнеможения, разбивая руки в кровь. Тот самый человек, который считал четверть секунды катастрофой, способной стоить жизни. Тот самый человек, который смотрел на мир так, словно любая, даже самая мелкая ошибка была фатальной.

Он не перфекционист. Он загнанный в угол зверь, который отчаянно пытается не повторить кровавую историю своей династии.

Все сходилось.

Я перевернула страницу. Руки слегка дрожали.

Глава 59

«Потом Белит спросил:

— Что ты будешь делать, если однажды влюбишься?

Я не должна была это слышать. Но услышала. И, наверное, лучше бы не слышала вовсе.

Потому что его высочество ответил сразу.

Не раздумывая. Не сомневаясь. Не колеблясь. Ни на долю секунды.

Он сказал:

— Не влюблюсь.

Белит долго молчал. А потом спросил:

— Настолько уверен?

— Да.

— Почему?

— Потому что государство важнее».

Я перечитала последнюю строчку еще раз. Потом еще. Буквы казались выжженными на бумаге.

И почему-то в этот момент я вспомнила не высокомерного, ледяного принца из ритуальной комнаты. Не наследника, брезгливо приказывающего мне не кричать. Не человека, который высосал из меня силы на полигоне, как из бездонного сосуда.

Я вспомнила его взгляд там, в зале.

Усталый. Темный. Безумный.

«Завтра может и не быть».

Странный человек. Очень странный. И бесконечно, пугающе одинокий в своей железной клетке долга.

Я перевернула страницу. Почерк резко изменился. Он стал нервным, дерганым, лишенным былой изящности. Буквы плясали, сливаясь в судорожные штрихи, словно автор писала это сквозь слезы, не в силах контролировать руку.

«Наверное, я должна была разлюбить его после этого разговора. Должна была возненавидеть или забыть.

Но почему-то стало только хуже.

Потому что я вдруг поняла.

Дело не во мне.

Не в моей внешности. Не в моем происхождении. Не в моих чувствах.

Я могла быть красивее. Умнее. Интереснее. Я могла бы быть идеальной.

Это ничего бы не изменило.

Потому что его высочество не выбирает между девушками. Он вообще не рассматривает такую возможность. Этого просто не существует в его мире.

Иногда мне кажется, что он похоронил собственное сердце задолго до того, как встретил меня. Замуровал его заживо.

И если однажды кто-нибудь сумеет пробить эту стену и заставить его почувствовать хоть что-то…

Мне будет жаль этого человека».

Я замерла. Дыхание застряло в горле.

Потом невольно, горько усмехнулась. Уголки губ дрогнули, но смеха не получилось.

Судя по тому, что я уже успела увидеть, жалеть придется скорее самого принца. Потому что быть таким монстром, таким идеальным, безупречным инструментом в руках государства — это худшая из пыток.

Глава 60

«Сегодня мне приснилось, что Белит сидит на моей могиле.

Утром я проснулась и долго смеялась над собственной глупостью.

А потом увидела его на подоконнике.

Он смотрел на меня так внимательно, что мне стало не по себе.

Наверное, я в последнее время просто слишком много думаю о смерти.»

Под записью оставалось много пустого, желтоватого места. Страница дышала тишиной.

А потом, почти у самого нижнего края, вплотную к переплету, шли несколько строчек.

Мелких. Неровных. Словно автор долго не решалась их написать, держа перо на весу, а потом вдруг решилась и выцарапала их в последнем порыве отчаяния.

Улыбка медленно, неумолимо исчезла с моего лица. Холод в желудке сменился тяжелой, свинцовой пустотой.

«На всякий случай напишу. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет».

Я замерла. Впервые за все время мне показалось, что эти буквы написаны не для абстрактной следующей жертвы. Что она смотрит прямо на меня сквозь толщу времени, сквозь мертвую кожу и выцветшие чернила.

«У меня есть одна просьба.

Всего одна».

Я перевернула страницу. На следующем, последнем листе была всего одна запись. Короткая. Финальная.

«Если сможешь…

Отдай этот дневник его высочеству.

Пусть хотя бы после моей смерти он узнает, что на свете был человек, который любил его больше собственной жизни».

Я долго смотрела на последнюю строчку. Очень долго. Пока буквы не начали расплываться в моих собственных, внезапно предательски увлажнившихся глазах.

Потом я медленно, с какой-то странной, почти ритуальной бережностью, закрыла тетрадь.

Тихий хлопок обложки прозвучал как приговор. И впервые за все время, с тех пор как я нашла эту тайную заначку, мне стало по-настоящему, до физической боли жаль девушку, которой принадлежал этот дневник. И жаль того монстра, которому она хотела его отдать.

Я еще несколько секунд сидела совершенно неподвижно, не в силах пошевелиться.

Тетрадь лежала у меня на коленях.

Закрытая.

Тихая.

Мертвая. Как и ее хозяйка. Я даже не знала ее имени. Может, это таинственная девушка, оставившая инициалы в шкафу? Или кто-то другой? Как давно это случилось? Может, она была первой, или где-то в середине?

Я еще раз пролистала тетрадь в поисках подсказки, но ничего не нашла.

За окном барабанил дождь. Капли бились о холодное стекло с тупым, назойливым упрямством существа, которое заранее знает: его все равно никто не впустит в теплую комнату.

Я провела подушечками пальцев по потертой синей обложке, чувствуя шероховатость выцветшей, когда-то дорогой кожи.

— Дура, — прошептала я.

Голос прозвучал хрипло, разбивая давящую тишину комнаты. Я не

Глава 61

Любить Виериса Балларда было примерно так же разумно, как обнимать оголенный провод под напряжением. Результат всегда предсказуем: обугленная плоть, пепел и звенящая пустота на месте сердца.

Я снова приоткрыла последнюю страницу. Буквы плясали перед глазами, но смысл врезался в память намертво:

«Пусть хотя бы после моей смерти он узнает, что на свете был человек, который любил его больше собственной жизни».

Глупая.

Глупая, наивная, обреченная девчонка.

Я зажмурилась, чувствуя, как по щеке скатывается предательская горячая капля. И почему-то в этот момент мне вдруг стало по-настоящему страшно. Не за нее. За себя. Потому что между строк этого исповедального текста я разглядела не просто чужую трагедию. Я увидела предупреждение. И мне это совсем, до тошноты, не понравилось.

Я осторожно, почти благоговейно погладила обложку большим пальцем.

— Ладно, — тихо произнесла я.

Слова прозвучали не как обещание, а как нерушимая клятва, высеченная на камне.

Значит, нужно отдать тетрадь принцу.

Хорошо. А если он не захочет читать? Если с брезгливой гримасой швырнет в камин, сделав вид, что ему совершенно неинтересно, что там о нем писала бывший фамильяр?

Последняя просьба мертвых — это единственное, что у них остается. Единственный крик из-за черты, который еще можно услышать.

Я не имела морального права его нарушить.

Но не сейчас.

Мой взгляд снова скользнул по тетради, и внутри зашевелились черви сомнений. Слишком много вопросов оставалось висеть в воздухе.

Кем она была на самом деле? Как именно умерла? Почему спрятала дневник? Ведь то, что я нашла его, — чистая случайность. А если бы я просто не заглянула под стол? Если бы не заинтересовалась странным пространством? Если бы этот стол простоял бы здесь лет сто, а потом благополучно сгорел в каком-нибудь магическом пожаре?

Наивная.

Я снова посмотрела на обложку.

Почему мне все сильнее казалось, что она боялась не смерти? А чего-то другого. Чего-то, что пряталось в тени его безупречной, ледяной репутации.

Я медленно, с ватными ногами поднялась с кровати и подошла к массивному письменному столу. Пальцы нащупали знакомую, едва заметную щель. Тайник щелкнул, послушно открываясь.

Некоторое время я просто смотрела в эту темную, пыльную нишу, похожую на маленькую личную могилу. Потом аккуратно, двумя руками, положила тетрадь обратно. Словно возвращала на место чужое, вырванное сердце.

— Я отдам его, — повторила я уже увереннее, задвигая панель. — Обещаю. Но позже… Я пока морально не готова к разочарованиям.

И вдруг меня пронзила странная, холодная мысль, заставившая замереть.

Если бы эта девушка действительно хотела, чтобы дневник прочитал только принц… Она бы не прятала его. Она бы отдала его сама. Или оставила бы на его столе, чтобы он споткнулся об него взглядом.

Но она спрятала его. Так глубоко, под двойное дно, что его могли не найти никогда.

Я замерла, не дыша. По спине пробежал ледяной, липкий холодок.

Нет.

Она хотела, чтобы его нашли. Но не сразу.

Глава 62

Словно понимала, что время работает на нее. Что однажды здесь появится кто-то еще. Следующая фамильярка. Следующая дура, верящая в сказки про счастливое будущее после Академии.

Следующая девушка, которая слишком долго и слишком внимательно будет смотреть в эти бездонные фиалковые глаза наследного принца, пытаясь найти в них свое отражение или… хотя бы просто человека.

Я резко, почти грубо захлопнула тайник. Щелчок прозвучал как выстрел.

— Нет уж, — прошептала я в пустоту, чувствуя, как внутри закипает упрямая, отчаянная злость. — С меня хватит.

И именно в этот момент в коридоре, за толстыми каменными стенами, раздались шаги.

Тяжелые.

Размеренные.

Медленные и пугающе уверенные.

Они не спешили, но неумолимо приближались к моей комнате, отдаваясь глухим эхом в гулкой тишине башни.

По позвоночнику пробежал знакомый, парализующий холод, заставивший сжаться каждый мускул. В этой огромной Академии был только один человек, чью поступь я могла узнать с закрытыми глазами, даже сквозь шум дождя и бешеный стук собственного сердца.

Виерис.

Стук в дверь раздался негромко, не резко, но в звенящей, давящей тишине комнаты он прозвучал неожиданно неприятно.

Мое сердце бухнуло о ребра с такой силой, что я едва не подпрыгнула, судорожно втянув воздух.

Нет. Только не сейчас, когда я сижу и думаю, когда и как стоит выполнить последнюю просьбу мертвой предшественницы.

— Лиада Торос, — донесся из-за массивного дуба ленивый, холодный, до боли узнаваемый голос. — Ты жива?

Я застыла, впившись взглядом в поверхность стола, под которой пульсировал тайник. Виерис. Разумеется. Кто еще мог явиться в самый неподходящий момент в мире, нарушая хрупкое равновесие моего только что обретенного, но уже такого тяжелого секрета?

— Жива, — выдавила я. Голос предательски дрогнул, прозвучав хрипло и болезненно.

— Удивительно, — заметил он с той самой ледяной вежливостью, от которой мурашки бежали по коже.

Может, он уйдет? Просто поинтересовался мимоходом, чтобы направится в свою комнату.

Я судорожно оглядела комнату. Тайник захлопнут. Тетрадь спрятана. Но почему-то мне казалось, что дневник мертвой девушки лежит прямо посреди пола, раскрытый на последней странице, крича о своей последней просьбе: «Отдай этот дневник его высочеству».

Не сейчас. Только не сейчас. Я не была готова. Я не знала, как он отреагирует, и боялась этой реакции больше, чем собственной боли.

Дверь бесшумно отворилась.

Рука сама потянулась к первой попавшейся вещи на столе. Я схватила свой конспект по истории магических войн и сделала вид, что убираю его в сумку. Очень естественно. Очень спокойно. Почти убедительно. Если не считать того, что пальцы тряслись так, будто я пыталась спрятать не исписанную бумагу, а украденную корону.

Принц вошел в комнату, а я почувствовала странную неловкость от одного его присутствия.

Я дернулась. Конспект, предательски выскользнув из влажных ладоней, шлепнулся на паркет и раскрылся почти у самых его безупречно черных, начищенных до зеркального блеска сапог.

Глава 63

Разумеется. Потому что этот день был недостаточно унизительным. Конспект решил по-своему. Или все девушки в присутствии принца имеют привычку все ронять? Может, это какая-то особая магия?

Я бросилась вниз, чтобы поднять тетрадь, но Виерис оказался быстрее. Он наклонился, подцепил конспект двумя пальцами, словно это был зараженный предмет, и замер, глядя на раскрытую страницу.

Я почувствовала, как горячая волна приливает к лицу, обжигая щеки.

— Не смотрите, — поспешно сказала я,

Он, конечно же, посмотрел.

И не просто бросил взгляд, а вчитался. На странице не было ничего страшного.

Никаких тайн, никаких признаний, никаких строк из дневника мертвой девушки.

Только конспект и окно. Высокое готическое окно из восточной лекционной аудитории. Стрельчатая арка, тонкие каменные переплеты, маленький круглый витраж в верхней части, где линии сходились так странно, будто архитектор в последний момент передумал и решил испортить идеальную симметрию.

Виерис молчал. Эта тишина была хуже любого язвительного комментария. Она была тяжелой, анализирующей.

— Я не умею рисовать, — тараторила я, пытаясь вырвать конспект из его руки. — Это просто каракули. Отдайте.

Он не отдал. Лишь медленно, с пугающей методичностью перевернул страницу.

Еще одно окно. Потом еще. И еще. Разные окна разных аудиторий.

На полях конспекта, между сухими формулами, датами магических войн, фамилиями преподавателей и наспех записанными определениями, жили окна. Узкие и широкие. С витражами и без. Треснутые, перекошенные, идеальные и совершенно невозможные с точки зрения инженерии.

Я почему-то питала слабость к этим окнам. Может, потому что всю жизнь в том мире я смотрела на обычные квадраты. Здесь же окна были произведениями искусства. Сознаться честно, я даже книги покупала исключительно, если на них было готическое окно.

— Ты рисуешь окна, — произнес он наконец. В его тоне не было ни насмешки, ни одобрения. Только констатация факта.

— Наблюдательность наследника престола, как всегда, поражает, — огрызнулась я.

Он не отреагировал на сарказм. Провел взглядом по очередной странице и вдруг остановился, приковав внимание к тому самому нелепому окну из старой аудитории.

— Здесь ошибка, — тихо сказал он.

Я моргнула, сбитая с толку.

— Что?

— Вот здесь. — Он коснулся бумаги кончиком бледного пальца, не касаясь самой линии. — Линия уходит под неправильным углом.

Я уставилась на него, чувствуя, как усталость начинает уступать место упрямству.

— Нет там никакой ошибки, — пробурчала я. — Я рисовала с натуры!

— Есть, — произнес Виерис.

— Нет! — злилась я. — И вообще, может, прекратите рассматривать мои конспекты? Это не картины в золотых рамах, чтобы их созерцать! Там полным-полно несовершенства. Вам может стать плохо.

Он словно пропустил мое возмущение мимо ушей.

— Такое окно не удержало бы собственный вес. Камень треснул бы здесь. И здесь. — Он снова ткнул пальцем в страницу, его голос стал жестче. — А верхняя розетка давила бы на боковые переплеты. Конструкция не выдержала бы и года. Это архитектурная ересь.

Я резко выпрямилась, глядя ему прямо в глаза.

— Она уже лет сто выдерживает.

Глава 64

— Лет сто? — В его фиалковых глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее недоумение.

— Может, больше, — пожала я плечами.

Он чуть прищурился, и в этом движении было столько хищного внимания, что мне захотелось отступить.

Я попыталась вырвать конспект из его рук. Точнее, сделала резкое движение, но Виерис спокойно удержал тетрадь, даже не изменившись в лице, словно я была ребенком, пытающимся отобрать игрушку у взрослого.

— Так отдайте, пожалуйста. Это мой конспект, — напомнила я, сжимая зубы. — И мои окна! Должно же у меня быть хоть что-то свое, а не хозяйское?

Я сжала губы в тонкую линию. Наверное, надо было промолчать. Наверное, надо было извиниться, забрать конспект и лечь обратно на кровать, изображая послушную, почти умершую фамильярку, которой после пытки на полигоне полагается лежать пластом и не высовываться.

Но усталость, дневник, последняя просьба мертвой девушки, чужая любовь, чужая смерть и его невозможное, ледяное спокойствие смешались во мне в одну горячую, злую, почти безрассудную смесь.

— Если что-то делаешь, делай это правильно, — произнес принц.

«Ага, тебя забыла спросить!» — проворчала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Хотите, докажу? — выпалила я.

Виерис моргнул. Один раз. Очень медленно, словно обрабатывая эту нелепую информацию.

— Что именно?

— Что окно нарисовано абсолютно правильно! — произнесла я, глядя на него снизу вверх.

— Сейчас? — удивился принц.

— А когда? Через неделю? Вдруг оно за это время рухнет, раз вы так уверены, что оно невозможное.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Но что-то в глубине его глаз изменилось. Едва заметно. Это был не интерес ко мне. Упаси боже.

Это был интерес к аномалии. К невозможной линии. К окну, которое не должно было существовать, но почему-то существовало, нарушая его идеальный, выверенный до миллиметра миропорядок. И вот это его зацепило.

Ну и, конечно же, желание доказать свою высокомерную правоту! Как же без этого!

Я поняла это так ясно, что едва не фыркнула. Можно было умирать у него под ногами — он скажет не кричать. Можно было просить бинты, истекая кровью, — он спросит, откуда они у него должны быть. Но стоило нарисовать невозможное окно, и наследник престола вдруг оказался готов слушать.

— А сможешь, — произнес он.

— Что?

— Ты хотела доказать. Доказывай, — заметил он с усмешкой.

Я посмотрела на него. Потом на дверь. Потом снова на него. Да, идея была так себе. Я просто на мгновенье представила, как мы идем ночью смотреть злополучное окно, как возникло чувство, что я где-то валяюсь без сознания, а мне снится… ересь. Хорошее слово. Надо запомнить.

— Так вы пришли проверить, жива ли я? — спросила я, понимая, что никто никуда не пойдет. И уж тем более не ради какого-то окна.

— Да, — он смотрел мне в глаза.

— Проверили? — спросила я, потянув на себя мой злополучный конспект.

— Ты стоишь, значит, живая, — спокойно произнес принц.

— Великолепный медицинский осмотр, — усмехнулась я, а потом шумно вздохнула.

— Для фамильяра достаточно, — отрезал он. — Где окно?

Я закрыла глаза на секунду, собирая остатки сил. И чего он так прицепился к этому окну? Далось оно ему!

Глава 65

Я накинула пиджак, схватила конспект и подошла к двери. Ноги все еще были ватными, тело ныло, но злость держала меня лучше любого лечебного зелья.

Виерис отступил, пропуская меня вперед.

И это было настолько непривычно, что я на миг замерла на пороге. Наследник престола, уступающий дорогу фамильяру.

— Что? — спросил он, заметив мою заминку.

— Ничего, — в моем голосе прозвучало столько удивления, что я решила не развивать тему дальше.

Я вышла в коридор. Восточная башня встретила нас прохладой, полумраком и тонким, сырым запахом дождя, пробивавшимся сквозь старые камни. Где-то далеко внизу глухо переговаривались ночные дежурные. Магические светильники горели вполсилы, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени, которые, казалось, тянулись к нам, как пальцы.

Я шла впереди. Впервые.

И от этого было странно. Очень странно. Обычно Виерис шел так, словно весь мир должен был расступаться перед ним,

Зачем ему это окно? Я не знала ответ на этот вопрос.

— И часто ты рисуешь на лекциях? — спросил он вдруг. Его голос эхом отразился от каменных сводов.

— Постоянно, — мрачно отозвалась я.

— Вместо того чтобы слушать и запоминать? — в его голосе звучал приговор: «Неуч! Тупица! Сидит, окошечки рисует вместо того, чтобы учиться!».

— Вместе с тем, чтобы слушать, — поправила его я.

— Какая связь между окнами и запоминанием боевых формул?

— Никакой, — задумалась я на секунду, прежде чем ответить.

— Тогда зачем?

Я пожала плечами, не оборачиваясь, чувствуя его взгляд на своей спине.

— Когда рука занята, голова слушает лучше. Я так лучше запоминаю. И вообще, какая вам разница, как я провожу свободное время своей несвободной жизни?

Он молчал несколько шагов.

— Странный способ.

— У вас тоже странный способ отдыха, — парировала я, вспоминая изнурительную связку. Шаг, поворот, удар.

— Я не отдыхаю.

— Заметно.

Я вдруг поняла это только сейчас. Белита с ним не было. Ни шороха крыльев, ни черного силуэта на плече, ни маслянистого взгляда, сверлящего затылок. Почему-то без ворона рядом Виерис казался менее завершенным. Словно из идеальной, пугающей картины убрали важную, зловещую деталь, и композиция стала неправильной, почти… уязвимой.

— А людей ты умеешь рисовать? — спросил он.

Я споткнулась на ровном месте, едва не сбившись с шага.

— Что? Хотите, чтобы я нарисовала ваш портрет? — спросила я с усмешкой.

— Ты не ответила на поставленный вопрос, — прозвучал голос за спиной.

— Нет. Не умею. Я умею рисовать только окна, — ответила я, понимая, что это самый странный и глупый разговор в моей жизни.

— Почему?

Глава 66

— Потому что люди двигаются, — ответила я, и в моем голосе прозвучала горечь, которую я не смогла скрыть. — Они меняются. А окно — оно вот оно. Оно не дышит, не шевелится, не моргает.

— Окна тоже меняются, — тихо возразил он.

Я нахмурилась, останавливаясь и оборачиваясь к нему.

— Окна стоят на месте.

— Свет меняется. Дождь. Тень. Витражи. Даже угол, под которым ты смотришь, меняет их суть, — сказал он, и в его тоне прозвучала странная, пугающая серьезность.

Почему-то эта фраза прозвучала слишком глубоко. Слишком лично.

— Вы сейчас спорите со мной о душе окна, ваше высочество? — спросила я, понимая, что ночная прогулка в мои планы не входила.

— Я спорю с тобой о неточности рисунка, — холодно отрезал он, возвращая себе маску безразличия.

— И что ж вас так зацепило в этой неточности? — спросила я.

— Я считаю, что если ты за что-то берешься, ты должна довести дело до идеала, — заметил Виерис. — Совершенствоваться в этом постоянно.

— А мне не нравится, когда все идеально, — честно призналась я. — Мне нравится жизнь. Ассиметрия. Какие-то уникальные черты. Идеал кажется холодным, пустым и недостижимым. Универсальным. Я такое не люблю.

Мы спустились на два этажа ниже, прошли пустую галерею с портретами бывших магистров, чьи нарисованные глаза, казалось, следили за нами с осуждением, и свернули в боковой коридор, ведущий к старым аудиториям восточного крыла.

Здесь было темнее. Камень на стенах казался старше, грубее, будто эта часть Академии помнила времена, о которых остальные здания предпочитали молчать. Светильники горели редкими синеватыми огнями, мерцая, как умирающие звезды. В окнах отражались только дождь и черная, непроглядная ночь.

— Здесь, — сказала я, останавливаясь.

Виерис остановился рядом. Перед нами была массивная дубовая дверь в старую аудиторию истории архитектуры магических укреплений. Ею почти не пользовались. Занятия давно перенесли в новое крыло, а здесь иногда проходили лекции у преподавателей-пенсионеров, которым не хватило нормальных кабинетов.

Я толкнула дверь. Она поддалась с тихим, протяжным, жалобным скрипом, нарушая вековой покой.

Внутри пахло пылью, холодным камнем и старым, сухим пергаментом. Лунного света почти не было. Только серый, дождливый отблеск пробивался сквозь высокие окна, превращая ряды пустых парт в темные, вытянутые силуэты, похожие на надгробия.

Я подняла руку и указала на дальнюю стену, где тьма сгущалась особенно густо.

— Прошу. Это то самое окно. Дорогое окно, это тот самый принц, который усомнился в твоем существовании. Приятно познакомиться.

Глава 67

Виерис вошел следом. Его шаги были абсолютно бесшумными. Он подошел ближе и замер.

Окно действительно было там.

Высокое. Стрельчатое. Невозможное.

Каменные линии уходили под странными, почти неправильными углами, бросая вызов гравитации и логике. Верхняя розетка была смещена в сторону. Тонкие переплеты сходились несимметрично, будто кто-то строил его не по чертежу, а по бредовому сну. И все же окно стояло. Держалось. Жило вопреки всем законам физики и магии.

По стеклам стекал дождь, и из-за этого казалось, будто витраж плачет темными, мерцающими слезами, искажая и без того безумную геометрию.

Я сложила руки на груди, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и холод.

Я смотрела на его профиль, ожидая насмешки, признания ошибки или хотя бы удивления.

— Ну? — бросила я в тишину. — Что вы скажете теперь, ваше высочество?

— Видите? — победно произнесла я, ткнув пальцем в сторону высокой арки. — Я же говорила!

Мой голос эхом отскочил от каменных сводов, разбивая вековую тишину аудитории. В луче тусклого лунного света, пробивавшегося сквозь тучи, в воздухе лениво кружилась пыльная взвесь.

Окно действительно было здесь. Живое, осязаемое, вопреки всем его доводам о гравитации и здравом смысле.

Виерис медленно поднял голову.

Некоторое время он молча рассматривал высокий стрельчатый проем. Его взгляд, острый и цепкий, скользил по грубой каменной кладке, вычерчивал сложный, почти хаотичный узор свинцовых переплетов, задерживаясь на витражной розетке над аркой. Он изучал его с пугающей, дотошной внимательностью.

Потом он перевел взгляд на мой конспект, зажатый в его руке.

Потом снова на окно.

— Хм, — произнес он наконец. Звук был тихим, почти невесомым.

— Вот именно, — заметила я, чувствуя, как внутри расправляет крылья мелкое, едкое торжество. Мне хотелось, чтобы он ошибся. Хотя бы в чем-то одном.

— Перспектива на рисунке все равно нарушена, — спокойно констатировал он, не отрывая взгляда от стекла, по которому ползли косые струи дождя.

— Не нарушена, — возразила я, упрямо вздернув подбородок.

— Нарушена, — его тон не изменился ни на йоту, но в нем появилась та самая стальная нотка: «Не спорь со мной!».

— Не нарушена! — почти выкрикнула я, и эхо снова метнулось под потолком, словно смеясь над моей дерзостью.

Виерис едва заметно усмехнулся. Уголок его губ дрогнул, и это мимолетное движение было таким живым, таким нехарактерным

— А теперь отдайте мой конспект, — потребовала я, делая шаг вперед.

— Зачем?

Принц наконец посмотрел на меня. В полумраке его фиалковые глаза казались почти черными.

— Потому что он мой, — выпалила я, понимая, насколько жалко и по-детски это звучит.

— Убедительный аргумент, — протянул он с легкой, издевательской вежливостью.

— Ваше высочество!

Я потянулась к тетради, намереваясь просто вырвать ее из его длинных пальцев. Я была готова к сопротивлению, к насмешке, к тому, что он высоко поднимет руку, заставив меня тянуться, как собаку за косточкой.

Но он не сопротивлялся.

Вернее, мне так показалось.

Потому что в следующую секунду конспект остался на месте в его руке. Я с силой потянула конспект на себя, но тут его ладонь легла поверх моей.

— Порвешь, — произнес он.

Всего одно слово.

Спокойное. Будничное. Словно ничего особенного не произошло. Словно он просто поправлял съехавшую картину, а не касался меня.

Я замерла. Дыхание застряло где-то в горле, превратившись в колючий ком.

Моя рука оказалась под его рукой.

И она была теплой.

Слишком теплой. Я бы даже сказала, горячей.

Я не сразу поняла, что именно меня так поразило, выбив почву из-под ног сильнее, чем любой магический удар.

Глаза принца изменились — его глаза. Сейчас они снова казались змеиными, холодными.

Глава 68

До этого все его прикосновения были другими. Я помнила ледяную, мертвецкую руку в ритуальном круге, от которой бежали мурашки. Помнила жесткие, безжалостные пальцы в комнате, впивающиеся в рану. Помнила хватку, от которой кости ныли и хотелось вырваться, закричать, исчезнуть.

А сейчас…

Сейчас он просто держал конспект. И мою руку вместе с ним. Его ладонь была широкой, тяжелой, но кожа под ней пульсировала ровным, живым жаром.

Несколько секунд никто из нас не двигался. Время в этой пыльной аудитории словно загустело, превратившись в вязкий мед.

Дождь тихо, монотонно барабанил по стеклам. Где-то далеко, на нижних этажах, глухо хлопнула дверь. По коридору, приглушенно толстыми стенами, пробежали чьи-то торопливые шаги. Я слышала все это словно из-под воды, через толщу стекла.

Вместо этого мое внимание было приковано к точке соприкосновения наших рук. Странное, липкое ощущение медленно разливалось внутри, поднимаясь от запястья к самому горлу. Тревожное. Непонятное. Неправильное.

Будто воздух вокруг стал плотнее. Тяжелее. И почему-то обжигающе теплее.

Я вдруг слишком отчетливо, до физической боли почувствовала, насколько близко он стоит.

Сердце почему-то ударило сильнее. Глухо, тяжело, отдаваясь тупой вибрацией в ребрах. Потом еще раз. И еще.

Да что со мной такое? Я же ненавижу его. Я должна бояться его.

Я попыталась сосредоточиться на чем угодно. На шероховатой каменной кладке стены. На нелепом рисунке окна. На пылинке, танцующей в луче света.

Но мозг предавал меня, продолжая посылать в мозг сигналы о весе его ладони, о пульсации его вен, о том, как его большой палец случайно, невзначай задел костяшку моего указательного пальца. Словно погладил. А может и нет.

— Ваше высочество… — мой голос прозвучал тихо. Слишком тихо. Хрипло и неуверенно.

Он медленно опустил взгляд.

На наши руки.

Словно только сейчас заметил их. Словно его собственная рука принадлежала кому-то другому и он изучал ее с любопытством. На долю секунды мне показалось, что он тоже застыл. Не понимая. Не двигаясь. Не отпуская. В его позе не было привычной, демонстративной власти. Было что-то другое. Застывшее. Удивленное.

Потом его пальцы медленно, почти нехотя разжались.

Конспект оказался у меня. Я поспешно, судорожно прижала его к груди, сжимая края так сильно, что побелели костяшки. Слишком поспешно. Будто пыталась защититься. От него. Или от самой себя, от этого предательского жара, все еще тлеющего на коже там, где он меня касался.

— Так что там с людьми? — неожиданно спросил Виерис, а я увидела, что его глаза снова стали прежними. Обычными. Человеческими.

Я моргнула, выбитая из колеи резкой сменой темы и его настроения.

— Что именно?

— Ты сказала, что рисуешь только окна, — он смотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. Его взгляд ощупывал меня, проникая под кожу, туда, где я прятала свой страх и злость. — А людей никогда не рисовала?

— Нет, — коротко отрезала я, отступая на полшага.

— Почему? — в его голосе прозвучала легкая тень насмешки, но без привычного яда. Скорее, искреннее любопытство.

Я пожала плечами, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным, хотя внутри все сжалось в тугой узел.

— Я думаю, что окна лучше людей, — выдохнула я, и эти слова вырвались сами собой, обнажая больше, чем я хотела.

Он слегка приподнял бровь, и тень усмешки снова тронула его губы.

— Интересная теория.

— Это не теория, — я упрямо вскинула подбородок и отвела взгляд к окну, не в силах больше выдерживать тяжесть его фиалковых глаз. — Окна, в отличие от людей, ничего плохого мне не делали. Еще ни одно окно не сказало мне о том, что я…

Я запнулась, сглотнув сухой ком в горле. Вспомнились насмешки Селесты, равнодушие ректора, ядовитые улыбки аристократов. И его собственная, безупречная, ледяная маска, за которой скрывалось бог знает что.

— Что ты?.. — тихо подтолкнул он.

— Ничтожество, недостойное внимания, — закончила я шепотом. — Еще ни одно окно не подписывало мне смертный приговор, несмотря на то, что я его просила отказаться от меня…

Я смотрела ему в глаза.

— Ни одно окно не держало меня за руку во время ритуала, когда я умирала от страха и мысли, что жить мне осталось не так уж и долго.

Глава 69

Я чувствовала, как слова рвутся из меня. При этом я прекрасно понимала, что нужно остановиться. Нельзя такое говорить хозяину. Но остановиться я уже не могла.

— Ни одно окно не говорило мне, что приличные фамильяры, — прошептала я, чувствуя, как щиплет глаза от этих правдивых и жестоких слов, — страдают и умирают тихо.

Мой голос уже дрожал.

— Вот поэтому я больше люблю окна, чем людей, — закончила я, а мой голос сорвался на шепот.

Некоторое время он молчал. Тишина в аудитории стала звенящей, наполненной лишь шумом дождя. Я уже пожалела, что вообще это сказала. Что позволила себе эту минуту слабости перед тем, кто мог использовать ее как оружие.

Но потом я услышала его голос. Тихий, лишенный всякой надменности, странным образом резонирующий с биением моего собственного сердца:

— От того, что окно назовут полом, оно же полом не станет, — произнес он негромко. После короткой паузы он добавил: — И от

Я медленно подняла голову.

Он смотрел не на меня. Его взгляд был прикован куда-то вдаль, сквозь мутное, искаженное дождевыми каплями стекло. На серое, безжизненное небо за витражом. В свете луны его профиль казался высеченным из мрамора, но в этой неподвижности было столько усталости, что у меня внутри все сжалось.

И почему-то, впервые за все время нашего знакомства, мне показалось, что говорит он сейчас вовсе не про окна. Он говорил о своих шрамах. О тринадцати могилах. О том, что даже самое прочное стекло может исказить реальность, если смотреть на мир через него под правильным, болезненным углом.

Виерис замолчал.

Слишком резко.

Словно невидимое лезвие внезапно перерезало нить его мыслей, оборвав разговор на полуслове.

Я нахмурилась, пытаясь уловить причину этой внезапной перемены. Только что он говорил. Почти нормально.

А теперь застыл. Превратился в статую, высеченную из льда и скрытой ярости.

Его пальцы медленно, с неестественной плавностью сжались в кулак. Так сильно, что костяшки под тонкой, почти прозрачной кожей побелели, натянув ее до предела.

На мгновение мне показалось, что в глубине его фиалковых глаз снова мелькнул тот самый фантомный отблеск. Вертикальный зрачок. Узкий. Хищный. Совершенно нечеловеческий.

Но уже в следующую секунду видение исчезло, растворившись в привычной, непроницаемой тьме его взгляда.

Наверное, мне просто показалось. Усталость играет с моим разумом злые шутки.

— Возвращайся в общежитие, — произнес он вдруг.

Это прозвучало как приказ хозяина.

Я моргнула, не успевая переключиться.

— Что?

— Сейчас же.

Его голос снова стал прежним. Холодным. Отстраненным. Лишенным любых оттенков, которые я только что в нем уловила. Будто последних нескольких минут разговора никогда не существовало. Будто не было спора об окнах. Будто не было тяжести его ладони поверх моей руки. Будто не было этой странной, магнетической и пугающей близости, от которой до сих пор покалывало кожу.

— Но…

— Это приказ, фамильярка!

Глава 70

Я растерянно смотрела на него, не в силах сдвинуться с места. Ещё секунду назад он задавал вопросы. Слушал. А сейчас передо мной снова возвышался Принц. Наследник. Хозяин. Человек, для которого необходимость объясняться была равна признанию собственной слабости.

Он резко развернулся. Настолько стремительно, что полы его темного плаща взметнулись за спиной, разрезая спертый воздух.

Несколько быстрых, бесшумных шагов.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась, впуская в аудиторию сквозняк, и с глухим, окончательным стуком захлопнулась за его спиной.

Я осталась одна посреди пустой, пыльной аудитории. С конспектом, прижатым к груди, как щит. И с совершенно идиотской мыслью, пульсирующей в висках: «Да что я опять сказала не так?»

Я поплелась обратно через спящую Академию, отгоняя от себя ворох мыслей, настойчиво проникающих в мою голову. Что с ним такое? Какая муха его укусила?

Наконец-то я добралась до комнаты, поела, переоделась и легла на кровать.

Уснуть не получилось.

Я лежала под тяжелым одеялом, гипнотизируя темный, давящий потолок. Переворачивалась с боку на бок, сбивая простыни. Закрывала глаза, пытаясь найти спасение во тьме. Открывала их снова, натыкаясь на те же самые тени.

Перед внутренним взором неотвратимо всплывали страницы дневника.

Аккуратные строчки. Выцветшие чернила. Эхо чужой, обреченной любви.

«Если сможешь… Отдай этот дневник его высочеству».

Я зажмурилась, вдавливая ладони в глазницы, пока за веками не вспыхнули цветные искры.

Без толку.

Дневник словно лежал не в потайном ящике стола. Казалось, он лежит прямо у меня на груди. Тяжелый. Обжигающий. Требовательный, давящий, как обещание, которое нужно выполнить любой ценой.

— Да чтоб тебя… — пробормотала я в подушку, и мой голос прозвучал хрипло и жалко.

Мертвая девушка, разумеется, промолчала. Но совесть продолжала грызть меня с упорством голодной крысы, скребущейся в стенах.

— А до утра это никак подождать не может? — воззвала я к своей совести, которая решила съесть меня живьем.

Совесть решила, что нет.

В конце концов я села. Резко. С раздражением, которое вдруг выплеснулось наружу, сметая страх.

— Хорошо.

Это слово прозвучало в пустой комнате почти вызывающе.

Я откинула одеяло, и холодный воздух мгновенно обжег разгоряченную кожу. Подошла к столу, открыла потайной ящик и достала дневник. Кожа обложки была шершавой и прохладной.

Я направилась к двери. Если уж выполнять последнюю волю покойницы, то сейчас. Иначе эта мысль будет терзать меня до самого рассвета, не давая сомкнуть глаз. А завтра еще неизвестно, что случится. Я даже расписание на завтра посмотреть не успела.

Глава 71

Коридор встретил меня удушающей тишиной. За высокими узкими окнами монотонно барабанил дождь, смывая границы между ночью и утром. Где-то вдалеке, за толщей каменных стен, глухо грохнул гром, заставив пол слегка вибрировать.

Я подняла голову.

Из-под массивной двери покоев принца пробивалась тонкая золотистая полоска света.

Не спит.

Отлично.

Я сделала несколько шагов. Потом еще несколько, пока не оказалась прямо перед его дверью.

Рука уже потянулась, чтобы постучать костяшками пальцев по холодному дереву.

Но вдруг замерла в воздухе.

Из комнаты донесся голос.

Хриплый. Старый. Очень, до дрожи знакомый.

По спине мгновенно пробежали ледяные мурашки. Тот самый голос, который я слышала вчера. Голос, о котором я читала сегодня. Только не ушами, а сквозь строки чужого отчаянного дневника.

— Ты сегодня взволнован, мальчик мой.

Белит. Я была удивлена, что ворон умеет разговаривать. Обычно при посторонних он выдает только зловещее: «Кар-р-р!». А тут прямо мастер красноречия.

Я застыла, превратившись в слух, боясь даже вдохнуть, чтобы не выдать своего присутствия.

— Всё в порядке, — послышался мрачный, глухой ответ принца.

Судя по голосу, ничего не в порядке. Такой голос не может принадлежать человеку, у которого всё под контролем.

— Правда, мальчик мой?

Короткая, многозначительная пауза.

— Да.

Почему-то я сразу, с абсолютной уверенностью поняла, что он лжет. Потому что я видела его сегодня. На полигоне, когда он шатался от изнеможения. В аудитории, когда его рука обжигала мою во время этого странного, затянувшегося прикосновения.

— Ты стал задумчивым, — заметил ворон.

— Нет.

Голос Виериса прозвучал слишком быстро. Слишком резко, как хлыст, щелкнувший в темноте.

— Всё нормально. Я просто устал после отработки удара.

Несколько секунд за дверью стояла напряженная тишина.

А потом Белит негромко, с пугающей мягкостью произнес:

— Понятно.

Я уже собралась бесшумно отступить в тень коридора. Но следующие слова пригвоздили мои босые ноги к холодному камню пола.

— Ты истощил себя.

— Я справился.

— Не благодаря себе.

Тишина.

Долгая. Неприятная. Густая, как смола.

Глава

— Белит… — в голосе принца прозвучала стальная нить предупреждения.

— Что?

Голос ворона звучал спокойно. Почти добродушно. И от этого контраста становилось только страшнее, холоднее.

— Фамильяр выполнила свою функцию.

Я почувствовала, как пальцы сами собой судорожно сжались на обложке дневника, оставляя на коже белые следы от ногтей. Сердце неприятно, болезненно кольнуло где-то под ребрами.

— Для этого они и существуют, — добавил ворон, и в его тоне не было ни капли сочувствия. Только констатация факта.

— Достаточно, — холодно, с леденящей властью произнес Виерис.

— Любопытно, — протянул Белит.

Снова тишина. Но теперь она была другой. Странной. Непонятной. Будто разговор, который я слышала, был лишь верхушкой айсберга, а между этими двумя существовал какой-то скрытый, древний смысл, который не предназначался ушам простой смертной.

— Мне снова кажется, что в коридоре кто-то есть, — послышался хриплый голос ворона.

Тишина в комнате заставила меня задержать дыхание.

— Нет там никого, — послышался голос принца.

Я медленно выпускала воздух из легких, чувствуя, как у меня на секунду закружилась голова.

— Может, ты проверишь? — спросил Белит. — Ты знаешь, как я не люблю, когда нас подслушивают, мальчик мой.

— Фамильярка спит. Я отдал приказ усилить охрану башни, — послышался ответ принца. — Так никого нет.

— Ты снова усилил охрану? — спросил ворон, а в его голосе слышались хриплые каркающие нотки.

— Да, — произнес принц.

— Это из-за новой фамильярки? — спросил ворон.

Принц ответил не сразу.

Я сделала шаг назад. Потом еще один. Очень осторожно. Очень тихо, стараясь не дышать.

Я прижала дневник к груди, словно он мог защитить меня от яда, просачивающегося сквозь щель в двери.

Нет.

Сейчас явно был не лучший момент. И, возможно, не лучший способ выполнить эту просьбу.

Я бесшумно скользнула к своей двери, повернула холодную латунную ручку и протиснулась внутрь. Закрыла ее за собой так тихо, как только могла.

И только тогда, в безопасности своей комнаты, позволила себе выдохнуть. Длинный, дрожащий выдох, который не принес облегчения.

Дневник всё еще лежал у меня в руках.

Тяжелый.

Теплый.

Словно живой. Будто в нем все еще хранилась частичка чужой души.

Я посмотрела на потертое кожаное переплетение в тусклом свете и с горькой ясностью осознала: выполнить последнюю просьбу покойницы оказалось гораздо сложнее, чем я думала.

Глава 73

Уснуть мне все-таки удалось.

Ненадолго.

И исключительно потому, что под утро организм решил, что даже тревога, магическое истощение и чувство долга не стоят того, чтобы окончательно свести меня с ума. Тело просто отключилось, словно кто-то щелкнул выключателем, оставив меня в тяжелой, вязкой темноте без сновидений.

Проснулась я разбитой.

Голова гудела, тяжелая и ватная, словно магический резерв выкачали не до конца, оставив на дне густой, ядовитый осадок.

Шея ныла, а в висках пульсировала тупая боль — эхо вчерашнего унижения на полигоне, когда он забирал мои силы. На языке остался мерзкий, металлический привкус горечи.

А дневник по-прежнему лежал на столе.

Я посмотрела на него с ненавистью, приподнимаясь на локтях.

Он выглядел совершенно безобидно. Потертая темно-синяя кожаная обложка, пожелтевшие страницы, скромный уголок, загнутый невидимой рукой мертвой девушки.

Именно так обычно выглядят вещи, способные испортить человеку жизнь и настроение. Сначала они кажутся спасением, тайной или утешением, а потом затягивают петлю на шее так туго, что воздуха начинает не хватать.

— Доброе утро и тебе тоже, — буркнула я дневнику, спуская босые ноги на холодный, безжалостный камень пола.

Дневник промолчал.

Это раздражало еще сильнее.

Я быстро привела себя в порядок, старательно избегая смотреть в огромное зеркало у шкафа. Натянула новую форму. Золотые пуговицы на воротнике слегка давили на сонную артерию, напоминая о невидимом ошейнике. Я взяла находку под мышку. Кожа обложки была прохладной и шершавой, обжигающей пальцы.

Все.

Сегодня я от него избавлюсь.

Отдам принцу. Пусть сам разбирается с призраками своих бывших фамильяров, с чужой любовью, которая пахнет безумием. С меня хватит. Я не собираюсь становиться следующей главой в этой трагедии и умирать от неразделенной страсти к ледяному монстру.

Я решительно открыла дверь, готовая к бою.

И едва не столкнулась с дворцовым камергером.

Я резко отшатнулась, инстинктивно прижимая дневник к груди, словно его кто-то пытается отобрать.

Высокий, неестественно прямой мужчина в темно-синем, расшитом серебром мундире стоял посреди коридора восточной башни. Вдоль стен, вытянувшись в струну, замерли двое королевских гвардейцев в тяжелых латных доспехах с гравировкой драконьих чешуек. Их лица были скрыты забралами, но я чувствовала их напряжение. Они стояли так тихо, что, казалось, забыли дышать.

Дверь в покои принца была распахнута настежь.

Внутри, в полумраке, мелькали слуги в серых ливреях, приводя принца в идеальный порядок.

— Его величество желает видеть вас немедленно, ваше высочество, — донесся до меня официальный, слегка дрожащий голос камергера. Он говорил в пространство, не смея повысить голос, но и не решаясь переступить порог без приглашения.

Я замерла, прячась за косяком своей двери.

— По какому поводу? — раздался спокойный, ледяной голос Виериса. Он звучал так буднично, словно речь шла не о приказе императора, а о погоде за окном.

Я услышала тихое, утробное фырканье Белита. Ворон сидел на спинке кресла у окна и лениво перебирал когтями по бархату.

— Его величество был впечатлен вашим выступлением на вчерашнем поединке, — камергер сглотнул, и я почти физически почувствовала, как по его виску стекает капля холодного пота. — Император узнал об уроке… манер, который вы преподали герцогу Вальмору. Его величество желает лично выразить вам свое восхищение и обсудить эту блестящую победу, которой безмерно гордиться. Одолеть в поединке сына одного из генералов — это повод для гордости, ваше высочество!

Несколько слуг заметно вытянулись, опустив глаза в пол. Даже гвардейцы, те, что стояли как изваяния, едва заметно переглянулись, и в их взглядах читался неподдельный ужас.

Похвала императора дорого стоила. Особенно публичная. Особенно если речь шла о наследнике.

В столице шептались, что император не терпит слабости, но еще больше он не терпит тех, кто затмевает его власть. Выступление Виериса, его жестокость и унижение сына генерала — это был не просто студенческий конфликт. Это была демонстрация силы. Император вызывал его на ковер не для того, чтобы погладить по голове.

Я невольно представила Ардена.

Его разбитое лицо.

Размазанную по губам помаду.

Ядовито-алую кляксу на груди, поверх герцогского герба.

И невольно усмехнулась.

Да.

Наверное, об этом сегодня действительно говорит вся Академия. И не только Академия. Боюсь даже представить, что высказал генерал Арден своему сыну за накрашенные губы.

В этот момент в дверях появился сам Виерис.

Глава 74

Черный плащ, тяжелый, словно ночь без звезд. Белые волосы, собранные у затылка черной бархатной лентой. Холодное, безупречное лицо, на котором не было ни единой эмоции. Он вышел в коридор, и температура в узком пространстве мгновенно упала на несколько градусов. Воздух пах озоном, горькими ночными цветами и опасностью.

Он заметил меня сразу. Словно другие присутствующие были для него лишь декорацией к спектаклю.

Его фиалковые глаза, темные и глубокие, словно омуты, скользнули по моему лицу, а затем опустились ниже. На дневник в моих руках.

На мгновение.

Всего на одно, едва уловимое мгновение.

Но я увидела, как его зрачки сузились, превращаясь в тонкие, хищные вертикальные щели. Он не спросил, откуда у меня эта вещь. Он не выглядел удивленным. Он просто увидел потертую синюю обложку, и в его взгляде мелькнуло что-то темное, тяжелое и до боли знакомое.

— Ты хотела поговорить? — голос его стал тише, ниже. В нем звенела сталь, готовая в любую секунду перерезать горло.

Я открыла рот, пытаясь выдавить хоть слово, но горло перехватило спазмом.

— Я хотела…

— Потом.

Он даже не дослушал. Одно слово, брошенное мимоходом, но в нем было столько абсолютной, неоспоримой власти, что я автоматически прижала дневник крепче.

Белит уже вспорхнул с кресла, тяжело и гулко ударив крыльями, и опустился принцу на плечо. Ворон глянул на меня своим черным, немигающим глазом, и мне показалось, что он насмехается надо мной.

— Не опаздывай на занятия, фамильярка, — бросил Виерис, разворачиваясь к камергеру. Плащ хлестнул по воздуху, отрезая меня от его взгляда.

Адреналин, который до этого держал меня на ногах, вдруг потребовал выхода. Злость, усталость и вчерашнее унижение смешались в едкий коктейль, и слова сорвались с языка сами собой, прежде чем я успела их поймать.

— А вы попробуйте не убить никого во дворце, ваше высочество, — выпалила я, глядя ему в спину.

Королевский камергер ахнул, словно я опрокинула бокал на его величество. Гвардейцы дружно опустили руки на рукояти мечей. Слуги замерли, ожидая, когда принц прикажет меня казнить за эту немыслимую по их меркам дерзость.

Виерис остановился.

Медленно, с той самой пугающей, хищной грацией, он повернул голову.

Его фиалковые глаза прищурились.

Кажется, это была почти улыбка. Едва заметная тень, скользящая по уголку губ. Не злая. Не холодная. Какая-то… темная. Довольная.

— Постараюсь, — тихо произнес он.

И вышел.

Свита рванулась следом, нарушая тишину башни стуком сапог, шорохом плащей и тяжелым дыханием перепуганного камергера.

Через минуту они ушли.

А я осталась стоять посреди пустого, холодного коридора с проклятым дневником в руках. Сердце колотилось где-то в районе горла, а ладони предательски влажно блестели.

— Ну замечательно, — пробормотала я в пустоту, чувствуя, как по спине стекает ледяная капля пота.

Избавиться от дневника не получилось. А значит, он снова отправлялся ко мне в комнату. В потайной ящик. В темноту.

А совесть продолжит жрать меня дальше.

Глава 75

Я вернулась в свою комнату с ощущением, что только что вынырнула из ледяной воды.

Дверь захлопнулась за моей спиной, отрезая меня от коридора.

Я прислонилась лбом к холодному дереву двери, пытаясь выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, отказываясь опускаться на место.

Нужно было успокоиться. Нужно было взять себя в руки.

Я отошла от двери и подошла к столу. Руки все еще дрожали, когда я открыла ящик, где лежало мое новое расписание. Бумага была плотной, дорогой, с тисненым гербом Академии. Я пробежала глазами по строчкам, выискивая хоть какой-то просвет в этом аду.

И замерла.

Через двадцать минут.

Лекция «Основы служения фамильяра».

Желудок скрутился в тугой, болезненный узел. Я ненавидела этот предмет. Ненавидела саму идею его существования. Это был не урок. Это была дрессировка. Унизительная, методичная, лишающая человеческого облика дрессировка, замаскированная под академическую дисциплину.

Я посмотрела на часы. Восемнадцать минут.

— Черт, — выдохнула я, хватая сумку.

Бежать было нельзя. Фамильярам наследника престола опаздывать запрещалось даже мысленно. Поэтому я просто быстро переобулась, накинула плащ поверх новой формы и вышла в коридор.

Ноги гудели. Тело ныло после магического истощения, каждое движение давалось с трудом. Но я шла. Быстро, почти бежала, стараясь не думать о том, что ждет меня впереди.

Аудитория для фамильяров находилась в самом старом корпусе Академии. В так называемом «Крыле Забвения».

Наверное, специально.

Чтобы никто из благородных студентов случайно сюда не забрел. Чтобы их нежные натуры не пострадали от большого скопления людей, которые существовали исключительно ради их удобства. Чтобы грязь второго сорта не запачкала мрамор главных залов.

Здание встретило меня запахом сырости, плесени и чего-то старого, давно умершего. Лестницы здесь были круче, ступени стерты до впадин поколениями ног, которые спешили сюда против своей воли. Светильники горели тускло, их магическое пламя казалось больным, желтоватым и дрожащим.

Я спустилась в полуподвальное помещение. Дверь аудитории была тяжелой, дубовой, без ручки с внутренней стороны. Я толкнула ее плечом и вошла внутрь.

Помещение оказалось длинным, холодным и удивительно унылым. Серые стены, покрытые пятнами влаги. Узкие окна-бойницы высоко под потолком, через которые пробивался скудный, сероватый свет дождливого дня. Старые парты, исцарапанные десятками поколений несчастных студентов, стояли ровными рядами, как могильные плиты на заброшенном кладбище.

На кафедре уже лежала стопка книг. Толстых. Тяжелых. Подозрительных. И явно не обещающих ничего хорошего.

Я огляделась, ища свободное место. Аудитория была заполнена примерно наполовину. Лица вокруг были бледными, уставшими, лишенными индивидуальности. Никто не улыбался. Все фамильяры дружно ненавидели этот обязательный предмет.

Я опустилась на свободное место рядом с рыжеволосой девушкой, которую мельком видела вчера в зале боевой магии. Я бы не обратила на нее внимания, если бы не ее огненные, растрепанные волосы и тонкий, белесый шрам, пересекающий лоб над бровью. Она просто примелькалась среди других своим ярким видом.

Девушка сидела, сгорбившись, и выглядела так, словно не спала несколько суток подряд. Под ее глазами залегли глубокие тени, а пальцы нервно барабанили по крышке парты.

— Новенькая? — спросила она, не поворачивая головы. Голос был хриплым, сонным.

— Скорее наоборот, — тихо ответила я, доставая перо и тетрадь.

— А.

Она медленно повернулась. Ее глаза, цвета выцветшей меди, скользнули по мне, оценивающе и равнодушно.

— Принц?

Вопрос прозвучал не как любопытство, а как констатация факта. Как диагноз.

— Да.

Девушка тихо присвистнула. Звук вышел коротким, сухим.

— Соболезную.

Я только открыла рот, чтобы ответить, как дверь аудитории с тяжелым скрипом распахнулась.

Вошел преподаватель.

Высокий. Сухой, как щепка. С абсолютно лысым черепом, который блестел в тусклом свете,

Он был высокомерен настолько, что даже Виерис, со всем его ледяным снобизмом, позавидовал бы этой абсолютной уверенности в собственном превосходстве.

Магистр Ронн. Один из представителей древнего, но обедневшего знатного рода. Он никогда не был фамильяром. Никогда не стоял в ритуальном круге. Никогда не чувствовал чужой боли, проникающей в кости. Поэтому относился к нам с хозяйской, брезгливой отстраненностью, словно мы были насекомыми, которых изучают под микроскопом перед тем, как прижечь.

Он положил на кафедру толстую книгу в кожаном переплете и обвел аудиторию взглядом. Взглядом мясника, оценивающего качество мяса.

— Основы служения фамильяра, — произнес он. Голос был тихим, но в тишине аудитории прозвучал как скрежет.

По классу прокатился дружный, обреченный вздох. Кто-то расслабил плечи. Кто-то опустил голову.

Глава 76

Я принялась разглядывать окно. Узкое, высокое, с трещиной на стекле, идущей зигзагом. Так я успокаивалась. Рисовала линии трещины в тетрадке, представляя, как свет преломляется в них.

— Сегодня мы начинаем изучение третьего раздела Кодекса преданности, — продолжил Ронн, не открывая книги. Он знал ее наизусть. Каждую букву. Каждую запятую. — Для начала напомню вам историю. Первым фамильяром официально считается Рупер Габсбарг. Ученик магистра Валериуса Крона.

Имя магистра прозвучало с почтением, которого не было в голосе, когда он говорил о нас.

— Когда залы Магического Совета были осаждены мятежниками, магистр понял, что это его последний бой. Он был стар. Его резерв истощен. И тогда вышел Рупер Габсбарг. Юный ученик. Он предложил провести запретный ритуал связи, чтобы магистр не получил ни одной раны. Рупер добровольно решил умереть за него, приняв всю боль, все увечья и саму смерть на себя. Он тогда сказал, что его смерть ничего не решит. А вот смерть магистра изменит историю магии. Поэтому магистр должен жить.

Ронн сделал паузу. Его глаза сузились.

— Это был первый в истории ритуал фамильярства. Магистр выстоял. Он сумел наказать мятежников по заслугам. Правда, часть магического отката досталась и ему. Но Рупер Габсбарг погиб. Его тело не выдержало нагрузки. Его никчемная жизнь хоть немного послужила магии.

Я вспомнила ту картину, которую видел Виерис в коридоре. Умирающий чародей, лежащий так, будто ему скучно. Теперь я понимала почему. Он не выглядел умирающим именно потому, что за него, где-то в другом месте, в агонии корчился другой человек.

— Записывайте, — бросил Ронн.

По классу заскрипели перья. Звук был похож на скрежет костей.

— Главная обязанность фамильяра — обеспечение безопасности хозяина.

Я механически вывела строчку на бумаге. Почерк был ровным, аккуратным. Чужим. И снова принялась за окно, сделав несколько штрихов, изображая искажение света в трещине.

— Жизнь хозяина имеет абсолютный приоритет.

Еще одна строчка.

— Магический резерв фамильяра принадлежит хозяину безраздельно.

По аудитории прокатился шелест. Кто-то тяжело вздохнул. Кто-то опустил глаза, пряча взгляд в парте. Но никто не возразил. Словно это было так же естественно и неизбежно, как смена времен года.

— Если возникает необходимость выбора между жизнью хозяина и жизнью фамильяра…

Магистр Ронн сделал паузу. Долгую. Тягучую. Он наслаждался моментом.

— Выбор должен быть очевиден.

Я почувствовала, как перо остановилось. Чернильное пятно расплылось на бумаге, превращаясь в маленькую черную кляксу.

Перед глазами вспыхнула ритуальная комната. Холодный камень. Молния ректора. Боль, разрывающая грудь. И фиалковые глаза Виериса, смотрящие сверху вниз с ледяным спокойствием.

— Почему вы так решили?

Глава 77

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Они повисли в воздухе, острые и опасные, как осколок стекла.

Тишина накрыла аудиторию мгновенно. Плотная, звенящая. Даже скрип перьев прекратился.

Магистр медленно поднял голову. Его лысый череп блеснул.

— Потому что это правда. Что стоит жизнь какого-то крестьянина против жизни талантливого мага, который способен принести пользу всему человечеству?

Несколько студентов рядом со мной инстинктивно отодвинулись, словно я была заразной.

Я смотрела прямо на него. Страх был где-то далеко, заглушенный глухой, нарастающей яростью.

— А если фамильяр талантливее хозяина? — спросила я. Голос звучал спокойно, слишком спокойно для ситуации.

Ответ прозвучал буднично. Будто мы обсуждали стоимость учебников или погоду.

— Это ложь! — отрезал Ронн. Его губы дрогнули в презрительной усмешке. — Фамильяр не может быть талантливей хозяина! Никогда!

По залу пронесся одобрительный шепот среди тех, кто боялся сказать это вслух. Многие знали прекрасно, что их господа берут начало от какого-то живучего крестьянина или бастарда, сумевшего выжить. Но признавать это было опасно.

— Разве некоторые выпускники Академии, которые были фамильярами, не занимают высокие должности? Они этого добились благодаря таланту. Им не помогали родственники, связи. Только талант. — спросила я, и в моем голосе прозвучала сталь.

— Даже сравнивая жизнь талантливого, как вы говорите, фамильяра и жизнь хозяина, то хозяин всегда в приоритете, — холодно произнес магистр. Похоже, я начинала его раздражать. Его пальцы побелели, сжимая край кафедры.

Я хотела сказать ему про ректора, но передумала. Сомневаюсь, что ему это понравится. — А вы не задумывались о том, скольких великих магов лишилась Империя только потому, что они погибли, будучи вынуждены защищать своих хозяев? Сколько бы открытий они бы смогли сделать, если бы остались живы? На том же примере Рупера Габсбарга. Ему было двадцать три года, когда он погиб. А магистру Крону уже почти триста лет. Быть может, Рупер Габсбарг смог бы достичь не меньших высот, если бы сумел прожить долгую жизнь? Я ничуть не умаляю подвиг Рупера. Рупер погиб ради величайшего мага эпохи. Но почему вы так уверены, что со временем величайшим не стал бы сам Рупер?

В аудитории стало так тихо, что я услышала, как за окном барабанит дождь. Капля за каплей. Монотонно. Беспощадно.

Магистр медленно закрыл книгу. Очень медленно. Очень нехорошо. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

— Назовите свое имя.

— Лиада Торос.

Несколько человек рядом со мной вздрогнули. Рыжеволосая девушка замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Магистр усмехнулся. И вот тогда я поняла.

Он знает.

Знает, кто я. Не просто фамильярка. А дочь того самого Тороса.

— Ах да, — протянул он, и в его голосе появилось что-то сладковатое, тошнотворное. — Дочь того самого Тороса. Предателя. Бунтовщика.

Вот оно.

Поэтому.

— Теперь многое становится понятно, — продолжил Ронн, делая шаг вперед. — Например, ваше странное, дерзкое отношение к основам службы. Ваш отец пытался защитить фамильяров. Он поднял мятеж, утверждая, что они имеют права. Что они люди.

По аудитории прокатился нервный смешок. Значит, мой отец пытался защитить фамильяров? Их права? Какая ирония. Он даже не знал,

— И хорошо, что его казнили, — произнес Ронн мягко, почти ласково. — Жаль, что некоторые идеи живут дольше людей. Но я рад, что жизнь наказала его самым справедливым образом. Его дочь теперь терпит чужую боль. Пусть все видят справедливость истории. Круг замкнулся.

Я медленно поднялась. Ноги дрожали, но я заставила их стоять прямо.

Глава 78

— Разве в этом заключается справедливость? — спросила я. Мой голос не дрожал. — Заставлять дочь платить за грехи отца, которые она не совершала? Делать из человека вещь?

Тишина.

Мертвая. Абсолютная.

Кажется, даже дождь за окном решил перестать шуметь, затаив дыхание.

Магистр смотрел на меня несколько долгих секунд. В его глазах не было гнева. Было нечто худшее. Холодное, расчетливое удовлетворение хищника, который загнал добычу в угол.

Потом он открыл журнал. Медленно провел пальцем по списку.

— Студентка Торос. Быстро принесли сюда ваш конспект! Я посмотрю, что вы там записываете!

Его голос звучал почти ласково. Что было намного страшнее крика.

Я взяла в руки тетрадь и понесла ее к кафедре, положив на стол.

Ронн брезгливо, двумя пальцами, словно графиня грязную тряпку, взял тетрадь, морщась от омерзения. Все, что было связано с фамильярами, вызывало в нем чувство глубокого отвращения.

Я мысленно усмехнулась, вспоминая, как он лебезит перед ректором, не зная, что тот был фамильяром моего отца.

— Теперь я понимаю, почему вы столь узколобо мыслите. Вместо того, чтобы записывать кодекс…

Он прокашлялся и продемонстрировал всем рисунки моих окон. Ронн пролистал тетрадь перед всеми. Я видела, как мелькали мои записи и окна.

Тетрадь шлепнулась об стол.

— Ваши примитивные рисунки, — произнес Ронн, — свидетельствуют, что у вас в голове ничего не отложилось из моих лекций.

— А вы спросите, — сглотнула я. — Давайте проверим. Задайте любой вопрос. Хоть по кодексу.

Либо в моем голосе прозвучала такая непоколебимая уверенность в том, что я смогу ответить на любой вопрос по кодексу, либо Ронн просто боялся, что его я отвечу. Он уже краем глаза посмотрел в журнал, видя ряд хороших оценок.

— После окончания занятий вы останетесь в аудитории.

Я уже знала, что мне это не понравится. Желудок сжался. «Ну вот зачем ты лезла восстанавливать справедливость!» — пронеслось в голове. Да, мысль была верная. Любой нормальный человек давно бы заткнулся, опустил голову и дождался конца лекции.

Но каждый раз, когда кто-то начинал объяснять, что одни люди рождаются важнее других, внутри меня словно что-то ломалось.

И чем больше мне говорили молчать, тем сильнее хотелось спросить: «Почему?»

— И перепишете весь третий раздел Кодекса преданности.

По классу прокатился испуганный шепот. Кто-то тихо присвистнул. Переписать третий раздел вручную? Это сотни страниц. Мелким почерком.

— Вручную. И не встанете со стула, пока не перепишете! — добавил Ронн, и его улыбка стала широкой, неприятной. — Никакой магии! Будете писать до кровавых мозолей!

Он положил ладонь на толстую книгу, словно благословляя мою участь.

— От первой страницы до последней. Каждая буква. Каждая запятая.

Я посмотрела на толщину тома. Судя по всему, домой я сегодня не попаду. И завтра тоже. В своих покоях окажусь в конце недели. И то, если приступлю прямо сейчас.

— Возможно, это поможет вам понять свое место в этом мире, — произнес Ронн, и его взгляд остановился на мне, тяжелый и давящий. — И избавиться от своих опасных заблуждений.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

— Продолжаем лекцию. Следующий пункт: «Запрет на использование магии без прямого приказа хозяина».

Я медленно села. Пальцы сжали перо так сильно, что оно чуть не сломалось.

Рыжеволосая девушка осторожно подвинула ко мне лист чистой бумаги. Не глядя на меня. Просто положила рядом.

Я посмотрела на белый лист. Потом на окно. Трещина на стекле казалась теперь похожей на молнию.

Я взяла перо. И начала писать.

«Главная обязанность фамильяра — обеспечение безопасности хозяина».

Буквы выходили ровными. Аккуратными. Идеальными.

Но внутри, под ребрами, где пульсировала магическая связь, закипала темная, горячая лава.

Глава 79

Два часа. Сто двадцать минут, которые растянулись в бесконечную, тягучую пытку. К тому моменту, когда магистр Ронн наконец захлопнул свой проклятый фолиант, мои челюсти сводило от судороги.

Я стискивала зубы так сильно, что, казалось, эмаль вот-вот треснет, лишь бы не издать ни звука, не дать ему малейшего повода для новой, ядовитой насмешки.

— Все свободны, — произнес он, и в его голосе не было ни капли усталости, только холодное удовлетворение от проделанной работы.

По аудитории прокатился облегченный, почти животный шум. Заскрипели деревянные стулья, захлопнулись тетради, зашуршали страницы. Фамильяры потянулись к выходу с таким отчаянным энтузиазмом, словно покидали не учебный класс, а место казни, боясь, что палач передумает и вернет их обратно.

Я осталась сидеть.

Передо мной, на исцарапанной крышке парты, лежал он. Третий раздел Кодекса преданности. Тяжелый, увесистый том в потертом, жестком переплете, пахнущий сыростью и пылью. Он не просто лежал на столе — он давил своим присутствием, словно каменная надгробная плита для моей человеческой гордости.

Когда аудитория почти опустела, и последние торопливые шаги затихли в коридоре, рядом с моей партой остановилась тень.

Я подняла взгляд. Рыжеволосая девушка со шрамом на лбу. Та самая, что сидела рядом.

Она посмотрела на толстую книгу. Потом перевела тяжелый, оценивающий взгляд на меня. И снова на книгу.

— Ты совсем дура? — спросила она без обиняков.

— Да, наверное, — ответила я, не моргнув.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Девушка фыркнула. Это был первый живой, не механический звук, который я услышала от нее за весь день.

— Я Мира.

— Лиада.

— Я знаю, — она кивнула, и в ее темных глазах мелькнула тень сочувствия, которую она тут же поспешила скрыть. — После того, как тебя назначили фамильяркой принца, тебя теперь знает вся Академия.

Я горько усмехнулась и кивнула на Кодекс.

— Сколько там страниц?

Мира прищурилась, прикидывая толщину тома на глаз.

— Сто восемьдесят четыре.

Я медленно, с хрустом в шее, повернула к ней голову.

— Сколько?

— Сто восемьдесят четыре. Мелким почерком. Без сокращений.

— Он меня убить решил? — выдохнула я, и голос предательски дрогнул.

— Нет, — Мира пожала плечами, поправляя лямку сумки. — Если бы он хотел тебя убить, сделал бы это гораздо быстрее и без лишних сантиментов.

Я невольно рассмеялась. Тихо. Устало. Звук получился хриплым, похожим на кашель.

— Спасибо.

— За что?

— Это не поддержка, — она посмотрела на пустую кафедру, где еще недавно возвышался магистр. — Это констатация факта.

Я покачала головой, чувствуя, как внутри разливается странная, горькая теплота.

— Очень ободряющая констатация.

— Стараюсь, — бросила она через плечо, уже направляясь к двери. Но на пороге она вдруг остановилась и обернулась. — Зачем ты вообще полезла спорить? Ты же знала, чем это кончится.

Я посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они все еще слегка дрожали.

— Не знаю.

— Врешь, — отрезала Мира.

Я вздохнула, чувствуя, как тяжесть в груди становится невыносимой.

— Знаю. Просто… иногда мне кажется, что если все будут молчать, то однажды кто-нибудь начнет говорить, что фамильяров нужно кормить раз в неделю или бить палками для тренировки рефлексов, и все тоже будут молчать. И это станет нормой.

Мира задумалась. Ее взгляд стал жестким, как отполированный булыжник.

— Знаешь, что самое ужасное? — тихо спросила она.

— Что?

— Большинство действительно промолчит. Я, например, промолчу. Я просто не хочу усугублять положение.

После этого она ушла. Тяжелая дубовая дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком, отрезая меня от внешнего мира.

И я осталась одна.

Совсем одна. Только я. Кодекс. И вязкая, звенящая тишина, нарушаемая лишь монотонным барабаном дождя за узкими окнами-бойницами.

Я открыла первую страницу. Макнула стальное перо в чернильницу. И продолжила писать.

«Главная обязанность фамильяра — обеспечение безопасности хозяина».

Строчка легла ровно. Красиво. Аккуратно. Но стоило мне вывести последнюю букву, как перед глазами вспыхнула молния. Ослепительно-белая, рвущая сетчатку. Боль, разрывающая грудную клетку на части, запах озона и паленой плоти. Холодный, безжалостный каменный пол, в который я вжималась лицом. И спокойный, будничный голос ректора: «Связь работает».

Я стиснула зубы, заставляя руку не дрожать, и продолжила.

«Жизнь хозяина имеет абсолютный приоритет».

Фиалковые глаза. Белые, как первый снег, волосы. Невозмутимое, прекрасное лицо принца, нависающее надо мной. Он стоял и смотрел, как я корчусь в агонии вместо него, как из моего горла вырывается нечеловеческий крик. В его взгляде не было ни жалости, ни удовлетворения. Только ледяная, скучающая констатация факта. Я вывела последнюю букву этой строки чуть сильнее, чем нужно. Перо с противным скрежетом оставило глубокую борозду на бумаге, разбрызгав чернила.

Следующая строка.

«Фамильяр обязан беспрекословно выполнять распоряжения хозяина».

И в этот момент у меня в голове, словно наяву, прозвучал холодный, отстраненный голос Виериса снова прозвучал у меня в голове.

— Интересно, где она сейчас?

От удивления я резко встряхнула кистью руки. Капля черных чернил брызнула на край страницы, оставив уродливое, похожее на ожог пятно. Это было не просто раздражение хозяина. Это было похоже на беспокойство.

Это что-то новое. Голос звучал не в воспоминаниях, а как будто внутри меня. Тень внутри меня шевельнулась, словно ожила.

Глава 80

Мне показалось?

Я замерла, прислушиваясь к самой себе.

Внутри снова было тихо.

Видимо, показалось. Видимо, я все-таки придумала себе что-то в очередной раз. А ведь иногда мне так хочется придумать, что обо мне кто-то заботится. По-настоящему.

Я помотала головой и посмотрела на свою рукопись.

Следующий пункт.

«Хозяин вправе использовать магический резерв фамильяра в объеме, необходимом для выполнения своих обязанностей».

Безликий Рыцарь. Гулкий полигон. Бесконечная, изматывающая тренировка. И тот момент, когда мир просто выключился. Вакуумный провал внутрь, когда он вытягивал из меня силы, как воду из пересохшего колодца. Обморок. Темнота.

Я резко закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Кодекс словно издевался надо мной. Каждая строчка была не правилом, а триггером. Каждый пункт уже успел случиться в моей жизни, оставив шрамы на теле и в душе.

Прошло несколько часов. Свет за окнами начал тускнеть, окрашиваясь в грязно-серые, сумеречные тона. Дождь усилился, барабаня по стеклу так, словно кто-то снаружи отчаянно пытался достучаться, но безуспешно. Пальцы ныли, превращаясь в деревянные, непослушные колышки. Запястье горело огнем, отдавая тупой пульсацией в локоть. Чернильница, еще недавно полная, теперь отражала лишь тусклый блеск остатков жидкости на дне.

Я переписала уже больше половины раздела, когда скрип дверных петель прозвучал как выстрел.

Я подняла голову. На пороге стоял магистр Ронн.

Он вошел внутрь неторопливо, с плавной, хищной грацией человека, который пришел проверить, захлопнулась ли ловушка, и наслаждается видом попавшей в нее добычи.

— Еще не закончили? — его голос эхом отразился от каменных сводов.

— Нет, — мой голос прозвучал хрипло, как шуршание сухой листвы.

— Странно, — он подошел ближе, его тень накрыла мою парту.

Ронн посмотрел на аккуратную стопку исписанных листов, затем на мою руку, сжимающую перо так, что костяшки побелели.

— Я думал, дочь бунтовщика пишет быстрее. У вас с отцом, насколько я помню, есть чему поучиться в части… несгибаемости.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, сжалось в холодный, болезненный комок. Но я ничего не ответила. Я просто смотрела на него, не отводя взгляда, не давая ему удовольствия увидеть мою слабость.

Ронн усмехнулся. Уголок его губ дрогнул в самодовольной гримасе. Словно он добился именно того, на что рассчитывал.

— Продолжайте, студентка Торос.

Он развернулся и направился к двери. Но на пороге остановился. Не оборачиваясь, он бросил через плечо, и его слова упали в тишину, как тяжелые камни:

— Иногда полезно помнить свое место. Оно у вас, кажется, очень четко обозначено.

Дверь закрылась.

Я долго смотрела на гладкую деревянную поверхность, в которой, как в кривом зеркале, отражался мой собственный искаженный силуэт. Потом медленно опустила взгляд на Кодекс.

На очередную строчку.

На очередное правило.

На очередную, тщательно завуалированную ложь, на которой держался этот проклятый мир.

Я макнула перо в чернильницу. Скрежет стали о бумагу разорвал тишину.

Я продолжала писать. Потому что выбора у меня все равно не было. Но я клялась себе, что запомню каждое написанное слово. Что я все-таки выживу, добьюсь высот, приду в эту Академию, найду этого преподавателя. Пусть он смотрит на мое роскошное платье, пусть вдыхает запах дорогих духов. Он не будет помнить меня. Таких как я у него сотни.

Он тут же рассыпается в комплиментах: «Мадам, чем я могу вам помочь?», а я скажу ему про то, как сидела за этой партой и переписывала кодекс. За спор о том, может ли чего-то добиться фамильяр.

И вот тогда я посмотрю на его лицо.

Глава 81

Я продолжала писать.

Строчка за строчкой.

Буква за буквой.

Чернила на пальцах давно высохли, превратившись в грязно-синие, въевшиеся пятна, которые уже не оттирались.

Запястье ныло с такой тупой, монотонной болью, что

За окнами давно стемнело. Тьма за узкими бойницами стала абсолютной, чернильной. Дождь усилился. Теперь он не просто барабанил по стеклам — он хлестал по ним с такой яростью, словно разъярённая стихия пыталась пробиться внутрь, смыть эту серую, давящую реальность, стереть меня вместе с этими проклятыми страницами.

Я переписала уже почти весь раздел.

Оставалось совсем немного.

Страниц двадцать. Может, двадцать пять.

Я как раз выводила очередную строчку, стараясь, чтобы почерк не дрожал:

«Фамильяр обязан соблюдать субординацию…»

Когда дверь снова открылась.

Скрип петель прозвучал резко, нарушив вязкую тишину аудитории.

Я даже не подняла головы. Спина затекла так, что я чувствовала каждый позвонок отдельно.

— Я еще не закончила, — устало произнесла я, не отрывая взгляда от бумаги. Голос вышел хриплым, чужим.

Ответа не последовало.

Что-то было не так.

Тишина изменилась. Она стала тяжелее, гуще.

Я медленно подняла взгляд и замерла. Перо зависло над бумагой, оставив жирную кляксу, которая начала расползаться, как черная кровь.

На пороге стоял Виерис.

Его черный плащ блестел от дождя, тяжелые капли стекали с подолов на идеально вычищенный пол аудитории, оставляя темные пятна. Серебристые волосы, обычно собранные безупречно, сейчас были влажными, отдельные пряди липли к бледным вискам. На его плече, свернувшись в тугой комок, сидел Белит.

Ворон молчал. Не каркал, не шевелился. Просто смотрел на меня своим черным, немигающим глазом.

Это само по себе уже выглядело тревожно.

За спиной принца стояла охрана.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. В этой тишине слышно было только мое собственное сбивчивое дыхание и шум дождя за стенами.

Я вдруг очень остро осознала, как выгляжу.

Растрепанная. С выбивающимися из узла прядями, прилипшими к вспотевшему лбу. Уставшая до дрожи в коленях. С чернилами на пальцах, похожими на синяки. В окружении сотен исписанных страниц, которые казались мне бессмысленным мусором.

Виерис медленно перевел взгляд со стопки листов на меня. Потом на Кодекс. Потом снова на меня. Его лицо оставалось совершенно спокойным, лишенным эмоций, как маска из фарфора. Но почему-то от этого спокойствия становилось только страшнее. Оно было затишьем перед бурей.

— Ваше высочество?

Голос магистра Ронна раздался от двери преподавательской комнаты, находящейся в глубине аудитории. Он появился почти сразу, словно материализовался из тени. Словно почувствовал опасность. Или надеялся успеть перехватить разговор, пока принц не начал задавать вопросы.

Ронн выглядел очень взволнованным. Его лысый череп блестел в тусклом свете магических светильников, а руки нервно теребили край мантии.

— Не ожидал увидеть вас здесь столь поздно, ваше высочество, — произнес он, пытаясь придать голосу подобострастную нотку, но она звучала фальшиво.

Виерис даже не посмотрел на него. Продолжая рассматривать стопку моих листов, он произнес тихо, но так, что звук разнесся по всему залу:

— Объяснитесь.

Всего одно слово.

Но у меня по спине почему-то пробежал холодок, заставивший волосы на затылке встать дыбом. Это не был вопрос. Это было требование отчета.

Магистр Ронн выпрямился, стараясь казаться выше и увереннее.

— Студентка Торос получила дисциплинарное взыскание за неподобающее поведение на лекции, — начал он быстро, тараторя, словно боялся, что его перебьют.

— Неподобающее поведение? — повторил Виерис. В его тоне не было вопроса, только ледяное удивление.

— Она неоднократно перебивала преподавателя. Спорила. Отказывалась принимать установленные нормы Академии и Кодекса, — Ронн говорил все быстрее, набирая уверенность. — В связи с этим ей было назначено наказание.

Виерис молчал. Его фиалковые глаза оставались прикованы к бумагам.

Ронн продолжил, чувствуя, что молчание принца можно трактовать как согласие:

— Переписать третий раздел Кодекса преданности. Полностью. В качестве урока смирения и уважения к традициям, — в голосе Ронна прозвенела неподдельная гордость собой и своими методами воспитания.

Пауза.

В аудитории стало так тихо, что я слышала, как бьется мое собственное сердце — часто, гулко, отдаваясь болью в висках.

— Полностью? — переспросил Виерис. Наконец-то он поднял голову.

— Да, ваше высочество, — кивнул Ронн, и в его глазах мелькнуло торжество. Он думал, что сделал правильное дело. Что защитил авторитет кафедры.

— Понятно.

Виерис подошел к моей парте. Шаги его были почти бесшумными. Только шелест мокрого плаща. Он взял верхний лист. Пробежал взглядом по моим аккуратным, вымученным строчкам. Перевернул. Еще один. Еще один. Еще один.

Он листал страницы с методичностью палача, проверяющего качество заточки топора. И хмурился.

Я наблюдала за ним, не понимая, что происходит. Сердце колотилось где-то в горле. Белит склонил голову набок, словно тоже чего-то ждал. Или наслаждался моментом.

Виерис положил листы обратно на стол. Аккуратно. Выровнял края.

— Сколько осталось?

Я моргнула, растерянно глядя на него.

— Что?

— Сколько страниц осталось, фамильярка? — его голос был ровным, но в нем звенела сталь.

— Двадцать три, — прошептала я, глядя на свои чернильные пальцы и тщетно пытаясь их оттереть.

— Понятно.

Он кивнул. И повернулся к двери, откуда мы вошли.

— Стража.

Двое императорских гвардейцев появились в дверном проеме почти мгновенно. Они ждали снаружи аудитории, сопровождая наследника. Их лица были скрыты забралами, но я чувствовала их напряжение.

Ронн нахмурился, теряясь в догадках.

— Ваше высочество?

Виерис указал рукой на свободные парты в первом ряду. Жест был коротким, властным.

— Садитесь.

Гвардейцы переглянулись. Один из них неуверенно шагнул вперед.

— И перепишите оставшиеся страницы, — добавил принц.

Глава 82

Повисла тишина.

Такая густая, вязкая, что даже дождь за узкими окнами-бойницами будто стих, затаив дыхание и прислушиваясь к тому, как рушится привычный порядок вещей.

Первый гвардеец очень медленно, с лязгом металла о металл, повернул голову ко второму.

Второй — к первому.

Потом оба синхронно, как по команде невидимого дирижера, посмотрели на принца. В их глазах, в их жестах читалось полное, оглушительное непонимание. Но страх перед наследником оказался сильнее здравого смысла.

— Ваше высочество? — осторожно переспросил один из них. Голос прозвучал глухо, искаженный сталью забрала.

Виерис даже не моргнул. Его фиалковые глаза оставались холодными и неподвижными, словно два осколка льда.

— Я неясно выразился? — спросил он. Тихо. Мягко. И от этой мягкости у меня по спине пробежал такой холодок, что зубы едва не застучали.

Гвардейцы синхронно выпрямились, щелкнув каблуками так, что эхо метнулось под потолком.

— Нет, ваше высочество. Приказ исполняем, ваше высочество!

И они сели.

Прямо за старые, исцарапанные парты фамильяров.

В тяжелых, начищенных до блеска доспехах. С длинными мечами, которые теперь мешали им удобно устроиться, звеня о деревянные крышки. Картина была настолько сюрреалистичной, что мой мозг на секунду

Стальные перчатки прогремели о парту, когда их сняли. Следом на парту легли шлемы.

Один из них, с перебитым носом, осторожно, двумя пальцами в кожаных перчатках, взял перо. Он держал его так, словно за время службы разучился писать.

Второй, со шрамом на бритой голове, похожей на ветку дерева, придвинул к себе чистый лист бумаги и посмотрел на толстый том Кодекса с таким выражением лица, какое бывает у солдата, читающего боевой приказ, написанный на мертвом языке.

Я смотрела на них. На широкие спины в латах, на напряженные плечи. И, кажется, впервые за этот бесконечный, выматывающий день почувствовала желание рассмеяться.

Не от радости. Не от облегчения.

От полного, абсурдного, головокружительного безумия происходящего. Смех подкатывал к горлу острым, колючим комом, угрожая вырваться наружу истерическим визгом.

Лицо магистра Ронна стало пепельно-серым. Казалось, кровь отлила от него мгновенно, оставив кожу похожей на старый пергамент.

— Ваше высочество, — произнес он сдавленно, и голос его дрогнул, предательски срываясь на фальцет. — При всем моем глубочайшем уважении… это невозможно.

— Почему?

Вопрос прозвучал спокойно. Даже лениво. Будто Виерис спрашивал о каком-то пустяке?

Но Ронн вздрогнул так резко, будто ему отвесили пощечину. Его руки, лежавшие на кафедре, сжались в кулаки, побелевшие костяшки выдавали напряжение.

— Наказание назначено студентке Торос, — пробормотал магистр, цепляясь за бюрократию, как утопающий за соломинку. — Это дисциплинарная мера. Личная.

— Наказание заключается в переписывании текста, — произнес Виерис, и в его тоне появилась стальная нотка, режущая воздух. — Текст будет переписан. Буква в букву. Строка в строку. Цель достигнута.

— Но смысл наказания… — начал было Ронн, но осекся.

— В чем?

Виерис чуть склонил голову набок. Белые пряди скользнули по плечу. Он смотрел на магистра с тем самым пугающим, хищным любопытством, с каким ребенок рассматривает жука, которого собирается раздавить.

Магистр сглотнул. Я увидела, как судорожно дернулся его кадык. Пот выступил у него на лысом черепе крупными блестящими каплями.

— В… в воспитании дисциплины. В усвоении иерархии.

— Дисциплину у моей фамильярки я воспитаю сам, — произнес Виерис.

Слова прозвучали ровно. Без тепла. Без ласки. Абсолютно буднично.

Но у меня почему-то перехватило дыхание. Воздух застрял в легких, отказываясь выходить.

Моей.

Это слово снова ударило меня. Только теперь не так, как в кабинете ректора. Тогда оно показалось мне унизительным, позорным, режущим слух.

Сейчас оно прозвучало иначе. Как щит. Очень странный. Холодный. Опасный. Но щитом, который закрыл меня от удара.

— В уважении к Кодексу! — быстро добавил Ронн, чувствуя, что почва уходит из-под ног. — Студентка Торос позволила себе сомневаться в священных основах фамильярной службы. Она подвергла сомнению саму суть нашего устройства!

Виерис медленно перевел взгляд на толстый том Кодекса, лежащий на моей парте. Он посмотрел на него так, словно это была не священная книга, а просто набор бумаги и чернил.

— В этом Кодексе много спорных формулировок, — заметил он задумчиво.

Ронн открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Но звука не последовало. Потому что возразить наследнику престола, намекнув, что священный текст может быть ошибочным или несовершенным, он явно не решился. Это было бы равносильно государственной измене.

— Кроме того, — продолжил Виерис, и его голос стал тише, но от этого еще опаснее, — я не давал разрешения задерживать моего фамильяра после окончания учебных часов.

— Ваше высочество, преподаватель имеет право назначать дополнительные взыскания… — начал Ронн, но голос его звучал все слабее.

— Студентам, — перебил его принц.

— Да.

— Лиада Торос больше не просто студентка.

Пауза. Тонкая. Натянутая, как тетива лука перед выстрелом.

— Она связана со мной. Магически. Физически. Жизненно.

Я сидела неподвижно, вцепившись пальцами в край парты. Даже дышать боялась, чтобы не нарушить эту хрупкую тишину.

— Любое ее истощение отражается на качестве моей учебы, — произнес Виерис, перечисляя факты с пугающей точностью. — А если мне понадобится для занятий ее физический или магический резерв, а она измотана вашим… чистописанием? Кто за это будет отвечать? К тому же вы, согласно уставу Академии, обязаны были уведомить меня о задержании моей фамильярки. Но вы не потрудились это сделать. Тем самым лично нарушили устав Академии. Вы ставите под угрозу безопасность короны своим самоуправством, магистр?

Он говорил так спокойно, так логично, что у меня по коже побежали мурашки. Не потому что он защищал меня из жалости. Не потому что ему было меня жаль.

А потому что он уничтожил Ронна его же собственным языком. Не эмоциями. Не гневом. А сухими, безжалостными правилами. Бюрократией, возведенной в абсолют.

Ронн побледнел окончательно. Его губы тряслись.

— Я… я, конечно, был осведомлен, что требуется отдельное уведомление для… для таких случаев, — пролепетал он. — Но я… Я замотался… Знаете, как это бывает?

— Значит, вы плохо помните устав Академии, — отрезал Виерис. — Не мешало бы вам обновить знания Устава, не так ли?

Он отвернулся в коридор.

— Принесите из моей комнаты Устав Академии.

Кто-то, кого я не видела, тут же отрапортовал: «Есть!». И до меня донеслись удаляющиеся шаги.

Через десять минут вошел еще один стражник. Он держал в руках настолько толстую книгу, что если такая свалится на тебя с полки, то оставит мокрое место.

— Господин преподаватель забыл устав Академии. Поэтому пусть берет перо и бумагу и начинает его переписывать. Перепишите раздел о правах и обязанностях преподавателей.

Я застыла на месте. По сравнению с тем, что давал мне переписывать Ронн, устав казался монстром.

Гвардейцы уже начали писать.

Один старательно выводил буквы с таким сосредоточенным, напряженным видом, словно от качества его почерка зависела оборона столицы. Перо скрипело по бумаге, оставляя жирные, неуверенные следы.

Второй работал быстрее, но периодически сверялся с текстом оригинала, морщась на каждую сложную формулировку, словно пытался расшифровать шифр врага.

Картина была настолько невероятной, что я снова едва не рассмеялась. Смех подступил к горлу горячей волной.

И тут же я закашлялась, потому что смех застрял где-то в трахее, превратившись в болезненный спазм. Глаза наполнились слезами.

Ронн сглотнул и сел за парту. Он взял листок, обмакнул перо в чернильницу и открыл устав на первой странице.

Виерис посмотрел на меня.

Впервые за все время — прямо. В упор.

Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на моих руках.

— Встань, — приказал он.

Я моргнула, смахивая предательскую влагу с ресниц.

— Что?

— Ты возвращаешься в башню.

— Но… — начала я, глядя на недописанные страницы.

Он посмотрел на мои пальцы. На грязно-синие пятна чернил, въевшиеся в кожу. На опухшее, покрасневшее запястье. На стопку исписанных листов, которые дрожали в моих

Его лицо осталось бесстрастным. Маской.

— Ты достаточно написала, — констатировал он.

Ронн дернулся, словно его ударили током.

— Ваше высочество… она написала лишь половину раздела! Это неуважение к…

Виерис даже не повернул головы. Он смотрел только на меня.

— Если вам настолько важен третий раздел, магистр, я могу прислать еще десять человек. Из личной гвардии. Или из канцелярии отца.

Пауза.

— Академия получит лучшие, самые аккуратные конспекты в своей истории. Каждый лист будет подписан лично мной.

Белит каркнул.

Коротко. Хрипло. Почти похоже на сухой, злобный смех.

Ронн опустил взгляд. Плечи его обвисли. Вся его власть, вся его важность рассыпались в прах за одну минуту.

— В этом… в этом нет необходимости, ваше высочество, — прошептал он.

— Рад, что мы пришли к пониманию.

Виерис протянул руку и взял мою тетрадь. Ту самую, с моими каракулями.

Я инстинктивно дернулась.

— Там…

— Что? — его бровь едва заметно поползла вверх.

Я замялась. Сердце забилось чаще.

Там были окна. Дурацкие, нелепые окна. Трещины на стеклах. Штрихи, которыми я пыталась сохранить рассудок. Мои попытки не сойти с ума, пока мир вокруг требовал от меня быть идеальным инструментом.

— Ничего, — выдохнула я, опуская глаза. — Потом скажу.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее. Слишком внимательно. Будто пытался прочитать мои мысли. Потом медленно закрыл тетрадь и положил ее поверх Кодекса, прикрывая мои секреты чужой ложью.

— Забери вещи, — сказал он.

Я собрала листы неловкими, деревянными пальцами. Рука почти не слушалась, мышцы ныли от перенапряжения. Один лист соскользнул с края парты и плавно опустился на пол.

Я наклонилась за ним, но Виерис оказался быстрее.

Он поднял лист.

На мгновение его взгляд задержался на строчке, которую я писала последней, перед тем как он вошел:

«Жизнь хозяина имеет абсолютный приоритет».

Потом он медленно перевел взгляд на меня.

И мне показалось, что его лицо стало еще холоднее. Еще непроницаемее. В фиалковых глазах вспыхнула искра чего-то темного, неразборчивого. То ли презрения к этим словам. То ли согласия с ними. То ли чего-то третьего, чего я не могла понять.

— Пойдем, — произнес он.

Просто одно слово.

Но я почему-то подчинилась сразу. Автоматически.

Не потому что он приказал.

А потому что если бы я осталась в этой аудитории еще хоть на минуту, под взглядами гвардейцев, пишущих мой приговор, и умирающего от унижения магистра, то, наверное, действительно разрыдалась бы. От усталости. От нервов. От этого чудовищного абсурда.

Мы направились к выходу.

— Вы обязаны ее наказать! За непослушание! — послышался голос Ронна в спину.

— Обязательно, — произнес принц. — Я уже придумал для нее наказание. Можете быть спокойны.

За моей спиной скрипели перья гвардейцев. Звук был ритмичным, монотонным. Скрип-скрип-скрип. Как звук точильного камня.

Я поняла простую вещь: в этой игре нет правил. Есть только игроки. И тот, кто умеет менять правила на ходу, всегда выигрывает.

Дверь захлопнулась за нашей спиной, отсекая скрип перьев и запах страха.

В коридоре было тихо.

Виерис шел быстро, не оглядываясь.

А я шла следом, сжимая в руке свою тетрадь с окнами, и чувствовала, как внутри, под ребрами, где пульсировала связь, тепло его руки все еще отдавалось странным, пугающим эхом.

Какое наказание он мне приготовил?

Глава 83

Мы шли по коридору в абсолютной, давящей тишине.

Настолько гулкой и плотной, что я слышала каждый хриплый вдох собственного дыхания, каждый сухой шорох ткани новой юбки при шаге и приглушенный, ритмичный стук наших ног по древнему камню.

Наказание.

Это слово билось в моем черепе, как маятник, отсчитывающий секунды до казни. Я думала только о нем. Всю дорогу. И если он заявил при всех, что будет воспитывать дисциплину у своей фамильярки сам, значит, расплата неизбежна.

Обязательно будет.

Вопрос был лишь в том, насколько изощренной она окажется.

Мой разум лихорадочно перебирал архив прошлых унижений, используя Селесту как мерку. Я вспомнила, как она заставляла меня переписывать ее конспекты красивым почерком «как на приглашениях» по алхимии до рассвета и рисовать склянки, потому что я случайно испачкала край ее платья чернилами. Как безжалостно лишала меня сна, требуя, чтобы я делала за нее домашнее задание или готовила к экзамену. Как высасывала часть моего магического резерва перед каждым экзаменом, оставляя меня дрожащей и пустой. Как однажды заставила три часа стоять на коленях на ледяном полу библиотеки лишь за то, что я не откликнулась на ее вызов с первой секунды. И не успела среди тысячи книг за пять минут найти книгу, которая ей была срочно нужна.

А это была всего лишь Селеста. Я усмехнулась, понимая, что ее отец был обязан мне куда большим, чем думает. Капризная, неуверенная в себе девочка, играющая в власть.

Не наследник престола.

Не самый опасный студент Академии.

Не человек, рядом с которым фамильяры умирали, как мухи осенью перед холодами.

Я рискнула покоситься на Виериса. Он шел рядом с пугающим, безупречным спокойствием. Его осанка была идеальной, взгляд устремлен куда-то в полумрак коридора, словно он вообще ни о чем не думал. Словно не собирался прямо сейчас решать мою судьбу, а просто совершал вечернюю прогулку.

Мы остановились возле тяжелой дубовой двери моей комнаты. Латунная ручка тускло блеснула в свете магического светильника.

Я сглотнула, и мой кадык щелкнул так громко, что мне захотелось провалиться сквозь пол. И только сейчас, в этой звенящей тишине, я осознала кое-что странное. Слишком странное.

— А где Белит?

Вопрос вырвался сам собой, прежде чем я успела прикусить язык.

Виерис медленно повернул голову.

— Все еще во дворце.

— Во дворце? — я удивленно моргнула, пытаясь осознать эту картину. — Ворон?

— Белит и мой отец часто беседуют без моего присутствия.

Он произнес это так буднично, с такой ленивой небрежностью, словно речь шла о двух старых приятелях, обсуждающих погоду за бокалом вина. У меня по спине пробежала волна ледяных мурашек. Чем дальше я погружалась в этот мир, тем меньше мне казалось, что Белит вообще был птицей. Он был чем-то древним. Наблюдающим. Но я даже не знала чем.

Я нервно сжала пальцы в кулак. Чернила давно въелись в кожу, превратив правую руку в карту сине-черных синяков. Наверное, сейчас я выглядела ужасно: растрепанная, с опухшим запястьем и загнанным взглядом.

— Ваше высочество… — начала я, и мой голос предательски дрогнул, расколовшись на осколки.

— Да? — он даже не шелохнулся.

— Вы говорили про наказание…

Лучше сразу, чем потом. Сейчас я отработаю наказание и перестану о нем думать. Лучше так, чем тянуть все это, теша себя мыслью: «А

Виерис посмотрел на меня. Потом его взгляд медленно, методично опустился на мои руки. Он изучал испачканные чернилами пальцы, глубокую красную борозду на среднем пальце от пера, кожу, которую я стерла почти до крови, переписывая страницы проклятого Кодекса.

Некоторое время он ничего не говорил. Воздух между нами сгустился, став вязким и тяжелым.

Потом он вдруг протянул руку и взял меня за запястье.

Я вздрогнула, всем телом ожидая удара. Каждый раз это происходило одинаково. Сначала обжигающий холод его кожи. Потом ощущение, что сердце вырывается из грудной клетки и начинает биться где-то в горле, перекрывая дыхание.

Его пальцы сомкнулись на моей ладони. Не больно. Но слишком уверенно. Слишком близко. Его большой палец оказался опасно близко к моему бешеному пульсу.

Я подняла глаза. И замерла.

На долю секунды, всего на одно мгновение, идеальная округлость его зрачка треснула. Он сузился, вытягиваясь в тонкую вертикальную щель. Драконий глаз. Первобытный, хищный, лишенный человеческой теплоты.

Я увидела это совершенно отчетливо. В груди что-то болезненно сжалось, словно невидимая рука сдавила мои легкие.

Он смотрел на мои руки. Очень внимательно. Словно думал о чем-то своем. Словно забыл, что держит меня, и забыл отпустить. Это прикосновение длилось дольше, чем следовало. Намного дольше. Оно стало не холодным, а обжигающе теплым, как тогда, в аудитории с кривым окном. И это пугало больше всего.

Потом его взгляд медленно поднялся к моему лицу.

— Мне кажется, что ты уже достаточно наказана, — произнес он.

Его голос прозвучал тихо. Спокойно. Опасно спокойно.

Я не смогла произнести ни слова. Язык прилип к небу.

— Разве не так? — уточнил он, и в этом вопросе не было иронии. Была только тяжелая, давящая реальность.

Я сглотнула, пытаясь вернуть контроль над собственным телом.

— Или ты хочешь получить наказание лично от меня?

На этот раз сердце действительно пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в бездну желудка. Потому что я вдруг осознала, насколько близко он стоит. Потому что я отчетливо чувствовала запах его парфюма, исходящий от его одежды. Потому что его пальцы все еще сжимали мою руку, и я не могла заставить себя отступить. И потому что совершенно не понимала, что со мной происходит: страх смешивался с чем-то темным, липким и пугающе притягательным.

Я молчала, не в силах издать ни звука.

Виерис усмехнулся одним уголком губ. Очень слабо. Почти незаметно. И наконец разжал пальцы, отпуская меня.

Я резко выдохнула, и воздух обжег легкие.

— Подождите минуту, — выпалила я, сама не понимая, откуда взялась эта внезапная, безрассудная смелость.

Он удивленно, с легкой насмешкой поднял бровь.

— Мне нужно кое-что показать вам.

Не дожидаясь ответа или разрешения, я юркнула в свою комнату. Сердце колотилось так сильно и часто, словно я только что пробежала через всю Академию, спасаясь от погони. Мой потрепанный чемодан стоял возле кровати, как немой свидетель моего жалкого существования.

Я опустилась на колени и быстро, дрожащими пальцами открыла его.

Дневник лежал на дне. Старый. Потертый. С облезлыми уголками и выцветшей темно-синей обложкой.

Я несколько секунд смотрела на него, чувствуя, как тяжесть чужой, оборванной жизни давит мне на плечи. Потом я взяла его и, сжав в руках, как щит, вернулась в коридор.

Виерис ждал возле двери. Неподвижный. Задумчивый. Как мраморная статуя, высеченная из лунного света и теней.

Его взгляд сразу же, с хищной точностью, опустился на тетрадь в моих руках.

— Что это? — спросил он, внимательно глядя на пустую обложку. — Это твои рисунки?

— Нет, — прошептала я, но больше ничего сказать не смогла. Чужая боль сдавила горло.

Я протянула ему дневник. Руки больше не дрожали. Наступил момент, когда отступать было уже некуда.

— Он принадлежал вашей предыдущей фамильярке.

Несколько секунд принц не двигался. И впервые за все время нашего знакомства я увидела, как его лицо меняется. Исчезла ледяная маска. Исчезла высокомерная усмешка. Исчезло раздражение.

Его лицо стало совершенно серьезным. Пугающе серьезным. В фиалковых глазах застыла холодная, сосредоточенная бездна, от которой по коридору словно прошел сквозняк.

— Откуда он у тебя? — резко спросил принц.

В коридоре вдруг стало очень тихо. Слишком тихо. Звук дождя за окном стих, дыхание застряло в горле. И почему-то, глядя в его внезапно ставшие чужими глаза, мне показалось, что я только что совершила фатальную ошибку.

Глава 84

На секунду мне показалось, что он сейчас протянет руку и заберет его.

Но принц даже не пошевелился.

Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по потертой синей обложке, задержался на выцветших, обтрепанных уголках, а затем медленно, почти осязаемо, перешел на мои пальцы, до белизны сжимавшие эту жалкую, но такую важную вещь.

И вдруг взгляд Виериса стал ледяным. Настолько холодным, что по коже пробежали мурашки, заставившие меня невольно сжаться.

— Зачем ты принесла это мне? — его голос прозвучал ровно, но в этой ровности таилась сталь, готовая рассечь воздух.

Память воскресила его образ с мечом. Точный, смертоносный удар. В этот момент мне было страшно даже за воздух, который он рассекал.

— Она… она просила. В самом конце… Это была ее последняя запись… — прошептала я, чувствуя, как мне сложно говорить об этом.

— Что?

— Она просила передать его вам, — выдохнула я, жалея о своем решении.

В коридоре повисла звенящая, густая тишина. Где-то далеко, за толстыми каменными стенами башни, глухо гремел дождь, словно сама стихия сдерживала дыхание, прислушиваясь к нашему разговору. Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

— Это была ее последняя воля. Последнюю волю умерших как бы принято… эм… уважать, — вполголоса произнесла я. И мне на мгновенье показалось, что я как бы оправдываюсь. Ужасно неприятное чувство.

Виерис усмехнулся. Уголок его губ дрогнул в легкой, презрительной гримасе. И от этой усмешки мне почему-то стало невыносимо холодно. Холоднее, чем на полигоне, когда он вытягивал из меня силы.

— Брось его в камин! — произнес он.

Что? Он сказал бросить последнюю память о человеке в камин?

Несколько глубоких вдохов заставили мой пульс участиться. Нет! Это… это же кощунство!

Слова принца ударили неожиданно сильно. Слишком сильно. Будто он сейчас говорил не о пачке бумаги и чернил. Он говорил о ней. О девушке, чье имя стерлось из списков Академии. О всех остальных, чьи могилы заросли травой за оградой. И, в конечном счете, обо мне.

Ведь вряд ли меня ждет иная судьба!

Я не лучше, чем они. У меня средний магический резерв, я не отличница. По некоторым предметам у меня тройки. Да

Я почувствовала, как внутри, там, где пульсировала магическая связь, что-то болезненно и резко оборвалось.

Совсем недавно он защищал меня перед магистром Ронном. Совсем недавно его теплая, живая рука сжимала мою в пыльной аудитории. Совсем недавно мне показалось… Я даже сама не знала, что именно мне тогда показалось. Но сейчас это хрупкое, обманчивое ощущение рассыпалось в прах, оставив после себя лишь горький привкус разочарования на языке.

— Не стану, — резко произнесла я. Голос прозвучал глухо, но твердо.

Виерис медленно поднял бровь, и в этом движении было столько высокомерного удивления, что меня передернуло.

— Что?

— Не стану бросать его в огонь. — Я крепче прижала дневник к груди, чувствуя шершавую текстуру обложки через тонкую ткань рубашки. — Она просила отдать его вам!

— Она не могла просить тебя лично! Она мертва.

— Именно поэтому!

Мой голос сорвался, превратившись в хриплый, рваный крик, эхом отскочивший от сводов коридора.

Я сама не поняла, почему вдруг закричала. Почему не остановилась, не опустила голову, не испугалась.

Наверное, потому что устала.

Устала бояться каждого его шага. Устала терпеть его ледяное равнодушие. Устала быть всего лишь расходным материалом, живым щитом, который можно заменить, как сломанный артефакт.

— Она умерла! — произнесла я дрожащим голосом, и предательская влага обожгла глаза. — А вы говорите о человеке, словно речь идет о старой, ненужной тетради!

— Тогда давай сюда, — голос принца стал жестче, в нем зазвенела опасная, низкая вибрация. — Я сам брошу его в огонь.

Я отшатнулась. Инстинктивно, всем телом. Словно защищала не бездушный предмет, а самого человека, чья жизнь оборвалась в этой проклятой башне.

— Не позволю. Это — память! Это… это важно!

— Не позволишь? — В тоне Виериса прозвучала леденящая насмешка.

— Нет. — Я прижала дневник еще сильнее, чувствуя, как бешено колотится сердце, отдаваясь тупой болью в ребрах. — Может быть, для вас она ничего не значила. Может быть, вы даже имени ее не помните. Но для меня это важно. Я не знала ее. Но для меня она была человеком. Не вещью. Не расходником. Не очередной строчкой в бездушном отчете Академии. Не очередной фамильяркой принца!

Я резко развернулась к двери, чувствуя, как внутри закипает темная, едкая злость.

— Все мы для вас расходники. Вам плевать, живы мы или нет! Вы заведете новых! Умрут новые, вы найдете еще новых! Мы для вас ничего не значим!

После моих отчаянных, пропитанных болью слов воцарилась тишина. Страшная. Звенящая, наполненная лишь шумом дождя и моим собственным сбивчивым дыханием. Я чувствовала его взгляд, физически ощущала тяжесть этого взгляда, но уже не могла остановиться.

— А я поверила на мгновение… — Голос дрогнул, предавая меня в самый неподходящий момент. Черт бы его побрал. Почему мне вообще больно? Почему меня волнует его мнение? Почему я позволяю ему иметь надо мной такую власть?

Я обернулась, глядя ему прямо в лицо.

— Я поверила на мгновение, что под этой красивой, безупречной маской есть человек. Душа! Настоящая!

Молчание. И я понимала, что его молчание — затишье перед бурей.

— Но там никого нет. За этой красивой оболочкой нет души! — прошептала я, с нажимом закусывая губу. Либо, чтобы остановить себя. Либо, чтобы внутри не было настолько обжигающе больно.

Я сжала холодную латунную ручку двери.

— Но, отдать вам должное, мы отлично умеем изображать душу, ваше высочество.

За спиной раздался опасно тихий голос. Настолько тихий, что он прозвучал громче любого крика.

— Что ты только что сказала?

По позвоночнику пробежал ледяной холод, заставивший сжаться каждый мускул. Но я уже не могла отступить. Я была загнана в угол, и единственное, что мне оставалось, — это кусаться.

— Вы все прекрасно слышали, ваше высочество.

— Повтори.

Его голос стал еще тише. И мне стало страшно настолько, что ноги словно надломились. Но я удержалась на них каким-то немыслимым чудом.

Я медленно повернулась. И замерла.

Его глаза горели. Буквально. Привычная, холодная фиалковая радужка исчезла, растворившись в золотистой, хищной, нечеловеческой глубине. Зрачок сузился, вытягиваясь в тонкую, вертикальную щель.

Дракон. Настоящий, первобытный дракон, вырвавшийся на поверхность.

Я никогда еще не видела его таким. Никогда. Это был не студент, не наследник престола. Это была стихия, готовая сжечь все на своем пути. Чудовище древности, о которых нам рассказывали на лекциях. Без сердца, без милосердия и без пощады.

— Я сказала, что души у вас нет, — выдохнула я, и воздух в легких внезапно стал разреженным.

Мой голос прозвучал сипло. Но я вложила в эти слова всю гордость. Я отвернулась, чтобы скрыть подступившие слезы обиды. Но обижалась не на него. Я обижалась на себя. За то, что на какую-то сотую долю секунды поверила в то, что в нем есть человечность.

Нет, я не стала оправдываться, пытаться сгладить. Я сказала, как есть.

В следующее мгновение мир качнулся. Я даже не успела понять, что произошло, не успела моргнуть. Только почувствовала, как сильная, неумолимая рука схватила меня за запястье. Дневник едва не выскользнул из онемевших пальцев.

Меня резко развернули к себе, заставляя силой смотреть в глаза.

Шаг. Еще шаг.

Моя спина с глухим стуком ударилась о холодную каменную стену. Воздух мгновенно выбило из легких. Я судорожно, жадно вдохнула, но вместо кислорода в грудь ворвался его запах.

Виерис стоял совсем близко. Слишком близко. Его тело почти касалось моего, излучая жар, который болезненно контрастировал с ледяной стеной за моей спиной. Одна его рука упиралась в камень прямо возле моей головы, блокируя любой путь к отступлению. Вторая все еще сжимала мое запястье, и я чувствовала, как его пульс бьется в унисон с моим собственным, только быстрее в десятки раз.

Я слышала собственное сердце, грохочущее в ушах, как барабан. И почему-то не могла отвести взгляд от его лица. Ни на секунду. Я смотрела в эти черные, вертикальные зрачки и видела в них собственное отражение: маленькую, испуганную, но не сдающуюся.

Он склонился ко мне. На мгновенье мы были так близко, что прядь его светлых волос коснулась моего плеча.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — проговорил он. Голос прозвучал низко, хрипло, с придыханием, словно каждое слово давалось ему с нечеловеческим трудом, вырываясь из самой глубины.

— Тогда расскажите, — выпалила я. Я сама не поняла, зачем это сказала. Говорить такое ему сейчас — это было равносильно самоубийству.

Фиалковые драконьи глаза вспыхнули ярким гневом, который обжег мне кожу. Он подался вперед. Еще ближе. Еще опаснее. Казалось, что мы почти соприкоснулись телами.

— А что будет? — прошептала я, едва разлепив губы. Они пересохли от напряжения.

Я дрожала. Мелкой, неконтролируемой дрожью, которая начиналась в коленях и поднималась к горлу. Но я продолжала смотреть ему в глаза, не смея моргнуть.

— Убьете меня?

Мышца на его челюсти дернулась. Впервые. За все время нашего знакомства. Впервые я увидела, как треснула его безупречная, ледяная маска.

И вдруг я поняла страшную, ошеломляющую вещь.

Он зол.

Но он зол не на меня. И не на мои дерзкие слова.

Он зол на сами слова. Потому что они попали туда, куда никто и никогда не бил. Прямо в самое сердце.

Глава 85

Фиалковые глаза горели прямо передо мной, пугая меня. Этот взгляд заставлял меня дышать через раз, судорожно глотая воздух. Я чувствовала, словно это не уже не принц. Его глазами смотрело чудовище.

Я чувствовала его дыхание — горячее, сбивчивое, обжигающее мою щеку. Совсем близко. Так близко, что ближе может быть только… поцелуй.

От этой мысли по спине пробежали мурашки, а внизу живота что-то напряглось и стало теплеть.

Что это? Страх перед неизбежным? Или… Я уже не знаю. Я просто запуталась…

Мне ужасно хотелось вырваться из ловушки его тела, забежать в комнату, закрыть дверь. Но я не могла пошевелиться.

Я чувствовала стальное напряжение в его руке, которой он намертво удерживал мое запястье, вдавливая его в холодный камень стены.

Еще немного.

Еще одно неосторожное слово.

И что-то случится…

Я это чувствую…

Что-то ужасное…

Но внезапно выражение лица принца изменилось.

Это произошло не плавно, а рывком, словно внутри него щелкнул какой-то невидимый механизм. Словно он увидел что-то за моей спиной. Нет. Словно какая-то мысль заставила его задуматься.

Я заметила это мгновение совершенно отчетливо, хотя оно длилось долю секунды.

Ярость, которая только что кипела в нем, испарилась. Ее сменил страх.

Настоящий.

Глубокий.

Почти животный.

Нет, его лицо не изменилось. Но в глазах, которые судорожно менялись на человеческие, я увидела весь ужас, скрытый внутри него.

Я никогда не видела, чтобы Виерис Баллард чего-то боялся. Он был воплощением контроля, хищником на вершине пищевой цепи, для которого весь мир был лишь шахматной доской. Но сейчас он смотрел не на меня. Его взгляд был расфокусирован, устремлен куда-то сквозь меня, в пустоту коридора.

Будто он слышал чей-то чужой голос.

Будто вспоминал чьи-то забытые слова.

Его пальцы на моем запястье дрогнули. Совсем немного, но я почувствовала это движение. Хищный вертикальный зрачок судорожно сузился.

— Нет…

Слово прозвучало едва слышно, сорвавшись с его губ как хриплый выдох.

Я замерла, перестав дышать. Что значит «нет»? Что с ним?

— Нет…

Он произнес это снова. Уже не для меня. Для себя. Для кого-то другого, живущего в лабиринте его собственной души.

— Я не поддамся этому чувству, — в голосе послышалась дрожь.

По моему позвоночнику пробежал ледяной холод, заставивший сжаться каждый мускул. Он судорожно хватал воздух, как я несколько мгновений назад. Его грудная клетка вздымалась, а я видела, как он медленно отстраняется от меня.

Что с ним?

— Это падение, — его голос стал жестче, напряженнее, словно он сжимал зубы, убеждая самого себя в чем-то жизненно важном. — Я не поддамся ему. Не поддамся ему! Нет!

Секунда.

Еще одна.

— Не сейчас, — втянул он воздух сквозь стиснутые зубы.

Хватка исчезла так резко, что я едва не потеряла равновесие и не рухнула на пол.

Виерис сделал шаг назад. Потом еще один, словно моя кожа обжигала его. Я никогда не видела его таким. Никогда. В эту долю секунды он выглядел не как всемогущий наследник престола, а как человек, который только что заглянул в темную пропасть и увидел на ее дне что-то настолько ужасное, что предпочел ослепнуть, лишь бы не смотреть на это еще раз.

Ни слова больше не сказав, принц резко развернулся. Белые волосы взметнулись за плечами, словно крылья сдавшейся птицы. Несколько быстрых шагов по коридору.

Он даже не обернулся на меня. Глухой, окончательный хлопок двери его покоев поставил точку.

И я осталась одна.

Посреди пустого, звенящего коридора, обескураженная, напуганная и все еще не понимающая, что это только что было?

Как дура. С дневником, судорожно прижатым к груди, готовая бороться за него до победного.

И с бешено колотящимся сердцем, которое отказывалось верить в то, что только что произошло.

Когда я немного пришла в себя, я бросилась в свои покои и закрыла дверь. Меня трясло, словно я не могла согреться. Весь мир теперь казался холодным, ледяным, хоть на улице бушевало лето.

Я долго сидела в ванне.

Слишком долго.

Горячая вода, которая поначалу казалась блаженством, давно остыла, превратившись в вязкую, неприятную прохладу. По поверхности лениво плавали лепестки, смытые с куска дорогого мыла, напоминающие бледные, увядающие цветы на поверхности пруда.

А я смотрела в одну точку на кафельной стене и снова и снова прокручивала в голове произошедшее.

«Я не поддамся этому чувству.»

Какому чувству?

Я закрыла глаза, и веки тут же окрасились красным от напряжения. И тут же перед внутренним взором вспыхнули те самые глаза. Драконьи. Злые. Яростные. Смертельно опасные.

У меня по коже снова побежали мурашки.

Он хотел меня ударить. Или хуже. Я задела его гордость, оскорбила наследника престола, сказала вслух те вещи, которые никто в этой Академии не смеет даже шепотом произносить в его адрес.

А потом он остановил себя.

Вот и все.

Никакой тайны. Никаких скрытых чувств. Никаких глупых надежд.

Я горько усмехнулась, и звук эхом отскочил от мокрых стен ванной.

Дура.

Какая же ты дура, Лиада Торос.

На одно безумное мгновение тебе показалось, что ты для него особенная. Что он защитил тебя от магистра не из холодного расчета, а потому что захотел. Что ему есть дело до твоих слез, до твоей боли, до тебя самой как до живой души.

Но правда была куда проще и куда грязнее. Я всего лишь очередная фамильярка. Очередная. Как все те тринадцать, чьи имена стерлись из списков. Расходный материал, который иногда бывает полезно сохранить целым до следующего боя. А иногда проще переступить через них, оставляя умирать на холодном полу.

Я вытерла лицо полотенцем. Слишком резко. Грубо. Словно пыталась стереть не воду и не слезы, а сами эти мысли, выжечь их из головы вместе с верхним слоем кожи.

Потом я вышла, накинула халат и достала дневник. Осторожно, почти благоговейно, положила его на край письменного стола. Провела пальцами по

— Видишь? Я… Я честно пыталась, — прошептала я в звенящую тишину комнаты. — Мы для него… прости, я не знаю, как тебя зовут… Ты просто не написала имени… Не знаю, как к тебе обращаться… Так вот, мы для него… просто вещи. И сегодняшний день это доказал. Зря ты полюбила его. Зря…

После этого я легла в кровать, натянула тяжелое одеяло до подбородка и провалилась в тревожный, лихорадочный сон.

Громкий, требовательный стук в дверь вырвал меня из сна, как ведро ледяной воды.

Я резко села на кровати, хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось, отдаваясь тупой болью в висках. Несколько секунд я тупо смотрела перед собой, не понимая, где нахожусь.

Потом реальность вернулась.

Башня.

Комната.

Академия.

Принц.

Я бросила быстрый взгляд на часы на тумбочке. Стрелки показывали, что до занятий оставалось почти два часа. Сегодня у принца только третья пара.

Кто вообще может прийти в такую рань? Слуги стучат иначе — тише, осторожнее, с подобострастным ожиданием. Да они ко мне редко заглядывают, когда я здесь. Чаще они бывают, когда меня здесь нет.

Стук повторился.

Три коротких, размеренных удара.

Спокойных.

Уверенных.

Не допускающих возражений.

Я сбросила одеяло, дрожащими пальцами натянула халат поверх тонкой ночной рубашки и завязала пояс.

— Войдите, — мой голос прозвучал хрипло, но я постаралась придать ему твердости.

Тяжелая дубовая дверь бесшумно отворилась.

И я застыла, чувствуя, как кровь отливает от лица.

На пороге стоял Виерис Баллард.

Он был безупречен. Темная форма выглажена до идеала, ни единой складки. Белые волосы собраны в низкий, аккуратный хвост, открывая строгую, хищную линию шеи и скул. Его лицо было спокойным, холодным и абсолютно непроницаемым, как высокомерная маска.

В его фиалковых глазах не было ни следа вчерашней ярости. Ни тени того животного страха, что я видела слишком близко. Ни даже намека на ту странную, обжигающую близость в пыльной аудитории.

Словно вчерашнего вечера, коридора и моих слов о том, что у него нет души, не было вовсе.

Будто это все приснилось. Теперь осталось выяснить, кому приснился этот странный, пугающий сон. Мне или ему?

Глава 86

Я моргнула.

Один раз.

Второй.

Принц никуда не исчез. Значит, коридор, холодный камень у моей спины и его горячее, сбивчивое дыхание были не сном. Или сон продолжался, просто сменив декорации.

— Доброе утро, Лиада Торос, — произнес Виерис.

Даже не назвал меня фамильяркой! Надо же! Обратился по имени, словно я человек, а не инструмент!

Его голос прозвучал ровно. Слишком ровно для человека, который вчера ночью держал меня за запястье так, словно еще одно неверное движение — и между нами случится что-то непоправимое.

Я судорожно вдохнула запах его парфюма, но тут же заставила себя выпрямиться.

Спина ровно. Подбородок выше. Никаких слез. Никакого дрожащего голоса. Никаких попыток разгадать бездну в его фиалковых глазах.

«Я — фамильяр. Расходный материал. Живой щит. Он — хозяин. Наследник. Вот и всё. Точка!», — пронеслась мысль, а я постаралась выглядеть спокойно и отстраненно. Как и подобает фамильяру.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — сухо произнесла я, стараясь, чтобы слово «Ваше» звучало как лезвие. Холодно. Почтительно. Почти без ненависти. Ну, почти без ненависти.

Виерис задержал на мне взгляд. Тяжелый, изучающий.

— Можно войти?

Я едва не усмехнулась. Горько и зло.

Можно? Серьезно? Человек, который может забрать мой резерв, мое здоровье, мои силы и, если ему станет скучно, мою жизнь, спрашивает разрешения переступить порог комнаты, которую мне выделили в его берлоге.

Как мило. До тошноты.

— Разумеется, Ваше Высочество, — ответила я, отступая на шаг и прижимаясь бедром к краю письменного стола. — Это же ваша башня. Ваши правила.

Он вошел.

Комната сразу стала меньше. До этого она казалась мне роскошной, но чужой клеткой. Теперь же воздух в ней сгустился, стены придвинулись, а кровать, стол и окно вдруг превратились в декорации для очередного, более изощренного допроса.

Виерис остановился посреди комнаты. Я закрыла дверь и осталась стоять у стены, скрестив руки на груди, словно это могло защитить от него.

Между нами повисла тишина. Неловкая. Тяжелая. Такая, в которой слышно, как где-то за окном по стеклу стекает капля дождя и как гулко бьется мое собственное, предательски учащенное сердце.

— Я хотел извиниться за вчерашнее, — произнес принц.

Я перестала дышать.

Наверное, это было заметно, потому что Виерис слегка приподнял бровь, и в этом движении мелькнула та самая, опасная искра.

— Ты удивлена?

Удивлена? Нет. Я была потрясена. Оскорблена. Сбита с толку. И еще немного испугана, потому что если Виерис Баллард с утра приходит извиняться к фамильярке, значит, где-то в Академии, возможно, уже открылась бездна, из которой вылезли демоны, и я об этом скоро узнаю.

— Нет, Ваше Высочество, — ответила я слишком быстро, глядя ему в переносицу, чтобы не встречаться со взглядом.

— Лжешь.

— Фамильяр не обязан оценивать поступки хозяина. — Я цеплялась за эти слова, как за щит. За устав. За Кодекс преданности. За всё, что разделяло нас и не давало мне провалиться в ту безумную воронку, которая затягивала меня рядом с ним.

— Я не спрашивал, что обязан фамильяр, — тихо произнес он, делая шаг вперед.

Я сжала пальцы в кулаки, ногтями впиваясь в ладони.

Вот оно. Вот так будет лучше. Сухо. Формально. Без попыток понять, зачем он пришел.

— Тогда позвольте выразиться точнее, Ваше Высочество, — произнесла я, и мой голос зазвенел от напряжения. — Хозяин не обязан извиняться перед вещью. Он на то и…

Я не успела договорить.

Потому что принц оказался рядом.

Слишком быстро. Я даже не уловила движения, лишь почувствовала, как изменилось давление воздуха, как нахлынула волна жара, исходящая от его тела. Только что он стоял в центре комнаты, а теперь был почти вплотную, у моего стола. Так близко, что я почувствовала, как его дыхание касается моих волос.

А потом его левая рука — бледная, с выступающими венами, без перчатки — поднялась к моему лицу.

Я замерла, ожидая удара. Ожидая, что он схватит меня за горло.

Но его длинные, холодные пальцы лишь слегка коснулись моей щеки, скользя к уголку губ. И разжали их.

Он сунул мне в рот конфету.

Я моргнула, широко распахнув глаза.

— Мм?!

Виерис смотрел на меня совершенно спокойно. Словно ничего странного не произошло. Словно кронпринцы каждый день приходят к фамильяркам по утрам, чтобы вторгаться в их личное пространство и запихивать им в рот шоколад.

— Жуй, — сказал он. Его голос был низким, вибрирующим, отдающимся где-то глубоко в моем

Конфета начала таять на языке.

Темный шоколад. Горький, почти терпкий. С тонкой, почти незаметной вишневой начинкой, отдающей легким привкусом дорогого ликора.

Очень дорогой. Это стало ясно сразу, потому что обычные конфеты так не тают. Обычные конфеты не оставляют на языке вкус императорского дворца, чужой власти и чужого, роскошного детства.

Я прожевала. Медленно. С достоинством, которого у человека с конфетой во рту, наверное, быть не может.

— Ваше Высочество, — начала я осторожно, стараясь не смотреть на его губы, — я не совсем понимаю…

Вторая конфета оказалась у меня во рту, прежде чем я успела возразить. Его пальцы скользнули по моей нижней губе, оставляя после себя обжигающий след.

— Ммф! — дернулась я от возмущения.

— Не торопись, — спокойно произнес Виерис.

Я уставилась на него. Он стоял, немного наклонив голову, и наблюдал за мной так, словно проводил сложный магический опыт, фиксируя каждую мою реакцию.

Я прожевала вторую. Эта была с орехом.

Я ненавидела его. Принца. Не орех. Орех как раз оказался подозрительно вкусным, вызывая предательское чувство тепла в груди.

— Вы сейчас что делаете? — спросила я, когда наконец смогла говорить, и мой голос дрогнул.

— Извиняюсь.

— Конфетами?

— Да.

— Запихивая их мне в рот? — возмущенно произнесла я.

— Ты говорила неправильные вещи, — он чуть склонил голову набок, и прядь белых волос упала ему на лоб. Впервые за все утро он выглядел не как безупречная статуя, а как уставший человек. — Ты снова начала прятаться за слова «хозяин» и «фамильяр».

У меня внутри что-то болезненно дернулось, отзываясь эхом в магической связи, пульсирующей под ребрами. Я резко выпрямилась, отстраняясь настолько, насколько позволяла стена за моей спиной.

— Потому что это правда, Ваше Высочество.

— Нет.

— Нет?

— Это удобно, — его фиалковые глаза потемнели. — Делать вид, будто у тебя нет собственного мнения, когда оно у тебя есть. Делать вид, будто ты не злишься, когда ты злишься. Делать вид, будто вчера ничего не случилось, хотя ты всю ночь об этом думала.

Кровь бросилась мне в лицо, обжигая щеки.

— Я не думала, — выпалила я. И предательски покраснела.

— Лжешь.

— Вы слишком часто это говорите! — отмахнулась я, чувствуя такую неловкость, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Ты слишком часто лжешь, — спокойно произнес принц, констатируя факт.

— Потому что правда в этой Академии никому не нужна! — слова вырвались сами. Резко. Громко.

Я тут же пожалела. Но было поздно. Тишина снова упала между нами. Я не знала, что добавить. Виерис смотрел на меня. Без улыбки. Без привычной ленивой насмешки. И от этого стало хуже. Стало страшно.

— Нужна, — сказал он наконец. Тихо. Почти шепотом.

— И кому же? — осмотрелась я по сторонам, словно пытаюсь найти того, кому нужна эта дурацкая правда.

Виерис не ответил. И это молчание оказалось честнее любого крика. Оно повисло в воздухе, тяжелая, двусмысленная. Вот и думай, что он имел в виду.

Я отвернулась первой. Слишком близко. Мы стояли слишком близко друг к другу. Между нами было расстояние меньше шага. Стоило мне вдохнуть глубже — и грудь почти коснулась бы его пиджака. Магическая связь между нами гудела, как натянутый провод, откликаясь на его присутствие, на его жар, на его запах.

Я отступила, но уперлась спиной в край стола.

Конечно. Потому что моя комната была слишком маленькой для принца, его самомнения, его молчания и моей злости.

— Ваше Высочество, — произнесла я, стараясь вернуть голосу ледяную холодность, — я благодарна за… ваше извинение. Но вы действительно не обязаны изви…

Третья конфета оказалась у меня во рту, прервав меня на полуслове.

Его пальцы коснулись моих губ, и я не успела их сомкнуть.

— Мм! — возмущенно выдала я, прожевывая ее как можно быстрее.

Теперь я была уверена: он сделал это не просто нарочно, а с явным удовольствием. Его губы едва заметно дрогнули в улыбке.

— Виерис Баллард, — прошипела я, когда наконец смогла разлепить губы, — если вы еще раз…

— Что?

Я замолчала. Потому что угрожать кронпринцу, будучи его фамильяром, было глупо. Очень глупо. Смертельно глупо. Но очень хотелось.

— Вы ведете себя странно, — сказала я вместо этого, вытирая уголок рта тыльной стороной ладони.

— Я извиняюсь, — усмехнулся Виерис.

— Нет! Вы не извиняетесь… Вы… вы… издеваетесь, — прошептала я.

— Иногда эти действия похожи.

— Для вас, наверное, да, — прошептала я, все еще чувствуя сладость во рту.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее. Его взгляд скользнул по моим губам, еще хранящим вкус горького шоколада, и я почувствовала, как внутри, глубоко под ребрами, что-то плавится.

— Ты всё еще злишься, — констатировал Виерис.

— Нет, — я постаралась ответить максимально холодно.

Принц достал следующую конфету из кармана пиджака.

Я мгновенно сжала губы, прямо глядя ему в глаза.

Виерис посмотрел на мой рот. Потом на меня. В его взгляде мелькнуло что-то темное, хищное, но тут же погасло, уступая место странной, почти уязвимой усталости.

— Интересно, — тихо произнес он, шурша оберткой.

— Что именно? — насторожилась я, не сводя глаз с конфеты.

— Ты решила сопротивляться.

— Я решила не позволять вам кормить меня как ручную птицу! — произнесла я, снова вытирая губы тыльной стороной руки.

Он замер. Рука с конфетой остановилась в воздухе.

— Это любимые конфеты моего отца, — сказал он вдруг.

Я замерла. Вкус шоколада во рту внезапно стал горьким, как желчь.

— Что? — не поняла я.

— Конфеты. Любимые. Императорские. — Он посмотрел на маленькую темную обертку с золотым тиснением в своей ладони так, словно сам не понимал, зачем говорит это. — Вчера во дворце они стояли в хрустальной вазе на столе в его кабинете. Я зачерпнул несколько штук и положил в карман.

Я медленно нахмурилась, пытаясь осознать услышанное. Виерис Баллард. Перфекционист. Человек, для которого закон и порядок были религией, украл конфеты у своего отца-тирана?

— Зачем? — вот теперь я уже не могла скрыть удивления в голосе.

Виерис молчал. Он смотрел на конфету, а потом перевел взгляд на меня. В его глазах было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

— Не знаю, — наконец произнес принц, пожимая плечами. — Но раньше я так никогда не делал.

Это было так неожиданно, что злость во мне притихла. Видимо, она сама была в шоке от услышанного.

Виерис Баллард не знал. Он не сделал вид, что не хочет объяснять. Не бросил ледяное «тебя это не касается». Не усмехнулся. А просто сказал: «Не знаю».

Он украл их. Для меня. Потому что вчера, в коридоре, когда я прижала к груди дневник мертвой девушки и кричала ему, что он чудовище без души, он нес в кармане пиджака конфеты. Для меня.

Я не нашлась, что

Он положил оставшиеся конфеты на край моего стола. Аккуратно. Ровной линией. Конечно, ровной. Даже его мелкие бунты были подчинены идеальной симметрии.

— Вчера я повел себя неправильно, — произнес принц, и его голос стал тише, хриплее. Брови резко нахмурились.

Я смотрела на конфеты. На его руку. На черную перчатку, которая отделяла его кожу от мира.

— Неправильно? — переспросила я.

— Да.

— Вы почти прижали меня к стене. Вы смотрели на меня так, будто хотели… — я не могла произнести это слово. — Вы… вы напугали меня.

— Я знаю. — Его челюсть напряглась. Желваки ходили ходуном под бледной кожей.

Я подняла на него взгляд, и магическая связь между нами болезненно пульсировала, откликаясь на его эмоции.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Так, словно ответ был где-то совсем близко, на самом дне той бездны, в которую он боялся заглянуть.

— Потому что ты сказала слово, которое не должна была говорить.

Я вспомнила вчерашний вечер.

Его лицо, искаженное яростью. Глаза чудовища, которые смотрели на меня. Запястье, вдавленное в холодный камень. И свой голос, полный боли и отчаяния: «За этой красивой оболочкой нет души! Вы чудовище!»

Горло сжалось.

— Я просто была зла, — прошептала я. — Я не подумала…

— Я тоже был зол, — перебил он.

— На меня?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком жестко. Я не поняла, почему от этого стало еще страшнее.

— Тогда на кого?

Виерис отвел взгляд. Его пальцы на левой руке медленно сжались в кулак, а затем разжались.

— На того, кто сделал так, что это слово прозвучало правдоподобно, — произнес принц.

Я застыла.

Сердце ударило в ребра. Раз. Другой. Третий. Я почувствовала каждый удар.

Не надо.

Не надо думать об этом.

Не надо видеть в нем человека. Это опасно. Гораздо опаснее, чем видеть в нем чудовище.

Такой человек затянет тебя в темноту вместе с собой.

И самое страшное заключалось в том, что впервые за долгое время мне захотелось узнать, насколько глубока эта темнота.

Глава 87

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Его глаза начали меняться. Как только зрачок стал вытягиваться, он резко развернулся и направился к двери.

Дверь щёлкнула — тихо, почти ласково, словно принц не закрывал её, а отпускал.

Я стояла посреди комнаты, не двигаясь, и смотрела на тёмное дерево полированной столешницы, в котором ещё секунду назад отражался его силуэт.

В ушах звенело. На языке всё ещё таял последний, четвёртый кусочек шоколада — горький, с забытым вкусом вишни, оставляющий во рту привкус чужого дворца и чего-то запретного.

Я провела языком по нёбу, пытаясь собрать остатки вкуса, и тут же себя за это возненавидела.

В коридоре стихли шаги. Не резко, не торопливо, скорее, размеренно, как метроном. Как у человека, который никогда никуда не опаздывает, потому что время само подстраивается под его ритм.

Я осталась одна.

Комната вдруг стала другой. Раньше она казалась мне золотой клеткой — роскошной, чужой, давящей. Теперь она казалась просто… пустой. Слишком просторной для одного человека. Слишком тихой.

Я медленно опустилась на край кровати. Пружины под тонким матрасом жалобно скрипнули, и этот звук показался мне почти человеческим — живым, уставшим, одиноким.

На столе, у самого края, ровной линией лежали конфеты.

Четыре штуки. Чёрные обёртки с золотым тиснением — герб Баллардов, дракон, сжимающий корону. Я смотрела на них и чувствовала себя так, будто это были не сладости, а что-то другое.

Я протянула руку. Пальцы дрожали. Взяла ближайшую, повертела в ладони. Бумага оказалась на удивление тяжёлой, вощёной, с лёгким запахом пчелиного воска и чего-то пряного — гвоздики, может быть, или мускатного ореха.

Императорские.

Сам наследник престола зашёл в кабинет собственного отца — человека, которого в Академии называли не иначе как «его величество» и произносили это шёпотом, с плохо скрытым страхом — и стащил оттуда конфеты. Для меня. Для фамилярки.

Я нахмурилась, и в висках что-то тупо дёрнулось.

Нет. Это слишком безумно. Мозг отказывался складывать этот пазл. Принцы не воруют конфеты. Принцы не извиняются. Принцы не кормят с руки тех, кто для них — расходный материал.

Может быть, он просто машинально сунул их в карман, проходя мимо вазы. Может быть, хотел съесть сам, во время тренировки. Может быть, у него в карманах всегда лежит горсть сладостей, и он раздаёт их всем подряд, как милостыню.

Я поднесла конфету ко рту — и тут же отдёрнула руку, почувствовав, как к горлу подступает тошнота. Не от шоколада. От самой мысли, что я собираюсь есть то, что он мне дал. Что я принимаю его извинение. Что я позволяю ему…

Мой взгляд скользнул по столу.

И замер.

Что-то было не так.

Я не сразу поняла, что именно. Сначала это было просто ощущение — лёгкое, неясное. Что-то выпало из привычного порядка вещей. Что-то сместилось на полшага в сторону.

Я медленно поднялась. Матрас снова скрипнул, уже громче, недовольно.

Сделала шаг. Ещё один. Босые ступни ступали по холодному камню, и этот холод поднимался выше, по щиколоткам, по икрам, оседая где-то под коленями тяжёлым, ватным онемением.

Вчера вечером дневник лежал здесь.

Прямо рядом с чернильницей. Я помнила это с почти болезненной отчётливостью — помнила, как своими руками положила его на стол, помнила, как краем глаза видела потёртую тёмно-синюю обложку, помнила, как пальцы задержались на ней на секунду дольше, чем нужно.

Стол был пуст.

Я резко нагнулась посмотреть, не упал ли он?

Ничего.

Я почувствовала, что не доверяю себе. А вдруг мне показалось, что я его туда положила? Но на самом деле я сунула его под учебники? Я сдёрнула стопку учебников. Новые, тяжёлые, с золотым тиснением на корешках. Под ними — только голая столешница.

Сердце сделало странный кувырок — не упало, нет. Оно словно зацепилось за что-то внутри и повисло, дёргаясь, как пойманная на крючок рыба.

Нет.

Нет.

Нет.

Я бросилась к чемодану. Крышка откинулась с глухим стуком, и я начала выворачивать его наизнанку, швыряя вещи прямо на кровать — не складывая, не разбирая, просто вытряхивая, как мусорное ведро.

Платье — шмяк. Учебники — глухой удар. Тетради, рассыпавшиеся веером. Запасные чулки, скатанные в тугой узел. Маленький мешочек с серебряной шпилькой, которую я нашла в шкафу.

Пусто.

Дневника не было.

Я рванула к столу. Дёрнула верхний ящик — он выехал с тихим стоном, и я заглянула внутрь, почти ожидая увидеть там потёртую синюю обложку, прижавшуюся к стенке, как испуганный зверёк.

Ничего. Только

Второй ящик. Третий. Я открывала их один за другим, всё быстрее, всё грубее, и с каждым пустым отсеком внутри меня разрасталось что-то холодное и колючее, похожее на панику, но более тяжёлое, более липкое.

Руки дрожали. Я смотрела на свои пальцы — тонкие, с въевшимися в кожу чернилами от вчерашнего Кодекса — и не узнавала их. Они были чужими. Как будто принадлежали кому-то другому, кто сейчас жил в моём теле и паниковал вместо меня.

Я застыла посреди комнаты.

Воздух стал густым. Дышать было трудно — не от страха, а от какой-то вязкой, тягучей плотности, словно комната наполнилась водой, и я стояла по горло в ней.

Потом медленно выпрямилась.

В голове возникло его лицо.

Белые волосы, собранные в низкий хвост чёрной бархатной лентой. Фиалковые глаза — те самые, в которых вчера на мгновение, всего на одно безумное мгновение, мне показалось, что я увидела что-то настоящее. Что-то живое.

И место возле стола.

Именно там он стоял. Именно там. Пока кормил меня этими проклятыми конфетами. Пока заставлял жевать, пока говорил о своём отце, пока смотрел на меня так, словно я была уравнением, которое он не мог решить.

Слишком долго.

Слишком близко.

Слишком… методично.

Я медленно вдохнула. Воздух пахло его парфюмом — тем самым, с нотками ночных цветов и отголоска магии, — который въелся в шторы, в ковёр, в моё собственное платье. Пахло им. Даже сейчас, когда его здесь не было.

— Нет… — прошептала я.

И тут же полезла в то секретное место под столом, где нашла дневник. Это последнее место, где его можно было найти. Последняя надежда.

Панель отошла, и я даже засунула руку в надежде почувствовать знакомую шероховатость обложки.

Нет. Дневника здесь нет.

Потом я вспомнила, как принц отвлекал меня разговором. Как заставлял смотреть в глаза. Как подходил всё ближе, пока моя спина не упёрлась в стол. Как клал конфеты на край — ровно, аккуратно, одну за другой — и как его пальцы каждый раз задерживались на моих губах на долю секунды дольше, чем было нужно.

Это был отвлекающий манёвр.

И внутри что-то щёлкнуло — тихо, почти неслышно, как замок, в который наконец-то попал ключ.

— Ах ты…

Я резко развернулась к двери.

Неужели он его забрал?

Глава 88

Кронпринц Империи. Наследник. Человек, который на боевой магии размазал по лицу герцога помаду, потому что тот посмел надо мной посмеяться. Человек, который считал четверть секунды катастрофой. Человек, у которого даже хаос выглядел аккуратно.

Стащил со стола дневник мёртвой девушки.

Зачем? Он же ему не нужен! Он же сам предложил его сжечь? Вот теперь я точно ничего не понимала.

Я вылетела в коридор — босиком, в одной ночной рубашке, с волосами, спутанными после сна. Холодный камень обжёг ступни, но я уже не чувствовала его. Адреналин, густой и металлический, разливался по венам, заглушая всё.

Если Виерис действительно забрал дневник, то сейчас находится у себя.

Прямо рядом.

Сердце колотилось так громко, что мне казалось — его стук отдаётся в стенах, в полу, в высоких готических окнах, по которым всё ещё стекал дождь. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять этот барабан, и почувствовала, как под тонкой тканью рубашки кожа горячая, почти обжигающая.

Я двинулась вперёд.

Тихо. Очень тихо. Стараясь ставить ногу так, чтобы вес распределялся по внешней стороне стопы. Шум мне сейчас не нужен.

Дождь стучал в высокие окна — неровно, с паузами, как чья-то задумчивая пальцы, барабанящая по столу. Где-то далеко, за толщей камня, гудел ветер, и этот гул был похож на низкий, протяжный выдох.

Дверь в покои принца была приоткрыта.

Совсем чуть-чуть. Тонкая полоска света — тёплого, золотистого, от каминного огня — падала на тёмный пол, и в этом свете клубилась пыль, медленно, как под водой.

Я замерла.

Рука застыла в воздухе, не прикасаясь к дверной ручке. Я стояла так — в одной рубашке, босиком, с бешено колотящимся сердцем — и чувствовала себя глупо. И страшно. И почему-то почти торжественно, как перед каким-то невидимым порогом, переступив который, я уже не смогу вернуться обратно.

Из комнаты принца донёсся голос.

Хриплый. Старый. Нечеловеческий. Голос Белита.

Я слышала его раньше — каркающим, резким, «вороньим».

— Забавно.

Повисла тишина. Такая плотная, что я услышала, как где-то в камине треснуло полено, и как по стеклу окна медленно, с тихим шорохом, скатилась капля дождя.

— Что именно? — послышался голос Виериса.

Спокойный. Ровный. Но какой-то… усталый. Не так, как устаёт человек после долгого дня. А так, как устаёт стена, которая слишком долго держит на себе что-то такое, чего нельзя показывать миру.

— Ещё неделю назад ты не стал бы воровать дневник мёртвой фамильярки.

У меня внутри что-то оборвалось. Не сердце — нет. Что-то более хрупкое. Та самая тонкая нить, на которой я держалась, убеждая себя, что он — просто перфекционист, просто загнанный, просто…

Он действительно его украл.

Я застыла возле двери. Не дыша. Не двигаясь. Даже ресницы боялась моргнуть, чтобы не издать звук.

— Возможно, — равнодушно ответил Виерис.

И в этом «возможно» было столько льда, что мне захотелось отстраниться, хотя он не мог меня видеть.

— Возможно? — каркнул Белит. И в этом карканье было что-то почти человеческое — насмешка, может быть. Или жалость. — Раньше тебе было плевать.

Пауза.

Долгая. Такая длинная, что я успела услышать собственное сердцебиение — два удара, три, четыре — и успела подумать, что принц не ответит вовсе.

— Мне и сейчас плевать.

— Лжёшь.

Тишина.

Долгая. Тяжёлая. Я почти мысленно видела его лицо — то самое, безупречное, холодное, с тонкой морщинкой между бровями, которая появлялась, когда он злился. Почти видела, как он смотрит сейчас на ворона — тем взглядом, от которого у других подкашивались ноги.

— Ты слишком много на себя берёшь, Белит! — произнес Виерис, но в его голосе послышалось что-то новое. Такого я раньше не слышала.

— А ты слишком быстро забываешь ур-р-роки пр-р-рошлого!

Что-то глухо стукнуло. Тихо, но отчётливо — словно ворон перепрыгнул с подлокотника кресла на стол, или со стола на каминную полку. Я представила, как его тяжёлые когти цокнули по дереву, как он сложил крылья, как наклонил голову набок — тем самым, узнающим движением, от которого у меня всегда бежали мурашки.

— Мне показалось, что ты начал забывать главное.

— Что именно?

Голос принца стал холоднее. Не на градус — на все десять. Так холодеет сталь,

— Не давать волю чудовищу. Не давать волю др-р-ракону!

У меня по спине пробежал холод — тонкий, острый, как лезвие бритвы. Он прошёл от затылка к пояснице и осел там, где-то между лопаток. Тяжёлый, ледяной.

Я прижала ладонь к стене, чтобы не зашататься. Камень был холодным, влажным от дождя за окном, и этот холод смешался с тем, что уже жил внутри меня.

За дверью повисла тишина.

Даже дождь словно стих — притих, затаился, как и я.

— Пользуйся его силой, — продолжил Белит, и каждое слово он произносил отдельно, как будто клал их на стол, одно за другим. — Пользуйся его яростью. Пользуйся его жестокостью.

Пауза.

— Но никогда не позволяй чудовищу пользоваться тобой. Не дай ему взять вер-р-рх над твоей натур-р-рой!

Я почувствовала, как пересохло горло. Язык прилип к нёбу, и я сглотнула — сухо, болезненно, как будто глотала стекло.

— Я это помню, — насмешливо произнёс Виерис.

— Правда?

Голос ворона прозвучал неожиданно жёстко. В нём не было больше ни насмешки, ни усталости. Только что-то тёмное, древнее, почти угрожающее.

— Тогда почему ты перечитываешь этот дневник? А?

Глава 89

Ответа не последовало.

Я прижалась ухом к двери — осторожно, так, чтобы щека касалась холодного дерева, и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Почему тебя вообще интересует, что чувствовала какая-то фамильярка?

Тишина.

— Она умерла.

— Именно поэтому. Тебе нечего бояться. Она уже мертва. Я не собираюсь терять контроль над собой из-за мертвой фамильярки.

Голос принца прозвучал так тихо, что я едва расслышала. Но в этой тишине было что-то такое — такое тяжёлое, такое налитое, — что у меня защемило под рёбрами. Будто он произнёс не слова, а положил на весы что-то очень тяжёлое, и чаша медленно, со скрипом, пошла вниз.

Снова тишина.

Мне казалось, что сердце сейчас пробьёт грудную клетку. Я чувствовала каждый удар — в висках, в кончиках пальцев, в сжатых кулаках. Я боялась, что этот стук слышен за дверью. Что он сейчас обернётся, увидит меня — босую, в рубашке, с расширенными глазами — и всё кончится.

Но он не оборачивался.

— Ты ищешь ответы, — каркнул Белит. — Но тебе не нужны ответы.

— Мне нужно знать, что произошло, — произнес принц. — Я хочу понять, как она умерла.

— Не нужно тебе это понимать! Тебе должно быть плевать.

— С утра она не открыла дверь, а мы опаздывали на лекцию. Я открыл дверь сам. И увидел ее. На полу. В крови.

— Да, мальчик мой. Это, конечно, не то зрелище, которое должен был видеть наследный принц.

Голос ворона стал ледяным. Не таким, как у принца — у того лёд был тонким, блестящим, как стекло. У Белита лёд был старый, глубокий, как на дне колодца, в который упало солнце и не смогло выбраться.

— Я подозреваю, что убийцы решили сначала избавиться от фамильяра, чтобы добраться до меня. Скорее всего, смерти фамильярок связаны с тем, что между смертью одной и назначением другой наступает так называемое окно уязвимости.

Пауза.

Что-то внутри меня болезненно сжалось. Не сердце — что-то другое. Что-то, чему я не могла подобрать названия. Может быть, надежда. Может быть, её тень.

— Верно. Я тоже об этом подумал! Сначала убили фамильярку, чтобы убить тебя.

— Зачем убивать меня? — спросил Виерис.

— Твой отец справедлив. И справедливость многим не нравится. Он наказывает виновных, а у них своя справедливость. Или это связано с тем, что твой отец стар. И если убьют тебя, династия прервется. И править будет некому, — рассуждал ворон.

— Да, я это понимаю. Но после смерти фамильярки на меня ни разу никто не нападал, — произнес Виерис, и его голос стал задумчивым.

— Как же! А недавнее покушение. Просто ты поторопился с ритуалом назначения, поэтому удар пришелся на фамильярку, а не на тебя, — спорил ворон. — Они не могли знать, что ритуал назначения уже прошел. И ты снова в безопасности.

— И то верно, — согласился принц.

После его слов повисло долгое молчание.

Очень долгое.

Я стояла так — прижавшись к двери, в одной тонкой рубашке, босиком на холодном камне — и чувствовала, как за этой дверью двое смотрят друг на друга, и между ними происходит что-то, чего я не должна видеть.

Потом послышался голос принца.

Негромкий.

Но от него почему-то стало страшно. Не так, как страшно бывает в темноте. А так, как страшно бывает перед обрывом, когда ты уже шагнул, и назад дороги нет.

— Наверное, ты прав, — заметил Виерис, нарушив задумчивую тишину.

В этих словах было столько — столько упрямства, столько тёмной, почти отчаянной решимости, — что я невольно втянула воздух сквозь зубы.

Белит каркнул.

Резко. Недовольно. Как ворон, который проиграл спор, но не собирается признавать поражение.

— Эта тоже умрёт. Рано или поздно. И я не хочу, чтобы ты к ним привязывался.

У меня перехватило дыхание.

Воздух застрял в горле, не пройдя дальше. Я стояла, раскрыв рот, и не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Эта тоже умрёт. Речь шла обо мне.

— Все они умирают.

Тишина.

Я почувствовала, как леденеют пальцы. Сначала кончики — потом фаланги — потом ладони. Холод поднимался выше, по запястьям, по предплечьям, и я уже не чувствовала своего тела. Только эту дверь. Только этот голос. Только эти слова, которые падали в тишину, как камни в воду.

За дверью снова стало тихо.

Слишком тихо.

Словно оба — и принц, и ворон — смотрели друг на друга. Словно между ними происходило что-то важное. Невидимое. Опасное. Что-то, что не укладывалось в слова, но от чего воздух в комнате за дверью стал плотным, наэлектризованным, как перед грозой.

Я не дышала.

Я боялась, что если вдохну — разрушу этот момент. Что если пошевелюсь — они оба заметят мое присутствие.

Потом послышался спокойный, ровный и пугающий голос принца.

— Поэтому я и хочу понять, почему они умирают. Мне совершенно неинтересно, что она чувствовала ко мне. Мне важно понимать причину. Быть может, она что-то заметила, заподозрила, услышала или увидела.

— Я рад, мой мальчик, что ты решил понять, что происходит. Это похвальное качество для будущего Императора. Оно показывает тебя как будущего стр-р-ратега. Я тобой гор-р-ржусь! — заметил Белит. — И твой отец тобой безмерно гор-р-рдится!

У меня внутри всё оборвалось.

В этот раз — по-настоящему. Что-то, на чём держалась вся моя картина мира — та простая, страшная картина, в которой он был чудовищем, а я — расходным материалом.

И теперь эта картина треснула.

Потому что впервые за всё время речь шла не обо мне. Речь шла о тринадцати девушках, которые умерли до меня. О тринадцати безымянных могилах за оградой Академии. О тринадцати жизнях, которые оборвались, пока он жил, тренировался, считал четверти секунды, совершенствовался в бою.

Я столько раз слышала, что именно он виноват в смерти фамильярок. Но человек по ту сторону двери явно пытался найти убийцу. Или убедиться, что убийца существует. Я уже не понимала, где заканчивается расследование и начинается что-то другое.

— Ты пр-р-рочитал его уже несколько раз! Теперь ты можешь бросить его в камин, — донесся до меня голос Белита.

— Зачем?

— Ты уже получил ответ.

— Нет.

— Получил! — заметил ворон. — Или дело не только в расследовании?

Я медленно отступила от двери. Один шаг. Второй. Босые ступни ступали по холодному камню, и теперь я чувствовала этот холод — каждой клеткой кожи.

Дневник был у него.

В его руках.

Под его глазами.

Сейчас. В эту самую минуту.

Я стояла в коридоре — одна, босая, в тонкой рубашке — и слушала, как за дверью тихо, почти неслышно, шуршат страницы.

Глава 90

Шорох страниц дневника был ровным, методичным.

Каждая страница. Каждая строчка. Каждая интимная, выстраданная запись мертвой девушки, которую он сейчас держал в своих бледных, безупречных пальцах.

Я прижала ладонь к груди, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьется сердце — слишком громко, слишком часто, слишком по-дурацки.

А потом развернулась и ушла, чувствуя, как меня иголкой колет ревность. А вдруг он ее любил? Вдруг она ему нравилась?

Эта глупая мысль на мгновенье заставила меня почувствовать себя пристыженной. Разве может быть что-то между наследным принцем и фамильяркой? Разумеется, нет.

Босые ступни скользили по холодному камню, и этот холод поднимался выше — по щиколоткам, по икрам, оседая где-то под коленями. Где-то далеко, за толщей камня, гудел ветер, и этот гул был похож на низкий, протяжный выдох самой башни.

Вернувшись в комнату, я заперла дверь и прислонилась к ней спиной.

Дерево было холодным, шершавым. Настоящим. Единственным, что удерживало меня от падения.

Несколько секунд я просто стояла.

Потом медленно выдохнула. Длинный, дрожащий выдох, который не принес облегчения. Только какое-то внутреннее опустошение.

На столе все еще лежали конфеты. Темные обертки с золотым тиснением. Герб Баллардов. Императорские. Украденные из дворца.

Словно издевательство.

Я подошла к столу и взяла одну. Хоть я и любила сладкое, которое мне в этом мире не доставалось, но конфету я есть не стала. Я просто положила ее обратно. На место. Словно знак того, что не меняю чужие тайны на горсть конфет, пусть даже их любит сам император.

Я открыла шкаф. Достала форму. Темную, почти черную, с глубоким фиолетовым отливом, который проявлялся только при свете лампы. Ткань была тяжелой, мягкой, бархатистой. Подкладка — гладкий, холодный шелк. Пуговицы — настоящие, золотые.

Я начала одеваться механически, словно мое тело работало отдельно от головы. Рубашка. Юбка. Чулки. Ботинки — новые, черные, с удобной колодкой, которая, казалось, была создана специально для моей ноги.

Заплела волосы. Туго. Так, что кожа на висках натянулась.

Собрала учебники. Новые. Тяжелые. С золотым тиснением на корешках. Ни одного загнутого угла. Ни одной чужой пометки на полях. Это были не старые учебники аристократов, которые списывались из библиотечного фонда, чтобы какой-нибудь фамильяр мог по ним учиться.

Все это время мысли крутились вокруг одного и того же.

Принц украл дневник. Он читал его несколько раз. Виерис расследует смерти фамильярок. И Белит считает, что я тоже умру.

Последняя мысль нравилась мне меньше всего.

Она висела в воздухе, тяжелая, липкая, как смола. «Эта тоже умрет. Рано или поздно». Я слышала эти слова так ясно, словно ворон произнес их мне прямо в ухо, обдав дыханием. «Теперь я понимаю, почему ворон считается предвестником смерти!», — пронеслось в голове.

Я застегнула последнюю золотую пуговицу у самого горла и поймала себя на том, что она слегка давит на сонную артерию, словно напоминание о невидимом ошейнике.

Когда в дверь постучали, я уже была готова к занятиям.

Вернее, делала вид, что готова, сидя на кровати.

Стук повторился. Три коротких удара. Уверенных. Не допускающих возражений.

Я подошла к двери и распахнула ее.

На пороге стоял Виерис.

Белоснежная рубашка с кружевным воротом. Черный пиджак, застегнутый идеально ровно, ни единой складки. Его лицо было спокойным, холодным и абсолютно непроницаемым, как высокомерная маска. «Лицо хозяина», — пронеслось в голове, а я вздохнула, вернулась за сумкой, видя, как Виерис смотрит на конфеты. Они лежали так же, как он их положил. — Ты почему не ела? — спросил Виерис.

— Потому что я не хочу менять дневник на конфеты. А это выглядело именно так, — произнесла я. — Я прекрасно знаю, что ты взял его со стола.

— Ну раз знаешь, то почему не остановила? — спросил принц, а уголок его губ дрогнул в усмешке. Холодной, как и он сам.

— Я заметила это после того, как ты ушел, — ответила я, глядя на ворона.

Белит сидел у него на плече и смотрел на меня так, словно прекрасно знал, где я провела последние полчаса. Его черный, немигающий глаз сверлил меня насквозь, и мне показалось, что в этом взгляде было что-то зловещее.

— Ладно, разговоры потом. Лиада Торос, — произнес принц. — Мы опаздываем на лекцию. Я не хочу пропустить ее. Так что поторопись!

Сейчас он был другим. Он разговаривал со мной холодно и отстраненно. Как хозяин со слугой. И эту невидимую дистанцию я почувствовала. Но сквозь магическую связь, пульсирующую под ребрами, я почувствовала что-то другое. Что-то тяжелое. Напряженное.

— Зачем вы забрали дневник? — спросила я, прикрывая за собой дверь.

Я сказала это раньше, чем успела подумать.

Слова вырвались сами. Резкие. Обвиняющие. Глаза принца чуть сузились, но удивления в них не было. Ни капли.

— Чтобы прочитать, — спокойно ответил он.

— Он принадлежал не вам, — возразила я, пытаясь найти в нем ответ. Что она значила для него? Почему он сначала отказался читать его, а потом перечитывал его несколько раз. И, как правильно выразился ворон, дело было не только в расследовании. И мне хотелось выяснить, в чем? Неужели она ему тоже нравилась?

— Он принадлежал моей фамильярке, — спокойно и почти равнодушно ответил принц.

— Бывшей фамильярке, — напомнила я.

— Моей.

Это слово ударило меня сильнее, чем должно было.

Я почувствовала, как внутри начинает подниматься раздражение. Горячее, едкое, колючее. На себя, на ревность, которой быть не должно, на саму ситуацию, которую я считала унизительной и глупой.

— Вы же сами говорили, что он вам не нужен. И я могу его сжечь!

— А потом я передумал. Я что? Передумать не могу?

На мгновение что-то мелькнуло в его взгляде.

Слишком быстро.

Я не успела понять, что именно. Тень. Трещина. Что-то, что он тут же спрятал за маской безразличия.

— Мертвая девушка была моей фамильяркой, — тихо, спокойно произнес он. — И мне стало любопытно!

И почему-то от этого стало не по себе.

Потому что в этих словах не было привычной ледяной отстраненности. Было что-то другое. Что-то тяжелое. Как камень, брошенный в глубокую воду.

— Вы могли попросить. Я бы вам его отдала.

— Мог.

— Но не попросили.

— Нет.

Я скрестила руки на груди, слыша, как наши гулкие шаги отдаются от стен Академии.

— Очень благородно, ваше высочество, — проворчала я, понимая, что дневник и так должен был попасть в его руки. Такова была последняя воля умирающей. И я должна радоваться, что смогла выполнить последнюю волю. Но я не радовалась.

— Мы опаздываем на лекцию, — резко перевел тему разговора принц, ускоряя шаг.

— Вы всегда так делаете? — с раздражением произнесла я, пытаясь его догнать.

— Как? — небрежно поинтересовался принц.

— Берете без спроса чужие вещи, а потом говорите, что мы опаздываем? — нахмурилась я.

Белит негромко каркнул.

Мне показалось, что ворон развлекается.

Виерис же выглядел совершенно невозмутимым. Но сквозь связь я почувствовала, как где-то глубоко, на самом дне его сознания, шевельнулось что-то похожее на раздражение. Короткое. Мимолетное. Тут же подавленное.

— Только когда чужие вещи касаются моей жизни, — ответил Виерис.

— Они касаются не вашей жизни. Вашей жизни ничего не угрожает, пока рядом есть фамильяр, — прошептала я.

И тут же осознала, что только что сказала. Зря. Зря я это брякнула.

На этот раз принц замолчал. По-настоящему. И не просто замолчал, а остановился, глядя на меня. Не сквозь меня. Не поверх меня. Прямо на меня. И в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

А потом он произнес:

— Иногда это одно и то же, — произнес он так тихо, что я едва расслышала его слова.

Я не нашлась, что ответить.

И это раздражало еще сильнее.

Потому что в этих словах была правда. Страшная, извращенная правда. Смерть фамильярки означала окно уязвимости для хозяина. Значит, убийцы могли добраться до него. Значит, ее смерть была его смертью.

Но я не хотела думать об этом. Не сейчас.

Глава 91

Коридор восточной башни был почти пуст. За высокими узкими окнами моросил дождь. Капли стекали по стеклу медленными извилистыми дорожками, искажая серое небо за окном. Где-то далеко прогремел гром — глухой, низкий, заставивший пол слегка вибрировать под ногами.

Воздух пах сыростью, старым камнем и озоном.

Некоторое время мы шли молча.

Его шаги были бесшумными. Плавными. Мои каблуки цокали по камню — неровно, сбивчиво, выдавая мою нервозность.

Я чувствовала его присутствие физически. Как жар, исходящий от его тела. Как запах его парфюма — ночные цветы, магия и что-то горькое и запретное. Как пульсацию магической связи, которая теперь казалась не петлей, а чем-то другим. Живым. Дышащим.

Я первой нарушила тишину.

— Вам она нравилась? Не так ли? — спросила я, понимая, что хотела бы знать этот ответ сейчас. Не позже, не завтра. Сейчас.

Может, он тоже кормил ее конфетами, может, тоже защищал перед другими, просто об этом слухи, как обычно, умалчивают. Может, я не исключение. Ведь бывают же хорошие хозяева. Даже в нашей Академии есть те, кто идет наперекор всем и заботится о своем фамильяре, считает его если не другом, то хотя бы не пустым местом.

Шаг принца едва заметно замедлился.

Всего на долю секунды. Но я заметила.

— Мне не нравится вопрос.

В его голосе была констатация факта.

— А если мне не нравится вопрос, то есть все шансы, что тебе не понравится ответ. Мне сейчас показалось, или ты ревнуешь? — спросил принц, глядя на меня. Я понимала по времени, что мы уже опаздывали на лекцию. Она вот-вот начнется, а мы еще не в аудитории.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Я чувствовала себя так, словно он заглянул мне в душу. И это было очень неприятное чувство, словно все, что я хранила внутри, его слова вытащили наружу.

— С чего вы взяли, что это ревность? — спросила я, находя в себе силы не показывать истинных чувств. — Ревность рождается там, где есть любовь или интерес. А любовь возможна там, где люди равны. Я не ровня вам, ваше высочество.

Я едва не задохнулась от страха, что не только я чувствую его, но и он меня. Вдруг в его душе шевелится такая же тень, как и в моей?

— Кто сказал тебе такую глупость? — Кто сказал?

Белит снова каркнул.

На этот раз откровенно издевательски.

— Ненавижу вас обоих, — пробормотала я, скрипнув зубами.

— Неправда, — снисходительно заметил принц.

— Что? — возмутилась я. — Почему неправда?

— Белита ты ненавидишь значительно сильнее, — рассмеялся Виерис.

Ворон возмущенно расправил крылья, и я услышала, как его когти царапнули ткань пиджака. Я неожиданно для себя фыркнула. Совсем чуть-чуть. И тут же пожалела.

Потому что уголок губ принца едва заметно дрогнул.

Он что… Он сейчас смеется?

Нет. Я уверена, что мне показалось.

Наверняка показалось.

Но сквозь связь я почувствовала что-то теплое. Короткое. Мимолетное. Как искра, проскочившая между двумя проводами.

Мы спустились по лестнице.

Студенты спешили на занятия. Аристократы в дорогих чистых формах. Фамильяры — в серых, мокрых формах, прижимающие учебники к груди, чтобы защитить их от влаги.

Несколько человек поклонились принцу. Глубоко. Почтительно. Еще несколько проводили нас удивленными взглядами. Я слишком хорошо понимала почему.

Фамильярка рядом с наследником. Не позади. Не в нескольких шагах. Рядом. Словно так и должно быть.

Словно я была не живым щитом, не расходным материалом, а чем-то другим. Чем-то, чего никто не мог понять.

Я чувствовала на себе их взгляды — любопытные, завистливые, испуганные. Шепот полз за

— Это она? Новая?

— Говорят, она дочь того самого бунтовщика… Новая фамильярка принца…

— Почему он идет рядом с ней?

— Не знаю. Но выглядит это… странно. Я бы не позволила своему фамильяру идти рядом! Фамильяр должен знать свое место.

Я замедлила шаг и стиснула зубы, стараясь не слышать. Мне удалось отстать на несколько шагов. Мне жутко не нравилось то повышенное внимание, которое приковано к нам. Я шла, чувствуя себя под прицелом взглядов, стараясь смотреть только вперед. Только на его спину. Только на белые волосы, собранные в низкий хвост, которые слегка покачивались в такт шагам.

Мы вошли в аудиторию последними.

Как обычно, первые ряды уже были заняты аристократами. Их формы были безупречными, сверкая золотом пуговиц, а лица — скучающими, высокомерными.

Последние парты всегда были заняты фамильярами. Бледными, напряженными, тихими. Привычная картина.

Я автоматически направилась назад, туда, где сидела всегда, пока моя хозяйка восседала на второй парте рядом с герцогиней.

Мое место было свободным, и я уже собралась бросить сумку на стул, как вдруг услышала голос за спиной.

— Лиада.

Я замерла.

Голос принца прозвучал тихо. Но в этой тишине он показался поразительно громким.

По аудитории уже начал расходиться шепот. Очень нехороший шепот. Все затаили дыхание, ожидая, что будет дальше.

Я медленно обернулась.

— Да, Ваше Высочество? — произнесла я с подобающим почтением.

— Куда ты идешь?

— На свое место, — пожала плечами я.

— Нет, — коротко ответил принц, а я почувствовала, как бровь поднимается сама собой. Что значит «нет»?

Я нахмурилась.

— Что значит «нет»? — произнесла я, снова бросив взгляд на свое место.

— Твое место здесь.

Он указал на свободный стул рядом с собой в первом ряду, в самом центре. Рядом с наследником престола.

В аудитории воцарилась тишина. В такие моменты даже перестают шуршать страницы конспектов. Даже люди перестают двигаться, перестают кашлять.

Я почувствовала на себе десятки взглядов. Удивленных. Возмущенных. Завистливых. Испуганных.

— Вы с ума сошли? — прошептала я, видя сколько любопытных взглядов уставилось на нас. — Фамильяры сидят сзади, ваше высочество.

— Я решаю, где ты будешь сидеть, — произнес принц.

Я посмотрела на него, потом на стул, а потом на десятки глаз, которые сейчас были прикованы исключительно к нам.

— Ваше Высочество, — прошептала я, не решаясь сесть на то место, которое предложил мне он.

Я стояла посреди прохода, чувствуя, как щеки горят, как сердце колотится где-то в горле, как сквозь связь ко мне пробивается его спокойствие — не ледяное, как обычно, а что-то другое. Упрямое. Решительное.

Я медленно, неохотно сделала шаг вперед. Потом еще один. И села. Рядом с ним. Рядом с наследником престола.

Преподаватель вошел в аудиторию, не обратив внимания на нашу странную рассадку. Он начал лекцию, и его голос эхом разнесся по залу.

Но я не слышала ни слова. Я чувствовала, как взгляды упираются мне в спину, и я никуда не могла от них спрятаться.

Потому что рядом со мной сидел Виерис Баллард. Сквозь магическую связь я чувствовала, как он смотрит на доску, на которой появляются слова, не видя ее.

Потому что его внимание было полностью сосредоточено на мне. И это пугало меня больше всего.

Чем дольше длилось занятие, тем сильнее мне казалось, что должно случиться что-то плохое.

Что-то очень плохое.

Словно сама судьба уже занесла руку для удара.

Я сидела за партой, механически выводя формулы в тетради, но буквы расплывались перед глазами, складываясь в бессмысленные узоры. Перо скрипело по бумаге — сухо, раздражающе, как звук, с которым точат нож перед казнью.

За окном аудитории серое небо давило на крыши Академии, и дождь, который не прекращался уже трое суток, превратился в какую-то навязчивую, липкую морось. Капли стекали по стеклу извилистыми дорожками, искажая мир за окном до неузнаваемости.

Я в очередной раз попыталась сосредоточиться на лекции. Магистр Веллард, сухой, как щепка, с вечно насупленными бровями, рассказывал о теории магических резонансов. Его голос был монотонным, усыпляющим, но сегодня даже этот монотонный гул не мог заглушить странное, липкое предчувствие, которое ползло по моей коже, как мокрая ткань.

Только я успокоилась, как в дверь постучали, разрывая монотонную размеренность лекции.

Так резко и громко, что вздрогнула вся аудитория.

Преподаватель недовольно поднял голову: «Войдите!».

Дверь распахнулась.

На пороге стоял один из слуг Академии. Он прочистил горло и произнес то, от чего у меня вдруг все внутри сжалось:

— Студентка второго сорта Лиада Торос. Вас вызывают к ректору.

Мужчина сделал короткую паузу.

— Срочно.

Я почувствовала, как все плывет перед глазами.

Потому что фамильяров никогда просто так не вызывают к ректору.

Глава 92

По аудитории тут же пополз шепот.

Тонкий, ядовитый, липкий. Он цеплялся за спины, за подолы мантий, за края исписанных тетрадей — и расползался, как чернильное пятно по мокрой бумаге: «Интересно… А с чего бы это?», «О, у кого-то неприятности! Причем большие!», «Нет, а может, наоборот? Откуда ты знаешь?».

Я почувствовала, как внутри неприятно похолодело.

Не на коже. Глубже. Где-то между ребрами, там, где жила связь, — она вдруг сжалась, превратившись в тонкую, натянутую нить, готовую лопнуть.

Ректор?

Срочно?

Первая мысль пришла мгновенно, как удар хлыста.

Ронн. Наверняка это старый жалобщик магистр Ронн.

После того, как Виерис унизил его в аудитории, после того, как принц заставил его сесть и переписывать устав собственными дрожащими руками — Ронн не мог просто проглотить это. Такие, как он, не прощают. Они копят. Выжидают. И бьют тогда, когда жертва уже забыла, что за ней охотятся.

Неужели он все-таки нажаловался?

Я медленно отложила перо, а потом поднялась.

Стул скрипнул подо мной. Звук был жалобным, протяжным, и мне показалось, что он длился целую вечность. Тетрадь с недописанными формулами осталась лежать на парте — открытая, уязвимая, с чернильным пятном в углу, которое так и не успело высохнуть.

— Немедленно, — добавил служащий Академии.

Его голос был сухим, лишенным интонаций. Так говорят люди, которые давно перестали чувствовать что-либо к тем, кому передают приказы.

Я машинально посмотрела на принца.

Виерис сидел неподвижно.

Спина прямая. Руки сложены на парте — ровно, симметрично, ни один палец не выдавал напряжения. Белые волосы, собранные в низкий хвост, не шевелились, словно даже воздух вокруг не решался двигаться без его разрешения.

Только взгляд скользнул по служащему.

Очень внимательно. Очень холодно.

Так смотрят на насекомое, которое заползло на край стола, — не с отвращением, не со злостью, а с абсолютным, выверенным пониманием: оно здесь не должно быть.

Я

Я направилась к выходу.

— Подожди, — послышался голос Виериса.

Я выдохнула, словно камень упал с плеч. Я поняла одну вещь: рядом с ним мне не так страшно. Даже сердце, которое колотилось под ребрами от волнения и страха, вдруг стало успокаиваться.

Шаги гулко отдавались в тишине — мои, только мои. За спиной я чувствовала десятки взглядов, каждый из которых был маленьким, острым крючком, вцепившимся в спину, в затылок, в тонкую ткань формы.

— Ваше высочество, — магистр Веллард недовольно поправил очки — жест привычный, механический, но сегодня в нем было что-то нервное. — Вы же не хотите пропустить итоговую контрольную работу? От нее будет зависеть ваш общий балл по успеваемости.

Магистр посмотрел поверх кафедры, и в этом взгляде я прочитала тревогу.

— Я уже говорил вам на прошлом занятии, что сегодня итоговая контрольная работа по теории магических конструкций. И предупреждал, чтобы вы подготовились, — продолжил преподаватель, постукивая костлявым пальцем по толстой стопке пергамента. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками Академии — я видела их даже с порога, призрачные гербы, проступающие на свету.

По аудитории прокатился тяжелый вздох. Кто-то застонал — тихо, отчаянно, как раненое животное. Кто-то выругался себе под нос.

Аристократы начали нервно переглядываться. Их безупречные лица, еще мгновение назад скучающие и надменные, теперь покрывались легким налетом паники. Я видела, как одна из девушек в первом ряду побледнела.

Я уже стояла возле двери. Рука лежала на холодной медной ручке, а я невольно посмотрела на принца.

И увидела, как едва заметно напряглись его плечи.

Контрольная.

Итоговая.

Самая важная работа за семестр.

Для любого студента это было важно — оценка, определяющая доступ к продвинутым практикам, к лабораториям, к самому будущему. Для фамильяров — тем более: провал означал не просто плохую отметку, а потерю права на обучение, возвращение в серую массу безликих, ненужных людей. Я и сама бы раньше испереживалась по поводу контрольной, ведь это мое будущее. Но с того момента, как я стала фамильяром принца, я поняла, что будущего у меня, возможно, и нет. Что я до него просто не доживу.

Виерис замер в растерянности. С одной стороны у двери стояла я. С другой преподаватель уже раздавал магией листочки с вопросами. Принц бросил взгляд на лист, потом снова поднял глаза на меня.

Его рука потянулась к перу, и я поняла, что к ректору мне предстоит идти одной.

Совершенство не терпит поблажек.

Каждый ответ должен был быть точным, как удар клинка. Каждая формула — безупречной, как грань бриллианта. Он не допускал ошибок. Не позволял себе слабости. Не признавал ничего, кроме абсолютного, тотального контроля.

— Предупреждаю сразу. Вопросы сложные, так что будьте внимательными! Не спешите отвечать. Сначала обдумайте ответ.

Я стояла у двери.

Ждала.

Сама не понимая чего именно.

Может, ждала, что он встанет. Что скажет: «Я напишу контрольную потом. А сейчас я должен идти с ней». Что хотя бы повернет голову в мою сторону. Что связь под ребрами дрогнет, шевельнется, подаст знак.

Но принц уже что-то писал на листке. Я вздохнула, ругая себя за надежду, которая на мгновенье согрела мое сердце.

Глупо было ожидать чего-то другого.

Контрольная важнее, чем фамильяр.

Я отвернулась и вышла из аудитории.

Дверь закрылась за моей спиной. Коридор встретил меня прохладой и запахом сырого камня.

Стены здесь были особенными, сложенными из темного, почти черного базальта, и в их неровной поверхности поблескивали вкрапления слюды — как вмерзшие в лед звезды. Магические светильники горели тускло, и их синеватый свет не столько освещал пространство, сколько подчеркивал его глубину, его бездонность.

«Ну что ты в самом деле как маленькая? — мысленно произнесла я, чтобы унять дрожь в коленях. — Ну поругают меня, я покиваю, послушаю, соглашусь. Пообещаю так больше не делать. И вернусь в аудиторию. Ну что еще может произойти? Просто неприятный разговор. Самое страшное, что могло случиться в твоей жизни, уже случилось. Ты стала фамильяром принца. А остальное — ерунда. Пустяк».

Слуга уже шел впереди.

Его шаги были быстрыми, жесткими, чеканными — так ходят люди, привыкшие к тому, что за ними всегда кто-то следует. Сапоги из жесткой, натертой до блеска кожи выбивали ритм по каменному полу: раз-два, раз-два, без малейшего сбоя.

Мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать.

Подошвы скользили по влажному камню. Где-то в глубине стены капала вода — мерно, неумолимо, как часы, отсчитывающие время до чего-то, чего я не хотела знать.

Мы миновали длинный коридор, увешанный гобеленами. Ткань была старой, выцветшей, но даже сквозь годы проступали изображения: битвы, ритуалы, фигуры в мантиях, воздевающие руки к небу, из которого падали звезды. Одна из фигур на крайнем гобелене была зашита — ее лицо скрыто грубыми стежками черных ниток. Я видела этот гобелен каждый день, проходя мимо, но сегодня это показалось дурным предзнаменованием.

Мы прошли лестницу.

Винтовую, узкую, выдолбленную в самой толще стены. Ступени были стерты посередине до гладкого, зеркального блеска — сотни, тысячи ног, поднимавшихся и спускавшихся за столетия. Перила были холодными, гладкими. Я скользнула по ним рукой, чтобы зацепиться за реальность.

Потом еще один переход.

С каждым шагом тревога становилась сильнее.

Она поднималась из желудка — горячая, кислая, липкая. Обволакивала ребра, сжимала горло, давила на виски. Я чувствовала, как пульс стучит в ушах, заглушая собственные шаги, заглушая звук капающей воды, заглушая даже скрип дверей, которые служащий распахивал передо мной одну за другой.

«А может, меня даже и ругать не будут? Может, ректор хочет поговорить?», — мысленно перебирала я в голове всевозможные варианты.

Я пыталась придумать хоть одно разумное объяснение.

И не могла. Мне оставалось только нервно гадать, что понадобилось ректору во время контрольной?

Связь под ребрами молчала.

Абсолютно. Тотально. Как будто Виерис отрезал ее ножом.

Потому что за все время, что я была его фамильяркой, связь ни разу не замолкала так полностью. Даже когда он спал. Даже когда был в ярости. Даже когда причинял мне боль — она всегда была. Живая. Дышащая. Присутствующая.

А сейчас — ничего.

Пустота.

Когда мы подошли к двери кабинета ректора, сердце уже колотилось где-то в горле, мешая глотать, мешая дышать. Я была близка к обмороку настолько, что перед глазами подплывала картинка.

Дверь была массивной, дубовой, окованной железом. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шороха бумаги. Ни скрипа кресла. Ни кашля. Ни дыхания.

Тишина

Служащий поднял руку. Постучал. Три коротких удара — точных, механических.

Ответа не последовало.

Он постучал снова.

На этот раз из-за двери раздался голос — низкий, хриплый, лишенный интонаций:

— Войдите.

Служащий открыл дверь и тут же отчитался.

— Лиада Торос прибыла.

Я вошла.

И сразу поняла, что дело гораздо серьезнее, чем я думала.

Кроме ректора в кабинете находились еще трое незнакомых мужчин.

Они стояли полукругом перед столом, словно занимали свои позиции задолго до моего появления и что-то негромко обсуждали. Я тут же узнала темно-синие мантии дворцовых магов, с вышитыми на воротниках серебряными рунами, от которых исходило слабое, пульсирующее свечение. Руны были живыми. Я видела, как они шевелятся, как перетекают друг в друга, образуя узоры, которые я не могла расшифровать.

Ректор сидел за столом. Его лицо было непроницаемым, но я заметила, что пальцы его левой руки сжимали подлокотник кресла — сильно, до побелевших костяшек. Это было единственное, что выдавало его волнение. Единственная трещина в безупречной маске человека, который привык контролировать всё и всех.

И все трое магов посмотрели на меня.

Один из них — самый высокий, с седой бородой, заплетенной в тонкую косу, — сделал шаг вперед. Его мантия зашуршала, и в этом шорохе я услышала что-то похожее на шелест крыльев. Его глаза были темными, почти черными, но в их глубине плясали огоньки — не отражение кристаллов, а что-то внутреннее, живое, горящее.

Он смотрел на меня так, словно пытался что-то разглядеть во мне.

— Подойди ближе, фамильярка, — произнес он. Голос был тихим, мягким, почти ласковым.

И от этой мягкости по моей спине пробежали неприятные мурашки. Я подошла, чувствуя, что мне ужасно не хочется этого делать.

— Любопытно! — произнес он, беря меня холодными пальцами за подбородок и осматривая, как вещь. — Угу…

Что «угу»? Зачем «угу»? Что он такое высматривал на мне?

— Итак, господин ректор, до нас дошли слухи о том, что ритуальный круг был поврежден. И ритуал прошел… эм… странно. Так вот, мы здесь для того, чтобы выяснить правду. По личному приказу его императорского величества.

Глава 93

По личному приказу его императорского величества?

Слова повисли в кабинете, тяжелые, словно кто-то разлил на паркет цемент. Он застыл, остыл, прирос к подошвам моих ботинок, не давая пошевелиться.

Император.

Не Ронн. Не его ядовитая усмешка, не переписанный устав, не амбиции мелкого магистра, который решил самоутвердиться за счет дочери бунтовщика.

Гораздо хуже. Сам император!

Я почувствовала, как холод поднимается от пальцев рук — от тех самых, с въевшимися чернилами, которые еще вчера болели от пера. Холод пополз выше, по запястьям, по предплечьям, осел где-то под ключицами.

Я почувствовала, как завтрак подступает к горлу, вызывая комок нервной тошноты.

Под ребрами, там, где жила связь, что-то болезненно дернулось. Совсем чуть-чуть. Едва уловимо. Как будто Виерис на мгновение нахмурился, занятый контрольной, и эта крошечная искра его внимания скользнула по мне сквозь расстояние, сквозь стены, сквозь каменную толщу Академии.

Но искра тут же исчезла.

Принц писал важную контрольную. А я стояла в кабинете ректора, и на меня смотрели трое мужчин в темно-синих мантиях.

Ректор не изменился в лице. По крайней мере, так могло показаться тому, кто не смотрел достаточно внимательно. Он провел рукой по шраму, словно пытаясь его стереть. Армант явно нервничал.

Его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, сжались сильнее. Костяшки побелели, вены на тыльной стороне ладони вздулись тонкими синими нитями. Потом он разжал руку — медленно, методично, словно каждый палец был отдельным механизмом — и положил ладонь на стол.

— Да, вы правы, — произнес он спокойно и с достоинством. — В ритуальной комнате был инцидент.

Один из придворных магов — тот самый, высокий, с седой бородой, заплетенной в тонкую косу, — медленно поднял бровь. Движение было ленивым, почти скучающим. Но в его темных глазах, там, где плясали огоньки, что-то вспыхнуло. Не удивление. Нечто другое. Подозрение.

— Инцидент? — переспросил он. И в этом слове было столько яда, что мне захотелось отступить на шаг.

— В данный момент Академия разбирается и выясняет, кто проник в нее и с какой целью, — продолжил ректор, не теряя самообладания.

Он говорил ровно. Без тени волнения. Как человек, который заучил эти слова заранее и теперь просто воспроизводил их, следя за интонацией, за паузами, за тем, чтобы ни одна мышца на лице не выдала того, что он думает на самом деле.

Но теперь я уже не верила этому спокойствию.

— И вы не поставили в известность императора? — с возмущением спросил главный маг. — В Академии учится наследник престола! Вы обязаны были сообщить об этом! Сразу же! Почему мы должны узнавать об этом на ковре у императора?

В кабинете стало еще тише. Магические лампы на стенах, те самые, с холодным фиолетовым пламенем, будто вспыхнули тусклее. Тени в углах сгустились, стали плотнее, и мне на мгновение показалось, что они шевелятся. Что тянутся ко мне тонкими, цепкими пальцами.

Ректор посмотрел на старого мага. Встретился с ним взглядом. И в этом взгляде было что-то, от чего у меня по спине пробежал холод. Не страх. Нет. Что-то другое. Вызов? Упрямство? Или просто усталость человека, который слишком долго носил чужую боль в собственном теле и научился прятать за маской даже то, что сам от себя скрывает?

— Его величество был бы поставлен в известность сразу после окончания внутреннего расследования. — Для отчета его величеству мы должны располагать полной информацией.

— Внутреннего расследования, — повторил маг. И в его голосе, в том, как он растянул эти слова, было столько презрения, что мне стало тошно. — Речь идет о ритуальной комнате, в которой проводился обряд связи с наследником престола.

— Именно поэтому расследование ведется максимально тщательно, — кивнул ректор. Ему явно не нравились гости. Ему не нравилось то, что корона полезла в его Академию с разбирательствами.

— И именно поэтому вы решили не сообщать об этом дворцу? — снова бросил старик.

Я стояла между ними, чувствуя себя лишней.

Хотя я уже чувствовала, что я не лишняя. Я — улика, которую положили на стол.

Главный маг наконец отвел взгляд от ректора. Его темные глаза, с пляшущими в глубине огоньками, снова посмотрели на меня. Медленно. Методично. С головы до ног. Я почувствовала, как его взгляд скользит по моей форме — новой, безупречной, с золотыми пуговицами, — по моим рукам, по лицу, по волосам, собранным в тугой узел. Он осматривал

— Господин ректор, не могли бы мы осмотреть ритуальную комнату? — произнес он, и в его голосе не было вопроса. Только приказ, завернутый в вежливую форму. — И пусть фамильярка принца идет с нами.

Фамильярка принца.

Не Лиада. Не студентка Торос.

Фамильярка.

Слово упало на меня, как тяжелое мокрое одеяло. Я стиснула зубы так сильно, что заскрипела эмаль. Внутри, под ребрами, что-то болезненно сжалось — не связь, нет. Связь пока молчала. Сжалось что-то другое. То, что я старательно прятала от самой себя последние дни. То, что на мгновение поверило в конфеты. В теплую руку. В спор об окнах.

— Конечно, — кивнул ректор, поднимаясь из-за стола. Движение было плавным, отработанным, но я заметила, как он на долю секунды задержал ладонь на столешнице, прежде чем полностью перенести вес тела на ноги. — Сейчас открою. Мы улучшили защиту сразу после инцидента.

Он взял с края стола тяжелый ключ.

Я смотрела на этот ключ и чувствовала, что он не обычный. Черный, длинный, холодный на вид, с резными зубцами, в которых тускло мерцали серебряные прожилки.

За спиной ректора дворцовые маги переглянулись.

Коротко. Мимолетно. Но я заметила, как они обменялись взглядами, не предвещавшими ничего хорошего. Один из них кивнул, соглашаясь с чем-то, что не было озвучено вслух.

Мы вышли из кабинета.

Коридор встретил нас холодом и гулкой пустотой. Каменные стены, высокие окна, по которым стекали тонкие, извилистые дорожки дождя, запах сырости и старого камня, въевшийся в эти стены за столетия.

Служащий, который привел меня, шел впереди. Его сапоги стучали по полу ритмично, чеканно, как метроном. За ним — ректор, с ключом в руке, с прямой спиной, с лицом, которое не выдавало ничего. Потом маги, чьи темно-синие мантии шуршали по камню, словно крылья крупных птиц.

Потом я. Как всегда последняя.

Удобно.

Если что-то случится, фамильярка первой примет удар со спины. Эта мысль была глупой, иррациональной, но почему-то от нее стало еще холоднее. Я обхватила себя руками, чувствуя, как тонкая ткань новой формы не защищает ни от холода, ни от страха.

У дверей ритуальной комнаты ректор остановился.

Перед нами была тяжелая каменная створка без ручки. На ее поверхности проступали защитные знаки — старые, глубокие, словно вырезанные в камне много веков назад. Я видела, как время поработало над ними: края стерлись, линии стали мягче, некоторые символы почти исчезли, поглощенные темным камнем. Но поверх них теперь сияли новые. Более яркие. Более тонкие. Словно свежие шрамы на старой коже.

Запах от двери был знакомый. Что-то острое, электрическое, что щекотало ноздри и заставляло глаза слезиться.

Главный маг склонил голову, разглядывая новые линии.

— У вас всегда была дополнительная защита этой комнаты?

— Разумеется, — ответил ректор. Голос его был ровным, но я заметила, как он чуть сдвинул ключ в ладони, поудобнее. — Сейчас мы наложили еще один защитный контур.

— После инцидента?

— Да.

Маг провел пальцами по воздуху, не касаясь двери. В нескольких сантиметрах от камня его пальцы встретили невидимое сопротивление — я видела, как кожа на его кончиках чуть вдавилась, словно он нажимал на упругую мембрану. Серебряные руны на его манжете дрогнули и на мгновение вспыхнули, отбрасывая на его лицо холодный, мертвенный свет.

Он кивнул, убирая руку.

— Подозреваемые уже есть? — спросил маг, оглядываясь на других.

Глава 94

Ректор вставил ключ в невидимую скважину. Камень отозвался низким, тяжелым гулом, который прошел по полу, поднялся по моим ногам, осел в желудке холодным камнем.

— Пока что Академия рассматривает две версии, — произнес Армант сухо. — Это кто-то из фамильяров. Или вмешательство извне.

Опять все решили свалить на фамильяров!

Удобно. Так удобно, что захотелось рассмеяться — сухо, зло, без веселья. Если в Академии что-то испортили — виноваты фамильяры. Если кто-то умер — фамильяр не выдержал. Если что-то пошло не так — фамильяр оказался слабым, глупым, завистливым, опасным.

Мы всегда виноваты. Даже когда молчим. Даже когда нас нет в комнате. Даже когда мы уже мертвы и лежим в безымянных могилах за оградой.

Один из придворных магов — тот, что стоял правее, с тонким, хищным лицом и глазами цвета выцветшей стали — негромко хмыкнул. Звук был коротким, презрительным.

— Магистр, я сомневаюсь, что у обычного студента-фамильяра хватит магических сил и умений, чтобы обойти эту защиту, — произнес он неожиданно противным, почти женским голосом.

Ректор повернул ключ.

Каменная дверь не открылась сразу. Сначала по ней пробежала тонкая линия света — серебряная, живая, извивающаяся, как змея. Затем вторая. Третья. Защитные знаки вспыхнули один за другим, и я почувствовала, как они проверяют тех, кто стоял перед входом. Как невидимые пальцы ощупывают каждого, считывают, оценивают.

Когда очередь дошла до меня, я задержала дыхание.

Что-то холодное скользнуло по коже — от макушки до пят. Быстро. Методично. Будто кто-то невидимый перевернул страницу в книге, чтобы прочитать, что написано на следующей.

— При всем уважении к уровню подготовки ваших студентов, — продолжил маг с хищным лицом, — обычному фамильяру, даже старшекурснику, это не под силу. Для такой работы нужен магистр. Минимум.

— Мы рассматриваем все версии, — произнес ректор. И в его голосе, в том, как он выделил слово «все», я услышала что-то новое. Не покорность. Не оправдание. Упрямство. Тихое, холодное упрямство человека, который знает больше, чем говорит.

— На вашем месте я бы уделил больше внимания версии проникновения на территорию Академии неустановленного лица!

— Ваш совет принят к сведению.

Голос ректора стал холоднее. На градус. На два. И этого хватило, чтобы в воздухе между ним и магами что-то натянулось невидимой струной.

Дверь наконец раскрылась.

Не со скрипом. Не с грохотом. А с тихим, тяжелым выдохом, словно камень вздохнул после долгого сна.

Я невольно замедлила шаг. Я слишком хорошо помнила эту комнату.

Слишком хорошо помнила, как стояла босиком на холодном полу, как тонкие чулки мгновенно промокли от влаги, как холод поднимался по ногам, оседая в коленях тяжелой болью. Помнила, как сжимала ледяную руку принца — его пальцы были длинными, аристократичными, мертвецки холодными. Помнила, как слова ритуала впивались в кожу, как каждая фраза была отдельным ударом, отдельной петлей, которая затягивалась на шее. Помнила, как молния ударила в него, а боль взорвалась во мне — раскаленным крюком, который вонзился в солнечное сплетение и рванул внутренности на себя.

Тело помнило. Мышцы напряглись, желудок сжался, дыхание стало поверхностным, частым. Я стояла на пороге, и каждая клетка моего

— Эй. Вперед, — приказал один из магов, глядя на меня.

Я вошла.

Потому что фамильярки входят, когда им приказывают. Потому что если я сейчас остановлюсь, если покажу страх, они это увидят. А я не хочу, чтобы они видели. Не хочу отдавать им эту маленькую, жалкую победу.

Ритуальная комната казалась еще меньше, чем раньше. Серые стены давили, низкий потолок нависал над головой, словно хотел прижать к полу, сделать плоской, незначительной. Круг в центре пола выглядел темнее обычного. Черная мозаика была холодной и гладкой.

Главный маг сразу направился к кругу. Его мантия шуршала по камню, и в этой тишине звук казался неестественно громким. Остальные двое разошлись по сторонам, словно стая хищников, которые окружают добычу.

Ректор остался у входа.

Я заметила это.

Он не подошел к кругу. Армант ждал, когда его позовут. Или, как и все фамильяры, он ненавидел это место, чувствуя внутренний протест: «Не иди туда! Здесь рождается боль и смерть!». Ведь он однажды уже стоял в круге рядом с моим отцом.

Я вспомнила, как он помог мне подняться. Как его рука была осторожной, почти нежной. Как он сказал: «Я был фамильяром твоего отца». Как он смотрел на меня — не как ректор на студентку, а как человек, который знает, каково это.

Кто ты, Армант Моркант?

— Я вижу следы восстановления, — заметил придворный маг, осматривая линии на полу.

Он стоял на колене, и его пальцы зависли над мозаикой, не касаясь камня. В воздухе между его ладонью и полом дрожали тонкие серебряные нити — живые, сверкающие, гудящие.

— Да, — произнес ректор. — Мы приложили все усилия, чтобы круг снова заработал как можно скорее. Это было в интересах Академии. Мы отвечаем за жизнь наших учеников.

Я едва не усмехнулась.

Наших учеников.

Каких именно?

Тех, чьи фамилии писались золотом на дверях личных комнат? Тех, чьи отцы могли прислать в Академию отряд гвардейцев? Тех, за кого умирали другие?

Потому что за мою жизнь здесь точно никто не отвечал!

Главный маг медленно опустился на оба колена у края круга. Его пальцы зависли над мозаикой, и серебряные нити, которые он плел в воздухе, скользнули по линиям рисунка, повторяя каждый изгиб, каждую петлю, каждый символ. Я смотрела, как эти нити оживают, как они втекают в старые линии, заполняют их, и на мгновение мне показалось, что круг отвечает. Что камень под ним вздыхает, шевелится, просыпается.

— Какой именно фрагмент был поврежден? — спросил он, не теряя концентрации.

Ректор подошел ближе.

Теперь уже пришлось. Я видела, как он сделал это неохотно, как каждый его шаг давался с трудом, словно он шел не по каменному полу, а по битому стеклу. Но он подошел. Остановился в двух шагах от края круга и указал рукой.

— Этот.

Тот самый, который во время ритуала заметила я.

Символ в правой части круга. Новый. Чуть более яркий. Чуть более чужой. Тот, который тогда, во время ритуала, вспыхнул иначе… Тот, на который я смотрела и думала: «Что-то не так. Что-то изменилось».

У меня по спине пробежал холод. На мгновенье мне показалось, будто я снова стояла в этом круге, снова сжимала руку принца, снова чувствовала, как связь замыкается, как что-то внутри меня рвется и сшивается заново — неправильно, криво, с узлами.

— Полагаю, его разбили? — спросил маг, заметно хмурясь.

— Да, — кивнул ректор. — Мы восстановили его силами Академии.

— Кто занимался восстановлением?

— Академические мастера ритуальной геометрии под моим надзором.

— И вы проверили? — недоверчиво спросил придворный маг.

— Разумеется, — фыркнул ректор, глядя ледяным взглядом на проверяющих. — Несколько раз.

— Лично?

— Лично, — кивнул он.

Главный маг молчал несколько секунд. Долгих, тягучих, таких густых, что в них можно было утонуть. Я смотрела на его спину, на седую косу, на темную ткань мантии, и чувствовала, как внутри нарастает что-то липкое, тревожное.

Чародей медленно провел пальцем по воздуху над символом.

Серебряная нить, повторяющая рисунок, вдруг дрогнула.

Совсем чуть-чуть. Едва заметно. Но я увидела.

И ректор тоже.

Его лицо не изменилось. Ни одна мышца. Ни один нерв. Именно это напугало меня сильнее всего. Потому что я знала: когда фамильяр слишком хорошо контролирует лицо, это значит, что внутри у него буря. Что он держится из последних сил. Что еще одно слово, еще один взгляд — и маска треснет.

— Архивный чертеж, — приказал главный маг, протягивая руку в пустоту.

Один из его спутников тут же достал из тубуса длинный свиток. Пергамент был старым, темным по краям, но защищенным магией: стоило магу развернуть его, как линии на нем вспыхнули мягким золотым светом. Теплым. Живым. В отличие от холодного серебра, которым светились линии на полу.

Чертеж положили прямо на пол рядом с кругом. Я невольно сделала шаг ближе — инстинкт, любопытство, что-то, что было сильнее страха.

— Или на место, — бросил один из магов, даже не взглянув на меня. — Место, я кому сказал! Ты что? Команд не понимаешь?

Глава 95

Я остановилась, чувствуя себя дрессированной собакой.

Маги склонились над чертежом. Их головы почти касались друг друга, их пальцы скользили по пергаменту быстро, уверенно, с той легкостью, которая приходит только после десятилетий практики. Один символ. Второй. Третий. Они сверяли линии молча, быстро, с пугающей точностью. Иногда кто-то из них бормотал что-то себе под нос — тихо, неразборчиво, на языке, который я не знала.

Ректор стоял рядом.

Спокойный. Сухой. Непроницаемый.

Но я снова увидела его руку.

Пальцы левой руки чуть заметно согнулись. Раз. Потом еще раз. И разжались. Медленно. С трудом. Как будто каждый палец был отдельным существом, которое не слушалось хозяина.

Я посмотрела на символ.

Потом на чертеж.

Потом снова на символ.

Я не была мастером ритуальной геометрии. Я вообще была просто фамильяркой, которая слишком часто попадала туда, где ей не место. Я не знала этих языков, этих символов, этих правил. Я знала только одно: боль. Как она выглядит. Как она чувствуется. Как она меняет воздух вокруг. Поэтому я не могла судить о том, правильно все или нет.

Главный маг молчал.

Слишком долго.

Внутри что-то болело — тупое, ноющее, как старая рана на погоду.

Потом маг медленно выпрямился. Движение было тяжелым, неестественным, словно его тело вдруг отказалось ему подчиняться.

— Господин ректор.

Армант Моркант посмотрел на него.

— Да?

Маг указал на символ. Его палец не дрогнул, но в этом движении было столько веса, столько силы, что казалось,

— Эта линия есть на круге.

Он перевел взгляд на архивный чертеж, указывая пальцем на какой-то штрих.

— Но отсутствует в архивной схеме.

В комнате стало тихо.

Так тихо, что я услышала собственное дыхание. Услышала, как где-то далеко, за толстыми стенами, чьи-то шаги. Услышала, как шуршит мантия мага, когда он чуть переступает с ноги на ногу. Услышала, как ректор сглатывает — сухо, тяжело, как будто глотает стекло.

Ректор посмотрел на чертеж.

Потом на круг.

— Я несколько раз перепроверил. Вот документ, по которому мы восстанавливали портал. Это из архивов Академии. Можете сами взглянуть, — с достоинством произнес ректор. Он взмахнул рукой, и в его руке оказался такой же свиток.

Главный маг выхватил из рук ректора документ и снова опустился на колено и провел рукой над лишней полосой. Медленно. Осторожно. Как над раной, которая может оказаться смертельной.

Она вспыхнула.

Я резко вдохнула.

Где-то под ребрами болезненно дернулась связь. Не молчание — нет. Что-то другое. Резкое. Острое. Как будто кто-то коснулся ее острым ногтем, провел по обнаженному нерву. И в этом прикосновении было что-то знакомое. Что-то, что я уже чувствовала — тогда, в ритуале, когда мир вокруг сузился до точки, до фиалковых глаз принца, до его ледяных пальцев на моей руке.

Словно связь отозвалась. Узнала. Испугалась.

— Это не ошибка восстановления, — произнес главный маг. — Раньше это можно было списать на ошибку восстановления или вашу невнимательность. Но сейчас я вижу, что наши чертежи не сходятся. Как раз в этом символе.

Ректор молчал.

Его лицо все еще оставалось спокойным. Маска держалась. Но теперь я видела, как побелели его губы. Как на виске, под седой прядью, набухла и запульсировала тонкая синяя вена. Как его грудь поднималась и опускалась — слишком быстро, слишком поверхностно.

— Эта линия нанесена намеренно, — сказал маг. — Я это вижу. Это не ошибка.

И в этот момент мне стало по-настоящему страшно.

Не так, как в кабинете ректора, когда я поняла, что это вызов по приказу императора. Не так, как в коридоре, когда я шла последней, чувствуя на спине чужие взгляды. Не так, как у двери ритуальной комнаты, когда невидимые пальцы ощупывали меня, считывали, оценивали.

Это был другой страх.

Глубокий. Холодный. Тот, что живет не в голове, а в костях.

Потому что я поняла.

Тот, кто испортил круг, не пытался его сломать. Он пытался изменить ритуал.

Главный маг медленно поднялся с колен. Его лицо было непроницаемым, но в темных глазах, там, где плясали огоньки, теперь горело что-то новое. Гнев и злорадство.

— Господин ректор, — произнес он. И в его голосе больше не было ни презрения, ни скуки. Только сталь. Холодная, острая, готовая рассечь. — Мне кажется, нам нужно серьезно поговорить.

Ректор кивнул.

И в этом кивке было столько усталости, столько тяжести, что мне на мгновение показалось: передо мной стоит не Армант Моркант, ректор Имперской Магической Академии, а тот мальчик, которым он когда-то был. Тот, кто стоял в таком же круге, на таком же холодном полу, и чувствовал, как чужая боль разрывает его на части. Тот, кто выжил. Тот, кто научился прятать шрамы — и на коже, и в душе.

— Ваш ритуальный круг отличается от того, который есть у нас. Вы вместо того, чтобы доложить об инциденте во дворец, решили скрыть этот факт. Мало того, вы провели ритуал его высочества сразу после восстановления круга, вместо того, чтобы испытать его на ком-нибудь другом. Менее значимом. Это тоже грубейшее нарушение правил! Господин ректор, вы понимаете, что неправильный ритуал мог стоить его высочеству жизни?

Ректор смотрел на магов с холодностью, а уголок его губ дрогнул.

— Да, я в курсе, что провел ритуал его высочества сразу после починки круга, не отложив его на неделю для более тщательной проверки. И можете не пытаться на меня давить или запугивать. Жизнь принца — превыше всего. Я отвечаю за нее, а не вы, — произнес он холодным ровным голосом.

Я видела, как он смотрит на магов с ледяным презрением.

— Напоминаю, пока его высочество находится в стенах Академии, я несу ответственность за его жизнь и здоровье. И я не стал медлить с назначением фамильяра. То, о чем вы мне сейчас говорите, называется окно уязвимости. Момент, когда один фамильяр скончался, а второй еще не назначен. И я не мог допустить, чтобы кто-то им воспользовался для покушения, — продолжил Армант, сложив руки на груди.

Маги молчали.

— Я готов отчитаться перед его императорским величеством лично. И повторить слово в слово то, что только что сказал. Я действовал согласно уставу и соображениям по поводу безопасности студента, — закончил ректор. — Да, это была вынужденная мера.

Старый маг прошуршал свитком.

— Теперь осталось исследовать фамильярку. И проверить качество установленной связи, — заметил маг, повернувшись ко мне.

Он посмотрел на меня так, словно я была лабораторной крысой.

— Мы не стали беспокоить его высочество. У него важная контрольная. Так что пока что мы займемся фамильяркой. Эй! Ко мне! Сидеть!

Я подошла и встала на колени, опустив голову. Я ненавидела себя за то, как быстро подчинилась.

— Будьте так любезны, господин ректор. Зафиксируйте ее заклинанием, — бросил маг, обходя меня со всех сторон. — Это очень болезненная процедура. Мне бы не хотелось, чтобы она дергалась.

Глава 96

Что? Я невольно вздрогнула. «Очень болезненная процедура!» — пронеслось в голове. Каждое слово отдавалось гулким ударом сердца.

Главный маг стоял, выпрямившись во весь свой немалый рост, и его тень падала на черную мозаику круга длинным, искаженным пятном.

Ректор не ответил.

Я смотрела на него, и мое дыхание становилось всё более поверхностным, всё более рваным, будто легкие забыли, как работать.

Армант Моркант стоял возле круга, глядя куда-то в сторону.

Не на меня. Не на мага. Ректор смотрел на восстановленный символ. На ту самую линию — тонкую, фиолетовую, пульсирующую. Она все еще светилась. И в этом мертвенном свечении лицо ректора казалось особенно бледным.

Его пальцы медленно коснулись старого шрама на щеке.

Я знала это движение. Я видела его однажды, когда он сказал мне правду о себе. О том, что когда-то стоял в таком же круге, на таком же холодном полу, и чувствовал, как чужая боль разрывает его на части. Тогда этот жест был признанием. Мостом. Молчаливым «я понимаю».

Пальцы скользнули по неровной белесой коже от виска к подбородку. Всего на мгновение. Меньше,

— Господин ректор, вы собираетесь нам помогать? — напомнил маг. — Мы здесь не в игрушки играем. Нам поручено ритуал и качество связи.

Голос был вежливым, терпеливым, но при этом настойчивым. Это был тон человека, который знает, что его воля будет исполнена, и просто ждет.

Я ждала.

Сама не зная чего.

Что он откажется? Что скажет, что это недопустимо? Что хотя бы попытается спорить — не ради меня, нет, я не была настолько наивна, — а ради принципа, ради той тонкой границы, за которой Академия переставала быть Академией и становилась послушной марионеткой в руках придворных магов.

Я ждала, потому что он сказал мне однажды, что был фамильяром. Что знал, каково это — стоять в круге и чувствовать, как чужая магия проходит сквозь тебя, не спрашивая разрешения. Что его шрам — это не сувенир от дуэли, а след боли, предназначенной другому человеку.

Человек, который знает эту боль, не должен…

— Насколько болезненная? — спросил ректор.

Слова упали в тишину, и я почувствовала робкую надежду, одновременно понимая, что Армант пошел на попятную. Он не спросил «зачем»? Не возмутился, что маги «превышают свои полномочия».

Он просто спросил, насколько это будет больно.

Главный маг пожал плечами.

Движение было легким, небрежным, почти изящным. Серебряные руны на манжете его мантии блеснули, и на мгновение я увидела, как они отразились в черной мозаике пола — перевернутые, искаженные, словно руны из другого мира, где все правила вывернуты наизнанку.

— Зависит от связи, — произнес он. И в его голосе не было ничего. Ни угрозы, ни сочувствия, ни любопытства. Только факт. Сухой, голый, как кость, обглоданная до белизны.

— Конкретнее, — прокашлялся ректор.

— В редких случаях это может привести к… скажем так, глубокому обмороку. В редких случаях, ну прямо очень редких, у фамильяров может отказать сердце. Но магия тут ни при чем, так что, скорее, это индивидуальная особенность организма.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

Он поднимался от самого основания позвоночника, полз вверх. Магия ни при чем? Отказ сердца? Это что за боль такая, раз сердце отказывает?

— Я думаю, что фамильярка выдержит. Она достаточно молодая, так что… Ну, на всякий случай я бы подготовил замену, — спокойно произнес маг, глядя на меня, как на объект исследования, который сейчас вскроют. — Но я более чем уверен, что она это переживет. Так что не о чем волноваться.

Он говорил об этом так спокойно. Так буднично. Будто обсуждал испорченную мебель. Будто я была шкафом, который нужно передвинуть, и единственный вопрос — не поцарапают ли пол.

Но я не была мебелью. Я была живая. Я стояла здесь, я дышала, я чувствовала, как мои ногти впиваются в ладони, как сердце колотится о ребра, как пот холодеет на висках.

Если они будут копаться в этой связи…

Я вспомнила проверку ректора. Вспомнила, как ослепительно-синяя молния ударила в грудь принца, а я рухнула на пол, задыхаясь, с болью, которая рвала внутренности. Вспомнила, как мир сузился до точки, до тошноты, до крика.

Это была стандартная проверка. Одна молния. Одно заклинание.

То, что хотели сделать сейчас, не было стандартным. И это меня пугало.

Я видела это в том, как главный маг смотрел на фиолетовую линию. В том, как его пальцы слегка подрагивали. Он хотел выполнить приказ императора и отчитаться, что принцу ничего не угрожает.

Ректор молчал.

Несколько долгих секунд. Я считала их по ударам собственного сердца. Семь. Восемь. Девять. Каждый удар отдавался в ушах глухим, мокрым стуком, как капли воды в пустой пещере.

Маги не торопили. Они стояли неподвижно, словно высеченные из того же серого камня, что и стены, и в их неподвижности было столько силы, столько подавляющей, абсолютной власти, что мне захотелось сжаться. Стать меньше. Невидимой. Исчезнуть.

А потом ректор произнес:

— Это приказ императора?

И в этом вопросе, в том, как он растянул последнее слово, как его голос опустился на полтона ниже, я услышала последнюю попытку. Последний барьер. Тонкую, почти прозрачную пленку, которую он натянул между собой и тем, что должен был сделать.

— Да.

Ответ прозвучал сразу. Без колебаний. Без сомнений. Как приговор, который был написан задолго до того, как подсудимый вошел в зал.

Ректор закрыл глаза.

Я видела, как дрогнули его веки, как напряглись мышцы у висков, как на шее под воротником мантии набухли жилы. И в этом мгновении я увидела человека, который стоял на краю и смотрел вниз. Не на пропасть. На себя. На то, кем он станет, когда откроет глаза.

А потом он открыл глаза и посмотрел на меня.

Впервые за всё время.

Наши взгляды встретились, и мир вокруг — маги, фиолетовая линия, гул защитных чар в стенах — все это отступило, размылось, стало неважным. Остались только его глаза. Темные, выжженные старой болью, но при этом холодные и жестокие.

И мне показалось, что он хочет что-то сказать.

Что-то важное. Что-то настоящее. Что-то из того прошлого, когда он стоял в таком же круге и чувствовал то же самое — бессилие, ярость, страх и ту особенную, острую, как осколок стекла, обиду на мир, который решил, что отныне ты — вещь.

Его губы шевельнулись.

Едва-едва.

Но ни звука не вышло.

Он не сказал.

Просто поднял руку.

Движение было медленным. Таким медленным, что каждый сустав, каждый мускул, каждое сухожилие сопротивлялось, и я видела это сопротивление, видела, как его плечо дрогнуло, как пальцы сжались, разжались, снова сжались, прежде чем ладонь повернулась ко мне.

Я машинально сделала шаг назад.

Совсем маленький. Полшага. Подошва ботинка скрипнула по каменной мозаике, и звук был таким жалким, таким детским, что мне стало стыдно. Стыдно за то, что я поверила ему. На долю секунды я поверила, что ректор не даст меня в обиду. Что он скажет, что это чересчур! Что это слишком! И он не позволит самоуправство в Академии!

Армант Моркант медленно произнес заклинание.

Воздух дрогнул.

Пространство вокруг меня уплотнилось, как молекулы воздуха замерли, выстроились, превратились в невидимую решетку. И из этой решетки потянулись нити.

Золотистые. Тонкие. Теплые — и от этого тошнотворно нежные.

Они вспыхнули у меня под ногами, и я увидела их отражение в черной мозаике круга: мой собственный силуэт, опутанный светом, как куколка,

Нити скользнули по щиколоткам. Ноги стали тяжелыми. Не парализованными — нет. Тяжелыми, как у человека, который стоит в воде по пояс и чувствует, как течение тянет вниз.

Нити поднялись выше.

Обвили запястья, и я ощутила, как мои руки прижимаются к телу. Не грубо. Не больно. Мягко, как пеленают младенца. И в этой мягкости было столько насилия, что меня затошнило.

Я стояла, опутанная золотистым светом, и понимала: даже моя неподвижность мне не принадлежит. Даже мое тело — не мое. Оно принадлежит ритуалу, связи, Академии, императору, этому человеку со шрамом на щеке, который произносит заклинание с закрытыми глазами, потому что сам не может смотреть.

Я стояла посреди ритуального круга, словно муха, попавшая в янтарь. Воздух вокруг был твердым и теплым, и в этой теплоте было что-то утробное, что-то из тех времен, когда человек еще не родился, но уже был заперт, уже был ограничен, уже был чьим-то.

Я попыталась пошевелить пальцами. Они не отозвались. Попыталась сжать челюсти — и не смогла. Даже веки замерли, и я смотрела на мир через сухую, неподвижную пленку, не в силах моргнуть, не в силах закрыть глаза, не в силах отвернуться.

Ректор опустил руку.

И отвернулся.

Сразу.

Не стал смотреть. Не стал проверять. Не стал убеждаться, что заклинание сработало — хотя, конечно, он знал, что сработало. Он сам произнес его. Он знал каждый слог, каждую вибрацию, каждый узел, который затягивался на моем теле.

Армант просто отвернулся.

Его спина была прямой. Плечи — ровными. Мантия лежала безупречными складками. Он мог быть статуей. Мог быть портретом на стене. Мог быть кем угодно, кроме человека, который только что обрек меня на боль.

А я вдруг почувствовала себя невероятно одинокой.

Не так, как в общежитии второго сорта, когда я лежала на жестком матрасе и слушала, как за стеной кто-то тихо плачет, уткнувшись в подушку. Не так, как в пыльной аудитории, когда я переписывала Кодекс и понимала, что каждая из этих строчек — мой приговор.

Это было другое одиночество.

Глубокое. Безмолвное. То, что приходит, когда ты понимаешь: единственный человек в этой комнате, который мог бы тебя понять, только что отнял у тебя право двигаться.

И именно это оказалось больнее всего.

— Отлично, — произнес главный маг, потирая руки.

Слово прозвучало в тишине, как монета, упавшая на каменный пол. Звонкое. Довольное. Окончательное.

Он шагнул ко мне.

Его мантия зашуршала по мозаике, и в этом шорохе я услышала что-то — ритм, намерение, неизбежность. Его тень упала на мое лицо, холодная, плотная, и я не могла отвернуться, не могла отступить, не могла даже моргнуть, чтобы не видеть, как приближаются его руки.

Руки. Длинные, сухие пальцы с ухоженными ногтями и серебряными кольцами на указательных. Пальцы мага, который привык касаться вещей, не спрашивая разрешения. Который привык вскрывать, осматривать, оценивать.

Я не знала, что он будет делать. Не знала, как именно он собирается «осмотреть» связь, вплетенную в мою плоть и в мою душу. Знала только одно: это будет больно. Это будет так больно, что я, возможно, потеряю сознание — и это будет милосердием, о котором сейчас даже мечтать не приходилось.

И впервые за всё время я по-настоящему испугалась того, что будет дальше.

Не потому, что я боялась боли. Я знала боль. Боль была моей соседкой по комнате, моим преподавателем, моим единственным верным спутником в этом мире.

Я боялась не боли.

Я боялась того, что они найдут внутри.

Эту лишнюю линию. Этот чужой, фиолетовый, пульсирующий след, который изменил ритуал и вплел в мою связь что-то, чего не должно было быть. Что-то, что я носила в себе, не зная. Что-то, что жило под моими ребрами, дышало моим дыханием, и о существовании чего я не подозревала до сегодняшнего дня.

Что, если они найдут это? Что будет тогда? Я перестану быть фамильяром принца? Или меня будет проще убить, а принцу попросту назначат пятнадцатую фамильярку?

Пальцы главного мага коснулись моей груди.

Прямо над тем местом, где жила связь.

И мир взорвался болью и моим криком.

Глава 97

Крик вырвался сам.

Не из горла — из того места под ребрами, где жила связь, где чужая магия впилась в меня, как корень в расколотый камень.

Крик прошел сквозь сжатые челюсти, сквозь стиснутые зубы, сквозь всё, чем я пыталась его удержать, и вырвался наружу — громкий, отчаянный, нечеловечески охрипший. Звук, который не принадлежал мне. Звук, который издаёт зверь, когда капкан смыкается на кости.

Мне показалось, что кто-то вогнал раскалённый крюк прямо под ребра и теперь медленно, с садистской тщательностью, проворачивает его внутри.

Боль была бы милосердием по сравнению с этим методичным копанием. Кто-то чужими, холодными, безжалостными пальцами раздвигал то, что должно было оставаться закрытым, разрывал нити, которые сшивали меня изнутри, и рассматривал каждый узел магии на свету.

Воздух исчез полностью. Как будто ритуальная комната вдруг оказалась на дне океана, и давление воды вытеснило из моих лёгких последнюю молекулу кислорода. Грудная клетка сжалась, ребра сошлись, как створки захлопывающейся книги, и я попыталась вдохнуть. Не смогла. Рот открылся, губы раздвинулись, но внутрь не вошло ничего.

Боль была повсюду.

В груди — тупым, пульсирующим жаром, от которого казалось, что сердце варится в собственной крови.

В позвоночнике — тонкой, острой нитью, протянувшейся от копчика до основания черепа, и каждый позвонок на этой нити звенел, как камертон, настроенный на частоту пытки. В висках — давящим, ритмичным стуком, будто кто-то забивал гвозди в кость, по одному, с паузами, чтобы я успевала осознать каждый удар.

Боль текла по венам, и каждая капля несла с собой огонь. Я чувствовала, как она густеет, замедляется, превращается в кипящую смолу, которая вот-вот застынет и разорвёт сосуды изнутри.

Даже в зубах. Зубы ныли, вибрировали, крошились — или мне казалось, что крошатся, — и я сжимала челюсти так сильно, что слышала хруст, и не знала, то ли это эмаль, то ли кости черепа.

Боль заполнила меня целиком.

До последней клетки.

До последней мысли. Не осталось даже страха. Страх требует пространства, а пространства не было. Была только боль, белая, абсолютная, всепоглощающая, и в этой белизне я терялась, распадалась, переставала быть.

Я больше не видела ритуальную комнату.

Не видела серых стен, черной мозаики под ногами, холодной и гладкой, фиолетового свечения лишней линии, магов в их темно-синих мантиях, склонённых над архивными

Только белый, ослепительный свет боли.

И в этом свете — ни теней, ни формы, ни глубины. Только бесконечная, плоская, невыносимая белизна.

— Удерживайте связь! — услышала я чей-то голос.

Словно из-под воды. Из-под толщи черной, ледяной воды, в которую меня опустили, привязав к ногам камни. Бульканье слов, которые теряли смысл, не успев долететь до сознания.

— Она нестабильна!

— Я вижу отклонение в связи!

Это маг. Тот, что с хищным лицом и глазами цвета выцветшей стали. Его голос был ближе. Резче. В нём звучало не беспокойство — азарт. Азарт человека, который вскрыл замок и теперь видит, что внутри.

— Продолжайте! Надо выяснить, что это такое…

Меня снова обожгло вспышкой. Короткой, абсолютной, выжигающей всё, что еще оставалось живым. Словно кто-то влил мне в вены расплавленное серебро, и оно потекло по сосудам, выжигая их изнутри, превращая плоть в пепел, кости — в стекло, а связь — связь, ту самую, что жила под ребрами и дышала моим дыханием, — в оголенный, трепещущий нерв.

Я уже не понимала, где кончается мое тело и начинается боль. Границы стирались. Края размывались. Я была не человеком. Я была сосудом, и в этот сосуд вливали огонь.

Мир плыл и рассыпался. Как фреска на сыром потолке — кусками, пластами, обнажая под краской серый, безжизненный камень. Трещал по швам. Я слышала этот треск. И вдруг среди этой боли появилось что-то еще.

Не извне. Изнутри. Из той самой точки под ребрами, куда влилась чужая магия, где жила связь, где пульсировало то, что соединяло меня с человеком, которого я ненавидела, боялась и — нет. Не думай об этом. Не сейчас. Не в этом белом огне.

Что-то чужое.

Сильное.

Настолько сильное, что даже боль отступила на мгновение. Не исчезла — отступила. Как зверь, почуявший более крупного хищника. Как пламя, на которое подули ледяным ветром. На долю секунды — на долю удара сердца — я почувствовала себя. Своё тело. Свои руки, прижатые золотистыми нитями к бокам. Свои босые ступни на холодной мозаике. Свой рот, полный крови. Свои глаза, широко распахнутые, немигающие.

А потом это чужое чувство накрыло меня.

Ярость.

Холодная. Темная. Огромная.

Она ворвалась. Сломала двери души. Вышибла стены. Заполнила всё пространство внутри меня, вытесняя боль, вытесняя страх, вытесняя воздух, мысли, саму меня.

Я никогда в жизни не испытывала ничего подобного. Злость — да. Я злилась на Ронна, на Академию, на систему, на принца, на себя. Но это была злость человека — маленькая, горячая, дрожащая, как спичка на ветру.

А эта ярость казалась живой.

Я задохнулась. Не от боли — от понимания. Связь. Это шло через связь. По тем самым нитям, что сшивали нас изнутри, по тому каналу, который проложили в ритуальном круге, по той дороге, которую он открыл, произнеся слова «теперь мои раны — твои».

Я была его щитом. Его живым, дышащим щитом. Но сейчас щит работал в обратную сторону.

Главный маг резко отдернул руку, разглядывая пальцы с удивлением.

Я услышала это движение — резкий взмах ткани мантии, звяканье серебряных медальонов.

— Что за…

Его голос оборвался на полуслове. Внутри меня поселилось крошечное, темное, постыдное злорадство существа, которое увидело, что его мучитель тоже умеет бояться.

Я услышала или почувствовала, я уже не понимала, что правда, а что нет, шаг.

Потом еще один.

Где-то далеко. За пределами комнаты. За толстыми каменными стенами. Это были шаги человека, который бежит. Которому все равно, что он разрушает на пути.

Потом чьи-то голоса в коридоре — испуганные, срывающиеся, перебивающие друг друга.

Грохот. Снова. Ближе. И в этом грохоте я услышала не удар по камню — я услышала удар по магии. По тем самым защитным чарам, которые должны были удерживать, не пускать, охранять. Они трещали. Я чувствовала это кожей.

Но я уже почти ничего не понимала.

Перед глазами все плыло. Белый свет боли сменился серым, потом красным, потом черным. Цвета сменяли друг друга, как страницы в книге, которую листает ветер, и на каждой странице было написано одно и то же: конец. Конец. Конец.

Боль снова накрыла меня.

На этот раз вместе с чужой яростью.

Они смешались. Переплелись. Стали одним целым. Как две реки, впадающие в одно русло, как два яда, которые вместе становятся смертельнее, чем по отдельности.

— Немедленно прекратите! — рявкнул один из магов. Тот, с тонким, хищным лицом. Его голос сорвался, стал визгливым, потерял всю сталь, которую он носил, как мундир. — Отпустите её! Вы можете навредить принцу!

— Нет! Мы должны разобраться, что не так с этой связью!

Главный маг. Его голос. Его руки снова тянулись ко мне — я чувствовала это, чувствовала, как его пальцы, горячие от магии, приближаются к моей груди, к тому месту, где связь пульсировала, оголенная, кровоточащая, беззащитная.

— Я почти добрался до ядра! Ещё немного, и я…

Дверь распахнулась.

Не открылась. Не распахнулась — разлетелась. С такой силой, что каменная створка, веками охранявшая эту комнату, ударилась о стену, и от удара по штукатурке побежали трещины — тонкие, извилистые, как вены на ладони старика.

Грохот прокатился по ритуальной комнате, отразился от стен, от потолка, от черной мозаики пола, и в этом грохоте было что-то окончательное. Точка. Конец предложения, после которого начинается новый абзац.

На мгновение все замерли.

Маги. Ректор. Даже защитные чары — те самые золотистые нити, что удерживали меня, — на долю секунды замерли, дрогнули, как будто и они почувствовали то, что вошло в комнату вместе с этим грохотом.

Я не могла повернуть голову. Не могла даже моргнуть. Золотистые нити держали меня неподвижной, но я почувствовала — он здесь.

И впервые с момента нашего знакомства я почувствовала не холодное спокойствие Виериса Балларда.

Не его безразличие — за которым он прятался, как за крепостной стеной, и которая делала его неуязвимым и недоступным. Не его высокомерие — то тонкое, отточенное, как скальпель, презрение, с которым он смотрел на мир и на меня. Не его вечный контроль — ту безупречную, выверенную маску, за которой не было видно ничего, кроме фиалковых глаз и безукоризненно прямой осанки.

А нечто совершенно другое. Нечто настолько опасное, что у меня похолодела кровь.

— Что вы делаете?

Голос прозвучал негромко и почти спокойно.

Тихий. Ровный. Без интонаций. Без дрожи. Так говорят люди, которые держат в руке нож и ещё не определились с

Но от него по спине пробежали мурашки даже у меня.

Потому что такой голос бывает у человека, который пытается удержаться на последней грани.

Пока ещё пытается.

Глава 98

Главный маг — тот самый, с седой косой и серебряными рунами на манжетах, — медленно выпрямился. Его рука, которую он только что держал над моей грудью, дрогнула и опустилась.

— Ваше Высочество… — голос мага прозвучал тише, чем обычно. В нём появилась та самая трещинка, которую я слышала в голосе магистра Ронна, когда принц заставил его переписывать устав. Трещинка страха, который притворяется вежливостью. — Что Вы здесь делаете? Вы должны быть на контрольной.

Виерис не ответил. Принц просто сделал шаг, но воздух в комнате сгустился так, что мне стало трудно дышать. Золотистые нити, державшие меня, дрогнули — не от магии мага, а оттого, что что-то в самом пространстве вокруг принца начало вибрировать, как натянутая струна перед разрывом.

Я упала на пол так же, как и стояла. Точно в такой же позе. Как кегля.

Маги невольно расступились. Двое — тех, что стояли по бокам, сделали по шагу назад. Их сапоги скрипнули по паркету, и этот звук показался мне оглушительным.

— Успехи наследника престола — достояние государства, — поспешно произнёс один из них. Голос его был слишком ровным, слишком быстрым. Так говорят люди, которые пытаются заполнить тишину, пока она не стала для них приговором. — Ваш отец…

— Это я вас хочу спросить, что вы здесь делаете? — тихо перебил принц.

Я слышала этот голос однажды — когда он стоял над Арденом с помадой в руке. Когда он сказал: «Тише, иначе получится неровно». Это был голос человека, который уже принял решение.

— Мы действуем по поручению его императорского величества, — произнёс главный маг. Он держался лучше остальных. Видимо, привык, что его слова имеют вес при дворе. — До дворца дошли сведения о нарушении ритуала. Нам поручено проверить безопасность магической связи наследника.

Виерис медленно повернул голову.

Его взгляд скользнул по мне. Он увидел кровь на моих губах — ту самую, что я не успела стереть. Увидел, как дрожат мои пальцы, как вздымается грудь, как по виску стекает тонкая дорожка пота.

Потом его взгляд поднялся.

На главного мага.

— Проверить?

Одно слово. Но в нём было столько яда, что я невольно втянула воздух сквозь зубы. Связь под рёбрами отозвалась тёплой, тягучей волной — не болью. Чем-то похожим на защиту. На ярость, которая ещё не решила, как именно она обрушится.

— Именно так, Ваше Высочество.

Маг сделал полшага вперёд, видимо решив, что дистанция придаст ему веса.

— Ради вашей же безопасности позвольте нам закончить исследование.

— Ради моей безопасности… — принц повторил эти слова так, словно пробовал их на вкус. Как пробуют вино, в которое, по слухам, подмешан яд.

— Именно. Мы действуем в рамках приказа вашего отца. Ради вашей безопасности.

— Ради вашей безопасности — отойдите от неё.

Главный маг натянуто улыбнулся. Улыбка получилась кривой, как трещина на стекле. Он совершенно растерялся и не знал, что делать.

— Ваше Высочество, не стоит волноваться. Всё под контролем. Мы просто проверим связь через фамильяра. Мы вас не будем отвлекать. Вам нужно учиться.

— Отпустите её.

— Вам лучше вернуться на контрольную. Мы уведомим вас о результатах проверки.

— Отпустите.

Второй раз он произнёс это слово тише и медленней.

Улыбка исчезла с лица мага. Совсем. Как её и не было. Осталось только лицо — серое, с проступающими под кожей венами на висках, с каплей пота, которая медленно ползла от седой косы к воротнику мантии.

— Ваше Высочество, послушайте…

— Это был приказ. Представьте себе. Приказ.

В комнате стало тихо.

Я почувствовала, как по связи прокатилась новая волна ярости.

Холодной. Смертельно холодной. Оттого и разрушительной.

— Мы обнаружили серьёзные нарушения, — быстро произнёс главный маг. Голос его теперь был другим — не вежливым, не высокомерным. Торопливым. Таким, каким говорят люди, которые понимают, что ещё одно неверное слово — и они не выйдут из этой комнаты живыми.

— Возможно, опасные для вас, — тут же кивнул главный маг. — Как мы только что выяснили, связь двусторонняя. И она каким-то образом влияет и на вас. Нам осталось чуть-чуть разобраться, каким образом происходит влияние. Будьте благоразумны и дайте нам немного времени.

Виерис молчал.

Но я чувствовала, как он слушает. Каждым нервом. Каждой клеткой. Через связь я ощущала, как его разум работает — быстро, холодно, методично. Он складывал факты, как ребёнок складывает кубики, проверяя, не шатаются ли.

— Раз Вы почувствовали происходящее и пришли сюда, значит связь работает неправильно, — продолжил маг, видимо решив, что молчание принца — это разрешение говорить. — Такого быть не должно.

— Продолжайте.

Главный маг сглотнул. Его голос стал тихим и мягким.

— Нам потребуется дополнительное исследование. Возможно, потребуется разрыв связи. Возможно… — он запнулся, и я поняла, что сейчас он скажет то, чего говорить не следовало. — Возможно, замена фамильяра.

На последних словах в комнате стало так тихо, что я услышала собственное дыхание.

Услышала, как ректор, что стоял у стены с побелевшими пальцами, медленно, почти незаметно, закрыл глаза.

Замена.

Как сломанный артефакт. Как изношенная перчатка. Как та тринадцатая девушка, чьё имя даже не озвучили в кабинете ректора, а просто молча вычеркнули из списка.

Я не шевельнулась. Не могла. Золотистые нити всё ещё держали меня. Но внутри — там, где жила связь, — что-то оборвалось. Тонко, тихо, беззвучно. Как нить, которую перерезали ножницами.

— Замена? — переспросил Виерис.

Голос его был ровным. Слишком ровным. Так ровным бывает поверхность озера перед тем, как со дна поднимется чудовище.

Главный маг поспешил кивнуть. Кивок был коротким, нервным.

— Это лишь предварительный вывод. Но если связь действительно повреждена… ритуал разделения может и не сработать. Поэтому сохранение текущего фамильяра представляется нецелесообразным. Разумнее и безопасней будет заменить ее новой. Но уже под контролем дворцовых магов. Мы будем контролировать каждое слово ритуала.

Виерис медленно перевёл взгляд на круг.

Потом его взгляд скользнул по лишней линии. По той самой, фиолетовой, чужой, которую я заметила ещё во время ритуала. Которую он тоже заметил. Которую он не стал останавливать.

— Вы причинили боль моему фамильяру…

Один из магов — тот, что стоял правее, с хищным лицом и глазами цвета выцветшей стали, — чуть заметно дёрнул плечом, словно хотел возразить. Но главный маг положил ему руку на рукав. Тихо. Предостерегающе.

— Вы нарушили мой прямой приказ освободить ее.

Я чувствовала жар. Его жар. Он стоял в трёх шагах от меня, но его тело горело так,

— И после этого предлагаете мне заменить её?

Главный маг побледнел ещё сильнее. Теперь его лицо было не серым, а почти белым, как моя недавняя боль.

— Мне кажется, — очень спокойно произнёс Виерис, — вы начали забывать, кому именно здесь принадлежит право принимать решения.

Он не повысил голоса.

Не сделал ни одного резкого движения.

Просто сказал это — тихо, почти лениво, как человек, который констатирует погоду за окном.

Главный маг медленно, очень медленно, завёл за спину руку. Ту самую, которой он только что касался моей груди.

— Ваше Высочество, — произнёс он, и в его голосе больше не было ни высокомерия, ни вежливости. Только голая, дрожащая правда. — Мы действовали по приказу.

— Чьему?

Пауза.

Долгая. Такая длинная, что я успела услышать, как где-то в глубине башни заведён часовой механизм. Тик. Так. Тик. Так.

— Его императорского величества, — наконец произнёс маг. — Он крайне обеспокоен ситуацией с ритуалом. И выразил желание всё проверить.

Виерис усмехнулся.

Едва заметно. Одним уголком губ. Но эта усмешка была страшнее любого крика. Потому что в ней было столько презрения — не к магу. К тому, кто стоял за магом.

— Мой отец, — тихо произнёс принц, — мог бы поговорить со мной лично. Из чего я делаю вывод, что вы превысили свои полномочия. Иначе бы не дрожали сейчас. И не оправдывались. Где письменный приказ моего отца?

Он сделал ещё один шаг, протягивая руку.

Теперь он стоял надо мной. Надо мной, лежащей на полу, окутанной чарами, с кровью на губах. И я увидела, как его тень накрыла меня целиком — не холодная, как обычно. Тёплая. Живая.

Он посмотрел на главного мага сверху вниз.

— Приказ сюда! Живо! — продолжил Виерис, и голос его стал тише, но от этого — страшнее.

Главный маг открыл рот.

Закрыл.

Открыл снова.

Но звука не последовало. Он достал какой-то свиток и вложил в руку принца.

Виерис развернул его, прочитал, а потом сжал в руке.

— И где здесь написано «убить фамильяра»? — спросил он, бросая приказ в лицо главному магу.

Тот присел со старческим хрустом и поднял документ.

— Где написано: «Пытать?» Там такого нет! Вы превысили свои полномочия. Связь работает. Ректор ее проверил лично. Остальное вас касаться не должно! Я ясно выразился?

Он наклонился ко мне.

— Ваше высочество. Мы настоятельно рекомендуем заменить фамильярку, — произнес один из магов.

— А я вам настоятельно рекомендую стоять молча, — холодно произнес принц. — Я уже знаю, что скажу отцу. Что вы хотели убить меня. Или того хуже. Сделать двоечником. Посмешищем Академии.

Маги побледнели.

— Что вы говорите, ваше высочество! Мы… Да никогда! — зашелся в ужасе главный маг.

— Я, значит, чуть не остался без защиты по вашей милости. Господин ректор, подскажите, Академия еще располагает фамильярами с нужным количеством магического резерва? — спросил Виерис обстоятельным голосом.

Ректор сделал шаг вперед.

— К сожалению, нет, ваше высочество. На данный момент у нас таких… нет, — заметил ректор. — Есть обычные. А у этой девушки выдающийся магический резерв. Тем она и уникальна. Боюсь, что обычные фамильяры вам не подойдут, ваше высочество. Они не смогут обеспечить вам должный уровень магической подпитки. Что непременно скажется на учебе.

Принц поднял холодные глаза на магов, которые даже не поинтересовались, есть ли замена.

— И да, я сейчас же напишу отцу о том, что благодаря вам я получил на контрольной двойку, — усмехнулся принц, глядя на побледневших магов. — Я вчера занимался до изнеможения. Я рассчитывал на ее резерв, чтобы написать работу на отлично. А вы устроили проверку! Так что вам будет о чем поговорить с отцом. Готовьте оправдания. Они вам пригодятся.

Это было унижение.

Тонкое. Изысканное.

Таким был удар рукоятью меча по лицу Ардена. Таким был цветок, нарисованный помадой на его груди. Виерис Баллард не бил. Он унижал. И от этого было в десять раз страшнее.

Маги поклонились — низко, почти до пояса, и в этом поклоне было столько покорности, что мне стало тошно. Потом они развернулись. И вышли.

Без звука.

Без единого слова.

Дверь за ними закрылась, и мы остались втроем.

Он. Я. И ректор — где-то у стены, ставший вдруг ненужным, невидимым, лишним. Он бросил заклинание, и нити стали таять.

Виерис медленно опустил взгляд на меня.

— Из-за тебя я провалил контрольную, — заметил он. — Надеюсь, ты довольна. Теперь у меня будет неидеальный журнал.

— Мне очень жаль, — прошептала я, пытаясь встать на ноги. Стоило мне только подняться, как голова закружилась, и я потеряла сознание от слабости, успев схватиться рукой за камзол принца.

— Даже Арден написал ее лучше, — послышался голос принца. Он прозвучал так громко, что у меня едва не раскололась голова.

Я почувствовала, как он удержал меня от падения на пол.

Мое тело не выдержало боли и теперь требует тишины.

Последнее, что я увидела, — лицо ректора.

Он почему-то улыбался.

Глава 99

Я пришла в себя не сразу.

Сначала вернулся звук.

Голоса. Приглушенные. Тихие. Словно доносились из-под толстого слоя воды.

— Я сделал всё, что мог. Физическое восстановление прошло успешно. Ей нужен покой.

Незнакомый голос. Мужской. Уставший. С той особенной хрипотцой, которая появляется у людей, проводящих дни над больничными койками. С запахом лечебных трав на одежде и равнодушием в глазах.

Я не открывала глаза. Не могла. Веки были тяжелыми, словно на них положили две монеты.

— Быть может, ваше высочество, вам стоит обратиться к ректору и заменить фамильярку? — продолжил голос, и в нём прозвучала та самая будничная жестокость, с какой говорят о сломанной вещи. — Ей потребуется время на восстановление.

Тишина.

Долгая. Такая густая, что я услышала, как где-то далеко, за толстыми стенами, капает вода. Капля за каплей. Мерно. Неумолимо.

— Я сам решу, что мне делать.

Голос принца я узнала сразу.

Но он был другим. Не тем ледяным, безупречным тоном, к которому я привыкла. Не тем высокомерным спокойствием, от которого у меня всегда бежали мурашки по спине. В его голосе было что-то надломленное. Что-то, что он прятал так тщательно, что я почти не заметила. Почти.

Послышались шаги. Медленные. Тяжелые. Скрип двери — тихий, почти ласковый, словно кто-то боялся разбудить меня.

Кто-то ушел.

Я лежала неподвижно, не открывая глаз. Слушала.

Шаг.

Еще шаг.

Еще.

Принц ходил по комнате. Медленно. Словно не мог найти себе места. Словно каждый шаг был попыткой убежать от собственных мыслей, которые гнались за ним по пятам.

Я осторожно приоткрыла

Сначала — размытые пятна. Потом — очертания. Высокий потолок с темными балками. Тяжелые шторы из бархата цвета ночного неба, задернутые так плотно, что не пропускали ни единого луча света. Запах свечей — восковой, густой, смешанный с чем-то горьким. И запах его парфюма.

Я резко села.

И тут же поняла, где нахожусь. Картины на стенах в золотых рамах заставили меня осознать, что это не мои покои. Это личные покои принца.

Шелковые простыни под пальцами, холодные, скользкие, чужие, вернули мне чувство реальности, и меня будто ошпарило.

Я рванулась встать, но тело не слушалось. Мышцы были ватными, слабыми, словно из меня выкачали все силы. Голова кружилась, в висках пульсировал отголосок тупой боли.

Я обвела взглядом комнату, не видя ворона.

— Где Белит? — спросила я хрипло. Голос прозвучал чужим — низким, сиплым, как у человека, который слишком долго молчал.

Шаги прекратились.

— Полетел во дворец.

Я повернула голову.

Виерис стоял у окна. Его силуэт вырисовывался на фоне задернутых штор — темный, неподвижный, как статуя, высеченная из ночи. Белые волосы, собранные в низкий хвост, падали на плечи. Он отогнул штору пальцем и смотрел в окно. В темноту за стеклом.

— Зачем?

— Почтовым голубем.

На губах принца появилась усмешка. Едва заметная. Тень улыбки, которая не коснулась глаз.

— С письмом к отцу. Я же обещал? Обещал — сделал.

Он снова замолчал.

Я осторожно спустила ноги на пол. Холодный мрамор обжег ступни, и я вздрогнула. Голова закружилась сильнее. Комната качнулась, словно корабль в шторм. Но я постаралась сохранить равновесие. Сейчас это было важно.

— Куда ты собралась?

Голос Виериса прозвучал резко. Слишком резко.

— Встать. А что? — прошептала я, пытаясь воззвать к остаткам сил, чтобы дойти до своей комнаты и упасть на кровать уже там.

— Нет! — твердо произнес принц.

Я не слушала, а лишь упрямо поднялась, цепляясь за спинку кровати. Пальцы сжались на холодном дереве так сильно, что костяшки побелели.

— Я… я не должна лежать на вашей кровати, — слова давались мне с трудом. Мысли словно ускользали, стоило мне только попытаться на них сосредоточиться.

— Я здесь решаю, что ты должна делать, а что нет! Поэтому ложись на кровать! И не вздумай подниматься! Это приказ!

— Было бы лучше, если бы я лежала в своей комнате, — попыталась спорить я.

— Команда была «лежать!»

В его голосе появилась та самая сталь. Та самая, от которой у других подкашивались ноги. «Ко мне! Сидеть!» — пронеслось в голове. Голос чародея все еще звенел у меня в ушах.

Я упрямо поднялась. Теперь уже из принципа.

— И вы туда же, — прошептала я, чувствуя, как со мной обращаются как с собакой.

Я не узнавала Виериса. Он выглядел так, словно превратился в одного из тех магов, которые не считали меня за человека. Мне стало вдруг больно, обидно и тошно. Я почувствовала, что мне еще сильней захотелось уйти.

— Куда? — резко спросил Виерис, а в его голосе холод смешивался с раздражением.

— Поздравляю, — выдохнула я. — Теперь вы ведете себя как настоящий хозяин.

Эти слова заставили его резко повернуть голову в мою сторону.

— Да. Я твой хозяин! — произнес принц с таким нажимом, что на мгновенье мне стало не по себе. — И ты должна была не слушать, что тебе рассказывают эти вшивые маги из дворца. Ты должна была развернуться, закрыть дверь и вернуться в аудиторию! А еще лучше сказать им, что перед тем, как брать чужого фамильяра, принято спрашивать разрешение у хозяина! И пока я не дам своего разрешения, они и пальцем не имеют права прикоснуться к тебе.

Мир качнулся.

Я уставилась на него.

Несколько секунд просто смотрела. В упор. Не моргая. Пытаясь разглядеть за этой безупречной маской хоть что-то живое, хоть какую-то трещину, через которую просачивается совесть.

А потом не выдержала.

— А как же ректор? — прошептала я. — Я обязана слушать его приказ.

— Ректор тебе не указ. Он и мне не указ. Единственный закон для тебя — это я, — произнес принц, а его глаза сузились. — И я все жду, когда ты это запомнишь.

Его голос был ровным. Слишком ровным для ситуации, когда в Академию прибывают три дворцовых мага с приказом императора и намерением вскрыть мою душу.

— Но они же приехали по приказу императора! — выпалила я, чувствуя, как внутри поднимается горячая, едкая волна возмущения. — Это не просьба. Это не рекомендация. Это закон. Это был приказ вашего отца! Вы понимаете масштаб проблемы?

— И что? Что с этого? Есть мой отец. И есть я. Мы с ним закон. Остальные обязаны подчиниться.

Виерис стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня с тем самым ледяным спокойствием, которое раньше пугало меня до дрожи в коленях. А теперь… Теперь оно бесило. Бесило до тошноты.

— Правило. Запоминай. Никто, кроме меня, не имеет права к тебе прикасаться. С какой бы целью он этого ни делал. Никто, кроме меня, не имеет права тебе указывать, что тебе делать! И в следующий раз я разрешаю тебе развернуться и сказать: «Я не стану с вами разговаривать без присутствия моего хозяина!».

Я даже задохнулась от возмущения. Воздух застрял в горле, превратившись в колючий ком.

— Вы просто могли бы пойти со мной, — прошептала я, вспоминая, как контрольная оказалась важнее меня.

Виерис чуть склонил голову набок. Белые пряди скользнули по плечу.

— Если бы я знал, что прибыли из дворца, я бы пошел с тобой. Я был уверен, что ректору скучно и он хочет поговорить. Я был уверен, что ничего серьезного…

Я замерла. Словно слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать, взвесить, отфильтровать через призму этикета и политики. Словно это было не заявление, а оговорка. Ошибка в уравнении, которое он решал всю жизнь.

Словно время остановилось. Мне даже показалось, что воздух в комнате внезапно стал твердым, как стекло, и я застыла в нем, не в силах пошевелиться.

— А как вы догадались, что что-то не так? — прошептала я.

Принц тоже замер.

В комнате стало тихо.

Очень тихо.

Только дождь стучал по стеклу. Мерно. Назойливо. Как пульс в висках.

— Я не догадался. Я почувствовал, — произнес Виерис, отвернувшись от меня. Словно прозвучали тихо, словно касались не меня, а погоды за окном.

— Вы сами слышите себя? — прошептала я. Голос дрогнул, предательски срываясь на хрип.

— Прекрасно слышу.

— Нет.

Я покачала головой. Медленно. Будто пыталась стряхнуть с себя наваждение.

— Не слышите. Вы только что признали, что связь работает не так, как должна. Вы только что сами сказали об

Горло сдавило. Слишком много всего произошло за один день. Слишком много боли. Слишком много страха. Слишком много его. Его присутствия, его запаха, его взгляда, который теперь казался не холодным, а обжигающим.

— И что из этого?

Фиалковые глаза вспыхнули. Резко. Ярко. Как искра от удара стали о камень.

— И вас… вас это устраивает? — спросила я, видя, как Виерис медленно поворачивается ко мне.

Он ничего не ответил. Он что-то хотел сказать, но передумал. Я видела, как напряглась его рука, опирающаяся на подоконник.

— Вы так и не ответили, — произнесла я.

— Тишина тоже иногда считается ответом, — усмехнулся принц, отходя от окна.

— Они ведь не успокоятся, пока не выяснят, насколько безопасна, — вздохнула я, глядя на свои руки.

Я представила, сколько частей души они отгрызут, чтобы убедиться, что я «безопасна» для наследника. И мне стало страшно.

Страх придал мне сил.

Я шагнула вперед.

И тут же пожалела.

Пол снова качнулся под ногами. Мир поплыл, окрашиваясь в серые, мутные тона. Перед глазами потемнело. Голова закружилась так сильно, что я едва удержалась на ногах. Организм требовал отдыха. Требовал покоя. А я стояла посреди бури, готовая пойти на дно.

Я пошатнулась.

Но вместо падения почувствовала, как меня резко дернули назад.

Слишком резко. Слишком близко. Слишком… интимно.

Мои ладони уперлись ему в грудь. Твердую. Горячую. Через тонкую ткань рубашки я чувствовала жар его тела, ритмичное биение сердца — частое, сильное, отдающееся в моих собственных ладонях.

Его руки сомкнулись на моей талии.

Мы замерли. «Ближе уже невозможно!» — выдохнуло сердце, когда я я осознала, что это больше похоже на объятия, чем на помощь.

Я молчала, чувствуя биение его сердца. Чувствовала его дыхание — горячее, сбивчивое, обжигающее мою макушку. Чувствовала, как связь между нами натягивается до предела.

— А ты и не безопасна, — услышала я тихий голос. — Ты очень опасна…

— Почему вы так думаете? — прошептала я, понимая, что мысли кончились. Внезапно.

Было только его дыхание, его близость, его голос и его сердце под моими пальцами.

— Хватит, — хрипло произнес он.

Я попыталась отстраниться, чувствуя, как щеки сами по себе вспыхивают и горят.

Я оперлась обеими руками ему на грудь и стала отодвигаться, ожидая, что он сейчас расцепит руки. Но он расцепил.

Пальцы впивались в ткань моей формы, не давая мне отодвинуться.

— Что? — выдохнула я. Голос сорвался. Стал шепотом.

Принц молчал так долго, что я была уверена: ответа я не дождусь.

— Перестань.

— Перестать что? — спросила я, не понимая. Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Ровно на мгновенье. А потом его взгляд опустился на мои губы.

Всего на секунду. Мимолетно. Почти незаметно.

Но я заметила. Точнее, почувствовала, когда они сами невольно приоткрылись. Я снова посмотрела в его глаза, а пальцы невольно сжали его одежду.

После этого стало еще хуже.

Потому что теперь отвести взгляд не мог ни он. Ни я.

Глава 100

— Так нельзя, — услышала я тихий голос. — Нельзя… Нет. Я запрещаю.

Он сказал это почти шепотом.

Но в этом шепоте не было ни мягкости, ни просьбы. Только усилие. Такое страшное, тяжелое усилие, будто каждое слово принц вытаскивал из себя силой. Будто говорил не со мной. Не мне. А кому-то внутри себя, кто не привык слушаться приказов.

Я замерла.

Не потому что он держал меня. А потому что в этом прикосновении была такая напряженная, почти болезненная неподвижность, что у меня перехватило дыхание.

Он удерживал себя.

Словно если разожмет пальцы, что-то сорвется. Словно если не разожмет — тоже.

Я боялась вдохнуть. Боялась пошевелиться. Боялась случайно задеть его рукавом, волосами, дыханием. Боялась стать той последней, ничтожной причиной, после которой между нами случится что-то непоправимое.

И вдруг Виерис отпустил.

Резко. Так, будто оторвал от себя что-то живое.

Его пальцы разжались, и меня в одно мгновенье охватила пустота. Нелепая, холодная.

Я едва не пошатнулась. Сделала шаг назад, задела ногой край кровати и села, потому что колени уже не были уверены, что могут удержать меня. Пальцы сами вцепились в покрывало.

Виерис отвернулся. К картинам.

Он стоял спиной ко мне. Прямой. Слишком прямой. Как человек, который только что приказал себе не чувствовать и теперь проверял, выдержит ли этот приказ.

Белые волосы лежали на плечах почти идеально, но черная ткань рубашки натянулась на лопатках, выдавая напряжение мышц. Казалось, он не дышал. Воздух вокруг него стал плотным, электрическим, пропитанным магией, которая вот-вот выйдет из-под контроля.

И от этого мне стало страшнее. Не когда он приближался. А сейчас. Когда отошел.

Потому что между нами осталось то, что он не сделал. То, что мог сделать. То, что я почему-то продолжала чувствовать на губах, хотя он меня даже не коснулся. Фантомное тепло, которое магическая связь, казалось, сама дорисовывала, пытаясь заполнить эту невыносимую близость.

Я опустила взгляд на свои руки. Они лежали на коленях и казались чужими, бледными, бесполезными. Кожа ныла, требуя повторения этого касания, и эта предательская реакция тела пугала меня больше любого приказа.

Молчание растягивалось. Секунда за секундой. И становилось опасным. Оно давило на барабанные перепонки. «Ну скажи что-нибудь! Не молчи! Прошу тебя! Меня пугает твое молчание!» — беззвучно молила я.

Но тишина затянулась. Я понимала, что мне физически нужно услышать его голос прямо сейчас.

— Красивые картины, — прошептала я, даже не глядя на них.

Я сама не поняла, зачем это сказала.

Наверное, потому что не выдержала тишины.

Потому что, когда он молчал, я начинала слышать слишком много лишнего. Собственное дыхание. Его дыхание.

Виерис не обернулся сразу.

Я уже успела пожалеть о своих словах. Конечно. Какие картины? Какая красота? Я сидела на краю его кровати, в его комнате, после того как он обнимал меня, чтобы оттолкнуть. И сейчас я говорила о картинах. Это звучало как издевательство над тем, что только что произошло между нами.

— Да, — наконец ответил он.

Одно слово. Но в нем было что-то усталое.

Его плечи едва заметно опустились. Будто он выпустил из себя часть напряжения, чтобы не задохнуться.

Я смотрела на его спину и почему-то не могла отвести взгляд. Он казался мне чужим. Опасным. Невыносимо красивым. И в то же время впервые за все время — живым. Не принцем-чудовищем, образ которого рисовали слухи.

Не будущим королем, за которого должны страдать другие. Не холодным убийцей, который выбирает себе девушек-фамильяров и вычеркивает их из жизни одну за другой.

Просто человеком, который стоял спиной к своим

Я сглотнула. Горло пересохло.

— А какая из них любимая? — спросила я, впервые глядя на золотые рамы и мысленно пытаясь угадать.

Пауза вышла слишком длинной. Такой длинной, что я снова пожалела. Он мог приказать мне замолчать. Мог напомнить, что я нахожусь в его комнате не для светских бесед. Мог усмехнуться и сказать что-нибудь жестокое, от чего я сразу вспомнила бы свое место. Но он молчал. Тишина стала вязкой, наполненной чем-то, что мы оба боялись назвать.

— Никакая, — произнес принц наконец. — Я одинаково ненавижу их все.

Я моргнула.

— В смысле?

Виерис чуть повернул голову, но не посмотрел на меня. Только профиль на мгновение обозначился в полумраке: четкая линия скулы, прямой нос, губы, сжатые так, будто каждое лишнее слово давалось ему с трудом.

— В прямом.

Я нахмурилась.

— Не верю. Виерис Баллард — эстет. Он окружает себя красивыми вещами. Он всегда стремится к совершенству. И сейчас он говорит, что ненавидит все эти картины? А зачем тогда было их покупать, заказывать, вешать на стену, если смотришь на них с ненавистью?

Он едва заметно усмехнулся. Без радости. Усмешка получилась кривой, болезненной.

— Тебе обязательно спорить со мной каждый раз?

— Нет, ваше высочество, — пробормотала я. — Только когда вы говорите странные вещи.

— Осторожнее, фамильярочка.

В его голосе мелькнула привычная сталь, но она тут же погасла. Словно даже угрожать мне сейчас было для него слишком утомительно. Словно маска соскользнула, и он не знал, как надеть ее обратно.

Я посмотрела на стены. Картины действительно были везде. Золотые рамы, темные пейзажи, портреты мертвых королей, штормовые моря, охотничьи сцены, цветы в стеклянных вазах, женщины в старинных платьях, дети с неподвижными лицами. Вся комната напоминала не покои студента, а дом мецената.

— Тогда я тем более не понимаю, зачем их столько? — спросила я тише. Голос дрогнул, предавая мою попытку сохранить дистанцию.

Виерис молчал. Долго. Потом медленно выдохнул. Звук был похож на вздох человека, который долго держал воздух в легких, боясь, что вместе с ним наружу вырвется крик.

— Потому что однажды, в день смерти матери, мне сказали смотреть на красивое, когда становится больно.

Он помолчал.

— Во дворце все делали вид, что горюют. А я горевал на самом деле.

Магическая связь отозвалась теплом, подтверждая правдивость этих слов.

— Кто сказал тебе такое? — спросила я почти беззвучно.

Он стоял все так же спиной. И мне вдруг показалось, что если он сейчас обернется, то ничего не расскажет. Закроется. Запечатает льдом эту странную трещину, через которую я случайно увидела нечто настоящее.

Но принц не обернулся. Его спина оставалась открытой мне, и это было большим признанием, чем любые слова.

— Девочка, — произнес он. — Моя ровесница.

Я сжала пальцы на покрывале. Ткань смялась под ногтями.

— Какая девочка?

— Ты разве не помнишь, Лиада Торос, как мы с тобой познакомились в королевском саду?

«Вспомни!» — пронесся в голове обрывок сна. Он хотел, чтобы я вспомнила. Но я не могла вспомнить. Это было не мое воспоминание. Это было воспоминание той души, которая жила в этом теле до меня.

Я не могла сказать ему об этом. Не поверит.

— Я не уверена… — прошептала я.

Глава 101

— Мне было шесть, когда умерла мама, — сказал Виерис.

Он произнес это спокойно. Слишком спокойно для такого начала. От этой ровности мне стало тяжелее, чем если бы он сорвался. Потому что за ней чувствовалась не пустота. За ней чувствовалась привычка. Долгая, выученная, безупречная привычка не показывать боль.

Я перестала дышать.

— Во дворце спустили флаги. Все ходили в черном. Слуги говорили шёпотом. Даже посуда на столах звучала тише обычного, будто боялась нарушить траур.

Он усмехнулся. Тихо. Почти незаметно. Усмешка человека, который научился смеяться над тем, что убивает.

— Отец сделал всё как положено. Принял соболезнования. Отстоял церемонию. Произнёс речь. А потом ушёл на совет.

Пауза. В этой паузе было столько одиночества, что оно заполнило комнату, вытесняя кислород.

— Он не любил её. Он говорил, что женат на государстве. Не на человеке. А когда я расплакался, он сказал, что правитель не должен показывать слабость. И после этого, словно ничего не случилось, ушёл на совет.

Я смотрела на его спину и вдруг почувствовала, как у меня неприятно сжимается горло. Слёзы подступили к глазам, горячие и ненужные. Я хотела вспомнить, что он чудовище. Хотела. Очень хотела. Но в этот момент передо мной стояло не чудовище. А мальчик шести лет, оставшийся в огромном дворце с мёртвой матерью и отцом, который ушёл на совет, потому что государство было важнее человеческого горя. Мальчик, которому запретили плакать, и который научился заменять слёзы идеальной симметрией линий на холсте.

— А я любил маму, — сказал Виерис.

Тихо. Почти беззвучно. И от этого стало больно. Боль пронзила грудь, резкая, как удар кинжала, и связь мгновенно передала её мне, заставив всхлипнуть.

Я опустила глаза. Мне не хотелось жалеть его. Это было неправильно. Опасно. Глупо. Нельзя жалеть того, чья боль теперь станет моей. Нельзя жалеть того, кто ещё недавно смотрел, как я кричу на полу ритуальной комнаты, и сказал, что предыдущая фамильярка была лучше. Но жалость пришла сама. Незваная. Непрошеная.

— После похорон я ушёл в сад, — продолжил он. — Мне казалось, если я останусь во дворце ещё минуту, меня раздавят стены. Все эти чёрные ленты. Соболезнования. Взгляды придворных. Их ожидание.

— Ожидание чего? — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло, как будто я тоже была в том саду.

— Что я буду вести себя достойно. Как отец.

Он произнёс это так, будто слово «достойно» было одним из самых ненавистных на свете. Я вспомнила, как он сказал мне не кричать. Как говорил переносить боль прилично. Как будто кто-то когда-то приказал ему то же самое. И не один раз. Приказ, который превратил мальчика в статую, а статую — в монстра.

— Я стоял у фонтана, — сказал Виерис. — Там были белые розы. Мать любила белые розы. Я смотрел на них и думал, что ненавижу их. Потому что они продолжали цвести.

Он замолчал. За окном дождь ударил сильнее, полоснул по стеклу, как когтями. Звук был похож на рыдание, которое он не позволял себе издать.

— А потом ко мне подошла девочка.

Я подняла голову. Сердце почему-то ударило неровно. Связь дёрнулась, потянула меня к нему.

— Она была в светлом платье. Кажется, платье было грязное по подолу. Нянька, наверное, потом ругалась.

Он говорил

— Она спросила: «Ты почему такой грустный?»

У меня по спине пробежал холодок. Нет. Это ничего не значило. Просто детская фраза. Любой ребёнок мог так спросить.

— Я сказал, что у меня умерла мама.

Его голос не дрогнул. Но пальцы правой руки, той самой, обычно скрытой перчаткой, медленно сжались в кулак. Я видела, как побелели костяшки. Видела, как дрожь прошла по предплечью, скрытому чёрной тканью.

— Она долго молчала. А потом сказала, что у неё тоже умерла мама. И она много плакала. А потом придумала игру. Когда ей больно, она смотрит на картины. Они красивые. Или на парк. И ей это помогает.

Я забыла, как дышать. И медленно прижала руку к груди. Почему мне стало так странно? Не страшно. Не больно. Именно странно. Словно я слушала чужую историю, но каждое слово почему-то находило во мне место. Не как воспоминание. Как след от воспоминания. Как синяк, который уже исчез, но кожа всё ещё помнила удар. Связь вибрировала, резонируя с его голосом, создавая гармонию, которой не должно было быть между жертвой и палачом.

— А потом её позвали, — сказал он.

Виерис чуть опустил голову. И голос его стал совсем тихим. Настолько тихим, что я услышала его не ушами, а кожей.

— «Лиада!»

У меня внутри всё оборвалось. Мир сузился до точки. До этого имени. До этого звука.

— «Лиада, ты где?» «Лорд Торос, кажется, она побежала в сад!» Кто-то из стражников сказал.

Комната качнулась. Я вцепилась в покрывало сильнее, чувствуя, как ногти скользят по дорогой ткани. Лиада.

— И она ушла вместе с отцом, — произнёс Виерис.

Он замолчал надолго.

Я смотрела на него, не зная, что сказать. Что вообще говорят человеку, который помнил тебя шестилетней девочкой, а ты не помнишь его, потому что ты — новая хозяйка тела. Тебя не было в том саду, не было среди роз. Ты в этот момент жила где-то в съёмной однушке на окраине на первом этаже и всю ночь слушала, как мерзко пищит домофон.

Я не знала, имела ли я право забирать себе это чужое воспоминание и чужой поступок.

— Поэтому картины? — прошептала я наконец. Голос сорвался.

Виерис не ответил сразу.

— Поэтому картины, — сказал он. — Каждый раз, когда мне больно, я смотрю на них. И мне становится легче.

Я обвела взглядом стены. И внезапно всё изменилось. Картины больше не казались просто признаком роскоши. Не казались странностью избалованного принца, которому мало золота, власти и чужой боли. Они стали чем-то другим. Не украшением. Не прихотью. Защитой. Сотнями красивых поверхностей, за которыми маленький мальчик прятал то, что нельзя было показывать. То, что будущему королю не полагалось чувствовать. Каждая рама была гробницей для эмоций, которые могли его уничтожить.

— Но вы сказали, что любимой нет, — тихо напомнила я.

— Нет.

— Почему?

Он чуть повернул голову. На этот раз я увидела только край его лица. Скулу. Белую прядь у виска. Губы, на которых не было улыбки. Линия челюсти была напряжена так, что казалось, кость вот-вот треснет.

— Потому что если выбрать одну, остальные перестанут помогать.

Я не сразу поняла. А когда поняла, мне стало холодно. Тогда, когда я рыдала и умоляла его не брать меня фамильяркой, он остановился у картины не случайно. Только вот что он хотел? Чтобы стало легче мне? Или чтобы стало легче ему?

— Именно поэтому я выбрал тебя, Лиада, — заметил он. — Девочку с картинами. Ту, что научила меня прятать боль. Я благодарен тебе за этот способ. Часто он действительно помогает.

Я сидела на краю его кровати и вдруг поняла, что он до сих пор не обернулся. Не потому что ему было всё равно. А потому что если он посмотрит на меня сейчас, рассказ станет настоящим. Слишком реальным. Он боялся посмотреть, потому что взгляд сделает воспоминание реальностью. А реальность нельзя спрятать за золотой рамой.

— Значит, вы выбрали меня только потому, что вспомнили? — спросила я.

Голос прозвучал глухо. Чужим. Словно говорила не я, а та девочка в грязном платье.

Виерис медленно выдохнул. Плечи его дрогнули.

— Нет.

— А что? Была ещё причина?

— Да. Но это единственный ответ, который у меня есть пока.

Я закрыла глаза. Мне стало страшно. Не от него. От себя. От того, что после всего сказанного я уже не могла ненавидеть его так же просто, как в первый день. А ненавидеть просто было легче. Безопаснее. Правильнее. Любовь к нему была самоубийством. Потому что люди рядом с Виерисом Баллардом умирали слишком часто.

— Зачем Вы рассказали мне это? — спросила я.

Он молчал. Потом его пальцы разжались. Медленно. Будто он только сейчас заметил, что сжал кулак. Костяшки были белыми, кожа на них натянулась до предела.

— Не знаю.

Я горько усмехнулась. Смех получился сухим, ломающимся.

— Я всё-таки думаю поменять фамильяра.

— Что? — удивилась я.

— Сменить фамильяра. Пока не стало слишком поздно.

Я смотрела на его спину, не понимая смысла услышанного.

А потом поняла.

И внутри стало пусто.

Странно. Неправильно. Будто кто-то выдернул из груди невидимый стержень, и всё тело мгновенно обмякло, потеряв опору.

Ведь именно этого я хотела. С первого дня. С той самой минуты, когда стояла в кабинете ректора и умоляла его выбрать кого-нибудь другого, глотая слёзы унижения и страха. Я должна была обрадоваться. Должна была почувствовать облегчение, такое сладкое и пьянящее, как воздух после долгого удушья.

Но вместо радости почему-то почувствовала только холод. Тяжёлый, липкий, проникающий под кожу. Будто пол ушёл из-под ног, и я повисла в пустоте, где нет ни звука, ни света, ни тепла.

— Вы хотите отказаться от меня? — спросила я тихо.

Голос прозвучал чужим. Хриплым, севшим, лишенным всякой надежды. Он ударился о тишину комнаты и разбился, не получив эха.

Виерис не ответил сразу. И это молчание оказалось хуже любого ответа. Оно было густым, вязким, наполненным чем-то, что я не могла назвать. Магическая связь болезненно дрогнула. Не так, как при боли или истощении. Иначе. Словно живое существо, которое вдруг осознало, что ему грозит одиночество, и испугалось. Эта дрожь прошла сквозь меня, отдавшись тупым толчком под рёбрами, заставив сердце сжаться в болезненный комок.

Я стиснула пальцами покрывало. Слишком сильно. До боли. Ткань врезалась в ладони, оставляя красные полосы, но мне было всё равно. Мне нужно было держаться за хоть что-то реальное, пока мир вокруг превращался в зыбкую

— Разве не этого ты хотела? — спросил он наконец.

Его голос был ровным. Слишком ровным. В нём не было ни торжества, ни облегчения. Только та самая стальная, безупречная нейтральность, за которой он прятал всё, что считал слабостью. Но сейчас эта нейтральность казалась не защитой, а пропастью.

Я открыла рот. И не нашла ответа. Потому что раньше — да. Раньше хотела. Когда ненавидела его до скрежета зубов. Когда боялась каждого его взгляда. Когда видела в нём только чудовище, готовое перемолоть мою жизнь ради своего совершенства. Тогда свобода была единственным смыслом существования.

Но сейчас… Сейчас почему-то казалось, что вместе с этой связью он пытается отрезать что-то ещё. Что-то гораздо опаснее, чем боль или страх. Что-то, что уже успело врасти в меня, стать частью моей плоти, моих мыслей, моего дыхания. И от этого становилось страшно. Страшнее, чем стоять перед ним в ритуальном круге. Страшнее, чем чувствовать, как его магия вырывает из меня силы.

Потому что тогда я знала, чего боюсь. А сейчас я начинаю бояться того, что знаю.

Принц медленно повернулся. Движение было плавным, бесшумным, но в нём читалась какая-то странная, почти незаметная тяжесть. Его фиалковые глаза встретились с моими, и я увидела в них не привычный лёд. Увидела отражение собственной растерянности. Отражение той же пустоты, которая расползалась во мне.

— Я оплачу остаток твоего обучения.

Я вздрогнула, не ожидая этого услышать.

— Что?

— Ты закончишь Академию. Получишь диплом. Найдешь работу. Будешь свободна.

Я посмотрела на него и впервые за всё время нашего знакомства не захотела отвести взгляд. Не захотела прятаться за маской послушной вещи или дерзкой бунтарки. Захотела просто быть здесь. С ним.

— Я… обещаю подумать, — прошептала я, вставая с кровати.

Ноги дрожали и отказывались меня держать, но я заставила себя дойти до двери.

И только уже за дверью я прислонилась к стене и поняла, что плачу.

Глава 102

Я не помнила, как добралась до комнаты.

Помнила только бесконечную, свинцовую усталость. Она навалилась на меня сразу, как только за спиной с тяжелым, окончательным щелчком закрылась дубовая дверь, отрезая от коридора, от него, от эха его признания.

Я даже не стала раздеваться. Темная форма с золотыми пуговицами врезалась в кожу, воротник давил на сонную артерию, но у меня не было сил даже на то, чтобы поднять руки. Я просто осела на край широкой кровати.

На секунду.

Просто перевести дух. Вдохнуть этот воздух и выдохнуть напряжение, которое держало мои мышцы последние сутки.

А потом мир исчез.

Без снов. Без мыслей. Без боли, которая еще недавно назад рвала меня на части изнутри. Только густая, вязкая темнота. Я провалилась в нее, как в чернильницу, и дно оказалось бесконечным.

Не знаю, сколько прошло времени. Час. Два. Вся ночь, за окном которой, возможно, уже начинался рассвет.

Я всплывала из забытья медленно, словно со дна глубокого, ледяного озера. Сознание возвращалось рывками, и первым пришло не понимание, а ощущение.

Прикосновение.

Лёгкое. Осторожное. Почти невесомое.

Чужие пальцы медленно скользнули по моей щеке, разгоняя холод. Я застыла. Сердце пропустило удар, больно отдавшись где-то под ключицей, но глаза не открыла. Не знаю почему. Наверное, потому что испугалась, что это исчезнет, стоит мне лишь моргнуть. Или наоборот — что окажется страшной, разрушительной правдой.

Пальцы скользнули ниже. По моей скуле. По линии челюсти, напряженной до предела. По шее, туда, где бился мой предательски учащенный пульс.

Медленно. Так осторожно, так неестественно бережно, словно тот, кто сидел рядом на краю матраса, боялся причинить мне боль.

Я узнала его раньше, чем услышала голос.

Горький аромат незнакомых ночных цветов, въевшийся в ткань его одежды, прошептал мне, чьи пальцы сейчас касаются моего лица. И это невозможное, осязаемое ощущение опасности, которое всегда появлялось рядом с ним, заставляя каждую клетку моего тела инстинктивно сжиматься.

Виерис.

Моё сердце забилось так громко, так отчаянно, что я испугалась: он услышит. Он почувствует этот стук через проклятую магическую связь. И поймет, что я проснулась. Что я чувствую всё.

— Ты опасна, Лиада Торос, — прозвучал его тихий голос.

У меня перехватило дыхание. Воздух в легких стал твердым.

Его пальцы замерли на моей щеке. И тут я почувствовала дрожь.

Настоящую. Слабую, мелкую, почти незаметную, но от этого такую же невозможную, как снег посреди лета.

Дрожал принц. Не я.

Он, Виерис Баллард, человек, чья рука не дрогнула, когда он рисовал цветок на груди униженного герцога. Человек, который часами оттачивал удары, пока мышцы не начинали рваться. Человек, который был воплощением абсолютного, ледяного контроля.

Он дрожал. И эта дрожь, передаваясь через магическую нить, обжигала меня сильнее любой молнии.

— Ты заставляешь меня хотеть того, чего я не могу иметь, — добавил он.

Слова прозвучали тихо, хрипло, с надломом. Словно каждое из них он вытаскивал из себя через горло, и они причиняли ему физическую боль, раздирая в кровь.

Я лежала неподвижно. Даже дышать боялась, чтобы не спугнуть.

Молчание затянулось. Тяжёлое. Мучительное. Наполненное тем, что мы оба боялись произнести вслух. А потом я услышала его вдох. Глубокий, рваный, судорожный. Будто ему, наследнику престола, не хватало воздуха.

— Я не должен сюда приходить, — прошелестел он.

Шёпот. Почти неслышный, скользящий по самой границе слуха.

— Не должен тебя касаться.

Его ладонь, тяжелая и горячая, медленно скользнула в мои волосы, зарываясь в спутанные пряди на затылке. От этого жеста у меня сладко заныло внизу живота.

— Не должен думать о тебе.

Мне до боли хотелось открыть глаза. Увидеть его лицо. Увидеть, как рушится его безупречная маска, как темнеют его глаза. Но я продолжала лежать неподвижно, парализованная страхом разрушить эту хрупкую, запретную исповедь.

Но я продолжала лежать неподвижно. Слишком боялась разрушить этот хрупкий, больной момент. Слишком боялась того, что увижу в его глазах, когда маска будет окончательно сброшена.

Матрас едва заметно прогнулся под его весом. Он наклонился ближе.

Я почувствовала его дыхание. Совсем рядом. Обжигающее, неровное. Оно коснулось моих ресниц, щек, и по коже побежали мурашки, оставляя за собой огненный след.

— Ты не понимаешь, что делаешь со мной, — его голос вибрировал в воздухе, откликаясь гулким эхом в моей собственной голове.

В его голосе не осталось и следа от привычного высокомерного спокойствия. Только оголенные нервы. Усталость. И что-то темное, первобытное, что пугало и притягивало меня одновременно.

— Я всю жизнь строил стены, — он усмехнулся. Горько, коротко, почти зло, словно плевал на собственные слова. — Честь.

Пауза. Я слышала, как сглатывает

— Долг.

Ещё одна пауза, длиннее предыдущей.

— Совершенство.

Его дыхание коснулось моих губ. Я перестала чувствовать собственное тело. Онемели пальцы, исчез вес собственного тела, растворились стены комнаты. Остался только этот голос, этот жар и это невозможное, звенящее ожидание.

— Я думал, что смогу прожить так всю жизнь. Быть идеальным для Империи.

Тишина.

— Но потом появилась ты.

Каждое слово било точнее и больнее предыдущего. Я чувствовала, как бьется его сердце — совсем рядом, за слоями ткани и кожи. Быстро. Отчаянно. Сбивчиво. Он больше не контролировал ни себя, ни этот ритм.

— Ты моё падение, Лиада Торос.

У меня сжалось горло. Ком подступил к самым глазам, жгучий и соленый.

Его дыхание стало глубже. Тяжелее. Горячее. «Поцелуй меня!», — пронеслась далекая мысль. Я бы никогда не сказала этого вслух, ведь даже мысль о поцелуе заставляла меня стыдится ее.

Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть. Тень его лица закрыла мне свет магического светильника. Я это чувствовала сквозь веки.

Его дыхание стало глубже, тяжелее. Я чувствовала, как он склоняется еще ниже, как его тень накрывает меня целиком.

Еще немного.

Еще одно мгновение.

И тогда его губы коснулись моих.

Это не был поцелуй. Это был призрак поцелуя. Едва заметное, невесомое давление, такое осторожное, что я не была уверена, не померещилось ли мне это. Словно он сам ужаснулся собственной смелости. Словно он проверял, существует ли эта грань на самом деле, и выдержит ли он, если ее переступит.

Я почувствовала, как он замер. Его дыхание оборвалось. Казалось, вместе с ним замерло время, воздух, само вращение планеты.

Губы его едва-едва сжались, словно пытаясь удержать частичку меня подольше.

Тихий стон заставил меня сжать пальцы, которые покоились на простыне. Словно именно простыня должна была вернуть меня к реальности. Мне физически нужно было почувствовать эту реальность. И я чувствовала ее. Рукой. Незаметно. Прямо сейчас.

И то, что происходило — это был не сон. Это была реальность.

Я не знала, что ему сказать. Не знала, что ответить. Если бы я открыла глаза, мне пришлось бы говорить. Пришлось бы слушать объяснения. Пришлось бы спугнуть этот момент. А я не хотела… Я просто представила на мгновенье, что он целует меня по-настоящему. Глубоко, страстно, со стоном наслаждения.

Он все еще удерживал мои губы, боясь, что я проснусь. И вот он отпустил.

Горло сдавило спазмом. Я ждала, замирая в этой темноте, не зная, то ли я молюсь, то ли проклинаю этот момент.

— Лучше бы я никогда тебя не выбирал, — прошептал он прямо в мои губы.

И в этих словах было столько боли, столько первобытного отчаяния, что она почти заставила меня открыть глаза. Почти.

Я слышала его дыхание.

Оно было рваным, горячим, обжигающим мою кожу там, где наши лица разделяли всего миллиметры воздуха. Я слышала, как быстро, почти панически бьется его сердце — не размеренный, ледяной ритм машины, а гулкий отчаянный ритм, словно что-то огромное бьется об его ребра, пытаясь выбраться наружу.

Слышала, как тяжело ему давался каждый вдох. Будто воздух в комнате стал густым, вязким, и чтобы набрать его в легкие, нужно было преодолеть сопротивление собственной воли.

Матрас едва заметно скрипнул под его весом.

Это был звук отступления. Звук того момента, когда инстинкт самосохранения, выкованный годами дисциплины и страха, взял верх над желанием. Он хотел отстраниться. Хотел разорвать эту нить, которая связывала нас сильнее, чем любой магический ритуал.

Но не смог.

Его тело застыло в нерешительности.

— Не открывай глаза.

Шёпот над моими веками прозвучал так тихо, что я едва его уловила. Это был не приказ.

— Пожалуйста.

У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в горле острым комком.

Я впервые в жизни слышала, чтобы Виерис Баллард просил.

Не приказывал, отрубая любые возражения. Не требовал, опираясь на свой статус и силу. Не запрещал, возводя стены между нами.

Он просил.

И это слово, сорвавшееся с его губ, оказалось страшнее любого заклинания. Оно разрушало мой мир быстрее, чем магия дворцовых чародеев. Потому что просьба означала уязвимость. А уязвимость Виериса была опаснее его ярости.

Его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, дрогнули. Легкое, едва уловимое движение, передавшееся мне через магическую связь как вспышка тревоги.

— Если ты сейчас откроешь глаза, я уйду.

Голос дрогнул. Сорвался. Стал хриплым, почти детским в своей беспомощности.

Он горько усмехнулся. Звук вышел коротким, сухим, лишенным всякой радости. Усмешкой человека, который знает цену своим слабостям и ненавидит себя за них.

— И завтра снова стану тем человеком, которого ты привыкла видеть. Тем, кто не чувствует. Тем, кто никогда не ошибается. Тем, кому плевать.

Тишина.

Долгая. Мучительная. Наполненная гулом крови в моих собственных ушах. В этой тишине висело всё то, что мы не могли сказать вслух. Всё то, что накапливалось неделями: страх, боль, странное притяжение, которое мы оба отрицали, и эта проклятая связь, которая теперь пульсировала между нами, как открытый нерв.

Я лежала неподвижно. Веки были плотно сомкнуты, но сквозь ресницы я чувствовала жар его лица и запах опасности, которая вдруг стала близкой. Почти родной.

— Не заставляй меня выбирать.

Эти слова упали в темноту, как камни в глубокую воду. Тяжелые. Окончательные.

Его лоб на мгновение коснулся моего.

Всего на секунду. Кожа к коже. Тепло к теплу.

Но мне показалось, что весь мир перестал существовать. Исчезла Академия с её жестокими законами. Исчез дворец с его интригами. Исчезли тринадцать безымянных могил и тени мертвых девушек. Остались только мы двое в этой крошечной точке пространства, где время остановилось, боясь нарушить хрупкое равновесие момента.

В этом прикосновении не было похоти. Не было желания обладать. Было отчаяние. Глубокое, всепоглощающее отчаяние человека, который всю жизнь нес на плечах небо и наконец позволил себе упасть.

Я почувствовала, как его дыхание стало ровнее. Как напряжение медленно, неохотно покидало его мышцы. Как он позволял себе эту роскошь — быть просто мужчиной, а не принцем. Быть просто Виерисом, а не наследником.

— Я не хочу тебя бояться…

Последнее слово прозвучало как мольба. Как прощание. Как обещание, которое он сам боялся дать, потому что знал: утром солнце взойдет, и маска снова вернется на место. Маска, под которой не будет места для слабости. Не будет места для меня.

Но сейчас, в этой темноте, пока мои глаза были закрыты, а его сердце билось рядом с моим, я позволила себе поверить в эту ложь. В эту единственную, украденную у судьбы ночь.

— Не уходи, — прошептала я, тут же жалея о своих словах. Горло

Глава 103

Его пальцы коснулись моей щеки — не грубо, не поспешно, а как боялся, что это последний раз. Каждое прикосновение пронизывало кожу, вызывая мурашки. Мне казалось, что сейчас любое прикосновение станет взрывом. Его дыхание на губах было горячим, сбивчивым, и я чувствовала, как он пытается удержаться, но уже не может.

— Мне нельзя тебя целовать, — прошептал он это моим губам, обжигая их дыханием. — Но я хочу этого… Так хочу, что…

Он несколько раз глубоко вздохнул. Я почувствовала, как его тело напряглось, будто он собирался разорвать сам себя. В следующий момент его губы жадно коснулись моих, и все вокруг рухнуло.

Он целовал так, словно умирал в этом поцелуе. Каждый вдох, каждое прикосновение губ, каждый дрожащий палец в моих волосах — все это было слишком интенсивно, слишком жарко. Я чувствовала, как его сердце бьется в груди, сильнее, чем когда-либо, и каждый удар пронизывал меня, словно пытаясь вырваться наружу. Его руки сжимали меня, прижимая к себе, и я уже сама не могла оторваться.

— Я не могу насытиться, — хрипел он в мои губы в ту секунду задыхающейся передышки.

— Оттолкни меня, — прошептал он, склоняясь к моему уху, и его шепот был хриплым, полным отчаяния. — Пока не поздно. Оттолкни.

Я не ответила. Не потому что не хотела, а потому что не могла. Моя рука поднялась, и я прикоснулась к его лицу, чувствуя, как кожа под пальцами становится теплее, словно под его кожей закипала кровь.

В этот момент он снова поцеловал меня — жестко, отчаянно, будто пытался запечатлеть каждый миг в своей памяти. Я почувствовала, как его пальцы руки нашли мои и сплелись с ними в замок.

— Скажи мне прекратить… — шептал он. — Останови меня…

Его тело напряглось, и он отстранился, словно оторвавшись от самого себя.

Я посмотрела на него и впервые увидела, что его ладонь покрыта тонкой серебристой чешуей. Она мерцала в лунном свете, как иней на ветвях, и по мере того как он смотрел на нее, я чувствовала, как холод пробегает по моему позвоночнику.

— Виерис… — выдохнула я, но голос дрогнул.

Он поднял голову, и я замерла. Его глаза изменились. Фиолетовые, но теперь с узким вертикальным зрачком, как у дракона.

Он медленно поднял руку, покрытую чешуей, и потянулся ко мне. Но в момент, когда его пальцы коснулись моей щеки, я замерла. Меня пугали эти глаза. Пугала эта чешуя.

— Ты испугалась? — хрипло спросил он, а я почувствовала, как чешуя скользит по моей щеке.

Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается.

— Я не знаю, — честно ответила я, глядя в его чудовищные глаза.

— Не бойся, — прошептал он, и его дыхание коснулось моих губ. Он обжигал мои губы дыханием. — А знаешь, что пугает меня?

— Что? — прошептала я, вдыхая его дыхание.

— Меня пугает то, что…

В этот момент его язык скользнул по моей губе. Я почувствовала, как его сердце забилось быстрее.

— … это все еще я…

Глава 104

Виерис ещё смотрел на меня.

Не отводил глаз. Не прятался за маской безразличия, за стеной титулов, за холодом, который казался непробиваемым. Он просто был так близко, что между нами не осталось ничего, кроме полоски воздуха.

Его дыхание касалось моих губ.

И это дыхание уже не обжигало. Оно было неровным, сбитым, словно он только что пробежал целый марш по каменным лестницам Академии, и каждый вдох давался ему с трудом. Я слышала, как воздух рвётся у него в горле. Как что-то внутри него — большое, слепое, могущественное — ворочается под кожей, не в силах решить: остаться или разорвать.

Чешуя на его ладони ещё не сошла.

Серебристые пластины, тонкие, как лезвие бритвы, ловили лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в портьере. Они не мерцали красиво — они жили. Пульсировали в такт его сердцу, чуть приподнимаясь на каждом ударе, словно дышали отдельно от него.

Его пальцы скользнули по моей щеке.

Острая кромка чешуи царапнула кожу. Легонько. Едва заметно. Как если бы по лицу провели пером, но перо было выковано из стали. От этой царапины не было крови — только тонкая белая полоска, которая уже через секунду начала розоветь, наливаясь жаром.

Я не отстранилась.

Не знаю, откуда взялась эта смелость. Может быть, из усталости. Может быть, из того места внутри меня, которое перестало бояться ещё тогда, когда он в первый раз прижал меня к стене. А может быть, из чего-то нового — того, что родилось между нами сегодня, в этом тёмном, пропитанном пылью и тишиной пространстве, где не было ни принца, ни фамильярки, ни ритуалов, ни Кодексов. Только два человека, которые слишком долго делали вид, что не слышат друг друга.

Он задержал ладонь на моём лице.

Не двигался. Только дышал. И я чувствовала, как его пальцы — те самые, покрытые чужой, нечеловеческой бронёй — дрожат. Не мелко, не от холода. Глубоко. Так дрожит земля перед обвалом. Так дрожит тетива, которую натянули до предела и вот-вот отпустят.

Его большой палец прошёл по линии моих скул. Остановился у уголка рта. Не надавил. Не стёр ничего. Просто застыл там — и я почувствовала, как тепло просачивается сквозь серебро чешуи, обжигает нежнее любого поцелуя.

— Мне нужно уйти, — прошептал он.

Слова ударили меня под рёбра. Тупо. Точно. Как кулак в поддых.

— Не уходи…

Я не хотела этого говорить. Не планировала. Эти два слова вырвались сами — из того места, где не было ни гордости, ни рассудка, ни памяти о тринадцати мёртвых девушках, лежавших в земле академического кладбища.

Виерис закрыл глаза, словно пытаясь вернуть им прежний вид.

Зрачок — тот самый, вертикальный, разрезающий фиолетовое на две равные половины — ещё не исчез. Но уже уменьшался.

Усмешка тронула его губы. Не та, похожая на порез бритвы, которой он обычно одаривал мир. Эта была другой. Кривой. Трещиной на фарфоре. В ней не было ни триумфа, ни жестокости — только усталость человека, который слишком долго нёс груз, о котором никто не знал, и наконец позволил себе признать, что спина болит.

— Вот поэтому и нужно, — произнёс он.

Его лоб коснулся моего, как точка соприкосновения двух миров, которые не должны были существовать в одном пространстве. Кость к кости. Кожа к коже. И время перестало подчиняться стрелкам часов на стене.

Я замерла.

Не потому что боялась пошевелиться — а потому

— Если останусь ещё хоть на минуту… — он не договорил.

Глоток воздуха застрял у него в горле. Я слышала, как он пытается его проглотить, как мышцы его шеи напрягаются, как жилы на висках вздуваются тонкими синими нитями. Его грудь поднималась и опускалась — рвано, жадно, словно рядом со мной кислород превращался во что-то другое. Во что-то густое, горячее, непригодное для дыхания.

— Я больше не смогу уйти.

По моему телу прошла дрожь. Не холодная. Не от страха. От осознания — такого ясного, такого острого, что оно почти резало. Он не угрожал. Не соблазнял. Не играл в свои любимые игры, где каждое слово — ловушка, каждый взгляд — капкан. Он просто сказал правду. Голую, безоружную, страшную правду, которую люди прячут под семью слоями лжи, а он — в эту секунду — снял все слои и остался стоять передо мной без брони.

Я подняла руку. Медленно. Так медленно, что каждый палец, казалось, преодолевал сопротивление воды. И коснулась его запястья — того самого, где чешуя начинала таять, уступая место человеческой коже, розовой, воспалённой, как после ожога.

Под моими пальцами его пульс бился с дикой частотой.

— Виерис…

Он не дал мне закончить.

Его губы коснулись моего лба.

Я почувствовала, как от места поцелуя по телу растекается жар.

Он задержался. На секунду, которая длилась дольше, чем вся моя прошлая жизнь. Его ресницы коснулись моих бровей — мягко, невесомо, как крыло мотылька, случайно залетевшего в горящий дом. Его рука, та самая, с остатками чешуи, легла мне на затылок — не прижимая, не удерживая. Оберегая. Как оберегают вещь, которую боятся уронить. Как оберегают последнее, что осталось от того, кем ты был до того, как стал чудовищем.

А потом он отстранился.

Резко. Как отрывают пластырь от раны. Как выдёргивают нож, зная, что без него кровь хлынет быстрее.

Принц поднялся.

Я осталась сидеть. И смотрела.

Он шёл к двери. Высокий. Светловолосый. Его плечи были прямыми — слишком прямыми, той неестественной прямотой, которую принимает тело, когда хозяин приказывает ему не сгибаться, что бы ни происходило внутри.

Тень от его фигуры протянулась через всю комнату, коснулась моей кровати, прошла по моим коленям и замерла у порога, словно тоже не хотела уходить.

Лунный свет падал ему на спину. И сейчас принц казался совсем другим.

Не тем, кто вошёл в эту комнату. Тот был холодным, собранным, закованным в совершенство, как в латы. Этот — этот был человеком, который только что позволил себе на одну минуту перестать им быть, и теперь платил за это всем, что у него было.

У самой двери он остановился.

Не обернулся. Я видела только профиль — резкий, точёный, неподвижный. Только жилка на его виске билась, выдавая то, что лицо прятало.

— Спокойной ночи, Лиада.

Он произнес это так тихо, что слова растворилось в воздухе на полпути между его губами и моим сердцем. Но я услышала. Услышала всё. И то, что он сказал, и то, что не сказал: спи, потому что когда ты не смотришь на меня, я могу делать вид, что я всё ещё тот, кем должен быть.

Пауза. Одна. Единственная. В ней поместилось всё — и белые розы в саду, и тринадцать могил, и серебряная чешуя, и та незнакомая мне девочка, которая когда-то научила его смотреть на красоту в моменты боли.

— Пока я ещё способен тебя отпустить.

Дверь закрылась. Почти бесшумно.

Я осталась одна.

Комната была такой же, как минуту назад. Те же стены. Тот же матрас. Та же портьера, пропускающая лунный свет узкой серой полосой. Но всё изменилось. Даже воздух стал другим. Я прижала ладонь к щеке — туда, где его чешуя оставила тонкую белую царапину. Она пульсировала. Жила. Будто в ней осталось что-то от него — крошечный осколок того существа, которое проснулось в нём сегодня и посмотрело на меня вертикальным зрачком.

Я не плакала.

Я просто сидела и чувствовала, как внутри меня медленно, неотвратимо, с тихим треском раскалывается что-то большое. Не сердце. Что-то глубже. Что-то, у чего нет названия ни в одном языке — ни в том мире, откуда я пришла, ни в этом, где мне суждено жить.

Я поняла — он не ушёл.

Он отступил. На один шаг. На одну ночь. На одну последнюю ночь, пока он ещё мог выбирать.

А утром — утром он снова наденет свою маску. Снова станет принцем, наследником драконьего трона. Снова будет смотреть на меня так, словно я — ошибка в его идеальном уравнении.

Но я уже знала правду.

За этой маской не было пустоты. Я была там сегодня. Я касалась того, что под ней. И то, что я нашла — было страшнее любой жестокости.

Потому что жестокость можно пережить.

А то, что я почувствовала в его руках — невозможно забыть.

Глава 105

Сон пришёл не сразу.

Сначала была темнота — густая, вязкая, как смола. Она обволакивала меня со всех сторон, тяжёлая, почти осязаемая. Я чувствовала, как она давит на плечи, на веки, на грудь.

А потом темнота расступилась.

Медленно. Неохотно. Как занавес, который дёргают за верёвку, и он скрипит по карнизу, не желая открываться.

И я оказалась на кладбище.

Я стояла посреди академического кладбища — того самого, за восточной оградой, куда нас, первокурсниц, водили, чтобы показать, как выглядят те, кто не доучился. Я была там один раз. Много лет назад. Тогда мне запомнились только мох на камне и запах сырой земли.

Но сейчас кладбище было другим. Тревожным.

Небо над головой было серым.

Не ночным — в нём не было ни звёзд, ни луны, ни той бархатной, глубокой темноты, в которой теряются мысли. Не дневным — в нём не было солнца, не было света, не было тепла. Оно было просто серым, словно это и не небо вовсе.

Я почувствовала, будто мир застрял между двумя ударами сердца.

Вдох — и тишина. Выдох — и тишина. А между ними — ничего. Только эта серость. Только эта пауза, которая длилась слишком долго.

Вокруг тянулись ряды надгробий. Некоторые были без имён — просто серый камень, безликий, как те, кто под ним

Я шла между ними.

Не понимая, зачем пришла сюда. Не помня, как оказалась здесь. Просто шла — и всё. Подошвы ботинок ступали по мягкой, влажной земле, и каждый шаг отзывался глухим звуком.

Ветер шевелил траву.

Она шелестела тихо, почти ласково, как шёпот. Шелестела и замирала. Шелестела и замирала. И в этом ритме было что-то гипнотическое, почти убаюкивающее. Где-то далеко скрипела железная ограда — медленно, протяжно, как старик, который ворочается на скрипучей кровати.

А потом я увидела ворона.

Он сидел на одном из надгробий.

Неподвижный. Огромный. Чернее самой темноты — не просто чёрный, а такой чёрный, что казалось, он впитывает в себя свет. Тот серый, матовый свет, который лился откуда-то сверху, не отражался от его перьев. Исчезал в них, как вода в песке.

И ворон смотрел прямо на меня.

Не так, как смотрят птицы — быстро, настороженно, готовым в любой момент вспорхнуть и улететь. Нет. Он смотрел так, как смотрят люди. Внимательно. Вдумчиво. С тем самым выражением, которое я видела десятки раз — когда он сидел на спинке кресла в комнате принца, когда он сидел на его плече, когда он смотрел на меня в ритуальной комнате, словно оценивал, сколько я протяну.

— Белит? — спросила я, и голос прозвучал чужим. Тихим. Хриплым. Как будто я не говорила, а выдыхала слово.

Ворон не пошевелился.

Только склонил голову набок.

Точно так же, как делал всегда. Медленно. Методично. С тем самым выражением, которое у него было, когда он слушал разговоры, которые не предназначались для чужих ушей.

Потом расправил крылья и перелетел на соседнее надгробие, будто приглашая следовать за ним.

Мне не хотелось идти.

Что-то внутри меня кричало: «Не ходи. Остановись. Развернись. Проснись». Но ноги сами сделали шаг, а потом ещё один. Следом ещё.

Ворон ждал.

Каждый раз, когда я отставала, он перелетал на следующее надгробие. Сидел там. Смотрел. Склонял голову набок. И ждал, когда я дойду до него.

Чем дальше я шла, тем старше становились камни. Мох — гуще. Трава — выше. Она цеплялась за подол, за ботинки, не хотела отпускать.

И вот ворон замер, словно давая мне возможность подойти поближе. Он больше никуда не перелетал, а просто сидел на последнем надгробии. В самом конце этого ряда. Там, где кладбище упиралось в старую, покосившуюся стену, поросшую плющом.

Я подошла ближе.

Это была новая могила. Камень был светлым — почти белым, с тем тёплым, кремовым оттенком, который бывает у мрамора, только что отполированного. Без трещин. Без мха. Без следов времени. Ни единой царапины, ни единой впадины, ни единого пятнышка. Он был таким чистым, таким нетронутым, что казалось — его поставили здесь вчера. Или сегодня.

Ворон сидел прямо на вершине надгробия и смотрел на меня не мигая.

Его чёрные перья контрастировали с белым камнем так резко, что резало глаза. Он сидел ровно, прямо, как изваяние. Как страж. Как тот, кто ждал этого момента очень долго.

Я опустила взгляд, видя буквы на мраморе.

ЛИАДА ТОРОС

У меня перехватило дыхание.

Воздух застрял в горле, не пройдя дальше. Я почувствовала, как колени становятся ватными, как земля под ногами уходит куда-то вниз, как мир вокруг начинает плыть, расплываться, как акварель под дождём.

Ворон смотрел на меня.

Спокойно.

Без злорадства. Без жалости. Словно ждал, что я спрошу, закричу или упаду на колени.

Ворон тихо щёлкнул клювом. Звук получился зловещим, коротким, сухим. Как звук, когда ломают сухую ветку. И тут я осознала до конца, что Белит — это не просто птица, вестник, спутник принца.

Он — тот, кто ведёт счёт. Тот, кто знает, сколько было до меня. И сколько будет после.

И сейчас он смотрел на меня, словно знает, как, когда и где я умру.

Я проснулась, судорожно хватая ртом воздух, как человек, который выныривает из-под воды.

Сердце колотилось где-то в горле. Простыня под пальцами была влажной — от пота, от страха. Волосы липли к щекам, к шее, и я чувствовала, как они холодные, ледяные, как будто я провела в этом сне не минуты, а часы.

Лунный свет всё ещё лежал на полу.

Комната казалась пустой, тихой, немой.

Я медленно, осторожно выдохнула — и поняла, что выдыхала очень долго. Что всё это время, пока спала, пока была там, на кладбище, я не дышала по-настоящему. Что воздух в моих лёгких был чужим — тем, с кладбища. Сырым. Холодным. Пахнущим прелой листвой и чем-то сладковатым.

Я провела ладонью по лицу, растирая глаза.

И увидела, что на спинке кресла у двери сидела чёрная птица.

Неподвижная. Огромная. Чернее самой темноты.

И смотрела на меня так же, как и во сне.

Глава 106

Я смотрела на птицу и боялась пошевелиться.

Ворон сидел на спинке кресла.

Точно так же, как сидел в моём сне.

Чёрный.

Неподвижный.

Слишком большой для обычной птицы. Его размеры казались неестественными, искажёнными светом, который пробивался сквозь щели в тяжёлых шторах. Лучи скользили по его перьям, но не задерживались на них. Казалось, темнота впитывает этот свет без остатка, превращая птицу в живую дыру в пространстве, в сгусток абсолютной, всепоглощающей пустоты.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Тишина в комнате была густой, вязкой. Она давила на барабанные перепонки, заглушая всё, кроме самого важного.

Я слышала собственное дыхание — короткое, прерывистое, пугающе громкое в этой звенящей тишине.

Слышала, как быстро бьётся сердце, ударяясь о рёбра.

Слышала, как ветер за окном царапает ветками стекло. Сухой, настойчивый звук, похожий на то, как кто-то длинными ногтями скребёт по доске.

И больше ничего. Мир за пределами этих четырёх стен перестал существовать. Остались только я, кресло и чёрная тень, наблюдающая за мной немигающим глазом.

— Белит? — наконец прошептала я, чувствуя тревогу. Этот ворон всегда меня настораживал.

Голос вышел хриплым, чужим. Будто я не говорила, а выдавливала из себя воздух через плотно сжатые губы.

Ворон не пошевелился. Ни единым пером. Ни когтем.

Только моргнул.

Медленно. Тяжело. Веко опустилось и поднялось с той самой плавностью, которая свойственна не животным, а старым, уставшим людям, которые видели слишком много и теперь ничему не удивляются.

Это получилось почти по-человечески.

По спине пробежал холодок. Липкий, противный, ползущий от копчика к затылку.

Сон всё ещё стоял перед глазами, накладываясь на реальность, размывая границы между

Белый мрамор кладбища, холодный и безжизненный. Моё имя, выцарапанное на надгробии грубыми, неровными буквами. И чёрные перья, контрастирующие с белизной камня. Я резко отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

Нет. Это просто сон.

Просто кошмар, порождённый усталостью, страхом и магическим истощением после визита дворцовых магов. Мозг просто перерабатывает стресс, выбрасывая самые страшные образы, чтобы защититься.

Только почему тогда Белит действительно сидел в моей комнате?

— А где его высочество? — спросила я, прислушиваясь к шуму в соседней комнате.

Я была уверена, что Белит не ответит. Что он так и будет сидеть и смотреть на меня. Ну, или хотя бы издаст хриплое, гортанное «Кар-р-р».

Но Белит ответил. Тем самым голосом, который я слышала за дверью.

— Пр-р-ринца нет в Академии. Его вызвал импер-р-ратор.

Голос прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула всем телом. Резко, судорожно, как от легкого, но ощутимого удара током.

Хриплый. Низкий. Старый. Голос, который звучал так, будто его владелец курит трубку уже лет сто. Голос, в котором слышался скрип старых петель и шелест сухих листьев.

Я снова посмотрела на птицу.

Клюв ворона был плотно сомкнут. Чёрный, блестящий, твёрдый, как обсидиан. Он не двигался. Мышцы вокруг него не напрягались.

— Час назад он уехал во двор-р-рец.

Но голос продолжал звучать. Чётко. Внятно. Без малейшего усилия.

Словно доносился сразу отовсюду. От каменных стен, впитавших вековую пыль. От высокого потолка, теряющегося в тени. Из самого воздуха, ставшего вдруг плотным и электрическим. И, что самое жуткое, — из моей собственной головы, резонируя с биением моего сердца.

У меня неприятно сжалось внутри. Где-то под диафрагмой возникла пустота, холодная и зияющая.

Я сама не понимала почему. Рациональная часть мозга, та, что училась в Академии и знала законы Империи, подсказывала: это нормально. Наследника вызывают к отцу. Это часть игры престолов, интриг, политики.

Но другая часть, та, что ещё час назад лежала с закрытыми глазами и чувствовала жар его рук на своих щеках, та, что слышала его шёпот, реагировала иначе.

Может быть, потому, что ещё час назад я чувствовала его присутствие физически. Его запах, его тепло, которое проникало сквозь ткань одеяла. Его дыхание, обжигающее мои губы.

А теперь он был далеко.

Очень далеко. За стенами Академии. За городом. Во дворце, где правит человек, которого боятся даже маги.

И эта внезапная, острая пустота рядом, там, где раньше пульсировала связь, пугала больше, чем сама птица.

— Что тебе нужно? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Белит склонил голову набок.

Точно так же, как делал всегда. Когда наблюдал за мной в кабинете ректора. Когда сидел на оружейной стойке во время поединка. Когда смотрел, как я переписываю Кодекс.

Движение было механическим, отточенным годами. Но в нём была и насмешка. И оценка.

— Умная девочка.

Мне не понравилась эта фраза.

Совсем.

В ней не было похвалы. Была констатация факта, произнесённая тоном учителя, который знает, что ученик списывает, но позволяет ему это сделать, чтобы потом поставить двойку с особой жестокостью.

— Я р-р-решил поговор-р-рить с тобой, — продолжил ворон. Его голова осталась в том же положении, но глаз, тот самый, маслянисто-чёрный, сверлил меня насквозь.

— Как фамильяр с фамильяром? — парировала я, цепляясь за логику, как за спасательный круг. Если я буду спорить, если буду задавать вопросы, я буду контролировать ситуацию. А мне хотелось ее контролировать, ведь страшный сон все еще не шел у меня из головы.

— Нет, как древний хранитель р-р-рода с девушкой, которая нр-р-равится принцу, — заметил Белит.

Я сглотнула. Горло было сухим, словно я проглотила горсть песка.

Что-то было не так.

Очень не так.

И дело было даже не в том, что древняя, говорящая птица сидела посреди моей комнаты, нарушая все законы физики и здравого смысла.

Нет.

Дело было в другом.

В том, как она на меня смотрела.

Так смотрят на приговорённого к казни, когда палач уже наточил топор, но ещё не занес руку. Так смотрят врачи на пациента, которому осталось жить несколько часов, но они не говорят об этом прямо, чтобы не лишить последних минут покоя..

— И о чем же мы будем разговаривать? — неожиданно для самой себя спросила я.

Вопрос вырвался сам. Интуитивно. Я почувствовала связь между чёрными перьями во сне и чёрной птицей в реальности. Между могильной плитой и этим взглядом.

Ворон замер.

На долю секунды он стал статуей. Абсолютно неподвижной. Даже грудь не вздымалась от дыхания.

А потом медленно прикрыл глаза.

Веки опустились плавно, скрывая блеск чёрных бусин.

— О том, что принц влюбился в тебя, — послышался голос. — И мне это очень не нравится. Я замечаю больше, чем обычно говорю. Я наблюдал за вами и сделал вывод. Мне это не нр-р-равится.

По позвоночнику словно провели льдом. Холод проник под кожу, в мышцы, в кости. Я почувствовала, как пальцы на руках немеют.

— Я немного не понимаю, о чем ты. Можешь пояснить? — прошептала я, чувствуя, как внутри нарастает паника. Мне жутко не нравился его тон.

— С р-р-радостью. Ты знаешь пр-р-рекрасно, в какую р-р-разруху поверг государство его предок. Ты изучала истор-р-рию. И сейчас истор-р-рия р-р-рискует повториться.

Мне совсем не понравился этот ответ.

— В смысле? — спросила я, и в моем голосе появилась сталь. Отчаянная, хрупкая сталь.

Белит молчал.

Очень долго.

Тишина стала физической. Она давила на плечи, на грудь, на глаза. Я уже начала думать, что он не ответит. Что он просто исчезнет, растворится в тени, оставив меня наедине с моими демонами и вопросами, на которые нет ответов.

А потом услышала:

— В пр-р-рямом. Я воспитываю уже не пер-р-рвое поколение пр-р-равителей. Слежу за их нр-р-равственностью. Слежу за тем, чтобы они не давали шансов др-р-ракону взять вер-р-рх над их натур-р-рой. Я должен воспитать идеального пр-р-равителя. Без сер-р-рдца, без сомнений, без пр-р-рава на ошибку. А для этого в душе пр-р-ринца не должно быть стр-р-растей. И ты стала угр-р-розой. Угр-р-розой моему воспитанию. Угр-р-розой для будущего Импер-р-рии. Потому что сегодня ночью произошло то, чего не должно было произойти.

Сердце пропустило удар.

Затем забилось снова, но уже с такой силой, что в висках запульсировало.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Жар, стыд, страх — всё смешалось в один коктейль, от которого закружилась голова.

Он знает.

Конечно знает.

Он всегда всё знает. Он видел, как Виерис вошёл в мою комнату. Он слышал шёпот. Он чувствовал дрожь связи, когда принц боролся с самим собой. Он знал о поцелуе. О том, что граница,

— Не понимаю, о чём ты, — соврала я. Глупо. Детски. Но это была единственная защита, которая у меня осталась.

— Понимаешь, — ответил Белит. — Просто вр-р-решь.

Тихо. Спокойно. Без злости. Без осуждения.

Именно поэтому было страшно. Если бы он кричал, если бы угрожал, я могла бы ответить агрессией. Но это спокойствие… Оно пугало куда больше.

— Ты всегда была неглупой девочкой, Лиада Торос.

Ворон расправил крылья.

Медленно. Широко. Перья шуркнули, издав звук, похожий на шелест сухой бумаги. Тень от них накрыла половину комнаты, поглотив лунный свет, превратив пространство вокруг меня в густой мрак.

— Но сейчас стр-р-роишь из себя дур-р-рочку. Зр-р-ря.

Я почувствовала, как пересохло во рту. Язык прилип к нёбу.

Белит спрыгнул со спинки кресла, превратившись в клочок чёрного дыма или тень, оторвавшаяся от своего источника, и дым снова приобрел очертания птицы.

Его лапы, покрытые чешуйчатой кожей, коснулись ковра. Он не издал ни звука. Ни скрипа. Ни шороха.

— Ты — угр-р-роза государ-р-рству. Угр-р-роза принцу. Так что пр-р-ринц не пр-р-ридет. Его задер-р-ржат во двор-р-рце. Возьмут под стр-р-ражу! Чтобы я по приказу импер-р-ратора выполнил свой долг.

— Ты… ты сейчас серьезно? Ты хочешь убить меня? — прошептала я, вспоминая, что такой же странный сон снился и убитой девушке. Ворон на ее надгробии.

— Ты все пр-р-рекрасно понимаешь, — послышался голос ворона.

— Ты убил всех предыдущих фамильярок! — дёрнулась я, чувствуя, как страх впивается в меня, не отпуская ни на секунду.

— Их смерть была необходима. Я не должен допустить угр-р-розы пр-р-рестолу. Др-р-ракон не должен пр-р-роснуться.

И вдруг я поняла одну простую вещь. Их убили не наёмники, не боль, не раны. Даже не то, что они исчерпали магический резерв. Их убила эта чёрная, загадочная птица. Наставник принца. Чтобы тот не повторил судьбу предка.

Я бросила взгляд на дверь, в ужасе понимая, что когда принц вернётся, он найдёт меня мёртвой. На полу. В крови. И Белит скажет, что на меня напали. Хотели убить фамильяра, чтобы добраться до принца.

Сердце гулко забилось. Некому было открыть дверь. Некому было вмешаться. Некому было остановить то, что сейчас произойдёт.

Мы были одни. Я и древнее существо, которое старше этой Академии, старше половины династии Баллардов, старше самой Империи.

Белит приблизился ко мне.

И впервые за всё время я увидела в его глазах нечто новое.

Не мудрость веков, накопленную в чёрных зрачках.

Не насмешку хищника, играющего с добычей.

Не усталость существа, которое видело слишком много смертей.

Приговор.

Холодный, окончательный, неотвратимый вердикт.

— Мне очень жаль, Лиада, — произнёс он почти ласково. — Но интер-р-ресы государ-р-рства пр-р-ревыше всего. Дракон не должен пр-р-роснуться. Никогда. Пр-р-рости, девочка.

Голос был мягким. Почти нежным. Таким тоном говорят матери детям перед тем, как сделать болезненный укол.

И от этих слов, от этой ложной, издевательской ласки, мне стало по-настоящему страшно.

Страшно не за жизнь.

Страшно за то, что я поняла: жалость Белита означала одно.

То, что убийца всегда был рядом. Просто принц слишком сильно любил его, чтобы заподозрить.

Глава 107

Я смотрела на него и не могла поверить в то, что слышу.

Слова не складывались. Не укладывались в голове, как пазл, из которого кто-то вынул ключевые кусочки и поставил вместо них чужие.

Белит.

Наставник принца.

Единственное существо, которому Виерис доверял безоговорочно. Тот, кто сидел на его плече, когда мы шли по коридорам. Тот, кто каркал одобрительно, когда принц унижал Ардена. Тот, чей голос я слышала сквозь щель в двери — хриплый, древний, поучающий.

Убийца.

Тринадцать девушек.

Тринадцать безымянных могил за оградой. Это его рук дело.

И сейчас он сидел на подоконнике. Смотрел. Запоминал.

— Ты сумасшедший, — выдохнула я. Голос прозвучал чужим — тонким, надтреснутым, как стекло, по которому ударили не в том месте.

Ворон склонил голову набок. Тот самый жест, который я видела десятки раз. Только теперь в нём не было насмешки. Не было древней, усталой мудрости. Было что-то другое. Что-то, от чего у меня пошёл холодом пот по вискам.

Любопытство.

— Нет, сошла с ума ты, когда р-р-решила, что ты р-р-ровня принцу, дочь бунтовщика, — произнёс он.

А потом исчез.

Не взлетел. Не прыгнул. Не растворился в тени, как делают обычные птицы, когда пугаются.

Он просто перестал быть.

Место, где он сидел, осталось пустым. Только несколько чёрных перьев медленно кружили в воздухе, падая на ковёр с неестественной, замедленной плавностью, словно подчинялись не гравитации, а какой-то своей, внутренней логике.

Я выдохнула и шарахнулась назад.

Пятка ударилась о ножку стула. Боль стрельнула вверх по ноге, но я её почти не почувствовала — потому что в ту же секунду что-то ударило меня в грудь.

Невидимое.

Тяжёлое.

Как будто мне в рёбра въехал невидимый таран, сделанный из спрессованного воздуха.

Меня отбросило. Спина врезалась в стену, и я услышала, как треснула штукатурка. Из лёгких выбило воздух, и я не смогла вдохнуть. Не смогла выдохнуть. Грудная клетка ходила ходуном, но воздуха в ней не было.

Я рухнула на пол.

Больно.

Слишком больно.

Перед глазами вспыхнули искры — не белые, не золотые, а какие-то грязно-фиолетовые, пульсирующие, с чёрными ободками. Я моргнула, и они не исчезли. Они остались плясать на фоне потрескавшейся стены.

— Жалкая попытка.

Голос Белита прозвучал совсем рядом. Не за спиной. Не сбоку. А прямо у моего левого уха — так близко, что я почувствовала движение воздуха от его слов.

Я вскинула руку.

Заклинание сорвалось с пальцев почти инстинктивно. Я не успела подумать, не успела вспомнить формулу, не успела сплести знак в воздухе. Просто выбросила из себя всё, что было — весь свой испорченный резерв, всю ту магию, за которую меня когда-то взяли в Академию, за которую я шесть лет терпела насмешки и голод.

Яркая вспышка — ослепительно-белая, с синими прожилками — ударила туда, где мгновение назад была птица.

Пустота. Заклинание врезалось в стену, а я инстинктивно сжала руку в кулак.

Только чёрные перья медленно кружили в воздухе, подхваченные жаром моего заклинания. Они не горели. Они просто кружили. И от этого было ещё страшнее, чем если бы они сгорели.

— Медленно, — послышался голос за спиной.

Я резко обернулась.

Поздно.

Что-то полоснуло меня по лицу. Тонкое. Острое. Как ниточка, натянутая между невидимых пальцев, и я на неё наткнулась щекой.

Щека вспыхнула болью — горячей, пульсирующей, такой, от которой глаза сами собой зажмурились. Я схватилась за неё рукой.

Пальцы стали мокрыми.

Кровь.

Тёплая. Густая. Она текла между

Белит даже не пытался убить меня сразу.

Он просто измывался надо мной.

Я вдруг поняла это с той самой страшной, холодной ясностью, которая приходит не от страха, а от понимания. От того места в мозгу, где живёт не паника, а инстинкт — старый, животный, доставшийся нам от предков, которые убегали от саблезубых.

Я была студенткой.

Он был существом, которое прожило сотни лет, которому ничего не стоит убить меня.

Но сейчас он хотел другого. Нападение. Чтобы все выглядело как следы борьбы. Чтобы потом сказать принцу: «На нас напали!». Как в тот раз. Как в предыдущий раз. И как много раз до этого. Нападение неизвестных на башню принца. Очередное покушение, которое стоило жизни фамильярке.

Я пыталась ударить его магией.

Он даже не двигался. Просто оказывался в другом месте раньше, чем я заканчивала плести заклинание. Как будто он видел не то, что я делаю сейчас, а то, что я собираюсь сделать через секунду. Как будто для него моё будущее было так же очевидно, как и то, что он скажет принцу, когда тот вернется.

— Разочаровывающе.

Ворон снова появился возле окна. Сидел на подоконнике, сложив крылья. Чёрные перья ловили свет, и в них проступал тот самый — маслянистый, синеватый отлив, который я видела десятки раз. Только теперь, в этом свете, я видела, как на оперении проявляются древние магические символы, словно они держали тьму сгустком, придавая ей форму чудовищной птицы.

— Честно говоря, я ожидал большего, — произнёс он, и в его голосе прозвучала почти человеческая досада. — Девочка Торос. Дочь того самого Тороса. Я думал, в тебе будет хоть капля отцовской магии.

Я стиснула зубы. Кровь на щеке подсохла, стягивая кожу, и при каждом движении челюсти рана расходилась снова — тонкая, горячая ниточка боли.

И в этот момент что-то обожгло мне плечо.

Так резко, что я вскрикнула.

Будто лезвие вошло под кожу — не глубокое, не до кости, но достаточно, чтобы я почувствовала, как оно раздвигает мышцы, как оно касается чего-то живого внутри.

Я пошатнулась. Схватилась за плечо, а потом отвела пальцы. По плечу потекла горячая кровь. Связь дёрнулась.

Я замерла, осознавая, что боль не моя. Это боль принца.

— Он не должен привязываться, — продолжил ворон. — Он не должен хотеть. В нём живёт чудовище, Лиада Торос. Древнее. Голодное. И единственное, что держит его в узде — это холод. Совершенство. Долг.

Символы на его оперении стали вдруг такими яркими, что мне пришлось закрыть глаза.

Сердце — моё собственное, живое, бьющееся где-то между рёбер — вдруг стало слишком громким. Оно стучало так, что я слышала его не в груди, а в ушах, в висках, в кончиках пальцев.

Где-то далеко.

Очень далеко.

Принц был ранен.

Я почувствовала ещё один удар.

На этот раз сильнее. Не плечо — губа. Что-то рассекло кожу, и по подбородку потекло что-то тёплое, густое. Я провела рукой, видя красные полосы на руке.

Кровь.

Моя кровь.

И снова связь дёрнулась.

Это было так странно, так неправильно, что на секунду я даже забыла про ворона. Я стояла посреди комнаты, с разбитой щекой, с кровью на губах, и смотрела на свои пальцы — и не понимала, чья это кровь. Моя или его.

Белит застыл.

Абсолютно неподвижно.

Я увидела, как меняется его взгляд.

Впервые.

За всё время, что я его знала — с первого дня в кабинете ректора, с того момента, как он каркнул мне в лицо и обдал ветром от крыльев — я видела в его глазах только три вещи: насмешку, любопытство и холодное, древнее терпение.

Сейчас в них было что-то четвёртое.

— Нет…

Тихо.

Почти шёпотом.

Я никогда не слышала, чтобы Белит говорил так. В его голосе не было ни насмешки, ни хриплой, каркающей зловещести. Было что-то другое. Что-то, от чего у меня внутри всё сжалось — не от страха за себя. От страха за него.

Он смотрел не на меня, и вдруг меня согнуло пополам.

Боль взорвалась внутри.

Настоящая.

Ослепительная.

Не чужая в этот раз. Моя. Потому что его тело было далеко, а моё — здесь, и связь работала в обе стороны, и всё, что происходило с ним, теперь проходило через меня — не как эхо, не как отголосок, а как если бы это делали со мной.

У меня закричало всё тело. Не горло — тело. Каждая клетка, каждый нерв, каждый кусочек кожи. От этого крика я оглохла.

Рука.

Кость.

Я почувствовала хруст.

Так отчётливо, словно ломали мою собственную. Сухой, короткий звук — не в ушах, а где-то внутри, в самой середине предплечья. Я посмотрела вниз — рука была целой. Не сломанной. Не искривлённой. Но боль была такой, будто кость действительно раскололась надвое, и обломки терлись друг о друга при каждом движении.

Потом ещё одну.

И ещё.

Я рухнула на колени. Пол был холодным, но я его не чувствовала — я чувствовала только его. Виериса. Его руку. Его кость. Его боль, которая теперь была и моей.

Из горла вырвался крик. Не человеческий. Что-то среднее между воем и стоном, и я даже не была уверена, что это я его издаю.

Перед глазами всё поплыло. Комната качнулась, стены накренились, и я уперлась ладонью в пол, чтобы не упасть лицом. Ладонь была мокрой — я прикусила губу, и кровь капала на камень.

— Виерис…

Имя сорвалось само. Тихое. Хриплое. Я не знала, слышит ли он меня. Я не знала, может ли он услышать. Но я произнесла его ещё раз — мысленно, сквозь связь, сквозь ту невидимую нить, которая теперь горела, как раскалённая проволока.

Виерис.

Боль не прекращалась.

Позвоночник.

Рёбра.

Челюсть.

Каждый новый удар был страшнее предыдущего. Я уже не понимала, где нахожусь. Мне казалось, что его убивают. Что где-то далеко, в каком-то тёмном, холодном месте, сейчас десятки магов разрывают его на части. Что он лежит — один, без фамильяра, без защиты — и они делают с ним то, что я сейчас чувствую каждой клеткой своего тела.

— Нет… — снова произнёс Белит.

Но теперь в его голосе был страх.

Настоящий страх.

Не тот древний, холодный ужас, который я видела однажды в глазах Виериса — когда он боялся себя, своего внутреннего зверя. А страх старый, уставший, почти отцовский. Страх существа, которое вдруг поняло, что сейчас умрёт тот, за кем оно смотрело.

Ворон подлетел ближе.

Чёрные глаза расширились. Зрачок

Старое существо впервые выглядело растерянным.

— Нет…

Меня снова выгнуло от боли. Я услышала треск.

Глухой.

Глубокий.

Словно ломались не кости.

Словно ломалось что-то гораздо большее. Что-то, что держало этот мир в равновесии. Что-то, что было вложено в саму ткань ритуала, в саму идею связи, в саму кровь Баллардов.

Белит закрыл глаза.

А потом открыл.

И прошептал:

— Др-р-ракон…

Слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Древнее. Оно пахло чем-то старым, чем-то, что было спрятано слишком долго, и теперь вырвалось наружу, и заполнило собой всю комнату.

— Тр-р-рансформация! Он обращается в дракона! Что ты наделала, Лиада Торос…

— Это не я наделала! — закричала я, чувствуя, как боль разрывает меня на части. Словно что-то рвется из моей спины, вырывая лопатки. — Это вы наделали! Ты! Это не я его разбудила, а ты! Вы с императором это сделали сами! Своими руками! И если ты не остановишься, он точно…

Я не смогла договорить. Боль скрутила меня пополам. Из горла вырвался хрип.

— Если бы не было тебя, то все было иначе. Я говорил ему выбрать другую! — каркнул ворон.

Он бросился на меня, а я попыталась закрыться руками от жутких сверкающих магией когтей.

Глава 108

Когти рванули вперёд.

Я даже не успела закричать.

Что-то горячее полоснуло по шее. На мгновение я ничего не почувствовала. Вообще ничего. Только странный глухой толчок под грудной клеткой, словно меня ударили тяжёлой ладонью сквозь толстую стену из ваты. Мир на секунду замер, повис в безвоздушном пространстве.

А потом пришла боль.

Такая сильная, что реальность рассыпалась на осколки. Я рухнула на пол, колени гулко стукнулись о холодный мрамор. Пальцы сами метнулись к шее. Тёплое. Мокрое. Слишком много. Кровь текла между пальцами, густая, тяжёлая, скользила по запястью, капала на камень с частотой дождевых капель. Я смотрела на неё и почему-то не могла понять, откуда её столько. Слишком много крови. Слишком много для одной тонкой, нелепой царапины, которую оставила птица.

— Лиада!

Чей-то голос. Далёкий. Глухой. Словно доносился сквозь толщу воды или разбитого стекла.

Перед глазами всё плыло, окрашиваясь в тёмно-багровые тона. Комната распадалась на куски: трещина на потолке, сорванная портьера, золотая рама на стене, осколок зеркала.

Я увидела картину в покоях принца. Белые волосы, рассыпанные по подушке. Фиолетовые глаза, смотревшие сквозь годы. Шоколадные конфеты, завёрнутые в шуршащую бумагу. Смех Эльви, эхом отскочивший от каменных сводов. Первую ночь в башне, когда я проклинала судьбу. Ритуальный круг, пуговица, которую я не могу расстегнуть. Его руку без перчатки, горячую, дрожащую. Поцелуй…

Я судорожно вдохнула. Кровь попала в рот. Во рту вспыхнул металлический вкус, горький и солёный, как вылизанная монета.

— Нет! Нет! Смотри на меня!

Меня трясли за плечи. Грубо. Отчаянно. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Передо мной был ректор. Моркант. Его лицо казалось странно размытым, контуры плавали, будто кто-то размазал акварель по мокрому холсту.

— Ты меня слышишь?

Я попыталась ответить. Не смогла. Губы шевельнулись, но вместо звука вырвался только хриплый булькающий выдох. Силы утекали вместе с кровью, просачиваясь в щели между каменными плитами, впитываясь в древнюю пыль башни.

— Держись!

Ректор резко прижал ладонь к моей шее. Пальцы были жёсткими, покрытыми старыми шрамами от магических ожогов. Магия вспыхнула золотым светом, густым, тягучим, как расплавленный янтарь. Она влилась в рану, заставляя разорванные сосуды сжиматься. Боль стала чуть тише. Совсем немного. Но достаточно, чтобы я не провалилась в темноту прямо сейчас.

— Слышишь меня, Торос?

Его голос дрожал. Впервые. За всё время, что я знала этого человека, в его интонациях не было ни страха, ни паники, ни суеты. Только холодная, расчётливая выдержка. Сейчас она треснула.

Как ректор оказался в башне? Что он вообще здесь делает?

Я видела, как перед нами вспыхивает щит. Полупрозрачный. Золотой. Покрытый паутиной трещин, которые расползались с каждым ударом. За ним в воздухе завис Белит.

Но это был уже не тот ворон, которого я знала. Не спутник. Не насмешливый наблюдатель. Он стал больше. Гораздо больше. Чёрные перья шевелились сами по себе, будто под кожей птицы текла не кровь, а живая тьма. Древние руны, вплетённые в оперение, горели на них ослепительным, болезненным светом. С его когтей капала кровь. Моя. Она падала на пол, отмеряя последние минуты моей жизни.

Он смотрел на меня. Не мигая. Ждал.

Щит содрогнулся. Ещё раз. И ещё. Каждый удар Белита заставлял золотую поверхность покрываться новыми трещинами. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым, заряженным статикой.

— Держись, Торос. — повторил Моркант. Будто заклинание. Будто молитву.

Я закрыла глаза. Сил почти не осталось. Тело стало ватным, чужим, оторвавшимся от сознания. И в этот момент Академию качнуло.

Грохот был таким, словно в башню врезалась гора. Стены содрогнулись, пыль посыпалась с потолка дождём. Стёкла в арочных окнах взорвались, обрушившись вниз алмазным ливнем. Щит Морканта вспыхнул ослепительно-белым, на мгновение вытесняя тьму, а потом погас, рассыпавшись искрами.

Белит замер.

Я открыла глаза.

И увидела его.

Сначала мне показалось, что это не человек.

Что-то огромное стояло посреди разрушенной комнаты, отбрасывая на стены ломаную, неправильную тень. Белые волосы были перепачканы кровью, прилипли к шее и вискам. По коже от ключицы к уху тянулись полосы серебристой чешуи. Она не лежала на поверхности — она прорастала из-под кожи, блестящая, твёрдая, живая, пульсирующая в такт бешеному ритму его сердца. Руки были покрыты кровью почти до локтей.

Пальцы удлинились, суставы стали угловатыми, неестественными. На кончиках — когти. Настоящие. Не человеческие. Изогнутые, чёрные, острые, как лезвия кинжалов.

Глаза…

Я никогда не видела таких глаз. Фиолетовые. Но вертикальный зрачок рассекал их пополам, дробя радужку на две холодные, хищные половины. Человеческое тонуло в этой ярости.

Не было принца. Не было наследника.

Была только первобытная древняя ярость.

Она шла от него волнами, давила на грудь, выжигала воздух, заставляла магию в комнатах гудеть, как натянутая струна. Даже Белит отступил. Впервые. За всё время. Его древние крылья дрогнули, перья встали дыбом.

— Белитаэль.

Голос Виериса прокатился по комнате. Низкий. Хриплый. Нечеловеческий, словно говорил не один человек, а двое. В нём звучало два тембра: один — знакомый, бархатный, с ледяной хрипотцой, второй — глухой, рокочущий, будто донный камень, сдвигаемый под землёй. У меня по коже побежали мурашки, а под рёбрами, там, где жила связь, что-то оборвалось и загорелось заново.

Он смотрел только на ворона. Только на него.

— Что…

Каждое слово давалось ему тяжело.

— Ты…

Шаг. Когти принца оставили глубокие, ровные борозды на стене. Словно он хотел отдать часть разрушительной ярости камню.

— Творишь?

Белит расправил крылья. Огромные. Чёрные. Они теперь занимали половину комнаты, отбрасывая тьму, в которой мерцали только древние символы, выжженные на перьях.

— Я спасаю тебя, мальчик мой.

Виерис замер. Я увидела, как дрогнуло его лицо. Всего на секунду. Будто сквозь чудовище, сквозь чешую и когти, сквозь вертикальный зрачок, проступил тот принц, которого я знала. Тот, что накрасил губы побежденному герцогу. Тот, что прятал конфеты в карман. Тот, что всю жизнь боролся с самим собой.

— Я выполняю свой долг, — произнёс Белитаэль.

— Долг? — Виерис усмехнулся. И от этой усмешки, от того, как исказились его губы, обнажив чуть удлинившиеся клыки, мне стало страшнее, чем от драконьих глаз. — Я думал…

Он тяжело вдохнул. Воздух втягивался с шумом, будто лёгкие были слишком малы для того объёма, который требовало новое тело.

— Что твой долг быть моим другом.

Тишина повисла тяжёлой, густой занавесью.

— Моим наставником. — Ещё шаг. Камень крошился под его подошвами. — Моей семьёй.

Белит молчал. Его чёрные глаза не отрывались от лица принца. В них не было страха. Только древняя, усталая печаль существа, которое слишком долго несло груз, ставший слишком тяжёлым.

— А ты убивал их, — хрипло произнёс Виерис. Голос сорвался, превратился в рычащий выдох. — Всех. И сваливал на покушение.

Рука с когтями сомкнулась на шее ворона. Слишком быстро. Я даже не увидела движения. Только вспышку воздуха, только свист, только глухой хруст хрящей, когда пальцы впились в чёрные перья. Белит не сопротивлялся. Не бил крыльями. Не пытался вырваться. Он просто смотрел на него. Спокойно. Печально.

Когти принца вдавливались в шею птицы, но из разрыва не текла кровь. Только тьма. Только древняя магия, запечатанная в плоть много веков назад.

— Я делал это ради тебя, — хрипло прошептал Белит.

Рука Виериса дрогнула. Я увидела это. Увидел и Белит. Чешуя на запястье принца вспыхнула, стала ярче, по коже пробежала судорога. Внутри него что-то трескалось. Не кости. Что-то глубже. Что-то, что держало его человеческую оболочку.

— Твой отец в ярости, — продолжил ворон, не отрывая взгляда. — Ты пал, Виерис. Ты поддался тьме… Ты поддался искушению!

— Замолчи.

— Ты ещё можешь победить чудовище. Ты можешь загнать его обратно.

— Замолчи!

Голос Виериса раскололся. Рык смешался с человеческим криком, разорвал воздух, заставил стёкла на окнах вибрировать. Он сжал пальцы сильнее. Когти прошли сквозь перья, коснулись плоти. Тьма закипела, поднялась паром.

— Ты ещё можешь стать совершенным. Ты ещё можешь стать прежним. Одолей чудовище! Мысли здраво!

На мгновение мне показалось, что Виерис сейчас отпустит его. Что он не сможет убить единственного друга.

Его пальцы разжались на долю секунды. Дрогнули. Связь под моими рёбрами отозвалась острой, жгучей болью, и я поняла: он борется. Не с Белитом. С собой. С тем, что проснулось в его крови, с тем, что требовало убить, сжечь, уничтожить всё, что угрожает мне.

Но потом Белит посмотрел на меня.

На кровь, растекающуюся по мрамору. На руку Морканта, всё ещё зажимавшую мою рану, на его побелевшие пальцы, на золотую магию, гаснущую, как свеча на ветру. На моё лицо.

И тихо произнёс:

— Я готов, чтобы ты возненавидел меня. Лишь бы ты остался собой.

В комнате стало очень тихо. Настолько тихо, что я услышала собственное сердце. Один удар. Тяжёлый. Второй. Медленный. Третий. Едва уловимый.

А потом пальцы Виериса сомкнулись крепче.

Не от ярости. От абсолютной, ледяной, окончательной ясности. Чешуя на его руке вспыхнула, покрывая запястье, предплечье, ползя вверх, к плечу, к шее. Вертикальный зрачок сузился до тонкой, неестественно ровной черты. Он не смотрел на меня. Он смотрел на того, кто вёл его к краю. Кто убивал тех, кого он любил, чтобы спасти его от любви.

И в этот момент связь под моими рёбрами дрогнула.

Мне показалось: сжимая горло своему единственному другу, принц плакал. А потом я услышала его голос — не ушами, а через связь, глухой, надломленный:

— Откуда ты знаешь, какой я на самом деле?

Глава 109

Я не увидела, как умер Белит.

Только почувствовала.

Через связь.

Что-то оборвалось. Окончательно. Словно лопнула натянутая струна, которая звенела много лет подряд, держа этот мир в равновесии. Звук разрыва был таким громким внутри моей головы, что на мгновение оглушил всё остальное.

Потом раздался крик.

Не человеческий. Не птичий. Страшный. Древний. Крик существа, которое прожило века и теперь осознало смерть. В нём было столько боли, столько предательства и такой бесконечной, ледяной тоски, что у меня перехватило дыхание.

И всё стихло.

Густая, плотная тишина обрушилась на меня тяжелым саваном.

Я лежала на полу. Холодный мрамор под щекой казался удивительно приятным. Даже боль уходила. Медленно. Тихо. Будто кто-то гасил свечи одну за другой, погружая меня в мягкий, бархатный мрак.

Сначала исчезла шея. Потом руки. Потом ноги. Стало легко. Очень легко. Странно легко. Наверное, так чувствуют себя люди перед смертью. Когда тело больше не требует усилий, когда страх отступает, уступая место странному, почти эйфорическому покою.

— Лиада!

Голос донёсся откуда-то издалека. Слишком далеко. Сквозь толщу воды, сквозь слой льда, сквозь годы. И он меня раздражал. Мне ужасно не нравилось, что кто-то пытается выдернуть меня из блаженной тишины.

Я уже не хотела открывать глаза. Устала. Боже, как же я устала. Столько лет бояться. Столько лет бороться. Столько лет выживать, цепляясь ногтями за край пропасти. А сейчас можно было просто закрыть глаза. И больше ничего не делать. Никогда. Просто плыть вниз, в темноту, где нет ничего.

— Рана слишком серьёзная.

Голос ректора. Глухой. Сорванный. В нём не было привычной ректорской сухости. Только глухое, животное отчаяние человека, который снова теряет того, кого должен был защитить.

— Она уходит.

Кто-то взял меня за руку. Осторожно. Словно я могла рассыпаться в прах от одного неверного движения. Пальцы были горячими. Дрожащими.

Я заставила себя открыть глаза. Совсем чуть-чуть. Щёлочку. Мир расплывался, превращаясь в акварельное пятно серых и красных тонов. Но я всё равно увидела его.

Виерис.

Он стоял на коленях рядом со мной. Его безупречная форма была разорвана, испачкана кровью — своей и чужой. На шее, там, где раньше была гладкая бледная кожа, теперь пульсировала серебристая чешуя, ползущая к подбородку, к вискам. Она мерцала в тусклом свете магических

Но страшнее всего были его глаза.

Фиалковые. Но зрачок — узкий, вертикальный, режущий радужку пополам. Драконий. В них первобытная, всепоглощающая ярость и… слёзы.

Настоящие. Крупные, тяжелые капли, которые скатывались по его щекам, смешиваясь с кровью и пылью.

Я никогда не видела, чтобы он плакал. Никогда. Виерис Баллард не плакал. Он убивал. Он контролировал. Но сейчас он разрушался.

— Нет…

Шёпот сорвался с его губ. Хриплый. Разбитый.

Он прижал мою ладонь к своему лицу. Крепко. Так, будто пытался сделать ее частью себя. Он пытался удержать меня здесь, в этом жестоком и несправедливом мире. Любой ценой. Его щека была горячей, влажной от слёз. Я чувствовала биение его сердца — бешеное, неровное, отдающееся в моих пальцах через запястье.

— Не смей.

Голос дрогнул. Раскололся на осколки.

— Только не сейчас. Ты слышишь меня? Не смей уходить. Это приказ!

Я хотела что-то сказать. Что-нибудь. Что угодно. Сказать, что всё хорошо. Что я не жалею. Что не боюсь. Что люблю его. Эти слова вертелись на языке, готовые вырваться наружу, но губы не слушались. Они были тяжёлыми, непослушными. Мне удалось разлепить их. Но это всё, что я смогла.

— Я…

Это всё, что я смогла прошептать. Один слог. Один выдох. Одна попытка.

И темнота наконец пришла.

Без боли. Без страха. Без мыслей. Ничего. Только тишина. И ощущение его руки, сжимающей мою. Это всё, что связывало меня с тем миром.

Глава 110

В темноте вдруг появился звук. Сначала далёкий, глухой, как удар колокола где-то на дне океана. Потом он ударил в меня с такой силой, что сама тьма дрогнула, пошла трещинами.

— НЕТ!

Это был не крик. Не голос. Не человеческий звук.

Это был рёв.

Страшный. Древний. От него содрогнулся воздух, и дрогнула темнота. Словно кто-то расколол мир пополам одним только этим словом.

Виерис.

Я узнала его сразу. И одновременно не узнала. Потому что никогда раньше не слышала, чтобы кто-то мог кричать с такой болью. С такой яростью. С таким отчаянием, от которого у меня, даже в этой темноте, где меня уже почти не было, что-то внутри сжалось и заплакало.

Он метался где-то далеко. Или, может быть, совсем рядом, я уже не понимала. Я просто чувствовала его.

Словно существо, готовое разорвать небо голыми руками, вывернуть камни, выпить море — лишь бы вернуть то, что у него отняли.

— Если ты уйдёшь, я прокляну тебя! Слышишь?!

Голос сорвался. Захрипел. Но стал только страшнее — таким, каким говорят с теми, кого любят больше собственной души.

— Мне никто не нужен, кроме тебя!

Что-то внутри меня дрогнуло. Не сердце — оно уже почти не билось. Что-то другое. То, что я прятала от себя все эти недели. То, что я называла страхом, ненавистью, выживанием.

— Слышишь?!

Ещё один шаг. Его шаг за грань. За край его собственного рассудка.

Ещё один удар сердца. Мой. Или его. Я уже не различала.

— Отвечай, если слышишь!

Я хотела ответить.

Правда хотела.

Я собрала всё, что у меня осталось — имя, память, запах его парфюма, вкус горького шоколада на языке, — и попыталась протолкнуть это сквозь темноту. Но не смогла.

Тьма держала крепко. Слишком крепко. Она заполнила меня до краёв и уже не отпускала обратно.

— Ваше высочество…

Послышался голос Морканта. Тревожный. Осторожный. Так разговаривают с человеком, который стоит на краю пропасти и уже наклонился вперёд.

— Он знает, что делать.

Хриплый голос Виериса прозвучал совсем рядом. Так близко, что я почувствовала жар его кожи сквозь темноту. Сквозь всё.

Тишина.

Долгая. Тяжёлая.

А потом я услышала голос принца:

— Эй, чудовище…

И по тому, что осталось от моей кожи, пробежал холод. Он говорил не с ректором. Не со мной. Он говорил с тем, кого всю жизнь запирал внутри.

— Давай.

Ещё одна пауза. Я почувствовала, как что-то в нём шевельнулось. Огромное. Древнее. Голодное.

— Забирай меня.

Сердце — моё, его, общее — болезненно сжалось.

— Я весь твой.

Тьма вокруг словно вздрогнула. Загудела. Как струна, натянутая до предела.

— Только верни мне её.

Голос стал совсем тихим. Сломанным. Таким, каким не говорят при посторонних. Таким, каким говорят со своим отражением в зеркале в три часа ночи.

— Я готов пасть ещё ниже. Я готов стать кем угодно…

Я слышала, как он тяжело дышит. Как борется за каждое слово, как они давятся сквозь зубы, сквозь горло, сквозь годы контроля и дисциплины.

— Только сохрани ей жизнь… Если можешь… Сделай это! Она нужна мне! Нужна!

А потом раздался рёв. И в следующую секунду я почувствовала прикосновение губ к моим губам.

Жёсткое. Отчаянное. Почти болезненное.

Поцелуй.

Словно он пытался вдохнуть в меня жизнь. Словно вырывал у самой смерти зубами, когтями, тем чудовищем, которое наконец-то отпустил.

И вместе с этим поцелуем в меня хлынула магия.

Горячая. Ослепительная. Безжалостная.

Она вливалась в меня потоком расплавленного золота, и я поняла — это не та магия, которой меня учили в Академии. Это было что-то другое. Страшное, древнее, первобытное.

Запястье вспыхнуло огнём.

Я вскрикнула. Или мне показалось, что вскрикнула. Я уже не различала, где мой крик, где его рёв.

Жжение становилось сильнее. Но вместе с ним приходило тепло. Оно поднималось по руке, к плечу, к груди, к сердцу. По венам. По костям. По каждой клеточке тела, которое уже начало забывать, каково это — быть живым.

Я чувствовала, как внутри меня загорается свет.

Золотой. Живой. Древний.

Пахнущий им. Ночными цветами и кровью.

— Ваше высочество…

Шёпот Морканта дрогнул. Я услышала, как он делает шаг назад. Как его сапог шаркает по камню. Как он — он, ректор, бывший фамильяр, человек, который видел боль и смерть — отступает.

— Это…

Пауза.

— Это то, о чём я думаю?

Тишина. Только его тяжёлое, рваное дыхание. Только мой собственный пульс, который возвращался, заставляя меня жить. Снова.

— Метка дракона?

Даже сквозь темноту я почувствовала потрясение в его голосе. Не страх. Что-то большее. Благоговение. Ужас.

— Рана затягивается… — почти благоговейно прошептал ректор. — Впервые такое вижу…

Тепло стало невыносимым. Я чувствовала, как плоть срастается. Как кровь возвращается в жилы, густая, горячая, живая. Как сердце вспоминает, что должно биться, и начинает — сначала робко, потом увереннее, потом в полный голос.

Запястье горело. Но уже не больно. Оно пульсировало в такт его сердцу. В такт моему.

— Лиада!

Теперь голос Виериса дрожал. Сильнее, чем прежде. Сильнее, чем в тот вечер, когда он целовал мою макушку

— Очнись… — послышалось почти шёпотом. — Прошу тебя.

Следующие слова прозвучали так тихо, словно предназначались только мне.

— Очнись…

И я услышала в этом «прошу» то, чего не слышала никогда. Ни от него. Ни от кого-либо.

Мольбу.

Наследник престола. Человек, который не просил. Человек, которому подчинялись. Человек, у которого даже хаос выглядел аккуратно.

Просил.

Меня.

Я открыла глаза.

Свет ударил в лицо — ослепительный, белый, болезненный. Я зажмурилась, но тут же открыла снова, потому что боялась — если закрою, всё исчезнет. Он исчезнет. И я снова провалюсь в эту темноту, из которой невозможно выбраться.

Мир качнулся. Перед глазами всё плыло — серые камни, свет светильников, чьё-то размытое лицо, склонённое надо мной.

Но я снова чувствовала своё тело.

Руки. Ноги. Дыхание. Сердце. Жизнь.

Медленно, с трудом, я подняла руку и коснулась шеи.

Кожа была горячей. Гладкой. Только тонкий рубец ещё пульсировал под пальцами — живой, тёплый, как шрам, который останется со мной навсегда.

Я перевела взгляд на запястье.

И замерла.

Там, на тонкой, бледной коже, где ещё час назад зияла рваная рана, теперь был узор. Тонкий, золотой, сложный и удивительно живой. Он шевелился, перетекал, пульсировал в такт моему пульсу.

Я подняла глаза.

И увидела его.

Виерис стоял на коленях рядом. Его белая рубашка была разорвана на груди, волосы растрёпаны, испачканы кровью. Он смотрел и боялся дышать.

В следующую секунду он резко притянул меня к себе.

Я уткнулась лицом ему в грудь — в ткань, в кожу, в бешеный стук сердца, который я не забуду никогда.

Виерис ничего не сказал.

Ни слова.

Он просто обнимал меня. Так крепко, словно был уверен, что если он меня отпустит, тьма вернётся и заберёт меня обратно.

Я слышала его дыхание. Рваное. Горячее. Оно обжигало мне волосы. Слышала бешеный стук сердца. Чувствовала, как дрожат его руки. Сильные. Страшные. Покрытые чешуёй. Драконьи.

И такие беспомощные сейчас.

Он прижался губами к моей макушке. Закрыл глаза. Я почувствовала жаркий выдох и дрожь в его руках. Вдох и ещё один выдох.

Он просто дышал.

Моркант что-то сказал. Тихо. Я не разобрала слов. Только интонацию — осторожную, почтительную. Так говорят на похоронах, когда хотят уйти, но не решаются нарушить тишину.

Я услышала хриплый голос принца.

— Я понял одну вещь… Совершенство — это падение… Я послушал зло… И оно вернуло мне то, что было нельзя вернуть…

Он шумно вдохнул воздух. Будто впервые за всю жизнь позволил себе дышать полной грудью. Будто до этой секунды дышал наполовину, экономя, контролируя, отмеряя.

— Как же прекрасно падать…

Его руки сжались крепче. Я почувствовала, как его пальцы напряглись, как он прижал меня к себе ещё сильнее, как его подбородок лёг мне на макушку.

— Если бы я знал это раньше…

Он зарылся лицом в мои волосы. Вдыхая их запах. Медленно. Жадно. Будто не мог насытиться. Будто это был первый воздух после долгого, очень долгого заточения.

— Дракон спас тебя… Тварь, которую я ненавидел, спасла тебя…

Тихо произнёс он.

И я почувствовала, как он усмехнулся.

— И я жалею только об одном.

Его губы коснулись моего виска. Не поцелуй. Прикосновение. Долгое. Горячее.

— Что не выпустил его раньше. Он бы этого всего не допустил…

Я закрыла глаза.

— Я, наверное, пойду, — послышался голос ректора.

— Стоять! — донесся голос принца. — Ни с места. Как ты узнал, что она в беде?

Я открыла глаза, видя, как ректор стоит возле двери. Он молчал, отряхивая рукав своей мантии.

— Ты что? Следил за мной? — в голосе Виериса появилась нехорошая нота.

— В какой-то мере, — наконец произнес ректор, словно решаясь сказать то, о чем поклялся молчать.

— Ты в курсе, что придворные маги уже вычислили преступника? — спросил Виерис. — Они полностью воспроизвели защиту ритуальной комнаты. И пришли к выводу, что это мог сделать только очень могущественный маг. И самое интересное, что они успели изучить дверь. И следов взлома не обнаружили. Так что придворные маги уверены, что ритуал испортили вы сами.

Ректор замер. Я видела, как расправились его плечи.

— Я работал над этим кругом всю свою жизнь. Я подбирал символы, которые позволят… как бы правильно сказать? Видеть глазами каждого фамильяра. Они тоже мои студенты. И тоже нуждаются в защите. Надеюсь, вы никому не скажете об этом, Ваше высочество, — послышался голос ректора.

— Во-первых, я уже не высочество, — послышался хриплый голос принца, в котором насмешка.

— В смысле? — спросил ректор.

— Сегодня днем я убил отца и его охрану, — усмехнулся принц. — И узурпировал власть. Надеюсь, к моему возвращению тронный зал отмоют, а тела уберут. Я не люблю, когда за моей спиной убивают тех, кто мне дорог.

— Что вы сделали? — опешил Армант, а его глаза расширились.

— Послушал зло, — с насмешкой заметил Виерис. — А оно, как выяснилось, плохого не посоветует. Так что готовьте ритуальную комнату. Она сейчас пригодится. Вы разорвете связь между нами. Я не хочу, чтобы она терпела боль за меня. Это приказ. И приказ на отчисление Лиады Торос. Она больше не станет продолжать обучение по причине того, что выходит замуж.

Что? Я даже не сразу поняла то, что он только что сказал. — Погоди, я… А ты меня спросил, а вдруг я замуж не… — начала я, слыша шуршание фантика в кармане. Конфету тут же затолкали мне в рот, заставляя жевать. Я прожевала ее, проглотила.

— Так нечестно, — произнесла я. — Не нужно мне затыкать рот конфетами, потому что это… Вторая конфета очутилась у меня во рту, а я пыталась прожевать ее как можно быстрее. — Я все-таки скажу, — произнесла я, ожидая подвоха. — Ладно, говори. У меня все равно конфеты кончились, — заметил Виерис. — Раз конфеты кончились, придется выслушать. Хотя нет, еще одна осталась, кажется…

Он полез рукой в карман, а я услышала шуршание фантика. — С тобой невозможно разговаривать, — прошептала я. — Ты можешь не спорить хоть раз и просто сказать: «Да»?

ЭПИЛОГ

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

— Виерис!

— Лиада!

Я с грохотом захлопнула папку с документами и посмотрела на мужа самым тяжёлым взглядом, на который была способна.

Император даже не дрогнул. Он стоял возле моего кресла и выглядел так, словно уже победил. Что особенно меня раздражало.

— Мне не нужен фамильяр, — твёрдо произнесла я. — Я не хочу пользоваться услугами фамильяра! Это — моя боль. И я буду терпеть ее сама.

— Нужен, — муж смотрел на меня со всем упрямством.

— Нет, — помотала головой я.

— Ты беременна! — его голос напоминал рык.

— Это не болезнь, —

— Судя по количеству магических всплесков за последние три месяца, болезнь, — заметил император.

Я швырнула в него свитком.

Виерис поймал его, даже не посмотрев. Рука дёрнулась — лениво, почти небрежно — и свиток оказался у него в пальцах.

Точно так же он пять лет назад ловил мои истерики, мои слёзы, мои попытки сбежать. И точно так же — не глядя, не торопясь, с той самой раздражающей уверенностью человека, который знал: всё равно будет по-моему. Наглость. Невыносимая наглость.

За пять лет брака он стал ещё хуже. Гораздо хуже. Просто теперь ему никто не запрещал быть собой.

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Кожа обивки была прохладной, гладкой, дорогой. Под пальцами хрустнула тонкая нить жемчуга, которой была оторочена подушка. Я машинально провела по ней, считая бусины. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать.

Старая привычка. Считать. Контролировать. Держаться за что-то реальное, когда мир вокруг плывёт.

Только теперь мир не плыл. Теперь он стоял на месте. И это пугало больше всего.

За окнами императорского кабинета раскинулся сад. Где-то в его глубине журчит мой любимый фонтан, а солнце подсвечивает белые мраморные беседки.

А на моём столе лежала стопка документов. Я прошлась по ним пальцем.

Отчёты Академии.

Отчёты Министерства магии.

Отчёты комиссии по связям фамильяров.

Я невольно улыбнулась, гордясь собой неимоверно. Когда-то фамильяр считался человеком второго сорта. Теперь же это стало не рабством, а профессией. Причём уважаемой. Теперь фамильяром человек мог стать исключительно добровольно. Исключительно на оговорённый срок. Он имел право отказаться, расторгнуть связь, мог выбрать хозяина, получить защиту от государства.

За последние три месяца не погиб ни один фамильяр.

Ни один.

Иногда мне казалось, что именно этим Виерис гордился больше всего.

Хотя никогда бы в этом не признался.

Он не умел признаваться. Не умел говорить о том, что чувствовал. Вместо этого он менял законы. Переписывал уставы. Заставлял целую империю стать лучше — тихо, методично, с той самой одержимостью совершенством, которая когда-то сводила меня с ума в пыльной аудитории с кривым окном.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

Он стоял у окна. Свет падал на его профиль так, что белые волосы казались почти прозрачными, а кожа — холодным мрамором. Тот самый профиль, который я когда-то видела в золотых рамах его комнаты. Тот самый, от которого у меня когда-то бежали мурашки по спине.

Только теперь он не прятался за картинами.

— Ты меня не слушаешь, — произнёс он.

Я подняла взгляд.

— Слушаю, — вздохнула я, улыбаясь собственным мыслям. До чего же он красив. И как же сильно я люблю его. Но от этого меньше спорить с ним я не стану. У меня тоже есть своё мнение по поводу многих вещей и событий.

— Нет!

— Слушаю, — произнесла я, беря из вазы конфету и с шуршанием разворачивая её. Нет, всё-таки с орехом мне больше нравится, чем с вишней. Может, я вишню просто переела?

— Тогда повтори, что я сказал.

— Ты опять хочешь приставить ко мне фамильяра, — с расстановкой произнесла я, понимая, что не хочу отдавать никому свою боль. Я считала, что это неправильно.

— Правильно.

— И я опять отвечаю нет, — пожала плечами я, скатав фантик в шарик.

— Неправильный ответ, — покачал головой муж.

Я закатила глаза. И тут же поймала себя на том, что улыбаюсь. Потому что пять лет назад я закатывала глаза от страха. А сейчас — от нежности.

Разница была огромной. Он медленно обошёл стол.

Белые волосы отросли немного длиннее.

Фиалковые глаза по-прежнему заставляли министров бледнеть.

Только теперь в них стало больше жизни. Больше огня. Больше свободы. Больше дракона.

Иногда я ловила его взгляд и вспоминала того принца, который когда-то боялся собственного сердца сильнее смерти.

Казалось, это было в другой жизни.

В той жизни, где была ритуальная комната. Холодный камень. Молния, рвущая грудь на части. И тринадцать безымянных могил за оградой, о которых теперь не помнил никто, кроме нас двоих.

И Белита.

Я невольно покосилась на пустое кресло в углу кабинета. Когда-то на спинке такого же кресла где-то в Академии сидел ворон. Когда-то он смотрел на меня своим немигающим чёрным глазом и говорил хриплым, древним голосом: «Эта тоже умрёт. Рано или поздно».

Я до сих пор не знала, как к этому относиться.

С одной стороны — ворон убил тринадцать девушек. С другой — он любил Виериса той самой страшной, извращённой, почти отцовской любовью, которая душит во имя великой цели.

Иногда мне казалось, что Виерис тоже не знает.

— Мне не нравится, когда тебе больно, — произнёс он, а руки легли на мои плечи.

Голос стал серьёзным. Я подняла голову.

Он стоял надо мной. Близко. Так близко, что я чувствовала запах его парфюма — ночные цветы, магия и что-то горькое, запретное. Тот самый запах, который когда-то заставлял меня просыпаться в холодном поту. А теперь — который возвращал меня домой.

Я замолчала.

Он подошёл ещё ближе.

Очень близко.

— Виерис… — прошептала я, зная, что он будет добиваться своего, как тогда в тренировочном зале. Шаг, поворот, удар… Или шаг, удар, поворот… И так бессчетное количество раз.

— Нет.

Теперь его очередь была перебивать. Я вздохнула, приготовясь слушать.

— Ты принимала боль за меня. И я не хочу снова стать причиной твоей боли!

Я почувствовала, как его пальцы осторожно коснулись моей руки.

Кожа была горячей. Всегда горячей. С той самой ночи, когда он выпустил дракона, его тело перестало быть холодным. Я помнила, как когда-то вздрагивала от его прикосновений. А теперь — искала их. Как единственное, что удерживало меня на месте, когда мир вокруг начинал плыть.

— Если ты не хочешь фамильяра, я готов стать им. Не переживай, боль я стерплю…

Что-то болезненно сжалось внутри. Я вспомнила, как в моей комнате, в темноте, он шептал мне в губы: «Лучше бы я никогда тебя не выбирал». А я не открыла глаз. Потому что боялась: если открою — всё исчезнет.

— Ты хоть себе представляешь, что это такое, — тихо сказала я. — Ты этого не переживешь!

— Я? Не переживу? — в голосе слышалась сталь. — Хочешь сказать, что я не выдержу боли, когда любимая женщина дарит мне наследника? Что плохого

Я уже открыла рот для очередного спора.

Но в этот момент ребёнок толкнулся. Сильно. Прямо под ладонью.

Виерис замер.

Мгновенно.

Мне показалось, что время остановилось.

Я видела, как дрогнули его ресницы. Как напряглась линия челюсти. Как его пальцы — те самые, которые когда-то ломали кости, которые когда-то рисовали цветы помадой на униженных герцогах, которые когда-то сжимали горло ворона — теперь замерли в воздухе, боясь пошевелиться.

— Это то, что я думаю?

Голос стал совсем другим.

Не императорским. Не принца. Не того человека, которого боялись короли соседних государств.

А просто — Виериса. Того, который когда-то стоял в пыльной аудитории и спорил со мной о кривом окне. Того, который кормил меня конфетами, украденными из кабинета собственного отца. Того, который шептал в темноте: «Не открывай глаза».

Я улыбнулась.

— Да, — моя улыбка стала шире.

— Он опять это сделал, — послышался голос, пока я гладила живот.

— Она, — поправила я.

— Он, — поправил меня муж.

— Она, — уперлась я.

— Мы ещё даже не знаем, — услышала я шёпот, чувствуя, как его рука ложится мне на живот.

Виерис ждал. Он ждал, когда снова будет толчок. Но толчка не было.

— Почему, когда я кладу руку на твой живот, он перестает толкаться? Кто-нибудь мне это объяснит? — в его голосе было явное недовольство.

— Я не знаю, — пожала я плечами. — Может, он думает, что это — прямое покушение на императора?

— Ты хочешь сказать, что он уже успел выучить законы империи?

Я рассмеялась. И смех вышел настоящим, глубоким, тёплым, живым.

Он опустился на колени возле кресла. Император. Повелитель половины континента.

Человек, которого боялись короли соседних государств. И сейчас он смотрел на мой живот так, словно там находилось самое великое чудо мира. Возможно, так и было.

Его ладонь легла поверх моей.

Тёплая.

Надёжная.

Родная.

Я смотрела на его руку и вспоминала другую. Ту, которая когда-то лежала на моём запястье в ритуальном круге. Ледяная. Мёртвая. Чужая.

А теперь — тёплая. Живая. Моя.

За окнами шумел дворец.

Где-то далеко министры наверняка искали своего императора.

Снова.

Я видела, как за дверью мелькнула тень камергера. Как он застыл, не решаясь войти. Как медленно, осторожно отступил обратно в коридор.

Пусть подождёт.

— На что это хоть похоже? — спросил Виерис, водя рукой по моему животу.

— Эм… Мне сложно сказать… — задумалась я. — Мне сложно подобрать слова. Как будто внутренние органы пинаются… Это сложно объяснить.

Только он убрал руку, как я почувствовала пинок. Тут же прижав руку к животу.

— Опять?

— Извините, он мне расписание не давал, — развела я руками.

Я рассмеялась. И на этот раз смех был таким громким, что за дверью снова зашептались.

Пусть шепчутся.

Пусть весь мир шепчется.

А мы — мы будем смотреть на кривые окна. И кормить друг друга конфетами. И спорить о том, кто кого выбрал.

P.S.

— Ты как?

Дверь за придворными закрылась, а я наконец-то смогла выдохнуть спокойно. Я лежала на подушках и смотрела на мужа. На руках сопел завернутый в одеяло младенец. Наш сын.

Или, если верить Виерису, будущий покоритель мира, величайший дракон Империи и вообще совершенство во плоти.

Лично мне пока что он напоминал очень громкий свёрток и маленькое счастье в одеяле. Я еще не поняла, но уже почувствовала такое тепло в груди, что хотелось обнять его не руками. Душой.

Виерис стоял возле кровати. Как всегда идеально прямой, спокойный, невозмутимый. Он принимал поздравления, как и подобает императору. Ни один мускул не дрогнул на его лице за всё время родов.

Он не кричал. Не показал ни капли слабости.

— Хорошо, — ответил он.

Слишком быстро, словно ответ был готов заранее.

Я прищурилась.

— Врёшь.

— Не вру.

— Врёшь.

— Лиада…

— Виерис.

Он тяжело вздохнул, а я слышала разговоры целителей в коридоре. Целая делегация принимала роды государственной важности. Так что все прошло гладко.

Мы с мужем остались одни.

И только тогда произошло чудо.

Император медленно дошёл до кресла. Сел. Закрыл глаза. И с шумом втянул воздух сквозь зубы, а потом выдыхая, словно выпуская боль.

Я победно улыбнулась.

Попался.

Его рука всё ещё лежала на животе.

Там, где связь приняла на себя большую часть того, что должна была пережить я. Конечно, связь была не полной. Она просто передавала всю мою боль ему. Я спорила и сопротивлялась до победного. Но разве с ним поспоришь?

— Очень больно? — прошептала я, осторожно садясь на кровати.

Он открыл один глаз.

— Не настолько, насколько было бы тебе.

— Это не ответ.

— Тогда да, — послышался сдавленный голос.

Я тихо рассмеялась. Виерис посмотрел на меня взглядом человека, пережившего войну.

— Значит так. Второй ребёнок не раньше чем через пять лет. Думаю, пяти лет мне хватит, чтобы отойти от этого. И немного забыть…

Конец