Агроном друид графиня

Глава 1.

Агроном друид графиня.Книга3

Я возвращалась домой в начале лета, когда дороги просохли, а леса оделись молодой листвой. В этот раз я ехала не верхом на гнедой кобыле и не в тряской телеге обоза. В столице, перед самым отъездом, я зашла в транспортную контору и наняла карету — небольшую, но добротную, с мягкими сиденьями и кучером, который обещал домчать меня до Ольховки за пять дней. Деньги у меня теперь были. Доход от теплицы, проценты с продажи саженцев, премия от короля, патентные выплаты — всё это лежало в банке Академии, и я наконец-то могла себе позволить не экономить. Бриония, сидевшая на бархатной подушке рядом со мной, заметила, что так путешествовать гораздо приятнее. — Ещё бы, — согласилась я. — Не трясёт, не дует, и на ночлег можно остановиться на постоялом дворе, а не в поле. — И кормят там прилично, — добавила фея, которая за время пути уже успела оценить местную кухню. Мы ехали по знакомому тракту, и за окном проплывали родные места. Вот ручей, где мы с Ивеном ловили рыбу голыми руками. Вот опушка, где я нашла мыльный корень. Вот старая ива, у которой мы с Рутой собирали кору для отвара. Каждое дерево, каждый поворот дороги отзывались во мне теплом. — Волнуешься? — спросила Бриония. — Немного, — призналась я. — Я не была дома почти год. И теперь я не просто Верба. Я графиня. Хозяйка этих земель.— Привыкай, — фыркнула фея. — Ты заслужила. Заслужила или нет — вопрос сложный. Но королевский указ, подписанный прошлой осенью, сделал меня хозяйкой Ольховки и окрестных лесов. Не графа Лейнхарта, не короны — моей. Ольховка показалась из-за леса на закате. Я велела кучеру придержать лошадей и долго смотрела на деревню, раскинувшуюся в долине. Она изменилась за эти годы. Дома стали крепче, крыши — новее, у многих появились пристройки и сараи. У колодца, который мы выкопали когда-то, теперь стоял навес, а вокруг цвели кусты сирени. Почти в каждом дворе зеленели саженцы южных фруктов — апельсины, киви, лимонная мята, банановые пальмы. Они прижились, окрепли и больше не боялись морозов. Я вывела их такими — упрямыми, как я сама. И теперь они росли у всех. У Берты, у Гарма, у Олдвина. У простых людей, которые ещё несколько лет назад не знали ничего, кроме репы и ржи. И не просто росли — они приносили доход. Люди продавали апельсины и бананы на ярмарках, везли их в город, удивляли купцов. Ольховка больше не была нищей. Карета въехала в деревню, и первым нас заметил петух. Наш золотистый горлопан, всё такой же важный и невыносимо громкий, сидел на плетне и выдал такое «кукареку», что у соседей распахнулись окна. Из калитки выскочил Тим — он вытянулся за год, стал выше меня на полголовы, — и заорал на всю улицу: «Верба приехала! Верба!» Я не успела выйти из кареты, как меня окружили. Рута, смеющаяся и плачущая одновременно, повисла у меня на шее. Лиска, более сдержанная, стояла рядом и улыбалась. Мора вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и замерла — а потом пошла ко мне, быстро, почти бегом. Я обняла её, чувствуя, как она пахнет дымом, хлебом и домом.— Вернулась, — выдохнула она. — Вернулась. Отец вышел последним. Он больше не сидел в тележке — он шёл. Медленно, опираясь на палочку, но сам. В новых штанах и кожаных ботинках, которые мы купили с Морой в столице. Я смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком. Сколько лет он провёл без ног — и вот теперь стоит передо мной. — Ну здравствуй, дочка, — сказал он. — Здравствуй, папа. Я обняла его осторожно, боясь сжать слишком сильно, и он обнял меня в ответ — крепко, по-отцовски. Ивен вышел из сарая, вытирая руки о штаны. Рядом с ним стояла девушка — светловолосая, с мягкой улыбкой и спокойными серыми глазами. — Знакомься, — сказал Ивен, чуть краснея. — Это Мирна. Моя невеста.— Очень приятно, — ответила я, и мы обменялись кивками. Мирна смотрела на меня с любопытством, но без страха — кажется, Ивен уже рассказал ей обо мне всё, что нужно. Вечером мы сидели за большим столом. Мора расстаралась: на столе были пироги с яблоками, копчёная рыба, свежий хлеб и даже маленькая вазочка с мёдом. Я рассказывала об Академии, о друзьях, о теплице и патенте на пшеницу. Они слушали, задавали вопросы, и я видела в их глазах гордость. — А школа наша как? — спросила я, поворачиваясь к Руте. — Работает, — она просияла. — Я теперь детей учу. Читать, писать. Зимой, когда работы меньше, каждый день занимаемся. У меня уже десять учеников. — Десять! — я невольно засмеялась. — Ты молодец. Рута зарделась и уткнулась в свою кружку.Позже, когда все разошлись, я вышла во двор и встала босиком на тёплую землю. Она была живой, щедрой, знакомой до последней песчинки. Моя земля. Мой дом. — Я вернулась, — сказала я тихо. Земля не ответила словами. Но я почувствовала её тепло. Утро началось с петушиного крика. Я проснулась, улыбнулась и вышла во двор. Впереди были дела — много дел. Я теперь не просто Верба, вернувшаяся на каникулы. Я графиня. Хозяйка. И люди ждали меня. Они собрались у колодца — не все сразу, но к полудню, когда солнце поднялось высоко и тени стали короткими, на площади перед домом старосты стояла уже целая толпа. Я вышла к ним в простом платье, с непокрытой головой, и Бриония сидела у меня на плече. Люди смотрели на меня с любопытством, кто-то — с надеждой, кто-то — с опаской. Я знала их всех с детства: вот Берта, которая когда-то первая купила у меня киви, вот Гарм, старый рыбак, вот Олдвин, который теперь был не старостой, а просто уважаемым человеком — новым старостой выбрали его сына. — Здравствуйте, — сказала я. И они заговорили. Сначала — приветствия: женщины кланялись, мужики кивали, дети таращились на мою фею. Берта всплакнула и сказала, что я «выросла-то как». Гарм долго тряс мне руку и говорил, что рыба нынче хорошая. Я улыбалась, обнимала знакомых, расспрашивала о здоровье. Это было похоже на возвращение

Глава 2.

Утро началось с того, что Рута разбудила меня раньше петуха. — Вставай, — прошептала она, тряся меня за плечо. — Ты обещала. Я села на кровати, пытаясь разлепить глаза. За окном только-только начинало сереть, и наш золотистый горлопан ещё не подавал голоса. Рута стояла рядом, уже полностью одетая, с корзиной в одной руке и маленьким ножом в другой. — Обещала что? — пробормотала я, хотя прекрасно помнила. — Показать новые травы. Ты в прошлом году говорила, что в столице узнала много новых растений. Я ждала целый год, Верба. Целый год! Я вздохнула и спустила ноги с кровати. Спорить с Рутой в вопросах трав было бесполезно. Она теперь вела школу, учила детей грамоте и заодно собирала и продавала травы — её сборы покупали даже в Тархове. И её интерес к новым знаниям был ненасытным.— Ладно, — сказала я, натягивая сапоги. — Дай хоть хлеба кусок взять. — Я уже взяла, — она протянула мне краюху, завёрнутую в чистую тряпицу. — И сыр. И воду. Пошли, пока солнце не встало. Лес встретил нас прохладой и влажным запахом мха. Солнце ещё не поднялось над кронами, и трава была серебристой от росы. Я шла босиком — после городских мостовых и академических полов земля казалась особенно живой, тёплой, родной. Рута шагала рядом, и её глаза горели тем самым знакомым мне огнём, который бывает только у тех, кто по-настоящему любит своё дело. — Смотри, — я остановилась у замшелого пня и показала на маленькое растение с мелкими сиреневыми цветками. — Это дикий тимьян. Он здесь не рос раньше, но я заметила его в прошлый приезд. Помогает от кашля, заваривать с мятой. — Дикий тимьян, — повторила Рута, доставая из корзины берестяной лист и уголёк. Она всегда носила их с собой — привычка, оставшаяся с тех времён, когда мы делали её первый травник. — А где именно ты его нашла?— У старой ели, в низине. Там влажно, и он любит тень. Она быстро записала что-то корявым, но разборчивым почерком и сунула лист обратно в корзину. Мы пошли дальше, и я показывала ей травы, которые узнала в столице: кровохлёбку, что помогает при ранах, зверобой — тот самый, что мы собирали в Ольховке, но здесь он рос гуще и пах сильнее. Рута слушала, записывала, срывала по листочку для своего бесконечного травника. Но чем дальше мы уходили в чащу, тем

Глава 3.

Дни летели быстро, и отъезд в Академию приближался. Я ловила себя на том, что считаю оставшиеся недели, а иногда и часы, хотя каникулы были в самом разгаре. Но мысль о том, что я скоро уеду и оставлю людей без своей помощи, не давала мне покоя. Я могла расчистить речку и вылечить лес, но по-настоящему изменить жизнь деревни могло только одно: научить людей работать с новой землёй и новыми культурами. Пшеница была ключом, и я должна была передать знания так, чтобы они остались надолго. Утром я вышла к колодцу с мешочком семян и взяла с собой пару берестяных листов, на которых мы с Рутой набросали главные правила. Народ уже собрался — кто из любопытства, кто по привычке, кто всё ещё с сомнением. Хенрик стоял в стороне, скрестив руки, и смотрел на меня с тем же недоверчивым прищуром. Берта, наоборот, подошла ближе и заглянула в мешочек. — Это и есть та самая пшеница? — спросила она, трогая зёрна пальцами. — Да, — ответила я. — Сорт «Светлана». Она родит там, где рожь уже не справляется. И хлеб из неё совсем другой. — Белый хлеб, — фыркнул Хенрик. — Сказки для детей. Мы всю жизнь ржаной едим, и ничего. Я не стала спорить. Вместо этого я попросила всех пройти на поле — то самое, что я обновила несколько дней назад. Земля там была ещё влажной после того, как я подняла воду и позвала червей, и пахла она силой и жизнью. Я сняла сапоги, встала босиком на край борозды и зачерпнула горсть семян. — Смотрите, — сказала я. — Это не рожь. Её сеют не так глубоко. Всего на два пальца. Вот так.Я плавным движением разбросала зёрна по борозде и ладонью заделала их, слегка присыпав землёй. Люди молча смотрели. Я чувствовала, как они колеблются: с одной стороны, они видели, что я сделала с полем, с другой — привычка держала крепко. Тогда я подозвала Берту. — Попробуй, — я протянула ей горсть семян. — Сама. Она вытерла руки о передник, неуверенно взяла зёрна и, следуя моему движению, бросила их в борозду. У неё получилось неровно, часть семян легла слишком густо, но я кивнула. — Хорошо. Теперь заделай. Берта присыпала борозду и выпрямилась, раскрасневшаяся, будто сделала что-то невероятное. И тут я заметила, как лица остальных изменились. Женщины зашептались, мужчины стали подходить ближе. Я дала попробовать Гарму, потом молодому сыну Олдвина, потом даже Хенрик нехотя взял горсть и, пробормотав что-то себе под нос, швырнул зёрна в землю. Получилось криво, но я похвалила и его. — Вот так и будем сеять, — сказала я. — А теперь слушайте дальше. Этого мало. Нужно знать, как ухаживать.Я села прямо на межу, и люди окружили меня. Я рассказала им, что поливать пшеницу нужно редко, но обильно, и лучше всего — дождевой водой, собранной в бочки. Что пропалывать сорняки надо в первые недели, пока ростки не окрепнут, а потом она сама заглушит чужаков. Что когда колос станет золотым и наклонится, а зерно перестанет продавливаться ногтём, — пора жать. Я объяснила, как вязать снопы, как сушить их в поле, а потом молотить цепом на току. Всё это я знала не только из книг, но и из своей прошлой жизни, где когда-то работала с зерновыми. Люди слушали, и я видела, как постепенно уходит недоверие. — А мука? — спросила молодая жена одного из парней. — Она правда белая? — Правда, — я достала из корзины мешочек с той самой мукой, что привезла из столицы. — Потрогайте. Они передавали мешочек по кругу, щупали муку, растирали её в пальцах, нюхали. У Берты на глазах выступили слёзы, и она тихо сказала, что никогда не видела такой тонкой муки.

Глава 4.

Сборы заняли три дня. Рута укладывала свои травники и мешочки с семенами так бережно, будто это были драгоценности. Тим, наоборот, метался по дому, проверяя, не забыл ли чего, и каждые полчаса спрашивал у меня, точно ли в Военной академии есть морская кафедра и точно ли его возьмут. Я отвечала одно и то же: да, я узнавала, да, у него хорошие шансы. На третий раз он, кажется, поверил. Мора не плакала — крепилась. Но накануне отъезда я застала её в кладовой, где она перебирала старые вещи, и заметила, что глаза у неё красные. Она обняла меня, ничего не сказав, и я почувствовала, как дрожат её плечи. — Всё будет хорошо, — сказала я. — Они вернутся. — Знаю, — ответила она. — Я вас всех отпускаю. Но сердце всё равно болит. Отец вышел проводить нас на рассвете. Он стоял на крыльце, опираясь на палочку, и смотрел, как мы грузим вещи в карету. Рута взяла с собой две корзины трав, Тим — старую отцовскую подзорную трубу, которую тот подарил ему накануне. Я уложила в дорожный сундук семена, конспекты и несколько амулетов, сделанных на артефакторике. — Пишите, — сказал отец, когда мы расселись. — Оба. И ты тоже, — добавил он, глядя на меня.— Обязательно, — пообещала я. Карета тронулась, и Ольховка поплыла за окном — родная, зелёная, умытая утренней росой. Я смотрела на неё и думала о том, что каждый раз, уезжая, оставляю здесь кусочек сердца. Но теперь со мной ехали Рута и Тим, и от этого на душе было теплее. Дорога до столицы занимала около пяти дней, и мы решили не гнать лошадей. Кучер, пожилой молчаливый мужчина, которого мне порекомендовали в Тарховке, правил спокойно и уверенно. К вечеру первого дня мы добрались до постоялого двора на перекрёстке трактов — того самого, где я когда-то останавливалась с Корой и Ларсом. За ужином Тим, который впервые в жизни ночевал не дома, вертел головой и разглядывал других постояльцев с жадным любопытством. Он впервые видел так близко эльфа — высокого, светловолосого, в дорожном плаще, — и чуть не свернул шею, провожая его взглядом. Рута, более сдержанная, старалась не глазеть, но я заметила, как она украдкой разглядывает людей за соседними столами. — Они такие... разные, — прошептала она. — В столице будет ещё больше, — ответила я. Мы уже собирались подниматься в комнаты, когда случилось то, чего я никак не ожидала. Тим вдруг хлопнул себя по поясу и побледнел. — Кошель, — выдохнул он. — Его нет. — Как нет? — я резко обернулась. — Ты уверен? — Я его вот здесь, на поясе держал! А теперь — пусто. Я оглядела зал. Народу было много, и кто-то вполне мог срезать кошель, пока Тим глазел по сторонам. Но прежде чем я успела что-то предпринять, за соседним столом поднялся огромный орк.Он был высок — даже сидя, возвышался над остальными, — с серовато-зелёной кожей и клыками на нижней челюсти. Рута тихо ахнула и вцепилась в мой рукав, но я положила ладонь поверх её пальцев. Орк тем временем держал за шкирку щуплого паренька в грязной куртке. Паренёк извивался и что-то пищал, но орк встряхнул его, как котёнка, и из рукава воришки выпал кошель Тима. — Твой? — пророкотал орк, протягивая кошель Тиму. Тим замер. Он смотрел на орка с таким выражением, будто перед ним стоял дракон. Я легонько толкнула его локтём. — Твой, — подтвердила я. — Скажи спасибо. — Спасибо, — выдохнул Тим, забирая кошель. Орк кивнул и, всё так

Глава 5.

Утро встретило нас суетой. Рута нервничала так, что разбила чашку за завтраком, а Тим, наоборот, напустил на себя показное спокойствие и молча ковырял кашу, хотя я видела, как дрожат его пальцы. Я смотрела на них и вспоминала себя четыре года назад — такую же взволнованную, стоящую перед воротами Академии Дара с мешочком золотых в потайном поясе. — Не бойтесь, — сказала я, допивая чай. — Вы готовы лучше, чем я когда-либо. — Ты просто успокаиваешь, — пробормотала Рута, теребя край рукава. — Я говорю правду. Ты знаешь травы лучше любого аптекаря, а Тим… — я покосилась на брата, — Тим с детства рыбу ловил и всё время про море читал. Сколько книжек мне в детстве пересказал? Вот видишь, пригодилось. Тим слабо улыбнулся. О море он грезил с тех пор, как выучился читать и нашёл у отца старую потрёпанную книгу о морских путешествиях. Детские мечты, казалось бы, но теперь они вели его в Военную академию. Мы вышли из гостиницы втроём. Я наняла экипаж, чтобы не тратить время на пешие прогулки, и мы покатили по утреннему Остхельму. Город просыпался: открывались лавки, торговцы раскладывали товар, маги в мантиях спешили по делам. Рута прилипла к окну, разглядывая прохожих, а Тим вдруг спросил: — А если меня не возьмут? — Возьмут, — ответила я. — Но если даже нет — мы что-нибудь придумаем. Всегда можно попробовать снова.Медицинская академия встретила нас запахом трав и чистоты. Высокие своды, мраморные полы, тишина, нарушаемая только приглушёнными шагами. Ректор — пожилой целитель с усталыми глазами и добрым лицом — принял нас в своём кабинете. Он долго расспрашивал Руту: откуда она, кто учил её травам, что она знает. Рута отвечала спокойно, но я чувствовала, как она волнуется. Потом ректор попросил её показать что-нибудь на практике. Рута достала свой травник — ту самую книгу, которую мы делали вместе, — и начала рассказывать. О мяте, о душице, о зверобое. О том, какие травы помогают от кашля, какие — от боли в животе, какие — для сна. Ректор слушал, кивал, а потом вдруг улыбнулся. — Вы знаете больше, чем многие наши первокурсники, — сказал он. — Я принимаю вас. Рута выдохнула так, будто держала дыхание всё это время. Я заплатила пять золотых за обучение и, когда ректор уже собирался прощаться, положила на стол ещё пять. — Это на её личные нужды, — сказала я. — Книги, инструменты, одежда. Выдавайте ей по мере надобности. Ректор понимающе кивнул и убрал деньги в стол. Мы обняли Руту на прощание, и я пообещала, что буду навещать её каждую неделю. Она шмыгнула носом, но держалась. Когда экипаж отъезжал, я обернулась — она всё ещё стояла на ступенях, прижимая к груди свой травник. Военная академия оказалась совсем другой. Здесь пахло кожей, потом и металлом. В коридорах гулко отдавались шаги, где-то во дворе кричали командиры, и воздух дрожал от напряжения. Тим, едва переступив порог, выпрямился и перестал дрожать. Кажется, эта атмосфера была ему по душе. Экзамен у Тима оказался простым, но строгим. Его проверили на чтение и письмо — он справился, хоть и выводил буквы

Глава 6.

Я снова пропадала в теплице. Занятия ещё не начались, и я пользовалась свободой, чтобы проверить каждое растение. Киви, авокадо, манго — все они разрослись за лето, и теперь требовали обрезки и пересадки. Я работала в тишине, погружённая в привычный ритм, когда дверь за моей спиной скрипнула. — Я так и знал, что ты здесь. Я обернулась. На пороге стоял Элдрик. Он был одет по-дорожному — лёгкий плащ, сапоги в пыли, — и казался немного уставшим. Светлые волосы падали на плечи, в глазах цвета летнего неба читалось что-то странное — смесь радости и тревоги. Его серебристая фея, Лунница, сидела на плече и, увидев Брионию, приветственно чирикнула. — Ты только приехал? — спросила я, отряхивая руки от земли. — Час назад, — он шагнул в теплицу, оглядываясь. — Я был в замке, у дяди. Не мог вырваться раньше. — Ничего, — я улыбнулась. — Как твои каникулы? — Долгие, — он вздохнул, и я заметила, как тень пробежала по его лицу. — Но сейчас не об этом. Он подошёл ближе. В теплице было тесно от растений, и мы оказались совсем рядом — ближе, чем обычно. Я чувствовала запах его плаща, лёгкий аромат дорожной пыли и чего-то ещё, знакомого и тёплого. — Я скучал, — сказал он тихо. — Я тоже, — ответила я, и это была правда.Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Или, может быть, видела, но не позволяла себе замечать. Он поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся моей щеки. Его пальцы были прохладными с дороги, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Верба, — прошептал он. А потом наклонился и поцеловал меня. Это было неожиданно — и одновременно так естественно, будто мы оба ждали этого целую вечность. Его губы были мягкими и тёплыми, и я на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как сердце заходится где-то в горле. Бриония на моём плече замерла, перестав дышать. Но тут в моей голове словно что-то щёлкнуло. Я вспомнила. Тот разговор в коридоре, который я случайно подслушала. «Верба — просто друг. Не больше». Слова ударили меня, как пощёчина, и я отдёрнулась. — Что? — Элдрик замер, и на его лице мелькнула растерянность. — Верба, что случилось? — Ничего, — я отступила на шаг, поправляя волосы дрожащей рукой. — Просто... ничего. — Нет, — он покачал головой. — Ты что-то вспомнила. Я вижу. Расскажи мне. Я молчала. Бриония, сидевшая у меня на плече, тихо кашлянула и сказала: — Она слышала твой разговор. В коридоре. Ты сказал, что она просто друг.Элдрик уставился на фею, потом перевёл взгляд на меня. На его лице сменялись эмоции: удивление, вина, боль. — Ты слышала? — спросил он. — Слышала, — ответила я, не поднимая глаз. — Верба, — он взял меня за руки, и я не отдёрнула их. — Я должен тебе объяснить. Пожалуйста, выслушай. Не перебивай. Я кивнула, всё ещё не глядя на него. Земля под ногами была тёплой, живой, и я чувствовала, как она успокаивает меня. — Меня обручили в детстве, — начал он, и голос его звучал глухо. — Я никогда не видел невесту. Её зовут Арабелла, она из рода Ферранов, дальняя родственница Изабель, между прочим. Это был договор между нашими семьями, политический союз. Я вырос, зная, что однажды должен буду жениться на незнакомой женщине. И я не мог ничего с этим сделать. Если бы я расторг помолвку без веской причины, это оскорбило бы обе семьи. Мой дядя-король мог бы вмешаться, но для этого нужен был повод. Серьёзный повод. Поэтому я молчал. Поэтому я сказал тому парню, что ты

Глава 7.

Оленёнок вышел из леса на рассвете. Я как раз возвращалась с пробежки по внутреннему саду, когда услышала его — не ушами, а сердцем. Тихий, жалобный зов, похожий на всхлип. Я остановилась, прикрыла глаза и прислушалась. Дар отозвался сразу: боль, страх, голод. И направление — у восточной калитки, там, где сад граничил с лесополосой. Он стоял у самого забора, припадая на левый бок, и дрожал. Пятнистая шкурка была испачкана кровью, на боку багровела рваная рана. Увидев меня, он не побежал — наоборот,

Глава 8.

Я вернулась в общежитие поздно вечером, когда в коридорах уже погасили магические светильники и только дежурные огоньки мерцали у дверей. Прогулка с Тимом и Рутой вышла долгой и хорошей: мы обошли полгорода, показали брату и сестре всё, что они ещё не видели. Тим замирал у каждого моста, глядя на воду, а Рута находила какие-то травы даже на городских клумбах и тут же пыталась их опознать. Они были счастливы, и я была счастлива вместе с ними. Но теперь, когда я осталась одна, усталость и тревога навалились разом. В гостиной было тихо: Лианна спала, Эйлир читала в своей комнате, Кора, кажется, ушла к Ларсу и Мареку. Я сбросила сапоги, упала в кресло и закрыла

Глава9.

После занятий я, как обычно, отправилась в оранжерею. За окнами лежал снег — зима в этом году стояла суровая, — но здесь, среди влажной зелени и прогретой земли, было тепло и тихо. Я зажгла магический светильник и склонилась над горшками с экспериментальными образцами. Те самые «мясные» растения, которые я выводила уже несколько недель, наконец начали давать результаты. Результаты, честно говоря, были неутешительными. Почти все саженцы чахли. Листья вялые, стебли тонкие, плодовые завязи опадали, не успев налиться. Я перепробовала всё: усиливала полив, добавляла перегной, вливала дар — ничего не помогало. Растениям чего-то не хватало, и я не могла понять, чего именно. Разгадка пришла неожиданно. Однажды утром я заметила, что один из горшков, стоявший в дальнем углу, выглядит заметно лучше остальных. Листья здесь были темнее и крепче, а на кончике стебля даже набух крошечный бутон. Я наклонилась, чтобы рассмотреть его, и замерла. На поверхности земли, вокруг корней, лежали мёртвые мухи. Десятка два, не меньше. — Откуда здесь мухи? — пробормотала я. — Зимой? В оранжерее? — Может, из подвала? — предположила Бриония, сидевшая на полке. — Там, у сушильных шкафов, их полно. Сухие, дохлые. Кто-то мог подбросить. Я нахмурилась. Кто-то. Кому могло прийти в голову подбрасывать дохлых мух в мои горшки? Ответ напрашивался сам собой. Дамиан. Он наверняка хотел испортить мои растения — засыпать их мусором, погубить корни. Но вместо этого случайно дал им то, чего им не хватало. Животный белок. Я осторожно выкопала одну муху из земли. Она была сухой, почти рассыпалась в пальцах, но отчётливо пахла хитином. Растение, в чей горшок попали эти останки, чувствовало себя прекрасно. Значит, им нужен белок. Им нужна плоть. — Они плотоядные, — выдохнула я. — Им нужно мясо. — Как твоему петуху, — хмыкнула Бриония. — Только без клюва.Я не ответила. Мысль неслась дальше. Если им нужен животный белок, чтобы сформировать плод, то чем больше белка, тем лучше. Мухи — это только начало. Что будет, если скормить им что-то покрупнее? Я сходила к пруду во внутреннем саду. Он замёрз по краям, но в глубине, подо льдом, ещё теплилась жизнь. Я знала, что там, в иле, зимуют лягушки. Опустив руку в ледяную воду и позвав их своим даром, я вытащила трёх — сонных, оцепеневших, но живых. Бриония наблюдала за мной с выражением крайнего скепсиса. — Ты уверена, что это этично? — спросила она. — Это наука, — ответила я, хотя внутри меня что-то сжалось. — И я не мучаю их. Просто... смотрю. Я аккуратно опустила одну лягушку в горшок к самому крепкому образцу. Растение отреагировало мгновенно. Листья сомкнулись вокруг добычи, стебель напрягся, и по всему растению пробежала волна дрожи. Через несколько минут бутон, который до этого был закрыт, начал медленно раскрываться. Я смотрела, затаив дыхание. Из бутона показался крошечный плод — размером с черешню, тёмно-красный, пахнущий чем-то неуловимо знакомым. Мясом. Настоящим мясом. — Получилось, — прошептала я. — Поздравляю, — Бриония склонила голову набок. — Выглядит отвратительно. Но пахнет вкусно. Я засмеялась — тихо, чтобы не разбудить спящую оранжерею. Это был только первый шаг. Плод размером с черешню — не еда. Но направление найдено. Теперь нужно было понять, как увеличить его, как сделать питательным, как вывести сорт, который сможет кормить людей. Но наука наукой, а жизнь в Академии шла своим чередом. И Дамиан не успокаивался.Через несколько дней после дуэли по Академии поползли слухи. Грязные, липкие, как осенняя грязь. Кто-то рассказывал, что я заплатила магистру Рейну за то, чтобы дуэль закончилась вничью. Кто-то — что Элдрик использовал запрещённые заклинания. Кто-то — что я сама подстроила вызов, чтобы опозорить Ферранов. Я знала, откуда растут ноги у этих сплетен, но доказательств не было. Однажды вечером я сидела в библиотеке, разбирая старые травники в поисках упоминаний о плотоядных растениях. За соседним столом расположился Дамиан с двумя приятелями. Они что-то обсуждали вполголоса, и я старалась не слушать, но вдруг мой слух выхватил из общего гула знакомое имя. — Верба, — произнёс Дамиан, и я напряглась. — Деревенская друидка. Думает, что если нацепила титул, то стала ровней благородным. А сама, небось, до сих пор руками землю копает. Его приятели засмеялись. Я не обернулась, но почувствовала, как Бриония на моём плече напряглась. — Она даже мясо из грязи пытается вырастить, — продолжал Дамиан, повышая голос. — Представляете? Свиньи на грядках. Впору называть её не друидкой, а свиноматкой. Я медленно закрыла книгу. В библиотеке наступила тишина — студенты за другими столами подняли головы. Я встала и повернулась к нему. — У вас есть что сказать мне в лицо, лорд Дамиан? — спросила я ровно. Он откинулся на спинку стула и улыбнулся. — О, леди Верба. Вы здесь. А я думал, вы в своём хлеву... простите, в оранжерее.:— Вы переходите границы, — тихо сказала я. — Разве? — он поднялся и сделал шаг ко мне. —

Глава 10

Элдрик пришёл ко мне в гостиную ранним весенним вечером, когда снег уже начал таять, а во внутреннем саду проклюнулись первые подснежники. Я сразу поняла: что-то случилось. Он держал в руке сложенный лист бумаги, и лицо у него было не то чтобы расстроенное — скорее, задумчивое и серьёзное. — Письмо от отца, — сказал он, садясь на диван. — Прочитай. Я взяла лист и пробежала глазами по строчкам. Почерк был ровный, твёрдый, с резкими росчерками. Отец Элдрика писал, что рад выбору сына и не сомневается в достоинствах его избранницы. Но с помолвкой всё оказалось сложнее, чем он предполагал. Род Ферранов и дом Оствинов связывали слишком старые обязательства — не только брачные, но и земельные договоры, долговые расписки и политические альянсы. Расторгнуть всё это одним указом не мог даже глава рода. — «Однако, — прочитала я вслух последний абзац, — это не значит, что выхода нет. Твой дядя-король имеет право пересмотреть любой договор, заключённый до его правления. Если ты хочешь довести дело до конца, тебе придётся обратиться к нему. Я не могу расторгнуть помолвку сам, но я не буду чинить препятствий, если король решит иначе. Более того — я поддержу твоё прошение». Я опустила лист и подняла глаза на Элдрика.— Это хорошие новости? — спросила я неуверенно. — Не плохие, — он чуть улыбнулся. — Отец на моей стороне. Но последнее слово — за королём. Если дядя согласится распутать этот клубок, помолвка будет расторгнута. Если нет... — Если нет, мы что-нибудь придумаем, — перебила я. — Вместе. Он взял меня за руку и долго молчал, глядя на наши переплетённые пальцы. А потом кивнул. — Вместе, — согласился он. Весна в в этом году выдалась ранняя, и мои растения на болоте отреагировали мгновенно. Ещё в середине зимы я поняла, что «мясные» сорта любят влагу — гораздо больше, чем обычные огородные культуры. В оранжерее они чахли, даже когда я подкармливала их лягушками и мухами. Им нужно было болото. Настоящая, живая трясина, с холодной водой, илом и туманом. Я договорилась с ректором, и он разрешил мне высадить часть образцов в низине за восточной стеной Академии, где из-под земли бил родник и почва никогда не просыхала. Это было рискованно — оставлять плотоядные растения без присмотра я не решалась, — но иного выхода не было. Им нужна была свобода.И они отозвались. Как только снег растаял и земля прогрелась, саженцы пошли в рост с такой скоростью, что я едва успевала записывать наблюдения. Листья стали шире и темнее, стебли — толще и упругее. А главное — плоды. Они наливались на глазах, и к середине весны каждый куст уже нёс на себе несколько шаров размером с яблоко, а самые сильные — с небольшую дыню. Но самое интересное открылось, когда я попробовала сварить первый плод.

Глава 11.

Экзамены я сдала. Третий курс остался позади — с зачётами, нервными ночами в библиотеке и горой исписанных конспектов. Мы с Корой, Ларсом, Лианной и Эйлир выдохнули почти одновременно и даже сходили в наше кафе отметить это дело. Я заказала самое большое пирожное, какое у них было, и съела его без угрызений совести. Я заслужила. А потом ректор объявил то, чего никто не ожидал. — Каникул не будет, — произнёс он на общей линейке, и по залу прокатился вздох разочарования. — Вместо них — обязательная практика. Все студенты третьего курса распределяются по государственным учреждениям, академиям и замкам. Вы будете работать по специальности. Друиды — к полям и лесам. Огневики — в кузницы и арсеналы. Щитовики — в охрану. Иллюзионисты — в королевский театр и к придворным магам. Зал загудел. Я переглянулась с Корой. Она сияла — её, как лучшую огневицу, отправляли в королевский арсенал. Ларсу выпала охрана замка. Лианне — лесничество в королевском заповеднике. Эйлир — придворные иллюзии. А меня вызвал ректор отдельно. — Леди Верба, — сказал он, когда я вошла в его кабинет, — ваша практика пройдёт в королевском замке. Вы будете работать с королевским друидом, магистром Элбертом. Он слабее вас по силе, но его знания этого мира бесценны. Вам есть чему у него поучиться. — Да, магистр, — ответила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Королевский замок. Королевский друид. И Элдрик — он ведь тоже будет там. — Кроме того, — добавил ректор, и в его голосе мне послышалась едва заметная усмешка, — лорд Элдрик тоже проходит практику во дворце. Он готовит иллюзионное представление ко дню рождения принца. Я вышла из кабинета и прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Я боялась и радовалась одновременно.Королевский замок оказался именно таким, каким я его представляла, — и одновременно совершенно другим. Огромный, белокаменный, с высокими стрельчатыми окнами и башнями, уходящими в небо. Внутри пахло воском, старыми книгами и цветами — свежие букеты стояли в каждой галерее, и я невольно подумала, что это работа кого-то из друидов. Может быть, того самого магистра Элберта, с которым мне предстояло работать. Магистр Элберт оказался сухоньким старичком с добрыми глазами и руками, похожими на корни дуба. Он носил простую зелёную мантию без всяких украшений, и его фея, крохотная, похожая на

Глава 12.

День рождения принца был событием, к которому в замке готовились, казалось, целую вечность. Коридоры украсили гирляндами из живых цветов — работа друидов, в том числе и моя, — а в главном зале установили сцену для иллюзионного представления. Элдрик пропадал на репетициях сутками, и я видела его только мельком, когда он пробегал мимо с охапкой светящихся кристаллов. Его серебристая фея Лунница выглядела такой же взъерошенной и уставшей, как и он сам. — Ты хоть спишь? — спросила я однажды, поймав его в коридоре. — Немного, — ответил он, целуя меня в щёку. — Но оно того стоит. Ты увидишь. Готовиться к празднику я начала за неделю. Эйлир, которая тоже проходила практику во дворце, взялась помогать мне с нарядами. Мы сидели в её комнате, заваленной тканями и кружевами, и она, прищурившись, разглядывала меня, как художник разглядывает холст. — Для театра — тёмно-зелёное, — сказала она, доставая отрез плотного шёлка. — С серебряной вышивкой по подолу. Никаких кринолинов, только мягкие складки. Ты должна выглядеть изящно, но не вычурно. — А для бала? — спросила я, щупая ткань. — Для бала-маскарада — другое. Ты друидка, значит, твой костюм должен быть связан с природой. Я предлагаю лесную нимфу. Лёгкая зелёная ткань, расшитая искусственными листьями. Маска, увитая плющом. И волосы распустить — так, чтобы они струились по плечам. — Как у Лианны? — улыбнулась я. — Почти, — Эйлир усмехнулась. — Только без босых ног. Платье для театра шили три дня. Я стояла на примерках, пока портнихи подкалывали складки и подгоняли лиф. Ткань струилась, как вода, и когда я впервые увидела

Глава 13

Мы договорились встретиться в нашем кафе на тихой улочке, как только Тим и Рута вернутся в столицу. Они провели каникулы дома, в Ольховке, а я оставалась в замке на практике, поэтому мы не виделись несколько месяцев, и я страшно соскучилась. Они пришли вместе, раскрасневшиеся с дороги. Тим стал ещё выше, плечи раздались, и он всё время поправлял воротник новой куртки — видимо, Мора сшила ему перед отъездом. Рута прижимала к груди знакомую холщовую сумку, с которой никогда не расставалась: там лежали её травники и образцы. — Верба! — Тим первым заметил меня и

Глава 14.

Время до субботы тянулось невыносимо. У всех чесались руки, и даже на занятиях я ловила себя на том, что смотрю в окно, где за восточной стеной темнел лес. Кора каждое утро спрашивала, точно ли мы идём, и каждый раз я отвечала: «Да, в субботу». Ларс молча точил лопату. Лианна пекла пироги с

Глава15.

На следующее утро нас вызвали к ректору. Мы явились всей командой — я, Элдрик, Кора, Ларс, Лианна и Эйлир, — сжимая в руках мешок с жезлом и браслетом. Вид у всех был взволнованный: ещё бы, нас, студентов, собирались везти во дворец, к самому королю. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, а Бриония на моём плече то и дело поправляла крылья — верный признак того, что она тоже нервничает. — Его Величество ожидает вас в полдень, — объявил ректор, оглядывая нас. — Одевайтесь подобающе. Леди Верба, вы как главная в этой группе будете говорить от всех. Мы разбежались по комнатам. Я

Глава16.

Глядя на меня, друзья тоже стали экспериментировать. Это началось незаметно, почти случайно. Однажды вечером, когда мы сидели в гостиной и пили чай с пирогами Лианны, Кора вдруг сказала: — Слушайте, а почему Верба всё время что-то придумывает, а мы нет? У нас тоже есть дары. Может, нам тоже попробовать? — Я пробовала, — тихо ответила Лианна. — Ещё зимой. У меня получилось. Все повернулись к ней. Лианна, как всегда, сидела на полу, скрестив ноги, и расчёсывала волосы. Рядом с ней стоял горшок с каким-то растением, которого я раньше не видела, — высокий стебель с тёмно-зелёными листьями и белыми цветами, похожими на звёзды. — Что это? — спросила я, кивая на горшок. — Звёздный цветок, — ответила Лианна. — Я скрестила ночную фиалку с диким шиповником. Он растёт без света. Совсем без света. Я держала его в шкафу. — В шкафу? — Кора уставилась на неё. — Ты вырастила цветок в шкафу? — Он не любит солнца, — спокойно ответила Лианна. — Ему нужно тепло и темнота. Я подкармливала его даром, и он рос. Теперь он может жить в погребах. Или в пещерах. Или в подвалах, где люди хранят овощи. Он даёт слабый свет, но его листья можно заваривать — они помогают от кашля. Я наклонилась и понюхала цветок. Он пах чем-то сладким и прохладным, как ночной лес. Листья на ощупь были мягкими, почти бархатными. — Лианна, — медленно произнесла я, — ты вывела сорт, который может расти в полной темноте. Ты понимаешь, что это значит? Его можно сажать в подвалах, в шахтах, в погребах. Круглый год.— Я знаю, — она улыбнулась. — Я уже отправила пару ростков в Медицинскую академию, Руте. Она сказала, что целители заинтересовались. Кора, которая слушала всё это с открытым ртом, вдруг подскочила. — Всё! Я тоже так хочу! Завтра же иду в кузницу. — Зачем? — удивился Ларс. — Экспериментировать! Она убежала и вернулась только через три дня. В руках у неё была стеклянная банка, внутри которой колыхалось что-то похожее на жидкое пламя — густое, золотистое, медленно перетекающее от стенки к стенке. Оно не гасло, не дымило, не требовало фитиля. — Что это? — спросила я, осторожно трогая банку. Стекло было тёплым, но не обжигало. — Жидкий огонь, — гордо объявила Кора. — Я смешала магическое пламя с маслом из южных орехов, которые ты мне дала. Оно горит без дыма, не гаснет на ветру, и его можно переливать. Представляешь? Никаких больше факелов, которые чадят и тухнут. Никаких светильников, которые надо заправлять. Просто банка — и свет. — На сколько хватает одной банки? — спросил Ларс, разглядывая пламя. — На месяц. Может, на два. Я ещё не проверила, но кажется, оно само восстанавливается. Ларс кивнул и задумчиво потёр подбородок. — А я, — сказал он после паузы, — сделал щит. — Ты всегда делал щит, — заметила Кора. — Это твой дар. — Не такой. Я сделал щит, который работает сам. Без меня. Я вложил его в амулет. Повесил у двери, и он держит защиту, даже когда я сплю. Если кто-то чужой попытается войти — его отбросит.— Как страж, — прошептала Лианна. — Как страж, — согласился Ларс. Эйлир, которая слушала нас, сидя в кресле с книгой, вдруг отложила её. — Раз уж все делятся, — сказала она, — я тоже кое-что сделала. Она взмахнула рукой, и в воздухе над столом появилась небольшая карта. Не нарисованная, а именно созданная из света и иллюзий — трёхмерная, с крошечными домиками, деревьями и дорогой. Это был Остхельм. Наш Остхельм, со всеми его улицами, мостами и башнями. Иллюзия была настолько детальной, что я разглядела даже наш факультет Природы с плющом на стенах. — Я научилась собирать изображения, — пояснила Эйлир. — Я могу создать карту любого места, где была. Это полезно для разведки и планирования. Я уже показывала магистру Грону — он сказал, что это тянет на дипломную работу. — Ничего себе, — выдохнула Кора. — Эйлир, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается гордость за подругу, — это же... это же революция в картографии. Ты можешь продавать такие карты. Города, леса, дороги. Люди будут платить золото. — Я знаю, — она чуть улыбнулась. — Но пока это только хобби. Марек, который всё это время сидел в углу и что-то чертил в своём блокноте, поднял голову. Он был единственным из нас, кто не обладал боевым даром, но его иллюзии

Глава 17.

Экзамены закончились. Четвёртый курс остался позади — с его ночными бдениями в библиотеке, бесконечными конспектами и нервным ожиданием результатов. Мы сдали всё: кто-то на «отлично», кто-то на «хорошо», но главное — все. Кора получила высший балл по боевой магии и теперь ходила, сияя, как начищенный медяк. Ларс сдал защиту на «отлично» и был немедленно завербован в королевскую гвардию — пока только на летнюю практику, но с намёком на постоянное место. Лианна получила особую отметку за «вклад в развитие друидства» — её звёздный цветок, растущий в темноте, признали перспективным сортом. Эйлир сдала картографию и получила предложение работать с королевскими картографами. Марек, к своему удивлению, стал знаменитостью — его амулеты-записи заказали сразу несколько ведомств. А я... Я сдала всё на «отлично», получила очередную благодарность от ректора и поняла, что ужасно, до ломоты в костях, хочу домой. Мы выехали в Ольховку втроём — я, Тим и Рута. Карета, заказанная в транспортной конторе, катилась по знакомому тракту, и за окном проплывали поля, леса и деревни. Тим, который за годы учёбы стал ещё выше и плечистее, всю дорогу рассказывал о своих успехах: он теперь был не просто курсантом, а помощником штурмана на учебном судне, и капитан лично похвалил его за работу с картами. Рута сидела, прижимая к груди сумку с новыми травниками, и рассказывала, что её пригласили вести семинар для младших курсов — такого в Медицинской академии ещё не случалось с первокурсниками. — Я им про твои мясные растения рассказывала, — призналась она, и я поперхнулась. — Ну, не как их выращивать, а как с ними работать с медицинской точки зрения. Они питательные, и в них много белка. Целители заинтересовались. — Ты рассказывала про мои растения будущим целителям? — переспросила я. — Да, — она улыбнулась. — Они записывали. Я молча покачала головой, чувствуя, как гордость распирает изнутри. Моя младшая сестра, которая когда-то выводила кривые буквы на бересте, теперь читает лекции в Медицинской академии.Ольховка встретила нас солнечным летним утром. Петух, наш золотистый горлопан, орал на плетне так, что было слышно за версту. Мора выбежала на крыльцо, едва заслышав стук колёс, и повисла на нас всех по очереди. Отец вышел следом — он теперь ходил почти без палочки, только чуть прихрамывал. Ивен стоял у калитки, держа на руках маленький свёрток. — Знакомься, — сказал он, и его голос дрогнул от гордости. — Это Лейла. Твоя племянница. Я замерла. Маленькое личико, обрамлённое светлым пушком, крошечные пальчики, сжатые в кулачки, и запах — молочный, тёплый, родной. Я взяла Лейлу на руки и почувствовала, как к горлу подступает ком. Моя племянница. Дочь Ивена и Мирны. Новая жизнь, которая началась в этом доме. — Она прекрасна, — прошептала я. — Вся в мать, — отозвался Ивен, и Мирна, стоявшая рядом, тихо засмеялась. Вечером мы сидели за большим столом, и каждый рассказывал о своих успехах. Я — о теплице, о мясных растениях, об «огоньках», о кладе и о том, как мы вернули короне утерянные артефакты. Тим — о своём учебном судне и о том, как он научился определять координаты по звёздам. Рута — о лекциях и о том, что её травник теперь хранится в библиотеке Медицинской академии как образец. Мора плакала от гордости, отец молча кивал, но в его глазах стояли слёзы. — А теперь расскажите вы, — попросила я, когда мы закончили. — Как пшеница?Оказалось, что не у всех всё гладко. У большинства крестьян «Светлана» дала отличный урожай, но несколько семей пожаловались, что колосья вышли мелкими, а зерно — щуплым. Я выслушала, пообещала, что завтра же обойду поля, и сдержала слово. С раннего утра я ходила по межам, опускалась на колени, трогала землю и понимала: проблема не в пшенице. Просто на этих участках земля была истощена сильнее, чем на других. Я влила в неё немного силы, объяснила хозяевам, как правильно удобрять, и пообещала, что следующий урожай будет лучше. Они кивали, и я видела

Глава 18.

Последний год в Академии начался без фанфар и торжественных речей. Мы просто вернулись с каникул, получили новые учебники и расписание и с головой погрузились в учёбу. Никто не говорил об окончании, но оно висело в воздухе, как запах осенних листьев — неизбежное, близкое, тревожное и радостное одновременно. Практики стало больше. Гораздо больше. Если раньше мы проводили в аудиториях добрую половину дня, то теперь нас выгоняли в поля, в мастерские, в тренировочные залы. Боевая магия занимала три утра в неделю, и магистр Рейн гонял нас до седьмого пота. Мы работали в парах, в командах, в одиночку. Я научилась вызывать изгородь быстрее, чем читала заклинание, а мои корни теперь могли обездвижить противника за секунды. Ларс, который всё ещё проходил практику в гвардии, иногда возвращался в Академию для спаррингов, и каждый раз я видела, как он растёт — не в силе, а в уверенности. Его щиты стали почти непробиваемыми, и Рейн ставил его в пример младшим курсам. Бытовая магия тоже стала серьёзнее. Ильда учила нас выращивать не просто мебель, а целые комнаты — живые стены, полы, перекрытия. Я вырастила небольшую кладовую для трав прямо в нашей гостиной, и теперь там круглый год было прохладно и сухо. Кора, которая к бытовой магии всегда относилась с прохладцей, неожиданно увлеклась и создала светильник, работающий на её жидком огне, — он давал ровный, тёплый свет и не требовал масла. Магистр Ильда похвалила её и сказала, что это тянет на дипломный проект. Артефакторика требовала от нас всё больше точности и силы. Магистр Кейн задал нам проект: создать артефакт, который можно будет использовать в хозяйстве или в бою. Я работала над амулетом для защиты полей от вредителей — он создавал слабую магическую ауру, которая отпугивала насекомых, но не вредила растениям. К концу семестра амулет прошёл первые испытания на нашей тепличной грядке, и я записала результаты в толстую тетрадь. Кейн сказал, что это «добротная работа» и что он ждёт дипломного экземпляра к весне. История и экономика давались мне тяжелее всего. Магистр Грон, который когда-то невзлюбил меня, теперь относился ровно — может быть, потому что я больше не давала поводов для сомнений, а может быть, потому что его фея, та самая колючая зелёная особа, однажды вдруг заявила ему при мне: «Она знает материал, Грон. Перестань цепляться». Грон хмыкнул, но больше не задирал меня на лекциях. Экономику вёл сухой и педантичный магистр Вольф, и я просиживала над его задачами долгие вечера. Налоги, проценты, амортизация — всё это пухло в голове, но я знала, что без этих знаний мне не управлять графством. И продолжала зубрить. Где-то в середине зимы, когда снег завалил Остхельм по самые крыши, а мы сидели в гостиной над конспектами, в Академию пришло известие от короля. Секретарь ректора — тот самый сухой мужчина в чёрной мантии — явился в общую залу и громко зачитал указ. Его Величество устраивал три больших бала для молодых людей с титулом, в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. Явка объявлялась обязательной для всех, кто подпадал под эти условия. Первый бал — осенний, второй — зимний, третий — весенний, перед самым выпуском. — Это обязательно? — прошептала я Эйлир, когда секретарь ушёл.— Да, — она пожала плечами. — Королевские балы — это не только танцы. Это смотрины. Король хочет видеть

Глава 19.

С сестрой мы встретились в нашем кафе за неделю до бала. Рута прибежала раскрасневшаяся, счастливая, и, едва усевшись за столик, выпалила: — Мне предложили остаться! Преподавать! Я чуть не выронила чашку. — В Медицинской академии? Тебе? — Да! — она сияла. — Ректор сказал, что я одна из лучших на курсе, и предложил мне вести семинар по лекарственным травам для младших. Представляешь? Я буду преподавать, и у меня будет своя лаборатория. Маленькая, но своя. И жалованье. — Рута, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза, — это же замечательно. Ты будешь настоящим учёным. Профессором. — Я пока не профессор, — она засмеялась, — но буду. Когда-нибудь. Мы заказали по пирожному и ещё по чашке кофе, и Рута рассказывала мне о своих планах, о том, как она хочет устроить лабораторию, какие травы собирается изучать. Я слушала и думала: моя младшая сестра, которая когда-то выводила кривые буквы на бересте, теперь — преподаватель. Это было похоже на чудо, которое я сотворила собственными руками. И пусть на душе у меня самой было неспокойно, в этот момент я была по-настоящему счастлива. Подготовка к балу захватила всю Академию. Коридоры гудели, как улей, — девушки обсуждали фасоны, юноши мрачно разглядывали парадные камзолы, которые им выдали из факультетских гардеробных. Мы с девочками собирались в нашей гостиной: Кора вертелась перед зеркалом в своём алом платье, которое подчёркивало её огненный дар, Лианна поправляла венок из живых цветов на голове, Эйлир, как всегда, была безупречна в серебристо-голубом. — Ты готова? — спросила Эйлир, застёгивая мне диадему — ту самую, что подарил Элдрик.— Кажется, да, — ответила я, хотя внутри всё дрожало. Мы спустились к каретам. Академия заказала несколько экипажей для студентов, но они были простыми, без гербов. Кора, оглядев нашу карету, присвистнула: — Ничего себе. Я думала, будет что-то попроще.— Это королевский бал, — напомнила Эйлир. — Даже кареты должны выглядеть прилично. Мы забрались внутрь. Я села у окна и смотрела, как проплывают улицы вечернего Остхельма, и сердце колотилось где-то в горле. Я не была на таком большом приёме с тех пор, как закончилась практика во дворце, и теперь волновалась, как первокурсница перед экзаменом. Дворец сиял огнями. Сотни магических светильников освещали главный вход, и гости в пёстрых нарядах поднимались по мраморной лестнице, словно персонажи сказки. Я видела дам в платьях с кринолинами, кавалеров в расшитых камзолах, военных в парадных мундирах. У дверей стояли слуги в ливреях, и один из них громко объявлял имена прибывающих. — Леди Верба Ольховская, — произнёс он, когда я подошла, и я вздрогнула от звука собственного титула. Мы вошли в большой зал. Он был украшен гирляндами из живых цветов — работа дворцовых друидов, — и в воздухе пахло розами и воском. Музыка лилась откуда-то с балкона, и пары уже кружились в центре зала. У стен стояли столы с закусками — фрукты, сыры, крошечные бутерброды на серебряных подносах. — Фуршет, — прошептала Кора, и её глаза загорелись. — Я это обожаю. — Ты это впервые видишь, — заметил Ларс, но она уже не слушала, устремившись к столу. Я оглядела зал в поисках Элдрика и нашла его почти сразу. Он стоял у трона, рядом с королём и группой придворных, в тёмно-синем камзоле, расшитом серебром. Я хотела подойти, но остановилась. Рядом с ним стояла она. Леди Арабелла, его невеста.Она была высокой, темноволосой, с идеально прямой спиной и холодными голубыми глазами. Её платье, тёмно-фиолетовое, расшитое жемчугом, стоило, наверное, целое состояние, и она носила его с той лёгкостью, которая бывает только у тех, кто вырос в роскоши.

Глава 20.

Последний семестр начинался с практики, и это было спасением. Когда руки заняты делом, когда голова забита формулами и расчётами, в ней не остаётся места для тоски. Я закопала себя в работу, как закапывают семя в землю, — глубоко и основательно. И земля ответила мне новым ростком. Идея пришла неожиданно, как всегда. Мы с Корой сидели в гостиной после долгого дня, и она обмахивалась веером, хотя на дворе стоял январь. — Ну почему, — простонала она, — почему в помещениях всегда либо холодно, либо жарко? Вот у тебя есть «огонёк», он греет. А что делать летом? Или весной, когда солнце уже припекает, а окна ещё закрыты? Нам нужен цветок, который охлаждает. — Холодильный цветок, — пробормотала я, и мысль зацепилась, как репей за шерсть. — Морозильный, — подхватила Кора. — Как твой «огонёк», только наоборот. Чтобы дул прохладой. Представляешь, как было бы здорово? Я уже не слушала. Я обдумывала. В природе есть растения, которые охлаждают воздух вокруг себя, — например, мята, если её много. Есть грибы, которые живут в вечной мерзлоте. Есть... Я побежала в теплицу. Бриония едва успела вцепиться в мой воротник. Работа заняла несколько недель. Я скрещивала споры северных грибов с семенами мяты, добавляла каплю дара, наблюдала, записывала. Первые образцы либо замерзали насмерть, либо не давали никакого эффекта. Но я продолжала, потому что это было единственное, что отвлекало меня от мыслей об Элдрике. Мы не разговаривали. С того самого вечера после осеннего бала, когда я сказала ему, что уеду после выпуска, между нами повисла ледяная тишина. Он не приходил в гостиную. Я не искала его в коридорах. Мы виделись на занятиях, но отводили глаза. Кора, Лианна и Эйлир, кажется, понимали, что происходит, но не лезли с расспросами. И я была им за это благодарна. «Морозильный цветок» расцвёл в середине января. Он был бледно-голубым, почти белым, с полупрозрачными лепестками, которые слабо мерцали в темноте. Вокруг него воздух становился прохладным и свежим, как у ручья в летний полдень. Я поставила горшок в гостиной, и Кора, войдя, замерла на пороге.— Ты сделала это, — выдохнула она. — Верба, ты сумасшедшая. Ты гениальная. Ты... — Я просто много работала, — ответила я, но улыбнулась. Новость о моём изобретении разнеслась по Академии быстро. Ректор снова вызвал меня в кабинет, похвалил и сказал, что к лету такие цветы можно будет продавать по всему королевству. Я кивнула, приняла похвалу и вернулась к учёбе. А потом началась подготовка к зимнему балу. Я не хотела ехать. Совершенно искренне, всей душой. Осенний бал оставил во мне рану, которая ещё не зажила, и мысль о том, чтобы снова надеть парадное платье, снова идти во дворец, снова видеть Арабеллу под руку с Элдриком, вызывала тошноту. Но явка была обязательной для всех титулованных студентов, и ректор лично напомнил мне об этом. — Вы графиня, леди Верба, — сказал он. — Ваше присутствие обязательно. Я стиснула зубы и пошла готовить платье. Мы снова собрались в гостиной: Кора

Глава 21.

Выпускные экзамены на пятом курсе были не просто проверкой знаний — они были испытанием на прочность. Нас гоняли по всем предметам, и каждый магистр считал своим долгом выжать из нас всё, до последней капли. Боевая магия, бытовая, артефакторика, история, экономика, управление погодой — я сдавала их один за другим, и к середине весны у меня накопилась целая стопка зачётных листов. Бриония шутила, что скоро мне понадобится отдельный сундук для дипломов, но я только отмахивалась. Впереди было главное — практика. На этот раз меня отправили не во дворец и не в богатое поместье. Меня отправили в Пустошье — маленькую деревушку на южной границе королевства, затерянную среди болот и тощих полей. Ректор сказал, что это проверка: справлюсь ли я с тем, что когда-то делала в Ольховке, но теперь — с полным арсеналом знаний и силы. Пустошье встретило меня серым небом и покосившимися избами. Земля здесь была кислой, вода — ржавой, люди — уставшими и недоверчивыми. Я не стала их убеждать словами. Я просто сняла сапоги, встала босиком на холодную землю и позвала её. Дар отозвался сразу — мощный, глубокий, как никогда. Я чувствовала, как земля стонет под слоем глины, как вода застаивается в низинах, как корни чахлых растений пытаются пробиться сквозь кислую корку. Я работала три недели, и когда уезжала, Пустошье уже не было пустошью. Поля зеленели, на болотах зацвели первые «мясные» шары, и деревенские ребятишки бежали за моей каретой, размахивая руками. Я смотрела на них и чувствовала, что это — лучшее завершение моей учёбы. В Академию я вернулась за два дня до весеннего бала. Последнего бала. Того самого, о котором говорили весь год — и со страхом, и с надеждой. Я не хотела ехать. Но девочки не дали мне улизнуть. Кора лично ворвалась в мою комнату с ворохом ткани, Лианна принесла живые цветы, Эйлир застегнула на мне серебряный кулон-дубовый лист — тот самый, из первого клада. Весеннее платье было самым лёгким из трёх — кремовый шёлк, расшитый по подолу живыми цветами, которые я вырастила сама. Они цеплялись за ткань крошечными корешками и пахли яблоней. Диадему, подаренную Элдриком, я надела с тяжёлым сердцем — после зимнего бала мы почти не разговаривали, и я не знала, что меня ждёт.Мы прибыли во дворец. Весенний бал был не похож на два предыдущих. Зал утопал в живых

Глава22.

Вручение дипломов проходило в главном зале Академии — том самом, где пять лет назад я стояла, дрожа от страха, в новой зелёной мантии и ждала церемонии зачисления. Теперь всё было иначе. Я стояла в той же мантии, но она уже обтрепалась по краям и была испачкана землёй — и я гордилась этим. На плече сидела Бриония, которая за эти годы стала мне не просто феей, а лучшим другом. Рядом стояли Кора, Лианна, Эйлир, Ларс и Марек — моя команда, моя семья, мои лучшие люди в этом мире. И Элдрик — мой жених, который держал меня за руку и не отпускал. Ректор вызывал

Вечером, когда гости разошлись, мы с Элдриком стояли на балконе — том самом, где он сделал мне предложение. Звёзды сияли, город спал, и где-то вдалеке, в Ольховке, ждал наш дубовый дом. — Ну что, герцогиня, — тихо сказал Элдрик, обнимая меня за плечи. — Кажется, у нас всё получилось. — Получилось, — согласилась я. — И знаешь что? Это только начало. Он поцеловал меня, и я закрыла глаза, чувствуя, как ветер треплет волосы. Впереди была целая жизнь. И я знала, что мы проживём её вместе. Как друиды, как герцоги, как семья. С землёй под ногами, с домом из дуба и с любовью, которая прошла через пять лет ожидания и стала только крепче.

Эпилог.

Прошло пять лет. В Ольховке цвели яблони. Те самые, что я когда-то побелила известняком с берега ручья, а потом лечила от гнилушек и поила даром. Теперь они стояли в саду — старые, кряжистые, но живые и щедрые. Ветки гнулись под тяжестью плодов, и Рута, приехавшая из столицы на каникулы, собирала их в плетёную корзину. Её травник, тот самый, который мы когда-то делали вместе на берестяных листах, теперь был напечатан в королевской типографии и продавался в каждой аптеке. Она стала профессором Медицинской академии, читала лекции младшим курсам, но на лето всегда возвращалась домой. И не одна. Рядом с ней, помогая нести корзину, шёл

Конец.