Возвращение котёнка / Санура VIII

Глава 1

Возвращение котёнка

Глава, в которой Санура обнаруживает, что дом стал меньше, а отец — умнее

I

Нил нёс её домой.

Это, конечно, было преувеличением — Нил нёс пассажирское судно «Белый Ибис», а уже «Белый Ибис» нёс полсотни пассажиров, их багаж, сотню корзин с финиками в трюме, одну раздражённую козу и Сануру, которая стояла на носу и впивалась взглядом в горизонт так, словно могла силой воли подтянуть к себе причал Бубастиса.

Не могла. Проверила.

Ветер трепал подол туники — хорошей, парадной, с вышивкой коллегии Исиды на рукавах. Вышивка была не для красоты, разумеется, — в Египте ничего никогда не было просто для красоты, — а для слабого, но полезного баффа на концентрацию, разработанного лично Тотом. Санура этот бафф ощущала примерно как лёгкий холодок за ушами. Или не ощущала. Или это был ветер. Тот, если бы его спросили, вероятно, объяснил бы разницу, но объяснение заняло бы часа три и потребовало бы знания теории информационных потоков, которую Санура пока освоила на уровне «знаю, что она существует, и знаю, что мне от неё плохо на экзаменах».

Год. Целый год.

Точнее — десять месяцев и шесть дней, если считать от торжественной церемонии зачисления, на которой она стояла в первом ряду и старалась не улыбаться шире, чем предписывал устав. Устав предписывал «выражение сдержанной благодарности». Лицо Сануры предписаний не читало.

За эти девять месяцев произошло наверно больше, чем за предыдущие пятнадцать лет.

За этот год случилось… много. Она освоилась в Доме Жизни — огромном, шумном, пропахшем папирусной пылью и кошачьей шерстью учебном городе внутри города. Подружилась с богиней Маат — что звучит примерно так же естественно, как «приручила молнию» или «договорилась с землетрясением», но для Сануры почему-то оказалось проще, чем сдать зачёт по иератическому письму. Получила три розги за несанкционированное восхождение на крышу храма Птаха — всего три за девять месяцев, что было, если честно, её личным рекордом по законопослушности. Нашла незапертый портал, через который храмовые кошки утекали из Дворца Фараона в неизвестном направлении, доводя настоятеля до состояния, которое в медицинских папирусах описывается как «помрачение от тревоги». Познакомилась с наследным принцем Крита. Побывала на приеме у Пепе. Дважды.

И один раз — на верхушке пилона храма Исиды, самой высокой точки Дома Жизни, откуда Мемфис лежал внизу как глиняная модель самого себя, и ветер пах нагретым камнем и речной водой, и Гийом де Лузиньян, наследный принц Крита, воин, чужестранец и человек, который две недели ходил по Египту в сапогах, — вдруг наклонился и поцеловал её.

Быстро. Неловко. Так, словно сам не ожидал от себя такого.

А потом покраснел — весь, до корней своих нелепых франкских волос, — и начал извиняться на египетском, путая падежи и времена, и Санура не знала, что делать со своим лицом, которое, как обычно, решило всё за неё — и, кажется, тоже покраснело, хотя на загорелой коже это, может быть, было не так заметно.

Она потом думала об этом. Не постоянно. Не каждый день. Ну, почти не каждый день. Ну ладно, каждый, но недолго. Минут по сорок. Или по часу. Она не засекала. Может, и засекала, но результаты уничтожила, потому что — ну вот ещё не хватало.

Сейчас, стоя на носу «Белого Ибиса» и глядя, как из утренней дымки проступают знакомые контуры причала Бубастиса, она думала не о поцелуе. Она думала о маме. И о папе. И о Нефи, который наверняка вырос на ладонь и стал ещё более невыносимым, и о Серт, которая наверняка по-прежнему таскает за собой тряпичную куклу, хотя ей уже одиннадцать и пора бы. И о кошках, конечно. Как можно возвращаться в Бубастис, город Бастет, и не думать о кошках?

Причал приближался. Санура почувствовала, как внутри что-то сжимается — тепло и больно одновременно, как бывает, когда долго-долго ждёшь чего-то хорошего и вдруг понимаешь, что оно вот-вот случится.

Она отошла от борта, присела на свой дорожный мешок и решительно достала сандалии.

Сандалии были новые. Папирусные, добротные, с кожаными ремешками — купленные в Мемфисе специально для этого дня. Потому что она теперь жрица второй ступени коллегии Исиды, между прочим. Студентка второго курса. Человек, побывавший во Дворце Фараона. Не босоногая девчонка, которая год назад уехала из этого города с одним узелком вещей и глазами размером с храмовые блюдца.

Она надела правую сандалию. Затянула ремешок. Надела левую. Встала. Прошлась. Ощущение было как ходить в перчатках на ногах. Неудобно. Пока неудобно. Но солидно, Санура. Солидно.

«Белый Ибис» мягко ткнулся бортом в причал. Матросы перебросили канаты. Пассажиры загалдели, потянулись к сходням. Коза заорала. Санура подхватила мешок, повесила на плечо тяжёлую корзину с подарками — и сошла на берег.

II

Бубастис встретил её запахами. Пыль, речная вода, ослиный навоз, жареные бобы, благовония из ближайшего храма — всё разом, густо, плотно, как пощёчина. Запах дома. Санура вдохнула его и почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Не сейчас. Не на причале, посреди толпы.

Она стиснула зубы и пошла.

И через десять шагов остановилась.

Причальная площадь — та самая, которая в её детстве казалась огромной, как поле, по которой она носиласт босиком между корзинами торговцев, уворачиваясь от ослов и проклятий грузчиков, — была маленькой. Три десятка шагов от края до края. Может, четыре. Прилавки стояли плотно, как финики в грозди. Лодки у причала были мелкие, для плавней, и «Белый Ибис» среди них выглядел левиафаном.

Санура моргнула. Нахмурилась — не мог же причал сжаться, а причальные кнехты всего за год уйти в землю? Пошла дальше.

По улице Горшечников. Улица была узкой. Так. Она всегда была узкой, но сейчас казалось, что стены домов можно коснуться, вытянув руки в стороны.

Она пошла, задевая локтями стены — иначе со встречными было не разойтись.

Стены были из знакомого бурого самана, побеленные и раскрашенные узорами прославляющими бога ремесленников Птаха. Местами облупившимися. Низкие. Очень низкие. В Мемфисе даже хозяйственные постройки были выше.

Она вышла на центральную площадь — и остановилась снова.

Площадь.

Центральная площадь Бубастиса, сердце города, место, где собирались на праздники все жители, где стоял помост для объявлений номарха, где в детстве Санура смотрела на бродячих фокусников, запрокинув голову, и ей казалось, что весь мир — здесь, на этих камнях, под этим небом.

Площадь была не больше внутреннего двора Дома Жизни. Может, даже меньше.

А храм Бастет…

Санура повернула голову и посмотрела на храм, где провела три года, где научилась читать и писать иероглифы, где впервые услышала голос богини, где получила титул «Котёнок Бастет», — и что-то странное произошло с её восприятием. Как будто наложили два изображения, одно на другое: храм из воспоминаний — величественный, сияющий, с пилонами до неба — и храм перед глазами — аккуратный, чистый, ухоженный, но… скромный. Маленький храм маленького города. Даже не храм, а скорее часовня, если сравнивать с тем, что она видела в столице.

«Что происходит?» — подумала Санура. И тут же ответила себе: «Ничего не происходит. Ничего не изменилось. Это ты изменилась.»

Она видела Мемфис. Она видела Дворец Фараона.

Стена Дворца — двадцать локтей белого камня, уходящие в небо. Пилоны в шестьдесят локтей, от которых кружилась голова. Приемная фараона, где можно поместить целиком деревню и еще место останется. Колонны, вокруг которых мог бы обвиться крупный крокодил. Ворота, в которые мог въехать боевой колесничный расчёт, не нагибаясь. И запас зерна, которого хватит ному на три года.

Санура постояла ещё мгновение, глядя на храм — свой храм, первый, родной. Потом тряхнула головой, перехватила корзину поудобнее и прибавила шагу.

Хватит стоять. Мама ждёт.

III

Дом.

Четыре глиняных кубика из самана на невысоком фундаменте из камня, бело-серых, расписанных простыми узорами, приземистых, без окон на улицу — как и положено египетскому дому. Два слева от широкой калитки, два справа. Стены гладкие, свежевыбеленные — мама, значит, подновила к её приезду. Или просто к лету, как делала каждый год.

Калитка. Деревянная, рассохшаяся, с медной ручкой в виде кошачьей лапы — подарок коллегии при храме Бастет, сделанный к рождению Сануры. Шестнадцать лет назад. Ручка позеленела от времени, но держалась крепко.

Санура остановилась. Поставила корзину. Посмотрела на калитку.

Потом наклонилась и сняла сандалии.

Загорелые ноги коснулись знакомой утоптанной земли. Как не было девяти месяцев, просто вернулась из школы.

Дом.

Она тихо толкнула калитку и вошла во двор.

Двор — знакомый до последнего камешка, до последней трещинки в глинобитном полу — был укрыт навесом: деревянные столбики, на них сетка из толстых веток, густо заплетённая вьюнком и виноградной лозой. Зелёная, живая крыша, сквозь которую солнце пробивалось пятнами, рисуя на земле подвижный узор из света и тени. Слева — семейный стол, большой, из потемневшего дерева, отполированного до блеска. Три скамьи, две длинные по бокам и одна короткая в торце. Скамья Сануры была длинной, левой. Она помнила каждый сучок.

Справа, за дальним кубиком было сердце дома — кухня. Глиняная печка, рабочий стол, полки с горшками и мисками. Оттуда пахло горячей кашей, только из печки.

За кухней курятник, из которого доносилось деловитое кудахтанье и загон для коз. Двух, если ничего не изменилось. Для молока.

А за двором — сад. Небольшой, с прудиком в центре, укрытым ивняком — чтобы вода не высыхала слишком быстро, — и грядками по бокам. Справа — та самая злополучная грядка с петрушкой.

Из кухни вышла женщина — невысокая, округлая, в простой льняной тунике, с мучными руками и лицом, которое Санура узнала бы из тысячи, из миллиона, в полной темноте, по одному только силуэту.

Мама.

Женщина повернулась — и замерла. Одно короткое мгновение они смотрели друг на друга через двор, и Санура увидела, как у мамы дрогнуло лицо, как руки — в муке, белые — поднялись к груди.

— МАМА!

Санура бросила сандалии, бросила мешок, бросила корзину — просто отпустила всё, как отпускают лишнее, — и побежала.

Она врезалась в мать на полном ходу, обхватила руками, уткнулась лицом в шею, в знакомый запах хлеба, и льна, и мамы, — и мир поплыл.

— Санура… котёнок…

— Мам…

— Боги, какая же ты… выросла-то как…

— Мам, я…

Она хотела сказать что-нибудь достойное. Что-нибудь взрослое, умное, остроумное — она же теперь жрица второй ступени, между прочим, она с богами разговаривает и фараона видела — но вместо этого всхлипнула. Громко, по-детски. И ещё раз. И ещё.

— Ну-ну-ну… — мамины руки — в муке, но какая разница — гладили её по бритой голове, по плечам, по спине. — Ну что ты, котёночек… Всё хорошо… Ты дома…

— Я знаю… — Санура шмыгнула носом. — Я просто… Соскучилась. Очень.

Она отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони — размазав по щеке мамину муку — и засмеялась.

— Мам, ты мне всю тунику в муке извозила. Парадную. С баффом на концентрацию.

— Переживёт твой бафф. Дай я на тебя посмотрю. — Мать отступила на шаг, держа дочь за плечи. — Ох, Санура… Как ты изменилась. Другая совсем.

— Какая — другая?

— Взрослая. Вытянулась. И лицо… не знаю. Поменялось.

— Ладно. — Она шмыгнула носом последний раз, промокнув рукавом глаза. — У меня тут подарки.

Из кухни, привлечённые шумом, выглянули две девушки — ровесницы Сануры, загорелые, в одинаковых рабочих туниках. Хефри — маленькая, кругленькая, с вечно удивлённым выражением лица. Анипе — повыше, потоньше, с длинными ловкими пальцами. Обе отрабатывали молодёжную трудовую повинность в семье Именхотепа — второй год уже, если Санура правильно помнила.

— Санура! — Хефри всплеснула руками. — Вернулась!

— А мы думали к обеду, — добавила Анипе, вытирая руки о передник.

— Ночью плыла. Не могла ждать. — Санура подтащила корзину, села прямо на землю. — Так. Торжественная раздача.

Она порылась в корзине и с видом жреца, совершающего священнодействие, извлекла свёрток.

— Мам. Это тебе.

Мать развернула ткань — и охнула.

Сковородка. Бронзовая. Тяжёлая, с толстым дном, с удобной длинной ручкой, с клеймом мемфисской мастерской — лучшей в стране. Не просто сковородка — произведение кухонного искусства.

— Санура… Это же…

— Бронза. Настоящая. Мемфисская, из мастерской Птаха.

— Это же целое состояние!

— Ну, не целое. Половину. — Санура ухмыльнулась. — Пепе платит стипендию, а я её трачу. Всё логично. Экономика в равновесии.

Мать провела пальцем по гладкому бронзовому боку сковородки, подняла, покачала в руке — оценивая вес, баланс, как оценивает хорошую посуду женщина, которая готовит каждый день уже двадцать лет.

— Хорошая, — сказала она тихо. — Очень хорошая, котёнок.

— Ещё бы. Я два месяца на сладостях экономила.

— Два месяца без сладостей? Ты? — мать посмотрела на неё с тем выражением, которое Санура классифицировала как «не верю, но люблю». — Это точно ты, не оборотень?

— Мам. Я серьёзная жрица второй ступени.

— Серьёзная жрица, у которой мука на носу.

Санура потёрла нос. Мука размазалась ещё больше.

— Так, дальше. — Она повернулась к девушкам. — Ани, Хефри, не стойте там, идите сюда. Думали, я про вас забыла?

Она достала из корзины два стеклянных браслета — мемфисских, переливчатых, с вплавленными бусинами бирюзового фаянса, — и два медовых пряника, завёрнутых в промасленный папирус. Браслеты были не просто красивые — каждая бусина несла слабый оберег от дурного глаза, настоящая мемфисскую работа.

— Ух ты! — Хефри схватила браслет, надела на запястье, покрутила рукой, любуясь, как стекло ловит свет. — Столичный!

— Из лавки у главного храма Птаха, — уточнила Санура с гордостью. — Там лучшее стекло в Египте. Ну, или самый лучший продавец.

— Спасибо, Санура. Правда, — сказала Анипе.

— Обычай, Кто возвращается домой, должен привезти гостинцы.

Она поймала одобрительный мамин взгляд — и отвернулась. Достаточно уже наплакалась сегодня.

Из-под скамьи, потревоженная шумом, выбралась кошка. Рыжая, пушистая, с наглым выражением морды — Мут, старшая из домашних, полноправный и, по её собственному мнению, главный член семьи. За ней, переваливаясь, выползла вторая — Нехбет, чёрная, помоложе.

Мут посмотрела на Сануру. Принюхалась. Фыркнула — мол, кто такая, почему шумишь? — и начала тереться о её лодыжку.

— Мут! — Санура подхватила кошку, прижала к груди. Мут заурчала — глухо, утробно, как маленькая печка. — Помнишь меня? Ну конечно помнишь. Я же Котёнок Бастет. Мы с тобой одной крови.

Нехбет, не желая отставать, запрыгнула ей на колени. Санура сидела на корточках посреди двора, облепленная кошками, и улыбалась так, что болели щёки.

— Ладно, — сказала мать, решительно водружая новую сковородку на почётное место на полке. — Хватит обниматься. Если ты привезла мне сковородку, будет несправедливо не опробовать её сегодня. Давай-ка готовить. Отец придёт к обеду, а Нефи с Серт — из школы, часа через полтора.

— Да! — Санура вскочила, ссадив возмущённых кошек. — Что готовим?

— Рыбу. И бобы. И хлеб свежий уже есть. И пиво отец вчера принёс. И зелень…

— Мам, это праздничный обед или осада крепости?

— Дочь домой вернулась. Какая ещё крепость нужна?

IV

Они пришли вместе, как ходили всегда — Нефи впереди, Серт на полшага сзади. Нефи вырос. Заметно — на ладонь, не меньше, — и раздался в плечах, и двигался иначе, увереннее, как мальчишка, который начинает понимать, что тело ему подчиняется. Двенадцать лет. Серт — одиннадцать, по-прежнему маленькая, тоненькая, с огромными глазами и тряпичной куклой, торчащей из-за пояса. Ну вот. Санура же говорила.

Они вошли во двор — и замерли.

Санура стояла у стола, в фартуке поверх парадной туники, с ножом в руке и недорезанной петрушкой, и смотрела на них, и улыбалась, и ждала.

Серт сообразила первой.

— САНУРА!!!

Маленькое тело врезалось в неё со скоростью снаряда из пращи. Санура едва успела отбросить нож.

— Сестрёнка! Серт! Эй, ты меня задушишь…

— Не задушу! — Серт вцепилась в неё так, словно боялась, что старшая сестра растворится в воздухе. — Ты приехала! Ты насовсем? Ты насовсем приехала?

— На каникулы, козявка. На целый месяц.

— Это мало!

— Это много. Для людей, которые будут меня терпеть.

Нефи подошёл степенно. По-мужски. Важно. Ему двенадцать, он уже не ребёнок, он не будет визжать и бросаться на шею, он…

Санура протянула руку и взъерошила ему парик.

— Нефи! Ты чего такой длинный? Тебя что, на грядке с петрушкой поливали?

— Отстань, — буркнул Нефи. Но уголки рта поползли вверх. — И не трогай парик.

— Я старшая сестра. Трогание парика — моя священная обязанность. В уставе Бастет записано. Параграф семь, пункт три: «Старшая сестра имеет право трепать младшего брата за парик при встрече после долгой разлуки».

— Нет там такого параграфа.

— Откуда ты знаешь? Ты что, читал устав Бастет?

— Нет, но…

— Ну вот. А я читала. Я жрица, мне положено.

Нефи не выдержал и хмыкнул. Потом шагнул вперёд и обнял сестру — быстро, коротко, по-мальчишески. И тут же отстранился, сделав вид, что ничего не было.

— Ладно, — сказала Санура, снова поморгав подозрительно блестящими глазами. — Хватит нежностей. Подарки.

Она вытащила из корзины два свёртка. Серт — стеклянный браслет, мемфисский, с голубыми бусинами, и маленький мешочек засахаренных фиников.

— Ой! — Серт прижала браслет к груди. — Красивый! Мам, смотри!

— Вижу, вижу.

Нефи достался браслет построже — тёмное стекло с бронзовыми вставками — и такой же мешочек.

— Финики столичные, — сказала Санура. — Не то что ваши. Наши. Ну, тоже наши, но другие.

— Финики везде одинаковые, — авторитетно заявил Нефи, уже запуская руку в мешочек.

— Скажи это мемфисскому торговцу. Он тебе полчаса будет объяснять разницу и за это время продаст ещё три мешочка.

V

Отец пришёл к обеду, как и обещал.

Именхотеп, почтенный жрец-учёный храма Бастет Бубастисского, был человеком невысоким, худощавым, с мягким лицом и внимательными глазами. Из тех людей, которые входят в комнату так тихо, что их замечаешь, только когда они уже сели и начали слушать. Он носил чистую, аккуратно заштопанную тунику с вышивкой среднего качества — бафф на ясность мысли, стандартный для учёного жреческого сословия. В руке — посох для ходьбы, не потому что хромал, а потому что привык. И по должности.

Он вошёл во двор, увидел Сануру — и остановился.

Санура встала из-за стола. Выпрямилась. Сложила руки перед грудью в жреческом приветствии и поклонилась — по всем правилам, как кланяется младшая жрица старшему жрецу.

— Да пребудет с тобой милость Бастет, почтенный отец.

Именхотеп смотрел на неё. Молча. Секунду. Две. Три.

Санура не выдержала.

— Пап!!!

Она налетела на него так же, как утром на мать, — не разбирая дороги, не думая о церемониях, жреческих поклонах, и о том, что она теперь взрослая и солидная. Обхватила руками, уткнулась в плечо.

Отец обнял её. Крепко, молча, одной рукой — во второй палка. Потом поставил палку к стене и обнял двумя.

— Котёнок, — сказал он тихо. — Ну, здравствуй.

— Пап, — сказала Санура в его плечо. — Я соскучилась.

— Я тоже.

Они постояли так, сколько, Санура не следила. Потом она отстранилась, вытерла глаза (опять! что за день!) и торжественно достала из корзины последний, самый большой кулек.

— Это тебе. — и с поклоном протянула сверток отцу.

Отец развернул папирус. Под ним была шкатулка-футляр —из кипариса, покрытая темным лаком и украшенная знаками Тота. Он открыл крышку.

Два свитка. Огромных, толстенных, на лучшем папирусе. Санура видела, как у отца расширились глаза.

— Это…

— «Рассуждения о природе звёзд и их влиянии на разливы Великой Реки», — сказала Санура. — Тот самый трактат, который ты хотел прочитать. Список сделан в библиотеке Дома Жизни, писец первого класса. Я проверила — ошибок нет. Не считая описки в третьем разделе, но там и в оригинале описка, так что это не считается.

— Санура. Это стоит…

— Не надо считать, пап. Это подарок.

— Но…

— Пап. Ты двадцать лет хотел его прочитать, сам же говорил. А я шесть месяцев ела чечевицу вместо курицы. По-моему, я ещё в выигрыше.

Именхотеп закрыл шкатулку. Погладил крышку. Потом посмотрел на дочь — и Сануре вдруг показалось, что папа заплакал. Ерунда какая. Он же учёный жрец. Просто кивнул и сказал:

— Спасибо, котёнок. Это лучший подарок в моей жизни.

— Не считая меня.

— Не считая тебя. — Он улыбнулся. — Хотя ты обошлась дороже.

VI

Обед был долгим и шумным.

Рыба на новой сковородке удалась. Бобы были густые, с чесноком и травами. Лепешки горячие, только что из тандыра. Нефи сбегал за пивом. Детям его давали с двумя частями воды, взрослым чистое. Сануре налили из взрослого кувшина, хотя и немного. Еще год назад ей разбавляли.

— Ну, рассказывай, — сказал отец, когда первый голод был утолён и разговор мог перейти от «передай хлеб» к чему-нибудь существенному.

Санура рассказывала.

Про Дом Жизни — огромный запутанный лабиринт из дворов и залов, в которых она первый месяц терялась каждый день. Про коллегию Исиды, куда её определили на первой ступени, — «это не моя богиня, конечно, но учат хорошо, и библиотека у них лучшая в стране, не считая тотовской, но туда без допуска не пускают». Про преподавателей — «наставник Хоремхеб говорит, что я самая толковая ученица на курсе, которой катастрофически не хватает усидчивости, и что это как иметь лучший серп в номе и косить им лопухи вместо пшеницы». Про студенческую жизнь — «представляешь, там две тысячи человек из всех номов, от сына номарха до сына феллаха, но в основном конечно жрецы и писцы…»

Мать слушала, подперев щёку рукой. Отец — откинувшись на скамье, с кружкой пива. Нефи ёрзал, явно борясь между желанием задать вопрос и необходимостью жевать. Серт просто смотрела на старшую сестру огромными глазами. Служанки сидели тихо, как и полагается младшим членам семьи.

— А принц? — не выдержал Нефи. — Ты писала, что познакомилась с настоящим принцем!

— Гийом де Лузиньян, — сказала Санура. — Наследный принц Крита. Франк. Высокий такой, светлые волосы, ходил первые две недели в сапогах, как…

— В сапогах? — Серт округлила глаза. — Летом?!

— Летом. В Египте. В кожаных сапогах до колена. Я когда увидела, думала — мираж. Ну или какой-нибудь экзотический вид наказания, который я пока не знаю. Оказалось — нет. Просто у франков так принято.

— Он же сварился! — сказал Нефи с ужасом.

— Почти. Потом ему объяснили и он перешёл на сандалии.

— А он красивый? — спросила Серт.

— Серт!

— Что? Я просто спрашиваю.

— Он… нормальный, — сказала Санура и поняла, что сейчас покраснеет, и разозлилась на себя за это, и покраснела ещё больше. — Высокий. Светлый. Странный. Но хороший. Он же не виноват, что франк.

Мать посмотрела на неё с тем особым выражением, которым матери во всех цивилизациях мира встречают слово «нормальный», произнесённое шестнадцатилетней дочерью с пунцовыми щеками.

— Ладно, — сказала Санура поспешно. — Ещё финик кому-нибудь?

VII

После обеда мать увела младших спать. Сиеста — святое. С одиннадцати до часу-двух работать невозможно, солнце стоит в зените, воздух густой, как мёд, и даже кошки — даже кошки! — прячутся в тень и не шевелятся.

За столом остались Санура и отец.

Двор был тих. Вьюнок на навесе шевелился от лёгкого ветерка. Из курятника доносилось сонное бормотание. Мут спала на скамье, свернувшись в рыжий клубок. Нехбет — под столом, на прохладной глине.

Санура вертела в руках пустую кружку. Отец пил пиво. Молча. Ждал.

Он всегда умел ждать.

— Пап, — сказала Санура. — Я Пепе видела.

Пауза. Отец поставил кружку на стол. Не поставил — опустил. Медленно.

— Фараона?

— Ну да.

— Ясно.

Именхотеп кивнул — неопределённо, задумчиво, как кивают, когда нужно время, чтобы уложить услышанное в голове. Взял кружку. Неторопливо отхлебнул.

— Было какое-то шествие?

— Нет. — Санура сделала глубокий вдох. — Первый раз — в его кабинете. С Бастет. Мы подавали прошение по поводу нового храма, того самого, на Красном море. Второй — в тронном зале, когда туда Гийома вызвали, за драку. Ну, я упросила Бастет пойти с ним, чтобы он глупостей не наделал. Он наших обычаев совсем не знает, я же рассказывала.

Отец некоторое время молчал. Кружка с пивом, поднятая на полпути ко рту, застыла в воздухе. Потом он моргнул, как человек, которого разбудили посреди сна, и тряхнул головой.

— То есть ты два раза была во Дворце Фараона. И оба раза — общалась с Пепе.

— Ну, если уж совсем точно, то была я три раза. Но общалась — да, два.

— Три.

— Второй раз так, по мелочи. Портал нашла незапертый, через него кошки из дворцового храма Бастет убегали в другой город. Настоятель там чуть ума не лишился. Но это неинтересно, там я с Пепе не говорила.

— Неинтересно, — повторил отец тоном человека, которому сообщают, что в саду приземлилась солнечная ладья Ра, но это неинтересно, потому что Ра не выходил.

— Пап. Ну не делай такое лицо.

— Какое лицо?

— Такое. Как будто я тебе сказала, что вышла замуж за крокодила.

Отец коротко хмыкнул. Сделал большой глоток пива. Поставил кружку.

— Ладно. Давай по порядку. Что ты делала во дворце Фараона в первый раз?

— Помогла Бастет составить прошение. Про её новый храм. Ей на самом деле просто купальня нужна была — она обожает плавать, а море там потрясающее, вода тёплая, прозрачная, рыбки цветные… — Санура на секунду отвлеклась, потом встряхнулась. — Так вот. Ей Совет богов отказал, потому что на побережье ни людей, ни кошек, и непонятно, зачем вообще там храм. А им же не скажешь — «потому что богиня хочет купаться», верно? У Совета сразу лица каменные, бюджет, статьи расходов…

— Дочь. Ты говоришь про Совет богов, как будто это храмовая коллегия.

— Пап, я их видела. Они точно как коллегия, как ты рассказывал. — Санура поймала отцовский взгляд и поправилась: — Конечно, они все-таки боги. Но принцип тот же, найди что-то, что их заинтересует.

— И ты нашла.

— Ну да! Я предложила поискать там что-нибудь полезное. Сначала нам помогла богиня Хесат — она знала, где лечебные грязи на берегу. Потом Тот — он рассчитал, как их применять и сколько можно заработать. Мы всё оформили, подали повторное прошение, и теперь у Бастет там храм. И лечебница. И купальня. И казначейство в плюсе, потому что лечебница приносит доход. Все довольны.

Отец кивнул. На этот раз кивок был другим — медленным как у человека, который складывает в голове картину из кусочков и картина получается куда масштабнее, чем он ожидал.

— Ты… — начал он, — …Хесат и Тот. Ты с ними тоже…

— Знакома? Ну да. Хесат милая, только застенчивая очень. А Тот — он странный. Нет, ну все боги странные. Он странный для бога. Он посмотрел на мой почерк и сказал, что он интересен с точки зрения теории информационных потоков.

Отец молча поднял глаза к небу. Точнее — к навесу из вьюнка, за которым угадывалось небо. Кружку он поднимать не стал, видимо решив, что пива в ней недостаточно для этого разговора.

Помолчал. Потом спросил, очень ровно:

— Санура. Ты всегда была большой выдумщицей. Но честно, вот глядя мне в глаза. Это всё — правда?

— Пап. Ну ты же сам видишь правду. Ты жрец, ты тридцать лет на службе.

Пауза. Именхотеп смотрел на дочь. Санура смотрела на отца. Кошка Мут, не просыпаясь, перевернулась на другой бок.

— Вижу, — сказал отец наконец. — Вижу, что правда.

Он допил пиво одним длинным глотком. Поставил кружку. Налил ещё. Отпил.

— То есть ты, — сказал он с расстановкой, — мало того что общаешься с Бастет, — он привычно воздел глаза к навесу, — ты ещё и познакомилась с парочкой богов и побывала на приёме у Фараона.

— Ага, — сказала Санура.

— Ты ему хоть поклонилась как следует? Хотя, судя по тому, что ты жива и сидишь тут, — наверное, да.

— Пап. Он же не Баал какой-нибудь. Нормальный бог. Строгий, да, и могущественный — очень, — но нормальный. Справедливый.

— Так. Хватит. — Именхотеп поднял руку. — Давай не будем обсуждать фараона вот так, за столом, как соседа. У меня и от твоего знакомства с Бастет до сих пор не по себе. Четыре года прошло, а до сих пор. И про второй раз расскажи, я вообще не понял, что произошло.

— Там история такая. — Санура подтянула ноги на скамью, устроилась поудобнее — непроизвольный жест, привычка с детства, сидеть по-нормальному она так и не научилась. — В Доме Жизни учится принц с Крита, Гийом. Ну, приехал учиться, только-только. До этого вообще в Египте не бывал, ничего не знает. Ты представь — он первые две недели в сапогах ходил. Кожаных. По нашей жаре. Удивительно, что не сварился заживо.

— В сапогах, — повторил отец. — В Мемфисе. Летом. Да, ты уже говорила.

— Вот-вот. И потом он подрался с третьекурсником. Совершенно из-за ерунды. Тот ему говорит — мол, тарелку за собой убери. Нормальное дело, старший делает замечание младшему, ничего такого. А у франков, оказывается, тарелки убирают только слуги. Совсем только слуги. Ну и для Гийома это прозвучало, как… — Санура пощёлкала пальцами, подбирая сравнение. — Ну, как если бы к тебе в храм пришёл чужой жрец и велел тебе вымыть пол. При всех.

— Нехорошо, — кивнул отец.

— Вот именно. А старший его и за плечо-то взял просто чтобы внимание привлечь. А Гийом, он же принц Крита. Его вместо иероглифов ближнему бою учили, настоящему. Хефи против него вообще ничего не смог поделать, это как мышка против кошки получилось. Я сама не видела, но мне рассказывали, что смотреть страшно было. Но франк-то подумал что на него напали, то есть что его честь задета. Это для них очень важно.

— И его к Пепе вызвали, — сказал отец.

— Ну да. Рапорт, нарушение порядка, иностранный подданный, всё серьёзно. А я с ним пошла. И Бастет уговорила.

Именхотеп посмотрел на дочь долгим, внимательным взглядом.

— А ты-то тут при чём?

— Он сам попросил. Ему кто-то из жрецов Гора посоветовал, кажется. Не знаю кто, я с ним не знакома.

— Жрец Гора? Тебя посоветовал? И ты с ним не знакома?

— Неа. Понятия не имею, откуда он про меня вообще узнал.

— Ладно. — Отец потёр переносицу. — Но объясни — чем ты могла помочь? Там. Перед фараоном.

Санура выпрямилась. Когда она говорила о чём-то важном — по-настоящему важном, — с ней происходила перемена, которую замечали все, кто её знал: легкомысленное выражение уходило, как облако с солнца, и под ним обнаруживался ум — быстрый, сосредоточенный, очень взрослый для шестнадцати лет.

— Пап, он же в моей коллегии. Я его каждый день видела. Видела, что он не знает ни правил, ни обычаев, вообще ничего. Он не хотел никого бить, он защищался. Как кошка царапнет, если ее возьмешь неловко. А Хефи тоже ничего плохого не хотел — это же нормально, когда старшие делают замечания младшим, это не унизительно, младшие просто не знают ещё, как себя вести. Но Гийом — он принц, он этого не понял. Для него это было… ну, как если бы к тебе в храм пришёл жрец Ра и начал распоряжаться. Вот и получилось недоразумение. А я хотела это Пепе объяснить, чтобы он не сердился на Гийома слишком сильно. Ведь это было бы несправедливо?

Она всплеснула руками и уставилась на отца с выражением, которое Именхотеп помнил с её трёхлетнего возраста — «ну скажи что я права, скажи!».

Отец кивнул. Но кивок был странный — задумчивый, с лёгким прищуром, как у человека, который видит в задаче не то решение, которое предлагает ученик.

Отпил пива. Помолчал. Ещё отпил.

— Санура, — сказал он. — Доча. Пепе — бог. Очень умный бог. Самый умный, пожалуй, из всех, кого я знаю по описаниям. Как ты думаешь: он может сам понять мотивацию мальчишки, даже если мальчишка — принц с Крита?

Санура открыла рот.

Потом закрыла.

Потом открыла снова. Закрыла. Открыла. Со стороны она, должно быть, напоминала рыбу, выброшенную на берег, — из тех нильских окуней, которых вытаскивают из воды и которые смотрят на мир круглыми глазами с выражением полного, всепоглощающего изумления.

— Ой… — сказала она. — То есть… ты думаешь, он и так всё понимал?

— Думаю.

— Ну да… Он же бог… И он очень умный. Вот просто очень-очень. Он должен был всё понять. Заранее нет, наверно, — но как получил рапорт… Он же наверняка и про франков всё знает, и про обычаи, и про…

— Угу.

— Так. — Санура медленно опустила руки на стол. — А я тогда зачем там была?

Пауза.

— И жрец Гора… — продолжила она тише. — Который меня посоветовал… Которого я не знаю…

Пауза длиннее.

— Ой-ой-ой…

Санура откинулась назад, привалилась спиной к столбику навеса и уставилась куда-то вверх, в зелёное переплетение вьюнка, сквозь которое пробивались пятна безжалостного полуденного солнца. Лицо у неё было — Именхотеп видел это лицо раньше, обычно в моменты, когда дочь осознавала масштаб собственного заблуждения, — как у человека, который всю жизнь считал, что река течёт на юг, и вдруг посмотрел на карту.

— Котёнок, — сказал отец мягко. — Ты это делала, чтобы помочь человеку? Принцу этому?

— Да, пап…

— Ну и не бери в голову. Помнишь, как ты принесла мне утонувшего жука? Тебе лет пять наверно было. Притащила в ладошках, мокрого, ревёшь — «папа, оживи!». Я его оживил, а тебе от мамы влетело — за то, что ушла на улицу без спросу.

Санура слабо улыбнулась. Помнила. Жук был большой, зелёный, блестящий. Она нашла его в канаве, брюшком вверх, и была совершенно уверена, что папа может починить всё, включая жуков. Папа, собственно, смог — жреческая молитва Бастет, покровительницы всего живого, плюс лёгкий нагрев ладонями. Жук ожил, пошевелил усами и улетел. А Санура получила от мамы хворостиной по тому самому месту — за самовольную отлучку на улицу, что было строго запрещено.

— А потом мы с тобой решили не рассказывать маме про жука, — сказал отец. — Чтобы она не расстроилась, что зря тебя наказала.

— Помню, — сказала Санура.

— Вот тут — тот же жук. Ты хотела помочь, ты помогла. Что там думал или не думал Пепе — это его дело. А твоё дело — что ты встала и пошла, когда могла не ходить. — Он помолчал. — И он тебе нравится?

— Кто?

— Принц. Не жук же.

— ПАПА!

Именхотеп поднял кружку, пряча за ней улыбку. Санура вспыхнула — от шеи до бритой макушки, как вспыхивает папирус от поднесённого факела.

— Я просто спрашиваю.

— Не надо просто спрашивать! — Санура вскочила, села, опять вскочила. — Это… Мы просто… Он просто из моей коллегии, но мы почти не общаемся, я ему просто помогла потому что это было правильно, и вообще он франк и принц, а я… я…

— Котёнок.

— Что?!

— У тебя уши красные.

Санура схватилась за уши. Уши были горячие. Она села. Выдохнула. Попыталась придать лицу выражение жреческого достоинства. Лицо выражение не приняло.

— Ладно, — сказал отец, допивая пиво. — Всё. Давай спать. Вечером надо большой стол накрыть — все соседи придут. И подружки твои. Они, кстати, через день забегают — спрашивают, когда ты приедешь.

— Пап…

— М?

— Спасибо.

— За что?

— Ну… за жука.

Именхотеп улыбнулся. Встал. Потрепал дочь по короткому ежику волос — как когда она была маленькой.

— Иди спать, жрица второй ступени. Уши остуди.

VIII

Санура лежала на крыше, на циновке, под навесом из вьюнка, и смотрела в зелёный потолок.

Рядом, свернувшись клубком, урчала Мут. Из-под соседнего навеса доносилось мерное дыхание мамы и сопение младших. Отец, скорее всего, не спал — читал свитки. Наверняка уже развернул первый и погрузился, и вынырнет к вечеру, с красными глазами и счастливым лицом.

Санура закрыла глаза.

Открыла.

Пепе. Умный. Очень умный бог, который помнит всё. Который, конечно, понял мотивы Гийома раньше, чем дочитал рапорт. Который, вероятно, принял решение ещё до того, как Санура вошла в тронный зал со своей речью и своей Бастет и своей шестнадцатилетней уверенностью, что вот сейчас она всё объяснит и всё исправит.

А жрец Гора, который посоветовал Гийому обратиться к ней — к ней, студентке второго курса, никому, — откуда он про неё знал? И зачем посоветовал?

И Пепе — он что, ждал её? Знал, что она придёт?

И если знал — зачем позволил?

Мысли закручивались, как водоворот в канале, и Санура лежала и смотрела в зелёный потолок и думала, думала, думала — и не находила ответа.

Но одно она знала точно. Папа прав. Она хотела помочь. Она помогла. Остальное — не её дело. Пока не её.

Она перевернулась на бок. Погладила Мут. Мут заурчала громче.

Потом Санура перевернулась на живот, подтащила из угла дорожный мешок, а из мешка — дневник. Маленький папирусный свиток, перевязанный шнурком. Развернула. Нашла чистое место. Достала тростниковое перо и чернильницу.

И написала — крупно, размашисто, так, что буквы заняли половину оставшегося пространства:

ОЙ ОЙ ОЙ!!!

Поставила три восклицательных знака. Подумала. Поставила четвёртый. Подумала ещё. Дописала ниже, помельче:

«Папа умнее меня. Пепе умнее всех. Жук был красивый. Уши до сих пор горячие.»

Свернула свиток. Спрятала. Уткнулась лицом в циновку.

Мут подползла ближе и положила тёплую голову ей на спину.

Через минуту Санура спала. Дома, в Бубастисе, на крыше, под навесом из вьюнка, рядом с рыжей кошкой, которая помнила её котёнком — во всех смыслах этого слова.

***

Из отчёта Именхотепа, жреца-учёного храма Бастет Бубастисского, направленного коллегии храма в порядке ежегодного обновления данных по бывшим воспитанникам:

«Младшая жрица Санура, зачисленная в Дом Жизни личным распоряжением бога-фараона (документ №...), прибыла на каникулы в удовлетворительном состоянии здоровья и духа. Академические успехи, со слов студентки, стабильные. Характер не изменился. Выросла.»

***

Начало романа - https://author.today/work/581005