Верхушка пилона / Санура VII

Глава 1

Верхушка пилона

Ветер на верхушке пилона храма Исиды был совсем другим, чем внизу. Во дворе перед храмом он был горячий, влажный, пропитанный запахами кухонь и каналов. На высоте шестидесяти локтей лёгкий, почти прохладный, словно кто-то из богов лениво обмахивал опахалом весь Мемфис разом.

Санура сидела, свесив босые ноги с края площадки, и не могла перестать оглядываться. Город лежал внизу как развёрнутый свиток — бесконечный, подробный, живой. Справа, подавляющей громадой, вырастал Дворец Фараона, и даже отсюда, с самой высокой точки Дома Жизни, он всё равно казался чем-то, к чему слово «громада» подходило лишь за неимением лучшего. Нил тёк широкой бронзовой лентой, и на том берегу, уже подёрнутые вечерней дымкой, угадывались поля, пальмовые рощи, крошечные деревеньки и призраки далеких пирамид. Нагретая за день земля отдавала последнее тепло, и по низу стелился лёгкий пар, отчего дальние постройки казались нарисованными на папирусе не вполне твёрдой рукой.

— Достаточно было спросить куратора, — сказала Санура, ни к кому конкретно не обращаясь.

Гийом, сидевший рядом — в рубашке, коротких бре и неизменных сандалиях, с красивым кожаным поясом — повернул голову.

— Что?

— Спросить куратора. Он выдаёт разрешение на крышу, в очередь. Это считается наблюдением за звёздами. — Санура поджала губы. — А я полезла сама. И получила розог.

Принц моргнул.

— На крышу храма Хатхор. Не на эту. Но суть та же. — Она покачала головой. — Как глупо. Я могла просто подойти и сказать: «Почтенный, я хотела бы понаблюдать за звёздами». И он бы кивнул и записал моё имя.

Гийом хмыкнул, но промолчал — он уже достаточно прожил в Доме Жизни, чтобы понимать, что в эту тему с Санурой лучше не углубляться. Слишком разные у них понятия.

Некоторое время они просто сидели и смотрели. Город внизу жил вечерней жизнью — двигались крошечные фигурки, тянулись ниточки дыма от очагов, по Нилу скользили лодки, похожие с высоты на водяных жуков. Сандалии Санура сняла ещё на подходе — всё-таки храм Исиды, — и теперь они лежали аккуратной парой рядом с ней, нарядные, почти неношеные. Она вообще оделась сегодня непривычно: туника, вся покрытая вышивкой, — парадное одеяние, до сих пор дожидавшееся повода в глубине сундука, потому что парадов в жизни студентки первого года не случалось. Множество браслетов на запястьях и лодыжках тихо позвякивали, когда она шевелилась. Бусы переливались в закатном свете. Она была египтянка, и такие уж тут были обычаи.

Гийом за последние две недели изменился. Не то чтобы сильно — но заметно. Он не стал брить голову по здешней моде, однако подстригся заметно короче, и это шло ему куда больше, чем длинные кудри, с которыми он прибыл. Сапоги — те невозможные кожаные сапоги, в которых он каким-то чудом не сварился заживо в египетском пекле, — он наконец оставил в комнате. Сандалии. Но босиком — категорически нет, ни на улице, ни в помещении, ни даже, подозревала Санура, во сне. Впрочем, к этому все уже привыкли. Египет, при всей своей жёсткости к нарушениям норм поведения и форме одежды, обнаруживал удивительную терпимость к чужестранцам — видимо, заранее ожидая от них чего угодно и заранее с этим смирившись.

Всё время после аудиенции у Пепе — да будет Он вечен и неизменен — они общались много. Ну, насколько это слово применимо к жизни, в которой занятия пожирают почти всё время от рассвета до заката. Больше говорила Санура. Ей казалось — нет, она была уверена — что принцу необходимо узнать о Египте как можно больше, чтобы не попадать в дурацкие ситуации. Вроде той драки с Хети.

Кстати, с Хети всё разрешилось неожиданно. Гийом перед ним извинился — и был, по его собственным словам, «страшно удивлен», когда Хети извинился в ответ. Признал, что не учёл полного незнания чужестранцем традиций Дома Жизни и что его простое, по сути законное, требование качнуло весы Маат. Друзьями они не стали — но точно перестали быть врагами, и принц уже однажды обращался к Хети за помощью по какой-то непонятной ситуации с бассейном для омовений. Обратиться к Сануре по столь деликатному вопросу он, разумеется, не мог.

Разговоры их до сего дня касались почти исключительно Египта: как устроены номы, почему нельзя ступать на тень храма в полдень, зачем крестьяне вешают на дверь пучок тростника в месяц Тот, кому кланяться первому при встрече двух людей разного сословия. Сануре, конечно, было любопытно узнать про Крит — но она всячески давила в себе эти позывы. Ей-то на Крит ехать не надо, а вот Гийом уже здесь, и практическое знание ему нужнее.

Но на вершине пилона, обдуваемая прохладным ветерком, девочка решилась.

— А как там у вас всё? — небрежно поинтересовалась Санура. — Я кое-что читала в библиотеке, там много свитков про Крит. Целый стеллаж наверно, но из свитков не все поймешь.

Гийом чуть откинулся назад, опёршись на ладони, и посмотрел не на неё, а на горизонт, словно пытаясь разглядеть за дымкой Дельты своё далёкое море.

— У нас не так жарко, — сказал он. И усмехнулся. — Хотя это, наверное, первое, что любой критянин скажет о любом другом месте. Не так жарко. Но это правда. И ещё… — Он обвёл рукой панораму. — У вас нет пространства. Вообще. Вот куда ни посмотри — или поле, или дом, или канава какая-нибудь, или канал. Всё занято, всё обработано, всё принадлежит кому-то. У нас — холмы, камни, горы. Можно полдня идти козьей тропой, и вокруг только дикий тимьян, кусты да ящерицы. Рощи есть — настоящие, густые, не как у вас. У вас, по-моему, вообще только пальмы у домов да узкие полоски деревьев вдоль каналов.

Санура хотела возразить, но, оглядев раскинувшийся внизу пейзаж, промолчала. Возразить было, в общем-то, нечего.

— И людей у вас очень много, — продолжал Гийом. — Буквально повсюду. Вот даже сейчас… — Он прищурился, глядя вниз. — Если присмотреться и попробовать сосчитать, отсюда, наверное, можно увидеть больше народу, чем во всей Гортине. Это наша столица, — пояснил он на всякий случай.

— Я знаю, — кивнула Санура.

— Ну вот. А у нас можно идти целый день и не встретить никого, кроме пастухов с овцами. В горных долинах, конечно, погуще — там земля хорошая. Но всё равно не так.

Он помолчал, снова оглядывая город, и в глазах его было что-то вроде озадаченного уважения.

— Теперь понятно, почему у вас все такие мирные.

— Мирные? — переспросила Санура.

— Ну да. Если бы даже наших крестьян вот так вот плотно поселить — бок о бок, поле к полю, — они бы на следующий день поубивали друг друга.

Санура нахмурилась, не совсем понимая, шутит он или нет. Судя по лицу — не шутил.

— У вас вообще нет воинов, — сказал Гийом, и в голосе его прозвучало что-то среднее между восхищением и тревогой. — Я видел стражу только во Дворце Фараона. А так — ни одного человека даже с ножом на улице. Ни одного. Ну, то есть маги есть… — Он слегка передёрнул плечами, и Санура догадалась, что он вспомнил, как почтенный Аменхотеп парализовал его одним жестом. — Но я не понимаю, как можно вообще без бойцов? То есть, конечно, есть боги… — Тут он передёрнулся уже заметнее, и Санура точно знала, что именно он вспомнил: зал аудиенций, трон, и Того, Кто на нём сидел. — Но всё равно непонятно.

— А зачем воины? — искренне удивилась Санура. — Кому тут воевать?

Гийом посмотрел на неё так, словно она сказала что-то совершенно удивительное.

— Я знаю, что Египет очень силён, — сказал он медленно. — Мне и дядька про это говорил — ну, который меня растил — и отец. Но как может быть сильна страна без витязей? Это же…

Он не договорил, покрутив рукой в воздухе.

— А у вас есть витязи? — спросила Санура, подтянув колени к подбородку.

— У нас любой крестьянский мальчишка, который только и умеет что овец пасти, владеет пращой, — сказал Гийом, и тут голос его стал другим — твёрже, привычнее, словно он пересказывал что-то заученное с детства. — Любой крестьянин — копьём. А уж дружинники и бароны — там минимум двадцатый уровень. А то и двадцать пятый.

— Двадцать пятый? — Санура вскинула брови. — У крестьян?

— Да нет, не у крестьян конечно. У баронов. Крестьяне — ну, кто как. Но пращой любой попадёт в голову с пятнадцати шагов, это точно.

— Но зачем? Зачем им это?

Гийом посмотрел на неё с выражением, которое она уже научилась распознавать: «сейчас я скажу что-то, что для тебя будет странным».

— Потому что всё время кто-нибудь нападает. С моря то эллины приплывут, то от хеттов какие-нибудь шныри, то финикийцы. Иногда большими силами — высадится человек сто, да ещё и с магом, и давай деревни на копьё брать, грабить. А иногда — лодчонка пристанет ночью, пятеро прошмыгнут на берег и украдут пастушка вместе с овцами.

Санура молчала.

— Да и свои крестьяне шалят, — добавил Гийом, словно речь шла о чём-то вполне обыденном. — На соседей нападают, отгоняют овец. Иногда в горах банды собираются. Такое... бывает.

Санура слушала, и ей казалось, что между ней и принцем вдруг разверзлось пространство куда большее, чем то море, которое разделяло Крит и Египет. В её детстве — обычном, ничем не примечательном детстве девочки из Бубастиса — самым страшным, что случалось, если не считать молитвы Маат, были драки мальчишек с мальчишками из соседнего переулка. Девочки не дрались вообще. Хотя она однажды дала в нос приставучему соседскому парню, который вздумал над ней издеваться. Он после этого стал вести себя куда тише. И оказался, в общем, не таким уж плохим.

Но это были детские стычки. Синяк на скуле, разбитая коленка, слёзы, а потом снова вместе играть у канала. Не копья. Не пращи. Не сто человек с магом, которые «берут на копьё» деревню.

— Как же вы вообще живёте? — спросила она тихо.

Гийом пожал плечами. Жест был такой простой и привычный, что Санура поняла: он этот вопрос сам себе никогда не задавал.

— Да нормально. Крестьяне сеют хлеб, выращивают виноград, пасут овец. В море ходят, за рыбой. Мы, благородные, охотимся, следим чтобы пираты не высаживались, за порядком в горах. Иногда, конечно, и между своими случаются замятни. — Он чуть помедлил. — Ну, это не часто. Хотя тогда бывает и замки горят.

Тишина. Ветер нёс снизу запах лотосов из храмовых прудов. Где-то далеко, на том берегу, мычала корова — так мирно, так обыкновенно, что от контраста с рассказом принца у Сануры что-то болезненно сжалось в груди.

— Не знаю, — сказала она наконец, очень задумчиво. — Как-то это всё неправильно. Столько всяких драк, безобразий… Даже убиваете ведь, получается, друг друга? И эти морские пираты — они тоже ведь убивают?

— Ну да, — сказал Гийом. И, помолчав мгновение, добавил: — Зато всегда знаешь, что за тобой — дружина, верные, ну, когда верные, бароны. Что между тобой и врагом — меч. И не надо сдавать экзамены. — Он покосился на Сануру. — И по жопе тебе никто не надаёт.

Она невольно фыркнула.

— Хотя да, — закончил он, — зарубить могут.

— Я про такое только в свитках читала, — сказала Санура. — Про Падение Царства. Ну, когда всё развалилось и номы воевали друг с другом. Целые города горели. Страшное время. А потом пришёл Пепе — да будет Он вечен — и всех победил. — Она посмотрела на Гийома. — И тебе это... нормально? Так жить?

Принц не ответил сразу. Он смотрел на Нил, на золотую дорожку заката, растёкшуюся по воде, и лицо его вдруг стало не мальчишеским, не принцеподобным, а просто — усталым.

— Я, если честно, почти до самого приезда сюда в постели лежал, — сказал он. — Безвылазно.

Санура повернулась к нему всем телом.

— Магическое проклятье. Мой отец когда-то… сжёг одну ведьму. Сильную. Ну, сначала убил в поединке, если честно. А потом уже сжёг. Она меня прокляла. Посмертно.

Он сказал это так буднично, что Санура не сразу поняла.

— Посмертно?..

— Да. Уже мёртвая. Так бывает, если ненависть достаточно сильна. Так что… восемь месяцев лежу, четыре — тренируюсь. Восемь лежу, четыре тренируюсь. Глупо как-то. — Он дёрнул уголком рта. — А как выздоровел наконец, меня сразу в Мемфис направили. Так что я на самом деле не знаю, как на Крите живут. Только слышал. И как в Египте — тоже пока не знаю.

Санура тихо звякнула браслетами, положив ладонь на руку Гийома. Без всякой мысли, так она бы утешала Мерит, на которую не смотрит симпатичный студент.

— Но ты же выздоровел, — сказала она. — Теперь всё будет хорошо.

И тут Гийом повернулся — резко, ближний бой восемнадцать — и коснулся губами края её губ. Одно мгновение. Касание мотылька

Оба отскочили друг от друга, как кошка от кобры.

— Ой! — Санура прижала пальцы к губам. — Ой-ой-ой…

Гийом стал такого цвета, какого в природе Египта, пожалуй, и не встречалось — разве что если смешать сок граната с закатным облаком.

— Прости меня, госпожа, — выдавил он, глядя куда-то в сторону Нила с выражением человека, прикидывающего, далеко ли лететь вниз с пилона.

Санура молча смотрела на принца. Молча. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели, браслеты на запястье звенели мелкой дрожью. И какие у него все-таки серые глаза, в Египте ни у кого таких не было.

Как все странно.

Потом младшая подавательница курений улыбнулась.

— Не парься. Никто не пострадал. И не увидел. — Она подобрала сандалии и встала. — Пошли уже. А то скоро сюда следующая парочка звездочетов придёт.

Гийом поднялся, глядя куда-то вбок. Они пошли к лестнице — рядом, но не ближе полутора локтей.

***

Далеко от Мемфиса — и одновременно совсем рядом, так близко, как бывает близко только божественное, — в пространстве, где не действовали ни расстояния, ни закаты, мерцала чаша дальновидения. В её глубине, крошечные и трогательные, двое спускались по ступеням пилона.

Бастет смотрела на них и улыбалась. Не хищной улыбкой Госпожи Резни, от которой когда-то разбегались армии. Тёплой и мягкой, кошачьей. Которой улыбаются, когда котёнок впервые в жизни поймал бабочку и сам не знает, что с ней делать.

Она протянула руку и провела пальцем по краю чаши. Изображение пошло рябью и погасло.

Успеется.

***

Из дневника Сануры, запись с датой, очень крупными буквами:

«Ой ой ой!»

***

Начало романа - https://author.today/work/581005