Цикл: "Империя радости". Книга I. Стандарт радости.

Глава 1. Верёвка и слабина.

Звук не давал покоя. Первое, что я понял после того, как вспышки в голове сменились головокружением и слабостью, — где-то рядом ревёт ребёнок. В буквальном смысле, навзрыд. Второе: мне не хватает роста. Я всегда был метр восемьдесят. Мои руки, выглядывающие из рукавов чужого плаща, с чужими мозолями, соглашались с этим не сразу.

— Яни! — орал на меня мужик с бородой, в которой хватало золы, наверное, на пару дней топки. — Ты оглох? Качели сломались! Марта парнишке голову рассекла!

Качели. Слово застряло в мозгу, как заноза. Качели! Такое привычное, часто используемое, знакомое наизусть. Я огляделся. Грязноватый задний двор трактира: навес, бочки, колокол для вызова слуг. Все какое-то… старое? Будто не их XXI века. И утренний свет лежал косо, как-то скромно, неярко, как дома, в родном Петербурге, будто и здесь экономили на солнце.

Последнее, что я помнил о себе настоящем, — мальчишку в голубой куртке, неизвестно как оказавшегося — вернее, очень даже известно: в нарушение всех норм перелез ограду… Родители, бывает, и сами подталкивают своё чадо туда, чтобы без очереди, и не ждать двадцать минут. Помню этого мальчишку, растерявшегося прямо на стартовой площадке этой махины, очень высокого аттракциона – крутилки «Бумер» в нашем парке и себя, рванувшего к нему, чтобы успеть оттолкнуть его от уже летящей на него кабины с двумя гостями внутри, на длинной металлической штанге. Всё ведь огорожено двухметровым забором, решетка частая, 10 сантиметров, чтобы было невозможно пролезть, но можно было смотреть за тем, как проносится с огромной скоростью капсула с двумя сидящими ездоками, слушать их визги. Когда парк открывается, первых посетителей могут иногда покатать бесплатно – с обязательным обещанием того, что девчонки (лучше, девчонки, конечно) будут громко визжать. Визг и восторг неизменно привлекают. Тишина – нетипична. Вход на аттракцион надежно перекрыт автоматической калиткой – для прохода необходим билет, который прикладывается, и второе - нажатие на кнопку оператором – эдакая «защита от дурака». На аттракцион нельзя допускать выпивших, не подходящих по размеру, росту, людей в состоянии крайнего возбуждения и ещё несколько категорий. Это отработано миллион раз, операторы сдают это раз в месяц, по утрам ставят свои подписи в журналах, пока техники осматривают аттракцион. Что потом, после этой голубой куртки, и моего отчаянного прыжка? Тишина и вот это всё, вдруг: чужое тело, чужое имя, долг трактирщику Барту в тридцать монет, аккуратно записанный в моей — кажется, теперь уже моей — памяти.

Марк — это мальчишка лет десяти с шишкой на лбу и претензией на весь мир. Сидит и ревет. Мать гладит его по спине и негромко ругается. А вот Барт, тот гневно и энергично пинает пустую бочку — по-видимому, вместо меня. Бочка, по правде, была испорчена, она треснувшая, и ремонт обойдется не сильно дешевле новой, и не будет надежным; так что злобу он вымещал энергично, но расчетливо. В этом весь Барт.

Сломанная качель, если говорить строго, качелью в нашем понимании не являлась. Это было издевательство и над деревом, и над катающимися: два врытых столба, поперечина непонятно из чего, две верёвки. Одна верёвка была перетёрта практически полностью — до белизны волокон. Вторая держалась на подобии узла, который я не разрешил бы даже слесарю-практиканту. Да что там практиканту, я мусорный мешок так не завяжу!

— Не лезь! — рявкнул Барт. — Проклятая качель. Третий малой с неё падает. Верно говорят — место гнилое.

Место было не гнилое. Место было так себе, рабочее, а вот гнилыми были материалы.

Я смотрел на конструкцию глазами человека, который пятнадцать лет покупал, продавал, устанавливал, усовершенствовал аттракционы, писал правила, подписывал акты ввода в эксплуатацию и годности, и видел следующее. Поперечина провернулась в гнёздах на четверть оборота: точки подвеса разъехались, левый край просел вниз, и вся нагрузка легла на одну верёвку под углом. Верёвка тёрлась о перекладину при каждом качании — туда-сюда, туда-сюда. Неделя, максимум две, и она лопнула бы сама. Спасибо, что лопнула, когда на ней висел только пустой крюк, а ребёнок успел отскочить.

— Барт, — сказал я. — Проклятия тут нет. Есть слабина.

— Чего?

— Перекладина прокрутилась. Вся тяжесть на одной верёвке, и она трётся о край. Посмотри.

Барт замолчал и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, внезапно заговорившего на чужом языке – с изумлением, изучающе – как будто увидел диковину. Я вздохнул, перестал объяснять и начал делать. Отвязал верёвки, опустил перекладину, провернул в исходное. Секунду подумав, загнал в гнёзда деревянные клинья: пусть теперь, провернись. Перетёртую верёвку под недовольную гримасу Барта отбраковал в сторону со словами «сожжём, уж ты её не жалей». Вторую перекинул заново и завязал «восьмёрку» — не потому, что она красивая, а потому, что не затягивается намертво и проверяется одним взглядом. Нагрузку развёл на две точки, обе с запасом. Хвост верёвки оставил свободным — так высоту седла можно менять одной рукой.

— Садись, Марк.

— Не хочу.

— Садись. Я проверил. Отвечаю.

Мальчишка сел. Я придержал его за плечи и, не отпуская пока рук, качнул слегка — не сильно, до малой скорости. Человеку, который только расшиб голову, доверие возвращают постепенно. Сначала — лёгкое качание. Потом Марк сам отпустил мою руку. Потом засопел, выпрямил спину и начал раскачиваться сам. На третьем размахе хихикнул, ещё не совсем уверенно. И, наконец, набрав амплитуду, засмеялся. Так, как смеются дети, которым пообещали, что больше не упадут, — со злостью на прошлые неудачи, облегчением и надеждой на новое, неизведанное удовольствие — скорость, мурашки и замершее дыхание. Как всегда. Как и везде.

И в этот момент что-то произошло. Мой мир пошатнулся. Вернее, пошатнулся я сам.

Воздух звякнул. Не снаружи, а прямо внутри головы, как будто на стол со звоном поставили бокал из тонкого стекла.

⟨ВЕДОМОСТЬ ВПЕЧАТЛЕНИЙ⟩ — Активация. Слушатель найден: тот, кто чинит то, на чём ломаются. Ранг 1: Бродячий механик. Метрика пробуждена: искры радости. Начислено: 1 искра. Гость доставлен до смеха без травм.

Я стоял, моргал и ждал, пока пройдёт эта галлюцинация. Но не голос — а скорее мысль, которая точно не была моей, — продолжил у меня в голове:

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Мир не умеет веселиться. Ты умеешь. Правило одно: построил — отвечай. Сломанное веселье ложится в долг. Доставленный смех — в искры. Дальше — сам.

— Ты чего это? — спросил Барт. — Эй! Яни, как ты качель-то поправил?

— Поработал, и поправил, — пробормотал я, ожесточённо растирая виски.

Барт долго смотрел на меня. Потом на качели, где Марк с матерью уже вырабатывали дневную норму смеха. Потом снова на меня.

— Ты сказал — крепление надо делать не так, как делали.

— Да. Именно так я и сказал.

— Сделай во дворе, — сказал Барт. — Какие надо. Хорошие. Большие! Ведь будут ходить! За них спишу тебе... — он вздохнул, как человек, у которого чуть ли не обманом отнимают его главное богатство, — ...целых пять монет долга из тридцати!

Я посмотрел на двор. Бочки, стена, навес. Простора хватало.

— Сделаю, — сказал я. — Но не пять монет. Списание долга — и доля с ярмарки.

Барт сглотнул. — А? М? Какой ещё ярмарки?

Глава 2. Пятачок за три монеты.

Барт сглотнул. — А? М? Какой ещё ярмарки?

— Такой, какая будет по осени, — сказал я. — Спроси меня потом.

И — я готов присягнуть — где-то, возможно, в дальнем углу двора, там, куда утро ещё не добралось, что-то тихо звякнуло. Как будто считало. Как будто уже знало, что к осени во мне будет считаться всё: верёвки, гости, монеты — и то, чего я ещё не считал ни разу: свою цену.

Первым делом я сделал замеры двора. Не на глазок — шагами. Семьдесят четыре шага в длину, сорок шесть в ширину. С востока - глухая стена: она гасит ветер и прячет обзор от соседей. Для человека, который пятнадцать лет вписывал аттракционы в габариты чужих парков, дело привычное: сначала сравниваешь площадь, расставляешь аттракционы, считаешь пропускную способность, и только потом уже начинаешь считать.

Барт смотрел на мои измерения с подозрением человека, у которого в жизни были ровно две цены: на еду и на бочки.

— Что ты считаешь?

— Двор.

— Что — двор?

— Пропускную способность. Сколько людей пройдёт мимо, сколько задержится, сколько зайдет посмотреть, сколько влезет, сколько купит. Твой двор — это не пустота, Барт. Это площадь на пути к рыбному ряду. Люди будут ходить через неё в любом случае, и смотреть. Это не может не привлечь взгляды. Вопрос только в том, будем ли мы брать с них монеты, пока они идут.

Он не понял. Зато понял главное: «доля с ярмарки», которую он не то, чтобы планировал - против «пять монет долга». Арифметика эта его устроила. При условии, что ярмарку я строю сам, на свои. Устроило и меня. Можем себя показать. Не время отсиживаться… Поехали, как сказал Юрий Алексеевич Гагарин.

Свои у меня назывались «остатки от долга» — то есть ничего. Тогда я пошёл за материалами; ну и, торговаться, конечно. Как на колхозном рынке, когда в ответ на озвученную продавцом цену ты от него отворачиваешься, и делаешь шаг прочь со словами: - Подумай, брат… Держа голову так, вполоборота.

Верёвку я брал не у первого канатчика с рынка, и не у второго. У третьего, за углом, чью лавку и не видно-то толком, и о котором все забыли. У первого цены ломовые: он давным-давно продаёт всем подряд и знает себе цену. У третьего цена честная, потому что покупатели разучились к нему ходить. Когда он назвал цену за сажень, я не согласился и не ушёл: просто спросил, сколько возьмёт за всю партию сразу — сорок саженей и дёготь к ним. Сбросил почти пятую часть. Я согласился и, пожимая его руку, добавил: «И смолу». Он дернулся, но кивнул, куда уж деваться. Ещё пятая часть ушла туда, куда надо. Уходя, я сказал канатчику: «Теперь будут ходить ко мне, а я — к тебе». Он не понял, но запомнил. Это и есть правильная сделка.

Столб для вертушки я выхлопотал у лодочного мастера: у его мачты сломалась вершина. А у меня есть – так нужные ему — руки. Час работы за столб, который в другом месте продали бы за четверть долга, — обмен, который нравится обеим сторонам и поэтому повторяется.

Вертушка собралась за два дня. Столб врыт и забит клиньями; наверху — восемь кронштейнов; к кронштейнам — верёвки «восьмёрками». Эх, и пригодился же мне старый советский кружок – секция горного туризма, куда я ходил одну из школьных зим. Разбуди меня хоть ночью – какой-нибудь узел Прусика завяжу теперь хоть с закрытыми глазами! К верёвкам — сёдла из обтянутых войлоком досок. Боятся дождя, зато красиво, мягко, чисто и не скользит. Между осью и воротником — медная шайба, а между шайбой и миром — сало: сухая ось, как я знал по своей прошлой жизни, это просто медленный обрыв. Ну, а заправок Газпромнефти или Лукойла здесь нет, заскочить, прикупить маслица. Сало, так сало. Только следить!

Прогон я проводил по правилу, которое вынес ещё в прежней жизни: аттракцион не показывает гостю того, чего не показал хозяину. Сначала — пустой круг: стойка, слушай тросы, смотри на шайбу. Потом — нагрузочная проба, это мешки с песком. Потом люди, сначала один седок. Потом — двое, друг напротив друга. Потом четверо. И только после этого — очередь.

Первый вечер открылся в тот час, когда трактирщики только начинают наливать вторую кружку. Марк стоял у ворот и кричал то, что я велел ему кричать: «Вертушка! Круг за полминуты! Медяк — круг, три медяка — четыре круга!» Сначала подходили смотреть. Потом — кататься. Потом — приводить младших братьев.

Сорок один гость за вечер. Одиннадцать медяков в корзине.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Конструкция «Вертушка» принята. Гостей за вечер: 41. Травм: 0. Начислено: 9 искр радости. Замечание: ось сухая. Смазывай — или снова будешь чинить.

Барт пересчитал корзину трижды, как будто монеты могли разбежаться между пальцами.

— Одиннадцать? За один вечер?

— Минус доля городу, минус твоя доля. Считай сам.

— Это больше, чем я беру за постой за неделю, — сказал он тихо, как человек, который смотрит в яму, полную рыбы, и боится, что рыба чужая.

— Меньше, чем будем брать осенью, — сказал я. — Спите, хозяин. Завтра надо смазать ось, - сказал я, и опять вспомнил о хот-доге на заправке. Таком, с сухим луком и финской горчицей. Таком, в бумажке конвертиком. И кофе; латте.

На третий день пришла стража.

Старшего звали Дорн: широкая челюсть, глаза, которые сначала считают, а потом уже смотрят.

— Двор. Неучтённое сборище, — сказал он. — Штраф. Платить мне. Или закроем.

— Сколько берёт город с рыбного ряда за неделю? — спросил я.

Дорн нахмурился, и повёл головой: вопрос был не из тех, к которым он готовился.

— Десятину.

— Возьмите десятину с моего двора. И берите каждый вечер. Проверяйте мой журнал: по утрам я осматриваю каждую верёвку и ставлю пометку. Приходите и ставьте свою рядом — мне так будет только спокойнее.

Он посмотрел на журнал. Потом на меня. Потом на журнал — уже по-другому.

— Впервые вижу должника, который сам предлагает себя проверить.

— Поэтому мои долги растут медленно, — сказал я. — А доходы быстро. Поэтому слово «должник» - ругательное, и я попрошу его ко мне не применять! (Как говорил «обокраденный Шпак», добавил я про себя, и улыбнулся).

Дорн ушёл. Вечером Барт вёл себя тихо, как человек, который пересчитал условия сделки и не нашёл, где его обманули, — а это для Барта было почти непривычно. Как и для всех здесь.

— Косс с Лебяжьей улицы, — сказал он наконец. — Балаганщик. Трижды про тебя спрашивал. И люди шепчутся: кто-то зовёт тебя колдуном, кто-то — шкуродёром. Знаешь, что будет дальше?

Глава 3. Двести человек в час?

— Пусть шепчутся, — сказал я. — Пока они шепчутся, они не торгуются. Я ещё не знал, что шёпот в этом городе — валюта, которая ходит быстрее медяков. И что через три базарных дня он обернётся очередью в три оборота вокруг колокола, а ещё через два — чем-то, что я услышу раньше, чем увижу.

Базарный день ударил по двору, как прилив. К полудню очередь изогнулась трижды вокруг колокола, толпа тёрлась боками, две матери чуть не подрались за место в партии, а двое парней лет пятнадцати устроили настоящий бой за право идти первыми. Класс! Кто-то топал, кто-то свистел, а кто-то уже начал уходить — и уходящие уносили с собой не монеты, а испорченное настроение. Вот это плохо. Настроение, как я знал по прошлой жизни, не возвращается: человек, который однажды постоял в толкучке, второй раз не придёт, недовольство разрастётся в нем, обрастет аргументами. Факты забудутся, а негативное мнение разовьётся.

— Марк, — сказал я. — Берёшь бересту. Режешь на пластинки. Пишешь номера: один — первая партия, два — вторая. Кто получил номерок — идёт гулять по базару и возвращается, когда я крикну.

— А если не услышит?

— Для того ты крикнешь дважды.

Так во дворе появились очереди по номеркам и партии по десять. Песочные часы на столбе отсчитывали каждые четверть часа. Марк выкрикивал партии голосом, который у него уже начинал складываться в профессиональный. Я подсказал ему, как тянуть и гласные, и согласные, как делают ринг-анонсеры. Родители перестали толкаться: номерок снимал неудовольствие, а вместе с ним и давку. Кто успевал прогуляться по базару, возвращался спокойный и с полными руками — иногда с миской рыбы, которую Барт не успевал продавать со своей полки. Надо будет поймать момент, когда самые умные научатся подделывать наши билеты – бересту! Этот момент наступит обязательно. Он всегда наступает.

Однажды мне принесли подарочный сертификат, какие были в нашем парке. С одним примечанием – он был трогательно перерисован целиком, детской рукой. Понятно, что ненастоящий, и понятно, что этот ребенок был из небогатой семьи. И знаете что? Я этот сертификат принял. Правда, после посещения шепнул, что мы такие больше не принимаем. Получил признательность и благодарность до слез. Я не разрушил мечтаний малыша отказом, не опозорил его выявлением фальшивки, не лишил мечты, и подарил праздник. По цене одного непроданного билета. Сделку эту считаю одной из самых успешных. Мы не должны забывать, для кого мы работаем, и серьезно принимать их проблемы и мечтания. Кстати, этот юный гость потом стал приходить со своей мамой. Но это было давно; да и не здесь.

Вот следующий шаг уже стал серьезным - я ввёл то, чего здесь в жизни не видели: абонемент. «Пять медяков — весь вечер, до заката фонаря». Владелец абонемента катался сколько влезет — и, что важнее, мог уходить и возвращаться, когда вздумается: значит, он всё равно возвращался, а вместе с возвращением возвращалась и выручка. Семейный пакет: двое малых катаются, третий — бесплатно; к абонементу прилагался кувшин кислого мёда от Барта. Барт впервые за месяц улыбался вслух. Кувшин-то был небольшой, и больше половины гостей, распробовав, стали покупать второй, а то и третий кувшин. Общепит, как это ни странно, обеспечивает, по общепринятой статистике, до трети доходов парка. Пока родители соберутся, пока дойдут – доедут, и всё - вся семья уже голодная. Важно сразу дать и понять, что легче, дешевле и вкуснее поесть у тебя. Еще важно сделать стандартное меню с небольшим количеством позиций, и обеспечить скорость заказа – чтобы гость, стоя в очереди, видел рекламные таблички с комбо-наборами, и вместо того, чтобы спрашивать кассира: - А что у Вас есть? – говорил: - Мне второй набор, пожалуйста! Но это уже другая история…

После полудня во двор вкатился кузнец Рон — у него был собственный двор, свой голос и кувшин, из которого несло на весь базар. Выпил он по-кузнецки: обстоятельно.

— Меня! — объявил он. — На большое седло!

— На сёдла после кувшина не сажаем, — сказал я.

— Я что, не гость?

— Гость. Но правило двора: выпившим — не качаюсь.

— Это ещё почему?

— Потому что на вертушке отвечаю я, — сказал я. — А отвечать за тебя после кувшина я не буду. Приходи утром — покатаю с двойной скоростью. Утренний круг — быстрее, это тебе компенсация.

Рон повозмущался, поразмахивал пудовыми кулаками, поругался с облаками, но кувшин опустошил дома. А утром, как обещано, пришел, и получил свой быстрый круг. С тех пор, он приводил гостей уже сам: «У меня тут кружок свой. После кружка — не пускают, а утром — быстрее». Так одно правило принесло мне больше клиентов, чем десять объявлений: человек, которого честно и аргументированно отвергли, предложив альтернативу, возвращается не обиженным — а советчиком.

К вечеру Система напомнила о себе:

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Испытание двора: пропусти двести гостей за час. Награда: ранг. Штраф за травму сохраняется.

Мы шли к этой цифре весь вечер. Вертушка делала круг за полминуты: восемь сёдел, партия — десять минут, пять сеансов по восемь гостей или сорок гостей в час, четыре часа, сто шестьдесят. Горка добавляла остальное. Толпа не расходилась: абонемент делал своё дело — люди приходили по второму и третьему кругу.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Испытание принято: 214 гостей. Травм: 0. Ранг 2: Хозяин двора. Открыто: «Взгляд механика» — теперь слабый узел и сухая ось видны тебе раньше, чем сломаются.

Я снял жетонную корзину, пересчитал медяки и — как человек, который в прошлой жизни считал чужие обороты, — посчитал наши. Полтора десятка монет за вечер. Треть — Барту, десятина — Дорну на городскую кассу, остальное — в шкатулку под половицей: там начиналась моя первая империя.

Когда толпа начала редеть, ко мне подошёл человек, которого я в этот вечер замечал трижды: широкий в плечах, с прищуром в глазах, с бубном на поясе.

— Косс, — представился он. — Балаганщик с Лебяжьей улицы. Говорят, твоя вертушка тянет толпу с полгорода. Продай мне её. Назови цену.

— Не продаю.

— Тогда поставлю свою. Рядом. Сделаю дешевле твоей.

— Найди сначала, где поставить, потом построй и поставь, — сказал я. — Дешёвая вертушка сломается на первом же круге. Люди зашибутся. Когда сломается — приходи, я скажу тебе, что именно сломалось. За это денег не возьму.

— Ну, не обессудь, мастер, — пробормотал Косс и, резко развернувшись, ушёл, не попрощавшись.

Я проводил его взглядом и сказал Марку:

— Запомни, как он посмотрел на горку, когда выходил. Не на вертушку — на горку. Уверен, это пригодится еще раньше, чем мы думаем. И я ошибся только в одном: не раньше — тем же вечером.

Беда пришла вечером пятого дня базарной недели — с горки, которую я сам и построил.

Глава 4. Первый сбой.

Сын сапожника, парень лет четырнадцати, встал на седло ногами. Я успел крикнуть «не вставай» — но не успел добежать. Тормозной жёлоб сделал всё, что был обязан: сбросил скорость. И в конце жёлоба он вылетел, и земля встретила его раньше верёвочного ограждения. Звук полного мешка картофеля, падающего на землю. Предплечье — на глаз — было сломано.

Я не бросился к нему первым делом. Я сначала крикнул Марку: «Расчисти круг!» — и только потом опустился на колени рядом с мальчишкой. Рука не гнулась; я уложил её на планку, перетянул платком — не туго, чтобы кровь ходила, — и послал за лекаркой.

Эх, в своем прошлом я бы еще и записал время наложения на бумажке, и закрепил бы ее под веревкой. Но часов, кроме песочных, под рукой не было.

Толпу, которая рвалась посмотреть, как ломают чужого ребёнка, я оттеснял спиной и громким, командным голосом: «Место пострадавшему! Все — назад!»

Лекарка Хея пришла быстрее, чем я рассчитывал: в слободе её звали по часам, а не по заслугам. Она ощупала руку, посмотрела на планку и платок и, кажется, впервые за вечер посмотрела на меня, как на чудо-человека.

— Кто это наложил?

— Я.

— Не тяни в ответ. Правильно уложил. Не зря, значит, живёшь, — сказала она.

Барт стоял белый как мел. Дорн, которого Марк поймал на улице, вкатился во двор с двумя стражниками.

— Что случилось?

— Перелом. Сейчас — лекарка. Потом — разбор, — сказал я. — И первым делом я разберу жёлоб.

Я осматривал жёлоб так, как осматривал всю свою прошлую жизнь: от верхней площадки вниз. На второй трети — ровная жирная полоса. Смазка. Свежая: дерево под ней ещё не успело потемнеть. Рядом, на кромке, — след от крынки: круглый, ещё влажный.

— Кто-то полил жёлоб, — сказал я. — Не жиром из кухни — маслом или смазкой. Такую берут у ремесленников на оси.

Дорн опросил двор. Слободской мальчишка — подмастерье Косса, тот, что бегает с крынками, — на клятве подтвердил: хозяин вечером носил крынку к нашему забору и вернулся с пустой. Косса увели в магистрат. Уходя, он оглянулся — не на стражников, на меня.

— Я хотел лишь оттянуть гостей, — сказал он тихо. — Кости — не моя вина.

— Кости — это то, во что превращается «оттянуть гостей», если не считать верёвки, — сказал я. — А верёвки считаю я.

В ту же ночь Система напомнила мне о цене слов, которые я сам ей дал:

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Инцидент зарегистрирован. Гость получил травму. Построил — отвечай. Списано: 5 искр радости. Долг: 5 искр.

— Это был не мой недосмотр, — автоматически произнес я вслух. Впервые в этой жизни я спорил с голосом в голове. Но это было не так. Это не была моя вина. А вот недосмотр – был.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Вина не метрика. Ответственность — метрика.

С этим пришлось жить.

Утром я написал на доске то, чего в городке до этого дня не видел никто: «Правила двора». Три строчки: «На сёдла не вставать. Руки держать на верёвках. Слова распорядителя — закон двора». Перед каждой партией Марк выкрикивал их голосом, который уже не срывался. Взрослые ворчали: мол, и так всё ясно, чего повторять-то, время тратить только. Потом ворчали тише: у нас, в отличие от других дворов, не ломались. Потом привыкли. Потом стали давать советы.

Через три дня пришла мать Олба, сапожника. За руку она привела сына — с планкой на предплечье. Я ждал крика, претензий, вымогательства. Такое бывает. Не дождался.

— Он с того вечера только про твою горку и говорит, — сказала она. — Скажи мне, мастер. Можно ему?

— Сначала посмотрите журнал, — сказал я. — Каждая пометка — осмотр. Каждый осмотр — моя подпись. Вот она. Если я ошибусь хоть раз — за это тоже отвечаю я.

Она читала пометки долго, как человек, который не доверяет грамотеям по привычке. Потом кивнула. Олб сел на седло — со стороны здоровой руки — и в первый размах закричал не от страха, а от радости. Его мать отпустила руку с таким видом, будто отдавала дочь замуж.

И я публично сказал то, что теперь было моим брендом:

— Здесь не будет ни одного перелома. Потому что здесь считают верёвки, а не удачу.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Правила двора приняты: 9 из 10 гостей слушают распорядителя. Восстановлено: 3 искры. Долг: 2 искры. Открыто: «Правила» — теперь ты пишешь законы двора.

Вечером Дорн задержался у входа и произнес: - Готовь ответ, мастер. Слухи о тебе ходят быстрее, чем ты заполняешь этот свой «журнал». Слухи, мастер, не ходят — они добираются. И некоторые добираются с гербом.

— Магистрат спросит, что за журнал такой, — сказал он. — И почему вместо клятвы у тебя — пометки.

Глава 5. Договор на набережной.

Двор кончился. Не морально — арифметически: двести гостей в час были потолком для семидесяти четырёх шагов в длину и сорока шести в ширину. Очередь начиналась за воротами и в базарные дни упиралась в рыбный ряд; соседи ругались, стража смотрела косо, а потолок оставался потолком. Империя, которая начиналась с качелей, быстро упёрлась в собственный забор.

Место я присмотрел давно: набережная Геррата. Сто саженей берега, три моста через каналы и три года пустоты — с того самого наводнения, после которого купец-мостовик не поднял здесь ни одного киоска. Слободские говорили по-разному: кто — что сглаз, кто — что жадность. Я не верил ни в сглаз, ни в жадность. Я верил в организацию. В систему.

Господин Геррат принял меня в каменном доме, где даже скрип половиц был упорядочен. Старик с перстнем, глаза усталые, как у человека, который выиграл все споры, но остался ни с чем. На стене висела карта каналов — старая, выцветшая, с надписями на языке, которого я не учил, но который понял с первого взгляда. Запомнить это я успел. Вернуться к этому — потом. Обязательно.

— Аренда, — сказал Геррат. — Двадцать монет в сезон. Плюс городская десятина. Плюс мосты — мои: каждый, кто придёт на твою забаву по мосту, платит мосту.

Я взял со стола его счетоводную дощечку и быстро прикинул вслух — так, чтобы он слышал каждое число: при моей нынешней выручке аренда и десятина съедали всё, что оставалось после Барта и Дорна. Остаток был не просто мал — он был нулевым, если Геррат ещё раз поднимет цену. А он поднимет: это я читал в его перстне.

— Аренды не будет, — сказал я. — Взамен — четвёртая доля выручки с берега. Уборку берега беру на себя. На воротах — твой герб: «Двор радости господина Геррата». Ты не сдаёшь берег внаём — ты открываешь берег.

— Пятая доля, — сказал Геррат. — И аренда десять монет.

— Нет, — сказал я. — Ваш берег пустует с потопа, господин. Я могу подождать. Вы и Ваш берег — нет.

Я поднялся. Он посмотрел на перстень, потом на меня, потом куда-то в середину — туда, где у людей обычно стоят пустые набережные.

— Стой, — сказал он. — Четвёртая доля. Без аренды. Но осмотр каждую неделю — мой человек.

— Пусть смотрит каждый день, — сказал я. — Утром и вечером. Журнал у входа. Каждая пометка — подпись.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Первая большая сделка закрыта. Ты продал не место — партнёрство. Начислено: 12 искр радости. Ранг 3: Держатель берега.

Переезд я провёл как работу, которую делал пятнадцать лет. Вертушку я не бросил на месте — разобрал по узлам, пронумеровал каждую верёвку, каждый кронштейн, каждый клин; сёдла — в тряпицу, шайбу — в сало. На новом берегу собрал всё за день и полдня — и половину этого времени потратил не на сборку, а на осмотр берега и расчет потоков: куда потечёт толпа, где она упрётся, где надо поставить ограждение, а где — просто не ставить ничего, потому что люди не любят, когда их держат за локоть. Аттракционы я в прошлой жизни не только покупал и продавал — я ставил их с нуля на местах, где до меня ничего и не было.

— Двор твой, — сказал я Марку, когда всё было собрано. — Хозяин двора — это ты. Распорядитель — по-прежнему ты. Ты теперь важнее, чем я.

— А ты кто?

— Тот, кто чинит то, на чём ломаются, — сказал я. — И тот, кто торговался на набережной.

Выходя из дома Геррата, я ещё раз обернулся к карте на стене.

— Она говорит, — кивнул я на карту, — что вода помнит путь.

Геррат не спросил, о чём я. Он побледнел так, будто я сказал ему что-то, что знал только он один. Я увидел и запомнил побелевшие костяшки его сжавшихся в кулаки рук. Это я запомнил надолго — раньше, чем запомнил герб на новых воротах.

Ночью, когда я гасил фонарь во дворе, в проулке напротив мелькнул плащ. Из-под капюшона — миг, и больше ничего. На рассвете Барт нашёл под дверью свёрнутую записку. Герб на сургуче: маска и бубен.

«Мастеру без патента ярмарка осени закрыта».

Глава 6. Герб с бубном.

Гильдия увеселителей узнала обо мне раньше, чем я о ней. Гильдия — в этом мире. Ух ты. Кто бы мог подумать. Коллеги! Ну что, давайте знакомиться? Я ещё не знал, что знакомство назначено на вечер: в шкатулке останется семьдесят монет, и на кону будет не патент. На кону будет право считать самому.

Барт расцвёл, как человек, у которого на глазах вырос доход, и увял за один вечер, когда я показал ему записку с гербом.

— Патент, — сказал он. — Знаю я эту печать. Вся слобода знает. Без бубна на ярмарку не зайти, без маски — не смешить. Гильдия, Яни. Гильдия.

— Что за гильдия?

— Вольная гильдия увеселителей. Балаганы, борцы, зверинцы, ряженые — всё у них. Патент — минимум пятьдесят монет, и треть с каждого вечера. За это — место на ярмарке осени и «защита». А без патента...

— А без патента?

— А без патента у них все клоуны на Лебяжьей улице почему-то смекают, как у чужого двора забор горит.

— Стража не поможет? — спросил я.

— Стража? — Барт посмотрел на меня, как на ребёнка, спросившего, почему вода мокрая. — Гильдия живёт дольше стражи. Стража меняется. Касса гильдии — нет.

Дорна я поймал утром у рыбного ряда. Он выслушал и пожал плечами.

— Гильдия — не город, и не стража. Ремесло. Мы в их дела не лезем, они в наши. Свой суд, свой устав, своя касса. Хочешь на ярмарку — плати.

— А если я не хочу платить?

— Тогда плати раньше. Или иначе, — сказал Дорн и усмехнулся. — Я бы на твоём месте сначала посмотрел, куда платишь. Но вот что, механик: гильдия ничего не делает бесплатно. Записка с гербом — это не угроза. Это приглашение с ценником.

Смотреть я пошёл сам.

Дом гильдии стоял на Лебяжьей улице — на той самой, где балаган Косса, и на этой иронии не хватало только его бубна. Каменные ворота, над ними вывеска: маска и бубен. Внутри — зал, в котором висело то, чего я никак не ожидал здесь увидеть: маски на стенах, под каждой — имя и годы. Стена славы. Пятнадцать лет я вешал на стены грамоты аттракционам и их рекорды, вручал другим и ставил на свои полки «Хрустальные колеса», символ и признание заслуг парковиков в моем прошлом — и мог поклясться: это делали люди моего ремесла. Просто в другом мире.

Устав был вырезан на дубовой доске в пять строк. Я прочитал его дважды, как читают контракты: по числам, не по словам. В прошлой жизни я читал договоры на установку каруселей — пятьдесят страниц, где цена сидит на последней, как клещ. Здесь цена сидит на первой. Честнее? Нет. Гораздо короче.

«Патент — пятьдесят монет. Доля гильдии — треть. Места на ярмарке — по старшинству. Суд гильдии — суду магистрата не подотчётен. Неуставное веселье — штраф».

Ну вот. Пять строк, и в них — целая индустрия. Пятьдесят монет — за вход. Треть — за аренду витрины. Старшинство — за стаж: место на ярмарке покупают годами, и это дороже любых монет. Свой суд — за то, чтобы гостю некуда было идти с жалобой. И штраф — за то, что они называют «неуставным весельем», а я бы назвал «не по их правилам».

За рогожей с медяками сидел человек, которого я запомнил сразу: казначей. Лицо человека, который пересчитывает чужие деньги и доверяет только лишь собственным пальцам.

— Новенький, — раздалось за спиной.

Гильдмейстер был высок, сух, и бубен у него был серебряный, не медяк. Вельт. Имя я знал раньше, чем человека: его произносили в слободе так, как произносят имена тех, кто живёт дольше налогов.

— Яни. Механик с набережной.

— Механик, — согласился он. — Слышал. Качель, что не ломается. Испытание глупцов будешь проходить?

— Это ещё что?

— Обряд. Всякий, кто просит патент, лезет на столб и поёт. Мастер, который смешит людей, сам начинается со смеха.

— Мой смех стоит в ведомости, — сказал я. — По монете за страницу. Бесплатно я не пою.

Вельт посмотрел на меня так, как старые артисты смотрят на людей, которые слишком мало смеются, чтобы бояться столба.

— Тогда приходи с монетами, механик. А лучше, не приходи никогда.

— А защита у вас от кого? — спросил я вместо ответа.

— От того, кто без патента.

— От меня?

— От тебя, механик, — сказал Вельт и впервые улыбнулся. Улыбка была профессиональная, вежливая и знающая — в моей прошлой жизни такие носили продавцы аттракционов «под ключ».

Я коротко кивнул и вышел. Марк ждал у ворот.

— Что там?

— Стена славы, устав на доске и патент за пятьдесят монет, — сказал я. — И человек, которого судят за то, что он полил жёлоб чужой горки. Наполовину за то, что полил, и наполовину — за то, что жёлоб был мой.

— Что же нам делать, Яни?

Ух, как же мне не нравится это имя! Смахивает на скандинавскую версию имени «Иван», близкого моему сердцу и не принятому здесь. Да не с кем и не поспоришь. Хотя, как это ни забавно, одного настоящего Яни я знал: его звали Яни Яркко Пентилля, он был финном – я жил у него, когда ученики нашей петербургской школы с проспекта Космонавтов ездили по обмену в финскую школу. Ладно уж; привыкну. А память быстро подкинула мне воспоминаний о первой поездке меня, 14-летнего, в Финляндию: уютный, но незнакомый запах, которым пахли дома финнов: йогурта, апельсинового сока и мюсли, другой запах автобусов и вагонов метро, где есть кнопка с остановкой «по требованию», малоэтажной и такой непохожей на нашу городской застройкой.

— Считать, Барт. В шкатулке — семьдесят монет. Долг — двадцать пять. Патент — пятьдесят. Арифметику ты знаешь.

— И что делать?

— Искать другую арифметику, — сказал я. — Там, где платят не за вход, а за счёт.

Уже на улице, обернувшись на ворота, я увидел, как из подвала вели подмастерья с бубном на поясе. Косса. Под конвоем гильдейских — своего собственного суда. Он не увидел меня или не подал виду, что увидел. Бубен его молчал.

Воздух звякнул.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Место осмотрено: дом гильдии. Устав: пять строк, ни одной о госте. Замечание: их веселье висит на стене. Твоё — на верёвках. Стены горят. Верёвки — нет. Следующая страница: устав. Читай по числам.

Прежде чем идти, я открыл шкатулку и пересчитал монеты дважды. Семьдесят. Затем вынул записку с гербом и положил рядом. Арифметика не менялась от того, что на неё смотрят два человека, но Марк всё-таки спросил свистящим шепотом:

— А если проиграем?

Глава 7. Цена патента.

Я смотрел на деньги, и думал над ответом Марку.

— Тогда у нас останется набережная, журнал и репутация, — сказал я. — Проиграть можно один вечер. Оторваться от системы — нельзя. Проигрывать я не собираюсь, но запас — это не трусость. Это просто счёт.

На четвёртый день меня позвали обратно — не через мальчишку с запиской, а через слободскую девчонку с корзиной, что само по себе было новостью: гильдия не зовёт, гильдия ждёт. Меня же звали.

— Устав, — сказал Вельт, когда я сел. — Пять строк. Прочитал?

— Дважды. Как читают контракты: по числам.

— И?

— И у меня три вопроса. Первый: за что треть?

Вельт посмотрел на казначея — Уля, как его тут называли, — человека, который пересчитывает чужие деньги и доверяет только собственным пальцам.

— За защиту, — сказал Уль вместо него.

— От кого?

— От стражи. От магистрата. От чужих мастеров.

— Стражу я урегулировал десятиной. Магистрат узнает обо мне на осеннем сходе — по журналу, который проверяет сам Дорн. Чужие мастера уже приходили и уходили, — сказал я. — Второй вопрос: кто отвечает за травму у вас?

Тишина была длинной, как очередь.

— Веселье — дело риска, — сказал наконец Вельт.

— В прошлом году на вашей вертушке сломали ключицу, — сказал я. — Слободские помнят. Замяли за двенадцать монет.

— Замяли, — согласился Вельт.

— Это не замятие. Это долг. Долги всегда возвращаются — вопрос только кому и когда. У вас их копится стена, — я кивнул на маски.

— Третий вопрос: почему устав молчит о госте? Пять строк — о патенте, доле, старшинстве, суде и штрафе. И ни одной — о том, ради кого всё это стоит. Гость не упомянут.

Уль открыл рот. Вельт поднял ладонь.

— Ты подаёшь в суд на устав, механик?

— Нет. Я предлагаю сделку без торга. Патент — тридцать монет. Десятая доля — два сезона. А взамен я вписываю в устав шестую строку: Стандарт радости. Правила двора, журнал осмотров, счёт гостей. Это то, чего у вас нет — и то, что магистрату лезет в самое горло как проверка. Вы продаёте не патент. Вы продаёте чистое веселье. Оно дороже.

— Ты шантажируешь гильдию, механик? Устав - не резина, — сказал Уль.

— Устав — не резина, — согласился я. — Поэтому я и хочу вписать в него строку, которая стареет медленнее патента. Пятьдесят монет — это касса моего берега за месяц. Треть выручки — это касса гильдии навсегда. Я не торгуюсь с теми, кто продаёт навсегда.

Вельт молчал, глядя на мою ведомость — ту самую, что я принёс показать, а не спрятал.

— Есть способ еще дешевле, если ты так в себе уверен, — сказал он. — Испытание веселья. Один вечер. Твой берег против нашего балагана. Кто соберёт больше гостей — тот и пишет условия.

— Гости по чему считают? — спросил я.

— По-нашему, — сказал Уль и положил на стол горсть палочек. — Палочка — гость.

— Палочек можно настрогать сколько угодно, — сказал я. — Счёт будет по ведомости. Моя против вашей, при командире стражников Дорне. Кто ошибётся в счёте — проиграл до первого круга.

Вельт поднялся.

— Канун осеннего схода. Десять дней. Устраивает?

— Устраивает.

— Уль, дай мастеру ответ в письменном виде, — сказал Вельт. И, когда Уль ушёл: — Механик. Ты знаешь, что проигравший проигрывает не только условия.

— Знаю. Проигравший проигрывает право говорить.

— Хорошо. Тогда не проигрывай.

Воздух звякнул у самых дверей.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Испытание принято. Условие: больше гостей за один вечер, чем у балагана гильдии. Счёт — по ведомости, при страже. Замечание: у них счёта нет. У тебя — есть. Используй.

Вечером я сказал Марку:

— Мы не будем продавать круги. Мы продадим вечер.

— Чем вечер отличается от круга?

— Круг заканчивается, — сказал я. — А впечатление остаётся. За это и платят.

И, помолчав, добавил:

— Это называется экономика впечатлений. Такого термина здесь нет. Мы его придумали. Теперь надо его продать.

Уль, уходя из зала, оглянулся на мою ведомость. Он смотрел на неё так, как смотрят на нож, который уже лежит в твоём столе, а ты ещё не знаешь, чей он. Уль ушёл считать. Вельт ушёл думать.

Я же остался считать то, чего не считал ни один из них: противник испытания — не аттракцион. Человек. И это было гораздо опаснее.

Глава 8. Испытание веселья.

Я готовился к испытанию так, как когда-то готовился к открытию сезона: по трём статьям — поток, шоу, расходники.

Поток. Вход я сделал бесплатным. Это выглядело сумасшествием: Барт целый час объяснял мне, что вход — это монеты. Но вход — это не монеты. Вход — это порог, а порог держит людей снаружи. Бесплатный вход пропускал всех: и тех, кто собирался платить, и тех, кто приходил «просто посмотреть». Платили за впечатления: пакет — вертушка, горка и вечерний круг с фонарями — три медяка; отдельные круги — по одному. Входили все. Платили почти все.

Шоу. Фонари. Рон, кузнец, тот самый, что приводит гостей «после кружка», выковал мне восемь медных кронштейнов под фонари — за починку молота и за то, что я разрешил ему раз в неделю утренний круг с двойной скоростью. Вечером фонари надевали на кронштейны, и вертушка превращалась в то, чего в Кайрхавене не видел никто: кольцо огня, которое ходит по кругу.

Первый раз это случилось в присутственный час, на пробу, без гостей. Я поднёс огонь к первому фонарю, Марк провернул ось — и восемь огней сорвались с мест. Дети, которые толпились у забора, увидели это из-за частокола и закричали так, что обернулся рыбный ряд. Взрослые молчали. Молчание — самая дорогая валюта, я знал это по прошлой жизни: пока человек молчит, он впечатлён; когда кричит — он уже обдумывает, за что платит.

Расходники. Песочные часы — два комплекта, потому что Уль, как я узнал от Коссова подмастерья, имел привычку «забывать» чужие часы. Номерки — берестяные, двести штук. Журнал подготовлен, уже с колонками: гость, время, кругов. Это не магия — это арифметика, которую я вынес из пятнадцати лет аттракционного дела: кто не считает гостей, тот их не имеет. Кто делает это долго или не вовремя, теряет их и, в итоге, тоже не имеет.

День испытания открылся, как прилив. Балаган гильдии заработал раньше нас: борцы, медведь и шатёр, к закату становившийся тёмным. Толпа у них была — но к вечеру начала таять: темнота в шатре — это не веселье, это ожидание конца. Гости гильдии уходили из их шатра, пока светло, — и уходили на набережную, где уже горели фонари, и где номерок обещал не очередь, а прогулку: «Возьми номер — сходи на базар — вернись к кругу». К нам возвращались все.

На закате кольцо огня пошло по кругу первый раз на людях. Ребёнок на плечах отца закричал раньше всех; отец — через минуту, потому что сначала смотрел на сына. Это, откровенно говоря, и есть аттракцион: не аппарат, а то, что случается между тем, кто смотрит, и тем, кто рядом.

В полночь Дорн закрыл наш журнал и их палочки.

— Двести шестьдесят два, — сказал он. — Против ста восьмидесяти пяти.

— Триста! — крикнул Уль. — У нас триста!

— Палочки покажи, — сказал Дорн.

Палочки показали. Было ясно видно, что половина из них была свежевыструганная, совершенно новая — и треть в одинаковый размер, как будто один нож и одна рука. Дорн положил их на стол в сторону, так, как кладут карты, которые больше не в игре.

— Ведомость признаётся, — сказал Вельт. — Двести шестьдесят два против ста восьмидесяти пяти. Записано.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Испытание принято: 262 против 185. Травм: 0. Протокол вписан в гильдейскую книгу. Замечание: палочки, выструганные одной рукой, — это не счёт. Это желание.

Народ расходился, когда Вельт подошёл ко мне. Он смотрел на фонари, потом на ведомость, потом на меня — и в его глазах не было злости. Было то, что у старых артистов бывает вместо злости: любопытство.

— Откуда это? — спросил он. — Это не магия. Магию я знаю. Это счёт.

— Это экономика впечатлений, господин гильдмейстер, — сказал я. — Её здесь ещё не было. Я первый.

— Впечатления, — повторил он, как пробуют чужое слово на зуб. — Мы сорок лет продавали веселье. Продавали то, что у нас на поясе: бубен, маску, медведя. А ты решил продавать то, чего нет, и еще учить нас? Не много ли ты на себя берешь?

— То, чего нет, продавать труднее, — сказал я. — Зато его никто не сможет сделать дешевле.

Вельт ушёл, не попрощавшись, как и Косс когда-то. Только у старик шёл медленно, как уходят люди, которые передумали.

Уль остался. Он собирал палочки — свои новые, свежевыструганные — и складывал в мешок.

— Магистрат узнает, как ты считаешь, — сказал он тихо.

— Пусть узнает, — сказал я. — Счёт — не болезнь, казначей. Это наша общая гигиена. Знаешь такое слово?

Он промолчал. Да откуда бы? В моем детстве, когда все зачитывались книгой Куна «Мифы и легенды Древней Греции» я вычитал и навсегда запомнил, что у врача Асклепия (а, согласно римской мифологии, Эскулапа) было две дочери – Гигия и Панацея. Панацея стала символом волшебного избавления от всех болезней, в то время как Гигия дала основу слову: гигиена – системе ухода и чистоты.

Ладно, научим. Этого знания мне не жалко. В отличие от другого. Я гасил фонари, когда за забором скрипнула половица. В темноте ждали, пока погаснет последний огонь. По походке я узнал гостя раньше, чем он шагнул в свет.

Глава 9. Косс возвращает долг.

Приговор гильдии над Коссом огласили в тот же вечер, когда считали мою ведомость: штраф двадцать монет и лишение места на осенней ярмарке. Штраф — не страшно. Место — страшно: для балаганщика ярмарка — весь год, сжатый в пять дней. Штраф и год без заработка. Крах.

Косс пришёл ко мне ночью, как приходят люди, у которых больше нет друзей.

— Мастер, — сказал он. — У меня нет двадцати монет. У меня есть руки и язык.

— Язык я видел в работе, — сказал я. — Он полил мой жёлоб.

— Мой язык не поливал жёлоб. Мой язык лезет в чужие дела. Жёлоб полил Уль.

Я посмотрел на него так, как смотрят на счёт, который не сходится: не с отвращением — с интересом.

— Ну-ка, рассказывай подробно.

— Уль боялся испытания, — сказал Косс. — Ещё до жёлоба. Он посчитал: если твой берег заберёт толпу, казне достанется меньше. Жёлоб — не его замысел. Его замысел — не пустить тебя на ярмарку. Жёлоб — это то, что он смог. А палочки — то, что он умеет.

— Откуда ты это знаешь?

— Я в гильдии с четырнадцати лет, — сказал Косс. — Я знаю её, как свою ладонь: где дыры, кто кому должен, кому платит касса, кто и на что закрывает глаза. Я жонглёр, мастер. Я могу зазывать толпу так, что она забудет, куда шла. Возьми меня. Три сезона за штраф — отработаю.

Я долго молчал. Человек, который саботировал мою горку, теперь предлагал работать на меня же — и, честно говоря, продавать мне его в этом было легко: у него был язык, а у меня была набережная, которой нужен этот голос.

За многие годы я усвоил одну вещь: сотрудников конкурентов не уничтожают. Их перекупают. Медведь, который весит полтонны и знает все ходы, дешевле любого нового медведя — если он согласен носить твою сбрую.

— Три сезона, — сказал я. — И первое правило: то, что ты знаешь о дырах, теперь знаем двое. Если дыра начнёт работать против моего двора — она закроется вместе с тобой.

— Согласен.

— Второе правило: ты продаёшь не то, что у тебя на поясе.

— А что?

— Впечатление, — сказал я. — Бубен на поясе заканчивается, когда заканчивается вечер. Впечатление гость уносит домой — и возвращается за ним. Учись считать их. Это экономика впечатлений.

Косс хмыкнул — и, кажется, впервые за вечер не похмыкал в ответ, а записал куда-то на подкорку. У него не было грамоты, но был нос: он нюхал и чувствовал термины, как нюхают деньги.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — В ведомость внесён новый человек: Косс, бывший конкурент. Долг: 20 монет, три сезона. Возврат: будет. Замечание: язык его лучше, чем репутация. Работает, пока репутация строится.

В первый же вечер Косс стоял у ворот с бубном — и бубен молчал. Он зазывал голосом: «Мастера слышали? Здесь считают верёвки! Здесь не ломаются!» Толпа шла за ним, как идёт за тем, кто врёт красиво, а уходила, как уходят от того, кто не врёт вовсе. Пятнадцать лет я платил зазывалам за то, чтобы они говорили громко. Косс был первым, кого я платил за то, чтобы он говорил правду.

— Это и есть продавец впечатлений, — сказал я Марку. — Тот, кого слушают бесплатно.

Через два дня в магистрат легла жалоба — Уль подписал её казначейским перстнем: «Должник без патента ведёт неуставное веселье; журнал — самозванный; стража подкуплена долей».

Дорн принёс копию мне же.

— Читать умеешь?

— Да.

— Тогда читай. И готовь ведомость: магистрат будет на осеннем сходе и будет спрашивать.

— А ты что скажешь?

— Я скажу, что журнал проверен мною три недели, — сказал Дорн. — Что стража получает десятину, а не долю. И что перстень казначея — не подпись магистрата. Но скажу это один раз. Дальше будет говорить твой счёт.

Вечером принесли приглашение — не с гербом, просто бумага с печатью Вельта: «Мастеру. Приходите с ведомостью. Гильдия хочет видеть счёт».

— Что это значит? — спросил Марк.

— Это значит, — сказал я, — что через десять дней я в первый раз в жизни продаю не аттракцион, а документ. Готовь бересту, Марк. Столько, сколько найдёшь. — А если счёт им не понравится? — спросил Марк. — Счёт не понравиться не может, — сказал я.

— Не понравиться может только тому, кто считает не так. И если завтра в зале, где сорок лет не рассыпались медяки, медяки всё-таки рассыпятся — значит, я делаю всё правильно.

Глава 10. Патент и ведомость.

До осеннего схода оставалось пять дней, и я проводил их так, как провожу всякую большую сделку: с ведомостью, в которой на каждую позицию — три строки. Что покажем. Сколько возьмём. Что пойдёт не так. Последняя строка обычно длиннее первых двух — и всегда честнее.

Зал гильдии в день патента был полон. Пришли все мастера: балаганщики с вытертыми бубнами, борцы, зверинец — человек с удавом, ряженые. Пришла и стража: Дорн, с лицом, которое пришло по обязанности и осталось по интересу.

Вельт встал первым и оглядел зал так, как смотрят на толпу перед номером.

— Испытание веселья принято, — сказал он. — Ведомость мастера Яни — признаётся. Протокол — в гильдейской книге. По праву испытания — условия пишет тот, кто выиграл.

Я открыл ведомость.

— Первое. Патент — тридцать монет. Второе. Десятая доля гильдии — два сезона, дальше — по новому счёту. Третье. В устав вписывается шестая строка: Стандарт радости. Правила двора, журнал осмотров, счёт гостей — обязательны для всякого, кто держит патент. Четвёртое. Ярмарка осени открывается для мастера с набережной без старшинства: по ведомости.

— Устав не меняется! — Уль поднялся так резко, что опрокинул кассу. Медяки рассыпались по столу — и никто не бросился их собирать, потому что за сорок лет в этом зале медяки не рассыпались ни разу.

— Устав писали те, кто считал патенты, — сказал Вельт. — А веселье считают по-другому. Гильдия живет и развивается, пока гости идут. Гости идут, пока не ломаются. Шестая строка — это не уступка механику. Это опора гильдии.

Он повернулся ко мне и положил на стол патент — лист плотной бумаги с гербом: маска и бубен.

— Подписывай, мастер.

Я подписал: «Яни, мастер увеселений, держатель двора на Лебяжьей набережной». Пятнадцать лет я подписывал акты ввода в эксплуатацию — и рука не дрожала. Сейчас дрогнула.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Патент выдан. Стандарт радости вписан в устав. Ранг 4: Патентный мастер. Начислено: 20 искр радости. Ожидается: ярмарка осени. Замечание: рука дрожала. Первый раз за всю запись. Приятно.

Уль остался казначеем. Вельт не выгоняет своих — он их воспитывает. Жалоба Уля легла в магистрат и никуда не делась: её разберут на осеннем сходе, вместе с вопросом, что за журнал у мастера с набережной. Дорн сказал мне об этом ровно один раз: «Готовь ведомость. Её спросят все».

В шкатулке после платежа осталось сорок монет. Долг Барту — двадцать пять. Впереди — пять дней ярмарки.

Ночью за мной пришёл посыльный Геррата.

— Что такое Парк? — спросил Марк по дороге.

— То, к чему мы шли с первого дня, — сказал я. — Качели и горка были первым этажом. Набережная — вторым. Парк — третьим. В моей прошлой жизни я пятнадцать лет смотрел, как люди покупают впечатления, и знал только одно: империю строит не сама карусель.

Купец ждал меня не в зале — в комнате, где висела та самая карта. Он снял её со стены и развернул на столе так, чтобы свет фонаря лежал ровно.

— Ты сказал ей: «вода помнит путь», — сказал он. — Я не спросил тогда. Теперь спрашиваю: как ты читаешь это?

— На Первом языке, — сказал я. — Он не язык гильдий и не язык магистрата. Он старше их обоих. И он говорит то, что вы называете сглазом: набережная пустует не потому, что проклята. Она пустует, потому что под ней — то, что Первые называли Парком.

— Парком?

— Местом, куда ходят за впечатлениями, — сказал я. — Империя Первых была построена не на мече и не на зерне. Она была построена на экономике впечатлений. Вода забрала её. Вернуть может тот, кто умеет вызывать и считать улыбки.

Геррат смотрел на метку под третьим мостом — на крошечный знак, похожий на карусель, — долго.

— Утром, — сказал он наконец, — ты начнёшь считать монеты на Парк.

Воздух звякнул. Впервые — снаружи, а не внутри.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Открыта страница: Парк Первых. Цена: неизвестна. Валюта: известна. Искры радости принимаются.

Глава 11. Пять дней.

Ярмарка осени открылась в ранний час, когда рыбный ряд ещё только просыпается, а торговцы уже спорят о месте. Это хороший час: у толпы нет привычки к нему, значит, у меня есть преимущество первого впечатления.

Ночь перед открытием я провёл, как провожу всякую ночь перед открытием сезона: с журналом и свечой. Осмотр верёвок — все восемь кронштейнов, все узлы, шайба в сале. Прогон пустой — ось поёт ровно, без скрипа. Прогон с одним седоком — Марк, который теперь весит вдвое меньше меня и качается вчетверо охотнее. Запас: двести берестяных номерков, вторые песочные часы, три планки, платок, ведро песка — на жёлоб, если смазка где-нибудь проявится там, где я её не звал.

— Ты не спал, — сказал Косс, когда я гасил свечу.

— Я не спал. Я считал.

— Что?

— Пять дней, — сказал я. — Ярмарка — это не вечер, это целый сезон, сжатый в пять дней. За пять дней я могу собрать такую кассу, какой на набережной не было за весь год. И за эти же пять дней я могу потерять всё за одну минуту, если однажды что-то сломается при толпе. Поэтому ночью — счёт, а не сон.

Утром город пришёл сам. Ряды открылись, балаганы распахнули шатры, зазывалы взяли высокие ноты — и по мостам через каналы потекло то, чего Кайрхавен не видел уже три года: люди, которые идут за впечатлениями.

Моё место стояло у второго моста — без старшинства, по ведомости, о чём Вельт объявил с помоста лично. Для старших балаганщиков это был кусок: они смотрели на мой берег так, как смотрят на чужой счёт в своей кассе. Но устав теперь был другой: шестая строка молчала о старшинстве и говорила о счёте.

К полудню у ворот собралась очередь, которой я не знал по прежним дням. Марк выкрикивал партии. Косс работал у входа — и его «Мастера слышали? Здесь считают верёвки!» звучало теперь как ярмарочный лозунг, который повторяли дети.

Дважды за день у нас случилось то, чего я боялся, пожалуй, даже больше травмы: потерявшийся ребёнок.

Первая девочка была лет пяти — чужая для слободы, привезённая купеческой семьёй. Она не плакала, что хуже: она решила, что потерялась намеренно, и сидела под горкой с видом человека, который никуда не идёт.

Я не стал кричать. Я сделал то, что делал пятнадцать лет в парке: объявил по двору голосом Марка, отвёл девочку к столу журнала, записал её имя, время, платье — и посадил рядом Косса, чей бубен оказался единственным инструментом в Кайрхавене, способным развлечь ребёнка, не теряя его из виду. Родители нашлись за четверть часа — ещё до того, как я успел дописать строку.

— Что это было? — спросил Марк.

— Регламент, — сказал я. — В моём мире её называют «потерявшийся гость». Пять строчек в журнале — и ребёнок не пропадёт. На ярмарках этого мира дети пропадают каждый год. У нас — не пропадут. Запомни: у нас регламент.

К вечеру Ведомость закрыла день:

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Первый день ярмарки закрыт. Гостей: 841. Травм: 0. Потерянных: 1, возвращён. Начислено: 87 искр радости. Замечание: счёт растёт быстрее твоих рук. Требуется второй механик.

— Второй механик, — повторил я вслух, когда Вельт пришёл на набережную после заката — как старый артист, который обходит чужой номер и не может понять, где здесь трюк.

— Шестая строка работает? — спросил он.

— Живее твоих бубнов. У вас сегодня сколько?

— Двести десять, — сказал Вельт. — Впервые за пять лет. Гости остались в наших шатрах до заката — потому что твои фонари осветили им дорогу. — Он помолчал. — Ты сделал кассу всему базару, механик. Это хуже для тебя, теперь – все конкуренты.

— Лучше, — сказал я. — Пока в городе нет ничего, кроме меня, город отвечает: «зачем платить, если я и так вижу чужое». Когда вокруг есть выбор, город отвечает: «где лучший». Стандарт — это и есть выбор. Я продаю не веселье — я продаю лучший вечер.

Вельт посмотрел на меня так, как старые артисты смотрят на молодые числа: с недоверием и счётом одновременно.

— Магистрат, — сказал он наконец. — Кареты въехали в город на закате, на день раньше срока. Это не к ярмарке. Это к жалобе Уля. Завтра — разбор. Готовь ведомость.

Дорн подтвердил то же у ворот, только короче:

— Завтра. Возьми журнал и ведомость. Возьми Марка. Возьми Косса — его слова стоят больше его бубна.

— А если магистрат спросит, почему журнал у меня, а не у гильдии?

— Скажи, что у гильдии теперь есть устав, а у тебя — счёт. Магистрат любит то, что можно пересчитать. — Дорн поправил челюсть, как поправляют шапку. — А Уль любит то, что нельзя. Ты понял, за кого он.

Воздух звякнул на закате, тихо, как счёт, который пересчитывает сам себя.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Завтра — разбор. Совет: ведомость сильнее перстня, если ведомость можно открыть и прочесть. Перстень — нельзя. Замечание: проиграть разбор можно один раз. Выиграть — тоже один раз: с завтрашнего дня счёт будут проверять всегда.

Ночью я не считал кассу. Гораздо важнее было другое.

Глава 12. Разбор.

Всю ночь я репетировал ответы.

Магистрат разбирал жалобу в ратуше, в зале со сводами, которые гасили голос — старые магистраты делают залы так, чтобы каждый сидящий чувствовал, что кричать здесь глупо. Скамьи были полные: город не видел судебного разбора уже две зимы, а жалобу на чужого механика — никогда.

Уль сидел справа, с перстнем и без лица. Точнее, с лицом человека, который пересчитывал свои шансы всю ночь и не сошёлся в итоге.

Дорн сидел слева — не как свидетель, как порядок.

Трое из магистрата: старший — седой, с грамотой в руке, читал и не поднимал глаз; второй — молодой, со взглядом на счёт; третий — с лицом того, кто пришёл по должности и необходимости, и теперь скорее хочет уйти пообедать.

— Жалоба казначея Вольной гильдии увеселителей, — прочитал седой. — «Должник без патента ведёт неуставное веселье; журнал — самозванный; стража подкуплена долей». Патент у мастера есть?

— С девятого числа, — сказал Дорн. — Копия у стражи. Печать гильдии живая.

— Тогда пункт о патенте отпадает. Журнал — самозванный. Это главное. Показания принимаются.

Уль поднялся первым. Он говорил долго, красиво и, как будто, ни о чем: о том, что счёт нельзя поручать тому, кто сам себя считает; о том, что у гильдии — сорок лет устава, а у механика — тетрадь; о том, что перстень казначея — это перстень казначея, а не подпись.

— Палочки, — сказал он в конце. — У нас счёт по палочкам. Столько лет. Двести девяносто гостей в вечер испытания — и стражник, который на стороне чужого, хочет, чтобы вы поверили одной-единственной тетради.

Седой магистрат повернул лист.

— Мастер Яни. Ваш ответ.

Я не стал говорить о палочках — на них отвечает Дорн. Я сказал о другом.

— Мои господа. Я не буду защищать журнал. Я покажу его, — сказал я и открыл ведомость. — В нём три колонки: время, гость, кругов. Каждая строка подписана. Вечером стол закрывает стражник Дорн — вот его отметка. Если журнал самозванный, покажите, какая строка не сходится. Если сходится — попробуйте повторить это палочками.

Седой листал журнал долго. Второй магистрат подошёл и смотрел через плечо. Третий мечтал об обеде.

— Число не сходится? — спросил седой у Уля.

— Числа не проверяют на бумаге, — сказал Уль. — Их проверяют люди.

— Верно, — согласился я. — Поэтому я принёс людей. Подмастерье Косс, вы работали на палочках гильдии?

— С четырнадцати лет, — сказал Косс. — Я носил их, выстругивал их и — в последний вечер — видел, как их выстругивали из свежего дерева. Треть палочек была в одинаковый размер, господа. Один нож. Одна рука. Одна касса.

— Кому вы это говорите? — Уль встал. — Это вор, осуждённый гильдией!

— Осуждённый за то, что я не поливал жёлоб, — сказал Косс спокойно. — Господа магистрат, спросите лучше: почему за сорок лет на вертушке гильдии сломали ключицу гостю, и никто не спросил, кто в это время считал гостей?

Молчание было таким, что был слышен только скрип скамеек под сидящими.

Седой магистрат закрыл грамоту.

— Вердикт, — сказал он. — Журнал признан ведомостью. Счёт ведётся верно; стража — в порядке. Жалоба казначея не признаётся. — И, помолчав: — Гильдия должна написать устав, который не стыдно прочесть вслух. Шестая строка — хорошее начало. Я прочёл её.

— Мой господин, — сказал Вельт, который всё это время сидел как старый артист в пустом зале, — устав будет. Сорок лет он не писал о госте, потому что гости не ломались при нас. Теперь ломаются. Устав исправится.

Уль сел. Его перстень крутился на пальце, как палочка, которая больше не в игре.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Разбор закрыт. Ведомость признана. Счёт — 3 против 0. Замечание: перстень проиграл не потому, что не прав. Потому что его нельзя прочесть. Работает правило: то, что можно открыть, — сильнее того, что нельзя.

После зала Дорн задержался у колонны.

— Ты понял, что сделал?

— Выиграл разбор.

— Нет, — сказал Дорн. — Ты показал магистрату, что счёт сильнее перстня. Теперь он будет приходить к тебе проверять счёт. Каждый сезон. И если однажды в твоей ведомости появится строка, которую нельзя прочесть, — тебе придётся обмануть того, кто умеет считать. Это дорого, мастер.

— Хорошо, что я не умею обманывать, — буркнул я. — Дешевле обходится.

Вечером Уль ждал меня у моста. Без перстня, без кассы.

— Ты забрал мою казну, — сказал он.

— Я забрал твоё право считать вместо людей, — сказал я. — Казна осталась. Ещё и умножилась: ваш балаган сегодня собрал двести десять гостей.

— Ты смеёшься.

— Я считаю, — сказал я. — Уль. Тебе не нужен враг. Тебе нужен журнал. Приходи учиться: я покажу, как вписать в кассу то, что не выстрогать палочкой. Тогда твой перстень будет чтить то, что можно прочесть, — и гильдия перестанет ломать гостей.

— Ты хочешь, чтобы я работал на тебя?

— Нет. Чтобы мы работали на счёт, — сказал я. — Это надёжнее.

Воздух звякнул.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Ведомость открыта: казначей Уль — кандидат в читающие. Не зачислен. Замечание: враг, который считает лучше тебя, дороже друга, который не считает вовсе. Впервые за сезон я посчитал не выручку. Завтра в город идут семьи из соседних слобод — те, кто услышал про кольцо огня. Мост Геррата один. И я впервые считал не деньги: давление.

Он ушёл, не ответив. Но и не плюнул — для казначея это почти согласие.

Глава 13. Толпа на мосту.

Третий день ярмарки должен был стать рекордом — и стал, но не тем, который я хотел.

Утро прошло как по номеркам: очередь шла, базар гудел, касса щёлкала. К полудню к нам пришёл поток, которого я не видел даже в прежней жизни в пятницу вечером: по всему Кайрхавену разнёсся слух о кольце огня, и на набережную пошли те, кто в первые дни смотрел издалека, — целые семьи, слуги с детьми, стража в отставке, торговцы, закрывшие ряды ради вечера.

Мост Геррата — единственный мост от рыбного ряда к набережной — держал толпу до того часа, как держал. Я стоял на своём берегу и смотрел на дальний конец моста, как смотрят на манометр: по тому, как колеблется толпа, я видел то, чего не видят глаза свидетелей. Толпа ходила волнами. Волна шла сзади, потому что сзади не видели, что впереди, и напирали. Впереди упирались в спины. Сейчас начнется давка. Это самое страшное, тогда точно будут жертвы, а я буду виноват. Этого допустить нельзя.

Пятнадцать лет я обсуждал с коллегами одну фразу, которую сейчас произнес бы так: толпа опасна не тогда, когда она хочет куда-то, а тогда, когда она хочет, но не может.

— Марк, — сказал я. — Бери голос.

— Что кричать?

— Ничего. Ты сегодня молчишь. Молчание на мосту страшнее крика, но оно честнее: крик «стой» в толпе — это команда падать.

Марк молчал. Я поднял руку — не сверху, не замахом, а ладонью к толпе, как делают в театре, когда сцена остановилась по-настоящему. И начал говорить — не кричать, а говорить, ровно и медленно, как счёт:

— Мастера! Пятый круг будет через четверть часа. Кто пришёл с детьми — по правой стороне моста. Кто один — по левой. Никто не возвращается по мосту против потока: обратный шаг в толпе дороже ступени.

Не «стойте». Не «спокойно». Ничего, что можно услышать, как приказ, потому что приказ толпа читает, как предвестник паники. Я дал толпе то, чего она не получила ни разу в этот день: спокойное объяснение, что делать, куда идти и когда возвращаться. Толпа не любит, когда её держат. Толпа обожает, когда её ведут.

— Косс, — сказал я тихо. — Встань на середину моста. Ты не пускаешь — ты разрешаешь. Каждый десятый разворачивай: «мастер ведёт второй круг на набережной, путь по левому мосту». Шутка — после полудня.

Косс взял бубен и не зазвонил в него — впервые за вечер.

Я закрыл вход на берег. Касса встала, Марк встал с номерками в кармане и сделал то, чему я его учил: зачерпнул горсть берестяных пластин и объявил: «Кто пришёл — номер уже у него в доме. Возвращайтесь в третий час — круг по тому же номеру».

Это была ложь по букве и правда по существу: столько номерков на тех, кого ещё не было на берегу, у нас просто не было. Но была очередь, которая теперь рассыпалась по базару, а не сжималась на мосту. Толпа потеряла давление — потому что потеряла точку, в которую давила.

На дальнем конце моста волна, шедшая сзади, упёрлась в пустоту: толпа впереди разошлась, и напирать стало не в кого. Мост выдохнул.

Через четверть часа я открыл вход и запустил партию. К вечеру то же повторилось дважды: мой берег пропускал поток дозами, как мельница зерно, а не как шлюз — всем разом.

Магистрат, приехавший на разбор, стоял на этом мосту сам, в центре толпы, и видел всё.

— Это что, — спросил седой магистрат у Дорна, — тоже в его журнале?

— В его журнале, — сказал Дорн. — Как «поток остановлен на мосту до инцидента».

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Инцидент предотвращён. Толпа на мосту остановлена без травм: 3 дозы потока, 2 часа ожидания, 0 травм. Начислено: 12 искр радости. Замечание: толпа опасна не тогда, когда хочет куда-то, а когда хочет и не может. Это правило умрёт вместе с тобой, если не запишешь его в свой журнал.

Ночью ко мне пришёл Геррат.

Он не стучал — он постоял под моим окном, пока я не спустился, и сказал только:

— Мастер. Ты сказал магистрату, что мост — моя ответственность, а несёшь её — ты. Я не спорю. Пойдём: есть то, что я должен был показать тебе в день договора, но не решился, пока ты не показал, что умеешь беречь не только гостей.

Он повёл меня не к карте. Он вёл под мост.

На дне канала, под досками опоры, вода уходила в старый проём — проём, который не строили ни мостовые мастера, ни город. Камень был старше устава гильдии. Камень был старше города. На нём была надпись — та, которую я прочёл в тот вечер в его доме, а теперь прочёл вслух, в темноте, на языке Первых:

«Тут Первый Парк. Вода забрала. Вернётся тот, кто считает улыбки».

Воздух звякнул.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Открыта страница: Первый Парк. Статус: найдена опора. Дальше — счёт за счёт. Впереди — та страница, где начинается Империя.

Геррат смотрел на надпись, а не на меня.

— Мост я ставил на этот камень, — сказал он. — Мост стоит. Надпись — стоит. Никто в городе не умеет её читать, потому что никто не умеет читать счёт. Я слышал, как ты читаешь счёт, — сказал он.

— Мастер, что думаешь?

Глава 14. Первый язык.

Море держит расписание. Я знал само это чувство: в прежней жизни я отвечал за объекты, у которых вода была не соседом, а начальником, и знал главное правило — вода не отдаёт то, что утопила, но иногда показывает, что она хранит, если прийти в час, когда она дышит.

— Прилив вернётся через три дня, — сказал Геррат, когда мы поднялись с дна канала. — Утром вода отходит на высоту верёвки. Три утра. Потом ось снова уйдёт под воду и до весны не покажется.

— Тогда нам нужно три утра, — сказал я. — И подъёмный рычаг.

— Ось не поднять. Она в три обхвата. Такой вал катают восемь человек.

— Ось не надо поднимать, — сказал я. — Её надо посмотреть. Я не строю Парк сегодня, мастер Геррат. Я читаю счёт.

Первое утро мы пришли в час, когда вода отошла. Проём в опоре раскрылся на локоть — и там, в сале и тине, лежала ось. Целая, выточенная, с площадками под спицы. Я опустил руку в воду и провёл по валу — металл шёл под пальцами ровно, как счёт, без единого заусенца.

— Кто выточил это? — спросил Марк шёпотом, как спрашивают в храме.

— Тот, кто умел больше, чем твой кузнец, — сказал я. — Смотри на швы вокруг проёма. Блоки лежат с подгонкой в волос, как лежат камни, которые ставят последними, когда всё остальное уже сошлось. Это не просто опора моста, Марк. Это чужая ось, которую мост поставил сверху, как кольцо ставят на палец.

— Геррат. Вода поднимет этот вал, если её пустить в проём?

— Вода поднимет всё, что не приковано.

— Тогда слушай, — сказал я. — В воде камень теряет две трети веса. Это не магия — это счёт. Ось в воде легче, чем в воздухе, втрое. Когда вернётся прилив, мы не будем тянуть вал наверх. Мы разведём его в сторону — и он сам встанет, как встанет дверь, если подвести воду под порог.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Сопоставление: ось Первых. Сходство: 87%. Статус: карусель. Найдено: первая страница Парка. Совет: не поднимай то, что можно заставить подняться само.

Второе утро я потратил не на ось. Я потратил его на магистрат.

— Ты уверен? — спросил Геррат у входа в ратушу. — Покажешь проём целиком — и город может решить, что счёт у нас общий.

— То, что можно прочесть, сильнее того, что нельзя, — сказал я. — Я сказал это магистрату про журнал. Теперь я говорю это себе про Парк. Если я спрячу проём, однажды город решит, что я прячу не камень, а счёт. Пусть город читает сам.

Седой магистрат пришёл не один. С ним шёл молодой — тот, который на разборе смотрел через плечо и не отводил глаз от колонок.

— Мастер Яни, — сказал седой. — Ты сказал, что под мостом лежит то, что старше города. Я пришёл прочесть.

Мы спустились под мост — в час отлива, целой комиссией: седой, молодой, Дорн, Геррат, Марк, Косс и Уль, который пришёл без приглашения и встал поодаль, как человек, который пришёл учиться и не признаётся в этом.

— Читай, — сказал седой.

Я положил ладонь на надпись и прочёл вслух — медленно, по слову, как читают счёт:

— «Тут Первый Парк. Вода забрала. Вернётся тот, кто считает улыбки».

Воздух звякнул — тихо, как звякает страница, которую переворачивают впервые за долгое время.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Ведомость читает Первый язык для слушателей. Слушателей: 7. Слов: 11. Страница: первая. Перевод: точный. Замечание: то, что город может прочесть сам, не нужно защищать.

Молодой магистрат нагнулся к надписи и водил пальцем по строчкам, как водят по строкам, когда учатся читать.

— Одиннадцать слов, — сказал он наконец. — И в них — счёт. «Вернётся тот, кто считает улыбки» — это не предание, господин старший. Это приглашение. Кому-то оставили должность и ждут, что он придёт её занять.

— Город не верит тому, чего нельзя прочесть, — сказал седой. — Ты это знаешь, мастер. — Он постоял над проёмом. — Город даёт тебе разрешение на раскоп. Печать магистрата на твоём журнале, срок — до ярмарки весны. Счёт веди открытый: я пришлю писца. Если под камнем лежит то, что ты читаешь, — город будет спорить не с механиком, а со счётом. Со счётом магистрат не спорит.

— А если под камнем лежит пустота? — спросил Геррат.

— Тогда магистрат будет спорить с механиком, — сказал седой ровно. — И у механика будет журнал, который я уже читал. Мне это понятнее, и нравится больше, чем перстень, который я не могу открыть.

Мы поднялись на мост. Уль не спускался — он стоял наверху и смотрел вниз, на надпись, и водил пальцем по воздуху, как водят по строкам, когда учатся считать.

— Он придёт, — сказал я Геррату.

— Он уже пришёл, — сказал Геррат. — Три утра подряд. Молча. Казначей, который учится считать у того, кого называл самозванцем, — это дороже десяти союзников, мастер. Или опаснее. Это уж как повезёт.

Вечером Ведомость открыла страницу — ту, которую я не видел с первого дня:

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Ранг 5 открыт: Хранитель Парка. Условие: вернуть то, что ушло под воду, — на счёте города, не на силе. Начислено: 0. Начало счёта: первый прилив.

— Прилив вернётся послезавтра, — сказал я Марку, когда мы закрывали двор. — Вода поднимется на высоту верёвки и закроет ось.

— И что мы будем делать?

— То, что делал всегда, — сказал я. — Считать. У нас есть три дня, журнал, печать магистрата и правило, которое сильнее устава: то, что можно прочесть, сильнее того, что нельзя. — Я посмотрел на воду, которая уже шла в канал, тихо, как идёт счёт. — Море отдаст нам ось. А мы отдадим городу Парк.

Воздух звякнул на закате — тихо, как звенит вода под мостом, когда она возвращает то, что держала.

Глава 15. Империя радости.

Пятый день ярмарки — это не день. Это счёт, к которому город приходит сам.

Утром я открыл ведомость и увидел то, чего не видел ни разу: строку, которая считала не гостей и не искры. Она считала праздники.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Ярмарка осени: день пятый. Гостей за пять дней: 4 872. Травм: 0. Потерянных: 3, возвращены. Предотвращён инцидент: массовая давка. Начислено: 514 искр радости. Замечание: счёт растёт быстрее твоих рук. Рекомендация: не двое. Семеро.

— Семеро, — сказал я вслух, и Марк поднял голову.

— Семеро? У нас было двое.

— У нас был один ты и один Косс, — сказал я. — Семеро — это то, чем мы станем к весне, если не хотим потерять счёт. В моём мире я видел, как лучшие парки гибли не от сбоев. Они закрывались оттого, что счёт вёл один, а работу делали много других.

За день я подписал: семеро. Марк — голос и номерки. Косс — вход и разрежение. Двое мальчишек-разносчиков с базара — осмотр жёлоба и смазка, по журналу, дважды в день, с промежуточным контролем. Ткачиха с берега — касса. С ней мы будем работать особо. Косой моряк в отставке — мост в часы потока. Седьмое место Вельт взял сам — он пришёл под вечер, без бубна, и сказал:

— Я смотрю, ты раздаёшь гильдию по строкам.

— Я раздаю работу по строкам, — сказал я. — Гильдия — это те, кто умеет вести строку до конца. Тебе нужна строка, гильдмейстер?

— Мне нужен счёт, — сказал Вельт. — Сорок лет я держал гильдию на бубнах и поверил, что это веселье. Ты показал мне, что это журнал. Я хочу строку, на которой стоит моё имя. — Он помолчал. — И я хочу, чтобы устав гильдии писал о том, о чём он молчал сорок лет. О счёте.

— Вторая поправка, — сказал я. — «Счёт ведут открытым».

— «Счёт ведут открытым, и его проверяет магистрат», — сказал Вельт. — Так это будет написано. Пусть город знает, что мы не боимся своих чисел.

Мы поговорили о том, что эта строка в бюджете города становится уже очень заметной. Затем, мы вписали строку в устав при свече. Вельт подписал за гильдию, я — за дворы, Дорн — как порядок, писец магистрата — как писец. Уль подписал последним — и впервые за сорок лет перстень казначея не был на его руке: он снял его и положил на стол рядом с подписью.

— Перстень теперь не нужен? — спросил Марк.

— Перстень всегда был нужен, — сказал Уль. — Просто он не нужен тем, кто может прочесть счёт.

Магистрат пришёл на закате — не в ратушу, на набережную, всей скамьёй. Седой магистрат стоял у моей кассы, как стоят у прилавка, который надо проверить.

— Мастер Яни. Город пересчитал твою ярмарку. Пять дней — четыре тысячи восемьсот семьдесят два гостя. Ни одной травмы. Ни одного потерянного. — Он поднял грамоту. — Город объявляет: счёт механика принят как городская ведомость. Твои правила — теперь городской стандарт. И у города есть предложение.

— Город хочет Парк, — сказал Геррат, который стоял рядом.

— Город хочет счёт, — поправил седой. — Парк — это то, что счёт даст. Раскоп под третьим мостом — на твоём журнале и на печати. Ось, которая встанет в воде, — на счёте мастера. Земля под Парком — на мне. — Он постучал по грамоте. — Город выделяет берег за третьим мостом. Строй. До ярмарки весны город хочет видеть то, что ты обещал надписи: того, кто считает улыбки.

— А если я не успею?

— Тогда город будет спорить с механиком, — сказал седой ровно. — Но я читал твой журнал. Я думаю, спорить будет не с кем.

Воздух звякнул — и в этот раз не так, как звякает страница. В этот раз он звякнул, как звякает замок, когда открывается.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Ранг 5: Хранитель Парка. Условие принято: счёт ведётся на городе. Начислено: 100 искр радости. Ранг 6 закрыт до окончания раскопа. Даль: Парк Первых. Откроется: весна.

Ночью, когда двор закрылся и фонари погасли, я сел у воды. Марк сидел рядом — он уже умел сидеть у воды и не болтать; это было самое трудное из того, чему я его учил.

— Мастер, — сказал он. — Мы построили всё это за один сезон?

— Мы построили за один сезон то, что умеем, — сказал я. — А то, что не умеем, построит сезон следующий. Это называется «империя», Марк. Не потому, что большая. Потому что у неё есть система: счёт, устав и то, что она обещает построить к весне.

— А что будет весной?

— Раскоп. Ось. Парк. — Я посмотрел на третий мост, на воду под ним, на надпись, которую теперь читал весь город.

Воздух звякнул в последний раз за сезон — тихо, как звенит вода, когда она держит то, что отдаст весной.

⟨ВЕДОМОСТЬ⟩ — Сезон закрыт. Гостей за сезон: 6 214. Искр радости: 514. Долг: 25 монет. Шкатулка: 40 монет и счёт, который дороже обеих сумм. Напоминание: построил — отвечай. Ты построил. Твоя очередь отвечать весной.

Глядя в задумчивости на третий мост, я произнес:

— Люди приедут за этим из других городов. И тогда мы начнём продавать не вечер. Мы начнём продавать ожидание вечера. А на самом вечере – воспоминания о нем. Экономика впечатлений, ты запомнил это?