Survive

Глава 1 Рождение

Последнее, что помнил Ханс — это слепящий свет фар, вывернутый край асфальта и тупая мысль: «Неужели всё так банально?»

Мысль не успела оформиться. Её не стало. Как и его тела.

А потом — Боль. С большой буквы. Его не было, но боль была. Она не приходила через нервы, а являлась самой тканью этого нового мира. Его сознание, лишённое кожи и костей, вырвали из небытия и швырнули на каменный парапет. Он снова обрёл форму, и первым, что он почувствовал, был ветер, бьющий с такой силой, что слёзы ручьями текли по лицу, не успевая высохнуть. Двести пятьдесят метров пустоты под ногами. И грохот. Не звук, а физическое давление, разрывающее барабанные перепонки и вдавливающее сознание обратно в череп.

Он лежал, вцепившись пальцами в швы между камнями, пытаясь не сойти с ума. Воздух был густым от гари и чего-то сладковато-приторного — запах горелого мяса и металла. Крики. Нечеловеческие, даже не животные. Что-то рвало эту симфонию ада на части, и сквозь рёв он различал хлюпающие, щёлкающие звуки. С трудом перебирая ногами, он поднялся.

Перед ним, беззвучно, возникло окно. Чистое, синее, не от мира сего.

---

[Поздравляем с прохождением мира обучения. Приветствуем в 1 мире отбора. Выживите.]

---

Буквы горели на сетчатке. Выживите. Это было не пожелание. Это был приговор.

Из-за спины, резко и без предупреждения, рука вцепилась ему в плечо и пригнула к камням. В тот же миг над головой, с противным свистом, пронеслось нечто. Это не был снаряд. Это была гниющая плоть. Комок слизи размером с барана, изрыгающий из своего ядра брызги жёлтой кислоты. Она шипела на камнях, оставляя дымящиеся пятна, а запах... запах заставлял желудок выворачивать наружу. Это было мерзко. И отвратительно прекрасно.

— Новенький? — голос был низким, прокуренным и невероятно спокойным.

Ханс не смог ответить. Его челюсти свело судорогой.

— Отвечать не надо. Наша задача — выжить. Выиграть. Я — Джеф. Страж Врат. Но последние, кто сюда попадает, зовут меня NPC. Может, так тебе проще. — Рука отпустила его. Ханс поднял голову. Перед ним стоял мужчина в потрёпанной броне, лицо его было покрыто шрамами и слоем грязи, но глаза... глаза были ясными и усталыми до самого дна. — Зайди в башню. Возьми один предмет. Только один. Выйди из другой двери. И помни, дальше ты будешь один.

Джеф развернулся и, двигаясь с неестественной для его комплекции скоростью, поймал другого юношу, матерьялизовавшегося из ничего с тихим хлопком воздуха, и потащил его вдоль стены.

Ханс встал на колени. Его тело дрожало. Он заставил себя поднять взгляд. Стена уходила в обе стороны, теряясь в клубящемся мареве на горизонте. Бесконечная линия фронта против бесконечного ада.

Он побежал. Не думая, подчиняясь инстинкту. К небольшой каменной башне, единственному островку спокойствия в этом море хаоса.

Дверь захлопнулась за ним, и наступила оглушительная тишина. Давление в ушах исчезло. Воздух был прохладным и пах пылью и старой бумагой. Никакого грома. Никаких криков. Сюда не долетали даже отголоски. Это было неестественно. Сюрреалистично.

Он прислонился к стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

— Оружие? Броня? — раздался неторопливый голос. — Или, может, наш герой желает подсвечник?

В центре круглого помещения, в кресле-качалке, сидел старик. Очень старый. Его пальцы, похожие на высохшие корни, перебирали свиток. Лицо было испещрено морщинами, но глаза... они смотрели на Ханс с холодным, почти научным интересом.

Мысли метались, пытаясь найти опору. Снаряды... кислота... слизь...

— Здесь есть что-то... что может создать нечто подобное? Снаряд из слизи и кислоты? — выдохнул Ханс, сам удивляясь собственной мысли.

Старик медленно улыбнулся. Это не была добрая улыбка.

— Вы не на той стороне, дитя. То, что снаружи — это не алхимия. Это нечто... другое. — Он сделал паузу, наблюдая за реакцией. — Но... формально, тебе может подойти набор алхимика. Хотя на войне он не в ходу. Слишком уж.

Ханс заставил мозг работать. Оружие? Он не умел сражаться. Броня? От того, что летало снаружи, не спасет. Нужно что-то... иное. Сила. Настоящая сила.

— А можно... гримуар? Или что-то, что позволит колдовать?

— Ха, — старик беззвучно рассмеялся. — Можно. Но чтобы почувствовать магию, нужны годы. Дни, в лучшем случае, если ты гений. А у тебя, — он посмотрел на Ханс так, будто видел его насквозь, — есть минуты. Может, часы.

— Но я ведь не ограничен здесь по временем? — Ханс уловил слабый луч надежды. — Внутри башни.

Глаза старика сузились. Интерес в них вспыхнул ярче.

— Да. Подловил. Что же, выбирай.

— Покажите все гримуары.

— Как пожелаешь.

Старик махнул рукой. На столе перед ним материализовалась стопка книг в потрёпанных переплётах.

---

[Как начать колдовать с нуля.]

[Магия для продолжающих.]

[Основы магической алхимии.]

---

Ханс не улыбался. Его лицо было маской концентрации. Он понял. Он понял главное. Правило гласило: «унести можно только один». О попытке, использовании или изучении внутри — ни слова.

— Можно посмотреть поближе? — его голос был тихим, но твёрдым.

— Конечно, — прошипел старик, и в его взгляде промелькнуло нечто, похожее на уважение. Он понял намерение Ханса.

Ханс шагнул к столу. Его пальцы дрожали, но он сжал их в кулаки. Он не просто хотел выбрать книгу. Он хотел украсть саму возможность. Он протянул руку к гримуару «Как начать колдовать с нуля.». Кожаный переплёт был холодным.

Он открыл его. И начал читать. Не просто просматривать, а впитывать каждую букву, каждую схему, каждый намёк на чувство, которое описывал автор. Он не собирался уносить эту книгу или другие. Он собирался унести знание.

Воздух в башне сгустился. Тишина стала звенящей. Старик не двигался, лишь наблюдал, и его кресло-качалка замерло.

Ханс читал. Словно от этого зависела его жизнь. Потому что так оно и было.

Глава 2 Знания

Время в башне потеряло смысл. Оно измерялось не солнцем или луной, а хриплым биением сердца и перелистыванием хрустящих страниц.

Ханс не читал. Он пожирал. Он вгрызался в «Основы магической алхимии» так, как голодный зверь вгрызается в кость, пытаясь высосать из неё последний намёк на питание. Его сознание, отточенное годами в лабораториях, схватывало формулы, цеплялось за принципы, выстраивало логические цепочки. Это был его щит. Единственная стена, которую он мог возвести против ужаса, ждущего за дверью.

Но у каждой стены есть фундамент. А фундаментом здесь было его тело. Тщедушное, не привыкшее ни к чему, кроме пробирок и столов, оно сдавалось. Сначала тихо — назойливым гулом в висках. Потом громче — дрожью в пальцах, которая не давала провести ровную линию магического круга. И наконец, оглушительно — свинцовой слабостью в мышцах и постоянной, ноющей пустотой в животе.

Он подошел к Старцу. Голос его был сухим шелестом.

— Еды. Дайте мне просто поесть.

Старец смотрел на него из своего кресла-качалки. Не с презрением, не с жалостью. С холодным, безразличным любопытством, словно наблюдал за ходом химической реакции.

— К сожалению, молодой человек, я не могу позволить вам тратить ресурс, который ты не возьмёшь. Один предмет. Таково правило.

Отчаяние, острое и кислотное, подступило к горлу. Но Ханс подавил его. Он отступил к столу, к своей книге — своему единственному спасательному кругу в этом каменном море. И он нашёл. Рецепт. «Энергетический эликсир». Травы, коренья... всё это было в наборе алхимика, который он мысленно уже выбрал своим «одним предметом».

Он приготовил его. Цветом и консистенцией зелье напоминало болотную жижу. Вкус был таким, что тело содрогалось, пытаясь извергнуть пустоту. Но через несколько секунд по жилам разливалась слабая волна тепла. Энергии хватало, чтобы поднять руку. Чтобы сделать ещё один вдох. Чтобы прочесть ещё одну страницу.

Это была не еда. Это была пародия на жизнь. Медленная казнь. Его плоть таяла, щёки вваливались, а кожа становилась пергаментной и прозрачной. Но параллельно с этим угасанием в нём росло нечто иное.Первый прорыв случился не со вспышкой света, а с тихим стоном отчаяния. Он дни напролет чертил на пыльном полу палкой, выданной для размешивания зелий. Рука дрожала, сбивая сложные геометрические пропорции. Он не чувствовал потоков эфира, не видел сияющих линий. Он был слепым архитектором, пытающимся по описанию построить собственный глаз.

Основой всего был Круг. Не символ, а инструмент. Проводник, фокусирующий волю и заменяющий недостающее врожденное чутье. Он выводил его снова и снова, стирая рукавом пот с лица и оставляя грязные разводы. Концентрация была пыткой. Каждый изгиб, каждая руна должны были быть идеальны, выверены с точностью до миллиметра, иначе энергия утекала впустую или обращалась вспять, вызывая резкую боль в висках.

И вот, когда голод уже стучал в его сознание мерзкой дрожью во всем теле, он закончил чертеж. Дрожащая рука легла в центр круга — сложный узор из эллипсов, рун Стабилизации и Фокусировки. Он закрыл глаза, не видя, а _вспоминая_ теорию, и выдохнул в него всё свое намерение.

Круг не вспыхнул. Он _задышал_. Тусклым, едва видимым свечением, будто светляк, попавший в паутину. Энергия, которую Ханс едва мог ощутить, потекла по проложенным каналам. И закрипилась в сердце теперь он не один.

Он провёл рукой по воздуху, и пространство перед ним сжалось, выплюнув с хлюпающим звуком комок мутной воды, который с глухим стуком упал на пол. Потом — щелчок пальцев, и на кончике возникло крошечное дрожащее пламя, отбрасывающее на стены гигантские, насмешливые тени его истощённого тела.

Он перешёл к «Магии для продолжающих». Три свитка.

_Огненная стрела_.

_Кислотная бомба_.

_Поиск_.

Он практиковался до изнеможения. Его запас маны был жалким ручейком. После двух заклинаний подряд в голове возникала свинцовая тупость, мир уплывал, и его начинало тошнить от перенапряжения. Ему требовались часы неподвижности, чтобы ручеёк снова наполнился.

Двух заклинаний — не хватит. Капля в огненном море. Ему нужны козыри. Тактические варианты. Он обратил взгляд на остатки набора алхимика.

Интуиция учёного и скудные знания из гримуара сложились в рецепты. Он не варил, он концентрировал. Выпаривал, перегонял, настаивал.

**Малая сосудосшивающая настойка.** Жидкость цвета запёкшейся крови, пахнущая железом и спиртом. Он испытал её на себе, прорезав палец. Боль при контакте с раной была острой и чистой, но кровь останавливалась мгновенно, а краны плоти стягивались за несколько секунд. Не исцеление, но возможность не истечь кровью от царапины.

**Граната ослепляющей мглы.** Мутный раствор в тонкой стеклянной ампуле. При встряхивании внутри начинали клубиться жёлто-зелёные прожилки. При ударе о твердь ампула должна была разбиться, выпуская облако едкого, непроницаемого для взгляда дыма. Побег. Передышка. Возможность спрятаться.

Прошёл месяц. Или два. Или неделя. Ханс не знал. Он знал только, что его рука теперь не дрожала, когда он чертил символы в воздухе. Он знал, что может вызвать пламя, которое уже не гасло мгновенно, а жило секунду, две, обжигая воздух. Он знал вкус своего зелья так хорошо, что ощущал его даже во сне.

И он знал, что следующий шаг — смерть. Не от врага, а здесь, на холодном полу, в обнимку с книгами, которые он так и не смог унести с собой.

Он поднялся. Колени подкосились, но он удержался. Он посмотрел на набор алхимика — несколько склянок, пестик и ступка, травы закончились. Его арсенал. Потом — на дверь. Не ту, в которую вошёл, а другую. Та, что вела в ад, который он уже видел краем глаза.

Его запас маны позволял на два выстрела. Два заклинания. После чего — тишина и пустота.

Ханс вздохнул. Воздух пах пылью, химикатами и страхом. Он толкнул дверь.

Ветер, грохот и рёв обрушились на него, как физический удар. Он вышел. Не героем. Не избранным. А голодным учёным с двумя патронами в стволе его воли, готовым на всё.

Глава 3 Смерть

Дверь захлопнулась, отсекая последние следы уютного забвения. Оглушительный рёв битвы обрушился на Ханса, едва не сбив с ног. Воздух, густой от гари и сладковато-гнилостного запаха, заставил его закашляться.

Инстинктивно прижавшись спиной к шершавому камню, он метнул взгляд по сторонам. И тут же увидел. Из-за угла стены, в паре десятков шагов, показалась палка, увенчанная комком чёрных волосков. Палка дёрнулась.

И за ней появилась *голова*.

Это был паук. Но паук, другой. Размером с кабана. Хитиновый панцирь отливал маслянисто-чёрным блеском, а хелицеры, похожие на окровавленные кинжалы, пощёлкивали, разбрызгивая ядовитую слюну. Восемь бездонных чёрных глаз, расположенных в два ряда, мгновенно сфокусировались на нём. В них не было ни злобы, ни голода. Только холодная, механическая целесообразность убийцы.

Ледяной ужас, древний и животный, сковал всё тело Ханса. Он был букашкой. Добычей. Мозг кричал одно: «БЕГИ!». Но ноги были ватными.

*«Ничего хуже смерти уже не будет»* — эта мысль, выстраданная в башне, пронзила паралич, как раскалённая игла. Действовать. СЕЙЧАС.

Пальцы судорожно сжали склянку с «Мглой». Размах. Бросок. Стекло с сухим хрустом разбилось о лобовую пластину чудовища. Но вместо густого облака поднялся лишь жидкий, едкий дымок. Проклятие! Пропорции... Сушёные железы паука-прыгуна были слишком свежими или, наоборот, старыми... Ошибка. Фатальная ошибка.

Но и этого хватило. Едкая, горячая жижа и осколки стекла брызнули в ближайшие глаза твари. Паук взвизгнул — пронзительно, почти по-человечески, затряс головой, потеряв ориентацию.

— Огненная стрела! — прохрипел Ханс, концентрируясь на образе спасительного огня.

Алый огонь, с шипением и свистом, рванулся вперёд.

Ханс целился в голову. Но попал в брюшко. Раздался глухой хлопок, запахло палёным хитином и горелым мясом. Убийства не вышло. Но он выиграл то, что дороже любого точного попадания — несколько секунд.

Взгляд упал на распростёртое тело солдата у его ног и на его пику. Ханс, не думая, подобрал тяжёлое древко. Руки предательски тряслись. Он помнил картинки из учебников истории. *Пика против кавалерии.* Упереть в землю, принять удар.

Разъярённый паук, слепой на один бок, с дымящимся шрамом на брюхе, рванул на него, не видя препятствия.

Ханс вжался в камни, намертво упереть пику.

Удар был чудовищным. Древко вырвалось из потных рук, содрало кожу с ладоней. Но сработало. С оглушительным хрустом остриё вошло снизу в головогрудь чудовища. Инерция была такой, что тварь, уже мёртвая, проскользила по древку, обдавая Ханса липкой, чёрной кровью.

Он отпрянул. Везде, куда попали капли, камень и металл доспехов зашипели и почернели. Яд. Сильный, едкий.

Мысль, уже холодная и аналитическая, пробилась сквозь шок: *Кровь. Опасная.*

Дрожащими, обожжёнными руками он достал пустую склянку и собрал в неё тёмную жидкость.

Тишина. Лишь отдалённый гул битвы. Он окинул взглядом участок стены до следующей башни. Никого. Лишь три тела в истёртой форме. Обыскав их, он нашёл ещё одну, более лёгкую пику, несколько монет и, после недолгих раздумий, снял с наименее поврежденного тела кольчугу. Она была тяжёлой, пахла потом и смертью, но обещала защиту.

Любопытство, тот самый двигатель, что привёл его в науку, заставило подойти к краю стены. Он заглянул за него.

И у него остановилось сердце.

Бескрайнее море. Но не из воды. Из хитина, когтей и щупалец. Океан чудовищ, бьющийся о подножие стены. Гигантские пауки, словно исполинские тараканы, ползли по вертикальной поверхности, их лапы с мерным стуком цеплялись за камни. Он был не на стене. Он был на последнем рубеже, на краю пропасти. И тот паук был не боссом, не целью. Он был разведчиком. Пылинкой в этой орде.

Смерть была не вероятностью. Она была неминуемой. Секундной.

Мозг отключился. Остался один инстинкт. *Бежать.*

Он рванул к далёкой башне, к единственному намёку на укрытие. Он не смотрел по сторонам, не думал о том, что слышит шелест и скрежет за спиной. Он видел только дверь. Три шага. Два. Гул в ушах нарастал, сливаясь с биением сердца. Последний рывок.

Он налетел на дверь, дёрнул ручку на себя. Ничего. Она не поддавалась. По лицу разлилось леденящее отчаяние. Это конец. Такой же банальный, как смерть под грузовиком.

Но разум, ещё не съеденный паникой, крикнул: *Толкни!*

Он упёрся плечом и оттолкнул. Дверь с скрипом поддалась, и он ввалился внутрь, тут же обернувшись и навалившись на неё спиной. Взгляд метнулся по помещению — шкаф, тяжёлый стол. Следующие секунды прошли в слепой, животной ярости выживания. Он завалил одну дверь шкафом, другую — столом.

Только тогда он позволил себе рухнуть на пол, судорожно глотая воздух. Гул за стенами был теперь приглушённым, но от этого не менее зловещим. Он был в ловушке. Но жив.

На секунду.

Глава 4 Существо

Адреналин отступил, как отлив, оставив после себя липкий, солёный пот на висках и мелкую, неконтролируемую дрожь в коленях. Ханс прислонился к холодной стене, пытаясь заглушить бешеный стук сердца, который, казалось, вот-вот вырвется из груди. _«Дыши. Дыши, чёрт тебя дери»_, — приказывал он себе мысленно, сжимая древко копья до адской боли.

Его взгляд, острый и методичный, сканировал помещение оценивающий прочность последнего рубежа. Третий шкаф — пустой, с вырванными дверцами. Место, где кто-то уже отчаянно пытался выжить до него.

Мысли о «мирах отбора», о миссиях, о Земле как «обучении» — всё это было дымом, рассеивающимся перед простым, животным фактом: его сейчас убьют. Здесь. В этой каменной коробке.

Резкий, удар в дверь отбросил его. Дерево с треском прогнулось, и тяжёлый шкаф, которым он завалил проход, с скрипом сдвинулся на пару сантиметров. Из щели повалила едкая пыль, а с нею — истошный, многоногой скрежет, от которого кровь стыла в жилах. Они знали, что он здесь.

Паника, острая и слепая, поднялась в горле. Он метнулся к другой двери, упёрся в стол — нет, не сдвинуть. Тупик.

И тогда его взгляд, выхватывая из полумрака детали, упал на пол. На _неровность_. Несколько каменных плит в углу лежали иначе — их края были сколоты, а между ними и стеной зияла тонкая, тёмная полоса пустоты. Следствие разрушения, слабое место, оставленное временем или чьим-то отчаянным копанием.

Это был отчаянный, вероятно, самоубийственный шанс.

Удар в дверь повторился, громче. Времени не было.

Он вонзил наконечник пики в щель, налегая на древко всем весом. Мускулы на руках вздулись от напряжения, раны на ладонях разошлись, окрашивая дерево тёмно-багровым. Камень с пронзительным скрежетом поддался, и одна из плит оторвалась от земли, открывая проход. Оттуда веяло могильным холодом.

Не раздумывая, он нырнул в расщелену, в эту каменную пасть. Плечи задели за края. Он отчаянно пробирался, чувствуя, как острые выступы камня рвут кожу.

Пространство сузилось так, что нельзя было пошевелить рукой. Он полз, ослепший, оглохший, с одной мыслью: «Только вперёд». Через несколько метров отчаянной, слепой возни. Он смог коснуться ногами земли, потом, согнувшись, подняться. Он был в узком, низком туннеле, выдолбленном в толще стены. Его спасение было в расщелене в стене.

Дрожащими, окровавленными руками он нащупал склянку с настойкой. Вылил её на рваные раны, стиснув зубы от обжигающей боли.

И тогда, сквозь тяжёлое, прерывистое дыхание, он услышал.

_Тук._

Тихий. Чёткий.

Он замер, вжавшись в стену. Сердце заколотилось с новой силой. Это не было эхом его собственного движения.

_Тук... Тук..._

Звук шёл не сзади. Он шёл _впереди_. Из тьмы, что таилась в конце этого туннеля. Ритмичный, неумолимый.

Ханс перестал дышать. Его зрачки, привыкшие к мраку, расширились до предела, вылавливая из черноты малейшее движение.

Он был в ловушке. С монстрами сзади. И с _чем-то_ — впереди.

У Ханса не было выбора. Отступать — означало вернуться в пасть к тем тварям. Он пополз вперёд, зажав в окровавленной руке пику.

Туннель расширился, превратившись в крошечную камеру, выдолбленную в камне. И он увидел Его.

Это не был гуманоид из сказок. Это было существо, выточенное самим подземным миром. Коренастое, плотное тело, словно высеченное из гранита. Борода, спутанная и серая от пыли, напоминала корни древнего дерева. В мозолистых руках он сжимал не просто кирку — это было продолжение его рук, инструмент, ставший частью тела. Карлик. Дворф. Существо из легенд, но лишённое всякого намёка на их величие. Оно было таким же как и он.

Ханс понял главное: дворф был поглощён своим ритуалом выживания — он методично, с тем самым мерным стуком, выбивал в стене небольшую нишу.

Ханс видел ту же пустоту во взгляде этого существа, что и в своём отражении в осколке стекла.

— Я... не враг, — голос Ханса прозвучал как скрип ржавой двери. Он сознательно окликнул его, вставая во весь рост, показывая свои пустые ладони.

Дворф вздрогнул так, будто его ударили током. Он метнулся к стене, развернулся с удивительной для его комплекции скоростью, и кирка в его руках превратилась из инструмента в смертоносный клинок, нацеленный в грудь Ханса. В его глазах, маленьких и глубоко посаженных, не было безумия монстра. Там горел чистый, животный ужас загнанного зверя.

И тогда дворф что-то просипел. Слова были гортанными, сыплющимися, как каменная крошка.

— Извините, — снова сказал Ханс, медленно опускаясь на колени, чтобы казаться меньше, неопаснее. — Я не желаю вам вреда.

Дворф не опустил кирку, но его взгляд стал не таким острым. Он изучал Ханса: его рваную одежду, исцарапанные в кровь руки, пустую склянку на поясе и глаза, в которых читалась та же повесть о голоде и страхе.

— Понятно, — хрипло ответил дворф, и это слово, прозвучавшее на странном, но понятном языке, было мостом через пропасть между мирами.

— Сколько вы уже здесь? — спросил Ханс, чуть обретая уверенность.

Дворф опустил кирку на дюйм. Его плечи, бывшие напряжённым комком мышц, слегка обвисли.

— Двадцать восемь дней, — прозвучал ответ, и в нём была тяжесть целой вечности. — С того мига, как я очнулся здесь. Как и ты. Я видел тебя на стене в тот день.

Он помолчал, его взгляд ушёл вглубь памяти, наполняясь ядовитой горечью.

— Нас было трое. Я да два брата. Но твари... они лезут отовсюду. А солдаты... — его голос внезапно прорезала стальная нотка ярости, — твари в человечьей шкуре! Хотели украсть наши вещи! Наши! Но они пали... — ярость сменилась беззвучным горем. — Брата Алефа... скинули за стену. Вместе с нашей водой. Кирика... пронзили пикой. Он не просто умер. Он... рассыпался. В воздухе. Как пыль. От него... только эта кирка осталась.

Он потряс своим инструментом, и его голос сломался, выдавив из себя последнее:

— Окно... то самое... с посланием. Я думаю... нужно просто продержаться. Выжить определённое время. И тогда... может быть, выход.

Он отвернулся, чтобы скрыть навернувшуюся влагу в глазах, и, шагнув к своей скудной поклаже, вытащил небольшой, заветренный мешок.

— Я попросил еды... на время испытания. Они дали... — он протянул Хансу краюху чёрного хлеба и кусок тёмной, солёной бужанины. — Братьям... кирку и воду. Но вода ушла в пропасть с Алефом...

Ханс взял еду. Это был не просто паёк. Это была первая нить, связывающая его с кем-то в этом аду. Первая крупица доверия, рождённая не в дружбе, а в общем горе и общем инстинкте — выжить. Ценой всего.

Глава 5 Конец мира

Тишина в каменном мешке была оглушительной. Её нарушал только прерывистое дыхание Дворфа и царапающий звук — это Ханс, сцепив зубы, выводил в воздухе дрожащими пальцами последний символ. Маны было ничтожно мало, капли, выжатой из опустошённого организма. Но когда между его ладонями с хриплым бульканьем зародился комок мутной, студенистой воды — это было чудом.

Он протянул его гному. Тот пил, задыхаясь, с жадностью обречённого, и жидкая грязь стекала по его спутанной бороде. Когда он поднял взгляд, в его глазах, до этого выцветших и мёртвых, как у дохлой рыбы, на мгновение вспыхнул огонёк жизни.

— Эх... Свел меня этот мир с ума, — прохрипел гном, и на его потрескавшихся губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Забыл даже, представиться. Я Грэг.

— Ханс, — коротко откликнулся маг, чувствуя, как последние силы покидают его.

В этой мгновенной, немой договорённости между ними не было ничего «прекрасного». Это был союз двух загнанных зверей, прижавшихся друг к другу спинами перед лицом стаи арахн.

Его разорвал оглушительный хлопок, от которого содрогнулись стены. Дверь в башню, которую Ханс так тщательно баррикадировал, разлетелась вдребезги. Не просто сломалась — её вывернуло, разорвало по швам чудовищной силой. И сквозь облако пыли и щепок донёсся звук, от которого кровь стыла в жилах. Не рев. Не скрежет. А тихий, мерный, многоногий *шелест*. Шуршание бесчисленных лапок по камню, обещающее смерть.

Они *пришли*.

Паукиначали *просверливать*. Каменная порода трещала под их жвалами, осыпаясь мелкой крошкой. А потом к шелесту присоединилось новое звучание — противное, шипящее бульканье.

Из тени выполз другой — его сородич, с раздутым, пульсирующим брюхом, испещрённым ядовитыми порами. Он плюнул. Струя кислоты ударила в камень, и он задымился, распадаясь с шипением, как сахар в кипятке.

Пути к отступлению не было. Только вперёд, в пасть.

— Завалим проход его тушей! — выкрикнул Ханс, подхватывая пику. Его голос сорвался. Грэг в ответ лишь глухо щёлкнул языком, сжимая свою кирку так, что костяшки побелели. В их глазах горел один и тот же ужас, но тела, повинуясь последним остаткам воли, двинулись навстречу.

Они знали — это самоубийство. Убьют одного — другие прогрызут его труп. Нужно было не просто убить. Нужно было инсценировать их гибель. Обрушить проход и верить.

План был полон дыр, как решето. А что, если еды хватит лишь на двоих? Если пауки пошлют не одного, а десяток? Если не поверят?

Мысли спутались, когда из темноты, медленно, неотвратимо, как кошмар, выползли клыки. Длинные, изогнутые, с которых капала та самая, разъедающая камень слюна.

*Кап.*

Она упала на пол. Камень зашипел.

— Сейчас! — заорал Грэг.

Ханс вложил в удар всю свою ненависть, весь страх, всю ярость загнанного в угол существа. Пика с сухим стуком вошла в хитиновый череп. Кожа на его ладонях, не зажившая после прошлой схватки, порвалась, обнажая плоть, но он давил. Давил, пока не услышал тот самый, хрустящий, влажный хруст, от которого по спине побежали мурашки. Не «приятный». Не «радующий». Отвратительный. Животный звук убийства.

Победа? Да.

Грэг, не теряя ни секунды, вонзил кирку в потолок прохода. Рванул на себя. С грохотом, оглушительным, как взрыв, рухнул пласт камня, затем другой, третий. Ханс отпрыгнул, прижимая к груди окровавленные руки. Каменная пыль забила рот, нос, лёгкие. Свет исчез. Воздух стал густым и тяжёлым.

Они сделали это. Они были заживо погребены.

***

**Угасание**

*1 час после погребения.*

Тишина. Абсолютная, давящая. Ханс, стиснув зубы, выливает последние капли зелья на свои руки. Боль — единственное, что подтверждает, что он ещё жив. Грэг неподвижно сидит, уставившись в темноту. Его борода покрыта серой пылью.

*3 часа после погребения.*

Воздух становится спёртым. Дышать тяжело. Грэг хрипло произносит: «Нужно... экономить кислород. Меньше двигаться». Они оба понимают — их тела скоро начнут требовать то, чего нельзя больше получить. Мысли об этом унизительны и страшны.

*7 часов после погребения.*

Шум снаружи прекратился. Пауки ушли? Или затаились? Неважно. Силы покидают их. Они засыпают, сидя, не в силах бороться с истощением.

*1 день после погребения.*

Грэг начинает говорить. Медленно, обрывисто. Он рассказывает о подземных городах, где плавят металл и его магие. Об эльфах, высокомерных и прекрасных. Его голос — единственная нить, связывающая их с реальностью. Ханс в ответ шепчет о мире без магии. О законах физики, о таблице элементов, о Вселенной, которую можно измерить и взвесить. Грэг слушает, и в его глазах — бездонная, космическая тоска. Он смотрит на человека, чей мир так же мёртв для него, как и его.

*1,5 дня после погребения.*

Тела берут своё. Отчаяние и скудная пища делают своё дело. В тесной камере повисает тяжёлый, гнилостный запах. Они опускаются ниже порога стыда. Это уже не люди. Это дышащие организмы.

*2 дня после погребения.*

Еда закончилась. Надежда, что «испытание» продлится именно столько, рассыпается в прах. Они не «разлагаются». Они апатично наблюдают, как их миры сужаются до размеров каменного гроба. Воля тает с каждым часом.

*3 дня после погребения.*

Грэг, проводя рукой по стене, бормочет: «Известняк. Но твёрдый... маной пропитан». Ханс, учёный до мозга костей, прикладывает к стене ладонь. Он не «в шоке». Он чувствует слабый, едва уловимый ток — подобный статическому электричеству. Он пытается «вдохнуть» его. Это даётся мучительно. Как пытаться утолить жажду, облизывая мокрый камень. Это не спасение. Это продление агонии.

*4 или 5 день после погребения.*

Сознание отказывает. Они уже не герои. Они — тени, посаженные на цепь в кромешной тьме. Бред и явь смешиваются. Они не помнят своих имён. Они просто есть. И soon их не станет.

И вот, в самый пик этого распада, когда индивидуальность стёрта почти полностью, *оно* появляется.

Интерфейс.

Просто машина.

***

[Задание пройдено. Условия перехода выполнены. Подготовка к переходу в Мир 2.]

***

Сообщение не «поздравляет». Оно констатирует. Они не «прошли мир». Они его пережили. И теперь их, сломленных и опустошённых, выбрасывает на следующий виток этой бесконечной истории.

Финал — не катарсис, а начало нового, ещё более страшного кошмара.

Глава 6 Начало

Тепло. Первое, что он ощутил — тепло, разлитое по телу, как в ванне. Мягкость. Не упругая жесткость соломенного тюфяка в каменной башне и не холод земли. А бархатная безмятежность.

Ханс открыл глаза.

Над ним был ровный белый потолок его старой квартиры. Утренний свет, чистый и неразбавленный дымом пожаров, заливал комнату. Тишину нарушало лишь размеренное, слишком мелодичное щебетание птицы за окном. Одна и та же трель. Снова и снова. Как заевшая пластинка.

Он лежал неподвижно, слушая, как его сердце бьется с ненормально ровным, механическим ритмом. Слишком спокойно. После месяцев, когда каждый удар отдавался в висках грохотом битвы и страхом неминуемой смерти, это спокойствие было неестественным. Чужим.

Он поднял руку перед лицом. Чистая. Идеально чистая кожа. Ни шрама от когтей твари, что чуть не вспорола ему бок на Стене. Ни следов ожогов от кислотных брызг. Ни засохшей, чёрной как смоль, крови, которую он пытался оттереть. Его ладонь была мягкой, без привычных мозолей от древка пики. Это была не его рука. Это была рука куклы.

С отвращением он отбросил пуховое одеяло — еще один символ забытой роскоши — и встал. Ноги не подкосились, в мышцах не было привычной усталости. Он подошёл к окну. Его квартал был нетронут. Ни воронок от снарядов, ни следов слизи на стенах. Слишком правильные улицы, слишком яркая зелень деревьев. Картинка.

На кухне его ждала корзина со свежей выпечкой. Он взял багет — его корочка хрустела с идеальным, театральным звуком. Разломил его. Внутри — однородный, похожий на влажную вату мякиш. Без неровной структуры. Нарушение, такое малое и такое чудовищное. Он отрезал ломоть масла. Нож вошёл без малейшего сопротивления, оставляя зеркально гладкий срез. Безупречность. До кошмара.

Он оделся. Костюм сидел безупречно. Слишком безупречно, будто его сшили на него вчера, а не два года назад. В кармане пиджака он нашел пропуск в институт. Фотография улыбающегося, наивного человека с ясными глазами. Он сгреб всё в охапку и вышел.

На улице его обдало воздухом, пахнущим цветущими каштанами и свежестью. Ни гари, ни сладковатого трупного запаха, ни едкой известковой пыли. Он шёл, и его взгляд, отточенный месяцами выживания, выхватывал аномалии. Люди двигались по тротуарам с одинаковой скоростью. Никто не спотыкался, не останавливался, не отвлекался на телефон. Ровный, бесстрастный гул голосов без всплесков смеха или раздражения.

В вестибюле института пахло старыми книгами и лаком для паркета. Слишком знакомо. Слишком... безопасно. Он вошёл в свой кабинет. Всё было на своих местах. Чашка с подсохшим на дне чаем, стопка недописанных статей. Он сел за стол, и его пальцы сами потянулись к ручке. Он попытался сосредоточиться на своих старых исследованиях — молекулярные переносчики лекарств. И тут его сознание... поехало. Мысли текли сами, формулы складывались в идеальные, гениальные конструкции. Он писал, не думая, с пугающей лёгкостью. Это была не его работа. Это был поток, исходящий извне, а его разум был лишь проводником. Он писал о принципах, которые не приходили ему в голову за все годы работы. Это было так гениально, что стало страшно. Он замер.

И вышел проветриться.

В коридоре он столкнулся со Свеном. Коллега с кафедры биохимии. Вечно улыбчивый, общительный.

— Ханс! Старина, как дела? — Свен повернулся к нему, и его улыбка вспыхнула мгновенно, слишком быстро. Слишком широко. И Ханс заметил деталь, которую его прежнее «я» никогда бы не уловило: крошечные серёжки-гвоздики в ушах Свена были абсолютно идентичны. Зеркальная симметрия. Невозможная в живой природе.

— Свен, — голос Ханса прозвучал хрипло. — Ты должен кое-что увидеть.

Он почти втолкнул коллегу в свой кабинет, швырнув на стол испещрённые кошмарно-гениальными формулами листы.

— Смотри! Это всё меняет!

Свен медленно поднял на него глаза. Улыбка не добралась до его зрачков, которые были плоскими и безжизненными, как у рыбы на льду.

— Ханс, дружище, — он произнёс с идеально выверенной долей заботы и снисхождения. — Ты в порядке? Ты принёс мне пачку чистой бумаги. Совершенно пустой.

Ханс схватил листы. Они были холодными, гладкими. Ни синих чернил, ни вдавленностей от его яростного, почти истеричного нажима. Ничего. Мир не просто стирал его прошлое. Он стирал саму мысль, самый акт творения. Это было тотальное предательство реальности.

Он отступил, наткнувшись на косяк двери. Удар был... мягким. Боль пришла приглушённой, далёкой, как через толстый слой ваты. Он, шатаясь, побрёл в уборную, щёлкнул выключателем. Люминесцентная лампа моргнула — и в зеркале на долю секунды возникло другое лицо. Его лицо. Измождённое, обветренное, с лихорадочным блеском в глазах и свежим шрамом через левую бровь — память о последней схватке с пауком-скакуном. А в глубине отражения, в тени коридора, метнулась угловатая, многоногая тень.

*Они смотрят...* пронеслось в голове.

Он резко обернулся. Никого. В зеркале снова был ухоженный, бледный учёный с пустыми, спокойными глазами.

Это была не галлюцинация. Это была демонстрация силы. Мир показывал, кто в клетке, а кто — смотритель. И он наблюдал.

Дрожащими руками он налил воды из кулера. Струя была идеально прозрачной, без запаха. Он поднёс стакан к губам — и жидкость внезапно обрела вкус и запах. Не воды. А той самой, приторно-сладкой и невыносимо солёной бужанины, которую он в последний раз делил с Грэгом, сидя спиной к спине в темноте пещеры. Память ударила в нос и мозг, живая, ядовитая, настоящая.

Он отшвырнул стакан. Вода разлилась на кафель, образовав лужу. Но через мгновение она исчезла. Пол был сухим и чистым, будто ничего и не было. Мир не просто подменял реальность. Он вскрывал его память, его самые острые воспоминания, и использовал их как оружие. Как окончательное доказательство его безумия.

Следующие несколько часов стали для него методичным адом. Он вышел на улицу и побежал. Он искал изъян. Камень, о который можно споткнуться. Сучок, который вонзится в плоть и оставит занозу. Любое доказательство трения, сопротивления, жизни.

Но асфальт был идеально ровным, ветер — приятно освежающим, а его тело двигалось с выверенной, безжизненной лёгкостью манекена. Он свернул в парк, к старому дубу. Он вспомнил, как в детстве лазил по нему, сдирая коленки о грубую кору. Теперь она была гладкой, почти отполированной. Он с размаху ударил по стволу кулаком. Раз. Другой. Кости отдавали глухим, бутафорским стуком. Ни боли. Ни крови. Ни отпечатка на костяшках. Даже кора не поддалась. Дерево было монолитом. Нерушимым и мертвым.

И тут его осенило. Не озарение — холодное, безжалостное понимание, опустившееся на него, как саван.

Он опустился на колени, но не в отчаянии. Это был жест принятия. Принятия условий войны. Слёз не было. Горло не сжимал ком. Была только ясность, отточенная и острая, как клинок. Он встал, отряхнул идеально чистые, не помятые брюки. Он медленно, не спеша, пошёл обратно, к своему дому, но это больше не было бегством.

Это был путь на эшафот, который он выбирал добровольно. Он шёл, и в его голове, поверх навязанной тишины, зазвучал скрипучий голос гнома: «Выжить. Любой ценой».

Он больше не будет искать изъяны в этом мире.

Он найдёт то, чего в нём быть не могло. То, что этот безупречный, сахарный Рай не сможет переварить, с чем не сможет совладать. То, что было его первым, самым главным оружием в том, настоящем, грязном и живом аду.

Огонь.

Он вернулся в свою квартиру, закрыл дверь и подошёл к окну, глядя на идеальный закат над идеальным городом. Его пальцы медленно сомкнулись в знакомом, выстраданном жесте. Он начал чертить в воздухе тот самый, корявый и несовершенный круг, который когда-то спас ему жизнь в каменной башне. Он искал не магию этого мира. Он искал свою. Ту, что пахла кровью, потом и пеплом. Ту, что рождалась не из спокойствия, а из ярости.

И в глубине его существа, в месте, куда не мог дотянуться никто, даже создатель этой прекрасной тюрьмы, что-то дрогнуло.