Санура и Весы / Санура IV

Глава 1

Санура и Весы

Часть первая. О мировом равновесии и его нарушительнице

Санура — а точнее, «младшая подавательница курений» центрального храма Бастет в Бубастисе, дочь Именхотепа, жреца третьей ступени, — наверное, как и все полтора миллиона детей в Египте, недолюбливала богиню правды и справедливости Маат.

Причина этой нелюбви была проста и понятна любому ребёнку от Дельты до Первого порога.

Санура была девочкой живой, сообразительной, бойкой на язык, но порой обладавшей памятью совершенно девичьей — то есть великолепной, когда дело касалось чего-то интересного, и катастрофически короткой, когда речь шла о скучных обязанностях. Что неизбежно приводило к нарушению мирового равновесия.

Вообще способов нарушить это самое равновесие было великое множество. Например, третий раз за неделю забыть полить петрушку на домашнем огороде — а ведь если её утром не напоить водой, к вечеру зелень теряет товарный вид и становится жалкой и вялой, что есть прямое оскорбление богу плодородия, а значит — урон космическому порядку. Не говоря уже об уроне салату к ужину. Или задразнить младшую сестру до слёз, за что потом делалось мучительно стыдно — но уже поздно, ибо слёзы пролиты, а чаши весов качнулись. И наконец самое страшное — когда подросла — отпустить неуместное замечание в отношении старших. Последнее получалось у Сануры особенно легко: её острый ум рождал ехидные реплики быстрее, чем приобретенная осторожность успевала их придержать.

В общем, священные весы Маат страдали от вредной девчонки чуть ли не каждый день. Бывало и по несколько раз на дню.

Способ выправить мировое равновесие был древним и, честно говоря, до обидного примитивным. В случаях серьёзного отклонения от равновесия Сануру укладывали на подходящую поверхность — лет до семи просто так, на пузо, а когда она стала постарше и обзавелась одеждой, предварительно закинув подол туники ей на спину, чтобы ничто не мешало восстановлению гармонии. После чего произносили молитву.

Молитву эту знал каждый египтянин — от царских секретарей до феллахов Верхнего Нома. Она была короткой, как и всё, что касалось Маат, и звучала так:

«Маат Нечерет Аат, Перо На Весах Вечности, Ты, что была прежде законов, ибо Ты и есть закон. Чаши Твои отклонились — да будут возвращены. Что взято — да будет возмещено. Что нарушено — да будет исправлено. Не во гневе, но в спокойствии. Не в жестокости, но в равновесии. Да услышит малый, и да запомнит. Маат».

Далее кратко проговаривалось, что именно в этот раз поколебало весы и чем это плохо.

А затем услышанное подкрепляли при помощи гибкого прутика. Не жестоко — по-домашнему. Но ощутимо. Ровно настолько, чтобы чаши весов выровнялись, а в юной голове закрепилась связь между поступком и его последствием.

Родители у Сануры были хорошие. Отец — человек учёный и мягкий, мать — тёплая, заботливая женщина, в доме которой всегда пахло горячими лепешками и кошачьей шерстью. Девочка росла в любящей семье, где ей рассказывали сказки, пели колыбельные и позволяли задавать вопросы за ужином. Но мировое равновесие есть мировое равновесие. Его нельзя восстановить одними объятиями — так считалось, и так было заведено при Пепе Великом ещё полторы тысячи лет назад, когда бывший прусский школьный учитель, волею Осколков вознесённый на трон Обеих Земель, утвердил свод правил, в котором среди прочего значилось: «Дисциплина есть фундамент образования, а образование — фундамент цивилизации. Порядок наказания: предупреждение устное, предупреждение повторное, телесное вразумление. Соблюдать пропорцию.»

Как умный и совестливый ребёнок, Санура признавала справедливость происходящего. Часто. Почти всегда. Хотя — думала она, лёжа носом в деревяшку и слушая знакомые слова молитвы — наверное, можно было в этот раз обойтись просто словесным внушением? Или не пустить гулять? Ну и что, что третий раз? Она же просто забыла! Петрушка — не храмовый кот, она молча увядает, не напоминая о себе возмущённым мяуканьем!

Когда Санура стала послушницей в храме Бастет, обязанность надзора за равновесием перешла к старшей жрице, отвечавшей за всех юных девушек, живущих при святилище. Звали её Нефертари, и это была женщина серьёзная, широкоплечая, с руками гончара и голосом, от которого храмовые кошки разбегались по углам. Нефертари часто поминала Маат — в том числе в беседах с ехидной и любящей поспорить Санурой. «Чаши отклонились», — говорила она, и Санура хорошо знала, чем это грозит.

Даже когда девочка стала подругой самой Бастет — а это, к слову, вызвало в храме переполох, о котором шептались месяцами, — изредка ей всё же приходилось укладываться на храмовую скамью. Бастет знала об этом, но не вмешивалась: богиня-кошка при всей своей своенравности понимала, что порядок есть порядок, а подруга — не значит неприкосновенная. Санура не жаловалась. К пятнадцати годам прослушивание молитвы Маат случалось в совсем уж исключительных случаях — и она, положа руку на сердце, понимала за что.

Но понимание справедливости и тёплое чувство к её воплощению — вещи совершенно разные. Можно признавать, что огонь полезен, и всё равно не любить, когда обжигаешься.

Так что к богине с пером в волосах Санура относилась с той особой детской неприязнью, которая, по сути, была неприязнью не к божеству, а к самой идее последствий.

Часть вторая. Мемфис

Мемфис обрушился на Сануру как Нил в разлив — неотвратимо, величественно и с намерением утопить. И сразу по выходу с корабля девушка проколола ступню острым камнем. Все-таки сандалии в столице были обязательны, ведь смотреть тут под ноги было просто невозможно.

Она прибыла на исходе месяца тот, в самом начале семестра, когда жара ещё стояла над городом плотным маревом, но вечера уже несли с реки прохладу, а с полей запах навоза.

Личное распоряжение фараона — два строки иератическим письмом на папирусе с тройной печатью — обеспечило ей место в Доме Жизни при храме Исиды, главном учебном заведении Обеих Земель. История с храмом-купальней Бастет и личная встреча с Пепе дала свои плоды.

Дом Жизни оказался целым городом из учебных залов, библиотек, мастерских, лабораторий, храмов всех известных богов, дворов и студенческих общежитий, в котором можно было заблудиться и прожить неделю, питаясь финиками с декоративных пальм. Здесь учился весь Египет — дети номахов, жрецов, чиновников, ремесленников и феллахов, будущие писцы и лекари, архитекторы и звездочёты. Возраст студентов колебался от пятнадцати до двадцати пяти, а уровень знаний — от «знаю три иероглифа и два из них неправильно» до «могу рассчитать траекторию звезды Сопдет на сорок лет вперёд». В уме.

Сануру определили в младшую группу при коллегии Исиды. Комнату она делила с тремя другими девочками — дочерью номарха из Фив (она была назначена куратором, т.е. должна была показать где что в этом лабиринте), внучкой главного лекаря Саиса и болтушкой по имени Мерит, которая, как выяснилось, была гениальным математиком и иногда могла часами не произносить ни слова, погружённая в вычисления на грифельной доске. В остальное время она не умолкала.

Первая неделя прошла в тумане: новые лица, новые правила, новые наставники — строже храмовых, но и интереснее. Здесь не просто заучивали гимны, здесь объясняли, почему гимны работают, какие божественные механизмы приводятся в действие правильно произнесённым словом, и что происходит, когда слово произносят неправильно (спойлер: ничего хорошего).

На исходе первого месяца Санура впервые увидела странную девушку.

Часть третья. Новенькая

Это произошло в библиотеке — огромном тихом зале, пахнущем кедром и папирусной пылью.

Свет через узкие окна пытался осветить уходящие под потолок стеллажи, где хранились тысячи свитков, глиняных табличек Ассирии и Вавилона, кодексов Леванта и даже несколько берестяных книг, привезённых торговцами из далёких северных земель.

За соседним столом тихо посапывал полный писец. Санура видела его в библиотеке уже раза три и подозревал, что он ходил сюда спать. Может у него дома младенец, или столько работы, что приходится полночи писать при масляной лампе.

Жрица сидела над задачей по сакральной геометрии — требовалось вычислить правильные пропорции жертвенного алтаря для храма средней категории — и тихо ненавидела треугольники. Она наверно уже раз пятый стирала с доски чертеж и уже начала путать углы. Что вчера еще было просто немыслимо.

Девушка сидела через два стола. Высокая, тонкая, с очень тёмной кожей и лицом настолько симметричным, что Санура, привыкшая подмечать детали, невольно задержала взгляд. Впрочем она еще не привыкла к Мемфису и часто исподтишка разглядывала людей — иноземцев, важных чиновников, нарядных торговцев и мудрых жрецов. А также своих соучеников.

Перо Санура заметила первым — белое, страусиное, торчало из коротких волос как-то нелепо, по-детски. Потом уже разглядела остальное. Платье белое и совсем пустое, без вышивки. И ни бус, ни браслета, ничего. Странно. В Доме Жизни даже служанки таскали на шее хоть какой-нибудь фаянсовый ужас.

Бедная, что ли? — подумала Санура. — Хотя нет, бусы пару лепт стоят. Наверно обет какой-нибудь дала. Или просто блаженная.

Незнакомка читала свиток — медленно, внимательно, водя тонким пальцем по строчкам. Не шевелила губами, не делала пометок, не вздыхала от скуки. Просто читала. С той абсолютной сосредоточенностью, которая бывает у людей, для которых чтение, это естественное состояние.

Санура вернулась к треугольникам. Через четверть часа и еще два рисунка сдалась, тихо выругалась (шёпотом, но выразительно) и, скатав папирусы, направилась к выходу. Проходя мимо незнакомки, она мельком глянула на свиток.

«Кодекс Пепе. Книга шестая. О сущности и пределах исправляющего возмездия. С последними комментариями и дополнениями».

Санура поморщилась. Тема была ей знакома — с практической, так сказать, стороны.

— Скучное чтение, — не удержалась она, кивнув на свиток.

Все так же бесстрастно, незнакомка повернула голову.

Ощущение было… странным. Очень странным. Словно тебя аккуратно положили на весы. Не грубо, аккуратно так — просто положили, и ты вдруг чувствуешь, как чаша под тобой чуть проседает. Санура моргнула, тряхнула головой. Наверное, жара.

— Это не скучное чтение, — сказала девушка. Голос ровный, негромкий, без малейших интонаций. — Это точное чтение. Скука — категория субъективная. Точность — объективная.

Санура приподняла бровь.

— Угу. Точно усыпляющее, — Санура демонстративно зевнула, вежливо прикрыв рот рукой. — Я на третьей странице отключилась, когда нам это задавали.

Что-то дрогнуло в неподвижных тёмно-синих глазах. Не улыбка — скорее тень удивления, мелькнувшая и тут же исчезнувшая, как рыба под поверхностью воды.

— Ты учишься здесь? — спросила незнакомка.

— Третью неделю. Санура, из Бубастиса. Это девятнадцатый ном, но ты наверно знаешь. Храм Бастет, младшая жрица. — Она чуть поклонилась, как предписывал этикет, но без лишней церемонности. — А ты? Я тебя раньше не видела.

Пауза. Совсем короткая, но Санура её уловила — словно собеседница взвешивала каждое слово, прежде чем выпустить его в мир.

— Меня зовут Маат, — произнесла девушка.

Санура фыркнула.

— Серьёзно? Родители с юмором, да?

Ещё одна микропауза.

— Можно и так сказать.

— Ну, привет, Маат. — Санура ухмыльнулась. — Только не говори, что ты тоже любишь наказывать детей за невыполненные поручения. А то у меня с твоей тёзкой отношения сложные.

— Я никого не наказываю, — ответила девушка. — Наказание — неточный термин. Восстановление равновесия — более корректный.

Санура закатила глаза.

— Ладно, Маат. С пятой страницы кажется, про выбор прутьев идет — вообще огонь. По крайней мере для зада.

И ушла, ужасно довольная собственным остроумием. А за ней смотрят глаза, которые взвешивали остроумцев задолго до того, как Царь-Скорпион надел двойную корону.

Маат же вернулась к чтению.

Часть четвёртая. Странная подруга

Они начали сталкиваться повсюду — словно какая-то сила методично сводила их вместе. В столовой, где Маат всегда сидела одна и ела с хирургической она отламывает лепешку на совершенно одинаковые куски. В саду, где девушка с пером стояла неподвижно, глядя на пруд с лотосами, и казалась не столько человеком, сколько очень качественной эллинской статуей. На лекциях по этике — единственном предмете, где Маат, похоже, присутствовала регулярно, хотя Санура ни разу не видела её имени в списках студентов.

Постепенно, как-то незаметно для обеих, между ними завязалось нечто, что Санура определила как школьную болтовню с подружкой. Ну а Маат наверно, назвала бы «информационным обменом с непредсказуемым источником».

Третий вечер Санура мучилась с жертвенным алтарем, и когда Маат снова оказалась за соседним столом в библиотеке, не выдержала:

— Слушай, ты случайно не разбираешься в сакральных пропорциях? Я сейчас утоплюсь в этом пруду с лотосами, честное слово.

Маат посмотрела на задачу. Потом на Сануру. Потом снова на задачу.

— Ты неправильно определила базовый модуль. Основание алтаря должно соотноситься с его высотой как четыре к семи, а не как три к пяти.

— Откуда ты это…

— Это соотношение установлено при закладке первого храма в Мемфисе. Три тысячи лет назад.

— Мы это ещё не проходили!

— Это не имеет значения. Пропорция верна независимо от того, проходили вы её или нет.

Санура уставилась на неё. Потом рассмеялась.

— Знаешь, ты очень странная. Но полезная. Покажешь?

Маат показала. И — к своему, кажется, собственному удивлению — не остановилась на одной задаче. К концу вечера они разобрали весь раздел, и Санура поняла про сакральную геометрию больше, чем за три предыдущие недели. Маат объясняла иначе, чем наставники: без воды, без повторений, без «а теперь запишите». Она формулировала принцип — один раз, точно, как удар резца по камню — и ждала. Если Санура не понимала, формулировала иначе, но не проще: Маат, похоже, была органически неспособна упрощать. Зато умела находить тот единственный угол, под которым сложная идея вдруг становилась прозрачной.

— Спасибо, — сказала Санура, собирая таблички. — Правда. Я уже думала, что сакральная геометрия — это заговор наставников с целью довести меня до безумия.

— Геометрия не может быть заговором. Она — свойство пространства.

— Это была шутка, Маат.

— Я поняла. Я не нашла её забавной.

Санура прищурилась.

— А что ты вообще находишь забавным?

Долгое молчание. Тёмно-синие глаза смотрели куда-то сквозь стену, сквозь библиотеку, сквозь сам Мемфис — туда, где, быть может, лежали категории, которым не нужны были слова.

— Я не уверена, — наконец сказала Маат. — Что забавность — это категория, которая ко мне применима.

И в этот момент Санура впервые подумала не «какая странная девушка», а «какая одинокая странная девушка». Ощущение было мимолётным, как укол — и таким же острым. И грустным.

Часть пятая. О правилах и их нарушении

Их дружба — если это слово подходило к происходящему — развивалась по законам, не описанным ни в одном папирусе. Санура тормошила, шутила, провоцировала. Маат слушала, взвешивала, констатировала. Это было как танец огня и камня: огонь не может обжечь камень, камень не способен погасить огонь, но вместе они создают нечто неожиданное — очаг.

Новая подруга была умна. Настолько, что непонятно почему она училась в Доме Жизни, а не преподавала там. Как-то она нашла девять ошибок в свитке Сануры, который был ранее оценен на "отлично". Было немного обидно, но что обижаться на Правду?

Санура в свою очередь посвящала Маат в тайну, как быть живой — сама не подозревая этого.

Конфликт — вернее, то комическое столкновение, которое Санура потом пересказывала Бастет, задыхавшейся от хохота — произошёл на третьей неделе их знакомства.

Дело было в столовой. Обед был подан вовремя, порции отмерены по регламенту, студенты рассажены согласно старшинству. Всё правильно, всё по порядку, всё невыносимо скучно. И тут Санура заметила, что на кухне осталось блюдо с финиками, которые, судя по всему, забыли вынести.

— Маат, — прошептала она. — Видишь те финики?

— Вижу.

— Хочешь?

— Раздача пищи завершена. Дополнительная порция не предусмотрена распорядком.

— Именно поэтому я и спрашиваю. — Глаза Сануры блеснули тем самым весёлым, опасным блеском, от которого старшая жрица, наставница Нефертари обычно хваталась за прутик превентивно. — Пойдём. Я отвлеку повара, ты возьмёшь пяток. Только тихо.

Маат посмотрела на неё тем своим взглядом — неподвижным, взвешивающим.

— Это нарушение правил, — произнесла она.

— Это финики, — парировала Санура.

— Правила не перестают быть правилами оттого, что предмет нарушения съедобен.

Санура вздохнула.

— Послушай. Это мелкое, ничтожное, совершенно безобидное нарушение. Повар не обеднеет. Мы не объедим других студентов. Финики всё равно останутся и засохнут. Единственное, что пострадает — абстрактный принцип.

— Принципы не бывают абстрактными.

— А финики не бывают вечными. Пошли!

И прежде чем Маат успела сформулировать следующее возражение — а Санура уже знала, что та формулирует их медленно, зато безупречно — девочка схватила её за руку и потянула к кухне.

Дальнейшее вошло в историю столовой Дома Жизни.

Санура действительно отвлекла повара — завела с ним оживлённый разговор о том, правда ли, что в эпоху Древнего Царства в храмовые лепёшки добавляли мёд диких пчёл (она понятия не имела, правда ли это, но звучало убедительно). Повар, молодой парень лет двадцати, с вечным куском лакричного корня в зубах, был весьма польщен интересом юной жрицы. Санура энергично кивала на его разъяснения, при этом отчаянно жестикулируя Маат за спиной — мол, бери, бери, быстрее!

Маат стояла перед блюдом с видом существа, переживающего глубокий внутренний кризис. Она протянула руку. Застыла. Убрала руку. Протянула снова.

Наконец — движением, исполненным такой осторожности, будто она вынимала сердце из грудной клетки мумии — Маат взяла три финика. Ровно три. Ни одним больше.

Они бежали по коридору — вернее, Санура бежала, а Маат шла ровным шагом, поскольку, видимо, не считала бегство адекватной реакцией на похищение трёх фиников. Укрывшись за колонной в заднем дворе, Санура согнулась пополам от смеха.

— Ты видела своё лицо? — выдавила она между приступами хохота. — Такое страдание! Из-за трёх фиников! Можно подумать, ты украла корону Нижнего Египта!

— Количество не влияет на квалификацию деяния, — ответила Маат, но в её ровном голосе мелькнуло нечто — не эмоция, скорее призрак эмоции, тень тени улыбки. — Три финика или три таланта золота — нарушение равновесия одинаково по природе, различаясь лишь по масштабу.

— Ну и что? Восстановим. В самом-самом крайнем случае — нас высекут, и равновесие будет восстановлено.

Она протянула Маат финик. Та смотрела на него несколько секунд — и взяла.

Они ели молча. Финики были сладкие, чуть подвяленные, с медовым привкусом. У доставшегося Сануре косточка оказалась треснута и она чуть не сломала себе зуб. Солнце садилось за западную стену Дома Жизни, окрашивая камень в цвет расплавленного золота. Где-то пели цикады. Было хорошо.

— Занятно, — произнесла вдруг Маат.

— Что именно?

— Ощущение. Я не нахожу точного термина. Это не удовольствие от пищи — финики стандартного качества. Это не удовольствие от нарушения — нарушение по определению не может быть приятным. Но есть… нечто. Связанное с процессом. С совместностью процесса.

Санура посмотрела на неё — внимательно, по-взрослому, тем самым взглядом, который проскальзывал у неё иногда и который, по мнению Бастет, делал её похожей на жрицу куда больше, чем любая церемониальная поза.

— Это называется «весело», Маат, — мягко сказала она. — Когда делаешь что-то глупое вместе с кем-то, кто тебе нравится. Это просто весело.

Маат долго молчала. Перо в её волосах мерцало в закатном свете.

— Весело, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Я запомню.

Часть шестая. О педагогике

Тема наказаний всплыла неизбежно — когда проводишь время с воплощением справедливости (хотя ты об этом не подозреваешь), а тебе пятнадцать и у тебя богатый практический опыт, это лишь вопрос времени.

Повод был прозаичен: Санура опоздала на утреннюю лекцию. Не по лени — просто заболталась с Маат накануне допоздна, потом читала, пока не кончилось масло, а утром не услышала удара гонга. Преподаватель был краток: десять дополнительных упражнений по иератическому письму и предупреждение. Второе по счёту.

— Следующее опоздание, — сообщил он с профессиональным равнодушием, — и я передам вопрос старшему воспитателю.

Санура поклонилась с тем беззаботным видом, который означал, что она прекрасно понимает, чем это грозит, и уже прикидывает, как этого избежать.

— Тебя накажут? — спросила Маат после лекции. Не с любопытством — с точностью хирурга, уточняющего симптомы.

— Ну если опоздаю ещё раз, наверно да. — Санура пожала плечами. — Молитва, розга, «да будут чаши возвращены». Пережила не раз. Переживу ещё. Хотя предпочла бы не переживать, если честно.

— Ты считаешь это несправедливым?

Санура задумалась. По-настоящему задумалась — не для красного словца, а потому что вопрос, заданный этим ровным, абсолютным голосом, требовал честного ответа.

— Не, — сказала она наконец. — Справедливо. Просто, ну, негибкое.

Вот смотри, правила одинаковы для всех, это правильно. Но люди-то все разные. Мне, например, сейчас хватит один раз объяснить, и я запомню. Почти всегда, опоздание не считается, это ненарочно. А кому-то нужно ведь десять повторений, ну такой он! А предупреждений все равно два. Это как всем давать неразбавленное пиво, и детям и взрослым. Или взрослым разбавленное.

Маат слушала. Не кивала, никак не реагировала, но от ее взгляда казалось что сказанное имеет какое-то очень важное значение..

— Продолжай, — сказала она.

— Ну вот смотри. Меня в детстве наказали за петрушку. За то, что забывала полить. Три раза за неделю. И на третий раз — молитва Маат и прутик. Но я же не забывала нарочно! Мне было семь, у меня каждый день происходило столько интересного, что петрушка просто вылетала из головы. Может, лучше было бы не наказывать, а, не знаю, поставить горшок с петрушкой прямо рядом с моим матрасом? Тогда я видела бы его каждое утро и вспоминала.

— Но тебя наказали.

— Ага.

— И ты запомнила?

— Ну… да. Запомнила.

— Значит, метод оказался действенным.

Санура открыла рот, закрыла, открыла снова.

— Ты невозможный человек, — сказала она с чувством. — Совершенно невозможный. Да, метод действенный, но это не значит, что он единственный! Или лучший!

— Я не утверждала, что он лучший. Я констатировала, что он действенный. Это разные утверждения.

— Разница, — буркнула Санура, — примерно как между «тебя ударили палкой» и «на тебя оказали физическое воздействие деревянным инструментом». Попа не видит разницы.

И тут случилось невозможное. Маат, ожившая эллинская статуя, издала звук. Как будто резко выдохнула носом.

Санура уставилась на неё.

— Ты что… ты сейчас засмеялась?

— Нет, — быстро ответила Маат. Слишком быстро для существа, которое обычно взвешивало каждый слог. — Это была непроизвольная реакция голосовых связок на неожиданное сопоставление понятий.

— Это называется «смех», Маат.

— Я знаю, как это называется.

— Тогда почему ты говоришь «непроизвольная реакция голосовых связок»?

Пауза. Долгая на этот раз — по меркам Маат, почти вечность.

— Потому что я не смеюсь, — сказала она. В голосе — том самом голосе-камертоне — мелькнула нотка, которой Санура раньше не слышала. Не растерянность — Маат, казалось, была в принципе неспособна растеряться — но что-то вроде удивления. Удивления существа, обнаружившего в себе деталь, не предусмотренную чертежом. — Я не должна смеяться. Это не входит в мою… природу.

Санура улыбаясь посмотрела на новую подругу.

— Может ты не все про нее знаешь? Про свою природу?

Часть седьмая. О весёлом

Следующие дни стали для Маат — хотя она никогда бы не использовала это слово — познавательными.

Санура, убедившись, что странная подруга не доносит о шалостях наставникам (Маат, строго говоря, не могла доносить — это было бы искажением, поскольку в её понимании мелкие нарушения распорядка ещё не достигали порога, требующего вмешательства; порог этот она, впрочем, пересматривала всё чаще), принялась вовлекать её в небольшие авантюры.

Ничего серьёзного — Санура была озорницей, но не дурой.

Например: ночная вылазка на крышу Дома Жизни, посмотреть на Мемфис — огоньки ламп, теплый ветерок с неожиданным запахом пекущегося хлеба, чёрная лента Нила, тени пирамид на горизонте. Маат молча стояла на краю, босиком на тёплом камне, а Санура сидела рядом, болтая ногами.

— Красиво же, правда?

— Красота — субъективная категория.

— Маат. Кончай. Просто скажи «да».

Очень долгая пауза.

— Да.

Или: Санура обнаружила, что в пруду учебного сада водятся маленькие серебристые рыбки, которых можно было потрогать, если зайти по колено. Это было категорически запрещено — пруд считался декоративным и, возможно, священным (никто точно не помнил, но на всякий случай запретили). Санура закатала подол и полезла. Маат стояла на берегу, наблюдая.

— Иди сюда! Вода тёплая!

— Это нарушение.

— Маат. Рыбки. Серебристые. Щекотные.

— Свойство рыб вызывать тактильные ощущения не является аргументом в пользу нарушения…

— МААТ. РЫБКИ.

Маат вошла в воду. Пруд — как заметила бы Санура, если бы знала, на что обращать внимание — не расступился, а слегка уплотнился под босыми ступнями богини. Рыбки, к их чести, не всплыли кверху брюхом от божественного присутствия, а лишь на мгновение замерли — и продолжили сновать, щекоча лодыжки.

Маат стояла по колено в пруду, и на её лице — идеально симметричном, безупречном, словно вырезанном из чёрного базальта — появилось выражение, которого этот мир не видел, возможно, с начала времён.

Брови чуть поднялись вверх, а губы чуть приоткрылись.

— Они действительно щекотные, — произнесла она.

Санура сияла.

***

Разумеется, за ночные вылазки и купание в священном пруду полагались последствия. Сануру застукали — не за рыбками, но за возвращением с крыши; дежурный наставник обладал слухом шакала и терпением крокодила.

Наказание было стандартным: утренняя порка перед завтраком, три удара. Санура выслушала приговор с философским стоицизмом бывалого нарушителя, и утром, привычно улёгшись на деревянную скамью во дворе воспитательной части, закусила губу и получила своё. Молитву Маат прочитал дежурный жрец — скороговоркой, привычно, как читают текст, повторяемый сотни раз. Розга свистнул. Трижды.

Маат наблюдала.

Санура не знала, что она наблюдает — двор воспитательной части был закрыт для посторонних. Но Маат не была посторонней. Маат была тем, чьё имя произносили, занося прутик. Маат была принципом, который прутик обслуживал.

И этот принцип — впервые за тысячелетия — чувствовал дискомфорт.

Не потому, что наказание было несправедливым. Оно было справедливым. Правила нарушены, последствия наступили, равновесие восстановлено. Всё верно. Всё точно. Чаши весов выровнялись.

Но Маат вдруг подумала — и сама удивилась этой мысли, как удивляется камень, обнаруживший в себе трещину, — что существуют вещи правильные и при этом… неприятные. Не потому, что ты против них. А потому, что человек, который от них страдает — пусть и заслуженно — стал тебе небезразличен.

Это была совершенно новая категория. Маат не знала, куда её поместить.

После завтрака Санура нашла её в библиотеке. Шла чуть осторожнее обычного, но на лице — привычная ухмылка.

— Жива, — доложила она, плюхнувшись на скамью. И тут же поморщилась, чуть привстала и села заново, аккуратнее. — Более-менее.

— Тебе больно, — сказала Маат. Не вопрос — констатация.

— Ерунда. Меня дома больнее шлепали.. И по справедливости — я правда нарушила. Знала, на что шла.

Санура подмигнула.

— Но рыбки того стоили.

Маат молчала.

— Эй, — Санура наклонилась ближе. — Ты чего? Такое лицо, будто мир рушится.

— Мир не рушится. Но я… обнаружила в себе затруднение.

— Какое?

— Я нахожу, что мне неприятно наблюдать последствия справедливого наказания, применённого к тебе. При том что наказание корректно.

Санура моргнула.

— Маат, — медленно произнесла она. — Ты хочешь сказать, что тебе жалко, что меня выпороли?

— «Жалко» — неточный термин.

— Но близкий?

Пауза.

— Возможно.

Санура расхохоталась — и тут же охнула, потому что смех отдался в совсем неподходящих местах.

— Ох. Ай. Нет, не смеши меня, мне сейчас вредно. — Она вытерла выступившую слезу — то ли от смеха, то ли от боли. — Слушай, это… это нормально. Называется «сочувствие». Когда тебе неприятно от того, что твоему другу плохо. Даже если он заслужил.

— Сочувствие, — повторила Маат тем же тоном, каким ранее произнесла слово «весело».

— Ага. Добро пожаловать в клуб живых существ. Тут бывает больно, зато рыбки щекотные.

Часть восьмая. Перо

Прошла ещё неделя — или две, или вечность; Санура в Мемфисе потеряла счёт дням, поглощённая учёбой, авантюрами и странной дружбой с девушкой, которая говорила как каменная скрижаль, везде ходила босиком и никогда, ни разу за всё время знакомства, не сказала ни единого слова неправды.

Последнее Санура осознала не сразу. Маат не хвасталась этим, не декларировала — просто не врала. Вообще. Никогда. Даже в мелочах, где любой нормальный человек соврал бы не задумываясь — «нет, этот соус не отвратительный», «да, тебе идёт эта причёска», «конечно, я слушала лекцию» — Маат говорила правду. Всегда. С точностью, от которой иногда хотелось закрыть уши.

— Маат, как тебе мой новый браслет? — спросила однажды Санура, демонстрируя фаянсовую безделушку, купленную на рынке.

— Он неровный. Правый край толще левого на две меры зерна. Глазурь нанесена неравномерно. Цвет не гармонирует с оттенком твоей кожи.

— …

— Но он выбран тобой, а твой выбор, как я наблюдаю, обычно продиктован не эстетическими, а эмоциональными критериями. В этой системе координат он, вероятно, хорош.

Санура долго думала, обида это или комплимент. Решила, что комплимент. Самый странный комплимент в её жизни.

А ещё Санура стала примечать странности. Как перо в волосах Маат светилось, если в полной темноте. Примерно как тусклая звезда — вроде она есть, а вроде и нет. Как однажды, когда пьяный ремесленник на улице обругал проходившую мимо старуху, воздух стал вдруг тяжёлым, как перед грозой, а мужик замолчал на полуслове, побледнел и ушёл, пошатываясь.

— Маат, — спросила Санура тем вечером, когда они сидели на их любимой крыше. — Кто ты?

Вопрос повис в тёплом воздухе. Где-то внизу перекликались ночные стражи. Луна — полная, жёлтая, как храмовое золото — висела над Нилом.

— Маат, — ответила девушка.

— Это я знаю. Я имею в виду — кто ты на самом деле? Ты не обычная студентка. Тебя нет ни в одном списке. Ты не спишь — я проверяла, твой матрас всегда пустой. Ты не ешь, если я тебя не заставлю. И ты ни разу — ни единого раза — не соврала.

Тишина.

— Подумай, — сказала Маат.

Санура подумала. Перо. Правда. Весы. Босые ноги, хотя эти в Египте не удивишь. Голос, от которого воздух дрожит. Имя.

Имя.

Осознание пришло медленно — как рассвет, как разлив, как понимание, что ты стоишь на краю обрыва и уже шагнула.

— Нет, — прошептала Санура. — Нет, нет, нет…

— Да.

— Ты…

— Да.

Санура открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Кровь отхлынула от загорелых щёк, потом вернулась — вдвое горячее.

— Я назвала тебя странной! — выпалила она. — Я заставила тебя красть финики! Я затащила тебя в священный пруд! Я… я… — Она запнулась, лихорадочно вспоминая месяц непочтительного общения с одной из главных богинь Египта. — Я при тебе жаловалась на молитву Маат! ТЕБЕ! НА ТЕБЯ!

— Всё перечисленное верно, — подтвердила Маат.

— Меня убьют. Нет. Хуже. Меня выпорют, потом убьют, потом сошлют в каменоломню, потом взвесят моё сердце на твоих весах и обнаружат, что оно легче пера, и Аммат его сожрёт, и правильно сделает, потому что…

— Санура.

Голос был тихий. Ровный. Как звон стеклянного кубка, по которому ударили бронзовым стилусом.

Санура замолчала.

— Ты не сделала ничего, что нарушило бы равновесие, — сказала Маат. — Ты была собой. Это редкое качество.

— Но я…

— Ты разговаривала со мной. Не как с богиней — как с подругой. Ты тормошила меня, смеялась надо мной, заставляла меня есть финики и ловить рыбу. — Пауза. — Ты научила меня слову «весело».

Санура сидела, сжавшись в комочек, прижав колени к груди, и смотрела на богиню Маат — Маат Нечерет Аат, Перо На Весах Вечности, Дочь Сияющего, Голос Тишины, Ту-Что-Была-Прежде-Законов — которая сидела рядом, босиком на крыше, с тремя финиковыми косточками в кармане платья (она зачем-то сохранила их; Санура об этом не знала, но Маат знала, и это тоже было новой и непонятной категорией).

— Ты мне не поклонилась, — добавила Маат. — Ни разу. Ты единственный человек за три тысячи лет, который этого не сделал.

— Я не знала!

— Именно.

И Санура — может быть, впервые в жизни — не нашла, что ответить.

Часть девятая. Кошка, перо и девочка

Бастет пришла через три дня — без предупреждения, как обычно. Просто возникла в комнате Сануры между ударами сердца: мгновение назад угол был пуст, а в следующее — там сидела богиня, скрестив ноги, с кошачьей ленивой грацией, и её глаза — золотые, с вертикальными зрачками — светились в полутьме.

— Котёнок, — промурлыкала она. — Как тебе Мемфис?

Санура, привыкшая к визитам покровительницы, даже не вздрогнула. Она сидела на спальном месте, обхватив колени — поза, в которую она впадала, когда была растеряна, — и лицо её выражало то, что старшие жрицы назвали бы «недопустимым в присутствии божества смятением».

— Госпожа, — начала Санура голосом человека, который произносил речь в собственную защиту и уже на втором слове понимал, что обвинение неопровержимо. — Со мной произошла вещь.

Бастет склонила голову набок.

— Какая вещь?

— Я подружилась с девушкой. Она очень странная. Ходит босиком. Никогда не врёт. Не понимает шуток. Не ест, если не заставить. Не спит. Носит перо в волосах.

Золотые глаза Бастет медленно расширились.

— И её зовут…

— Маат. Да. И это не тёзка. Это — ОНА.

Бастет замерла.

В комнате стало очень тихо. Где-то за стеной Мерит-математик скрипела мелом по доске. За окном перекликались ночные цапли над Нилом.

А затем богиня-кошка начала смеяться.

Это был не человеческий смех — скорее мурлыканье, переходящее в урчание, переходящее в какой-то утробный, раскатистый звук, от которого задрожали глиняные горшки в нише. Санура автоматически придержала их рукой, как при землетрясении.

Затем Бастет повалилась на бок, обхватив себя руками, и хохотала до слёз, катаясь по полу.

— Ты… — выдавила она между приступами. — Ты подружилась… с Маат… О боги… О все боги сразу…

— Я не знала! — воскликнула Санура, багровея. — Она выглядит как студентка! Ну, очень странная студентка, но…

— Ты заставила её… что? Что ты с ней делала? Рассказывай. Всё. Немедленно.

Богиня села, скрестив ноги. Ушки направлены вперед, хвост мечется из стороны в сторону.

Санура рассказала. Как они совершили преступление, похитив три финика. Про священный пруд и щекотных рыбок в нем. Ночные посиделки на крыше. Про «непроизвольную реакцию голосовых связок». Самое страшное, о жалобе на молитву Маат — самой Маат. Про браслет и «неровную глазурь».

Бастет слушала, и с каждым новым эпизодом её смех нарастал, пока она не начала просто задыхаться. Когда Санура дошла до момента, когда она подбила богиню справедливости украсть финики с кухни, Бастет буквально каталась по полу, содрогаясь, ударяя ладонью по утрамбованной глине.

— Финики!.. — всхлипывала она. — Маат!.. Украла!.. Три штуки!..

— Госпожа, мне вообще не смешно!

— А мне — смешно! Ох, котёнок, если бы ты знала… Маат не менялась три тысячи лет. Три тысячи лет! Тот пытался — не смог. Ра пытался — бросил. Хатхор однажды силой затащила её на пир — Маат просидела весь вечер с одним выражением лица, измерила крепость пива и ушла, заявив, что пропорция ячменя нарушена. И тут появляешься ты — пятнадцатилетняя жрица — и за три недели…

— Госпожа!

— Санура. — Бастет наконец села, вытерла слёзы. Золотые глаза сияли — тепло, нежно, с тем кошачьим восхищением, которое невозможно подделать. — Ты великолепна. Ты просто великолепна.

В этот момент воздух в комнате изменился. Застыл в неподвижности.

Пламя масляной лампы перестало мерцать — застыло ровным столбиком, как нарисованное.

— Бастет, — произнёс ровный негромкий голос.

Маат стояла в дверном проёме — высокая, тонкая, в своём вечном белом платье, с пером, мерцающим в тёмных волосах. Её лицо — безупречно симметричное, лишённое выражения — было повёрнуто к богине-кошке.

Бастет мгновенно приняла вертикальное положение. Смех оборвался, как перерезанная нить. Она не то чтобы испугалась — боги не пугаются друг друга, — но определённо… подобралась. Как кошка, застигнутая за опрокинутой крынкой молока.

— Маат! — радостно воскликнула она голосом существа, которому совершенно нечего скрывать. — Какая неожиданность! Как ты? Как весы? Как вечность?

Маат перевела взгляд на Сануру. Девочка сидела, вжавшись в стену, и переводила взгляд с одной богини на другую с выражением мыши, оказавшейся между двумя кошками — одна из которых, к слову, была кошкой.

— Ты рассказала ей, — сказала Маат. Не вопрос. Констатация.

— Нет! — вскинулась Санура. — То есть… да. Но я…

— Ты рассказала ей. Это нормально. Сокрытие информации от близких нарушает равновесие доверия. Ты поступила верно.

Санура моргнула. Потом ещё раз. Потом медленно выдохнула.

Бастет смотрела на Маат. Маат смотрела на Сануру. Санура смотрела на обеих.

— Значит, — осторожно начала Бастет, и в её голосе мурлыканье мешалось с искренним любопытством, — ты… подружилась? С человеком?

— Это неточная формулировка, — ответила Маат. — Но я не нахожу более точной.

Бастет прикусила губу. Её плечи предательски затряслись.

— И вы… ловили рыбок?

— Рыбы обладают свойством вызывать тактильные ощущения, — невозмутимо произнесла Маат. — Это было… познавательно.

Бастет издала звук, представлявший собой героическую попытку не засмеяться. Попытка провалилась. Богиня-кошка зажала себе рот обеими руками, но хохот прорывался сквозь пальцы — булькающий, неудержимый.

Маат повернулась к Сануре. Тёмно-синие глаза — те самые, что взвешивали души на пороге вечности — смотрели на худую загорелую девочку с бритой головой, острым носом и выражением совершенного ужаса на лице.

— Санура, — сказала Маат. — Я пришла сказать следующее.

Девочка вытянулась, как солдат перед военачальником.

— Наше общение за последние три недели было… — Пауза. Долгая. Наполненная чем-то, для чего у Маат не существовало терминов. — Ценным. Для меня. Ты показала мне категории, о существовании которых я знала теоретически, но не имела практического опыта. «Весело». «Сочувствие». «Щекотно». Эти категории обогатили мою модель реальности.

Санура слушала, не дыша.

— Я хотела бы продолжить. Если ты согласна.

— П-продолжить? — переспросила Санура.

— Общение. Дружбу. — Слово далось Маат с видимым усилием — словно она произносила заклинание на незнакомом языке. — Если этот термин применим.

Санура посмотрела на Бастет. Богиня-кошка лежала на полу, беззвучно сотрясаясь от смеха, и только махнула рукой — мол, решай сама, мне сейчас не до советов, я тут умираю.

Санура посмотрела на Маат. Богиня правды стояла перед ней — прямая, неподвижная, идеально симметричная — и ждала. Терпеливо. Как ждут весы: не торопя, не давя, просто предоставляя время для того, чтобы чаши определились.

И Санура — котёнок из Бубастиса, младшая подавательница курений, девочка, которая дерзила богам и жаловалась на справедливость тому, кто эту справедливость воплощал, — улыбнулась. Широко, открыто, совершенно по-детски.

— Да, — кивнула она. — Конечно, да. Только одно условие.

— Какое?

— Если меня снова будут наказывать с твоей молитвой — а меня будут, поверь — ты не будешь подглядывать. Обещаешь?

Что-то — нечто совершенно невозможное, немыслимое, нарушающее все известные законы божественной природы — шевельнулось в уголках безупречно симметричных губ Маат.

Это была не улыбка. Это было обещание улыбки. Черновик. Первый набросок.

— Договорились, — сказала Маат.

Бастет на полу перестала смеяться. Подняла голову. Села, сложив ноги и обернув себя хвостом. Золотые глаза влажно блестели — от хохота, от счастья, от того особого чувства, которое испытывает кошка, наблюдающая, как её любимый человек делает что-то восхитительно, невозможно, ослепительно правильное.

— Санура, — прошептала богиня-кошка. — Я же говорила. Ты великолепна.

***

Из дневника Тота, бога мудрости и знания:

«Записываю для потомков, ибо никто из современников не поверит.

Маат улыбнулась.

Не полностью — скорее на четверть, если измерять по моей шкале лицевых выражений (издание третье, дополненное). Но улыбнулась. Впервые за три тысячи сто семнадцать лет.

Причина: пятнадцатилетняя жрица из Бубастиса, худая, бритая, с характером храмовой кошки и манерами рыночной торговки.

Хранит три финиковые косточки в кармане. Маат, не жрица. Маат хранит финиковые косточки.

Я перепроверил дважды.

Мир определённо сходит с ума. Записываю координаты для потомков — когда начнётся апокалипсис, пусть знают, с чего всё началось.

Впрочем, если подумать — а я бог мудрости, мне положено думать — может быть, это не безумие. А вот такое вот равновесие. Другое, чем мы привыкли.

Финиковые косточки. Три штуки. Равновесие.

Нет. Чепуха. Все-таки безумие.»

***

Санура великолепна.

***

Начало романа - https://author.today/work/581005