Разум заперт изнутри

Глава 1. Имунная реакция

Длинный ряд открывшихся павильончиков с различным содержимым напоминал строй солдат, сквозь который текли жертвы — нет-нет, да и падет кто-то под действием притягательной начинки домиков со стеклянными дверями — кофе, вейпы, смартфоны, наушники, чехлы, клубника, черешня…

— До чего же у нас народ любит голимую фантастику, — Элька оторвалась от созерцания витрины с яркими майками, снабженными эмблемой новой игры «Атомик Харт», поморщилась, встряхнула гривой каштановых волос. — Ладно в тысяча девятьсот пятьдесят третьем бы, но в нашем две тысячи двадцать третьем весь этот «Атомик» — чушь.

— Почему? — Тошик посмотрел на нее сквозь линзы с голубоватым антибликом, делающим его глаза неоново-синими, тогда как в жизни они были серыми. — Борьба за власть вечна, как и оболванивание масс, и над-этические эксперименты. Универсальный компот.

— Я не про власть, я про эти их полимеры.

— Что тебя не устраивает в полимерах?

— Ну хотя бы их волшебные свойства! Информационные накопители, средства связи, лечебный препарат — все они. А полимеры — это просто тупая пластмасса, которой покрывают полы в фитнес-клубе. Ну, или гантели там, к примеру, красненькие, синие.

— Полимеры не всегда синтетика, они бывают и натурального происхождения, — Тошик спустил очки вниз и посмотрел на нее поверх оправы, ему казалось, что так его взгляд обретает некоторую «научность», как у его любимого персонажа в игре — Захарова. — В Атомике, скорее всего, рассматривались оба варианта. Для накопителя — синтетический, для поголовной вакцинации — природный.

— Я тебя умоляю, — фыркнула Элька. — Тут от ковидных прививок половина планеты померла, а у другой половины без прививок разжижение мозга случилось. Где в Атомике иммунная реакция организма на введенный полимер? Лейкоциты, фагоциты и прочие?

Элька знала множество медицинских слов, обычно они сражали оппонентов наповал, кроме, разве что, Димки, рядом с ним Элька притихала и даже позволяла иногда взять себя под руку.

— Полимеры — не пластмасса, — с досадой напомнил Тошик, возвращая очки на место. — Это вид молекул. С длинными цепочками. Которые строятся химическими связями.

Пухлые Элькины губы уже приоткрылись, и он поспешил добавить:

— Например, донорно-акцепторными.

Донорно-акцепторные связи Элька понимала из уроков химии, поэтому рот закрыла. Тошику стало легче. Скорее бы уже Димка приходил, одному Эльку выдерживать затруднительно. Он вообще планировал погулять в одиночестве, но разве от нее отделаешься?

— Так с какого перепуга они вдруг начнут отторгаться организмом, если в нем миллион лет присутствуют точно такие же и прекрасно себя чувствуют? — продолжил он свою мысль, которая давала блаженную тишину в элькином эфире. — Белок, полисахариды, нуклеиновые кислоты — ни о чем тебе не говорят? ДНК?

— Ладно, — сдалась Элька. — Полимеры все равно ерунда по сравнению с «Коллективом 2.0». Вот уж где точно маразм. Всегда будут какие-то раскольники, сектанты, противники прививок, которые предпочтут уйти в леса и создать там коммуны спасающихся, это в истории уже проходили. И даже при советской власти были такие, не говоря уж о царском времени, или нашем, где некоторые мамаши даже от коклюша детей не прививают, потому что уверены, что это заговор фармацевтических производителей. Каким образом их загонят в этот «Коллектив»? Или даже меня, например? Я в себя никакие полимеры запихивать не дам.

— Это скорее к Димке вопрос, — признал поражение Тошик. — Он же у тебя гений.

— Добровольно, — вдруг сказал голос у них за спиной. — Исключительно добровольно.

Тошик поморщился — любит Димка эффектные выходы, нарочно, небось, прятался в этом ларьке, ждал, пока они пройдут, чтобы выскочить у них за спиной.

— Тогда уточни способ, который не вызовет иммунной этической реакции у всех слоев населения, включая Эльку, — буркнул Тошик. — А то знаешь поговорку «что русским здорово, то немцу сразу смерть»?

— Парни, зайдем? — Элька остановила их обоих, взяв за рукава рубашек. — Мне стекло на телефоне заменить нужно.

Она показала свой смартфон, по углам которого бугрилась старая пленка. Продавщица, курившая у порога павильона, отбросила сигарету и резво забежала внутрь, чтобы встретить клиентов за прилавком.

— Должно быть что-то универсальное, — задумчиво сказал Димка, глядя, как Элька показывает телефон продавщице и вместе с ней ищет в настройках сведения о марке аппарата. — И простое. Чтобы не вызвать подозрений даже у Эльки.

Переговоры с продавщицей тем временем перешли в фазу демонстрации различных пленок на телефон, и Элька через плечо бросила на обоих взгляд, красноречиво говоривший о том, что помощь технически подкованных рыцарей ей бы не помешала.

— Улучшать свою природу захочет не каждый, — сказал Тошик, подходя к прилавку. — Некоторых вполне устраивают собственные данные.

Он имел в виду Эльку, но Димка понял его по-своему, энергично кивнул.

— Умные боятся поглупеть, дураки своими мозгами всегда довольны. — поддержал он собеседника. — А нам нужно что-то, чем человек всегда недоволен.

Тошик на секунду испытал к нему даже что-то вроде расположения за это «нам». Повлияло сказанное Димкой на продавщицу как-то или нет, но она вдруг заговорщицки понизила голос и даже оглянулась назад.

— Могу предложить кое-что получше, — сказала она Эльке, но косясь на ее кавалеров. — Они же долго не служат, эти наклейки, сами видите. Вот сколько она у вас продержалась? Год?

— Меньше, — вздохнула Элька.

— Ну так возьмите вместо нее полиуретановую пленку, — продавщица опять бросила взгляд через плечо за спину, словно желающие купить пленку подпирали ее сзади. — Мембранная технология, броня для телефона. Ни царапин, ни бликов. Я сама ее вам нанесу, если захотите, там важно правильно сделать все — очистить, нагреть, дождаться усадки, зато защита на века просто! Можно не только лицевое стекло защитить, но и заднюю крышку тоже, тогда при падении вашему телефону ничего не будет. Тысяча шестьсот рублей цена вопроса. Три тысячи за обе стороны, дешевле.

— Давайте! — решительно сказала Элька. — Только мне матовую, а не глянцевую.

— Само собой.

Элька вытряхнула смартфон из буфера и вручила продавщице, та рысью унеслась в подсобку. Прошло несколько секунд — и она заподозрила неладное: оба ее спутника стояли столбами, глядя на дверь, за которой творилось волшебное действо. Она тоже посмотрела в ту сторону, но дверь была просто дверью, с наклейкой в виде зайца и волка из «Ну, погоди». Так прошло около десяти минут, посетители в ларек не ломились, и скоро их группа стала напоминать афишу к фильму «Три тополя на Плющихе».

— Готово! — радостно отрапортовала продавщица, возвращая Эльке смартфон. — Через двадцать четыре часа пленка усадку даст и все, пользуйтесь до конца жизни. Если друзьям посоветуете, будет кэшбек на карту десять процентов. Стопроцентная защита, стопроцентная полимеризация!

Эльке показалось, что Димка и Тошик при этих словах вздрогнули синхронно. Телефон и вправду выглядел как новенький, даже, скорее, как муляж с витрины, потому что пленка не бликовала, напоминая бумагу — шероховатую, но гладкую.

— Еще бы изобрели, как его к голове прилепить, чтобы не терять, — посетовала Элька, пряча телефон в карман. — А то у меня уже третий. Ну что, мальчики, идем?

Глава 2. Загадочные обстоятельства

Полимерный гель напоминает дрожащий студень, пустой и прозрачный. Такой же, как глаза Харитона, когда тот поднимает их на вошедшего.

— Привет, Дима.

— Здравствуй, Тош, — отзывается тот, останавливаясь у дверного косяка. — Не рановато для купания?

— В самый раз.

В лаборатории тихо, но это недобрая тишина. Напряженная, как пленка поверхностного натяжения на субстанции в лабораторной емкости.

— Ну? — не выдерживает этой вязкости Харитон. — Давай, говори мне, что ты там заготовил. У тебя же на все случаи жизни по торжественной речи в голове хранится. Хочу послушать, как это будет звучать на моих похоронах. Там будет что-нибудь о ценности жизни ведущего нейробиолога для будущего народов СССР?

— Само собой. И о твоих заслугах перед человечеством, которое ты спас от «коричневой чумы».

— Мы спасли, — поправляет его Харитон, косясь на халат Димы.

Карманы халата пусты, только в нагрудном торчит ручка. Ее стержень пачкает белую ткань, и в углу кармана уже образовалась фиолетовая дыра в другое измерение — непроглядно-черная. Из кармана на боку торчит пара лабораторных искусственно-спилковых краг.

— Мы? — усмехается Дима. — Кстати, а почему ты не поменял отчество? Легче всего было бы сослаться на ошибку написания и потребовать другой паспорт, с правильным отчеством.

Харитон замирает.

— По-твоему, не существует имени Радеон?

— Существует. — Дима щурится на волны, проходящие по гелю от звуков голоса, кафельные стены и потолок усиливают волны, их интерференция напоминает пенку на остывающем молоке, когда ее сдвигают ложкой к краю. — Только не в России. Здесь твоего отца крестили бы Родионом. Германия — другое дело.

Харитон морщится, словно у него болят все зубы разом.

— Сын за отца не отвечает.

— Конечно. Лично я вопрос о том, кто был создателем коричневой чумы, всегда игнорирую.

Несколько секунд они смотрят друг на друга в тишине, гель успевает успокоиться, прежде чем Харитон с отвращением говорит:

— Он все равно ничего не понял. Про двести миллионов. И до самого конца не понимал. Это же наука. Предлагал на нем тоже поставить какой-нибудь опыт. Чтобы не бесполезно...

— Почему ты назвал вакцину «Прорыв»?

— Да потому что я разорвал чертов круг нашей семейной ответственности перед человечеством! — повышает голос Харитон. — Я! Наполовину русский! А он верил только Михаэлю Штокхаузену, который пошел в логово чумы просить от моего имени встречи. Тогда отец поверил, что я так боюсь смерти, что готов завершить его миссию вместе с ним. Ну, так я ее завершил вместе с ним. Во всех смыслах этого слова.

— Благое дело сделал. Не хочу быть занудой, но через четверть часа придет Лариса, — говорит Дима, взглянув на часы. — Я так понимаю, что решение принято и свидетели тебе не нужны. Мне выйти?

— Останься, — скрипнув зубами, отвечает Харитон. — Я… Мне может понадобиться твоя помощь.

— Всегда готов.

— Скажи честно, этого чертова пионера из методичек не с тебя случайно списали?

— Да кто же знает, — смеется Дима. — Пионером я был не слишком дисциплинированным, но историю пишут победители.

— Ты не победитель, — говорит Харитон. — Пока еще нет. У тебя есть предел, Дима, это резерв твоего мозга, сила твоей руки и ясность твоего глаза. Так что твой предел функции — тело, а тело — это клетка.

— Читал у Ларисы в заметках, — припоминает Дима. — Бедная девочка записывает каждое твое слово. По-моему, она в тебя влюблена. Наверняка придет к выводу, что в ванне с полимером ты избавился от бренности тела как от клетки, ограничивающей твою свободу, дав простор своему разуму. Весьма романтично.

Харитон приоткрывает рот совершенно так же, как это делала в юности Элька, когда слышала непонятное.

— Лучше меня знаешь, что я имел в виду?

— Примерно представляю. — Дима подтягивает полы халата к груди, от этого его края внизу образуют полукруги. — Клетка — единица строения и жизнедеятельности всех организмов. Каждый из нас — клетка, ну, а высшая форма объединения клеток…

— Коллектив, — глухо говорит Харитон. — Да. Извини, но при всей твоей гениальности, мысль о твоем детище мне отвратительна. Скажешь, почему? Раз уж так хорошо меня знаешь?

— Потому что ты, Тошенька, в своем роде вирус, — задумчиво говорит Дима, снимая и надевая крагу правой рукой на левую. — Неклеточная форма жизни. Хотя не спорю, экспириенс был бы интересным: кто кого — индивидуальное сознание Харитона Захарова или единая биосфера планеты.

— В каком смысле? — выдавливает Харитон.

— Если я правильно понимаю, ты не просто собираешься свести счеты с жизнью, а заразить собой альфа-коннектор, мой будущий накопитель для Коллектива, — поясняет Дима. — Потому что считаешь принесенное людям извне общее счастье чем-то невозможным и даже порочным. Такой герой-одиночка, внешне мизантроп, непонятый обществом, но жертвующий ради свободы этого общества тем единственным, что у него есть.

Краска заливает лицо Харитона, он пытается это скрыть, снимая и надевая снова свои прямоугольные очки, а Дима делает вид, что не замечает этого, как не понимал Элькиных девичьих намеков. Тогда Харитон считал это снобизмом, а сейчас неожиданно — формой гуманизма.

— Я, Тош, придерживаюсь другой точки зрения, — продолжает Дима. — Человек — существо социальное, в одиночестве ему плохо, и при неразвитых мозгах он быстро утрачивает смысл и жизненные ориентиры, не говоря уже о ясности понятий. Не скажу, что это смертельно, но мучительно — постоянно ставить самому себе цели и самому же их достигать, не имея на это ни социального заказа, ни общественного одобрения. Без железной воли это, на минуточку, депрессия, алкоголь, наркотики, преступность и прочие формы эскапизма от безжалостного положения вещей. На восстановление гармонии уходит целая жизнь, а на что годен старик, истративший свои лучшие годы, силу и молодость? С помощью Коллектива я резецирую этот временной отрезок поиска глубинного смысла каждым индивидом и привожу его на финишную прямую сразу, в расцвете сил, которые еще можно потратить на развитие чего угодно. Плюс в комплекте идут социальное одобрение и социальная самореализация.

Димка выглядит довольным, как тогда, когда им всем вручали обычные аттестаты, а ему — золотую медаль.

— С чего ты взял, что когда поднесешь им все это на блюдечке с голубой каемочкой, они вдруг захотят развиваться, а не скакать с голыми задницами, стуча в миски ложками, как в Отделе Последствий? — Харитон старается, чтобы его голос звучал сварливо и обвиняюще, а не с любопытством. — Тоже ведь своего рода социальная реализация!

Дима морщится.

— Побочный результат, но он тоже был полезен. Я назвал бы это предостережением. Хотя, конечно, бесспорный тупик.

— А хочешь скажу, почему возник этот тупик? Потому что в твоем Коллективе не предусмотрено место одиночкам вроде меня, Дима. Правило, из которого есть хоть одно исключение, не может считаться правилом. Ложка дерьма делает из бочки варенья бочку дерьма. Извини за простоту примера.

— Я устранил это противоречие, — успокаивает его Дима. — Пока Коллектив еще не имеет планетарного масштаба, но он уже сейчас единый организм, единая цель и единый вектор развития. И ты, Тошенька, с ним не справишься. Бочка варенья сама защитит себя, а тебя Коллектив инкапсулирует, как источник инфекции. Иммунная реакция организма, по словам Эльки. Ты окажешься в такой же клетке, как те, кто сидит в Отделе Последствий. Разница только в среде обитания.

— Врешь.

— Зачем? — в глазах Димы искреннее удивление.

— Ну хотя бы затем, чтобы удержать меня от… — он не договаривает, а просто кивает на емкость с гелем.

— Тош, мы оба ученые, — усмехается Дима. — Каждый из нас имеет право пройти свой путь познания до конца. И в том виде, в каком сами выберем. Без телесности, как ты понимаешь, нет опыта.

Харитон снова смотрит в прозрачный гель. Обратного пути не будет. Но отменить Димкино детище другого способа нет.

И он прыгает в него с размаху, как в детстве сигал с берега в речку.

Перчатка отвратительна, ничем не лучше ГПД-60, убогая лабораторная крага, предназначенная для защиты кожи от химикатов. Но зато церебральная автономность и адаптация, будь они прокляты.

Иммунная реакция накопителя была мгновенной, такой же, как Димкина, выхватившего капсулу с прозрачным сгустком из общей массы.

Харитон слышит, как рыдает над остатками одежды в лабораторной ванне Лариса, и как Дима просит лаборанта Филатову немедленно вызвать милицию и журналистов для заявления о трагической кончине Харитона Захарова и последующего расследования.

— Ну что? — спрашивает он в коридоре, и Харитон на секунду думает, что со стороны тот похож на психбольного — разговаривает с перчаткой.

— Почему у тебя в кармане оказались краги? — Харитон не узнает свой голос, какой-то он стал старческий и скрипучий, хотя может быть, это искусственная кожа так звучит в качестве мембраны. — Почему ты надел ее на руку до того, как я прыгнул?

— Встроим в нее манипуляторы, — на ходу предлагает Дима, разглядывая перчатку со всех сторон и игнорируя все остальные вопросы. — И, если захочешь, даже диодное освещение. Будешь в темноте выглядеть россыпью светлячков. Или волоконным светильником. Мне они всегда нравились, футуристично выглядят. А потом поищем новое тело. Что скажешь?

— Я тебя ненавижу, — подумав, говорит Харитон.

— Я знаю, — спокойно отвечает Дима.

Глава 3. Эффект раскаяния

Альфа-коннектор теперь красного цвета.

Точнее, цвета искусственных кораллов, какие производятся в комплексе «Нептун».

«Желе», как смешно называет накопитель Димка. Харитон мог бы отнести это и к себе, но знает, что Дима так про него никогда не скажет, он выше этого.

Почему выбран красный цвет, тоже знает. Его нынешнее тело — белесая капсула, видимо, было трудно в прозрачном ловить прозрачное, Димка учел свой первый опыт.

Обещания он тоже держит: у перчатки — внешняя система манипуляторов-коннекторов с оптоволокном. Харитон может брать вещи, небольшие и легкие, может подключаться к технике, с их помощью он видит. Синтетическая перчатка не самое плохое тело — прочное, временем почти неразрушимое, незаметное для чужого глаза. Разве что очень маленькое.

Привыкнуть к новому размеру окружающего мира труднее, чем к новому голосу. У Харитона модулятор возрастного мужского голоса успокаивающего тембра. Такой голос у него был бы, доживи он до преклонных лет и положенного возрасту смирения. Но вряд ли доживет, потому что Дима говорит:

— Пора решать вопрос с телом.

— Решай, — равнодушно соглашается Харитон. — Я-то тебе зачем?

— Ну как ты себе это представляешь? — смеется Дима. — Вызову дежурного лаборанта и прикажу надеть перчатку?

— Почему дежурного? — сейчас Харитон рад, что его голос звучит мирно и вдумчиво. — Самого идеологически устойчивого и наиболее преданного, ему же придется контролировать меня и пресекать мои попытки атаковать твой Коллектив посредством его рук и мозга. А я от них не откажусь, так что сейчас ты выбираешь мне тюремщика. Не слишком этично просить моей помощи в этом, не находишь?

В бывшей его лаборатории после всех этих событий тоже произошли некоторые изменения — количество ванн с полимерными субстанциями увеличилось, помещения обзавелись сквозными проходами, словно тут слона собрались водить напоказ.

— Я все-таки советский ученый, — отвергает обвинения в свой адрес Дима. — Не мстительная буржуазная сволочь, одержимая страхами и комплексами, которые компенсируются упоением властью. Как бы ты не относился к моему Коллективу, твоя судьба мне небезразлична.

— Элькина тебе тоже была не безразлична. Можешь и меня встроить в какой-нибудь шкаф и навесить функций. «Порожний рейс — стране убыток».

Дима морщится и несколько секунд молчит. Эльку они оба стараются вспоминать человеком, а не тем, что приютило остатки ее сознания после несчастного случая.

— Думаю, твоим носителем должен быть человек, с которым тебя связывает что-то теплее деловых отношений, — тем временем говорит Дима. — Как насчет Михаэля Штокхаузена? Есть возражения?

Харитону смешно.

— Долго выбирал? Особенно после того, что услышал от меня на краю ванны? Да ты в тот же день его вызвал на Предприятие по квоте для Германской ССР, и даже должность специально для него создал, — ехидно напоминает он. — Что изменят мои возражения?

Дима легкомысленно играет парящим над лабораторным столом прозрачным кубиком.

— Честно? Я думаю, что это наиболее подходящий вариант. Нет, если ты против…

Харитон хочет сказать, что кого бы ни выбрал Димка, он будет против всегда и принципиально, но относительно Михаэля не может этого сделать. Не может — и все.

— Хорошо, давай попробуем, — неохотно соглашается он. — Только не говори ему. Не хочу, чтобы он видел меня таким. Я сам скажу, если все пройдет гладко. У него есть нейроимплант?

— В том-то и дело, что нет. И это единственное, что выделяет его сейчас из всех сотрудников Предприятия, так что получить свой имплант в виде перчатки он, конечно, не откажется.

— Хорошо. Зови его.

Но Димка не торопится, продолжает пропускать кубик над ладонью, под ней, точно кошку Мусю гладит по голове. Внутри прозрачного пластика — желтые кольца.

— Знаешь, что это? — на очередном витке Дима подхватывает кубик и ставит на стол. — Помнишь?

Харитон издалека сканирует содержимое куба.

— Нейроконнекторы, — недоумевая от вопроса, говорит он. — Странно, если бы я не помнил, сам же создавал их для управления роботами. Пусть не конкретно эти, но модельный ряд. Почему ты спрашиваешь?

— Я адаптировал их для Коллектива, — ровно говорит Дима. — Принцип, как ты понимаешь, тот же, а вот возможности другие.

— Какие? — Харитону уже не нравится, куда клонится разговор — по Димкиной интонации и присутствию этих колец перед собственным носом или что там его заменяет.

— Я назвал их бета-коннекторами, — поясняет Дима. — Тут парочка, но вообще их у меня много. Позволяют своему носителю присутствовать в Коллективе, не будучи его частью. Предназначены для тех, кто хотел бы сохранить независимость, остаться наблюдателем, но не участником. Иметь возможность выйти из него в любой момент, когда захочешь, и войти, если понадобится. Кстати, тебя устроило бы такое положение в Коллективе?

— Нет, — отвечает Харитон. — И ты это знаешь. Войти в том или ином виде — невелика разница. Меня устроило бы не входить в Коллектив вообще, но такого варианта не предлагается, правильно?

— Правильно, — кивает Дима. — Поэтому бета-коннекторы снабжены нулевыми правами — их обладатель никак не может повлиять на Коллектив. Он там просто невидимка, несуществующий фактор.

Харитон молчит, Дима тем временем раскрывает куб и достает кольцо побольше, надпись на котором гласит «Бета-0».

— Тош, только давай договоримся, — мягко произносит он. — Ты не будешь воспринимать трагично то, что я сейчас сделаю.

Бета-коннектор ложится в круговой паз вокруг отверстия со створками, через которое из перчатки выходят манипуляторы. Харитон не успевает ни остановить Димкину руку, ни помешать интеграции «Беты» в собственную нейросеть. Выдрать ее теперь все равно, что самому себе ногу отпилить без наркоза.

Сказать, что он в бешенстве — ничего не сказать.

— Поставь себя на мое место, — примирительно говорит Дима. — От своих планов ты не отказываешься, второй раз прыгать в желе не станешь, зато у тебя под рукой будет человек, который расположен к тебе в виду общего прошлого. Хочешь сказать, что не попробуешь через него осуществить свой замысел?

— Не хочу, — коротко отвечает Харитон. — Только почему ты думаешь, что он не заметит лишения доступа к Коллективу и не спросит почему?

— Не доступа, а полномочий, — легкомысленно поправляет Дима. — Так сказать, полнейшее и абсолютное бесправие.

Харитон видит, как Михаэль появляется в лабораторных дверях. У него отглаженная рубашка и тонкий галстук, кораллово-красный на белом лабораторном фоне.

— Вызывали, Дмитрий Сергеевич?

Воздушная тревога воет, как озверевшее чудище, но лаборатория под землей оборудована под бомбоубежище, поэтому звуки здесь еле слышны.

— Ты разберешься, — Михаэль говорит по-русски с акцентом, грассирующим, приятным, если бы его не перекрывал кашель: лающий, с захлебом. — Ты же врач.

— Я нейробиолог, — злобно отвечает Харитон. — Это ты — врач.

— Мое медицинское образование поддельное, ради допуска к лабораторной работе. Значит, один черт пропадать…

Слово «черт» у него звучит как «чегт». Разгромленная лаборатория ясно дает понять — действительно, один черт.

Выдающееся знание принципов работы мозга и нервной системы никак не поможет товарищу Захарову остановить чумных микробов, приближающихся к эукариотической клетке и впрыскивающих эффекторные белки в цитоплазму с образованием особого канала-«иглы». И тем более не поможет изготовить вакцину прямо сейчас. Для этого нужно изучить все доставшиеся ему записи, провести эксперименты, исследовать вирулентность штаммов, это все возможно там, на той стороне. Здесь, в Германии, у него только выпотрошенный отцовский сейф и чумной Михаэль в стеклянном боксе размером метр на два. Пройдут сутки, с ним все будет кончено. Бокс Михаэль запер сам, чтобы не заразить Харитона, и теперь следит за ним изнутри через стекло. Где заразился, не говорит, но явно не в лаборатории, здесь все стерильно.

Было.

Харитон яростно сортирует записи на полу, отбрасывая в сторону то, что является бесполезным по отсутствию слова «чума», сует в мешок то, где это слово встречается, периодически смотрит за спину.

— Ну хорошо, — кричит он. — Если он так тебе доверял, что взял к себе, неужели никогда не говорил, что работает над вакциной? Здесь, дома, еще где-нибудь? Может быть, она где-то существует?

— Не существует! — сипит Михаэль, навалившись на стекло лбом. — Чума разрабатывалась как оружие возмездия, от которого никто не должен спастись, за разработку вакцины убили бы на месте. А меня он держал при себе только потому, что кто-то должен был помогать ему вести всю эту канцелярию, в которой ты роешься, и еще боялся, что я проболтаюсь, откуда у меня документы на арийское имя. Тогда нас с ним ждало бы одинаковое будущее: шутцхафт и Заксенхаузен.

— Какое имя? — Харитон опешивает от ответа так, что даже отвлекается от своего занятия. — Ты же немец!

— Еврей, — говорит Михаэль, по запотевшему от его температурного дыхания стеклу течет струйка, оставляя дорожку. — Знаешь, что такое быть этнически неправильным в Германии до войны? Гражданское право на тебя не распространяется, с тобой можно сделать все, что угодно и никому ничего за это не будет. Нюрнбергские законы, слышал про такие?

— Нет, — Харитон не уверен, что хочет о них слышать.

Чума…

— Твоему отцу еще до войны понадобились деньги на собственные разработки, — Михаэль снова кашляет. — Много денег. Но это было до того, как евреи стали по закону подвергаться конфискации имущества и тотальной эвтаназии. Денег нашей семьи хватило только на меня. Когда родителей отправляли в Дахау, я сидел в его машине за рулем и смотрел, как их угоняют на станцию. А потом мы поехали сюда, в лабораторию.

Харитон молчит, смотрит на журналы, подписанные «Секретно. К обязательной утилизации», но не утилизированные. Вся история чумы от рождения и, как он надеялся, до ее будущей смерти.

У М.Штокхаузена красивый почерк.

— Как же ты после этого… — он осекается на слове «мог», вспоминает, как мог только что он сам.

Тело отца лежит там, где он его оставил, накрытое халатом. У криминальных психологов это называется «эффектом раскаяния» — желание убийцы закрыть лицо убитого. Но никакого раскаяния Харитон не чувствует, ни тогда, ни сейчас, одно только отвращение от внешнего сходства. Оно, сходство это, никуда не денется, хоть усы отпускай, хоть налысо стригись.

— Закончишь и уходи, — говорит Михаэль. — Будешь работать над вакциной — возьми в соавторы кого-нибудь с правильным происхождением, чтобы не был сыном нациста. Иначе тебе как полукровке это когда-нибудь обязательно припомнят. Обвинят во вредительстве. Или в планах на него. Я знаю, о чем говорю.

Харитон смотрит на механизм в руках Михаэля.

— Что ты собираешься сделать?

— Заснуть в хрустальном гробу, — у Михаэля это звучит как “хгустальном”. — Чумные бактерии размножаются в тепле, я хоть и не врач, но тут понабрался всякого. Заблокируй дверь на выходе, ключ у тебя есть. Если мне повезет, я проснусь в мире, где ты найдешь вакцину, а у меня будут такие же права, как у всех. А если нет, то один черт…

Удар холода покрывает бокс изнутри непроницаемой изморосью так мгновенно, что Харитон не успевает ничего сказать. Он поднимает с пола мешок и сжимает в кармане ключ, запоздало вспоминая, что не спросил настоящего имени Михаэля.

Что же, лишний повод постараться вернуться.

— Почему ты отказался? — в голосе Димки нет раздражения, только любопытство. — Казалось, отличный был вариант. Тебя что-то смутило?

— Найди кого-нибудь другого. Любого. Хоть уголовника. Я заранее согласен.

— Хорошо, ловлю на слове.

Димка закончил возню с какой-то маленькой плавильней и теперь накрывает бета-коннектор, выделяющийся золотом на фоне перчаточной ткани, только что отлитым металлическим ободом. По выпуклой части заглушки идет надпись.

— «Полимерный манипулятор 2.0 ХРАЗ», — читает для него Дима. — Крышка должна выглядеть элементом функциональным и ненавязчивым, чтобы никому не захотелось снять ее и узнать, что под ней, а декорация с названием для этих целей подходит лучше всего. Тебе, кстати, я тоже не советую пробовать, просто потому, что изъять бета-коннектор невозможно, а попытка принесет крайне неприятные ощущения. Я бы даже сказал — болезненные. Но в целом довольно красиво смотрится.

Харитон узнает свои инициалы в аббревиатуре, но ему все равно.

— Предлагаю расшифровывать для посторонних ХРАЗ как хранителя знаний, — Дима надевает перчатку на собственную руку, впервые с того момента, как поселил в ней Харитона. — Если не захочешь рассказывать носителю правду, можешь выдать себя за искусственный интеллект.

— А если захочу?

Харитон сам не знает, зачем спрашивает. Коллектив на ближайшее время для него недосягаем, поэтому кто будет следующим претендентом на его руку с золотым кольцом — все равно.

Один черт.

Глава 4. Из Искры возгорится

К новому имени приходится привыкать — это сопряжено с некоторыми бонусами.

ХРАЗа Дима больше не прячет в своем кабинете, а носит с собой, и сотрудники, искоса поглядывая на перчатку, где-то через неделю перестают удивляться и замечать ее на директоре. Харитона это устраивает ровно до тех пор, пока они не идут слушать доклад завлаба Филатовой о взаимодействии усовершенствованной «Искры» с линейкой полимеризованной экспериментальной техники.

Список техники был внушительным, доклад выглядел солидно, и Харитон не удержался.

— На каком предельном расстоянии читается сигнал новой «Искры»?

Лариса запнулась, растерянно взглянув на Диму. Тот кивнул:

— Манипулятор иногда считывает мои мысли раньше, чем я успеваю их озвучить. Мы в прямом контакте. Отвечайте, как если бы спросил я.

Она слегка успокоилась.

— В зависимости от пересеченности местности. От двух до пяти километров. Под пересеченной местностью я имею в виду природные помехи, на них показатели лучше всего. Техногенные факторы значительно ухудшают картину, слабее всего сигнал принимается в помещениях бункерного типа.

— Что имеется в виду под бункерным типом? Дамский туалет на ВДНХ?

Лариса поперхнулась, Дима торопливо убрал руку в карман.

— Пробная модель, — пробормотал он. — Бывают ошибки в системе распознавания и интерпретации.

— Бункер… не туалет, — через силу ответила Лариса, глядя на карман с перчаткой. – Мы… Я получила разрешение на доступ в архив семенного фонда «Вавилова». Сигнал принимали роботы-погрузчики системы «Пеликан».

У «Пеликанов» отродясь было полторы извилины, на кой черт было курочить его «Искру», чтобы переслать им задание, которое можно дать обычным голосом, Харитон не понял.

— Почему проигнорированы пылесосы «Ибис», товарищ Филатова? Без них Родина однозначно в опасности.

Лариса вытаращила глаза и издала какой-то странный звук.

— Дмитрий Сергеевич…

— Извините, — поспешно сказал Дима, направляясь к двери. — Какой-то сбой, наверное. Продолжайте работать.

— Это переходит всякие границы, Харитон!

— Я того же мнения. Если тебе нужен погонщик ослов, то есть прости, «Пеликанов», бери своего Петрова или кто у тебя там главный по робототехнике? На кой черт использовать мой нейроимплант? По комарам из пушки стрелять?

Простой вопрос почему-то вызывает у Димы заминку. Он бросает быстрый взгляд в сторону стола и усаживается в кресло подальше, возле низкого столика на асимметричной ноге.

— Я не успел тебе сказать. Твоя «Искра» взята за базовую модель для разработки коннекта нового типа с проектным названием «Мысль», — быстро говорит он. — Он будет больше подходить под цели и задачи Коллектива 2.0.

Теперь Харитон понимает, почему Дима отсел — все разговоры о Коллективе у них имеют одинаковый и неприятный итог. Но сейчас ему интересно, о каком новом типе идет речь и почему этим занимается Лариса — нейрохирург и нейропсихолог.

Она изменилась за то время, что они не виделись, даже странно, что настолько разительно Лариса-заведующая отличается от Ларисы-стажера. Скорее всего, имело место какое-то важное событие в ее жизни, о котором он уже не узнает.

— Что за задачи?

— Связанные с проектом «Атомное сердце», — неохотно отвечает Дима. — Помнишь, я был в феврале на сессии ЦК и разговаривал с Молотовым? Теперь им нужны коннекторы, которые можно раздать всему населению СССР, поголовно. Официально — для управления бытовыми роботами на расстоянии. Неофициально — для совместного контроля экспортного оборудования, поставленного в капиталистические страны по программе гумпомощи.

— А еще более неофициально — для стопроцентного контроля мозгов?

— Это не было озвучено в качестве задачи.

— Хочешь сказать, они приняли твою идею Коллектива на ура? — ядовито уточняет Харитон. — Вкалывают роботы, мыслит человек? Допустим, но тогда ответь мне на один вопрос — к тотальному охвату населения бытовыми удобствами не прилагалось случайно никакой просьбы об особых полномочиях? Какие-нибудь золотые коннекторы ограниченной партией? Для самых достойных, разумеется?

Дима молчит, причем молчит тяжело, как он умеет — словно тучи над казахской степью собираются и вот-вот разрядятся оглушительной грозой. Харитону становится его жалко.

— Я тебя предупреждал, — говорит он. — Но ты же никого не слушаешь.

— Не приписывай им такого примитива! — гневно говорит Дима, разворачиваясь к нему лицом. — Это полное извращение всех целей и смыслов Коллектива! И кем? Людьми, стоящими во главе страны! Теми, кто лучше других осознает опасность персональной неконтролируемой власти и должен быть на сто шагов впереди всех в нравственном отношении!

Бить лежачего не в характере Харитона, но удержаться не может.

— Теми самыми, которые давятся в твой роботизированный театр, чтобы за кулисами покувыркаться с механическими балеринками, наслаждаясь своей элитарностью по сравнению с простым людом?

Удар достигает цели. Социальный эксперимент в роботизированном театре был идеей Димы и его результаты до сих пор больно били по его самолюбию, хотя меры были приняты, и слухи не расползались дальше гардероба.

— Что бы ты ни говорил, но с самого начала обязательным условием было нахождение проекта «Атомное сердце» под управлением совокупного человеческого разума, — в сотый раз напоминает он. — Общий интеллектуальный массив сумеет предотвратить катастрофу и нецелевое использование опасной техники, даже если один-два из его звеньев слабее прочих. Особые полномочия, скорее всего, предполагались для научной когорты. По крайней мере, мне только этот вариант кажется логичным.

— Ты сам в это веришь? Хотя о чем я, конечно веришь, раз создал инструмент, с помощью которого человечество, взявшись за руки, семимильными шагами пойдет к горизонтам науки на всеобщее благо. Вот только всё, что люди хоть когда-то открывали, создавали и делали, служило одному — расширению и удовлетворению их ненасытных телесных потребностей. В еде, адреналине, сексе, власти, бессмертии, прочих удовольствиях. А ты, вместо того чтобы искать технический способ свести к нулю их убогие хотелки, выдаешь им неограниченный кредит. Каждому, независимо от образования и девственности мозга — карт бланш. Жри — не хочу. Чем это закончится, как думаешь?

— Неправда, потребность в общественном благе такая же насущная необходимость для каждого, как еда и сон, — яростно возражает Дима. — Нарушая нравственный закон внутри себя, каждый человек осознает это, и для этого ему не нужны тома уголовного кодекса. Любой, даже самый неграмотный и отсталый индивид прекрасно знает, что такое хорошо и что такое плохо.

— Серьезно? — Харитон не выдерживает, опять срывается на сарказм. — Жалко, папенька мой мертв и не расскажет о своих нравственных законах, ты бы ахнул. Или Михаэля спроси, он хоть свою феноменальную память после отморозки растерял, но некоторые вещи, которые творили европейские носители нравственности, до смерти не забудет.

— Ты почему-то слишком негативно смотришь на вещи в перспективе. Никогда не мог понять, с чем это у тебя связано.

— И не надо тебе понимать. Скажи лучше, что ты собираешься делать?

Дима пожимает плечами.

— Пока — ничего. Поработаем и посмотрим, как будут развиваться события.

— Я тебе могу сказать, как они будут развиваться. Сделаешь им коннекторы со сверхполномочиями, после чего тебя под надуманным предлогом выдавят из проекта и интернируют, чтобы ты не мешал вести народ к светлому будущему. Да и просто не мешал. Так что позаботься о хорошей охране, Дима. Придет момент — партийные клиенты твоих роботических дев не постесняются перейти в рукопашную. Я тебе тут не помощник, как ты понимаешь.

Дима о чем-то долго и напряженно думает, потом встает.

— Мне придется уехать на некоторое время. Тебя взять с собой не могу, поэтому предлагаю временного носителя из числа наших роботов.

Приходит очередь думать Харитону. Скорее всего, Дима постарается слепить коалицию, противостоящую будущим попыткам захвата Коллектива партийными управленцами. Кроме научной когорты никто больше на эту роль не подходит. Лучшие умы СССР, великие ученые, которые думают, что мировые имена защитят их от грязных приемчиков. Но кто знает, может, хотя бы здесь Димка не ошибется. Сам он при наличии механического тела тоже попытается кое-что сделать.

— Давай своего робота. Согласен.

Здание ВДНХ сияет в рассветных лучах, тогда как внутрь стекла пропускают рассеянный свет, создавая туманное марево от вестибюля и дальше, в переходы с лестницами и лифтами.

— Добро пожаловать! — радостно орет Терешкова на входе. — Вам удивительно повезло! Сегодня особенный день, когда мы можем предложить нашим гостям экскурсию на смотровую площадку. Оттуда открывается потрясающий вид на все Предприятие, не считая нашего прекрасного усовершенствованного бара с безалкогольными напитками!

— Заткни ее как-нибудь, — рычит Харитон. — У меня голова от нее болит.

— У тебя нет головы!

— Это фантомные боли.

— Извини, — давится от смеха Дима. — Она проектировалась для позитивного восприятия жизни и работы с людьми. Я подумал, что это именно то, чего тебе крайне не хватает. Ты слишком мрачно смотришь на вещи, может быть ей удастся тебя переубедить?

— Подожди, ты же не хочешь сказать…

— Хочу.

— Не замечал раньше за тобой такого мелочного садизма.

— Харитон, Терешкова — единственный робот, не подключенный к Коллективу, — терпеливо говорит Дима, насаживая на руку Терешковой перчатку. — Не думаю, что ты не воспользуешься моим отсутствием для попыток найти союзника для проникновения в Коллектив, так что терпи. Кроме Терешковой не входят в Коллектив только роботические девы, как ты их назвал, но боюсь даже представить, что услышу в свой адрес в этом случае. Модулятор я тебе отключаю, чтобы ты не наговорил посетителям лишнего, а в остальном она просто совершенство. Пользуйся!

— Товарищ, пройдемте! — восторженно верещит Терешкова, тыча пальцем в ободок со звездочкой. — Вас ждут незабываемые впечатления, в том числе и от нашего общения!

«Тебя тоже», — мстительно думает молчаливый Харитон.

Иначе какой смысл быть нейробиологом?

Глава 5. Утечка информации

Буфет ВДНХ — самое популярное место у посетителей.

Сегодня помимо парочки советских граждан здесь толпится целая вереница иностранных журналистов, ждущих коктейлей Рафика и плотоядно взирающих на уходящий вниз атриум из четырех этажей технических новинок и открытий.

Одна из Терешковых, которая называет себя для удобства людей космополитическим именем Клара, рассказывает группе о перспективе сделать ВДНХ летающим комплексом.

— В будущем комплекс ВДНХ будет перемещен на платформу «Икар» и вам не придется ехать в Усть-Каменогорскую область Казахской ССР, чтобы ознакомиться с достижениями народного хозяйства! — она радостно прижимает руки к груди. — Вы сможете подняться и осмотреть их прямо в Москве, Ленинграде или даже в Париже!

Последнее она иллюстрирует восторженным пируэтом на каблуках, отчего ее сборчатая юбка разлетается в стороны.

— Поразительно! — гудят иностранцы. — Это будет грандиозно! Мы все этого очень ждем!

Харитон готов поклясться, что львиная доля восторгающихся зарубили бы эту идею на корню и загнали в глотку тому, кто ее вообще подал, поскольку для иностранца из капстраны посещение ВДНХ — единственный легальный способ попасть на Предприятие 3826. Такая возможность золотого стоит, а в Париж может съездить каждый дурак. Но Терешковой они только поддакивают.

— Советская наука не стоит на месте, товарищи! — полнится восторгом она вместе с ними. — И сейчас вы в этом убедитесь! В Атриуме столько же этажей, сколько научных комплексов на территории Предприятия, все они, кроме Нептуна, носят фамилии наших великих ученых — Челомей, Вавилов и Павлов.

Харитон машинально продолжает список, возвращаясь мыслями к Димкиной поездке — Лебедев, Курчатов, Филимоненко и Королев.

Научная Когорта.

Семь человек. Восьмой — Сеченов.

Был и девятый, да весь вышел. Хорошо бы хоть с одним из семи у Димки что-нибудь получилось.

Тем временем «недорогие товарищи» расползаются кто куда — к винтовому спуску вдоль стен, к лифту, в галерею с роботами. Понятное дело, что все их передвижения по ВДНХ анализируются камерами слежения для теста Елизаровой — по интересу к тому или иному экспонату определяются интеллектуальные возможности посетителей и группа риска. Настоящие журналисты тут редкость, девяносто девять процентов совмещают удостоверение прессы с должностью в разведке. Соответственно, толпа Терешковых наводняет коридоры и переходы, следуя за ними по пятам, Харитон теряется в ней и движется с общей массой.

Половина туристов англоязычны и обращаются к гиду через автоматический переводчик, вторая половина старательно ломает язык русским, имея своим родным немецкий — не то жест доброй воли, не то страх всколыхнуть память о недавнем прошлом, это нелепо, но можно счесть проявлением такта. Англосаксам даже такая застенчивость чужда.

Харитон, захвативший коммуникаторы своей Терешковой с именем Юлия, смотрит на гидов группы — мужчина и женщина, оба молодые, красивые, она в белом платье, он — в клетчатой рубашке. Обычные сотрудники обычного туристического бюро, но Харитон не первый год на Предприятии.

«Аргентум».

Подразделение, «пасущее» иностранцев на территории полигона. Когда-то под другой аббревиатурой оно входило в состав КГБ, но после долгих и нудных разборок на уровне ведомств было передано под непосредственное Димкино руководство, оставив за госбезом только контролирующую функцию.

Первым делом Дима сменил им название с громоздкого набора букв на латинское имя серебра — алхимического металла-оберега, изгоняющего всякую нечисть. Предполагалось, что «Аргентум» будет чем-то вроде ВОХРы, и именно такое впечатление они и старались производить на проверяющих, поскольку их настоящие тренировки видели единицы. Что касается возможностей «Искры», имплантированной каждому «реагенту», то о них даже эти единицы понятия не имели.

Дело свое «Аргентум» знал, и ему предпочитали не мешать.

Идти дальше со всеми бессмысленно, Харитон загоняет свою Терешкову в закуток между роботами в галерее и собирается там подождать, пока коридор опустеет, но надежда оказывается тщетной — какая-то пара останавливается неподалеку от его убежища.

— Слишком много людей, Виктор, — произносит знакомый женский голос. — Я думала, никого не будет. Давай в другой раз?

— Лариса, они сейчас разойдутся, — отвечает другой, не менее знакомый, но уже мужской голос. — Пожалуйста… Мы не виделись больше недели. Я тебя просто не отпущу.

Харитон незаметно поворачивает голову Терешковой в сторону голосов: Виктор Петров держит Ларису за руку, и этот жест похож на тот, которым останавливают собравшегося уходить человека, когда хватают за локоть. Он делает шаг вперед, но Виктор, заметив его, показывает жетон сотрудника — в услугах экскурсовода не нуждается. Харитон вспоминает о своем теле и отступает за фигуру «Рафика», чтобы пропасть с глаз, взамен выпускает из перчатки усы-манипуляторы и продолжает смотреть и слушать.

Лариса не забирает руку, и тогда ободренный Виктор осторожно подтягивает ее к себе: близко, но не настолько, чтобы это стало вторжением в личное пространство. Так, дружеская дистанция.

— Что с тобой происходит? — участливо говорит он. — Ты сама не своя.

— Не знаю, — Лариса передергивает плечами, они у нее тонкие и острые, Харитон впервые видит ее без лабораторного халата. — Не могу понять. Мне кажется, я схожу с ума. Странно для врача, правда?

Она освобождает руку, берется обеими ладонями за ограждение вокруг «Работника» и разглядывает табличку под ногами. Коротко стриженный затылок Ларисы напоминает мальчишеский, Виктор смотрит на него и ждет, что она скажет дальше.

— Вчера у нас в лаборатории был Сеченов, — не оборачиваясь, говорит Лариса. — Слушал доклад по работе над «Мыслью». Ты видел перчатку у него на руке?

— Перчатку? — Виктор морщит нос. — А, ты о его нейрополимерном манипуляторе? Видел, конечно. А что с ней не так?

— Она разговаривала со мной, — бесцветным голосом отвечает Лариса.

— Ничего странного, наверное, встроен голосовой модулятор.

Лариса разворачивается к нему лицом.

— Ты не понимаешь. Она разговаривала со мной, как Харитон. Как Захаров.

— В каком смысле? — Виктор напрягается. — Его голосом?

— Нет, — качает головой Лариса, — голос был другой. Но… построение фраз и даже ехидство были его, это абсолютно точно. Я достаточно с ним проработала, чтобы знать, как может сказать только он. Не Сеченов. Как такое может быть? Объясни как робототехник.

— Ты об этом хотела поговорить?

Лариса молчит.

— Хорошо, — сдается Виктор. — Тогда скажу как робототехник — никак такого быть не может. Голос можно имитировать, если достаточно исходных образцов, можно даже просчитать и скопировать построение фраз, но шутить машины не умеют. Они только имитируют эмоции, ты же знаешь. Ни одна машина не способна на сарказм. То, что мы принимаем за юмор искусственного интеллекта, существует только в нашей интерпретации. Для машины, если заранее не помещено в папку «юмор», это вообще случайная комбинация слов, которая почему-то вызывает у реципиента эмоционально-окрашенную реакцию, а источник реакции находится всегда в голове слушателя. Мы, конечно, работаем над этим, но результаты пока далеки от желаемых.

Его слова имеют обратный эффект, вместо того чтобы успокоиться, Лариса закусывает губу, сдвигает брови и на секунду проваливается в какое-то отсутствующее состояние. Виктору снова приходится обращать на себя ее внимание легким сжатием ее руки.

— Да, Сеченов тоже говорил тогда про какой-то сбой, — вспоминает она. — Наверное, имел в виду то же, что и ты.

— Ты слишком близко к сердцу приняла смерть своего начальника, вот и все, — заявляет он. — Чувствуешь себя ответственной за то, что случилось, но, уверяю тебя, это совершенно не твоя вина и не твоя зона ответственности. Если уж Сеченов был рядом и ничего не успел сделать…

Она приседает на какой-то выступ и обхватывает себя за голые плечи руками, точно ей холодно в теплом коридоре.

— Вот именно, был рядом, — говорит она. — И ничего не сделал. Так может быть и не хотел что-то сделать? Или хотел, только наоборот?

Они встречаются глазами, Виктор молчит, и это молчание в одну секунду вдруг становится каким-то неправильным, наэлектризованным и даже невыносимым. Они оба это чувствуют одинаково, Лариса первой спешит исправить положение.

— Извини, — говорит она. — Нет, правда, извини, я сказала глупость. На самом деле я так не думаю. Сеченов — друг Захарова, он никогда бы так не сделал. Я просто слишком… ищу виноватых, хотя теперь уже сделать ничего нельзя. Постараюсь не давать волю своим фантазиям. Наверное, должно пройти какое-то время, прежде чем перестанет быть так больно. Спасибо, что согласился выслушать. С тобой мне легче.

— Если захочешь, я всегда буду рядом, — говорит Виктор с нажимом на слово всегда. — Только скажи.

Но Лариса этого не говорит, напротив, разворачивается и уходит быстрым шагом, оставляя Виктора в одиночестве.

Харитон стоит столбом без единой мысли. Такое с ним было только однажды в жизни, когда Элька по секрету сообщила ему, что они с Димкой собираются пожениться и что она ждет ребенка. Он слушал ее щебетание и понимал, что пока он, отбросив все ненужное, возился с полимерами, Димка успевал и то, и другое.

Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…

Он хоронит Элькин голос в складках памяти и собирается втянуть «усы» обратно, но замечает, что Виктор не идет за Ларисой. Наоборот, дождавшись, пока она пропадет из виду, он разворачивается и направляется в сторону атриума, причем делает это почти бегом, пользуясь отсутствием людей в переходе.

При всем желании Харитон последовать за ним не может. Виктор видел перчатку на руке Димы и может узнать ее на руке Терешковой. Да и смысла особого нет, в атриуме достаточно глаз, чтобы следить за ним, даже «реагенты» не ходят за гостями, полагаясь на технику — слишком огромны расстояния.

В подтверждение его слов оба гида возвращаются со стороны атриума в направлении буфета.

— Сережка, надо придумать занятие на эти полтора часа, — на ходу говорит девушка. — Чтобы не болтаться на виду и не мозолить глаза.

— А я уже все придумал, — мужчина обгоняет ее и перегораживает ей дорогу. — Мы же с тобой сегодня играем пару, правильно? Ну так выходи за меня, как раз успеем. Я неплохой. Ей-богу, Катя, я неплохой.

Катя хохочет.

— Отлично выбрал момент, нечего сказать! Если я откажу, ты скажешь, что просто цитировал великих, а если соглашусь, будешь в выигрыше.

— Конечно! — тоже смеется мужчина. — Только в двойном выигрыше, потому что, если ты согласишься, тебе по сюжету полагается немедленно упасть в мои объятья.

Он еще шире раскрывает руки в стороны.

— В тройном тогда уже, — поправляет Катя, тыча его пальцем в лоб, чтобы он вспомнил. — Со словами «Пропади все пропадом!» я тебя целую.

— Вот не зря я никогда не любил в театре отсебятины, — с чувством произносит Сергей. — Как чувствовал! Нет, только авторские ремарки.

Авторскую ремарку они немедленно воплощают в жизнь, пока Харитон заставляет Терешкову лезть в справочное — поискать, о какой сцене шла речь, потому что великий ученый Захаров, к своему стыду, не узнает ни автора, ни пьесу.

Может быть потому, что никогда и не знал.

Иностранцы снова собираются в буфете через два часа. Вместо оживленного обсуждения экспозиции они молчат, тянут свои коктейли в ожидании гидов. Терешкова-Клара вышагивает как гусыня среди выводка, важная, если так можно сказать о роботе.

Виктор тоже в буфете, но сидит отдельно, за самым дальним столиком. Его взгляд перемещается по лицам гостей, он рассматривает их одежду и украшения.

— А можно спросить про радио будущего? — вдруг подает голос один из иностранцев. — Как музыка попадает в наше время — мы поняли, но есть ли возможность не только принимать ее, но и записывать? У нас пользуются большой популярностью домашние проигрыватели и магнитофоны, и если никому не нужно отчислять за авторские права за музыкальную композицию, это почти бесконечный источник дохода.

— Вы совершенно правы, — бодро включается в разговор Клара. — Разумеется, архив записей существует, но сказать, что у них нет авторов, мы не можем, ведь они попадают к нам кем-то созданными.

— Если запись из нашего времени дойдет до будущего, автор, который мог бы ее создать, уже не станет ее создавать, — вступает в разговор второй гость. — Значит, и вопрос об авторских отчислениях не встанет. А если он создаст ее, не зная о существовании вашей более ранней версии, то его всегда можно обвинить в плагиате.

— Кстати да, очень интересный вопрос, — подхватывает тему третий. — Советский Союз будет выплачивать таким авторам гонорары? Или, несмотря на все свои декларируемые принципы попросту ограбит бедняг благодаря развитой технике? Как это согласуется с международным правом? Или в Советском Союзе примат национального законодательства над международным?

«Недорогие товарищи» хихикают, ожидая ответа от Клары, но вместо Клары им отвечает Юлия.

— Это не относится к компетенции международного права, как и к компетенции уголовного, — иногда по голосу Терешковой кажется, что ее буквально распирает от хохота. — Потому что в Советском Союзе радио будущего не является источником дохода, а бесплатно для всех граждан. Искусство у нас принадлежит народу.

— То есть если я сейчас захочу записать себе какую-нибудь песню и увезти с собой, вы дадите мне это сделать?

— А почему нет? — голубые глаза обеих Терешковых одинаково безмятежны. — Конечно!

— Давайте! — жадно заявляет тот, кто спросил о записи, и даже подставляет портативный диктофон под нос Юлии. — Любую песню, которая у вас есть в архиве, случайным образом.

Харитон переключает Терешкову в режим транслятора и выбирает песню.

— «Прыгай вниз, прыгай вниз, не бойся, твоя жизнь сплошная ложь, прыгай вниз и ни о чем не беспокойся, все равно когда-нибудь умрешь», — громко орет динамик на работающий диктофон.

Лица иностранцев вытягиваются, и только появление гидов несколько разряжает сложившуюся гнетущую ситуацию.

Глава 6. Абстрактная интерпретация авангардного абсурдизма

Буфет пустеет, Виктор поднимается с места и направляется к Терешковой.

Харитон заставляет Юлию спрятать руку в складки юбки, но понимает, что укрытие это ненадежное. Клара, как верная подруга, остается рядом, хотя ее присутствие связано с тем, что Виктор Петров — главный робототехник Предприятия и подчиняется только Сеченову, но Сеченова поблизости нет.

— Это что сейчас было? — сквозь зубы обращается Виктор к Юлии. — Тебя программировали на позитив, какого хрена ты проигрываешь иностранным туристам призывы к самоубийству?

Харитон переходит на модулятор Терешковой.

— Выбор песни был абсолютно случаен! — жизнерадостно рапортует он звонким комсомольским голосом. — Абстрактная интерпретация авангардного абсурдизма…

— Какого еще абсурдизма? — Виктор выглядит так, словно готов снести Терешковой ее голубоглазую безбровую голову. — Ты должна была проанализировать содержание песни и прервать трансляцию как не соответствующую своей главной задаче! Пропаганда суицида запрещена в Советском Союзе! И в других странах тоже!

— Песня не является негативно окрашенной, дорогой товарищ, — сопротивляется Терешкова с помощью Харитона. — В ней нет призыва к суициду. Фраза «прыгай вниз, не бойся» могла быть адресована спортсмену, чей род занятий связан с прыжками с трамплина, а утверждение «все равно когда-нибудь умрешь» не противоречит реальному способу окончания существования белковых тел. Кроме того, в песне присутствует подбадривающая фраза «ни о чем не беспокойся», с точки зрения семантического анализа она абсолютно позитивна. Сожалею, что этот набор вызвал у реципиентов эмоционально-окрашенную реакцию.

Виктор вздрагивает, узнав собственную фразу, и тут же подозрительно щурится.

— Что у тебя за модификация? Я такого распоряжения не давал. Покажи сейчас же!

Не выполнить приказ главного робототехника Терешкова не может, это повлечет отключение и доставку в ремонтный блок, она отступает на два шага и демонстрирует перчатку.

— Что это такое?

— Нейрополимерный манипулятор, — радостно орет Терешкова. — ХРАЗ 2.0.

— Побрякушка Сеченова?

— Вы абсолютно точно угадали, дорогой товарищ!

— Как она здесь оказалась?

— Мне его вручили для тестирования возможностей сегодня утром, — судя по голосу, Терешкову вот-вот порвет от счастья. — Товарищ Сеченов лично доверил мне ее.

— Лично? — бормочет Виктор. — Сегодня утром?

— Совершенно верно! — хихикает Терешкова, у человека это выглядело бы нервным смешком, но у нее — чистая и незамутненная радость от чужой проницательности.

— Почему он не реагирует на мысленную команду? Не подключен к Коллективу?

— Манипулятор — экспериментальный образец, проходящий стендовые испытания. Он существует в единственном экземпляре!

Последние слова заставляют Виктора подойти, взять ее за руку и внимательно рассмотреть звездочку, ободок, створки, закрывающие внутренности, и, конечно, найти модулятор. Модулятор он переводит в активный режим, и Харитон понимает, что провоцировать Виктора на дальнейшие раскопки конструкции не стоит. Робототехнику не составит труда догадаться об истине. Он выпускает наружу «усы», выбрасывает их все разом, чтобы заставить Виктора отодвинуться подальше.

Пару секунд они со стороны напоминают участников номера «заклинатель змей».

— Что ты такое? — наконец спрашивает Виктор.

— Искусственный интеллект, — Харитон благодарен Димке, что его голос сейчас неузнаваем. — Отвечаю на вопросы и даю советы по обстоятельствам. Если у вас трудная жизненная ситуация или другая проблема, можете описать ее мне, мы вместе найдем решение. Для простоты и удобства наденьте меня на свою руку и перемещайтесь свободно, я автономен.

Шансы на успех этой задумки ничтожно малы — взять сеченовскую вещь без разрешения рискнет не каждый. Виктор тоже не рискует и на всякий случай даже прячет руки за спину.

— Что ты делаешь на ВДНХ?

— Предполагаю, что мое нахождение здесь необходимо для погружения в многокомпонентную пользовательскую среду. На ВДНХ бывают не только советские граждане, но и носители чуждого нам буржуазного менталитета.

— И как впечатления?

— Я пока не составил однозначного мнения, — уклоняется Харитон. — Выборка слишком мала, а способ мышления граждан капиталистических стран отличается от советских людей.

— В какую сторону?

— Уточните вопрос.

— Ну, кого среди них больше — идиотов или врагов?

— Я бы сказал, что ни того, ни другого.

Виктор приподнимает брови.

— То есть все — друзья?

— Если принять во внимание парадигму, в которой они существуют, их способ мышления нам не враждебен, он просто обеспечивает наилучшие показатели выживаемости. То, что с точки зрения советских граждан выглядит оголтелым рвачеством, в капиталистической доктрине всего лишь отражение необходимости создать материальную базу для существования индивида на достойном уровне. Для ясности можно привести фразу Льюиса Кэролла «бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте».

— Сеченов тоже не видит ничего плохого в таком подходе к жизни? — Виктор как-то странно смотрит на «усы», Харитону не нравится этот взгляд, он его уже видел во время разговора Петрова с Ларисой, понять бы, что он означает.

— Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще.

— Я не твое мнение спрашивал.

— Я привел не собственное утверждение. Продолжение фразы звучит так: «Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание».

Виктор, узнав цитату и автора, мгновенно теряет интерес к теме.

— Понятно, почему Лариса приняла тебя за Захарова, — раздраженно говорит он. — Тот еще иезуит был этот Харитон.

— Профессор Чэритон? — неожиданно вступает в их разговор кто-то со стороны. — Был католиком? Вы уверены?

Турист, задававший вопросы о радио будущего, почему-то вернулся в буфет и теперь улыбается во все свои ослепительные зубы, поймав только окончание фразы.

— Для моей газеты это будет поразительная новость! — громко заявляет он, доставая блокнот. — Просто бомба! Советский ученый — христианин. Вы же не откажетесь повторить свои слова?

— Вы меня неправильно поняли, — криво улыбается Виктор. — Я сказал это в переносном смысле. Харитон Захаров был коммунистом и атеистом.

— У меня записано! — он демонстрирует оставленный на столе диктофон. — Бросьте, вы не должны бояться говорить правду! Многие великие умы человечества были религиозны. Профессор Чэритон тоже был большой ученый, его смерть — утрата для всего человечества. Многие наши сайентист отдали бы состояние за возможность ознакомиться с его научными разработками.

Виктор опасливо оглядывается на дверь — не хватало, чтобы свидетелем диалога стал кто-нибудь из «Аргентума». Харитону за такое дополнение своей биографии хочется затянуть жгут на шее Петрова морским узлом, но он сдерживается.

— Большое упущение, что советское общество так закрыто от международного коммьюнити, — тем временем с искренним сожалением говорит гость, продолжая чиркать что-то в своей тетрадке. — Вы много теряете, строго охраняя свои секреты. Науке нужен свободный обмен мнениями и информацией.

— Мы делимся с вами всем, чем можем, — отвечает Виктор как положено. — Атомные станции строим, роботов поставляем.

— Мы получаем от вас технику, но не технологии, — возражает турист. — А ведь доступность передовых технологий для беднейших стран лучше всего говорит о мирных устремлениях государства. Знаете, как говорится? «Дай человеку рыбу, и он будет сыт один день. Научи человека ловить рыбу, и он будет сыт всю оставшуюся жизнь». Вы согласны? Или Советский Союз выступает за сегрегацию людей на хороших и плохих по идеологическому принципу? Как это согласуется с демократией?

— Я не уполномочен вести такие беседы с иностранцами, к тому же вам нельзя передвигаться по Предприятию без сопровождения, — вместо ответа говорит Виктор. — За это могут лишить аккредитации.

— Не готовы к дискуссии или боитесь? — хохочет гость, пряча блокнот. — Можете сами проводить меня к группе. Это снимет с меня подозрения, а заодно и с вас.

Рафик равнодушно протирает стаканы, периодически оценивая качество своей работы взглядом на просвет, Терешковы застыли точно отражения друг друга.

— Да, пойдемте, — решается Виктор.

Они уходят вместе, Харитон перегоняет свою Терешкову обратно в справочное — его заинтересовало радио будущего, и он собирается узнать о нем поподробнее. Клара идет за ним просто потому, что в буфете больше делать нечего.

В справочном тихо и сонно, но ровно до того момента, как появляется один из «лаборантов»-«Вовчиков». Тот целенаправленно идет к Юлии и совершенно игнорирует стоящую ближе Клару, для Харитона это сигнал. Дальше все происходит быстро и просто — «лаборант» хватает Терешкову за руку с перчаткой и отсоединяет ее кисть с предплечьем от туловища, благо, у этой модели отделение конечностей в порядке вещей.

Когда же «вовчик» начинает сдирать перчатку, Харитон понимает, что шутки кончились. Кто бы ни послал «лаборанта» по его душу, вряд ли это сделано с благими намерениями. Поскольку устройство всех роботов-помощников он знает не хуже Виктора, а может быть даже лучше, так как нейрополимерную сеть проектировали они с Димкой, то и справиться с «вовчиком» ему нетрудно: «усы»-манипуляторы входят в нейрополимерный копчиковый узел «лаборанта», это, в свою очередь, запускает персеверальный моторный цикл — многократное повторение одного и того же движения. Заканчивает шекспировскую сцену Клара, от души вгоняющая размыкатель в спину несчастному «вовчику». Тот валится на ковровую дорожку, превращаясь в бесполезную мешанину конечностей и усатой головы.

— Какое безобразие! — искренне негодует Клара, пристраивая руку напарницы на место. — Что он о себе думает? Нападать на сотрудника ВДНХ среди бела дня!

— На женщину! — возмущенно подсказывает Харитон голосом Юлии.

— На женщину, — послушно повторяет за подругой Клара. — Это низко и недостойно! Его нужно разобрать на части! В каком свете он выставляет Предприятие перед гостями? Хорошо, что этого никто не видел, кроме нас. Нужно рассказать об этом товарищу Сеченову.

Харитон подозревает, что товарищ Сеченов и без того будет в курсе этого нападения — видеонаблюдение здесь никто не отменял, а «вовчик» проделал все это буквально перед камерами, как актер театра Майи Плисецкой. Правда, на бис уже не выйдет — через пару минут его забирают другие «лаборанты», чтобы утащить в неизвестном направлении.

Глава 7. Щебетарь с сюрпризом

Радио Будущего удается послушать от силы полчаса, за это время Харитон успевает почти увлечься странной игрушкой — квантовая запутанность приносит необычные песни или обрывки из них, таких в Советском Союзе никогда не пели. Он записывает то, что ему понравилось, без всякой цели, просто так, впервые в жизни. В этих отголосках из всеобъемлющего ничто есть какая-то завораживающая тайна, подтверждающая многомерность вселенной — откуда-то они приходят, значит, загадок на их век еще хватит, да и после них останется.

Раньше слушать музыку было некогда, постоянная безумная гонка на опережение Запада, горящие сроки, полимерные нервные системы, «Искры», адаптация их к Коллективу 1.0, экспериментальные группы… Сколько их было — двести, триста? Сколько из них выжили? Понятно, что все были добровольцами, понятно, что во славу науки и Родины, понятно, что лучше ради великой цели и всеобщего блага, чем от старости или болезни, он и сейчас так думает. Но вот все это время была, оказывается, рядом и какая-то другая жизнь, параллельная, в которой были танцы в парке, мороженое, газировка в стаканах, пикники, колесо обозрения…

Образ колеса обозрения вызывает в памяти другую, адскую карусель, которая унесла Элькину жизнь, а с ней и еще одну, не родившуюся.

— Ты скажешь ему?

— Не сейчас, — Элька прикладывает палец к губам. — Потом, когда поднимемся на самый верх. Хочу, чтобы этот момент запомнился нам обоим. Чтобы буквально на седьмом небе от счастья.

Карусель уносит их с Димкой на самый верх и там, в солнечной высоте, раскручивается, чтобы упасть вниз и зависнуть в метре от земли на новейшей магнитной подушке, выбивая вопль восторга и ужаса у пассажиров. Харитон остается внизу и следит за полетом кресел. В тот момент он еще не знает, что подушка почему-то не сработает и выживут единицы.

Потом это будет квалифицировано как вредительство, следователи будут рыть землю, чтобы понять, стояло за этим покушение на жизнь советского ученого Сеченова или нет, они с Димкой на стимуляторах без сна и отдыха в четыре руки будут лепить на коленке прототип «Восхода», надеясь спасти если не тело, то хотя бы сознание Эльки, но о ребенке речи идти уже не будет.

Терешкова заставляет его вынырнуть из воспоминаний и переключиться на реальность.

— Добро пожаловать! — кричит она кому-то. — Группы, посещающие ВДНХ в количестве от трех человек, имеют право на экскурсионное обслуживание.

Но пришедшим нет никакого дела до экскурсионного обслуживания. Двое из них — знакомые по встрече в галерее «реагенты», третий — Михаэль Штокхаузен. И хотя времени с момента разморозки прошло много, Харитон каждый раз при взгляде на Михаэля не может отделаться от мысли, что волосы у него все еще мокрые.

— Мы не на экскурсию, — хмуро говорит Михаэль с тем акцентом, который у него пробивается при волнении и за который кто-то из местных шутников дал ему кличку Фриц. — По другому поводу.

— Тогда я вся внимание! — радостно раскидывает руки Терешкова-Клара, пока Терешкова-Юлия слушает молча и старается не отсвечивать. — Чем могу помочь?

Против ожидания, Михаэль не начинает говорить сам, оглядывается на «реагентов» и Сергей берет дело в свои руки.

— Кто из вас, Терешковы, был сегодня рядом при разговоре Виктора Петрова и Ларисы Филатовой? — спрашивает он. — В видеопротоколе одна из вас наблюдала за их диалогом в галерее.

Начало Харитону уже не нравится, он предпочел бы другое.

— Это была моя подруга Юлия! — интригующим тоном тем временем отвечает Клара. — Я находилась с экскурсией в атриуме.

Харитону приходится выйти вперед и поочередно встретиться глазами со всеми тремя. Перчатка их не интересует, они ее раньше не видели, значит, можно безбоязненно пользоваться телом и модулятором Терешковой.

— Я была в галерее в пяти метрах от них, — подтверждает Харитон.

— Слышала их разговор? — спрашивает Сергей. — Запись есть?

— Мы не ведем записи личных бесед посетителей, если нет прямого указания, — импровизирует Юлия, хотя это вполне может быть правдой. — Но разговор я слышала, не отрицаю.

— О чем он был?

Харитон снова благодарен Димкиной фантазии, насадившей его на руку робота, не включенного в Коллектив, иначе содержимое головы Терешковой уже попало бы в «Аргентум» для препарации в полном объеме.

— Прежде чем раскрыть информацию, я должна знать, что это необходимость, а не ваше личное желание. — Злиться на Терешкову невозможно, потому что у нее каждая фраза выглядит совершенно детским восторгом до захлеба. — Личные разговоры сотрудников Предприятия могут содержать государственную тайну.

— Я — заместитель товарища Сеченова, — говорит вдруг Михаэль. — В его отсутствие я выполняю административные функции руководителя Предприятия. Сегодня от одного из сотрудников поступила информация, что Лариса Филатова обвиняет Дмитрия Сергеевича в убийстве Харитона Захарова. Повторю — не в причинении смерти по неосторожности, не в неоказании помощи, а в умышленном убийстве. Если это правда, мы должны принять незамедлительные меры.

Михаэль кладет на стол щебетарь, который выбрасывает звуковое послание, и они все его слушают. У Харитона нет тела и никакой адреналин не заставит его нервничать, он чистое сознание, а это имеет ряд преимуществ. Например, испытывать по отношению к Петрову не ненависть, а холодное рассудочное желание устранить патоген из питательной среды. Как там писал Горький, доносчику первый кнут?

— Не могу подтвердить вашу информацию, — бодро докладывает Терешкова. – По моим данным Лариса Филатова имела с Виктором Петровым разговор исключительно романтического характера.

— У них было свидание? — почему-то напрягается Михаэль, поднимая глаза на Терешкову.

— Именно! Точнее, на свидании настоял Петров, Филатова же пыталась его избежать.

— Что они обсуждали?

— Виктор Петров фактически сделал предложение Филатовой в иносказательной форме. Предложил быть всегда рядом, если она захочет.

— Что ответила Лариса? Была согласна?

Сергей и Катя тоже переглядываются, не то понимающе, не то удивляясь совпадению — на их пальцах блестят новенькие обручальные кольца.

— Филатова не была согласна, прервала разговор и ушла, — старательно докладывает Терешкова. — Виктор Петров был очень расстроен.

Михаэль снова становится похож на живого человека в отличии от того, что было минуту назад, и даже выглядит обрадованным.

— Они говорили между собой о Захарове и Сеченове?

— При мне — нет.

— Может быть, Петров догнал ее вне галереи и разговор состоялся там, но уже без свидетелей? — вступает в разговор Катя.

— Петров не догонял Филатову, — хладнокровно топит Виктора Харитон. — Он после разговора направился в атриум, потом в буфет, все это время он наблюдал за иностранцами, а когда один из них вернулся за диктофоном, то взялся его проводить и ушел вместе с ним.

На лице Михаэля отражается огромное облегчение.

— Точно? — переспрашивает он, глядя на Терешкову блестящими глазами. — Ты уверена?

— Вы можете спросить мою подругу или бармена-Рафика, они подтвердят сказанное мной! — жизнерадостно подсказывает Терешкова.

— В той части рассказа, которую мы наблюдали, все так и было! — неслышно подходит Клара со своей стороны. — Виктор Петров действительно пошел провожать иностранного журналиста прямо из буфета. Это было сразу после их разговора с иностранцем о религии и о том, что Советский Союз использует атомную энергетику для сегрегации мира по идеологическому признаку.

При последних словах «Аргентум» моментально делает охотничью стойку. Михаэль вопросительно смотрит на Сергея, потом на Катю.

— Думаю, тогда Филатова здесь не причем, — говорит он. — Даже для расстроенного поклонника это чересчур — мстить женщине за отказ такой чудовищной клеветой, разрушающей ее карьеру. А вот как отвлекающий маневр для отвода глаз это вполне укладывается в логику. Вы что, действительно отпустили иностранца одного болтаться по Предприятию?

— Мы дали ему времени ровно на туда и обратно, — смущенно говорит Сергей. — Иначе пошли бы за ним. К тому же ВДНХ не совсем Предприятие, это публичная зона, здесь разрешается некоторая свобода. Но он-то вернулся вовремя, значит, нигде не задерживался.

— И Петрова мы с ним не видели, — задумчиво припоминает Катя. — Если он предпочел не показываться нам на глаза, значит, хотел сохранить факт общения с иностранцем в тайне.

— Есть смысл поискать этот диктофон, — говорит Сергей, глядя на нее.

— И послушать, что там записано, — заканчивает его фразу Катя. — Не исключено, что найдется кое-что интересное. Михаил Генрихович, мы вам еще нужны?

— Нет, действуйте дальше самостоятельно, — разрешает Михаэль. — Только Филатову пока не беспокойте, если будет нужно — я сам с ней поговорю и попрошу письменных показаний, она все равно никуда не денется. А вот Петров, как я понимаю, очень даже может.

Они уходят, Харитон смотрит им вслед. Никаких угрызений совести он не испытывает, только ощущение грязной воды, которой когда-то нахлебался, неудачно свалившись в прибрежной полосе в Крыму.

В справочном снова становится тихо, он возвращается к Радио Будущего и пытается сосредоточиться заново, но удается плохо. Петрова на ведущую должность поставил сам Сеченов, хотя Виктор пришел не по научной линии и даже не по партийной рекомендации, а вкрался каким-то крабом через театр и сделался необходимым и ценным управителем механического актерского состава, а потом и в начальники попал, примелькался Димке, который хорошо разбирался только в полимерах, а в людях иногда чудовищно ошибался. Впрочем, кто бы говорил, сам он не лучше, и ничего теперь ничего не исправишь. А вот с Петровым еще можно попытаться.

Он опять включает приемник и ловит волну из будущего, загадав, что в первой пойманной песне будет что-то ключевое для него, определяющее дальнейшие события. Форма гадания, конечно, но что еще тут делать, в справочном и на руке Терешковой? Аппаратура настраивается, невод уходит в синее море, чтобы вытащить золотую рыбку в виде звуковой волны.

Мы пока не знаем — надолго ли, но дорога у нас одна.

Плюс на минус дает надежду в эти смутные времена.

Беспощадные откровения, недоказанная вина,

Мы давно в козлах отпущения и грехов не отпустят нам.

Волна снова уходит, оставляя Харитона в полнейшем неведении, о ком была речь.

Глава 8. Лимбо

Вечерний «Вихрь» несется на такой скорости, что ванты моста за стеклом выглядят сплошным сверканием — ослепительно, будь у Харитона глаза с сетчаткой. Когда ВДНХ остается далеко позади, Дима говорит:

— Петров арестован.

Он принимает из рук Рафика безалкогольный коктейль с полосатой трубочкой и сердито прикусывает ее зубами, положив локти на край стола. Академик Сеченов не любит пиджаки, и его рубашка в вырезе черного жилета режет глаза белым треугольником. Считается, что это его персональный стиль, хотя Харитон точно знает, откуда этот самый стиль взялся — оттуда же, откуда и его собственный пиджак поверх водолазки, сочетание, которому подражали его студенты и аспиранты: один костюм на двоих в тяжелые времена. При посещении высоких кабинетов солидно нужно выглядеть обоим, и костюм они с Димкой просто поделили.

— Арестован? — он старается, чтобы его голос звучал равнодушно.

— Что ты знаешь об этом?

— Ничего.

— Тош, у меня нет настроения слушать сказки, — предупреждает Дима. — Я оставил тебя в самом тихом месте Предприятия на одни сутки, и за эти сутки там случились заговоры, провокации, нападения и аресты. Не говори мне, что между тобой и перечисленным нет никакой связи.

— Хорошо, не буду, раз ты настаиваешь.

— Кто включил твой модулятор?

— Петров. — Харитон помнит, что видеопротоколы Диме тоже доступны и нет никакого смысла отрицать очевидное.

— Зачем?

— Пытался выяснить у меня, как ты относишься к буржуазной идеологии и считаешь ли возможной дружбу с акулами капитализма. Пока выяснял, немного увлекся, и «Аргентум» сел ему на хвост. Не переживай, вряд ли его долго продержат — напишет объяснительную, покается за дурной язык, потеряет в социальном рейтинге пару пунктов и вернется обратно, только слегка взволнованным.

Дима откидывается к спинке сиденья, оставляя недопитый лимонад.

— Лимбо.

Харитон вскидывает «усы» на уровень Димкиного лица — не похоже, чтобы врал.

— Лимбо?

— Я, конечно, запросил основания, но Кузнецов говорит, что речь о безопасности Предприятия в целом. Штокхаузен подтверждает, а подробностей никто из них мне не раскрыл. Не верить им я не могу, значит, что-то действительно нашли.

Кузнецов — командир «Аргентума», полномочиями и ответственностью обвешан как елка мишурой. Да и Михаэль у Димы пользуется полным доверием после того, как навел порядок в театре и заставил все закулисье ходить по струнке. Интересно, каким образом эти двое могли бы сообщить руководителю Предприятия, академику и гордости советской науки, что ведут дело по обвинению его в убийстве? Харитон на их месте в рот воды набрал бы, пока не будет железных доказательств. Однако странно, что полностью липовое дело переквалифицировалось в лимбовое. Так стараются, только если есть заказ, знать бы еще, кто кого кому заказал.

— Ты дал согласие?

— Дал. – Дима снова хмуро смотрит в стакан с дурацкой полосатой соломинкой. — С условием, что меня ознакомят с результатами первым.

Харитон молча переваривает услышанное. Лимбо — мир предрасположения человека, состоит из тех образов, которые наиболее милы его сердцу и составляют главный предмет мечтаний. То место, в которое уходит сознание при угрозе гибели, последнее пристанище и слепок личности в нейрополимерной сети. Профессиональные навыки позволяют «Аргентуму» не только заглянуть в чужое лимбо, но и выгрузить срез в читаемом виде. Если человек знает, что будут вскрывать его лимбо, он паникует и старается спрятать поглубже самые преступные мечты, тем самым только больше подпитывая их для выхода на первый план. Неприятная процедура, если не сказать больше, применяется только в крайнем случае при не разрешаемых другими способами сомнениях в виновности подозреваемого.

Когда они с Димкой разработали методику, то меньше всего думали о чувствах объекта, их задача состояла в том, чтобы с помощью «Восхода» восстановить Элькино сознание по копии, но в ее лимбо не нашлось ничего, кроме ошметков несостоявшегося материнства на фоне рухнувшего мира. В момент катастрофы она защищала ребенка и разделить их не удалось даже после смерти. Та мизерная часть личности, которая скопировалась, не имела с Элькой ничего общего.

— Ну и что там у Петрова оказалось за душой? — спрашивает Харитон.

Дима тоже выныривает на поверхность воспоминаний о самолетах в горошек и пряничных домиках, морщит переносицу.

— Сто миллионов долларов, Нобелевская премия мира, эмиграция в США и белый лимузин в придачу. И имя Фрэнк Джонсон. А на другой чаше весов у всего этого почему-то ты. Сделка века просто.

Значит, донос и вправду ширма, если в лимбо нет ничего про убийство. Про Ларису тоже нет, кстати. Уже легче.

Сделка века...

— Дешево ценишь, Рогожин, — фыркает Харитон. — Если это правда, конечно. А не мог кто-то…

— Не мог, — обрывает его Дима. — Когда «Аргентум» вскрывает лимбо, никто ничего не может. Даже ты. И я.

— Если внятно не объяснит смысл инсталляции с долларами и весами, то пятьдесят восьмая-четыре. — подводит итог Харитон. — По нижней границе — три года с конфискацией. Что будешь делать?

— Применю бронь. Через неделю запускается АЭС в Болгарии, Петров согласован туда наладчиком техперсонала, это, на минуточку, двести роботов, не один. Менять утвержденный на выезд список сейчас — гарантированно сорвать сроки. Отправлю с ним кого-нибудь из «Аргентума», пусть присмотрят за этим Фрэнком, мать его, Джонсоном, и по окончании работ вернут обратно.

— А потом?

— Остаток срока будет отбывать на Предприятии, поможет Ларисе закончить «Мысль». Графики и без того разъехались, а мы еще не вышли на проектную мощность.

Дима делает паузу в разговоре, чтобы дать возможность Харитону предложить помощь своей бывшей сотруднице, но Харитон молчит. Дима снова подвигает к себе стакан и допивает розоватую газировку, глядя на стремительно вырастающий в размерах «Икар», несущий на себе комплекс высотных зданий. Раньше они проследовали бы дальше, на «Павлов», но «Вихрь» сбрасывает скорость, Дима поднимается и надевает перчатку.

— Забыл сказать — мы с тобой переселяемся на «Челомей», — буднично говорит он. — «Павлов» временно отменяется.

Комплекс «Челомей» встречает их монументальной архитектурой и двумя скульптурами, которые Харитон раньше не видел. Он не успевает спросить, являются ли металлические изваяния частью композиции «Слава советскому балету», как те оживают и делают шаг вперед. Будь у них лица, это выглядело бы даже красиво, но вместо лиц у них гладкие зеркала, в которых можно увидеть только отражение своего лица.

Харитон связывает новый кабинет, направление разработок КБ Челомея и собственные слова касательно охраны в одно целое и понимает, что Димка выстраивает эшелонированную оборону.

«Челомей» — это оружие во всех возможных модификациях и версиях, здесь безопаснее, чем где бы то ни было. И раз «Челомей» взял его под свое крыло, значит, Владимир Николаевич, глава КБ, на его стороне.

— Ты, конечно, в курсе, какая первая мысль будет приходить людям при взгляде на этих красоток, — вслух говорит он. — Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит…

— Да, так и задумано, — без тени смущения подтверждает Дима, как вообще всю жизнь обсуждал любые вопросы человеческой биологии — логично для того, кто чаще видит людей внутри, чем снаружи. — Хороший вожак стаи должен быть не только охотником, но и самцом. Пусть лучше сплетничают, с одной я или сразу с двумя, и в каких именно позах, чем гадают, что внутри у этих близняшек.

— Ну и что у них внутри?

— А вот это узнавать не стоит, Тош. Особенно тебе.

Они идут к лифту, Близняшки следуют за ними на расстоянии, черные, гладкие, с золотыми венцами волос, бесшумные и очевидно смертоносные. Пожалуй, пройти такую охрану будет затруднительно даже «реагентам».

Новый кабинет поражает воображение гигантскими окнами и самолетами в натуральную величину, жалко теряющимися на фоне здешнего Димкиного стола. Стол, понятное дело, не рабочий, а призванный олицетворять. Дима боком присаживается на красное сукно стола, подтянув вверх брюки.

— Почему особенно мне?

— Потому что ты для них враг, — спокойно говорит он, доставая из переносной коробки со своими личными вещами перчатку, парная к которой стала для Харитона домом. — И если уже прикинул, как заполучить одну из них в качестве носителя, то зря — войти в Коллектив через Близняшек не получится, они к нему не подключены. И пытаться подключить их для прокси-коннекта тоже не советую.

Он бросает перчатку одной из Близняшек, стоящей слева от ковровой дорожки. Та удерживает ее в воздухе на долю секунды и осаждает на свою руку. А в следующую секунду острейшие лезвия, выброшенные ею из кисти, превращают перчатку в туманность Андромеды. Все это она проделывает так молниеносно, что Харитон понимает — над Близняшками поработал не только Владимир Николаевич Челомей. Чтобы выдавать такие мощности, у каждой из балерин должно быть внутри по реактору. Реакторы — это Филимоненко, значит, на Димкиной стороне уже двое из Когорты.

— Наглядно, — говорит он вслух, пока останки перчатки сметает автоматический уборщик. — Спасибо, что предупредил.

— Пожалуйста. Мне хотелось бы сохранить тебя в целости, пока ты не определишься с телом. Кстати, как насчет копии твоей бывшей органики?

— Не хочу.

— Почему? — Дима старается выглядеть серьезным. — Через пару месяцев клон дорастет до нужного размера, у него будут волосы и нормальное зрение, а не то, что осталось у тебя после чумы…

— Нет уж, — обрывает его Харитон. — Чего я точно видеть не хочу, так это свое предыдущее тело. Я поставил на нем слишком много экспериментов, чтобы знать, насколько эта органика неблагодарна. К тому же она всегда сопряжена с некоторыми особенностями, от которых мне давно хотелось отойти и побыть чистым разумом. Даже представить себе не можешь, насколько удобно не бояться боли или травмы, не хотеть есть, пить и…

— Совершать эти нелепые телодвижения, — невинным голосом подсказывает Дима.

Близняшки с отсутствующими в силу конструктивных особенностей выражениями лиц слушают, как они смеются. Пока академику Сеченову не грозит явная опасность, им все равно.

Глава 9. Робосексуальное лобби

Глубокой ночью подает голос «кремлевка» — сообщает о предстоящем сеансе связи.

Дима, злой и сонный, поднимается в кабинет, Близняшки следуют за ним, как предчувствия. Что до Харитона, то он и так здесь — у экрана телевизора на Димкином столе: смотрит новости, читает заголовки газет в редких кадрах иностранной хроники. Судя по заголовкам, запуска АЭС в Болгарии ждут не только колеблющиеся страны, но и откровенно враждебные. Ждут, понятное дело, с разными целями — кто-то мечтает о возрождении национальной промышленности и научном рывке на дешевой и чистой энергии, кто-то спит и видит грандиозный провал. Достаточно одного несчастного случая на построенной Советским Союзом АЭС, чтобы западные СМИ разогнали общественное мнение против советской робототехники. Ну и, конечно, ввели бы санкции против роботов и атомной промышленности СССР. Иначе обогнать научный потенциал Предприятия 3826 и отбить в свою пользу мировой рынок роботостроения у американцев шансов нет, и все это знают.

Ростовый экран связи оживает чертами товарища Молотова, его глаза под кустистыми бровями смотрят куда угодно, только не на собеседника. Кабинет он разглядывает до тех пор, пока не замечает Близняшек. Безликие атомные красавицы производят волшебное действие — Молотов крякает, поспешно отводит от них глаза и сосредотачивается на академике Сеченове, который в этот момент аккуратно застегивает манжету рубашки, чтобы пристроить перчатку на руку.

Харитон ждет, никак себя не проявляя.

— Не спите, товарищ Сеченов?

— Не ложился, товарищ Молотов, — нагло врет Дима. — Новоселье отмечал.

Молотов старается сделать что-то с лицом, но получается только пожевать впалыми губами.

— Поздравляю. — Рот на секунду сходится в узкую полоску. — Напомните, когда был согласован ваш переезд с «Павлова» на «Челомей»?

— Согласован? — Дима поднимает брови. — Мне казалось, директор Предприятия имеет право работать там, где ему удобнее.

— Место должно быть прежде всего безопасным, товарищ Сеченов! — привычно повышает голос Молотов. — Ваша голова, о которой мечтают многие на Западе, принадлежит государству! Мне, как куратору Предприятия, желательно знать о ваших перемещениях. А вы тайком перебираетесь в какой-то полигон размером с Семипалатинский, да еще совмещаете его с переговорной, куда будет шляться всякий сброд.

— Это вы сейчас о советских гражданах, товарищ Молотов? — сладко уточняет Дима.

— Об иностранных журналистах и бизнесменах, товарищ Сеченов, — умело выкручивается Молотов. — Любой из них может притащить в кармане споры чумы или сибирской язвы, кто вас защитит здесь, где от стены до стены — футбольное поле?

— Когда решите посетить «Челомей», я закажу вам такси от лифта до моего стола, — лицо Димы серьезно. — Что до охраны, то она надежна и всегда рядом со мной, даже ночью. Хотите убедиться?

Близняшки делают шаг вперед. Предложение начинает выглядеть двусмысленным, и Молотов выбирает не замечать его во избежание.

— Я здесь по поводу проекта «Атомное сердце».

— Мы над ним работаем, товарищ Молотов.

— Не вы один, товарищ Сеченов. На последнем совещании Политбюро большинством голосов пришли к мнению, что до выхода на заданные объемы поставок роботов в капиталистические страны нужна проверка жизнеспособности проекта в условиях, максимально приближенных к реальным. Важно понять, с какими трудностями можно столкнуться на практике, прежде чем вкладывать народные средства в столь дорогостоящий масштабный проект. Если результат не оправдает ожидания, я боюсь даже представить себе сумму ущерба и что за этим последует.

Дима пожимает плечами.

— Не вижу никаких препятствий, чтобы наши роботы заглушили любую АЭС на ваше усмотрение. Выбирайте объект, вводите туда боевых роботов, мы отработаем.

— Это не может быть АЭС на территории СССР, — неприязненно отвечает Молотов. — Я же сказал — в условиях, приближенных к реальным. К тому же у советских граждан не должно быть никаких энергетических коллапсов, иначе с меня голову снимут.

Пульс, считываемый Харитоном с Димкиной руки, заметно подпрыгивает с пятидесяти пяти стандартных до семидесяти ударов в минуту.

— О чем мы тогда говорим? — спокойно переспрашивает Дима. — Взять какую-нибудь АЭС в США и демаскироваться сейчас, когда проект формально на старте? Простите, вы предлагаете странные вещи, я не знаю, как их расценить — как недальновидность или как предательство?

— Выбирайте выражения, товарищ Сеченов, — заводится Молотов. — Никто не говорил о США! У нас под боком есть…

— АЭС в Болгарии, — подсказывает Харитон, догадавшись, откуда ветер дует. — Которую вводят в строй через сто двадцать шесть часов.

Молотов смотрит на «усы» удивленно, но через мгновение опять сосредотачивается на Диме.

— Именно. Наше присутствие там законно, отладка оборудования на нашей совести, персонал тоже наш, до ввода в эксплуатацию и подписания акта передачи местные там не появятся, все помещения в нашем распоряжении. Идеальный полигон.

— Простите, это бред. Каким образом я должен имитировать захват АЭС нашими роботами, если других там нет?

— Товарищ Сеченов! — досадливо не говорит, а цедит Молотов. — Не думал, что придется объяснять вам элементарные вещи, даже товарищ Петров быстрее понял задачу, чем вы.

Упоминание Петрова портит Димке и без того испорченное настроение, он складывает руки на груди, словно для того, чтобы сдержаться и не наговорить лишнего.

— Предлагаете разделить наших роботов, которые поступят туда на дежурство, на условных противников, и заставить их сражаться между собой на готовой к запуску АЭС? Я правильно интерпретирую?

— На работающей АЭС. Запуск будет произведен раньше планового, специально, чтобы условия соответствовали реальности, — кивает Молотов. — Функционал роботам-защитникам под западные стандарты пропишет Петров, для этого и организован его выезд. Он же приведет программы роботов в первоначальный вид, когда учения закончатся и информация будет собрана.

— Как это согласуется с государственной тайной?

— Прекрасно согласуется. Цель эксперимента — проверить, насколько быстро и бесшумно можно все сделать. В случае неудачи сошлемся на местных террористов, в любом городе есть противники закупки советского оборудования.

Дима тихо звереет, поскольку Молотов плохо представляет себе, как может выглядеть схватка роботов и насколько далеко от нее стоят кустари-надомники со своими самодельными взрывчатками. Но сказать об этом куратору Предприятия нельзя.

— С Петровым, как я вижу, вы договорились раньше, чем поставили меня в известность.

— Не договорился, а обсудил теоретическую возможность, товарищ Сеченов. Он нашел ее положительной, только после этого я отнесся к вам. И с крайним удивлением узнал, что Петров арестован. Я требую, чтобы все обвинения с него немедленно сняли, уверен, имеет место какая-то ошибка. Виктор Петров заслуженный сотрудник Предприятия, пользуется доверием партии и моим личным.

— Арест произведен отрядом «Аргентум», вопрос находится в ведении госбезопасности, — в голосе Димы искреннее сожаление. — Я не могу повлиять на события.

— Это ваш «Аргентум», товарищ Сеченов! — снова заводится Молотов. — И ваш сотрудник. И все вы прекрасно можете. Что ему предъявили?

— Я узнаю это только утром.

— Сейчас, товарищ Сеченов. Если Политбюро в моем лице не спит, то и остальным можно одной ночью пожертвовать ради истины. Собирайте всех в этом кабинете через полчаса, будем разбираться на месте.

Экран гаснет.

Дима возвращается к столу и отправляет несколько писем по местному коммуникатору. Харитон видит, что он посылает распоряжения списком, видит, как один за другим принимают его сигнал адресаты — Кузнецов, Штокхаузен, Нечаев и Нечаева. Последние, видимо, «реагенты», проводившие вскрытие лимбо, те самые Сергей и Екатерина. Виктора Петрова, понятное дело, никто не спрашивает, просто доставят с собой, это содержится в дополнительном распоряжении академика Сеченова Кузнецову.

Закончив, Дима достает сигареты. Курит он очень редко и всегда это знак глубокого раздумья.

— Странное покровительство, — замечает Харитон. — Что у них общего с Петровым?

— Сценическое искусство, — Дима неприятно усмехается. — Молотов — постоянный посетитель Театра, а Петров там главный по мехперсоналу, знает, кому и что прописать в протоколах, чтобы заставить кричать «бис» пожилых и немощных театралов. Но чтобы они проделали такое за моей спиной, не предполагал. Маразм какой-то.

— Если бы не этот арест, ты ничего не узнал бы. Тревожный звоночек.

— Еще какой, — Димка тушит сигарету в пепельнице. — Неясно только, почему Петров тоже ни словом не обмолвился. Не мог же он не понимать, что я все равно узнаю.

— Узнаешь постфактум, это не одно и то же, — говорит Харитон. — Судя по прессе, Болгарская АЭС уже в фокусе внимания. Если устроить там войнушку, грянет скандал, который свалят на тебя как на непосредственного руководителя Петрова, это закончится твоим отстранением от «Атомного сердца».

— А в случае успеха?

Дима и сам мог бы сказать, но хочет услышать это от Харитона.

— Результат будет аналогичным, разве что без служебного расследования. Политбюро, как ты помнишь, спит и видит до ввода Коллектива выбить у тебя полномочия в ключевых проектах в пользу кого-нибудь из робосексуального лобби. Так что Петров вполне законно метит на должность руководителя проекта. Покажет, что может справиться — и ты его уже не достанешь.

Дима хмурится. Лифт в этот момент доставляет Штокхаузена, который оказался ближе всех территориально. В огромном кабинете Михаэль выглядит шахматной фигуркой на доске, неуверенно преодолевающей первые клетки в начале партии.

— Дмитрий Сергеевич… — осторожно начинает Михаэль, но кремлевская линия снова включается и разговор приходится отложить.

Михаэль садится за один из столов под крылом самолета, Дима рассеянно покачивается в своем директорском кресле.

— Где остальные? — через минуту спрашивает Молотов.

— «Кондор» уже вышел с «Сахалина», — отвечает за Диму Михаэль. — Скоро будет на месте.

За огромными окнами кабинета темно, а в кабинете тихо.

Глава 10. Черные лаборанты

Следующим лифтом прибывают еще четверо участников ночной встречи. Кузнецов — первым, Виктор следует за ним, а по бокам идут «реагенты». Кабинет на «Челомее» для всех в новинку, но они держатся и не оглядываются по сторонам, разве что Петров вытягивает вперед шею и щурится на экран.

— Товарищ Молотов хочет знать основания для ареста, — без всяких предисловий говорит Дима, когда маленький отряд останавливается. — Александр Иванович…

— Нет! — сварливо подает голос Молотов с экрана. — Пусть Виктор Петров говорит за себя сам. Хватит играть в испорченный телефон.

Кузнецов вопросительно смотрит на Диму, потом переглядывается с Нечаевыми и еле заметно кивает: Сергей и Катя отступают на шаг назад, оставляя Петрова одного перед экраном рядом с академиком Сеченовым.

Харитон выпускает «усы», Виктор немного теряется при их виде, но, надо отдать ему должное, быстро берет себя в руки.

— Произошла чудовищная ошибка, — для убедительности он даже глаза закатывает и прижимает руку к груди. — Меня неправильно поняли, я лишь хотел довести до сведения вышестоящих руководителей некоторую личную информацию.

— Кем вы там были неправильно поняты? — переспрашивает Молотов. — Конкретно?

— Товарищем Штокхаузеном, — Виктор оглядывается на Михаэля и тут же отворачивается. — Я частным образом передал ему сведения об одном из сотрудников Предприятия, которому нужна психологическая помощь. Этот сотрудник мне дорог, это женщина, но я не хотел, чтобы инициатива исходила от меня, поскольку от моей помощи она однажды уже отказалась. Но товарищ Штокхаузен воспользовался информацией, чтобы раздуть из мухи слона, привлек «Аргентум» и возбудил дело.

— Какая связь? — не понимает Молотов.

Виктор улыбается краем рта, это выглядит жалко и одновременно как-то скользко.

— Видимо, товарищ Штокхаузен увидел во мне конкурента за ее внимание и нашел такой способ устранить меня.

Михаэль бледнеет и поднимается с места.

— Прошу прощения…

— Сядьте, Михаил Генрихович! — с нажимом говорит Дима. — Давайте дождемся рассказа о лимбо.

— Я вообще не понимаю, почему лимбо говорит о моей виновности, — Виктор с явным облегчением вытирает лицо ладонью. — Якобы какие-то образы характеризуют меня как предателя и выдают планы сбежать на Запад. Но это же абсолютная и полная чушь! Какие?

Последнее слово он произносит драматически-пафосно, чуть ли не руку протягивая в сторону Сергея Нечаева, тот покупается на эту театральщину.

— Доллары! — возмущенно отвечает Сергей. — Имя иностранное, дом в США, Нобелевская премия, скажешь нет?

— И что? Эти образы вообще не мои.

— Подкинули в голову, — тихо говорит Катя, но слышат все.

— Да! — огрызается в ее сторону Виктор. — Можно сказать и так. Дмитрий Сергеевич, вы же знаете, как работает человеческий мозг! На ВДНХ со мной заговорил иностранец, журналист какой-то. Буквально прямым текстом заявил, что готов купить разработки Харитона Захарова, предложил мне продать их. Ну полный же бред, я и доступа к этим разработкам не имею, при всем желании ничего не смог бы продать, вы же знаете! Да они через раз это предлагают всем, кого видят, включая Терешковых, я даже не посчитал нужным сообщать об этом разговоре!

Дима молчит, ничем не давая понять, что подтверждает слова Петрова. Кузнецов тоже слушает с непроницаемым выражением лица.

— Я творческий человек, в театре много лет, у меня богатая фантазия, ну и представил себе на секунду, сколько это могло бы стоить, ничего больше! Чисто теоретически, как любой человек воображает себе предмет разговора, который никогда не видел. Ну вскройте лимбо сейчас, вот прямо сейчас, вы увидите, что там ничего подобного уже нет. Господи, да об этом даже смешно говорить — где я, и где сто миллионов долларов!

— Это так? — Молотов раздраженно смотрит на академика Сеченова. — Я правильно понимаю, что больше ничего товарищу Петрову предъявить не смогли?

— Видимо, да, — задумчиво отвечает Дима, не глядя на Кузнецова.

— Крайне неубедительно. — выносит приговор Молотов. — Я рассчитывал на что-то более осмысленное, а тут женщины какие-то, миллионы, доллары... Прекращайте этот цирк, товарищ Сеченов, пока дело не дошло до прокурорской проверки.

Виктор ждет, затаив дыхание.

— Хорошо, — медленно говорит Дима. — Виктор Васильевич, от имени Предприятия приношу свои извинения. Вы свободны. Александр Иванович, удалите из базы всю информацию о его задержании.

— Слушаюсь, Дмитрий Сергеевич, — бормочет удивленный Кузнецов.

Харитон его понимает — замять дело, когда о самом главном не было сказано ни слова — ни о попытке Виктора накопать компромат у ХРАЗа, ни о щебетаре с доносом и обвинениями в убийстве, ни даже о нападении на перчатку посредством «вовчика»?

Штокхаузен тоже подавлен, но помалкивает.

Молотов удовлетворенно кивает, Харитон готов поклясться, что кивок этот предназначен Виктору в качестве ободрения, а не им всем. Поскольку обсуждать больше нечего, «кремлевка» торжественно гаснет.

— Все свободны, кроме Нечаевых. — говорит Дима. — Для вас у меня небольшое поручение.

Пока Штокхаузен с Кузнецовым идут следом за Виктором к дверям, Сергей и Катя рассматривают Близняшек с безопасного расстояния.

Зеркальные головы телохранительниц поочередно отражают их лица, а когда Катерина протягивает руку в направлении Левой Близняшки, та угрожающе приподнимается на пуанты. А дальше происходит странное — Катя делает то же самое, точно так же встает на пальцы. Обе Близняшки синхронно наклоняют головы в ее сторону и замирают. Катя делает несколько арабесков — Близняшки неожиданно повторяют их за ней. Харитон помнит, что атомные телохранительницы к Коллективу не подключены, отдавать им мысленные команды девушка не может, получается, ее движения они повторяют добровольно, это более чем странно. Сергей толкает жену локтем и неожиданное представление заканчивается.

— Красиво. — озвучивает общее мнение Дима. — Занимались балетом, товарищ Нечаева?

— Да, — Катя смущенно убирает короткую волнистую прядь волос за ухо. — Пока жила в Ленинграде. Потом маму перевели по службе сюда, в Казахстан, с балетом пришлось расстаться. Я у нее одна.

— Понятно. — Дима жестом предлагает им сесть за столик под самолетным фюзеляжем и садится первым. — То, что вы слышали сейчас от товарища Молотова, рекомендую забыть. Петров был и остается под подозрением. Вам двоим предстоит сопровождать его в небольшой командировке на АЭС, где высока вероятность того, что Петров попытается устроить механические бои без правил.

Сергей и Катя внимательно слушают.

— Вы двое поможете команде, которая будет удерживать оборону реактора против той, которая будет атаковать. Программирует всех роботов Виктор Петров, машины будут совершенно идентичны по своему функционалу за некоторым исключением, но для гарантированной победы вашей команды я оставлю внутри части роботов небольшой вспомогательный элемент — капсулу с нейрополимерным гелем. Содержащие ее «вовчики» будут снабжены черным корпусом, по кодовой фразе «черный лаборант» капсула активируется самостоятельно, повышая боевые характеристики и активируя лазерный луч. Чтобы не было осечек, команды «черные лаборанты» будут принимать только от импланта типа «Искра». Петров носит обычную «Мысль», его приказы будут игнорироваться.

— Ничья не рассматривается в качестве итога? — уточняет задание Катя.

— Совершенно верно.

Сергею почему-то это не нравится, он некоторое время приглаживает затылок и только после этого обращается к Диме:

— Товарищ Сеченов, а можно его победить честно? Без этого жульничества?

— Нет.

— Вы сомневаетесь в нас?

— Нисколько. Но операция должна пройти настолько быстро, насколько это вообще возможно. Лучше мгновенно.

— Почему? — спрашивает Сергей.

— Потому что АЭС не бутафорская, — устало говорит Дима, словно только сейчас заметил, что за окнами светает и он толком не спал больше суток. — Это полноценно работающая АЭС с реактором, стержнями и прочими атрибутами. Любой сбой или авария на ней могут вызвать катастрофу в Европе.

— В Европе? — подает голос Катя.

— Болгария. — Дима снимает перчатку и кладет ее на стол. — По окончании всего этого шоу Петрова спецбортом доставите сюда, никому не отчитываясь. Если кто-то попробует вас остановить — знаете, что делать. Кузнецова о вашем задании я поставлю в известность сам, остальное решайте с ним, поддержу любую инициативу, направленную на нужный результат. Вам все ясно?

— Так точно, Дмитрий Сергеевич, — первой говорит Катя, это у нее звучит с каким-то человеческим сочувствием.

— Так точно, — повторяет за ней Сергей.

Они уходят, но Дима вставать не торопится, упирается локтями в стол и трет ладонями виски.

— Голова болит, — жалуется он Харитону, который касается его головы «усами» для диагностики. — Ненавижу здешнее солнце. Чертов фонарь светит с утра до ночи, а ночью этот еще свои допросы устраивает.

— Если пойдешь спать прямо сейчас, успеешь пару часов тишины захватить.

Но Дима не уходит, а складывает руки и пристраивает на них голову так, чтобы она не двигалась, а свет не попадал в лицо.

— Что там за женщина в этой истории с Петровым? — с закрытыми глазами спрашивает он. — О ком они говорили?

— О Ларисе Филатовой.

— Соперники, значит, — Дима усмехается. — Любовный треугольник, как он есть. Шток стоит выше по служебной лестнице, Петров моложе, у бедной девочки трудный выбор. А кому принадлежит ее сердце?

— Мне.

Дима мгновенно вскидывает голову. Выражения его лица и глаз говорят о том, что ему не только расхотелось спать, но и о головной боли он забыл напрочь, что, на взгляд Харитона, совсем неплохо ввиду стремительно наступающего восхода и нового рабочего дня.

Глава 11. Альфа, бета, гамма

— С целями и задачами Коллектива 2.0 мы разобрались, но для гамма-коннекта нужны пояснения, — Павлов тяжело оглядывается на Вавилова, потом на Курчатова. — Если с бетой и альфой все было ясно, там одному виду можно все, а другому — ничего, то в случае гамма-коннекта техзадание нечеткое. Давайте с главного — кто будет осуществлять гамма-коннект с Коллективом?

Совещание собрано на «Сахалине», в архивном секторе. Толстенные стены и многоуровневая изоляция делают помещение пригодным для любых тайных совещаний. Харитону это место тоже в свое время нравилось, он любил посидеть в тишине, но сейчас, несмотря на то что кроме них пятерых здесь никого нет, почему-то складывается ощущение огромного, полного людей зала. Возможно, влияет окружающее архив поле — АПО внизу под завязку набито клетками с людьми, кажется, что и сюда какие-то звуки долетают, хотя это неправда, возможно, виновата сама структура аудитории по типу амфитеатра.

— Скажем так, носителями гаммы будут люди высокомотивированные и облеченные доверием в Коллективе, — Дима проговаривает это привычным речитативом, словно определения давно навязли в зубах. — Гамма-коннект должен позволить носителю не только присутствовать, но и проявлять себя по желанию. То есть в определенный момент времени гамма будет выглядеть как альфа, в другой момент времени — как бета.

— Человек-невидимка, — шутит Вавилов. — Ты думаешь, его нет, а он у тебя за спиной.

— Что-то в этом роде.

— Допустим, — без улыбки соглашается Курчатов. — Какова иерархия гаммы по отношению к альфе? Подчиненная или доминирующая? По отношению к бете? К всему пользовательскому массиву?

— Бету можно не рассматривать, для простоты я принял решение уничтожить бета-коннекторы за ненадобностью, прототипы будут сданы в музей Предприятия. Но если брать текущий момент, то сейчас бета подчинена и альфе, и гамме.

— Где хвост начало, там голова мочало, — бормочет Харитон.

— Что вы говорите? — уточняет Вавилов.

— Ничего. — Дима незаметно отключает Харитону модулятор. — Вам показалось, Николай Иванович. Рассматриваем только альфу и гамму.

— Сколько носителей гаммы предполагается? — спрашивает Павлов.

— Не больше десяти. У них будут равные административные права.

— В отношении пользователей понятно, а вот как они коммуницируют между собой? Если гамма-один создает правило, остальные гаммы ему подчиняются? Игнорируют? Имеют право внести корректировки или отменить правило совсем?

Дима на секунду задумывается.

— Имеют право предложить правки, если остальные гаммы их одобряют, то правило применяется ко всему массиву, включая самих гамм.

— А если одобрит только часть гамм?

— Если одобрит больше пятидесяти процентов, то предложение правок поступает на рассмотрение и утверждение альфы. За ним последнее слово.

— То есть правило, поддержанное менее, чем пятьюдесятью процентами гамм заведомо отвергается и до альфы не доходит?

— Доходит в архивном варианте, недоступном для комментирования.

— Все равно не постигаю, извините, — вдруг говорит Павлов. — Десять гамм на весь пользовательский массив, как они справятся? Если я правильно понимаю суть Коллектива 2.0, это совершенно неограниченное потребление огромным количеством людей всего массива информации, который существует на свете в полимерном виде. Как осуществляется контроль доступа к нежелательному контенту и кем?

— Такого контента не будет в принципе.

— Куда же он денется?

— Вы меня не поняли, — Дима встает, как делает всегда, когда хочет безраздельно владеть чужим вниманием. — Весь существующий в Коллективе контент будет доступен любому советскому гражданину. Без исключения. Отбор производит сам пользователь на свое усмотрение.

— Простите? — Вавилов вдруг краснеет. — Хотите сказать, что каждый, кто получает доступ в Коллектив, может найти там абсолютно любую информацию о чем угодно?

— Я рассматривал именно такую возможность, что в этом плохого?

Вавилов с Курчатовым переглядываются, Павлов же смотрит на Диму пристально сквозь половинки очков, которые носит.

— Дмитрий Сергеевич, вы серьезно сейчас? — спрашивает он.

— Абсолютно. Что вас смущает?

— Да, видите ли, товарищ Сеченов, при таком подходе и тотальной полимеризации населения СССР возможность черпать информацию получит каждый, я повторяю — каждый гражданин СССР. Даже если мы исключаем осужденных, несовершеннолетних…

— Несовершеннолетних не исключаем, — поправляет его Дима. — Не считаю необходимым лишать доступа в Коллектив кого-то по возрастному цензу, так можно недосчитаться гениев. Я сам с шести лет читаю научную литературу и не скажу, что она мне чем-то навредила.

— Хорошо, несовершеннолетним можно дать усеченные права в Коллективе по типу беты, хотя стоп, бету мы исключили, правильно? То есть общие основания?

— Да почему вы хотите обрезать им права? — Дима начинает заводиться. — По причине незрелости мозга? Пусть взрослеют внутри Коллектива, там полно пищи для мозга любой направленности, как и нужных навыков.

— Дмитрий Сергеевич, мне кажется, мы говорим о разных вещах. Вы хотите дать детям спички, я решительно против.

Павлов снимает и кладет очки на стол, давая понять, что сказал свое слово и предоставляет возможность говорить остальным.

— Иван Алексеевич прав, — вступает в разговор Вавилов. — Кроме несовершеннолетних есть еще люди с умственными отклонениями, психическим нездоровьем, неврологическими патологиями, не все они диагностированы, и даже если иметь в лице Коллектива средство диагностики таких отклонений, все же я не вижу возможности наделить их равными правами с вами, например. Или, если мой пример кажется вам вызывающим, то могу привести в пример себя и Артемия Николаевича.

— Простите, тогда это не демократия, а олигархия и аристократия, — Дима вспыхивает. — Мозг имеет тенденцию взрослеть, иногда даже раньше тела.

— Деградировать он тоже прекрасно умеет, — Вавилов разворачивается всем корпусом в его сторону. — Как и искажать, неправильно понимать или не понимать вовсе. До определенного предела это сдерживалось физическими возможностями, но мы сейчас собираемся обрушить на них всю человеческую мудрость, накопленную поколениями. А часть этой мудрости и не мудрость вовсе, а история ошибок и заблуждений. Как они справятся с обработкой такого массива данных?

— А вы думаете не справятся?

— А вот не знаю, — Вавилов возвращается в начальную позу. — Одно дело пускать в Коллектив 1.0 сотрудников Предприятия, каждый из которых имеет определенный уровень подготовки мозга к сложным задачам и сравнительному анализу, другое дело смешать в одной реторте Коллектива 2.0 ученых, домохозяек, школьников, палату номер шесть и спекулянтов с рынка, да еще наделить каждого правом раздавать команды роботам. Советское общество не лишено недостатков, знаете ли. И как бы ни хотелось верить, что всеобщее пребывание в Коллективе повысит средний интеллектуальный градус отдельно взятой единицы, есть риск, что случится совершенно обратное — всех остальных изуродует до критического минимума и оттянет назад. Эффект примыкания к большинству, есть такое понятие в политических технологиях. Так что гамма-коннекторы я тут вижу только в одной роли — полицейской.

— Я тоже, — поддерживает его Курчатов.

— Перерыв! — сквозь зубы говорит Дима, чтобы не сказать ничего такого, о чем можно потом пожалеть.

На подвесных переходах он останавливается и снова дает Харитону право голоса.

— Слышал?

— Ну, слух ты мне отключать еще не научился. В чем они неправы?

— Во всем! Да, есть бракованный процент, но он разводняется на массе! Подавляющее большинство получит от Коллектива колоссальную пользу и прогресс.

— Господи, Дима, это то, с чего мы начинали! — раздраженно напоминает Харитон. — Твой Коллектив — инструмент управления мозгами, а никакая не панацея от идиотов, смирись уже с провалом своей любимой игрушки и назови ее тем, чем она и является по факту — полицейской дубинкой. Просто признай это, увидишь, тебе станет легче.

— Не собираюсь, — Дима берется руками за сеть, ограждающую переход от обрыва в царство скорби и погасшего разума. — То, что я сейчас слышал — банальный сословный снобизм людей, которым никогда не приходилось драться за знания и доступ к образованию. Так можно и Ломоносова не досчитаться, потому что кто-то решит, что крестьянину незачем читать умные книжки. А теоретические споры вообще можно вести бесконечно. У нас есть удачный пример Коллектива 1.0, в нем любой сотрудник Предприятия может управлять любым роботом, и никаких катастроф не случилось. «Пеликаны», «дрофы», «кондоры» — все работают как часы, пока люди занимаются саморазвитием в свободное время.

— Ты берешь закрытое Предприятие с многоступенчатым отбором, партийными рекомендациями и высшим образованием у каждого сотрудника, и экстраполируешь данные на весь Союз. Прости, ты сейчас в роли того экспериментатора, который посадил двух щук в разные аквариумы, и одна у него к утру сдохла.

— И что?

— А то, что бедняга немедленно сделал вывод, что пятьдесят процентов щук погибают в неволе. Только опубликовать не успел, потому что к этому моменту сдохла вторая, пришлось переписывать диссертацию в том ключе, что щуки в неволе вообще не живут.

— Так именно для того, чтобы не уподобляться этому щучьему экспериментатору, я и хочу ввести Коллектив 2.0. Шире выборки не придумаешь, она даст ответы на все вопросы.

Он отпускает ограждение, чтобы отойти от него, но Харитон, выбросив «усы», притягивает его назад, заставив ткнуться лбом обратно в решетку.

— Уничтожь Коллектив, пока не поздно! — говорит он. — Останови всеобщую полимеризацию! Дима, ты меня слышишь?

— Харитон, хватит!

— Харитон? Дмитрий Сергеевич, что с вами?

В двух шагах от них на площадке стоит Лариса. Харитон запоздало вспоминает, что у нее постоянный пропуск в АПО, сам подписывал. Дима сердито сдирает перчатку, чтобы спрятать ее в карман.

— Все в порядке, — говорит он Ларисе, стараясь избегать ее взгляда и растирая ушибленный лоб. — Все в полном порядке.

Глава 12. Тайное и явное

Лариса не дает себя обойти, продолжает стоять на пути.

— Дмитрий Сергеевич, я врач!

— Я тоже, — раздраженно отвечает Дима. — Если здесь кто-то еще об этом помнит. Что дальше?

Лариса непроизвольно опускает взгляд на карман с перчаткой и быстро его отводит.

— Я хочу помочь, — тихо говорит она. — Не подслушивала, просто случайно… Тогда, в лаборатории, и сейчас вы сказали: «Харитон» … Одним словом, я понимаю.

— Что вы понимаете? — Лариса попала Диме под горячую руку, на ее месте Харитон дал бы деру, но его бывшая сотрудница не из таких. — Говорите уже, раз задержали.

— Вам тоже тяжело принять смерть профессора Захарова! — выпаливает Лариса. — Тяжелее, чем мне, потому что вы были свидетелем и не смогли помочь. Но вы не должны переживать это в одиночестве, по смежной специальности я психолог, если хотите поговорить об этом…

Дима замирает, как кобра перед броском.

— О чем я должен хотеть поговорить? О том, как мой бывший друг собрался покончить с собой и сделать меня свидетелем этого? Или как у него это не получилось?

Теперь приходит очередь Ларисы хлопать глазами.

— Простите…

— Нечего тут прощать, — Дима достает перчатку. — Харитон, поговори с дамой, я боюсь, что буду неверно понят. Надо уже положить конец этим разговорам о твоей светлой памяти и о моем посттравматическом синдроме.

Месть в Димкином стиле. Харитону приходится выпустить «усы» из звездчатых створок.

— Он совершенно прав, товарищ Филатова, — говорит он Ларисе. — Я не умирал, никто меня не убивал, просто так получилось. Надеюсь, это останется между нами.

Глаза Ларисы становятся огромными, как озеро Лазурь. Она непроизвольно вытягивает руку, чтобы коснуться «усов», но, спохватившись, отдергивает ее. «Мысль» на ее виске заходится неконтролируемыми спазмами нитей, она поспешно сдирает прибор, сжимает в кулаке, словно решив его раздавить.

Эх, девочка, если бы и в жизни все было так просто…

— Харитон Радеонович, как видите, теперь существует в виде полимерного отпечатка в нейросети, — поясняет Дима. — Это был его выбор. Может вести переписку, научную работу, даже разговаривать, но вот обнять даму уже не сможет. Направьте свои интересы в другую сторону, товарищ Филатова, наверняка вокруг вас есть достойные кандидаты, которые будут более благодарными объектами вашего внимания, нежели бывший профессор Захаров. Дальнейшие разговоры о смерти моего друга Харитона с этой минуты я настоятельно рекомендую прекратить. Мы поняли друг друга?

Лариса продолжает стоять со сведенными лопатками, Дима обходит ее и продолжает свой путь. Из кармана Харитон видит, как после их ухода она вцепляется руками в ограждение — совсем как Дима пять минут назад.

— Грубо. — говорит он, когда Лариса уже не может их услышать. — И жестоко.

— По отношению к кому? — спрашивает Дима, не сбавляя шаг. — К ней или к тебе?

— Меня можешь не принимать в расчет.

— А если по отношению к ней, то это акт милосердия. Хирурги не лечат мазями то, что нужно резать. Ученый должен смотреть в будущее, и желательно — в светлое.

Окружная больница №9 стоит на скальном холме, поросшем деревьями, такая областная маленькая лечебница. Харитон иногда думает, что Предприятие с высоты выглядит довольно странно — стремительный и скоростной «Маглев» связывает выставку, маленькую деревню лесника, озеро и больницу. Совсем другое дело, если бросить взгляд из центра земли вверх — тогда ВДНХ превратится в четырехэтажный полигон «Солнечное», деревня лесника окажется верхушкой огромного айсберга цехов «Вавилова» и архива «Вега-9», красивое озеро покажет спрятанный на дне комплекс «Нептун» и Академию Последствий, ну, а маленькая больничка будет ничем иным, как подземным разветвленным медицинским комплексом «Павлов» на полигоне «Сахалин».

Дима выходит на улицу, но вместо ожидающей его «Турбины» направляется к обрыву. Близняшки моментально вырастают по бокам от него, готовые остановить падение, летящий сверху камень или сломанную «дрофу», множество которых снует над озером в районе маяка Анива.

Но он не доходит до края, садится на покрытый травой камень и подставляет лицо солнцу. После полумрака яркий свет нестерпимо манит закрыть глаза и отключиться в безопасном тепле под шелест деревьев хотя бы на пару минут. Дима так и делает — замирает, Близняшки неподвижно стоят за его спиной.

Харитон знает, что рано или поздно Димкина привычка иметь постоянного собеседника возьмет верх — существенный плюс в положении, когда твой голос зависит от чужого настроения, хотя сейчас модулятор включен. Может быть и вправду завести себе отдельное тело? По крайней мере можно будет хлопнуть дверью и уйти куда глаза глядят. Но мысль о том, чтобы снова таскать на себе органику, которую надо кормить, поить, лечить, снабжать документами и одеждой, класть спать и терять время на массу других ритуалов — нестерпимо тошнотворна. С механическим телом проблем тоже будет не меньше, люди хоть и привыкли к роботам, но все-таки относятся к ним как к машинам. К тому, что машина будет носителем интеллекта, превышающим их собственный, они не готовы, да и не будут готовы лет так еще сто. А на полимерное тело по типу здешнего «Кита» не согласится уже Дима, такое тело прямая угроза его обожаемому Коллективу.

Харитон переключается на подсчеты, сколько времени понадобится на тотальную полимеризацию населения Советского Союза и плановый выпуск новой «Мысли», принимает поправку на доведение прототипа до рабочей версии, прибавляет полигонные испытания, делит его на загрузочные мощности Предприятия и с облегчением понимает, что на это уйдет не меньше двух-трех лет. Если, конечно, нетерпеливый Димка не изобретет какой-нибудь революционный способ ускоренной полимеризации под девизом: «Ноги в руки — ты в науке». С него станется.

Фоново занимает мысли и новый Коллектив на базе того накопителя, который он видел. Полимерные ячейки невообразимой емкости он представляет себе очень абстрактно, для биолога клетка как носитель биологической информации всегда имеет ограничения, но в отношении полимера это не работает. Вообще называть его полимером неправильно, полимерная среда — точнее, но термин уже прижился, а из песни, как говорится, слов не выбросишь.

— Ну хорошо, — Дима открывает глаза и вытаскивает перчатку из кармана, чтобы пристроить ее на каменный выступ напротив своего лица. — Согласен, это было чересчур.

— Ничего страшного, — противно отзывается Харитон. — Побыл минутку самим собой, с кем не бывает. Не все же себя в руках держать, так и до срыва недалеко. У меня нет нервов, но у тебя они есть, и не скажу, что в идеальном состоянии.

— Что ты хочешь в качестве извинения? Я собирался дать ей должность руководителя отдела в Академии Последствий…

— Боюсь, сейчас это будет выглядеть как взятка, которую ты ей суешь за молчание о твоем хамстве. Она не заслужила такого отношения, специалист она прекрасный. Лучше сделай вид, что все идет по плану, как ты умеешь, а должность предложишь через пару недель.

В разговоре повисает пауза, во время которой Дима достает сигарету.

— В темноте все мы чудовища, — говорит он, глядя на круглые больничные окна. — Человеческая натура такова, что ей лучше быть на свету — правилами приличия держать зверя на задворках сознания, да так, чтобы носа не казал наружу. Я не исключение. Возможно, это и есть то, что называется цивилизацией: тонкий слой хрустящего ледка на огромной выгребной яме. Темное наследство не менее темных веков эволюции приматов в агрессивной среде.

— Именно это пыталась донести до тебя Когорта, прежде чем ты запустишь в свой Коллектив всех без разбора в надежде, что волк ляжет рядом с ягненком.

— Я могу изменить положение вещей, — говорит Дима. — Провести людей к свету, минуя эту яму, если они мне доверятся.

— Вера — понятие экзистенциальное и неизмеримое, — Харитон выпускает «усы», чтобы обозначить свою заинтересованность в диалоге. — Благими намерениями дорога в ад вымощена. Одному богу пришлось даже умереть, чтобы проложить мостик над этой ямой. Готов повторить?

Разговор прерывает почтовая «дрофа» с экраном, отображающим приоритетный вызов, запускает его без команды и остается висеть в воздухе, сверкая винтами.

— Товарищ Сеченов, что за самодеятельность? — полыхая праведным гневом, говорит голова члена политбюро.

— Вы о чем, товарищ Молотов?

— Вы прекрасно знаете, о чем, — Молотов сидит на черном фоне, и его черный костюм делает из него подобие ГПД-60. — Почему совещание по поводу гамма-коннекторов проходит без моего участия? Коннекторы с особыми полномочиями — правительственный спецзаказ, я должен знать о ходе всех работ по его воплощению. Или вы нарочно делаете все это за моей спиной?

— Даже не думал, товарищ Молотов, — Дима невинно округляет глаза. — Никакого совещания не было, так, производственная летучка по будущему техзаданию.

— Техзадание оформлено?

— Пока нет.

— Не забудьте поставить в копию меня, когда будете направлять его получателям.

— Обязательно, товарищ Молотов. А кто же вас так страшно дезинформировал касательно совещания? Возмутительное безобразие в отношении члена правительства.

Молотов делает каменное лицо.

— Вот только не надо думать, будто вы всегда сможете бесконтрольно проделывать свои дела у партии под носом. Каким бы вы ни были гением, у нас все равны, в уголовной ответственности тоже. Вам ясно, товарищ Сеченов?

— Ясно, товарищ Молотов.

Экран гаснет, «дрофа» делает разворот и уносится в направлении маяка над гладью озера.

— Спит и видит свои чертовы полномочия, — говорит Дима. — И никаких сомнений! Что за идиотизм?

— Своя агентурная сеть на Предприятии, — напоминает Харитон. — Получаса не прошло, как он обо всем узнал. Есть над чем подумать.

— Я только и делаю, что думаю. — Дима тушит начатую сигарету в углублении камня. — Хорошо бы уже начать действовать. Если пойти навстречу Когорте, людям придется давать доступ не ко всему массиву и всем сразу, а только через некоторое время и только после взаимодействия с ограниченным объемом, когда психика будет готова. Либо не давать, если тест не пройден, корректировать отклонения. В этом случае Коллектив и вправду полицейская дубинка.

— Одной здоровой психики тоже мало, — тут же откликается Харитон. — Если ты не забыл, они говорили о том, что нужны социально-нравственная база и закон.

— Не есть себе подобных и не ходить на четвереньках? — ехидничает Дима.

— И это тоже, доктор Моро. Даже при идеально структурированных мозгах остается риск, что выгребная яма выплеснется наружу при первом толчке, Уэллсу в этом смысле можно доверять.

— Ошибка в том, что мы все время говорим о массе, Монтгомери. У массы, как верно заметил Вавилов, действительно силен стадный инстинкт, и даже Коллектив 1.0 в этом смысле не показателен, люди там тоже копируют друг друга, только более успешные образцы. Нужно исключить из Коллектива фактор массы для чистоты эксперимента и сосредоточится на единице.

Дима выглядит спокойным, но его взгляд исподлобья Харитон знает — не человек, а вулканическая кальдера под тонким слоем приличий.

— Человек существо социальное. По-твоему, единица ни о чем не догадается, будучи в вакууме?

— Вакуум можно заполнить условно.

Харитону становится смешно. На что только Димка не пойдет ради любимого детища…

— Коллектив из единицы на базисной биологической и социальной подложке? Теоретически может быть интересно, — идея вдруг начинает выглядеть сомнительной для Харитона. — Но куда ты потом его денешь?

— Сотру эти знания из его головы по окончании эксперимента.

— Каким образом?

— Я имею представление, какой участок мозга и за что отвечает.

Харитон закатил бы глаза, будь они у него в общечеловеческом смысле, а не в виде оптики на концах щупов.

— Ничего нельзя убрать из мозга окончательно и бесповоротно, Дима! Это я тебе как нейробиолог говорю! Тебе мало полного подвала психов, нужно пополнить их ряды еще одним?

— В Советском Союзе нет недостатка в успокоительных и снотворном. К тому же время все лечит. Предупредим о последствиях, заранее заручимся согласием, достаточно тебе будет?

— Где ты возьмешь эту единицу?

— Для чистоты эксперимента выбор останется за тобой, я его приму.

— И что, действительно дашь ему доступ в Коллектив?

Харитон старается, чтобы это звучало не заинтересованно, но Дима его интерес мгновенно считывает и хохочет.

— Нет, Тош, не надейся. Только имплант и локальная версия — нейрокапсула с необходимым массивом.

Харитон думает. От экспериментальной базы еще ни один ученый не отказывался, чем черт не шутит? Мало шансов, что Димка выиграет, гораздо больше, что тест провалится, тогда справиться с Коллективом будет гораздо легче.

— Хорошо, согласен.

— Товарищ Сеченов, — неожиданно подает голос динамик «Турбины» с характерным картавым произношением. — Прибыл спецборт из Болгарии и... у нас проблемы.

Дима садится за руль «Турбины» и так хлопает дверью, словно там торчит голова товарища Молотова, которую он хочет расплющить.

Глава 13. Полимерное бессмертие

АЭС была введена в эксплуатацию в срок — это то, о чем писали все европейские газеты. Они не знали, что стоит за этой строчкой на дешевой бумаге. Знали академик Сеченов, сотрудники комплекса «Павлов» — те, кто принимал участие в реанимационных мероприятиях, начальник «Аргентума» Кузнецов и сам Харитон.

— Агента Блесну спасти не удалось.

Так это звучало на языке протокола. На человеческом же языке это означало, что красивой Кати Нечаевой больше нет. Ни волнистой пряди над ухом, ни смешливого рта, ни обручального колечка на тонком пальце. Лазерный луч «черного лаборанта» фактически разрезал ее надвое, включая голову и мозг, единственное, что он не смог расплавить — «Искру» в основании черепа.

— Почему не сработал имплант?

Харитон не знает, что ответить. «Искры» — его разработка, их принцип действия он знает как облупленный. Кроме обычного функционала сети Коллектив при опасности внутри импланта автоматически формируется локальное нейрополимерное лимбо и туда загружается матрица личности носителя. Моторные функции тела в этот момент «Искра» принимает на себя, до момента возвращения сознания носителю по окончании угрозы, либо же оставляет матрицу в общей сети, если тело разрушается или требует основательного вмешательства. Из Научной Когорты «Искру» много лет носит Павлов, благодаря ей он недавно отметил свою сто вторую годовщину со дня рождения, и при массе перенесенных под наркозом операций его сознание остается ясным, крепким и непрерывным.

За круглыми окнами больницы темно, но если приглядеться, то небо слегка светлее в левом окне, тогда как в правом оно чернильно-черное, точно окна выходят в разные реальности, а то и в разное историческое время.

Дима встает из-за стола, снимает халат — перерыв. Торопиться некуда, три недели прошло с момента, как радио в «Турбине» вызвало их обоих в «Павлов», за это время сделано все, что можно, и даже больше.

Машинный зал освещен по полной схеме, медицинский бокс за стеклом тоже, если бы не черные окна и отсутствие человеческого персонала — обычная рабочая ночь в реанимации.

— Что-нибудь новое о событиях на АЭС выяснилось? — спрашивает Харитон. — Что Кузнецов вытащил из Петрова?

— По словам Петрова на АЭС действительно проникли террористы. — Дима делает широкий круг по лаборатории, посматривая на часы, показывающие четыре утра. — Блесна справилась с людьми, Плутоний занялся поиском взрывчатки, которой они нашпиговали контейнера под отработку. Понятно, что такой заряд АЭС как слону дробина, да и контейнеры были пусты, но срок сдачи пришлось бы переносить, ремонтировать повреждения, объясняться с журналистами, успокаивать заказчиков, ребята пытались уладить дело своими силами. Кто и в какой момент обвязал одного из «черных лаборантов» взрывчаткой и направил навстречу Плутонию — неясно. Петров клянется, что это сделал кто-то из террористов, «лаборант», мол, был поврежден и никого не слушался, но проверить, не слушался лаборант только Петрова или «реагентов» тоже мы сейчас не можем. Девочка встала у него на пути, рассчитывая на имплант, но, видимо, команда не прочиталась, так что до Плутония «лаборант» все-таки добрался. Результат...

Дима останавливается возле прозрачной стены — за ней кокон из трубок и проводов. Харитон тоже смотрит — сейчас спокойнее, раньше было тяжелее. Димке проще, он хирург.

Плутоний — Сергей Нечаев. В отличие от Кати он жив, но понятие это очень абстрактно — то, что от него осталось, стабилизируют автоматы и механизмы, а осталось немного, процентов шестьдесят от первоначального объема. Плана лечения до сих пор нет, потому что никто не берется сказать, с чего тут можно начать, да и стоит ли. После бесконечных консилиумов, разошедшихся во мнениях, решение должен принять академик Сеченов.

Единолично.

— Ты сам ему веришь, Петрову этому?

Дима прижимается лбом к стеклу, точно у него жар или он хочет прогнать сон — время слишком раннее, спать и спать бы еще, но они зачем-то притащились в лабораторию и вот уже час под ослепительным светом просто наблюдают за показаниями приборов.

— Нет! — отвечает он. — «Черные лаборанты» действительно Петрову не подчинялись, а вот «белые» находились под его контролем, и дать им команду подойти к «черному» и навесить взрывпакет он вполне мог. В отместку за арест или просто показать, что догадался о нашей подтасовке, или же они с Молотовым что-то согласовали за моей спиной, не зря тот про террористов ляпнул еще у меня в кабинете, как будто почву готовил. Формально привлечь Петрова можно только за вышедшего из строя «лаборанта», ставшего причиной гибели двоих сотрудников. Остальное выяснять — опять сцепимся с Молотовым, бессмысленно. Отсутствие в сети отпечатка обоих — вот что меня волнует больше. Лимбо ни у одного из них не сформировано.

— Они не понимали, что умирают?

— Ни один человек в мире не понимает, что умирает! — Дима всю неделю работал по шестнадцать часов, это сказывается на его взвинченном состоянии. — Даже если бросится животом на гранату, все равно будет ждать только боли и потери сознания. Смерть понятие настолько противоположное жизни, что мозг просто не в состоянии ее представить. Боль, ужас, кровь, страдания, вырванные кишки, оторванные конечности, слепоту, глухоту, любую заразу — в состоянии, а абсолютное ничто — нет. Такого опыта нет ни у кого во всем человечестве.

Харитон дает ему время успокоиться.

— Давай рассмотрим вариант, что «Искры» все-таки сработали. Отсутствие отпечатка в сети не равно не сделанному отпечатку. Куда прошла выгрузка и почему не в Коллектив, я не знаю — меня в сети не было, могу только предполагать какие-то ошибки при формировании лимбо или при указании пути, одно из двух. Что у Блесны было в остатке?

— Мозг мы «прозвонили» сразу, тогда часть связей еще была активна, но не те, что формируют личность, бороться не за что.

— А Плутоний?

Дима снова смотрит на прозрачную капсулу, в которой угадывается укороченное до невозможности тело.

— Помнишь Эльку? — неожиданно говорит он. — Та же история.

— Элька не носила «Искру».

— Единственное отличие. Остальное один в один.

Харитон не спорит, сходство велико, но стоит ли напоминать Димке, что тот сам мало чем отличался от Эльки после падения, и просил только об одном — чтобы руки собрали, иначе с хирургией придется расстаться.

— Но вот что важно, — продолжает Дима, и его голос вдруг начинает звучать иначе, так, как он обычно звучит на докладах, которые он устраивает для журналистов и общественности. — «Восход», по сути, расширитель функций мозга, он способен на долю секунды выжать из него весь отпущенный природой максимум, чтобы снять матрицу личности принудительно, но для живого мозга такая стимуляция фатальна, метод разрабатывался для покойников и тех, кто в ближайшее время ими станет, о дальнейшем существовании этих людей в том же теле речи не шло. Но никогда еще «Восход» не применялся одновременно с «Искрой», а ведь один из них по функционалу может быть прямым продолжением другого.

Дима расхаживает вдоль стекла, точно находится на сцене перед полным залом, такие представления он тоже любит — сделать смертных участниками своего открытия в прямом эфире, многие потом до конца жизни верят, что были свидетелями чуда. Харитон знает его не первый год, и уверен, что все уже решено и обдумано, причем не менее, чем сутки назад. Пустых заявлений академик Сеченов не делает.

— Голая теория, Дима! — Харитон рад, что у него нет тела, сейчас бы психовали оба. — «Восход» может на долю секунды оживить любой мозг, но даже если «Искра» снимет матрицу, без готовой ячейки, способной ее принять и поддержать в рабочем состоянии — это пустая трата времени. С тем же успехом можно отрезать ему голову и никуда не пришить. Мы не умеем делать лимбо за человека и без человека! Пока — не умеем. Сам Плутоний его не сформирует, он, мать твою, в коме, если ты заметил!

— Не надо формировать! — без выражения говорит Дима. — Трансплантация. Экспандерная лимботензия.

Харитон даже теряется от такого термина.

— То есть как?

Дима пожимает плечами.

— Полимер — не органика, совмещать параметры не нужно, иммунная реакция в чужом лимбо отсутствует. По уровню стресса пребывание в чужом лимбо сравнимо с попаданием в другую страну, местность, даже в сказку в конце концов, зато сознание нагружено информацией и оно активно.

Харитон некстати вспоминает, что Элька однажды назвала Димку волшебником.

Дима смотрит на «усы» с тем простоватым видом, какой у него бывает после очередного мозгового штурма. Большая часть этих штурмов кончается прорывным открытием для советской науки, это непреложный факт, заставляющий отнестись к его словам внимательно.

— Хочешь сказать, что владелец лимбо не заметит чужое присутствие по взмаху твоей волшебной палочки, и не войдет с ним в конфликт? Сумасшедший вместо трупа, отличный выход!

— «Восход» сейчас существует в единственном экземпляре, мы использовали его только однажды и безрезультатно, — точно не услышав его возражения, продолжает Дима. — Элькино лимбо до сих пор хранится в сети Коллектива в качестве мемориальной ячейки без доступа, практически в первозданном виде. Если не тратить время на новый «Восход», а взять тот же самый, он заставит «Искру» загрузить новую матрицу поверх предыдущей. Лимбо мертвеца статично, оно не травмирует сознание сменой паттернов.

Харитон смотрит на круглый контейнер золотого цвета, размером с шарик для настольного тенниса, появившийся в Димкиной руке. Внутри находится «Восход», стерильный в стерильной среде. Теперь причина их ночного бдения становится Харитону понятна — Димка пришел воплотить свою идею в жизнь, благо, в ассистентах-«вовчиках» у него недостатка нет.

— За это время с телом можно провести сотни операций, если не тысячи, не опасаясь за мозг, Тош! — подтверждая его мысли, говорит Дима. — Можно заменить до восьмидесяти процентов органики полимерными составляющими. Кости, конечности, позвоночник, зрение, слух… А потом он просто проснется и забудет все, что ему снилось. От тебя мне нужен только контроль установки импланта, ты знаешь «Восход» лучше меня, ты его проектировал, я сделаю все остальное. Согласен?

Дима делает паузу, чтобы услышать возражения.

— Допустим, но… — Харитон замолкает.

Потому что все его «но» по сравнению с открывающимися в случае успеха возможностями абсолютно ничтожны.

Глава 14. Непрем

Фуникулер несет их в лабораторию Филатовой, когда Михаэль Штокхаузен решает доложить Диме, что Петров самостоятельно и незаконно повысил себе рейтинг в сети после понижения его в судебном порядке.

— Это самоуправство и прямое нарушение правил пользования Коллективом! — возмущенно картавит Михаэль, навалившись на разделитель между сиденьями кабины. — Нужно принять меры по удалению заключенного Ш-230385 из сети, а еще лучше — с Предприятия.

По его лицу видно, что он ждет решения академика Сеченова прямо сейчас. Диме в данный момент меньше всего интересен чужой рейтинг, но обижать Михаэля он тоже не хочет.

— Петров участвует в проекте «Атомное сердце», — напоминает он, умалчивая, что свою вину Петров так и не признал, следовательно, понижение рейтинга считает таким же несправедливым, как и приговор. — Проект под личным контролем Политбюро. Смена главного программиста и робототехника вызовет вопросы, да и какая разница, что у него там за цифры, если мы знаем правду? Вы, Михаил Генрихович, лучше разберитесь, какой умник повесил табличку «Академическая» на озерную станцию. Я много раз повторял, что Академия Последствий нигде и никаким образом публично обозначаться не должна. Мне самому заниматься заказом вывесок или все-таки у меня есть заместитель?

— Разберусь, Дмитрий Сергеевич, — виновато бормочет Штокхаузен, поспешно усаживаясь назад. — Сегодня же.

«Вавилов» никогда не спит.

Даже ночью в нем кипит работа, просто дневная смена уступает место ночной, лучше оплачиваемой и с дополнительными льготами, так что недостатка в желающих поработать от заката до рассвета нет. Заключенные, конечно, другое дело — их согласия никто не спрашивает.

Предприятие огромно, нарушители порядка есть везде, в цитадели советской науки не меньше, чем в любом другом месте — дебоширы, драчуны, выпивохи, болтуны, «несуны», несанкционированные экспериментаторы регулярно попадают в поле зрения «Аргентума», но после суда многие из них добросовестно стараются искупить вину и возместить ущерб, причиненный государству.

С территории Предприятия не этапируют, заключенных отправляют в нижние цеха «Вавилова» вроде альгоцеха или холодного, где ставят на конвейер, изготавливающий полимерные составляющие. Красная труба, раздающая полимер всем полигонам, берет свое начало здесь. Она, как кровеносная система, снабжает все Предприятие, а потребность в полимерах ежедневна и огромна. Легкой такую работу не назовешь, но автоматизация цехов не делает ее изматывающей, ближе всего она к определению «скучная» и «однообразная».

Заключенные теряют право на служебные квартиры, живут в подобии общежития, приходя на работу и уходя домой в сопровождении охраны, при этом не лишаясь доступа в Коллектив. Их личный рейтинг в общем списке падает ниже трех, это видит каждый, кто подключен к системе, в остальном они ничем не отличаются от других сотрудников. Унижать их какой-либо униформой или опознавательными знаками Дима считает излишним, обращение «гражданин» вместо «товарищ» он тоже не приветствует.

Работы над «Мыслью» близки к завершению, поэтому Харитон не удивляется, увидев рядом с Ларисой Виктора Петрова. А вот по лицу Михаэля заметно, что он предпочел бы видеть Петрова мертвым, чем стоящим так близко к Ларисе. Вслух, разумеется, никто ничего не говорит.

При появлении начальства Виктор отстраняется, лицо его становится нахально-вызывающим.

— Добрый день, Виктор Васильевич, — говорит ему Дима. — Разве сейчас ваша смена?

— Не моя, Дмитрий Сергеевич, — соглашается Петров. — Я остался помочь Ларисе… доктору Филатовой с оболочкой для непрема. Вы сказали ей, что это срочно, а я всегда иду навстречу родному Предприятию.

Непрем — нейрополимерный реанимационный материал, новая разработка «Вавилова», и нужна она для Сергея Нечаева, поэтому Дима отбрасывает лишние вопросы и переходит к делу:

— Получилось?

Виктор с готовностью шагает к столу, где на магнитной подставке парит оболочка капсулы с непремом.

— Может быть, пусть показывает доктор Филатова? — неприязненно подает голос Михаэль.

Лариса тут же вспыхивает:

— Демонстрировать будет товарищ Петров, — она нарочно упирает на слово «товарищ». — Это его заслуга — удобная для переливания оболочка с самоактивирующимся интерфейсом, не моя.

Михаэль замолкает, Петров вместо слов берет со стола какую-то химическую колбу с прозрачным содержимым и внезапно выливает часть содержимого себе на ладонь.

— Виктор, что ты делаешь! — Лариса не успевает перехватить его руку, кожа темнеет и шипит, Петров стоически улыбается.

— Все в порядке, милая, — громко говорит он так, чтобы слышал Штокхаузен. — Так нагляднее! И на что же еще нужны заключенные, правда, Михаил Генрихович?

Лариса закусывает губу, словно это ей больно, а не ему. Штокхаузен покрывается бурыми пятнами.

Здоровой рукой Виктор снимает и подносит капсулу непрема к своему прибору на голове, нити «Мысли» на секунду зависают в невесомости, а потом стремительно впиваются в отверстия на капсуле. За стеклянной оболочкой происходит движение — янтарно-оранжевый бокс светлеет, а пузырящаяся реакция на ладони Виктора прекращается: химический ожог проявляет все признаки затухания, кожа регенерирует до вновь образованного эпителия, розового и гладкого. По окончании демонстрации Петров шутовски раскланивается по сторонам, хотя никто не аплодирует, и вытирает ладонь ветошью.

— Псих! — шепчет Штокхаузен так, чтобы слышал только Дима.

— Зато как эффектно! — отвечает вместо Димы Харитон.

Лариса при звуках его голоса застывает на месте, а потом поспешно хватает Виктора за запястье и зачем-то пытается обработать и перевязать рану, хотя от нее не осталось и следа.

— Да, эффектно, — соглашается Дима, делая вид, что ничего не замечает. — Направьте в «Павлов» партию таких же капсул, я вам пришлю отчет об испытаниях.

Лариса разворачивается к нему.

— Я могла бы сама как врач…

— Нет, — обрывает ее Дима. — Просто пришлите их мне.

— Хорошо. Мы с Виктором сейчас соберем и отправим.

Петров демонстративно достает контейнер и начинает набивать его готовыми капсулами, лежащими в простой картонной коробке, Лариса берется ему помогать, Штокхаузен растерянно стоит над ними, не зная, как правильнее поступить: участвовать или нет.

Дима в это время проходит дальше, туда, где стоит огромная емкость с полимерным накопителем, так хорошо знакомая им обоим — сейчас за нее отвечает Лариса, она нужна ей для окончания работ с «Мыслью». Он садится на край ванны и смотрит в красный полимер, похожий на свежесваренный малиновый кисель.

Харитон думает, что сейчас нет ничего проще выбросить «усы» и столкнуть Димку вниз — ухватиться тут не за что, а поскольку у создателя с творением нет непримиримых противоречий, то альфа-накопитель растворит его без остатка, даст ему то полимерное бессмертие, которое обещано Плутонию. Странно, что он не боится.

— Предполагал, что после моего самоубийства ты закроешь накопитель чем-нибудь непробиваемым, — вместо этого вслух говорит он. — Хотя бы крышкой. Или сигнализацию подведешь. Опрометчиво оставлять его таким доступным после всего, что было.

— Уже нет, — небрежно отвечает Дима. — Как раз хотел тебе показать.

Он с размаху бьет кулаком по поверхности «киселя», но вместо того, чтобы уйти в него по локоть, рука отскакивает, словно в ванне пластилин или мокрая глина: звук такой же чавкающий, а поверхность настолько же плотная.

Харитон ждет, что будет дальше. Дима берет из чашки на подставке рядом с ванной металлический шарик и кладет его поверх «желе». Проходит десять или двадцать секунд — и шар начинает постепенно опускаться вниз, очень-очень медленно. Когда он на треть оказывается в красной субстанции, Дима придает ему ускорение ударом ладони, но шарик не уходит вниз, а напротив, мгновенно останавливается. Димка извлекает его, Харитон смотрит на сферический след в «желе».

— Придал накопителю свойства неньютоновской жидкости?

— Именно! — смеется Дима. — Теперь, если кто-то решит по твоему примеру прыгнуть в молочные берега и кисельные реки, его ждет большое разочарование и самое меньшее ушиб, остальное по обстоятельствам. Нейтрализовать присадку в «желе» могу только я.

— Ты рожден, чтобы сказку сделать былью. — Харитон отчасти рад, что вопрос с накопителем больше не стоит.

— Я — волшебник, — Дима бросает шарик на первоначальное место и направляется к выходу. — Мне положено.

Виктор уже тащит коробку к станции фуникулера и его спина маячит где-то далеко впереди, а вот Штокхаузен стоит красный как рак. «Мысль» у него на виске буйствует всеми нитями в отличии от Ларисы, спокойной и сдержанной. Ее коннектор выглядит безжизненным, прощается она точно так же.

Возле «Турбины» их уже ждут Кузнецов и Близняшки. Коробку с непремом у Петрова забирает Левая, Правая пресекает его попытку двигаться в направлении машины, тот не настаивает — покидать «Вавилов» заключенным запрещено, делать же это на глазах у Кузнецова двойная глупость, срок могут и надбавить, посчитав это попыткой побега, за командиром «Аргентума», потерявшим из-за него двоих агентов, не заржавеет. Виктор неспешно удаляется, Кузнецов с отвращением смотрит ему вслед.

— Как прошла тренировка, Александр Иванович? — спрашивает Дима. — Есть у моих телохранительниц шансы обогнать ваших людей? Что скажете?

— Об этом и хотел поговорить, — Кузнецов разворачивается к нему, забыв о Петрове. — Мы только что с театральной арены. Я-то своих бойцов на ней видел, знаю, кто на что способен и у кого какие сильные стороны, все это на моих глазах нарабатывалось. Но с вашими девушками все по-другому.

— В каком смысле?

— Их уже кто-то тренировал с «Черепами»?

— С театральными «Клоунами»? — уточняет Дима. — Вряд ли.

— Не так выразился, — Кузнецов хмурится, подбирая слова. — Кто-то передавал им личный опыт боев?

Дима по очереди смотрит на Близняшек, застывших по бокам от него.

— Такой задачи я никому не ставил.

— Тогда чертовщина какая-то! — бросив подбирать слова, прямо рубит Кузнецов. — Я тоже был уверен, что на арене они первый раз, раз вы так сказали, но часть навыков у них уже есть и она прекрасно отработана. И я этот стиль знаю. Думал, или с ума схожу, или вы мне что-нибудь объясните, потому что сам человек никаким образом своему стилю их обучить не мог, а больше некому.

— Какой человек? О ком вы говорите?

— Агент Блесна, — через силу говорит Кузнецов, не глядя на сверкающих золотыми венцами балерин. — Они действуют, как Катя Нечаева.

Глава 15. П-1, П-2, П-3

— Как такое может быть?

Дима задумчив, как никогда, поэтому отвечает Харитону не сразу.

— Они не подключены к сети. Да и Блесна не успела сформировать лимбо. Полимерный контакт через Коллектив исключен.

— Тогда как?

«Турбина» делает крутой разворот и идет на снижение на стоянку у «Павлова».

— Трудно объяснить, — говорит Дима. — Мозг Блесны действительно был мертв, насколько ты мне доверяешь в этом вопросе. Высвечивались только те связи, которые отвечают за моторику. Остаточная активность. Я просто подумал, что лучше саркофага не найти. Два полушария, своего рода дань уважения плюс…

— Подожди, — перебивает его Харитон. — Ты хочешь сказать, что не придумал ничего лучше, как захоронить ее мозг в своих железных девках?

— Тош…

— Дима, ты в своем уме?

— Ну, это был интересный эксперимент, как поведет себя донорский мозг в реципиентной нейрополимерной среде без связи с телом, — бормочет Дима. — Я никогда не выбрасываю то, что можно использовать, а Блесна была отличным бойцом, ее навыки...

— По-твоему похоронить по-человечески сотрудника — это значит выбросить? — не выдержав, орет на него Харитон. — Ты ее матери тоже так сказал? Что часть ее дочери еще поработает на тебя после смерти?

— Нет. — Дима неловко паркует машину и выскакивает наружу, точно это поможет ему избавиться от разговора. — Мы отдали ей закрытый гроб, она в него не заглядывала.

Перчатка остается у него на руке, и Харитон получает право невозбранно продолжать орать на него.

— Знаешь, уж на что меня обвиняли в отношении к людям, но ты и меня переплюнул. Ты вообще-то человек?

— Да.

Ответ звучит не слишком уверенно, академик Сеченов прекрасно понимает, что в этот раз перешел границу дозволенного. Близняшки идут следом, нога к ноге, коробку с непремом несет Левая.

— Молись, чтобы ее мать об этом не узнала, — остывая, говорит Харитон. — Потому что если она узнает, то придет бить тебе морду, а я буду на ее стороне.

— Спасибо! — ядовито отвечает Дима. — Ты настоящий друг.

До реанимации они идут в полном молчании под тяжелую поступь Близняшек.

Что бы Харитон ни думал о Димкиной выходке, надо отдать должное — Сергей Нечаев сейчас выглядит лучше чем то, что привезли спецбортом из Болгарии. Травматологические последствия взрыва Дима устранял лично, собирал позвоночник и череп заново, удалял из мозговой ткани инородные тела и костные осколки, восстанавливал кровоток и оксигенацию экстра и интракраниальными анастомозами, и делал еще массу вещей, в которых Харитон уже не разбирался и разобраться не стремился, просто отмечал, что счет операциям перевалил за два десятка.

Все это стало возможным, потому что «Восход» отработал идеально. Для контроля Дима насадил перчатку на единственную уцелевшую руку Плутония, и Харитон сам был свидетелем выгрузки отпечатка в лимбо. Даже выдал Диме несколько изображений того, что сейчас находится в Элькиной ячейке. Там за эти годы ничего не изменилось, да и не могло измениться, поскольку живого сознания не было. Сравнимо с опечатанной квартирой, которую вскрыли спустя сто лет и заселили жильца: все на местах, но покрыто слоем пыли и паутины. Сознание Сергея будет осваивать это пространство еще очень долго, пытаясь понять его логику или структурировать обломки, вряд ли ему придет в голову, что этот мир не имеет к нему отношения. Голова здесь, сознание там...

Харитону из локальной ячейки в Коллектив тоже не попасть, в этом смысле она бесполезна, а если бы и не была локальной, то «Бето-0» сводит на нет все открывшиеся возможности, поэтому он сосредотачивается на поставленной Димкой задаче. Пока результата нет, о пересадке знают только они вдвоем, если ничего не изменится, докладывать будет не о чем. Один неудачный эксперимент из сотни тысяч на Предприятии.

— Зачем тебе непрем в капсулах? — спрашивает Харитон. — Нельзя перелить так? Бояться последствий поздновато.

— Не в них дело, — отвечает Дима, явно обрадованный переходом разговора из области допустимой морали в конструктивное русло. — Непрем работает по принципу ускорения регенерации тканей на клеточном уровне, а где именно клеточные механизмы живы у Плутония, мы не знаем. Кусок мяса вещь непрозрачная и загадочная. Тем более это касается нейронных связей в пострадавшем мозге. После такой травмы большая часть старых связей разрушена, и сколько там наломали дров «Восход» с «Искрой», я сказать не берусь. Хочу заставить его мозг поработать самостоятельно и взять тело под контроль. Не все сразу, конечно, а по частям. Если получится, можно будет думать о протезировании.

— Как это по частям?

— Придется делать несколько итераций воскрешения и смотреть, что получается, — Дима забирает коробку у Близняшки и ставит на стол. — Если нейронные связи не будут выстраиваться под воздействием непрема, все остальное будет бессмысленно, дело придется заканчивать эвтаназией.

Харитон молчит.

— Если первая итерация даст хоть какие-то значимые результаты, перемещать его в лимбо и обратно придется несколько раз. «Искра» справится, но команды будешь подавать ты, — продолжает Дима, не услышав возражений и снимая перчатку с руки. — Кроме нас в эксперимент никто не вмешается, он будет абсолютно чистым. Итерации обозначаем буквенно-цифровым кодом П-1, П-2, П-3 и так далее.

— Включи хотя бы «лаборантов», — предлагает Харитон, пока Дима пристраивает его на безжизненную руку Плутония. — Неизвестно как он поведет себя. Если неврология попрет…

— Просто отключишь его, — отмахивается Дима, но все-таки надевает рабочую «Мысль». — Сопроводи только это для него каким-нибудь опознавательным знаком, чтобы он отсекал разрывы потока восприятия.

Он подносит капсулу к отверстию в крышке. Харитон выбрасывает «усы» и втягивает ее содержимое, которое тут же разряжает в кровь Плутония. Частицы разносятся по организму, запуская процесс везде одновременно. Харитон следит за ним через «Искру», Дима — по приборам: костно-пластическая трепанация не потребовалась, в черепе Плутония после взрыва было несколько отверстий и датчики введены в мозг напрямую. Время пиковой активности непрема в организме наступает через минуту-полторы.

Зрелищности в этом процесс нет никакой, человек лежит и лежит, все так же опутанный проводами, изо рта трубка торчит, вся интрига сосредоточена на клеточном уровне, где развивается бешеная активность.

— П-1, — командует Дима.

Харитон направляет в лимбо россыпь цветных пятен и заставляет «Искру» извлечь и наложить матрицу на мозг. Нейронные связи стремительно вырастают в размере и количестве, клетки ищут своих отростками, чтобы соединиться в единую сеть…

— Стоп!

Сознание Сергея в разноцветном салюте снова отправляется в лимбо. Дима с помощью «лаборантов» корректирует показатели давления, Харитон тем временем опустошает новые капсулы с непремом.

— П-2! Стоп!

В этот раз приходится подключать аппаратную и химическую помощь, чтобы выровнять синусовый ритм. Пока «лаборанты» исправляют ситуацию, Дима подходит к ящику взглянуть на лицо Плутония. С отсутствующим сознанием черты лица Сергея Нечаева ничего не выражают. У него вообще самое обычное лицо, если не считать количества шрамов и швов.

— Кузнецов, кстати, был против, — вдруг говорит Дима. — Считал, этому парню в «Аргентуме» не место, его бы куда-нибудь в милицию, детишек правилам дорожного движения учить, или инструктором в ДОСААФ на парные прыжки, слабаков подбадривать. Боевые характеристики средние были, слишком уж вежливый.

— Тем более странно, что ты так стараешься, — отвечает Харитон. — Надеешься, что когда он придет в себя, расскажет правду о том, что произошло на АЭС и ты возьмешь Петрова вместе с Молотовым за жабры?

— Да. Но еще потому, что это я на Кузнецова тогда надавил, когда рассматривалась его кандидатура в «Аргентум».

— Зачем?

Дима пожимает плечами.

— Не хотелось держать на Предприятии подобие спецназа. Силовые методы решения вопросов имеют обратную сторону — утрачивается способность решать их иначе, взгляд на вещи становится однобоким и негибким, преимущественно — кулачной расправой, это же средневековье в чистом виде. Любая проблема с людьми требует творческого подхода, не инструктивного. Плутоний был культурным человеком. Он к нам случайно попал, за Блесной приехал, увидел ее на юге, ну и понеслось. Молодой совсем, только в армии отслужил. В отряде шутили, на блесну клюнул. Но любили, как ни странно.

Дима поднимается, подает знак «лаборантам», те снова заправляют капсулы с непремом в загрузочное отверстие.

— Ну что, пробуем еще раз? — говорит он Харитону. — Пока давление и пульс в норме?

Третья итерация самая успешная, Харитон это может сказать по тому, как пальцы Плутония сжимаются в перчатке — импульс нервная система проводит, но вот осознан он или нет, остается большим вопросом. Плутоний открывает глаза, зрачки сужаются, пульсовые кривые и показатели давления прыгают, но остаются в пределах нормы. Он моргает и явно пытается сфокусироваться на окружающем пространстве.

Дима отдает ближайшему «лаборанту» приказ экстубировать пациента — проверить, сможет ли тот дышать сам. Непрем не только регенерирует ткани, но и действует как анальгетик, боли такая манипуляция не вызовет, но «вовчики» все равно подскакивают с ларингоскопами и седативным наготове — при экстубации в сознании существует ряд не самых приятных нюансов.

Плутоний, автоматами приведенный вместе с лежанкой в сидячее положение, после извлечения трубки из горла долго и захлебисто кашляет, инстинктивно пытается удержать содержимое рта перчаткой (Харитон отчаянно сопротивляется), после чего сдергивает простыню, которой накрыт, и без лишних сантиментов блюет туда.

Дима подходит к ящику с той стороны, где пациент его не видит, чтобы не травмировать лишний раз психику но Плутонию сейчас не до этого — с отсутствием простыни ему только что открылся факт, что второй руки у него нет, как и обеих ног. Давление немедленно подпрыгивает, пульс ускоряется.

— Блядь! — горестно сипит Плутоний, глядя на собственные культи. — Твою же мать...

Харитон видит выражение лица Димы и понимает, что до победной реляции им далеко, как никогда.

Глава 16. Закулисье

На певице, разогревающей публику перед началом концерта, сверкающее платье с глубоким декольте и разрезами. Голос у нее с красивой хрипотцой, и трудно сказать, живой это человек или полимерное создание, для Закулисья их делают неотличимыми. Она сходит с небольшой сцены в углу и идет по фойе под звуки рояля. Репертуар подбирают с помощью Радио Будущего, кто и когда исполнит эти песни на самом деле, остается тайной, но здесь и сейчас они всеобщее достояние.

I don't go to church on Sunday

And I don't get down on my knees to pray

I don't memorize the books of the Bible

'Cause I've got my own special way…

Закулисье от внешнего мира отделяет нулевой этаж. Стеф встречает гостей в фойе и провожает в нижнюю часть театра, куда не попадает обычный зритель, просто купивший билет и дождавшийся своей очереди на спектакль. Рейтинг гостя он определяет на глаз, но на премьерах обычно те, кого он давно и хорошо знает. «Три робота» имеют оглушительный успех у театралов и гостей Предприятия, поэтому народу сегодня много.

Художественному руководителю Театра Степану Ласточкину или Стефану, Стефу, как он себя называет на иностранный манер, подчиняются все — официанты, бесшумно скользящие между столиками, певицы — и в вечерних платьях, и легко одетые, а также музыканты и бармены. Сам Стеф, бывший завхоз, сделавший карьеру в Закулисье, подчиняется Штокхаузену, которого почему-то до смерти боится и настолько же уважает за заграничное прошлое. Кому подчиняется Штокхаузен, говорить не нужно, все и так знают.

— Да никто в «Аргентуме» не ругается матом! — продолжает прерванный разговор Дима, мало обращая внимания на то, что люди в фойе оборачиваются в их сторону. — Это запрещено, три раза предупреждают, на четвертый вышибают за порог независимо от заслуг и талантов. У «реагентов» это уже в подкорке.

— Хватит думать о Плутонии, — говорит ему Харитон. — Отвлекись от работы.

— На что? — не понимает Дима.

— Да уж, действительно — на что!

Как любое заведение Предприятия, Театр Майи Плисецкой — это не только красивое фойе в надводном корпусе, это еще и несколько этажей вниз, под гладь озера Лазурь, но не настолько глубоко и далеко, чтобы встретиться с Академией Последствий.

Все сотрудники Предприятия тотально невыездные, за исключением некоторых особенных случаев, когда выезжающих сопровождают толпы охранников и гэбистов, да и программа у них плотная и насыщенная, включая культурную. Чтобы не порождать у лучших советских умов тягу к запретному западному плоду, этот самый плод подают в Закулисье, разделанным и сервированным на тарелочках с голубой каемочкой.

Особенной популярностью пользуется американская тематика, потому что каждый сотрудник Предприятия, особенно работающий над «Атомным сердцем», знает — скоро этой экзотики не будет. Соединенные Штаты доживают последние годы, и виски с колой, джаз и джинсы приобретают обаятельный ореол темной обреченности.

Под руководством худрука театральные декораторы весьма точно воссоздают любой западный антураж, от парижских кабаре до гонконгских притонов, кинозалы показывают западные фильмы, иностранная пресса свободно лежит на всех поверхностях, а актрисы и актеры разговаривают и поют на нескольких языках — хорошая языковая практика как для них, так и для слушателей.

— Чтобы «реагент», придя в сознание, первым словом произнес матерное ругательство, должно пойти не так абсолютно все! — снова возвращается к начатому разговору Дима.

— У Плутония шоковое состояние, — заступается за несчастного Харитон. — Не исключено, что первой активизировалась та область мозга, в которой хранятся запреты. Ты меня прости, но увидеть себя лишенным конечностей и ничего не сказать — es ist fast übermenschlich.

— Дело не в его реакции, — огрызается Дима. — Ты тоже остался без тела, но на тебя это никак не повлияло, ты остался собой. А у него в голове ничего от Плутония. И при любой попытке вызвать к жизни прежнюю личность мы имеем неконтролируемую реакцию сопротивления, причем агрессивную. Черт, я бы понял, если бы он превратился в овощ несмотря на все мои старания. Обидно, но — понял бы. Но он не овощ, и при этом ведет себя так, как будто когда мы вбиваем ему в голову нечто принципиально чуждое и неорганичное. Напоминает изнасилование.

— А не могла личность Плутония быть для него наносной?

— В каком смысле?

На них опять оглядываются, хотя в большей степени на Близняшек, но Дима этого не замечает.

— Жил человек и всю жизнь усилием воли носил маску, а сейчас стал собой, — объясняет Харитон. — Как ты там говорил про темноту? Все мы чудовища?

— Сорвался бы раньше, — отметает возражения Дима. — Имей мы дело с профессионалом какой-то разведки, Кузнецов его расколол бы, у нас была пара случаев внедрения, опыт есть. Выдали бы товарищи, жена, кто угодно. Да и препараты снимают все сдерживающие факторы и любую маскировку. Нет, он тот, кто он есть, ни больше, ни меньше.

— «Искра» такого эффекта тоже дать не могла, — защищает свои творения Харитон. — «Искрами» они пользовались миллион раз, она не затрагивает личностных характеристик. Насчет «Восхода» так однозначно не скажу, статистика маловата, но по логике — тоже нет. Импланты не приносят в мозг ничего нового, используют то, что в нем уже есть. Ячейка тоже локальна.

— Насколько вообще возможно такое изменение всех характеристик личности? Биология знает такие примеры?

— Парочку знает. Отправной точкой всегда служит потрясение, физическое или эмоциональное, мозг расторгает старые связи и строит новые. Новые идут совершенно иными путями и формируются под воздействием новых факторов, старые затрагивают фрагментарно, так что на этой основе растет куча теорий о прошлых жизнях и инопланетных захватчиках разума, настолько новая личность отличается от старой. Ты же любишь фантастику, должен был читать что-то в этом роде.

— Я читаю научную фантастику. А то, о чем ты говоришь, к науке отношения не имеет. Кроме того, если человеку до потрясения были отвратительны нецензурные ругательства, то и после потрясения он будет испытывать к ним безотчетную неприязнь. Это касается всей остальной культурной прослойки, базовые настройки личности никуда не денутся. Но у него же даже фрагментарно ничего старого не высвечивается. Я согласен, теоретически связи могли выстроиться в обход старых путей, но практически — нереально, что-то задели бы обязательно, что-то пересекли бы.

— Тогда зачем ты меня об этом спрашиваешь?

Дима хмуро молчит, слушая нового исполнителя в гангстерской шляпе.

Oh your soul is on fire

Oh your soul is on fire

Pray as you weep

The lord he shall keep

The devil

The devil never sleeps…

Харитон тоже знает, что проблема за последний месяц приобрела гигантский размах: вместо покладистого и вежливого Плутония у них на руках оказался П-3, с которым санитары справляются вчетвером, если не держат на антипсихотиках. Надежда, что он даст показания против Петрова перешли в разряд мифов, потому что П-3 не помнит никакого Петрова. Он не помнит даже собственную жену, не говоря об «Аргентуме», Предприятии и болгарской АЭС. Выбор пока стоит между тем, чтобы пожизненно держать его в «Павлове» как Плющ, либо согласиться на эвтаназию, если дело будет и дальше ухудшаться. Последнее Диме не позволяет профессиональная гордость, убить П-3 — признать, что проблема тебе не по зубам, у академика Сеченова такого не бывает. Нет нерешаемых проблем, есть неправильный подход. Но какой подход будет правильным в отношении П-3 — до сих пор неизвестно.

Они покидают фойе, и Стеф, встретивший их на подходе в зал, открывает перед ними двойную дверь в Закулисье. Там на столах интимно горят лампы, большая сцена занята оркестром, играющим что-то лирическое. Соулы и блюзы в Закулисье такое же обычное дело, как иностранная выпивка и незнакомые советским гражданам закуски. Впрочем, икра вполне русское блюдо, просто она здесь преимущественно черная.

Механическая исполнительница отличается от живой только формами, слишком идеальными, чтобы быть из плоти и крови. Лицо ей одолжила одна кинозвезда, имя которой Харитон не помнит, но часто видел ее на афишах, красивая блондинка.

The man is tall bad, mean and good looking,

And he’s got me in his eye

When he looks at me, I go weak at the knees

Got me going like no other guy…

В дело вступает мужская подтанцовка, сцена разгорается в неоновых лучах, а зал погружается в полумрак — начинается праздничное ревю, нечто среднее между бутлегерской вечеринкой и Мулен Ружем со всеми вытекающими последствиями — то, ради чего в Театр ломятся партийные функционеры со всего Союза.

— Однозначно проблема в трансплантации, — Дима снова останавливается, Стеф, удерживая двери, терпеливо ждет. — Если матрицу мы сняли правильно, загрузили и выгрузили ее тоже по протоколу, значит, что-то пошло не так в самом лимбо. Там и надо искать ответ, на какую бабочку он наступил.

— Бабочку?

— Видел на прошлой неделе в Колльерсе такой рассказ. Фантастический. Найду — покажу.

— Не надо, я верю, — Харитон старается говорить серьезно. — Правда, насколько полимерный отпечаток бабочки может изменить органическое сознание в реальности — большой вопрос.

— Настолько же может, насколько меняют сознание реальным людям придуманные герои книг и фильмов, являясь заведомой ложью, которую даже не скрывают от потребителя, — горячо возражает Дима. — Но мозг сознательно игнорирует это предупреждение и выдает реакции, идентичные тем, что появляются на реальные раздражители.

— Да потому что мозгу нравится раздражаться, — напоминает Харитон. — Чем больше раздражителей, тем обширнее нейронные связи, это его конечная биологическая цель, именуемая эволюцией.

— По-твоему П-3 — эволюция Плутония? При эволюции сохраняется весь ранее наработанный опыт, а не исчезает бесследно. Поведение П-3 ближе к деградации, чем к эволюции.

— Полимерная мимикрия?

— Вы все о работе, товарищ Сеченов? — произносит рядом с ними голос Молотова. — Родина, конечно, требует полной самоотдачи от своих граждан, но не настолько, чтобы даже в Театре обсуждать полимеры.

Харитону приходится чувствительно долбануть Диму разрядом, чтобы тот переключился на осознанный диалог с членом Политбюро.

— Здравствуйте, товарищ Молотов. Как вам наш новый спектакль?

— Превосходно. — Молотов с откровенным интересом посматривает на Близняшек, Стеф тут же подлетает к нему, горя желанием лично проводить к месту, но Молотов жестом отказывается — он тут не первый раз и прекрасно знает, где рассаживают самых почетных гостей Закулисья. — Как обстоят дела с гамма-коннекторами?

— Работаем, товарищ Молотов.

Лицо Молотова становится неприятным.

— Товарищ Сеченов, я слышу от вас эту фразу каждый раз, как задаю вопрос о коннекторах. Вам не кажется, что в ней должна появиться уже какая-то определенность?

— Обязательно появится. Очень скоро.

— Когда? Назовите конкретный срок. Обтекаемые формулировки меня не устраивают.

— Через три месяца.

— Почему так долго?

— Товарищ Молотов, помимо гамма-коннекторов у меня много других правительственных задач.

— Я могу освободить вас от них, — говорит Молотов. — Как и от всех остальных обременительных обязанностей административного толка, которые мешают вам сосредоточиться на правительственном заказе.

— Не мешают, товарищ Молотов. Мы ускорим производство прототипов первой партии, через месяц получим тестовый вариант и обязательно вам продемонстрируем.

— Это будет прекрасно, товарищ Сеченов. Какое сегодня число?

— Тринадцатое.

— Чертова дюжина? Ну что же, так тому и быть. Поговорим о гамма-коннекторах ровно через месяц тринадцатого числа. Договорились?

— Да.

На расстоянии от них материализуется Штокхаузен, делает какие-то отчаянные знаки, которые можно понять, как просьбу уделить ему время. Дима разворачивается, за ним намереваются последовать Близняшки.

— Товарищ Сеченов, — останавливает его Молотов. — Одолжите мне своих дам составить компанию на сегодняшний вечер. Давно хотел познакомиться с ними поближе.

— Не могу, товарищ Молотов, — с убийственной серьезностью отвечает Дима. — Они несовершеннолетние.

— С огнем играешь, — говорит Харитон, когда Молотов исчезает в зале. — Хочешь работать в шарашке за стакан молока?

— Пошел он к черту! — с чувством говорит Дима. — Что там у вас, Михаил Генрихович?

Лицо Штокхаузена становится озабоченным и почему-то неестественным.

— Товарищ Филатова, — понизив голос, говорит он. — Она пришла не одна.

— И что?

— Она пришла с Виктором Петровым. Он заключенный, а заключенным запрещено появляться в Театре и тем более в Закулисье. Но она меня не послушала и провела его, потому что считает, что как сотрудник и руководитель имеет право на выбор спутника. По статусу ей положено, но по инструкции я должен вызвать охрану заключенного Петрова и...

Он сбивается, но Дима уже и так видит проблему — Лариса действительно идет под руку с Виктором. На ней красивое платье, а вот шпильки остались прежними. Сколько Харитон помнит, Лариса всегда на каблуках, несмотря на свою прическу и рабочие брюки, с платьем же это выглядит неотразимо. Михаэль смотрит на нее с мрачным отчаянием.

Лариса видит Диму и лицо ее становится непроницаемым.

— Добрый вечер, — говорит она. — Поздравляю с премьерой.

Последнее относится к Стефу, подскочившему предупредить намечающийся скандал. Тот невнятно бормочет благодарность, одновременно вопросительным взглядом уставившись в лицо Штокхаузена, но Михаэль движением бровей велит ему молчать, что Стеф и делает.

— Добрый, — соглашается Дима. — Вы почти не опоздали.

— Мы не собирались опаздывать, но товарищ Штокхаузен с чего-то взял, что Виктору нельзя пройти в зал. Какая глупость! Виктор этот Театр с нуля создавал, все что здесь есть — сделано его руками.

Все это она произносит с вызовом, Петров ухмыляется и помалкивает, предоставив даме самой разбираться в ситуации. Он одинаково готов к любому исходу, потому что в каждом варианте отыграет несколько очков. Не пропустит его Штокхаузен, Лариса тоже демонстративно развернется и уйдет. Пропустит — грубейшим образом наплюет на правила Предприятия, по которым заключенные не имеют права посещать развлекательные заведения, это уже будет мучительно для самого Штокхаузена, любителя порядка.

— Проводите их в зал. — приказывает Дима Стефану. — Обоих.

— Но, Дмитрий Сергеевич… — бормочет сбоку Михаэль.

— Я сказал — проводите! — повторяет Дима.

Петров торжествует и берет Ларису под руку, они с королевским видом следуют в зал за Стефом. Все это время на Михаэля жалко смотреть, пока Дима не обращается к нему снова:

— Михаил Генрихович, мне нужно знать, будет ли Петров сегодня искать личного контакта с Молотовым. Подозреваю, что у них запланирована встреча, а Ларису используют как прикрытие. Сообщите мне, если Петров окажется за одним столиком с товарищем Молотовым, с дамой или без.

Лицо Михаэля выражает облегчение, с этой точки зрения его самолюбие не страдает. Он касается «Мысли» на виске таким жестом, каким отдают честь.

— Хорошо, Дмитрий Сергеевич.

Дима разворачивается и направляется к выходу.

— Куда? — говорит Харитон, видя, как удаляется от них бархатный зал. — Хотели же отдохнуть сегодня вечером или я тебя неправильно понял?

— Так отдохнули уже, — недоуменно говорит Димка. — У меня родилась идея, я хочу ее попробовать. Что-то не так?

Вместо того, чтобы объяснить, что не так, Харитон не разговаривает с ним до самой окружной больницы.

Глава 17. В траве сидел кузнечик

Плутонием Сергея Нечаева они теперь называют редко, никак не вяжется эта длинная кличка с человеком, который короче нормального вдвое. Сам он на нее тоже не реагирует, П-3 для него привычнее. Паспортное имя признал, но возможно, его просто убедили в этом, а он согласился. Рубашка с рукавами на завязках за спиной — необходимость, потому что приступы ярости у пациента сопровождаются двигательной активностью. Такая же необходимость и повязка на глазах — движущиеся предметы вызывают у пациента тревогу и новые вспышки агрессии.

Ругается П-3 много и нецензурно, одним из любимых выражений являются «ебучие пироги», подслушанные у какого-то практиканта, пытавшегося взять у него кровь на анализ. Дима лишил стажера права появляться в «Павлове» на год, но П-3 запоминает услышанное быстро и воспроизводит с мрачным удовольствием, словно провоцируя персонал на ответную грубость или шоковую реакцию.

Целенаправленные диалоги с психиатрами успеха не имеют, на вопросы врачей П-3 отвечает вынужденно и односложно, опросник в подавляющем большинстве содержит краткие отрицательные значения — не помнит, не знает, ничего не может сказать.

На человеческий персонал реагирует одинаково негативно, независимо от того, мужчина перед ним или женщина. К роботам относится лояльнее, «лаборантов» подпускает намного ближе, чем людей. Когда никаких манипуляций с ним не совершается, часами находится в неподвижном положении со взглядом, направленным в одну точку, рефлексы в этот момент понижены.

— Классика посттравматики, — говорит Харитон, когда Дима просматривает отчеты, оставленные дежурными.

— Понять бы, что он считает травмой, — рассеянно отвечает Дима. — О взрыве ничего не помнит, на черного «лаборанта» в числе белых никак не отреагировал.

— Тебе не кажется, что он сейчас больше переживает утрату конечностей?

Дима удивленно приподнимает брови.

— При целой голове? Шутишь?

— Вовсе нет. Для некоторых, знаешь ли, руки и ноги, данные природой, вполне себе ценность, и они за них переживают, как за родных, расстраиваются, когда теряют. Сравнимо с утратой близкого человека.

— По этой терминологии ты угрохал целую толпу кровных родственников без особых колебаний. Но кто знает, может ты прав. Считаешь, для равновесия психики его нужно экстренно протезировать?

— Я бы попробовал. Если он ничего не помнит, не исключено, что не знает о том, что сейчас конечности восстанавливают за пару дней. Обретенные руки и ноги поднимут его настроение, да и ты в его глазах будешь волшебником, оправдаешь свое прозвище.

— Тебе не видится в этом некоторый абсурд? — в голосе Димки звучит ирония. — Остановишь диссекцию внутренней сонной артерии — спасибо не услышишь, прилепишь полимерный палец вместо отрубленного — ты великий шаман.

— При такой низкой самооценке лучше всего идти в ортопеды, — ехидничает Харитон. — Каждый день чудеса типа «встань и иди», пациенты все как один благодарные.

— Выйду на пенсию — подумаю.

— Лично я уже вышел.

— Тош, тебя вообще-то похоронили. Вот надумаешь воскреснуть — мы тебя восстановим в списках живых. Лично подпишу свидетельство.

— Хотел бы я на это посмотреть.

— Насколько сильно?

— Не настолько, чтобы ты опять начинал эти разговоры о теле. Мне и так хорошо. У тебя есть П-3, им занимайся.

П-3 их не слышит, не видит их присутствия и продолжает лежать, задрав подбородок к потолку. После вечернего приема препаратов он довольно тих, уцелевшая рука пристегнута к кровати фиксатором, остальное накрыто одеялом. Повязки на глазах тоже нет.

Дима снимает перчатку с руки и надевает рабочую «Мысль».

Харитон отмечает, что вот уже второй раз, какими бы дружескими не выглядели их диалоги, Дима избавляется от него при входе в Коллектив. Для кого-то будет фатальной ошибкой купиться на задумчивость и интеллигентные манеры академика Сеченова, забыв о том, что Димкин мозг — самая мощная и совершенная машина во всем СССР, а медицина сделала его безжалостным ко всему, что он считает вредным для любимого человечества, будь то коричневая чума или сопротивление Коллективу.

«Лаборанты» выстраиваются в шеренгу, ожидая распоряжений.

— Поговори с П-3, Харитон, — Дима вручает перчатку одному из них. — Ты не человек, поэтому не должен вызвать у него протест. К тому же был рядом, когда он пришел в себя, так что выступишь в роли старого друга.

— О чем ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?

— Все равно. Просто заставь его отвечать себе, я послушаю. Мне важнее не что он будет говорить, а как.

«Вовчик» подхватывает перчатку и несет в палату.

Сергей не может сопротивляться надеванию перчатки, поскольку рука у него привязана, но по окончании процедуры выражает свое отношение к ней кратким и емким неприличным словом.

— Не совсем так, я — ваш помощник, — говорит ему Харитон. — Искусственный интеллект, отвечаю на вопросы, которые вы мне зададите. У вас есть вопросы?

— Есть, — вызывающе отвечает Сергей. — Какого, блядь, хрена?

— Уточните, какого хрена — что?

— Всё, — Сергей указывает подбородком на свое одеяло, потом на стены, его окружающие.

— Вы пострадали, — кротко отвечает Харитон. — Врачи стараются вам помочь.

— Да как же, — грубо отзывается П-3. — Ни хера они не стараются, руки-ноги отчекрыжили, и талдычат одно и то же целыми днями, как попугаи. Задрало уже отвечать на дурацкие вопросы.

— Если вы скажете мне, что именно вам талдычат, я постараюсь не повторять их ошибок и не говорить вам того, что неприятно.

Сергей думает несколько секунд.

— Ладно, будет неприятно, я скажу, — говорит он. — Когда меня отпустят?

— Вы не здоровы, — Харитон подбирает слова аккуратно. — Еще не восстановились.

— Если говорю и думаю, значит, восстановился.

— Но вы же ничего не помните о своем прошлом.

— И что из того? Может, я его вообще никогда не вспомню. Что там такого ценного было в моем прошлом, что все с ним так носятся?

В таком ракурсе за П-3 нельзя не признать определенную логику.

— Ничего особенного, товарищ майор.

— Я — майор? — удивляется П-3.

— Вы — майор Сергей Алексеевич Нечаев. Почему вас это удивляет?

— Ну, имя мне говорили, а вот про звание не слышал.

— Ну тогда представьте себе, о скольких вещах вы еще не слышали, хотя они являются частью вашей личной истории. Как же вы хотите уйти, не вспомнив ее?

— А личная история обязательно должна начинаться с рождения? Нельзя ее начать заново? Здесь и сейчас?

— Теоретически можно…

— Ну и все, считайте, что она у меня есть, месяц уже тут гнию на койке, достаточный срок для того, чтобы этих умников устроило? Или сколько еще надо тут проваляться на пятерку по личной истории?

— Не могу ответить на ваш вопрос.

— Да тут никто не может. Хоть бы один нашелся, кто ответил, так нет, все бубнят одно и то же. У тебя водки нет, варежка?

Вопрос заставляет Харитона замолчать на несколько секунд от изумления.

— Водки у меня нет, — наконец отвечает он и тут же с любопытством спрашивает: — А зачем она вам?

— Напиться и не помнить, что я тут. Может, сны хорошие увижу. От таблеток ничего не снится.

— А где бы вам хотелось быть?

Теперь думает Сергей.

— Да не знаю, — наконец говорит он. — На море где-нибудь может. Ну или где девчонок побольше симпатичных. В санатории, вот!

— В санаторий вас непременно направят, — Харитон говорит это искренне. — Как только ваше выздоровление начнет продвигаться, держать вас в палате не будет никакой необходимости. Но пока у вас показатели ниже нормы.

— Да как норма-то будет, если мне даже костыли не дают? Не говорю уже о протезах, хоть бы деревянную ногу приделали, чтобы я до туалета допрыгал. Лежу тут, трубки во все щели натыканы… Ебучие пироги.

— Это называется катетеры, майор.

— Один хер, — тоскливо отвечает упомянутый майор. — Лучше бы в тюрягу упрятали.

— За что же вас в тюрьму? Извините, конечно, за такой вопрос.

— Ну, взорвал же я там кого-то, — простодушно отвечает Сергей. — В этой, как ее… Болгарии.

— Вы? Мне казалось, что дело обстояло с точностью до наоборот — взорвали вас. Точнее, на вас напали террористы.

— А я как сказал? — Сергей изображает удивление. — Они напали, я их убил.

— Вы это хорошо помните? Что именно вы их убили?

— Ну не они же меня! — сарказм Сергею вполне удается. — Я-то жив. Значит, я — их.

— Действительно, — бормочет Харитон, пораженный странной логикой. — А вам это легко — убивать людей?

— Чего там трудного.

— Много раз убивали?

— Не помню. Но думаю, прилично. Если уж до майора дослужился.

— А где вы служили, я извиняюсь? Про это что-нибудь помните?

— Не помню, — Сергей мрачнеет. — Хватит уже меня спрашивать, если ты помощник. Давай сам расскажи что-нибудь полезное.

— Что именно?

— Не знаю. Где я нахожусь? Это что за место?

— Окружная больница №9 в Казахстане. Вам должны были это сказать.

— А как меня сюда занесло?

— Вас сюда доставили, потому что здесь лучшие врачи всего Советского Союза.

— Оно и видно, — Сергей опять говорит так, словно это у него такой юмор. — То-то я все еще без ног и привязан. Ни хирургов нормальных тут нет, ни терапевтов, дыра какая-то деревенская. Сколько в окно не смотрю, за все время ни одна машина не проехала, магазинов тоже не видать. Слушай, а здесь, часом, не зона? Ну, для таких как я? Может, я убил кого-то не того, кого надо, и меня посадили? Потому и не лечат?

— Не могу ответить на ваш вопрос, — говорит Харитон, подавая Димке условный знак, чтобы тот его забрал. — У меня недостаточно данных.

«Лаборант» входит и снимает перчатку с пациента, тот не сопротивляется.

— Слышал про дыру? — Харитон мог бы не спрашивать.

— Слышал. — Дима не сердится, наоборот, как-то слишком задумчив. — Твое мнение?

— Я не психиатр.

— Тем более интересно. Заключения психиатров я читал.

Харитон думает, как охарактеризовать то впечатление, которое в нем оставил Сергей Нечаев. Если бы он не был свидетелем огромного количества медицинских вмешательств и не видел бы его раньше в другой обстановке, то посчитал бы П-3 недалеким и плохо развитым, хотя и не без живой изворотливости. Об этом он честно говорит Диме.

— Но посттравматический синдром выражен слабее, чем мог бы, — добавляет Харитон. — Видимо, отсутствие памяти смягчает масштаб утраты.

— Да, — соглашается Дима. — Минус воспоминания. Минус семья. Минус работа. Плюс нецензурные выражения, безапелляционность, раздражительность, легкое отношение к смерти, некоторый апломб касательно собственных возможностей и повышенный интерес к спиртному. Знаешь, что это такое?

— Что?

По приказу Димкиной «Мысли» «лаборанты» вносят проигрыватель и включают музыку. П-3 сначала просто слушает, а потом, где-то через минуту, начинает громко подпевать, как делают люди, лишенные музыкального слуха. Играет «В траве сидел кузнечик» в исполнении детского хора

— Возрастной регресс, — уверенно констатирует Дима. — Лет этак до пятнадцати-шестнадцати. Полимерная мимикрия, как ты и сказал. Но хотя бы не поражение мозга и не сбой выгрузки.

Харитон смотрит за стекло. Органически чуждое…

— В Театре все встало на места. — Дима садится в кресло. — О Плутонии нам придется забыть, не исключено, что и навсегда. Вместо него у нас теперь мальчик Сережа. Ну или П-3, если так привычнее.

— Это что, такая защитная реакция мозга?

— Возможно. В чужом лимбо сознание могло коллапсировать до уровня, где можно ничего не понимать в окружающем мире и чувствовать себя спокойно. Либо настолько чувствовало опасность, что таким образом пыталось обозначить потребность в защите. Есть еще вариант, что принудительно снятая матрица беззащитна перед чужим лимбо и поэтому конфигурирует под него в максимально щадящем варианте. Элькино лимбо, по сути, детская площадка, и П-3 встроился в него в том допустимом возрастном интервале, когда это еще органично. Точнее сказать не могу, феномен нужно изучать.

— От этого твое открытие не становится менее поразительным.

— Ну, если иметь в перспективе обнуление некоторых социально-опасных личностей до приемлемого уровня в воспитании вместо дорогостоящих заведений по содержанию и исправлению преступников, то да.

Харитон осекается. Мысль о том, что Дима без тени сомнения может так поступить с любым, кто не соответствует его критериям правильной личности, на время поглощает его внимание, и дальнейшие слова он просто не слушает. А когда снова включается в реальность, видит, что в палате П-3 «лаборанты» устанавливают телевизор с демонстрацией мультфильма «Ну, погоди». На экране волк падает с небес в курятник и оказывается вызванным на поединок местным петухом. Джип, джип, джуджалярим, мяним гэшень джуджалярим, цып-цып-цып, мои комочки, мои будущие квочки… Летят перья, волк крутится на насесте, майор Сергей Нечаев следит за этим с нескрываемым интересом.

— Ты сказал, что когда я выберу единицу для первого члена Коллектива 2.0, ты с моим выбором согласишься, — говорит Харитон.

— Да, — Дима разворачивается к нему вместе с креслом.

— Я выбираю П-3. Обсуждать свой выбор не хочу, менять кандидатуру тоже.

Волк на экране вылетает из курятника на дорогу, потерпев оглушительное поражение от петуха.

Впервые за все то время, что за ним наблюдают через стекло, П-3 улыбается.

Глава 18. Ничего особенного

Утром у дверей кабинета на «Челомее» их уже ждет Штокхаузен со своей вечной папкой в руках. Выглядит он так, словно провел бессонную ночь.

— В Театре после вашего ухода товарищ Молотов пригласил Виктора Петрова за свой стол вместе с товарищем Филатовой, — докладывает он по своим записям, пересекая вслед за Димой порог кабинета и останавливаясь на безопасном от Близняшек расстоянии. — Они были там весь вечер до трех часов ночи, все это время разговаривали.

Харитон видит, что для Димы новость хуже некуда. Видит это и Михаэль, но, кажется, он решил испить эту чашу до дна, поэтому не уходит, а стоит, глядя куда-то в направлении уходящего носом в пол самолета. Ослепительные утренние лучи в кабинете приглушены раскладкой на окнах, футуристической и неправильной, дающей гротескные тени на полу, похожие на родимые пятна.

— Товарищ Филатова участвовала в разговоре? — спрашивает Дима, просматривая доставленную роботом бумажную утреннюю почту.

— Да.

— В качестве собеседника или была просто слушателем?

— Принимала активное участие.

— Спасибо, Михаил Генрихович. Вы свободны.

Штокхаузен топчется на месте, опасливо поглядывая на Близняшек, которые стоят у него на пути. Дима, удивленный тишиной, поднимает голову от стола.

— Можете идти, — повторяет он, но Штокхаузен делает решительный шаг вперед.

— Дмитрий Сергеевич, это недоразумение! — решительно говорит он. — Лариса не может быть участником сговора Петрова с товарищем Молотовым, это исключено.

— Кто сказал о сговоре? Я ее ни в чем не обвиняю. Если вы заметили, я никого не обвиняю вовсе.

— Дмитрий Сергеевич, я не вчера родился, — отчаяние придает Михаэлю отваги. — Петров у вас под подозрением после той истории с АЭС, потому что вы считаете, что все трагические события — дело его рук с одобрения товарища Молотова.

— Когда я высказывал такие предположения? — в голосе Димы удивление, не то искреннее, не то очень хорошо изображенное, причем на взгляд Харитона последнее вернее.

Штокхаузен бледнеет, как бывает когда он нервничает, акцент тоже проступает с удвоенной силой.

— Это только моя догадка, Дмитрий Сергеевич. Прошу извинить, если не прав.

Харитону кажется, что после сообщения о разговоре Петрова с Молотовым в Диме что-то неуловимо изменилось, он только не может понять — что.

Михаэль наблюдает, как академик Сеченов приближается, и с каждым его шагом, кажется, все больше жалеет о сказанном. Есть вещи, которые подчиненным не стоит замечать, даже если они происходят под самым их носом. Штокхаузен не был бы хорошим управленцем, если бы не знал этого правила, но страх за Ларису заставляет его нарушить собственные принципы. Он втягивает голову в шею, но усилием воли остается на месте.

— Давайте присядем, Михаил Генрихович, — Дима делает пригласительный знак рукой к круговому дивану в центре зала, обычное место для приема делегаций. — Я готов выслушать ваши теории, какими бы они не были странными, но только с тем условием, чтобы вы больше ни с кем их не обсуждали. Договорились? Тогда начинайте, не стесняйтесь.

Он садится первым и откидывается назад совершенно расслабленно, положив руки поверх спинки дивана. В проходящем свете глаза его светлы и дружелюбны без какой-либо задней мысли, буквальный идеал советского ученого для передовицы газеты «Труд».

— Товарищ Молотов планирует кампанию по вашей дискредитации! — вдруг выпаливает Михаэль. — С целью добиться вашего отстранения от руководства Предприятием. В качестве своего агента у нас он использует Петрова, его технические знания и опыт, а также допуск ко многим секретным проектам, в том числе к «Атомному сердцу». Трагедия на АЭС в Болгарии не случайна, я в этом уверен. Если его не остановить, будут новые жертвы, это умышленное вредительство.

— Трагедия в Болгарии — стечение обстоятельств, — напоминает Дима. — Террористы уже объявлены в розыск.

— Их не найдут, потому что их не было, — Штокхаузен говорит это с непоколебимой уверенностью. — О террористах мы знаем только от Петрова, который не получил ни царапины, а двое ваших людей пострадали. Это все выглядит очень странно, если только не предположить, что террористом был сам Петров. Он робототехник, а агенты пострадали от роботов…

— Не будем углубляться не в свою область, Михаил Генрихович. Пусть преступников ищет милиция.

— Дмитрий Сергеевич, товарищу Молотову нужна не просто какая-то ваша неудача, а масштабный провал! — умоляюще говорит Михаэль. — Не понимаю, почему вы разрешаете Петрову свободно расхаживать по Предприятию. Он шпион, это им обоим на руку и совершенно невыгодно вам, не считая того, что существует опасность…

— Михаил Генрихович, — мягко останавливает его Дима. — Я вас выслушал, вы очень наблюдательный человек, мне приятно работать с вами, но давайте вы оставите внутрипартийные интриги мне и займетесь чем-нибудь другим, требующим вашего внимания не меньше. Уверяю вас, никто от этого ничего не потеряет, а Предприятие в целом даже выиграет.

Свое предложение Дима сопровождает почти хулиганским движением головы, как делают подростки, предлагаю какую-то игру товарищам.

— Я готов лично поговорить с Ларисой и выяснить, что она обо всем этом знает, — делает еще одну попытку Михаэль. — Уверен, она согласится дать показания, если…

— Оставьте товарища Филатову в покое, — перебивает его Дима — Она взрослый человек и вполне способна принимать решения самостоятельно. Время все расставит по своим местам. Я только очень прошу вас не искать больше встреч ни с ней, ни с Петровым, и тем более не вести с ними никаких разговоров о товарище Молотове. Последнее я вам даже категорически запрещаю.

— Слушаюсь, Дмитрий Сергеевич, — потухшим голосом отвечает Михаэль.

— Вы сказали все, что хотели?

— Не совсем, — Штокхаузен почему-то привстает и оглядывается на дверь. — Вчера, когда вы покинули Театр, вас искала Зинаида Петровна Муравьева. Охрана «Вавилова» говорит, что днем она была у них, хотела поговорить с Петровым, но в пестицидный ее не пропустил конвой, заключенным запрещены контакты с вольными вне работы, тогда она приехала в «Павлов» для встречи с Сергеем Нечаевым. Пациент на тот момент был под седацией, дежурный врач ей отказал, и она направилась в ваш кабинет в «Павлове», но вы уже отбыли на «Челомей». Зная товарища Муравьеву, уверен, она будет и дальше добиваться встречи с вами. Считаю своим долгом предупредить.

Дима по привычке смотрит на перчатку, но в присутствии посторонних Харитон предпочитает помалкивать.

— Кто она такая?

— Мать Екатерины Нечаевой, агента Блесны.

— Почему свободно перемещается по Предприятию?

— Зинаида Петровна Муравьева — подполковник госбезопасности в отставке.

Харитон, не выдержав, издает тихий хрюкающий звук. Дима смотрит на Близняшек, синхронно склонивших головы в направлении стола, точно прислушивающихся, и распоряжается:

— Аннулируйте пропуск подполковника Муравьевой в «Вавилов», в «Павлов» и на остальные режимные объекты. До моего особого распоряжения.

Нисколько не удивленный Штокхаузен послушно кивает.

— Будет сделано, Дмитрий Сергеевич. Но если она спросит о причинах, что ей сказать? Она — старший офицер, по субординации охрана обязана…

— Ничего не говорить. Я сам разберусь с этим вопросом позже.

— Хорошо.

Дима протягивает ему на прощанье руку искренним дружеским рукопожатием, словно подтверждая, что отношения у них остаются самыми доверительными. Михаэль уходит в странном состоянии, близком к растерянности.

— Иногда легче иметь дело с идиотами, чем с умными людьми, — говорит Харитон, когда за ним закрывается дверь. — Но в чем-то он прав, не находишь?

— Во всем он прав, — рассеянно говорит Дима. — Даже слишком. Ты Ларису знаешь лучше, скажи, мог Петров ей настолько голову задурить, чтобы она ему в рот смотрела и была слепым инструментом в его руках? Или она сознательно встала на его сторону против меня?

— Трудно сказать, что там у этих двоих происходит, — Харитону совсем не хочется обсуждать Ларису, но из разряда перспективных сотрудников она, судя по Димкиным вопросам, перешла в разряд подозреваемых, и тут уже сделать ничего нельзя. — Явно сочувствует Виктору, явно верит ему, а того, кто попытается раскрыть ей сейчас глаза на ее положение и роль, будет ненавидеть до конца жизни.

— Почему?

Харитон «усами» изображает стянутый любовный узел.

— Эмоции — сложная область, — философски говорит он. — Они всегда против разума, не подчиняются никакой логике и даже противоречат ей, но они существуют. Тем более если говорить о женских чувствах, там сплошная загадка. Проясни лучше для меня тему с АЭС. Ты действительно считаешь, что в истории со взрывом замешан Молотов?

— Да.

— Только потому, что он первый заговорил о террористах? Недостаточно для полноценного обвинения.

— Недостаточно. К тому же если кто-то там и исполнял роль террористов, то фиктивно. Репетиция захвата АЭС, похоже, так и не состоялась, никаких следов схватки никто из газетчиков не заметил и не задал никаких вопросов. Может быть слова Молотова были такой же фикцией, как террористы. А вот что именно там происходило — большой вопрос. Блесна с Плутонием, следя за Петровым, могли что-то узнать о реальном положении дел, поэтому их убрали как ненужных свидетелей.

— Так уж и убрали? На чем основана твоя версия?

— На отсутствующих лимбо обоих пострадавших и на обручальных кольцах.

Харитон вспоминает кольца на руках обоих Нечаевых, и как украдкой от Сергея Катя поглядывала на свое — с гордостью и удовольствием.

— Причем же тут обручальные кольца? Не вижу связи.

Дима невесело усмехается.

— А должен был увидеть раньше меня. Ты же сам сказал, что «Искры» отработали как положено, я с тобой согласился. А вот чтобы Коллектив их выгрузку заблокировал, оба «реагента» должны быть под бета-коннекторами. Так же, как я держу тебя на расстоянии от Коллектива. Ты ничего не можешь сделать в сети, они тоже не смогли. Бета-коннекторы выглядят как золотые кольца, как раз такими обзавелись молодожены Нечаевы накануне командировки. Когда их тела доставили из Болгарии, никаких колец у них не было.

— Уверен?

— Абсолютно. Я запросил отчет о количестве наличных «бет» на руках сотрудников Предприятия, и получил результат: минус две штуки. Причем пропали те, что были переданы Филатовой в числе прочих для сопряжения новой «Мысли» с Коллективом, чтобы до отладки ничего не испортить в накопителе. «Бета-1» и «Бета-2». Уж не знаю, кто и как умудрился всучить их Нечаевым под видом обручальных, но это у него получилось.

— Потому ничего и не вышло с черными «лаборантами», — догадывается Харитон. — Активировали кодовой фразой, а остановить не смогли. Бета-коннекторы блокируют любые приказы носителей внутри Коллектива, включая команды «Искры». Но тогда это…

— Да! — подтверждает несказанное слово Дима. — Возможно, сначала агентов хотели просто нейтрализовать, чтобы не мешались под ногами, но что-то пошло не так. П-3, понятное дело, нам в расследовании не поможет. Все существующие бета-коннекторы на текущий момент уничтожены, но те, что были у Нечаевых, найти так и не удалось.

— Привлеки к поискам «Аргентум». Ты же не хочешь, чтобы они еще раз всплыли и унесли чьи-нибудь жизни?

— Вряд ли всплывут в ближайшее время. Скорее всего, спрятаны где-то, чтобы избавиться от улик и отвести от себя подозрения. Причем допускаю, что сделал это Петров и под каким-нибудь благовидным соусом. Например, рассказал Ларисе, что просто потерял их, но если признается, то это его прикончит, он же у нас сейчас жертва всеобщей травли и несправедливого приговора. Другое дело если начальник лаборатории случайно их в кислоте растворил, мелкая служебная халатность. Так или иначе, но она подписала акт об утрате. Обыск у Петрова нам тоже ничего не дал. Что же касается Молотова, то меньше всего я хочу, чтобы он знал о том, что мы тут думаем и говорим.

— Что будешь делать дальше?

— Мне нужно время. Я обещал Молотову гамма-коннекторы через месяц, а память у него хорошая, уверен, он уже считает дни до этой даты. Так что обещание придется выполнять.

— Допустишь его в Коллектив 2.0 с приоритетными полномочиями? После всего, что сейчас наговорил?

— Придется.

— Это не согласуется с нашей договоренностью насчет единицы в вакууме.

— Согласуется, Тош, обещаю.

Эту Димкину интонацию Харитон прекрасно знает, на месте Молотова с Петровым и даже на месте Ларисы он быть не хотел бы.

— Что ты задумал?

— Ничего, — отвечает Дима, прикрывая глаза рукой от солнца, а может быть и от Харитона. — Ничего особенного.

Глава 19. Психогенная травма

Восстановление внутренних органов и конечностей занимает два дня только при хирургической ампутации на столе. Когда транспортные системы тела работают, то сосуды в полимере прорастают без проблем. При травматической ампутации и большом временном промежутке, как было у П-3, только поврежденные внутренние органы биопринтируются и трансплантируются быстро. С конечностями и суставами приходится повозиться — ступенчатая технология требует терпения и последовательности.

П-3 проявляет чудеса вежливости и выдержки — ругается матом гораздо реже, чем раньше. Для наблюдения за ходом выздоровления Дима устанавливает монитор от палатной камеры прямо в своем кабинете, и Харитон в любой момент может увидеть, как академик Сеченов держит свое слово.

Сразу после протезирования П-3 заставляют ходить — необходимое условие от застоя лимфы. Мокрый и злой П-3 таскается, вися на локте у «лаборанта», по длинному застекленному коридору туда и обратно, а потом воет в палате, думая, что его никто не слышит. Харитону неловко быть свидетелем в эти минуты, но Дима нечувствителен к таким сантиментам, его интересует только результат. Перчатку он больше не берет с собой, оставляет на кабинетном столе, так что наблюдение за П-3 — единственное развлечение, которое сейчас Харитону доступно.

Он не спрашивает, чем Дима занят во время своего отсутствия в «Челомее». Частично это и так угадывается по поступающим в компьютер сообщениям и письмам — от Штокхаузена, безотрывно следящим за Петровым и докладывающего о его перемещениях, от Петрова — жалующегося на преследование со стороны Штокхаузена, унижающее достоинство советского заключенного, от Королева — в продолжение какой-то дискуссии о структурных особенностях гамма-коннекторов, от Курчатова — на тему полимерно-волновых колебаний в разных средах, от Кузнецова — об удалении из базы «Аргентума» личного дела и всех связанных с ним данных Сергея Нечаева и его жены Екатерины Нечаевой, а также от Головина, готового на неделю раньше положенных сроков ввести в строй и предоставить новый комплекс «Токамак» на «Сахалине» под цели и задачи академика Сеченова. Харитон может поспорить, что скоро количество членов Научной Когорты возрастет, Игорь Головин со своим управляемым термоядерным синтезом в тороидах уверенно приближается к пустующему месту в Великой Девятке.

Также в почту валом падают письма от огромного количества заведующих лабораториями, лаборантов, ведущих инженеров, химиков, технологов, охранников, солдат, стажеров, студентов и всех, кто считает себя обязанным доложить директору Предприятия 3826 о чем-то, идущем на пользу человечеству в целом и Советскому Союзу в частности.

Когда пациент перед сном напичкан обезболивающим, он смотрит мультфильмы. Харитон тоже их смотрит. Раньше они встречались ему в качестве обучающих материалов «Аргентума», но с П-3 он получает об этих простеньких роликах совершенно иное представление.

Главное действующее лицо каждого мультфильма — пионер в пилотке и с красным галстуком. Несмотря на юный возраст, пионер ловко обращается с различными видами оружия — колющим, режущим, огнестрельным и даже лучевым, всем этим он безупречно поражает цели. Для чего это показывают П-3, если Кузнецов вычеркнул его из списка «реагентов», Харитон не понимает. Возможно, Дима надеется, что какая-то память отзовется на игровую форму учебных фильмов. П-3 никаких признаков оживших воспоминаний не подает, мультфильмы по-прежнему смотрит с удовольствием.

Откровением для Харитона становится новый блок анимации, в которой пионер носит перчатку. Эта перчатка однозначно похожа на ту, в которой существует он сам, включая «усы», пионер же носит ее постоянно. В мультфильмах она снабжена массой фантастических функций: «сферой», «шокером», «струей», «стужей» и «телекинезом», чего в реальности, конечно, быть не может, реактор в перчатку не вставишь. Мультфильмы закольцованы, повторяются бессчетное количество раз, буржуй бесконечно умирает в страшных мучениях, но пионера, как и майора Нечаева, это нисколько не смущает.

Еще один блок мультфильмов касается роботов. Все модели Харитону знакомы, все они — участники «Атомного сердца», и каждый из мультфильмов дает инструкцию, как лучше справиться с полимерно-железной махиной. Эти ролики П-3 смотрит чаще других.

— Разве это не секретная информация? — спрашивает он у Димы, дождавшись, когда тот появится вечером забрать почту. — Такие режимы мирных советских роботов?

— Секретная, — подтверждает Дима, просматривая конверты один за другим и отбрасывая ненужное.

— Зачем же ты показываешь их П-3?

— Для расширения кругозора.

Харитон знает, что нужно бы удержаться от вопроса, но не может.

— Скажи честно, это ты так готовишь Плутония к входу в Коллектив 2.0?

— Тош, я просил тебя не называть его так, — отрываясь от своего занятия, мягко напоминает Дима, игнорируя сам вопрос. — Если нужно как-то его назвать, то лучше П-3, майор или Сергей. Можно Сергей Алексеевич.

— А мать у него случайно не Анна Аркадьевна?

— Только не вздумай спросить его об этом, — фыркает Дима. — В «Павлове» его этим вопросом медсестры до белого каления довели.

— Что он хотел от самой читающей страны?

— Ничего он не хотел, он читать не любит, — Дима смотрит в окно, за которым парит платформа «кондор». — Делает это из-под палки, а планировалось, пока он здесь, восстановить ему в памяти программу десятилетки. Но если математику он еще решает, то с литературой там совсем беда.

Харитон с трудом сдерживает смех: Дима сам всю жизнь был проблемой для преподавателей гуманитарных дисциплин, так что русичка, увидев в тетради вместо сочинения по Чехову нарисованную на весь разворот трехцветной ручкой формулу альфа-меланоцитстимулирующего гормона, в сердцах сказала: «Вам, Сеченов, когда-нибудь еще вспомнятся мои педагогические страдания! Отольются кошке мышкины слезки!».

— Перчатка у пионера тоже для расширения кругозора?

— Нет, для другого.

Дима отрывается от окна, взгляд у него становится таким, как обычно, когда ему что-нибудь надо.

— У П-3 психогенное двигательное расстройство по типу фиксированной дистонии без болевого сопровождения, — говорит он. — В состоянии покоя сводит пальцы левой кисти в кулак. Боли нет, двигательная функция сохранена, атрофии кисти нет, тонус в мышцах руки достаточный, чувствительность не нарушена, одним словом — черт знает что такое. Портит мне все показатели. Сейчас разбираться с этим времени нет, мы с Головиным командируемся на отладку и пробный запуск «Токамака», а П-3 переводят на реабилитацию. Поэтому у меня к тебе просьба, Тош — поработай с ним в качестве компенсатора. Просто напоминай ему при сведении небольшим разрядом, чтобы рефлекс выработался, что нужно разводить пальцы в состоянии покоя.

— А обычный компенсатор ему не подойдет?

— Пробовали, обычный компенсатор его полимерный протез гнет за милую душу, не кандалы же на него натягивать.

— С чего ты взял, что он станет меня терпеть с этими разрядами? — Харитон искренне удивлен. — Перчатку можно снять и забыть где-нибудь.

— Можно. Но я уверен, что к моей просьбе он прислушается.

Харитон думает. Феномен лимботензии и временного нейронного регресса изучает целая группа, но для экспериментов там хватает народу и добровольцев, так что в принципе, П-3 им не нужен, да и никому не нужен. Родственников у него теперь нет, сослуживцев и друзей тоже, медперсонал и «лаборанты» не тот контингент, с которым можно расслабиться. А вот «Искра» у него вполне рабочая...

— Ладно, — соглашается Харитон, не озвучивая все свои резоны вслух. — Давай попробую.

Реабилитационный корпус стоит на мысу, с которого открывается вид на маяк Анива. Отсюда белая башенка кажется почти игрушечной, «дрофы» на таком расстоянии выглядят ничуть не больше чаек, такие же белые и стремительные. Балконы всех номеров реабилитационного корпуса выходят на озерную гладь и создают прекрасный успокаивающий вид для любой нервной системы.

На подлете Дима указывает Харитону вниз — П-3 плавает, широкими гребками отмахивая по-спортивному приличное расстояние от пирса. При виде «Турбины» он поворачивает назад, и Харитон готов поспорить, что на берегу они будут одновременно.

На пирсе брошено полотенце, на котором страницами вниз лежит книга, рядом стоит тарелка с грецкими орехами и плоский камень, которым П-3 их колет — на полотенце полно скорлупы, стряхивать ему, видимо, лень. «Турбина» опускается в начале каменной полосы и ждет, пока П-3 подойдет поближе. Тот покрыт бисером воды, мокрые следы ног на нагретой поверхности испаряются моментально. Шрамы у него на теле кажутся белыми полосами, и это геометрия напоминает большой взрыв, исчезающий там, где начинается полимерная кожа, ровная и чистая.

— Как дела, сынок? — спрашивает Дима, выходя из машины.

Харитон молча давится собственными «усами».

— Здравия желаю, Дмитрий Сергеевич! — П-3 подхватывает полотенце и поспешно вытирается. — Порядочек. Плаваю вот, как велели.

— Показывай руки.

П-3 с готовностью протягивает руки, в последний момент разжимая кулак левой кисти. Дима берет их за запястья, встряхивает на весу, потом заставляет сжать себя за большие пальцы — все это П-3 проделывает сосредоточенно и старательно.

— Рефлексы симметричные, — выносит вердикт Дима. — Будешь носить компенсатор на левой руке, пока я не разрешу снять. Держи.

П-3 послушно принимает из его рук и натягивает перчатку, внимательно рассматривает звездочку и вскидывает взгляд на Диму.

— Говорящая?

Глаза у П-3 светло-карие, цвета орехов, лежащих в тарелке.

— Да. Можешь задавать ей любые вопросы, пока меня нет.

— Надолго уезжаете?

— Неделю буду на той стороне озера.

— А что там?

— Новый научный корпус.

Харитон ждет от П-3 каких-то манипуляций с целью напроситься в поездку, но тот молчит — авторитет академика Сеченова у него явно беспрекословный.

Дима прощается и возвращается в машину к Близняшкам. «Турбина» взлетает, закладывает вираж и уносится в сторону указанного берега, оставляя на водном зеркале волнистый след.

— Ну, здорово, перчатка, — вздыхает П-3, снова расстилая полотенце и подвигая к себе орехи и книгу. — Ты другая или та, что уже была у меня?

— Другая, — врет Харитон. — А сколько у вас было перчаток?

— Вроде тебя только одна, еще до операции. Это хорошо, что ты говорящая, тут скучно. Все интересное там, а я тут.

— Что же для вас интересного в научном корпусе? — не выдерживает Харитон, покидая «усами» убежище. — Вы ведь наукой не занимаетесь.

— Я — нет, но Дмитрий Сергеич-то занимается. Случись что, а меня там нет.

— А что — это что? То есть что вы имеете в виду, говоря «случись что»?

П-3 берет камень и грохает им по ореху, скорлупа крошится, от выбирает из нее ядро и бросает в рот. Зубы у него крепкие и белые, первоклассный стоматологический полимер.

— Ну, теракт какой или вредительство, — жуя, снисходительно объясняет он Харитону, точно непонятливому собеседнику. — В газетах вот почитай, враги не дремлют, кругом этих гнид полно, а Дмитрий Сергеевич там один.

— У академика Сеченова есть охрана.

— Балеринки его? — хмыкает П-3. — И чем они помогут, если там крыша рухнет?

— А вы, я извиняюсь, чем поможете? — удивляется Харитон.

— Да мало ли чем. Могу балку подержать, могу его на руках вынести.

— Вы к нему очень расположены, к Дмитрию Сергеевичу?

— Слышь, перчатка, он меня по частям собирал! И у меня кроме него никого нет.

— А ваша семья?

— Да нет у меня никакой семьи. Ну, или я ее не помню, а они не очень-то мной интересуются, так это все равно что нет.

— Чем планируете заниматься, когда поправитесь?

— Как пойдет. На службу вернусь.

Харитон вспоминает удаленное дело майора Нечаева и еле удерживается от вопроса, вместо этого спрашивает другое.

— Какая у вас гражданская профессия?

— Гражданская? — П-3 морщит лоб. — Да вроде нет никакой. В школе разве что на труде научили чему-нибудь. Не помню.

— Тогда вам учиться нужно, а не на службу, — говорит Харитон. — В институт поступать. Или хотя бы в техникум.

— Дмитрий Сергеевич скажет — поступлю.

— А если не скажет? — не может удержаться от ехидства Харитон.

— Не скажет — значит, я ему для другого нужен, понятно тебе, варежка?

— Понятно, товарищ майор. Что за книгу вы читаете?

П-3 тоскливо вздыхает и показывает обложку.

— «Война и мир», — говорит он. — Картинок нет, да еще и толстая. Что интересного читать, как князья раньше жили? Сейчас-то их нет. И писал тоже граф.

— Он был военным, — говорит Харитон.

— Да? — эта информация заставляет П-3 с большим вниманием взглянуть на обложку. — А каким?

— Артиллеристом.

— Это хорошо, — подумав, говорит П-3. — Артиллерия — вещь нужная. Без артподготовки в современном бою никуда. Но в будущем будут воевать только роботы.

— Тогда вы могли бы получить в техникуме специальность роботехника, — говорит Харитон, имеющий весьма смутные представления о военном деле и не желающий перехода темы в эту плоскость. — Это в настоящее время очень востребованная профессия.

П-3 берет новый орех, пристраивает его на каменной плоскости пирса и поднимает камень.

— Зачем мне быть робототехником?

— Управлять роботами, разве это не интересно?

— А чего там интересного? — недоуменно спрашивает П-3, долбя по ореху, который вместо того, чтобы поддаться, норовит скатиться в воду. — Крепкий, черт, опять надо «вовчика» просить.

Он садится и опускает ноги в воду. «Лаборант», складывающий на расстоянии от пирса забытые стулья в стопку, бросает свое занятие и разворачивается к ним. Мощнейший лазерный луч, оставляющий на гальке след из черной окалины, а на воде — шипящий пар, начинает стремительно двигаться в их сторону. Харитон запоздало осознает, что «лаборант» — черный, и не понимает, почему П-3 сидит на своем полотенце вместо того, чтобы попытаться спастись, но прежде чем успевает что-либо сказать, острие луча проходит через орех и гаснет в паре сантиметров от голых ног П-3, оставив от ореха две идеально ровные половинки. Харитон только сейчас замечает, что пирс весь в черных полосах, их тут не меньше пяти штук.

Пока он переводит дух, П-3 очищает от скорлупы половинки ореха и держит на ладони. Харитон чувствует, как рука внутри перчатки опять сжимается в кулак. До него доходит, что грецкий орех слишком похож на человеческий мозг, особенно на разрезанный пополам, и он сбрасывает обе половинки с руки П-3 «усами», без раздумий подавая разряд на вторую ладонь. Разряд небольшой, ничем не сильнее щелчка обычного статического электричества, но одновременно с ним он посылает в «Искру» команду на переход в лимбо. Разряд должен прикрыть его манипуляцию с имплантом от П-3.

Реальность затягивается для них обоих радужными пятнами, а рассеивается в солнечном свете, бликующем на искореженных грибах в горошек.

Харитон приказывает П-3 двигаться. Ячейка локальна, но есть шанс, что от ее соединения с Коллективом остались какие-то опознавательные знаки. П-3, не возражая, немедленно начинает движение, точно это здесь его единственный и правильный способ поведения — постоянно перемещаться, не стоять на месте. Он делает это без видимых усилий, устанавливая себе каждый раз новую цель — дверь, лестницу, проход вниз, все это происходит в полном беззвучии.

Параллельно с ним движется странное существо, похожее на кошку. «Кошка» без глаз, без ушей и лишена рта, у нее просто шарообразный нарост вместо головы, что не мешает ей передвигаться по висящим в воздухе камням в направлении края этой вселенной.

Харитон смотрит на все это глазами П-3, который идет по раскуроченным коридорам вперед, вправо, влево, вниз, пролезает в узкие щели и отверстия, и довольно уверенно проходит приличное расстояние по вызывающим оторопь катакомбам, но того, что нужно, не находит. Харитон приказывает «Искре» разорвать лимбическое соединение — не хватало, чтобы кто-то из корпуса прибежал приводить П-3 в чувство, увидев его лежащим на пирсе слишком долго и заподозрив солнечный удар. Цветные пятна снова накрывают расписанные под хохлому самолетики, озерное побережье восстанавливается в своих границах вместе с пирсом.

П-3 вскакивает, и Харитон обнаруживает, что никакого пирса у них под ногами нет. Они стоят на пляже, но выглядит галечная полоса так, как если бы ее только что разнесло парой гранат. Сломанного «вовчика» коротит в двух шагах от них снопом искр, сложенные до этого роботом в стопку стулья расплавлены до магмовых потеков.

— Что произошло? — спрашивает у перчатки испуганный П-3.

— Ничего особенного, майор, — отвечает Харитон. — «Лаборант», видимо, вышел из строя. Просто сообщите об этом дежурному по корпусу.

Глава 20. Цып-цып

За починкой сломанного «вовчика» наблюдают трое из персонала корпуса реабилитации — профессор в очках, техник в спецовке и дородная тетя в перчатках. У всех троих на висках «Мысли», женщина больше всех расстроена, профессор — нет. Он, скорее, заинтересован, и периодически поглядывает в сторону П-3, но тот тих и глядит в книгу, переворачивая листы с равными промежутками времени. Мозговая активность высокая, глаза не фокусируются на строчках, больше прислушивается: П-3 очень качественно притворяется.

Харитон не следит за происходящим, обдумывает случившееся молча, чтобы не травмировать психику П-3.

Маловероятно, чтобы его собственное осторожное воздействие на «Искру» вызвало такую бурную реакцию. Правда, сдвоенный имплант из «Искры» и «Восхода», наложенный на нестабильную психику П-3, мог таить сюрпризы, но это должно было как-то отразиться в лимбо, а там все было спокойно.

С другой стороны, кроме П-3 на берегу никого не было. Чтобы оставить такие ямы и раскурочить робота, нужно было не просто напасть на него, а какое-то время сражаться, фактически разбить ему череп, потому что луч фокусируется устройством в верхней части «лаборанта», плюс замкнуть контур голыми руками. П-3 сейчас физически крепче, чем раньше, но такая задача под силу разве что берсерку — «вовчики» натасканы на противодействие людям, их так просто не завалишь без разрывных в голову.

— Плохо дело! — словно читая его мысли, громко констатирует техник, и «пчелы» разлетаются от «вовчика», точно от чумного. — Это у него система фокусировки и наведения вышла из строя. Головой, что ли, он тут бился? Замена деталей нужна и настройка. Забираю его в ремонт.

— А мне что прикажешь делать? — задает встречный вопрос женщина. — Мне сегодня кур привезут, этот один был с лазером, остальные обычные.

Техник не видит связи между «вовчиком» и курами, поэтому пожимает плечами и отправляет «пчел» на базу, а «сипухе» приказывает забрать «лаборанта» в мастерскую. «Сипуха» убывает в направлении «Павлова», неся в когтях безвольно сложившееся черное тело. Профессор тоже уходит, запахнув халат. П-3 продолжает старательно смотреть в книгу. Последней берег покидает женщина, досадливо махнув рукой.

В тихий час, вместо того чтобы заснуть, П-3 не ложится вовсе, а выходит на балкон и перелезает через перила. Первый этаж от земли невысоко. Из всей одежды на нем только ботинки и штаны, последние закатаны до колен.

— Куда вы направляетесь в таком виде, товарищ майор? — не удерживается от вопроса Харитон.

— На кухню, — кратко отвечает тот.

— Вы голодны?

— Много вопросов задаешь, варежка! — угрожающе шепчет П-3. — Потише давай, спят кругом.

Харитон умолкает. Здоровый и восстанавливающийся организм П-3 явно недоволен диетпитанием, которое тут выдают на его новый полимерный желудок — куриные бульончики и легкие десерты. Возможно, на кухне ему хочется перехватить что-нибудь посущественнее, в крайнем случае хлебом разжиться. Так делают все подростки, майор Нечаев от них если и отличается после занятий по Диминой программе, то пока еще ненамного.

Однако в кухню П-3 на заходит, огибает корпус и оказывается на заднем дворе. Туда «сипухи» подвозят свежие продукты, а пара обычных «вовчиков» растаскивает их по местам хранения. Руководит ими «Мысль» той самой дородной тети в белом халате, которая говорила про кур.

«Сипуха», завершающая вереницу доставки, тяжело несет клетку с живой птицей. От качки и высоты те истошно квохчут, лезут друг другу на спины и просовывают крохотные головы в ячейки сетки. На подлете «сипуха» не ставит, а роняет клетку с высоты трех метров, крышка от удара отскакивает и куры заполошно разбегаются по двору.

Двор огражден, но птиц около двадцати штук. «Вовчик» хватает двух ближайших и стоит с ними, не получив команды, по какому алгоритму ловить остальных. Самостоятельно он решает, что сначала нужно восстановить целостность клетки и бросает своих пленниц на землю, от этого те начинают бегать еще быстрее, разгоняя панику среди товарок. Харитон знает эту породу с местной фермы, их выращивают безмозглыми, но мясными, поэтому взлететь в воздух им в голову не приходит, зато ноги, не уступающие по мускулам легкоатлетам, носят тела с приличной скоростью.

Женщина сердито сдергивает «Мысль» с виска и смотрит на незваного гостя.

— Что-то разбегались твои птички, теть Тань, — нейтрально говорит П-3. — Хрен догонишь!

— Заразы, — соглашается она. — Джулька старая, а «Вовы» сегодня на редкость тупые, даже не знаю, как им задачу поставить. Надо же не только поймать.

— Давай помогу, — деловито предлагает П-3. — А ты мне — кисель.

Сотрудница секунду колеблется, но кивает и уходит на кухню, Харитон все это время никак себя не проявляет. П-3 подходит к стене, у которой стоит топор на длинной ручке, поднимает его и взвешивает в руке.

Перья еще летают в воздухе, когда «вовчик» заканчивает собирать и укладывать безголовые тушки в камеру для дальнейшей термообработки. На дворе стоит знойная тишина, пропитанная пылью, куриные головы стаскивает в кучу собака Джулька, которой неожиданно выпало такое счастье, что она ему до конца и не верит. Работница, опасливо выглянув из дверей, видит, что все кончено, торжественно выносит П-3 графин с киселем. Кисель цветом неприятно напоминает Харитону накопитель-желе, но П-3 никогда не видел альфа-коннектора, поэтому пьет с удовольствием.

— Ловко ты их, — не удерживается от комплимента тетя Таня. — Прямо как викинг секирой. Смотри, узнает профессор, чем ты в тихий час занимаешься, пожалуется товарищу Сеченову, нам обоим попадет.

— А ты ему не говори! — хмыкает П-3.

Женщина подпирает щеку ладонью и смотрит, как он пьет, склонив голову набок.

— Война проклятая, — вдруг непонятно говорит она. — Ты на полдник-то не опаздывай, Сереж, сегодня оладьи будут. Тебе двойную порцию сгущенки положу за труды.

П-3 тыльной стороной ладони вытирает кисельные «усы», возвращает хозяйке графин, а топор броском посылает в мягкую землю в углу двора.

Он доволен.

— Когда вы научились так обращаться с топором, товарищ майор? — спрашивает Харитон на обратном пути.

— Не помню. Давно.

— Почему решили сейчас восстановить навыки?

— Да не причем тут навыки, просто неловко вышло с «вовчиком». Это я его испортил.

Харитон напрягается.

— Вы?

— Я орехи им колол, — объясняет П-3. — Наверное, не надо было. Черт их знает, как они внутри устроены, я в этом не разбираюсь. Подвел людей, некрасиво. Дмитрию Сергеевичу не понравилось бы.

— Дмитрий Сергеевич в курсе ваших умений? Простите мое любопытство, не каждый день такое увидишь.

— Не каждый, — соглашается П-3. — Кур раз в неделю привозят.

Вопрос касательно Дмитрия Сергеевича Харитон больше не поднимает.

Ночью П-3 видит сны.

В фазе поверхностного сна Харитон может только регистрировать мозговую активность, заглянуть в ее содержимое ему не под силу даже через имплант, но видно, что ничего хорошего в этих снах нет. Однозначные кошмары. Вместо того, чтобы провалиться в сон глубже, П-3 встает и упирается лбом в оконное стекло, тяжело дыша.

Над озером висят низкие тучи, в которых поблескивают зарницы — сухая гроза. Утром погода опять будет прекрасной, за этим на Предприятии следят отдельные подразделения. П-3 об этом не знает, открывает балконную дверь и выходит на отделанный плиткой балкон. Там он поднимает с пола сигареты и закуривает, привалившись спиной к простенку под окном. Зажигалка у него газовая, света не дает, и Харитону приходится для света выпустить «усы».

— Где вы берете сигареты, товарищ майор? — спрашивает он.

— Много будешь знать, скоро состаришься. — Тот как будто рад человеческому голосу этой ночью, пусть даже с ним разговаривает перчатка.

— Курение успокаивает?

— Ни хрена, — честно отвечает П-3. — И к вкусу никак не привыкну. Противный.

— Зачем же тогда вы курите?

— Время убить, пока спать не захочется.

— Не проще попросить снотворного?

— Чтобы потом опять написали, что у меня неуточненная инсомния или еще какое-то дерьмо? Нахуй, нахуй, я Дмитрия Сергеевича расстраивать не хочу. Пусть лучше все идеально, так скорее выпишут.

— Устали от больниц?

— Сам как думаешь? — в голосе П-3 вселенская тоска. — Всю войну прошел — ни одного ранения, а тут лежу, таблетки пачками глотаю.

Диоды из перчатки освещают темный балкон и лицо П-3.

— Вы прошли всю войну, товарищ майор?

— Ну так, — П-3 тоже косится на перчатку с подозрением. — Мне же как раз восемнадцать стукнуло, когда все началось. Я двадцать первого года рождения.

— А где вы служили, помните?

— Не помню, — П-3 мрачнеет. — Это можно узнать через военкомат, номер части, фамилию командира. У них есть личные дела, правильно?

— Само собой.

В темноте сигарета разгорается яркой точкой, гаснет, снова разгорается — П-3 курит, не затягиваясь, просто набирает дым в рот и выпускает струйкой перед собой. Ночная гроза принесла с собой ветер, он заставляет озеро волноваться в отведенных ему пределах и набрасывать на берег волны, которые шипят, просачиваясь в галечные насыпи. Суточные перепады температуры в Казахстане немаленькие, пижама от них плохо защищает.

— Мне кажется, вам холодно, товарищ майор, — говорит Харитон. – Лучше вернуться в комнату. На таком ветру легко простудиться.

— Рано, — П-3 не делает никакой попытки встать. — Надо, чтобы холодом хорошенько пробрало.

— Кому надо?

— Я тут способ такой открыл, — поясняет П-3. — Если никак не заснуть, нужно сначала хорошенько замерзнуть, прямо вот чтобы трясло, а потом сразу в тепло, ну и отрубаешься на раз. Это как с мороза в натопленную комнату попасть — развозит.

— Потрясающее открытие, — без иронии говорит Харитон. — Вам нужно будет поделиться этим с лечащим врачом, может быть еще кому-то поможет при непереносимости снотворного.

— Подумаю, — П-3 наконец тушит сигарету в банке из-под майонеза, старой и принявшей в себя до этого бессчетное количество окурков. — Все, варежка, вот теперь бегом!

Он в два прыжка оказывается в кровати и натягивает одеяло на голову. Харитон прячет «усы», чтобы не нарушать темноту в самодельной пещере. П-3 еще немного возится, а потом затихает.

— Баю-баюшки-баю, баю детоньку мою… — раздается до смерти знакомый женский голос под одеялом. — Баю-баю-баиньки, спи мой зайчик маленький.

Харитон забывает о своих планах, выбрасывает «усы», которые светимостью выхватывают из темноты золотой щебетарь в руке П-3.

Щебетарь пристроен под щеку возле самого уха, лицо П-3 совершенно безмятежно, глаза закрыты.

— Товарищ майор, откуда у вас эта запись? — сдавленно спрашивает Харитон.

— Волшебник подарил, — бормочет тот, уходя в сон. — В голубом вертолете. Спи давай, варежка.

Глава 21. Добро пожаловать в Коллектив!

П-3 погружается в глубокие фазы сна, Харитон анализирует вновь открывшиеся факты. Если объединить обучающие мультфильмы, сломанного черного «лаборанта» и топор, то картина получается однозначная: П-3 готовят к боевой операции. На фоне сложившейся партии игроков против академика Сеченова, понятно кто будет противником, неясно только при каких обстоятельствах это реализуется. Дело осложняется тем, что открой Харитон сейчас П-3 на это глаза, тот пошлет его подальше, а перчатку зашвырнет в озеро.

Отдельным вопросом становится щебетарь.

Элька прислала его Харитону с просьбой оценить ее исполнительский талант для будущего малыша, почему-то вбив себе в голову, что петь ребенку колыбельные — первейшая обязанность матери. Дима ничего не знал, устройство хранилось у Харитона в сейфе, после трагедии он его ни разу не доставал и никому не говорил. Если сейчас П-3 засыпает под Элькин голос, значит, Дима разобрал содержимое сейфа профессора Захарова, переданного ему как непосредственному руководителю после смерти подчиненного. Кроме щебетаря в сейфе было еще кое-что, о чем Харитон не подумал, прыгая в прозрачное желе — полная схема «Восхода».

Прототип разрабатывали они вдвоем, но рабочий вариант Харитон доводил до ума в одиночку, Димка лежал в больнице. При прочих равных условиях «Восход», сейчас соединенный с «Искрой», принимает команды своего создателя как приоритетные, а создателя определяет по этой самой песенке, которую Харитон заложил в память устройства. На кой черт Димка всучил эту запись майору Нечаеву? Потому что тот теперь наследник Элькиного лимбо и это как-то облегчает ассимиляцию? Кто хозяин импланта сейчас?

Вопросов становится слишком много, П-3 крепко спит, поэтому Харитон снова тихонько направляет его в лимбо.

— Соединение установлено, — рапортует имплант.

П-3 тоже слышит этот голос, но для него он — пустой звук, каких в лимбо много. Харитон оглядывает ячейку его глазами, от содержимого лимбо рябит в глазах, приходится ждать, пока привыкнешь.

Картинка сейчас значительно отличается от того, что он видел, снимая и накладывая матрицу на мозг П-3. До этого не было активных элементов, экспозиция была статична, хотя и производила впечатление динамики. Нынешняя активность может быть связана с тем, что владельцев ячейки теперь двое, и статичные фрагменты дополняются культурным кодом и ассоциациями нового участника.

Преобразование хаоса в структуру — первейшая задача сознания, если не хочешь бесконечно страдать от градуса абсурда. Какую смысловую нагрузку несут новые детали для П-3, Харитону пока непонятно, было слишком мало времени на их рассмотрение в прошлый раз, поэтому сейчас он приказывает П-3 задержаться.

Взрывы, самолеты, колючая проволока — это все война, которую Элька застала в полном объеме. Таблица Менделеева на стене — Элькина, она когда-то хотела поступать на химический. Рисунок кота Шредингера... Про кота она если и слышала, то сутью не интересовалась, но он может быть здесь из-за Димки, который любил этот пример. Полустертые схемы идентификации не поддаются.

П-3 по команде выходит из комнаты и осматривается на местности.

Из движущегося здесь «пчелы» (отразился ремонт «вовчика»), бабочки (признак времени года), льющаяся с крыши в ясный день вода (не исключен парафраз «протекшей крыши»), безглазая кошка (возможно, какое-то раздвоение личности, потому что П-3 в лимбо тоже покрыт шкурой зверя), ящик-моноцикл (искаженный робот службы доставки, используемый в цехах Предприятия), клапанная система в наполовину затопленном самолете («вместо сердца пламенный мотор») и шлюз в леденцовой палке. Все остальное, что поддается охвату глазами, не более, чем задник в Театре Майи Плисецкой — декорации, не наполненные жизнью.

К шлюзу Харитон присматривается внимательнее. Розовые дверцы сходятся и расходятся, к ним ведет дорожка из ярко-красных яблок. Яблоки не лежат, а парят в воздухе, окруженные сиянием, символ более чем многозначителен, плод запретного знания. Даже если П-3 не в курсе библейских легенд, то про Ньютона должен был слышать, смысл у легенды об упавшем на голову яблоке точно такой же.

П-3 послушно следует к розовым дверцам и останавливается на сахарных ступенях. За створками вход, имитирующий бетонный лаз.

Харитон пытается предположить, как будет выглядеть их совместное вторжение в Коллектив через лимбо. По тому, что он видел раньше на примере «Мысли», люди никак не дифференцировали свое пребывание в Коллективе, им просто начинали легко даваться некоторые вещи, стоило прикрепить имплант на висок — управление роботами, мысленный диалог с рядом стоящим коллегой, прием сообщений, совершение звонков. А вот изнутри Коллектив для Харитона такая же табула раса, как для П-3.

Дима однажды протянул ему золотую полусферу, когда они работали вместе, и Харитон даже почти взял ее, но до головы не донес. На вопросительный Димкин взгляд покачал головой и подвесил ее над столом в магнитном поле.

— Предпочитаю изъясняться словами.

— За имплантами будущее, — заметил тогда Дима. — Они сотрут коммуникативные границы и дадут равные возможности всем, независимо от языка и способности произносить звуки. При обмене информацией напрямую исчезнут все трудности общения, вечный бич человечества.

— Димочка, я биолог, — неприятно ответил Харитон. — Трудности в общении со способностью к обмену информацией у хомо сапиенс связаны в последнюю очередь, так что никуда они не исчезнут. А вот что точно сделают твои импланты, так это рудиментируют им речевой аппарат до полной аплазии. Человечество будет кусок времени тонуть в попытке обуздать свои и интерпретировать чужие образы без какой-либо возможности однозначно прояснить, что имелось в виду. Прости меня, это дорога в ад.

— Из желтого кирпича, — весело поправил Дима. — Главное — дойти до конца, тогда получишь от волшебника то, что больше всего хочешь.

— Волшебник, как ты помнишь, оказался фокусником, способным только на иллюзии.

— Пока не дойдешь — не узнаешь правды, Тош.

П-3 крутится на месте, иногда делает шаги в направлении то одного, то другого элемента, прыгает по пряничным плиткам, как делают дети.

Безглазая кошка следит за ним с высоты какого-то гриба.

Двери шлюза продолжают двигаться наподобие аортального клапана.

Яблоки горят цветом искушения.

Внутри шлюза на них обрушивается огромный поток информации. П-3 воспринимает ее как голоса, не понимает, откуда они раздаются, вертит головой по сторонам, ускоряя свое движение в попытке достичь источника звука. До него долетают обрывки фраз, фрагменты музыки, реальность начинает отображать странные артефакты. Харитон с бета-коннектором в Коллективе молчаливая тень, однако в отличие от П-3, вся информация внутри сети ему доступна в полном и неограниченном объеме, независимо от уровней доступа и секретности для всех остальных.

Увиденное и услышанное в кабинете на «Челомее» постепенно обретает смысл и становится на свои места в общей картине, от которой у Харитона шевелятся волосы. Точнее, шевелились бы, будь они у него раньше или сейчас. Он получает те части головоломки, которых ему не хватало раньше в одиночном заключении на столе в «Челомее».

Непрем полимеризует своего владельца и делает его способным к приему и излучению волн, улавливаемых таким же полимеризованным получателем, разница с прибором «Мысль» только в качестве распознавания сигналов, что является вопросом опыта и времени.

(«Дмитрий Сергеевич, разрешите вас поздравить…»

«Поздравлять нужно не меня, а товарища Курчатова, но в целом…).

Массовая вакцинация непремом населения Советского Союза запланирована на начало следующего месяца и продлится до полного охвата граждан всех социалистических республик, включая Германскую.

(«Товарищ Сеченов, подобная вакцинация не отпугнет сомневающихся и абсолютно здоровых? Все-таки экспериментальная медицина пока еще несет в себе некоторую угрозу для обывателя.»

«Рекламная кампания вакцинации не будет иметь отношения к медицине, товарищ Павлов. Она пойдет под лозунгом «Полимерное просвещение» и стартует первого сентября, основной упор будет делаться на расширение сферы знаний и возможностей, улучшение здоровья будет побочным, но приятным эффектом, призванным расположить людей к идее вакцинации и побудить их к более активному вхождению в сеть.»)

Гамма-коннекторы с особыми полномочиями успешно прошли первые стендовые испытания и будут вручены носителям в количестве десяти человек для дальнейшей доработки.

(«Дмитрий Сергеевич, я не ошибся, один из коннекторов действительно предполагается направить товарищу Молотову? Не лучше оставить его в КБ? На носу массовая полимеризация и я не уверен…»

«Владимир Николаевич, пока Коллектив 2.0 администрирую я, особые полномочия будут распространяться только на экспериментальную и малочисленную группу добровольцев. В этом нет никакой опасности.»)

«Токамак» нового типа позволил сконцентрировать огромный объем энергии в полимерном накопителе, что делает его при некоторой коррекции плотности способным к самостоятельному перемещению.

(«Товарищ Сеченов, не боитесь, что при человекообразной форме ваш накопитель с такими приобретенными возможностями от вас удерет? Одно создание из красного материала однажды рассталось со своим творцом и до сих пор не вернулось.»

«Забавная аналогия. Нет, Игорь Николаевич, у любого накопителя только одна цель — накапливать, но он не в состоянии разобраться, когда и где это делать, его можно сравнить со слепоглухонемым человеком. Я его голос, глаза и уши, так что на его месте боялся бы, что удеру именно я.»)

Альфа-коннектор передан под личный контроль академика Сеченова и его местонахождение является тайной.

(«Политбюро обязано знать, где находится ключ от Коллектива 2.0, товарищ Сеченов! Если с вами что-нибудь случится…»

«Товарищ Молотов, технической стороной «Коллектива» поручено заниматься мне, я несу ответственность за исключение любых злоупотреблений в отношении доверившегося мне народа СССР до ввода в действие всей группы гамма-коннекторов. Когда это произойдет, альфа-коннектор станет не нужен и его местонахождение перестанет быть тайной. Что до моей жизни, то даже моя смерть запуск Коллектива не остановит.»

«Как я должен это понимать, товарищ Сеченов?».

«В меру когнитивных возможностей, товарищ Молотов.»)

Прибор «Мысль» успешно прошел серию испытаний и направляется в массовое производство.

(«Простите, Дмитрий Сергеевич, но учитывая вклад Виктора Петрова в успех «Мысли», может ли он в связи с окончанием проекта рассчитывать на амнистию? Ему дали пять лет, два года прошло.»

«Мне жаль, товарищ Филатова, его статья амнистии не предусматривает.»

«Но хотя бы уменьшить ему срок заключения? В таком унизительном статусе и при его самолюбии каждый год у него идет за два!»

«Пусть подает ходатайство об условно-досрочном освобождении в установленном порядке, решение примет суд.»

«Но вы могли бы…»

«Простите, у меня нет больше времени на этот вопрос.»)

Проект «Атомное сердце» отложен до полной вакцинации граждан СССР...

— Соединение разорвано, — докладывает имплант.

В белом тумане пропадает лимбо в горошек, восстанавливается палата в утреннем солнечном свете. Состояние палаты может привести в шок любого зрителя, и П-3 не исключение. Он соскакивает с кровати, оглядывается, пятится за дверь и упирается спиной в стену — оттуда разгром в номере не так пугает, как изнутри — битые стекла, сломанная мебель, рассыпанные таблетки…

Медперсонал, появившийся в коридоре, включая «вовчиков» и санитаров, останавливается на приличном расстоянии. П-3 разводит руки в стороны.

— Все в порядке, — бормочет он. — Все в порядке, я в норме. В норме...

— Успокоительное, — говорит в сторону профессор в очках. — И снотворное.

— Мне нельзя спать! — П-3 вкладывает в эту фразу столько отчаяния, что Харитону становится его жаль. — Не надо снотворного!

— Будет не больно, солдат, — говорит профессор. — Ты даже ничего не почувствуешь. Просто потом ничего не будешь помнить.

— Не надо, говорю же вам…

Но его уже не слушают.

Глава 22. Эх, яблочко...

Дима прилетает уже после того, как П-3 сдается передовой советской химии — где-то через час от инъекции. Харитон считает, что П-3 еще долго боролся — дозу ему вкатили не жалея, так что появление своего Волшебника он в этот раз пропускает.

Может, к лучшему.

— Мы так не договаривались, Тош! — говорит Дима с порога. — Я просил тебя помочь мальчику, а не обрушивать на него Коллектив за моей спиной.

— Серьезно? — Харитон сейчас не считает нужным выбирать ни интонацию, ни слова, все равно П-3 не слышит. — Поэтому выложил яблочками дорожку к шлюзу? Перестань врать, Дима! На это ты и рассчитывал, что я сделаю за тебя всю грязную работу.

— Я отметил дорогу к шлюзу, — соглашается Дима. — Но надеялся, что в силу нашей договоренности ты удержишь его от этого шага до некоторого времени. А тебе оказались важнее собственные амбиции — попасть в Коллектив любой ценой! И даже то, что ты используешь фактически ребенка, тебя не остановило!

Когда Дима хочет, он умеет сказать так, что это выглядит оплеухой.

— Это ты только сейчас вспомнил, что он фактически ребенок? — Харитон рад, что у него тела, иначе выброс адреналина был бы гарантирован. — Почему не тогда, когда накачал его боевыми навыками поверх непрема и начал рулить им без его ведома? Сломанный черный «лаборант» на твоей совести, правда? Не верю, что, найдя ключ от импланта, ты не решил опробовать, как им пользоваться. Ну и как? Понравилось? Отличается от тех, кто сидит в клетках АПО?

— Я дал ему максимальную защиту для психики, — Дима уклоняется от ответа на остальные вопросы.

— От чего? Или правильнее сказать — для чего? Чтобы он устранил твоих врагов физически, не испытывая никаких угрызений совести, потому что не будет этого видеть и не будет об этом помнить?

— Если ты о том, что я делаю из него наемного убийцу — то нет. Такого у меня в планах не было.

— Меня ты тоже включил в число вероятных противников? Потому что П-3 рано или поздно связал бы свои провалы в лимбо с разрушениями вокруг и перчаткой на руке?

— Харитон, это мелко.

— Конечно, для академика Сеченова это мелко, у него в планах тотальный охват полимерами населения страны и единоличное ведение людей к счастью, после вычеркивания несогласных. И чего этим людишкам не хватает, правда, Дима?

— Ты опять ошибаешься! — Димкин голос звучит почти мягко. — Я настаиваю, чтобы ты перестал считать Коллектив злом. Это зло, если считать, что люди тупы, умеют только потреблять и совокупляться, а в Коллективе будут реализовать свои низменные инстинкты и потребности. Я никогда не смотрел на них так унизительно и пошло. Люди хотят развития! Просто не каждый человек дифференцирует свои желания, большая часть не успевает даже задуматься над ними! Коллектив дает огромные научные и бытовые возможности, доступ к любой информации по щелчку пальцев, поразительные перспективы для всего и всех! И если человечеству суждено объединиться в единую сеть, так пусть объединяются у меня на глазах и под моим руководством. Это единственное, что я могу для них сделать — помочь и оградить от злоупотреблений. Защитить. Если уж я действительно лучший ум человечества, это имеет обратную сторону в виде повышенных обязательств.

— Но и права тоже дает, не так ли? Что гораздо приятнее любых обязательств. Только знаешь, твое обожаемое человечество в твоем представлении как-то странно отличается от индивидов, которые его составляют, меня или П-3, например. Помнится, был такой персонаж в книге, чем больше любил человечество вообще, тем меньше любил его в частности, как отдельных лиц. Например, за то, что один долго ест за обедом, а другой сморкается. Но в целом был, конечно, искренне предан людям.

— Тош, ты не годишься на роль Зосимы, — морщится Дима. — Что до любви к человечеству, то есть деятельная любовь, а есть праздная. Последняя не требует никаких затрат и телодвижений, сиди и жди нового витка эволюции и выхода на более высокий уровень развития, которые случатся как-нибудь сами собой. Нет. Не случатся. Не случатся, пока каждый, кто одарен хоть чем-нибудь полезным, не вытащит это из кармана и не положит на общий стол. Служить своим единоличным интересам означает служить энтропии, которая спит и видит разделять и властвовать, чтобы загнать разум обратно, в состояние атомной взвеси в великом вакууме.

— Твоя казуистика тебя всегда вывозила при слабости доказательной базы.

— Я не собираюсь ничего тебе доказывать. Эволюцию нельзя остановить. Коллектив будет запущен после всеобщей полимеризации, хочешь ты этого или нет. Люди получат свободу, равенство и братство, к которым стремились, пусть пока только информационные.

— То есть твои слова о единице в вакууме были заведомым враньем?

Дима улыбается.

— Почему враньем, Тош? — уточняет он. — Ты при первой возможности затолкал эту единицу в Коллектив без моего участия и его согласия и провел эксперимент самостоятельно. Результат я нахожу удовлетворительным.

— Как интересно! Не поделишься со мной этим результатом? Тебе нравится, что П-3 продолжает смотреть на тебя с обожанием, хотя ты и есть причина его нынешнего состояния? Или это о том, что в Коллективе человечество в его лице будет настолько растерянно и сбито с толку, что примет любое руководство со стороны? Добровольно откажется от всех твоих широких возможностей в пользу поводырей, потому что не сможет самостоятельно интерпретировать то, что падает в руки?

— Грубо и утрировано, но, по сути, верно. Из всех планет во вселенной мы тоже обитаем пока только на одной, идеально пригодной для нашего вида. Коллектив — та же вселенная, но кто-то же должен первым указать на возможность расселения по космосу.

— Знаешь, если я не гожусь на роль Зосимы, то и ты не Иван, потому что никакая слезинка ребенка для тебя не аргумент, когда ты танком прешь к звездам, таща людей на аркане! Хоть рыдайте в голос всем человечеством!

Дима подходит снять перчатку с руки П-3, и Харитон использует этот момент для того, чтобы петлей из «усов» примотать его шею к кисти П-3. Близняшки остались снаружи, до конца затянуть петлю ему тоже не составит труда. Дима замирает, но страха в нем нет, только досада на глупую выходку.

— Харитон, прекрати! — укоризненно говорит он. — Ну представь, как это будет выглядеть со стороны П-3, когда он проснется? При твоей заботе о его психике это даже для тебя чрезмерно цинично — привести его в сознание с трупом на руках.

— Дима, остановись! — рычит Харитон, понимая, что делает это от бессилия больше, чем от злости. — Черт тебя подери, остановись!

— Знаешь, лимботензия и феномен возрастного регресса оказались никак не связаны между собой, — вдруг говорит Дима, со стороны это выглядит попыткой сменить тему, но Харитон все-таки слушает. — Результаты получены недавно, но они однозначны. Все дело в том, что Элькино лимбо хранило еще одну матрицу. Ту, в которую она вложилась полностью перед смертью, забыв о себе. А П-3 просто налетел на нее голым мозгом, как на мину — и она сработала. Жизненного опыта там не было никакого, да и сформированной личности тоже, но Плутоний был в свое время неплохо развитым человеком, поэтому только снизился в показателях. Будь он дураком, произошло бы полное обнуление. Вот такие дела, Тош.

Харитон медленно разжимает петлю, «усы» сползают, Дима выпрямляется, но перчатку не надевает, продолжает держать в руке.

— То есть сынок — это буквально? — Харитон спрашивает просто так, чтобы не молчать.

— В общем и целом. — Дима садится на кровать в ногах П-3, кладет перчатку рядом и наклоняется вперед, растирая глаза ладонями. — Как видишь, речь идет не о каком-то абстрактном чужом ребенке.

Глаза у Димы серые, как выцветшее от жары казахское небо, оно никогда не было здесь голубым, как в Москве или Ленинграде.

— Это плохо кончится, — бормочет Харитон. — Так исторически складывается для таких детей.

— Постараемся не доводить до этого.

Харитон не спрашивает, что будет дальше, он и так знает. Войны нельзя избежать, ее можно лишь отсрочить к выгоде вашего противника. Военную кафедру они оба прогуливали, но это он помнит.

Дима поднимается.

— Когда П-3 проснется и придет в себя, отправлю его подальше от Предприятия, — говорит он. — Вызову, когда будет нужен, до той поры ему лучше не вариться в нашей каше. Там за ним присмотрят и помогут восстановиться, а полимеризация быстро не закончится, времени хватит, чтобы нивелировать его регресс насколько удастся.

— Где он будет находиться?

Дима качает головой.

— Извини, Тош.

— Значит, я с ним не еду?

— Нет.

— По-хорошему мне стоит спросить — почему.

— Тош, мы оба знаем, почему. Но если тебе так надо это услышать, то ведь в разгроме этой комнаты П-3 не виновен, как и я. Ключ от импланта есть и у тебя, и если тебе нужна была причина вызвать меня сюда, ты ее создал. Его руками. Ему я об этом, конечно, не скажу, но подвергать еще раз такому стрессу тоже не хочу.

— Зачем бы мне все это было нужно?

— Думаю, ты решил убить меня после того, что узнал в Коллективе, — спокойно объясняет Дима. — Правда, почему-то не смог. О причинах не спрашиваю, но тому, что ученый в тебе опять победил преступника, я все-таки рад. Держать тебя в «Челомее» смысла не вижу, вряд ли дальнейшие события тебя обрадуют, да и мое присутствие тебе будет тяжело. От тела ты отказался, поэтому предлагаю поработать с Игорем на «Токамаке». Тихое место, интересная программа, но у органики есть ограничения по технике безопасности, а ты у нас чистый полимерный разум, мог бы принести огромную пользу. Головин перед тобой ни в чем не виноват, мстить ему вместо меня ты не станешь. Будет лучше для всех, если ты согласишься.

При видимом выборе выбора никакого нет, Харитон это понимает так же ясно, как и Дима.

— Хорошо. Ответь мне на последний вопрос — почему яблоки?

Дима опять улыбается.

— За познанием и грехопадением следовало изгнание из рая. Почему-то никто не обращает внимание, что, по сути, этот эпизод с яблоком — торжество науки. Научное любопытство победило и в тот раз, и в этот.

— А если бы я не воспользовался приглашением?

— Ты не мог. Я все еще знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было.

Секунду Харитон думает, а потом говорит:

— Я тебя ненавижу.

— Я знаю, — смеется Дима, направляясь к дверям палаты.

Глава 23. "Полимерная сопля"

Тороидная камера стоит на отшибе от Предприятия с его полигонами — таково требование безопасности. Здесь вообще кусок заброшенной земли, густо поросшей травой и какими-то кривыми корнями, уходящими в скальные возвышения. Персонал живет в подобии пионерского лагеря — несколько корпусов друг за другом расположены в виде буквы U, обнесенной ограждением под высоковольтным током — от горных архаров, которые иногда забредают сюда и норовят проскочить препятствие. В центре лагеря скульптурная группа, созданная штатным архитектором Предприятия — мирный атом. Говорят, к дате запуска Коллектива по окончании всеобщей полимеризации, которая идет полным ходом, будет поставлен спектакль с таким названием, сюжет держится в секрете.

Головин в курсе, кого ему подбросили на содержание, но без имени, поэтому обращается к Харитону так, как написано на перчатке — ХРАЗ. Игорь вежливый человек, никогда не дает понять, что их положение в чем-то различно. Разве что перчатку носит на другой руке, где нет золотого браслета. Харитону его гамма-коннектор неинтересен, но приходится привыкать к тому, что теперь он смотрит на мир с правой стороны, а не с левой. Правой рукой люди делают в быту намного больше вещей, чем левой, соответственно, появляется больше возможностей видеть, чем Игорь занят. В основном это работа, в оставшееся время — она же, но с другой стороны.

Харитону, будучи биологом, тяжело вникнуть в тонкости жития токамака, Игорь охотно переводит термины в простой и понятный язык, по-своему даже образный, и их отношения можно назвать приятельскими.

К счастью, Игоря не интересует ни партийная борьба за власть, ни управление чужими мозгами, ни даже человечество в целом. Все, что он хочет от этой жизни — чтобы энергия, выделенная при ядерном синтезе, превысила ту, которая тратится на инициацию реакции. Простое человеческое желание, не противоречащее никакой морали.

— Неуправляемые реакции — прошлый век! — заявляет Игорь. — Лупить друг друга по головам с такой прорвой выделенной энергии безумное расточительство, недостойное разумных существ. Единственное оправдание этого направления в науке — как-нибудь использовать ее на нужды общества.

— Лупить друг друга по головам с помощью науки и есть «использовать» в понимание этого самого общества, — напоминает Харитон. — На личные нужды им хватает лучины и жареного мяса. Причем последнее — на костре.

— У цивилизованной общности нет и никогда не может быть основной целью разрушение и уничтожение другой общности, это признак деградации по массе параметров, все равно, что на лбу себе написать слово «дегенерат». Только жажда созидания говорит о перспективах общности в целом.

— Иметь идеологию вместо философии само по себе признак деградации по массе параметров, — Харитон вспоминает свой последний спор с Димой и поправляется: — Да и философия не всякая годится.

Головин, в отличии от академика Сеченова, не силен ни в какой философии. Он практик и даже чуточку мистик, как все молодые физики, поэтому их разговоры иногда сворачивают в отвлеченную от низкотемпературного синтеза область тайн и загадок вселенной.

— Не материя, а энергия — основа жизни, другое дело, что мы видим только один аспект ее проявления в нашем мире, материальный. Если у предметов нет массы и взаимодействия, для нас и энергии нет, а вместе с ней и фундаментальнейшего закона природы о сохранении энергии. И так во всем: железно определяем одно — рушится как карточный домик другое. В нашей картине мира сплошь зияющие провалы, а мы вместо поиска подходящих инструментов, берем то, что у нас есть, и создаем новые фатальные искажения. Потому и неэффективны до сих пор даже в простых задачах.

— Зато красивые слова хорошо придумываем, — сварливо отзывается Харитон. — Черные дыры, искажения пространственно-временного континуума, нейрополимерная альтернативная реальность, вместо того чтобы честно сказать: «А хрен его знает».

— Так ведь хрен приведет нас в креационизм, который противоречит науке, — хохочет Игорь — Вот какая физическая сила может сделать из белого — черное, из красного — синее?

— Палитра художника, — усмехается Харитон. — Тот же синтез, только очень холодный, на ручной тяге и с нулевым количеством выделенной энергии.

— Вот! По этой причине холодный ядерный синтез многие считают шаманством, — грустнеет Игорь. — Особо осторожные конформисты уже заменяют его сочетанием «низкоэнергетические ядерные реакции». Но ведь как ни назови, суть от этого не изменится.

— Видел в Коллективе твой доклад, ты заставил главный накопитель двигаться, — вспоминает Харитон. — Это тоже был низкотемпературный синтез?

— Больше случайность, — отмахивается Игорь. — Таскать накопитель в ванне тяжело, телега нужна, «вовчики» неповоротливые, да и пока нейтрализуется присадка, чтобы сделать его восприимчивым к новому поглощению цели, проходит время. Дим Сергеич торопится, говорит, сделай что-нибудь, чтобы ускорить процесс. Ну, я и не стал ждать, пока накопитель жидким станет, разогрел второй носитель из полимера и выстрелил им в желе, оно холодное, твердое, скорость и температуру погасило отчасти, но в месте удара запустилась цепная реакция, в полимере же дэ-два-о, вода тяжелая, кислород пошел высвобождаться, энергии деваться некуда, это мы сейчас ему отводы придумали, а тогда он оттаял да как выскочит из ванны! Одна лаборантка перекрестилась даже! Короче, паники навел! Дим Сергеич очень смеялся.

Игорь тоже смеется, заразительно и от души.

— А информация с носителя? — говорит Харитон. — Не исчезла?

— Никуда она не делась, носитель полимерный, там помимо дейтерия еще и кремний, который хрен растворишь, ему кислота нужна, а в накопителе кислоты нет. Ну и при выстреле тоже не образуется.

— Интересно, — Харитон делает голос нейтральным. — Допустим, с носителем понятно, а если человек умер? Остаточная полимерная память жива, но в человека не вставлен носитель, который можно вытащить, и смерть, допустим, внезапно произошла. Если его физически опустить в накопитель, информация усвоится?

Игорь задумывается, застыв в той позе, в которой его застал вопрос.

— Теоретически должна, — неуверенно говорит он. — От полимерной до клеточной органической, последняя идет с поглощением органической составляющей. Но если человек мертв, проверить, в полном объеме скопировалось или частично, возможным не представляется.

— Так давай проверим, — предлагает Харитон. — Иначе зачем я тут нужен?

У Игоря загораются глаза, Харитон это видит, главное теперь не спугнуть золотую рыбку и не остаться у разбитого корыта.

— А вам это не повредит? — запоздало спрашивает Игорь. — В том смысле, что…

— Ты же сам сказал про кремний, а органики у меня нет. Зато я могу в подробностях описать результаты, как ни один носитель не сможет. Представь, какое поле откроется для сохранения опыта и знаний тех ученых, кого смерть застала за работой. Никому не придется разбирать черновики и архивы и повторять весь путь проб и ошибок, последователи начнут с того места, на котором остановился разработчик идеи. А мы выясним, в каком состоянии полимер лучше передает и усваивает — жидком, твердом, газообразном или плазменном. Может, управляемый фазовый переход сделаем или движение накопителя упорядочим.

На последнем Игорь ломается окончательно, и они направляются в лабораторию.

На столе он отключает голосовой модулятор, снимает крышку со звездчатыми створками, отделяет «усы»-манипуляторы от основания и доходит до заглушки с надписью ХРАЗ 2.0. Откидывает ее и смотрит на золотое кольцо.

— Какое назначение у этой катушки? — спрашивает он. — По конструкции она здесь явно лишняя и не несет никакой функциональной нагрузки, даже для токопроведения. Я ее сниму на время?

Харитону нечем ответить, и вряд ли Дима рассказывал здесь кому-то о «Бете-0», поэтому Игорь без колебаний вынимает коннектор и насаживает себе на палец, чтобы не потерять. Из перчатки он вытряхивает полимерную капсулу и осторожно держит ее в ладони, стараясь не сжимать.

На лабораторном столе устанавливается компактный рельсотрон, Игорь закладывает Харитона в аппарат в качестве снаряда, после этого организует принимающий объем в соседней емкости и включает ток. Проходящие разряды Харитон ощущает как колебания среды, мыслительным процессам это не мешает, тем более что скорость выставлена щадящая. Аппарат стремительно выталкивает его из ствола в направлении емкости с полимерным аналогом желе и после некоторого времени, потраченного на остывание, Харитон полностью восстанавливается в первичных ощущениях. По крайней мере в способности мыслить.

Новую массу он осваивает быстро и полностью, что касается движения, то с ним есть сложности. Его физическая форма ближе к определению «полимерная сопля», но как биолог он сейчас отнес бы себя к простейшим. У простейших, как известно, есть всего четыре варианта движения. Мышечное сейчас отпадает за отсутствием мышц, а остальные три Харитон комбинирует в одно за счет избыточной на данной момент массы — амебоидное использует для перетекания с выбрасыванием «ложножек», простейшее — для колебательных движений, и сбрасывание части массы — для реактивного движения. Ему удается довольно резво покрыть всю поверхность стола в направлении перчатки и даже самостоятельно забраться в нее.

Онемевший Игорь, жаждущий подробностей, поспешно собирает конструкцию заново, забыв о кольце на пальце, выслушивает отчет и падает на стул в совершенном восторге. Перед его глазами носятся все возможные перспективы, правда, это длится недолго — через минуту дверь в лабораторию с ноги открывает «Аргентум» в количестве двух человек и такого же количества стволов.

— В чем дело? — Игорь непонимающе пялится на «реагентов».

— Носитель гамма-коннектора Головин пропал из сети, — объясняет старший в расчете. — Это вы? С вами все в порядке?

— Как видите, — Игорь даже оглядывается, чтобы понять, нет ли тут еще каких-то Головиных. — А что значит пропал?

— Не отображался в сети Коллектив больше минуты, — неохотно отвечает второй. — Положено реагировать.

— Можно вашу перчатку посмотреть? — второй протягивает руку, и Игорь вынужден положить в нее Харитона.

«Реагент» внимательно осматривает ее, снимает крышку с надписью и проверяет наличие коннектора. Без всяких церемоний забирает кольцо с руки Игоря и возвращает его на место, закрывая крышкой с надписью.

— Не надо вмешиваться в конструкцию манипулятора, — вежливо говорит он. — Личная просьба Дмитрия Сергеевича.

— Хорошо, — растерянно соглашается Игорь. — Сейчас я отображаюсь?

«Реагент» обращается к сети и кивает:

— Да.

— Наверное, здешние помехи, — виновато предполагает Игорь. — Мы тут на отшибе, техники много экранирующей, вот связь и не очень.

— Не исключено.

Перчатку Игорю возвращают, оба гостя исчезают в наступающих сумерках.

«Пчела» прилетает где-то спустя минуту после ухода «Аргентума», и единственное сообщение, которое она проигрывает в помещении, имеет своим отправителем «Волшебника» и звучит так: «Хорошая попытка, но — нет.» После этого «пчела» уматывает на всех скоростях в темное небо.

— Что за чертовщина? — подавленно спрашивает Игорь. — Сроду такого не видел здесь.

— Какой-то сбой, — спокойно объясняет Харитон сбитому с толку Игорю. — Слишком много экранирующей техники плюс помехи.

Глава 24. На площади Ландау

Рассветы на «Токамаке» точно такие же, как и на всей остальной территории, но тут особенно чувствуется какая-то конечность цивилизации, дальше и вокруг — царство нетронутой природы.

Головин встает очень рано, пьет кофе на веранде и смотрит на восход солнца, Харитон в это время разглядывает газету, положенную на столешницу в качестве скатерти. На первой странице — Димка, снятый в «Челомее» в окружении Научной Когорты, включающей в себя и Игоря. «В преддверии запуска Коллектива 2.0», так называется статья. Харитон смотрит на дату — двухдневной давности. Запуск состоится тринадцатого, этот день у всех на календарях обведен в кружок, Игорь не исключение. Попутно на дальнем плане снимка Харитон узнает Штокхаузена с его вечной папкой в руках. Чуть ниже в статье идет изображение полимерного кита, прозрачного, как сальпа маджоре, и почему-то Терешковой. Какое отношение они имеют к тексту статьи и к Коллективу, непонятно, скорее всего призваны просто привлечь внимание к статье.

Журналисты никогда не меняются.

О П-3 за все это время не проскальзывает никакой информации, но Харитон знает, что на Предприятии его нет. Предположительно, майора прикомандировали к какой-нибудь недалеко расположенной военной части с хорошей спецподготовкой и простыми радостями жизни. П-3 там будет лучше, чем в любом другом месте, особенно если рядом не будет белых халатов и режимных объектов, вызывающих неприятные ассоциации. Память избирательна, все забудется как страшный сон. Ну нет у человека прошлого — и нет, после войны такое никому не в новинку, контуженых и раненых было много, к таким относятся с пониманием.

Димкин визит застает их с Игорем врасплох. Точнее, только Игоря, потому что Харитон был уверен — Димка придет. Правда, ставил на день запуска, а не на сегодняшний, но ошибаются все, он не исключение.

Пока «Шмель» делает круг и заходит на посадку вместе с «Турбиной», Игорь лихорадочно приводит стол в порядок, вытирает мокрые следы от чашки, стряхивает крошки и прячет газету — ее вообще-то выдали как памятный экземпляр каждому участнику снимка, но он равнодушен к собственной славе, как не обращает внимание на аккуратность и чистоту, редко сопутствующие нужным ему процессам.

Машина приземляется, Дима направляется к веранде, Близняшки вырастают по сторонам стола первыми. Это делает какой-либо осмысленный разговор почти невозможным — выдающиеся формы телохранительниц и их зачаточные одеяния сбивают молодого физика с темы. Харитон в этот раз ему никак не помогает — разговаривать с Димой он больше не собирается.

Изобразив положенное директору внимание к программе токамака на будущую неделю и удобству быта его руководителя, Дима вдруг спрашивает:

— Что за странная табличка на ВДНХ возле твоего тороида? С текстом про текущие в коридорах светлейшие умы нашей родины? Кто согласовал подобный художественный эрзац?

— Это мы придумали с Мариной Андреевной, — без тени смущения поясняет Игорь. — Товарищ ХРАЗ ведь не человек, как было еще обозначить его помощь в исследованиях? Писать только о людях — игнорировать факт, что в исследованиях принимала участие нечеловеческая полимерная форма жизни. Мы же не расисты какие-нибудь, у нас все равны. Я за справедливость, товарищ Елизарова тоже поддержала, решили иносказательно подойти.

— Ясно. — Дима косится на упорно молчащего «товарища ХРАЗа». — Ну, пусть тогда остаются светлейшие умы.

У Игоря тишина вызывает чувство неловкости, но Дима жестом просит передать перчатку себе и кладет ее в карман.

— Заберу на время, — говорит он. — Потом верну.

— Как скажете, Дмитрий Сергеевич. Он и так мне помог без счета раз, даже жизнь спас, когда ионизатор рванул.

— Когда это было?

— Да уже давно, но товарищ ХРАЗ попросил не говорить.

Дима перестает улыбаться, залпом допивает предложенный ему кофе и встает — тема визита исчерпана. Близняшки провожают академика к машине, одна из них открывает ему дверь.

Игорь машет им рукой с веранды, у Харитона же стойкое ощущение, что с Головиным он больше не увидится.

Перчатка лежит у лобового стекла «Турбины», оттуда видно, как «Челомей» приближается. Даже издалека заметно, что «Икар» украшен праздничными флагами и транспарантами. Улицы чисто вымыты, каналы полны водой, газоны подстрижены, клумбы высажены, деревья тоже в буйной зелени. Запуск Коллектива — в понедельник, его сделали нерабочим днем, у жителей наукограда от трех выходных подряд приподнятое настроение и нетерпеливое ожидание праздника.

Харитон только сейчас соображает, что выросло целое поколение жителей Предприятия 3826, которые никогда не покидали его территорию. Если приезжали сюда молодые и зеленые специалисты, то сейчас они все уже ведущие — инженеры, технологи, химики, научные сотрудники, у них свои семьи. Прибывшие с ними родители состарились, родившиеся тут дети пошли в школы. Школы на Предприятии свои, как и детские сады, и ясли, и дома престарелых с услужливыми «вовчиками» и «рафиками». Даже кладбище тут свое.

Государство в государстве.

Интересно, с той стороны многие знают об их существовании или они для остальных граждан Союза — что-то вроде Атлантиды?

— Харитон, я так понимаю, что на диалог с тобой могу больше не рассчитывать? — нарушает тишину Дима, пока «Турбина» делает круг над площадью Ландау. — Ладно, твое право, не спорю. Но давай по справедливости — наказан ведь только я, Михаэль и Сергей к моей вине не причастны, ты им обоим всегда симпатизировал. Могу я обратиться к тебе с просьбой?

Харитон продолжает молчать, попутно соображая — если Михаэль и Сергей знакомы, значит то, ради чего П-3 готовили, вот-вот начнется.

— Эти двое не нашли общего языка, хотя я очень рассчитывал на Штокхаузена, — продолжает как ни в чем ни бывало Дима, хотя и с некоторой досадой. — У меня сейчас нет времени мирить их, не мог бы ты сделать это вместо меня? Если тебе неприятно слово «просьба», можем считать это сделкой — взамен обещаю дополнить твою перчатку парой новых функций, которые тебе понравятся. Что скажешь?

Дима замолкает и с любопытством ждет реакции.

Отказать ему — снова заговорить, молчание — общепринятый знак согласия. Харитон выбирает молчание. К тому же ему хочется увидеть П-3 после трех лет его отсутствия на Предприятии, чтобы выдернуть уже ту иглу, которая осталась сидеть занозой в сердце или что там его заменяет в полимерной форме.

Дима правильно понимает тишину, «Турбина» стремительно идет вниз. Харитон ожидает, что они сядут у гостиницы на площади Ландау, но машина зависает на уровне третьего этажа возле раскрытого окна, и Дима просто кладет перчатку на подоконник.

Машина разворачивается и удаляется в направлении высотки, щедро разукрашенной свисающими алыми полотнищами и красно-белыми шарами: у академика Сеченова сегодня анонсировано выступление в прямом эфире, после которого сразу начнется парад.

Харитон выпускает «усы» и перебрасывает себя на стол возле окна. Гостиница относится к категории «люкс» — в комнате есть ковер и телевизор, возле столика два мягких кресла для отдыха под торшером, вдоль стены — полированный стол. Всю вторую стену занимает кровать, на которой лицом в подушки спит П-3. Со стола виден только его затылок и свисающая вниз левая рука. В пальцах у него мятая пачка «Герцоговины Флор», по предплечью змеится шнур подключаемого генератора. Шрамы и швы бледнее, чем запомнилось Харитону по времени реабилитации, но окончательно не стерты, косметические дефекты явно были последним, что беспокоило П-3 все это время.

Харитон дотрагивается «усами» его спины, П-3, не просыпаясь, с недовольным мычанием хлопает себя по лопатке и снова утыкается в подушку. Проходит секунда и он подпрыгивает на матрасе, в момент прыжка разворачиваясь лицом к столу. Голубой глаз генератора моментально набирает силу и свечение.

— Доброе утро, товарищ майор, — как можно мягче говорит ему Харитон. — Я не представляю для вас опасности. Академик Сеченов…

— Блядь! — глаз генератора медленно гаснет. — Слышь, перчатка, я чуть тебя со столом в окно не вынес. Стучать надо!

Голос у П-3 не изменился, а вот интонации другие, незнакомые.

— Академик Сеченов в ближайшее время обязательно свяжется с вами, — заканчивает свою фразу Харитон. — Постучать возможности не имелось, меня доставили не через дверь.

П-3 тянется к сигаретам и закуривает прямо в кровати. По движениям чувствуется, что за эти три года физической подготовки у него было хоть отбавляй.

— Вы можете задать мне любые вопросы, я на них отвечу, если позволит моя база данных.

— Да все пока понятно, — П-3 выпускает дым в потолок. — Сижу, курю, жду распоряжений.

— Каких именно, товарищ майор? И от кого?

П-3 морщится.

— Хер знает. Шеф ничего толком не объяснил, от этого зануды в галстуке толку тоже не добьешься, даст инструкции своевременно — и точка. — П-3 очень похоже изображает акцент Штокхаузена. — Вот же навалило на голову счастья, ебучие пироги.

— Вы имеете в виду Михаила Генриховича? — уточняет Харитон.

— Ага, его самого. Немец-перец-колбаса, кислая капуста.

— Штокхаузен заместитель директора Предприятия по общим вопросам, — поправляет его Харитон. — Академик Сеченов ему доверяет.

— И что теперь? — окурок П-3 тушит в стеклянной пепельнице на прикроватной тумбочке. — Упасть-отжаться?

— Думаю, это не обязательно.

— Тогда захлопнись, варежка, дай мне трусы надеть.

Харитон прячет «усы» на время, которое П-3 нужно, чтобы встать и влезть в комбинезон. Штокхаузена он теперь понимает — такой лексикон после рафинированных политесов в директорском кабинете несколько шокирует.

С перчаткой на руке П-3 неторопливо направляется в ванную. Он вообще все делает как-то лениво и вразвалочку, точно дембель — умывается, чистит зубы, причесывается. Прическа у него странная, совсем не армейская, но если в части он был офицером, то некоторые вольности в здешней глуши позволительны. С предыдущей версией нынешний П-3 различается так разительно, что Харитон никак не может совместить их в одно.

П-3 тем временем вытряхивает из футляра электробритву и сует штепсель в розетку. Харитон решает, что лучшее, что он может сделать — вести себя так, как предписывает роль полимерной перчатки, пока Штокхаузен не выйдет на связь, и пусть дальше разбираются без него.

Из ящика под раковиной П-3 достает какую-то фотографию, ставит на полку, после чего начинает бриться, поглядывая на нее и на себя в зеркало. Он так старательно копирует изображение, мыча под радио знакомую песенку и выводя линию усов и бороды, что любопытство выгоняет Харитона наружу. Он готов увидеть на снимке какого-нибудь известного актера, спортсмена или певца, даже иностранного, но совершенно не готов увидеть там вырезанный из газеты снимок академика Сеченова. П-3, закончив бритье, прячет его обратно в ящик, как будто ничего не было.

«Гореть тебе в аду, Дима!» — мысленно произносит Харитон, а вслух говорит:

— До парада можем вместе посетить интересные места платформы «Икар», которые рекомендованы академиком Сеченовым, а также мемориал жертвам войны. — П-3 смотрит на него поверх полотенца без какого-либо энтузиазма, и Харитон исправляет ситуацию: — Прокатиться на лодке, поесть мороженого и выпить газировки.

Глава 25. Разум заперт изнутри

Ад не ад, но в том, что пулю Дима получает от П-3 есть что-то от воздаяния за грехи. Харитон за все время так и не решился на нечто подобное. Интересно, смог бы Димка выстрелить в П-3? Или та же болезнь, что образовалась у Харитона после Германии — абсолютное неприятие личного физического насилия? При довольно лояльном отношении к насилию моральному и опосредованному? Как только уживаются эти двойные стандарты…

— Чего ты хочешь? — спрашивает Дима, зажимая рану рукой.

Плохой фильм, где герой убит, но еще полчаса произносит монолог, глядя в камеру. Харитону некогда играть в чужих спектаклях, да и больно Димке по-настоящему.

Все это нужно заканчивать.

Своей пальбой по Близняшкам П-3 сделал то, что от него требовалось — разогрел полимер и придал ему нужный заряд, так что теперь Харитон совершенно свободно покидает перчатку (спасибо Игорю, который сделал это возможным для светлейшего ума нашей родины, хотя и понятия не имел, для чего старается на самом деле). Ради этой минуты пришлось пройти с П-3 весь путь от начала до конца. Можно было бы короче, но Димка вовремя догадался не брать его на «Челомей». Хотя это уже не важно. Четыре года его борьбы с Коллективом должны завершиться здесь и сейчас.

— Чтобы все это кончилось, — честно отвечает он на Димкин вопрос, хотя в полном смысле слова это не звук, а волновые колебания, проходящие сквозь его полимерную составляющую, и добавляет то, на что изначально делал ставку: — Чтобы твое дражайшее человечество, у которого уже давно нет никаких перспектив, отошло с дороги и пропустило новый виток эволюции…

Реакция холодного полимерного синтеза высвобождает в желе нужное количество энергии, чтобы изменить его форму на гуманоидную и вытолкнуть из ванны.

— Меня.

Массив мгновенно чернеет, точно испорченная слива. Просто, как все гениальное и димкино. Администратор, пытающийся присвоить себе единоличную власть в Коллективе, попутно лишая прав всех остальных — неисполняемая команда, фатальная ошибка, ведущая к завершению сеансов всех пользователей сети и последующую перезагрузку накопителя.

Вот только перезагрузки не будет.

«Бета» осталась в перчатке, и у него сейчас административные права на весь Коллектив полностью. Формально он и есть Коллектив.

Пушистик на столе бодает его головой, подставляя безглазую голову под ладонь, Харитон задерживается, чтобы его погладить.

Он ждал его появления и даже рад ему. Давно забытое чувство. Когда-то у него была кошка Муся.

— Харитон, ты само зло, — шепчет Дима. — Что ты собираешься делать с людьми и Коллективом?

Харитону некстати приходит в голову Пушкин: «Не приходил мой чёрный человек; а я и рад: мне было б жаль расстаться с моей работой, хоть совсем готов уж Requiem…»

Реквием – это точно. А они — Моцарт и Сальери. Почему нет? Как раз для них роли.

— Не стоит называть злом все, что ты не в состоянии постичь. Зло — понятие абстрактное, а ты ограничен в своем мышлении, Дима. Потому что ты просто человек. Вымирающий вид. Мне удалось это осознать, перестав быть его частью. Твоя ограниченность не позволяет тебе увидеть истину — люди не хотят развития, они беспробудно тупы и стремятся лишь к комфорту и наслаждению. Желательно за чужой счет.

Харитон нарочно говорит это драматично и подходит так близко, что нависает черной глыбой над Димой и смотрит ему в глаза. В этом есть особенное удовольствие, хоть раз в жизни побыть не на вторых ролях, а в главной, причем отрицательной. Отчасти он даже Петрова сейчас понимает, пожалуй, минута славы стоит головы.

В глазах у Димки ужас и отвращение. Харитон мог бы купиться на это, если был бы менее наблюдателен. Но он наблюдателен.

Во-первых, отметил момент появления Пушистика — сразу после выхода накопителя из ванны, до этого стол был пуст. Во-вторых, запомнил рисунок кошки Шредингера в лимбо П-3, которая действительно появилась там совершенно не из-за Эльки. В-третьих, не пропустил нарисованный детской рукой силуэт безглазой кошки с надписью «он здесь». Так что появление Пушистика на столе означает одно — переход в лимбо, последняя защита альфа-коннектора, незаметная для захватчика. Но не для Харитона, конечно.

— Ты же не хотел быть частью массива, — напоминает Дима, кашляя от того, что пуля разворотила ему ребро и вогнала его в легкое, поэтому по трахее поднимается кровь.

Интересно, неужели ему это нравится?

— Я передумал, — просто отвечает Харитон.

Он заканчивает Димкину административную и театральную роль переломом позвонков с поворотом, рвущим кровеносные сосуды, смерть может и болезненная, но мгновенная. Лимбическая иллюзия должна закончиться вместе с ним, рассеяться, как это было с выходом из лимбо вместе с П-3.

Должна была.

Закончиться.

Однако безглазая кошка никуда не исчезает.

Это сбивает с толку.

Харитон оглядывается и на всякий случай разбивает золотую «Мысль», парящую на магнитной подушке над столом — возможно, она причина того, что чертов кабинет продолжает существовать. «Мысль» разлетается на части, пространство содрогается, идет волнами и искажениями, осколки летят на стол и… на белую шерсть.

По представлению Харитона такое невозможно. Альфа-коннектор у него, любая полимерная реальность подчиняется его командам. Почему не эта?

За стеклом, точно на паузе, застыли «дрофы» и «сипухи», Харитон молча смотрит на них. Какие могут быть варианты?

Он вошел в лимбо не в момент выхода из ванны с накопителем, а раньше? Насколько раньше? Когда П-3 открыл глаза у бабы Зины? Все, начиная с боя Близняшек — лимбическая иллюзия? Правильно? Ведь правильно же?

Пушистик подходит и садится на расстоянии от стекла, смотрит на небо вместе с ним. Ответ неверный.

Еще раньше? До этого П-3 переходил в ячейку в момент приезда Молотова, если считать оттуда, то фальшивы убийства Штокхаузена, Ларисы, Петрова и самого Молотова. Логично?

Пушистик чешет голову и исчезать не собирается.

Харитон холодеет, насколько это возможно в полимерном теле. Больше П-3 в лимбо не входил, он в этом уверен, он сам устанавливал маркер в виде световых пятен, а без них…

Грозовое казахское небо разражается ослепительной, как догадка, молнией, рвущей небо.

«Агент П-3, возьмите эту капсулу.»

«Сканирующие датчики перчатки посредством нейрополимера установили через вашу нервную систему прямую связь с полимерной сетчаткой вашей глаз.»

«Кто придумал такой жест, святая инквизиция?»

«Это поможет вам в будущем»

«Я вижу то же, что и вы, майор…»

Локальная ячейка и капсула, так они когда-то договорились. В режиме сканера П-3 видит вокруг одни световые пятна. Чертову прорву световых пятен! Они оба пропустили этот момент, П-3 по незнанию, а он — по данным его сетчатки. А ведь знал, что Дима управляет «Восходом»! Тогда уже — знал. Однажды посочувствовал тому, кто совершит фатальную ошибку, купившись на Димкины манеры, но никак не предполагал, что этим кем-то будет он сам.

Но не только они с П-3 свалились в эту яму с кольями, Дима никогда не выбрасывает то, что можно использовать. Весь конклав врагов академика Сеченова рухнул заодно с ними — Лариса, Петров, Молотов — все подключены к Коллективу. Десять негритят отправились обедать… А ведь тогда, в узле связи, он подумал, что полимерная сетчатка П-3 дала сбой, когда Лариса прошла сквозь черного «лаборанта».

«Это не кровь, это краска».

Стоп.

Зинаида Муравьева. У нее нет ни Мысли, ни коннектора, и вряд ли она делала себе инъекцию полимера. Она как угодила с ними в ячейку?

«У тебя перчатка, у меня — избушка» …

Решил вопрос, нечего сказать.

Он оборачивается к П-3, единственному, кто остался сейчас с ним в этой комнате, но спрашивать его сейчас о чем-то бесполезно, П-3 в лимбо не майор Нечаев, а мальчик Сережа. Третий владелец «Восхода».

«Спи, мой зайчик маленький…»

«Я дал ему максимальную защиту…»

На этот раз Пушистик пропадает вместе с П-3 и Димкиным телом, вместо них в кабинет врывается «Аргентум». Это логично. «Аргентум» единственный, кто в состоянии выгрузить срез лимбо в читаемом виде, именно это сейчас и происходит.

Всем, кто участвовал в событиях, можно смело предъявлять обвинения, даже Молотову, потому что постановление генерального прокурора скорее всего поддельное либо выдано по надуманному поводу. Но зачем во всем этом принял участие Штокхаузен? Ах да, Лариса… Она стоила того, чтобы лечь животом на гранату? Наверное, да. Возможно, она даже это оценит, когда все тайное станет явным. Не говоря о том, что все планы антисеченовской коалиции придется пересматривать и разрабатывать заново. Если вообще придется.

— Дима, — шепчет Харитон, и сам не знает, чего в этих словах больше — ярости или восхищения. — Чертов ты волшебник…

Он успевает выйти наружу, прежде чем кабинетная реальность распадется, собираясь в гороховые грибы и расписные самолеты для П-3. Каковой изначально и являлась.

— Не поняла, — Элька первая прервала молчание, царящее в комнате после окончания игры. — Это как?

— Общее лимбо, — терпеливо объяснил ей Дима, быстро взглянув на Тошика. — Сеченов с помощью «Восхода» расшарил ячейку П-3 на нескольких человек и через Коллектив загнал туда всех своих врагов, чтобы они там раскрылись по полной. Ну и по заслугам получили.

— Где?

— В той концовке, где все умерли, — Тошик снял очки, растер покрасневшие глаза и снова вернул их на переносицу. — Хотя на самом деле ее в реальности не было.

Элька сморщила нос, как всегда, когда была недовольна.

— А они не могли тогда не умирать? — скандально спросила она. — Больно-то им взаправду было — и Сеченову, и Сергею.

— Иногда, чтобы доказать кому-то свою любовь, нужно умереть. — в голосе Димки непонятная задумчивость. — По-настоящему. Со всеми вытекающими.

Подумав и относя его слова к себе, Элька покраснела.

— А вторая концовка тогда в реальности была? Где П-3 ушел в ночь?

— В реальности, — Тошик метнул быстрый взгляд на Димку.

— Не однозначно, — Дима протянул руку за куском остывшей пиццы, брошенной из-за длительной игры прямо на пол, правда, в коробке. — ХРАЗ ведь сказал Сергею, что при внезапной гибели сознание может модулировать альтернативное восприятие реальности на основе предпочтений и окружения. Не исключено, что вторая концовка на самом деле происходит только в голове Сергея, который там не П-3, а П-2. Если он умирает в этот момент, например, в Болгарии. Поэтому и голос жены слышит, видит ее, и она ему подтверждает, что все врут.

Элька опять приоткрыла рот.

— То есть одна галлюцинация в другой? А как Сеченов это сделал?

— А это мог быть и не он, — неожиданно сказал Тошик. — Раньше Сергея вообще-то умер Харитон Захаров. Его сознание точно так же могло модулировать все происходящее, включая майора Нечаева, тогда реальный Сергей там П-1.

Дима развернулся к нему, смяв плед, которым Элька накрыла всю их компанию, чтобы не замерзнуть у открытого балкона на диване.

— Думаешь, все началось оттуда? Сопоставимые условия?

— Ну, просто он сказал, что письма в терминалах связи создаются нейросетью специально для пользователей, — Тошик шмыгнул носом. — А он в эту нейросеть и прыгнул. Умер, не умер, умирает сейчас. Как кошка Шредингера. Время существует только у нас же, в лимбо его нет.

— То есть одна галлюцинация в другой и обе они в третьей? — напряженно спросил Дима.

Тошик кивает. Харитон Захаров его любимый персонаж в игре, такой исход его вполне устраивает.

— Так, у меня в голове кружится мозг и два вопроса, — безапелляционно перебила обоих Элька. — Первый — в какой реальности и куда делись эти оба академика? Если тел их не нашли и все оказалось неправдой? С П-3 понятно.

— Насчет академиков даже Эйнштейн не ответит, мир велик и многомерен, — засмеялся Дима. — Давай лучше свой второй вопрос

— Коллектив, из-за которого все случилось, запустили или нет?

Оба друга переглянулись.

— Да, — уверенно сказал Дима.

— Нет, — не менее уверенно возразил Тошик.

Элька демонстративно упала спиной на задник дивана и закатила глаза к темному потолку с погасшей люстрой.

— В какой реальности — да? В пятой производной от первичной? В какой реальности — нет? В параллельной? В перпендикулярной? В нашей?

И прежде, чем ей кто-нибудь ответил, она громко и раздраженно крикнула:

— Алиса, включи свет в гостиной!

Люстра вспыхнула, заливая комнату электричеством, при свете которого Элька обозрела лица кавалеров, ставшие точно такими же отсутствующими, как в момент, когда она пленку покупала. На горящие лампы они несколько секунд смотрели с открытыми ртами, а потом одновременно захохотали, лупя по столу ладонями.

— Играем еще раз, — отсмеявшись, потребовал Дима. — С учетом новых фактов. Хочу найти точки бифуркации.

— Я за рулем! – предупредил его замерзший Тошик.

— Хорошо. Элька, сделай нам чаю!

— Алиса, включи чайник.

На кухне зашумело. Под прикрытием этого звука Элька подтянула к себе ноги, обхватила колени руками и безнадежно вздохнула.

Странные эти ботаны, тяжело с ними. Назвали ее именем в игре какой-то ящик, типа, внимание оказали. Вот что с ними делать? Катька с Серегой, между прочим, вчера на физкультуре целовались, а этим только эволюцию подавай… Хотя ежу понятно, что эволюцией человечества рулят исключительно женщины, когда решают, чьи гены хотят продолжить, а чьим не давать шанса.

А не какой-то там коннектор или мифический Коллектив, управляющий роботами.

И уж точно никто не управляет живыми людьми, например, ею. Она вот никому не персонаж, так что все это — фантастика.