Принц, который не знал, куда деть сандалии / Санура VI

Глава 1

Принц, который не знал, куда деть сандалии

Рассказ из цикла «Мир Осколков. Египет Пепе»

I. О пользе библиотечных каталогов и вреде любопытства

Санура узнала о критском принце раньше, чем увидела его — и это само по себе было необычно, потому что, как правило, всё происходило наоборот. Она сначала влипала во что-нибудь интересное, а потом уже выясняла подробности.

В данном случае подробности принесла Нефрет — единственная подруга Сануры в Доме Жизни, с которой можно было одновременно обсуждать теорию графических баффов и сплетничать о преподавателях, не переключая регистра. Нефрет происходила из семьи военных писцов — людей, которые должны были в разгар боя, когда вокруг летают стрелы и заклинания, аккуратным почерком фиксировать потери, расход амуниции и боевые характеристики противника. Семейное ремесло наложило на Нефрет неизгладимый отпечаток: она обладала редким для шестнадцатилетней девушки умением видеть стату. Буквально — видеть. Там, где Санура замечала людей, настроения и возможности, Нефрет замечала параметры.

— Иностранец, — сообщила Нефрет, плюхнувшись рядом с Санурой на ступени библиотеки и вытянув босые ноги. — Настоящий. С Крита.

— Купец? — без особого интереса спросила Санура. Она дочитывала свиток по теории ритуальных резонансов и была на том этапе, когда текст уже почти понятен, но одно неосторожное движение мысли — и всё рассыплется.

— Принц.

Так. Свиток по теории ритуальных резонансов мог подождать.

— Принц, — повторила Санура, медленно скатывая папирус. — Настоящий принц. С Крита. В нашем Доме Жизни.

— Наследный, — уточнила Нефрет с тем особым удовольствием, которое испытывает человек, знающий что-то, чего не знает приятель. Такие моменты следовало ценить, ибо случались они нечасто. — Его зовут Гийом. Гийом де Лузиньян.

Гий-ом, — девушка попробовала выговорить, но язык споткнулся на втором слоге. — Это что означает?

— Без понятия, я франкским не владею. У них все имена как будто заика глухому писцу диктовал.

Санура вежливо фыркнула, но мысли уже неслись в другом направлении. Иноземцы в Мемфисе встречались — финикийские торговцы, худые, ловкие и пронырливые или наоборот, толстые и важные, дипломаты из Хеттского царства, иногда — моряки с Леванта, обветренные, с обожжёнными солнцем лицами и странными татуировками. Но в Доме Жизни? Иностранный студент?

— Интересно, — Санура прищурилась. — Наследный принц в Дом Жизни? А зачем он тут?

— Традиция, — Нефрет пожала плечами. — Наследники вассальных правителей учатся в Мемфисе. Обычно приезжают лет в двенадцать. Этот задержался — говорят, болел.

— Чем?

— Не знаю. Чем-то серьёзным. Он до шестнадцати считался не жильцом, а потом вдруг окреп. Повезло, видимо. Или кто-то из тамошних магов наконец подобрал правильное лечение.

Санура задумчиво потёрла подбородок — жест, перенятый у отца и совершенно неуместный на шестнадцатилетнем лице, что не мешало ей повторять его регулярно.

— Ты его видела?

— Мельком. На площади Тота, когда он шёл с куратором. Высокий, бледный такой — они там все светлые, солнца на их острове, видимо, недостаточно. С ним ещё трое-четверо таких же, наверно свита. Все в сапогах. В сапогах, Санура! По нашей летней жаре. И слышно, как они топают, с другого конца площади.

— Может, у них ноги мёрзнут.

— У них ноги непривычные. Они там все в обуви, даже дома.

Санура посмотрела на Нефрет с выражением, в котором изумление было таким же искренним, как если бы ей сообщили, что критяне дышат через уши.

— Даже дома?

— Даже спят в них, наверное. Я не проверяла.

— Ну и грязюка у них дома наверно — констатировала Санура с той категоричностью, которую может позволить себе только босоногая жрица кошачьей богини, сидящая на тёплых ступенях и свесившая пыльные пятки. — Ладно, рассказывай дальше. Ты же наверняка посмотрела его стату.

Нефрет чуть порозовела, что для её смуглой кожи выражалось в едва заметном потемнении скул.

— Не всю. Я не настолько бесцеремонная.

— Нефрет.

— Ладно, посмотрела. Но это профессиональный интерес!

— Разумеется. Стату, пожалуйста.

Нефрет, быстро оглянувшись — считывание чужих параметров без разрешения было не то чтобы запрещено, но считалось не вполне приличным, — заговорила быстрым полушёпотом, каким наверно военные писцы на поле боя диктуют донесения:

— Уровень семнадцатый. Для шестнадцати лет и для человека, который полжизни провалялся в постеле — сильно. Сила — шестнадцать, хорошая, тренированная. Ловкость — четырнадцать. Выносливость — тринадцать: явно недобрал из-за болезни. Интеллект — шестнадцать. Мудрость — пять. Харизма — пятнадцать, это много для парня, который только что приехал и ни с кем не знаком. Удача — двенадцать. Магия — семь, и то, скорее всего, артефактная, у них там своя система.

— Боевые навыки?

— Вот это самое интересное. Ближний бой — девятнадцать. Владение мечом — восемнадцать. Верховая езда — двадцать. Тактика малых отрядов — четырнадцать. Это, Санура, не мальчик, который махал палкой во дворе. Это обученный воин. Не лучший, но вполне способный убить человека.

Ой. Санура помолчала. Студенты Дома Жизни, как правило, имели боевые параметры в районе от «теоретически знает, с какой стороны держать копьё» до «может отбиться от гуся». Ближний бой девятнадцать — это был уровень профессионального солдата.

— Интересный принц, — сказала она наконец.

— Ага, — согласилась Нефрет. — Ты же полезешь знакомиться?

— Я?! С чего ты взяла?

Нефрет посмотрела на неё с тем терпеливым выражением, которое обычно появлялось на лицах людей, хорошо знающих Сануру.

— Потому что ты уже скатала свиток. Потому что у тебя вот тут, — она ткнула пальцем в переносицу Сануры, — появилась морщинка, которая появляется только тогда, когда ты придумываешь, как подобраться к чему-то интересному. И потому что это иностранный принц, а ты за весь год видела от силы трёх иностранцев, и все трое были финикийские торговцы рыбным соусом.

Санура открыла рот, чтобы возразить. Закрыла. Открыла снова.

— Четырёх, — сказала она с достоинством. — Четырёх финикийских торговцев. И один из них торговал не соусом, а пурпуром.

— Мои извинения. Ступай.

Санура встала, машинально отряхнула подол туники — жест настолько бессмысленный на ступенях, которые подметались три раза в день, что его можно было считать чистым нервным тиком — и пошла. Но не к принцу. Сначала — в библиотеку.

Потому что Санура, при всей своей импульсивности, за год в Доме Жизни усвоила один урок. Причем не от преподавателей, а от самой Маат. Богиня справедливости как-то обронила «Тот, кто вступает в разговор, не зная предмета, подобен человеку, переходящему реку, не измерив глубины. Он может и не утонуть. Но промокнет наверняка».

***

Библиотека Дома Жизни занимала три огромных корпуса и содержала, по последней описи, сто восемьдесят шесть тысяч свитков — число, от которого у любого хеттского или эллинского книжника случился бы нервный припадок. Библиотекарь Хоремхеб — сухой, согнутый человек неопределённого возраста, выглядевший так, будто его самого однажды свернули в трубочку и забыли развернуть обратно — знал расположение каждого свитка наизусть и относился к посетителям с тем особым радушием, с каким кошка относится к мыши, забежавшей в кладовую: формально допускал их присутствие, но каждым взглядом давал понять, что это его территория.

— Крит, — повторил Хоремхеб, глядя на Сануру поверх очков — магического артефакта, созданного коллегией Птаха для людей с ослабленным зрением и представлявшего собой два кусочка горного хрусталя, вправленных в бронзовую оправу. — Зачем тебе Крит?

— Расширяю кругозор, — сказала Санура с ангельским выражением лица, которое обманывало только тех, кто видел его впервые.

— Кругозор, — повторил Хоремхеб с интонацией человека, которому предложили купить песок в пустыне. — Третий стеллаж левого крыла, секция «Заморские территории и вассальные владения», полки с четвёртой по седьмую. Свитки не разворачивать дальше второй метки, не уносить из зала, не капать на них маслом, водой, потом, слезами и прочими жидкостями.

— А кровью?

— Кровью — тем более. Ступай.

Санура ступала.

Через два часа, устроившись в углу читального зала, скрестив ноги на жесткой скамье (привычка, от которой наставницы пытались её отучить с тем же успехом, с каким пытались отучить кошек точить когти), она знала о Крите значительно больше, чем утром. И то, что она узнала, было — ну, скажем так, поучительно.

Крит, согласно свиткам, представлял собой остров средних размеров в Великом Зелёном море, расположенный в стратегически важной точке между Египтом и Архипелагом. Климат — сухой, почва каменистая, с выраженным дефицитом пахотных земель и пресной воды. Население — порядка ста пятидесяти тысяч человек, что по египетским меркам соответствовало среднему ному. (Для сравнения: в одном Мемфисе, где Санура теперь жила, обитало около тридцати тысяч.)

Правящая династия Лузиньянов утвердилась на острове примерно сто пятьдесят лет назад, когда группа франкских рыцарей — предводителей военного отряда, прибывшего откуда-то с далёкого северо-запада — овладела островом при содействии Египта. Содействие, как следовало из дипломатических свитков, было оказано не из альтруизма — Пепе нуждался в надёжном форпосте, прикрывающем дальние морские подступы к Дельте.

Здесь Санура задержалась, потому что логика была ей не вполне ясна. Она развернула карту — большой, подробный папирус, выполненный в картографической мастерской Дома Жизни, — и некоторое время изучала её, водя пальцем по линиям побережий.

Ах вот оно что.

Кипр. Дело было в Кипре. Крит контролировал морские пути, а его крепости — небольшие, но выстроенные с той основательностью, с какой франкские строители возводили замки, и усиленные египетской магией — создавали зону, через которую ни один флот не мог пройти незамеченным. Чтобы напасть на Дельту с моря, нужно было сначала разобраться с Критом. А разобраться с Критом, судя по нескольким описаниям хеттских попыток, было дорого, долго и больно.

Дешевле было дружить.

Дружба, впрочем, имела характерный привкус. Крит зависел от египетских поставок зерна (своего не хватало — каменистая почва, мало воды, много коз и мало терпения у земледельцев). Северная флотилия Египта патрулировала критские воды. В случае серьёзной угрозы — а таковые возникали регулярно, ибо соседи-хетты, финикийцы и эллины не оставляли надежд — на остров перебрасывались один-два египетских полка, которые закрывали вопрос с той обстоятельной эффективностью, которая отличала армию Пепе.

А наследные принцы Крита воспитывались в Мемфисе. Традиция. Или, если называть вещи своими именами, — залог.

Санура задумалась.

Общественное устройство Крита было описано в свитке «О нравах и обычаях заморских вассалов» — тексте, составленном каким-то чиновником Дома Жизни с той тщательной беспристрастностью, за которой угадывалось вежливое недоумение. Король правил островом, опираясь на баронов — крупных землевладельцев, каждый из которых содержал собственную дружину. Бароны подчинялись королю, но степень подчинения, судя по витиеватым формулировкам, сильно варьировалась от барона к барону и от настроения к настроению. Под баронами — крестьяне, обрабатывающие землю и не имеющие почти никаких прав.

Санура перечитала последний абзац дважды. Хмыкнула.

В Египте, разумеется, тоже существовало неравенство — она не была настолько наивна, чтобы этого не замечать. Сын номарха и сын феллаха начинали жизнь с разных ступенек. Но они не были к этим ступенькам прикованы цепью. Феллах, проявивший способности, мог подняться — Система фиксировала талант, а не происхождение. Сам Пепе, если верить преданиям (а преданиям о Пепе верить следовало, ибо он помнил всё и вранья не прощал), установил принцип, согласно которому должность определялась компетенцией, а не родословной. В Доме Жизни это ощущалось особенно остро: здесь сын номарха и сын горшечника сидели на одной скамье, ели из одного котла, одинаково получали розги за шалости и одинаково потели над экзаменами. У сына номарха, конечно, были деньги — но что с ними делать в кампусе, где всё необходимое предоставлялось, а излишества не поощрялись?

На Крите всё было иначе. Барон и крестьянин — это были не разные ступени одной лестницы, а два разных вида существ, разделённых пропастью, которую не перепрыгивало ни одно усилие. Пропасть эта была освящена обычаем, закреплена законом и, судя по тону свитка, казалась критянам настолько естественной, что они, вероятно, искренне удивились бы, узнав, что можно жить иначе.

— Интересно, — сказала Санура вслух, обращаясь к свитку с той доверительностью, с которой другие люди обращаются к кошкам. — И как вы там не перессорились окончательно?

Свиток, предсказуемо, не ответил.

Зато ответил Хоремхеб, возникший за её спиной с бесшумностью, которая у человека его возраста и комплекции выглядела сверхъестественной:

— Перессорились. Неоднократно. Читай свиток «Мятежи на Крите, хронология», шестая полка, за справочником по змеям острова. И не разговаривай с папирусом, он не любит, когда на него дышат.

Санура не стала читать про баронские войны. Не потому что не хотелось, а потому что солнце уже клонилось к западу, а она ещё не видела принца живьём.

А ей определённо хотелось его увидеть.

Причину этого хотения она сформулировать не могла, да и не пыталась особенно. Любопытство — штука простая, его не нужно объяснять, как не нужно объяснять кошке, зачем она сунула нос в незнакомую корзину. Потому что корзина — новая. Этого достаточно.

(То, что к любопытству примешивалось что-то ещё — какое-то незнакомое, лёгкое, щекочущее ощущение под рёбрами, похожее на предвкушение праздника, но не совсем — Санура заметила, классифицировала как «наверное, не доела за обедом» и благополучно задвинула на задворки сознания. Там оно и осталось, никуда не делось и задвигаться обратно не собиралось.)

II. О первых впечатлениях, сапогах и непреодолимой силе привычки

Она увидела его на следующее утро, во дворе Дома Жизни — большом, вымощенном известняковыми плитами пространстве между учебными корпусами, где студенты обычно собирались перед первым занятием и после утренней молитвы. Утренний свет в Мемфисе — особенный: Ра, только-только отчаливший на своей солнечной ладье, ещё не набрал полную силу, и мир выглядит мягким, золотистым, почти нежным. Через два часа эта нежность сменится беспощадным жаром, от которого известняк раскалится, как сковорода, и студенты будут перебегать от тени к тени. Но сейчас, ранним утром, двор был хорош.

Принц стоял у колоннады храма Тота, окружённый тремя молодыми людьми своего возраста — свитой, надо полагать, теми самыми сыновьями баронов. Все четверо выглядели среди египетских студентов примерно так, как выглядела бы группа ибисов на коллегии воробьёв: заметно, неловко и с подспудным ощущением, что все вокруг это замечают.

Нефрет не соврала — он был светлее. Не бледный, нет — скорее загорелый, но другим загаром, не глубоким египетским, прокалённым до цвета речной глины, а поверхностным, неровным, как у человека, который проводит на солнце много времени, но всё равно остаётся чужим для него. Волосы — и вот это Сануру поразило — были. То есть не паричок, который носили все ешиптяне, а настоящие волосы: тёмно-русые, чуть вьющиеся, стянутые на затылке кожаным ремешком. В Египте, где население брило головы из соображений гигиены, комфорта и здравого смысла, собственные волосы выглядели экзотичнее, чем перья павлина.

Как он так ходит? — изумилась про себя Санура. — Это же как колпак из шерсти носить.

Лицо — она присмотрелась, укрывшись за колонной с непринуждённостью человека, который совершенно не прячется, а просто стоит здесь по чистому совпадению — было неплохое. Резкое, скуластое, с прямым носом и серыми глазами, которые в утреннем свете казались почти прозрачными. Чужое, совсем не египетское. Выражение этих глаз Санура определила сразу и безошибочно, потому что сама носила его первые две недели в Доме Жизни: настороженная растерянность человека, который попал в незнакомое место и очень старается, чтобы этого никто не заметил.

И сапоги. Разумеется, сапоги. Добротные, кожаные, с металлическими пряжками — в них было жарко, неудобно и совершенно нелепо на гладких плитах двора, по которым полторы сотни египетских студентов ступали босыми подошвами с той бездумной лёгкостью, которую дают шестнадцать лет практики.

Санура узнала себя полугодовой давности. Она помнила это чувство. Ощущение, что все вокруг знают правила игры, кроме тебя. Стены слишком высокие, люди полностью уверенны, а ты совершенно чужая.

Правда, у неё это прошло за пару месяцев. Частично потому, что она познакомилась с Нефрет, частично потому, что получила первые розги за проникновение на крышу храма Хатхор (три удара — рекордно мало, наставник явно оценил чистоту исполнения подъёма) и после этого почувствовала себя полноправной студенткой. Ничто не сближает с учебным заведением так, как первое наказание: оно означает, что ты уже достаточно здесь освоилась, чтобы нарушать правила.

Принц, судя по виду, был ещё далёк от этого этапа.

Знакомиться прямо сейчас Санура не стала. Не потому что оробела — Санура не робела перед богами, с какой стати ей робеть перед мальчишкой в неудобных сапогах? — а потому что кое-что в его стойке подсказывало: он сейчас как кот на чужой территории. Подойдёшь слишком быстро — ощетинится. Нужно дать ему привыкнуть к запахам.

(Бастет одобрила бы эту метафору. Бастет одобряла все кошачьи метафоры.)

III. О столкновении культур, иерархиях и том, почему военные навыки бесполезны в столовой

Первая неделя принца в Доме Жизни, по наблюдениям Сануры — а она наблюдала, потому что это было интересно, и потому что наблюдательность была одним из её лучших навыков, и потому что они учились в одной подготовительной коллегии и посещали одни занятия — протекала примерно так, как протекает первая неделя рыбы на суше: с большим количеством тревожных движений и минимальным продвижением.

Гийом де Лузиньян — она уже привыкла к этому имени, хотя по-прежнему считала, что в нём слишком много звуков — ходил на занятия, сидел в аудиториях с видом человека, наблюдающего ритуал незнакомой религии, и молчал. Его свита, трое юношей, чьи имена Сануре были не известны, да и не особо интересны — держалась вокруг него плотной группкой, как будто ежеминутно ждали нападения.

Это был миниатюрный воинский отряд, зачем-то попавший в учебное заведение.

Проблема заключалась не в языке, как можно было подумать. Все благородные Крита владели языком метрополии так же обязательно, как и мечом. Говорил Гийом правильно, хотя с лёгким акцентом — слова звучали чуть твёрже, чем у египтян, согласные были резче, а интонации — суше, как будто фразы маршировали, а не текли.

Дело было в другом, в иерархии, точнее — в двух совершенно разных иерархиях. Которые столкнулись, как два истока где-то далеко в верховьях Нила, и никак не могли определить, который из них главнее.

Санура увидела это ясно через неделю наблюдений, потому что смотрела — и потому что знала, куда смотреть.

В Доме Жизни существовала своя иерархия, выстроенная за столетия и работавшая с надёжностью хорошо смазанной нории. Старшие имели власть над младшими — но власть эта была не феодальной, а наставнической. Выпускник мог отправить новичка за водой, сделать замечание, даже назначить ему дополнительную отработку на кухне. Но он же обязан был помочь младшему с учёбой, в общении с преподавателями, объяснить непонятное. Это была такая же часть порядка, как утренняя или вечерняя молитва.

Гийом этой системы не понимал. Точнее — понимал неправильно, что было гораздо хуже.

— Плохо кончится, — сказала Санура Нефрет вечером, сидя на подоконнике общежития и болтая ногами над тёмным двором.

— Что плохо кончится?

— Этот принц. Он не понимает, как тут всё устроено. А ему никто не объясняет, потому что все думают, что он просто заносчивый.

— А он не заносчивый?

Санура задумалась. Внизу, во дворе, мелькнула тощая кошка — одна из храмовых, вышедшая на ночную охоту. Кошки в Доме Жизни чувствовали себя хозяйками — и, по мнению Сануры, имели на это все основания.

— Не. Заносчивый, когда считаешь себя лучше других. А он считает себя не лучше, а выше. Так все устроено на Крите, как на узкой лестнице, каждый стоит на своей ступеньке и переступать нельзя. А у нас площадь, где все ходят как попало. Ну, он так видит. А что на площади процессия, он просто не понимает.

Нефрет посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты уже с ним разговаривала?

— Нет ещё.

— «Ещё», — повторила Нефрет со значением. — Конечно, «ещё».

IV. О драке, которой не должно было быть, и иерархиях, которые столкнулись

Это случилось примерно через две недели.

Санура потом восстановила картину по рассказам очевидцев — сама она в этот момент была на практике по ритуальной каллиграфии и пропустила самое интересное, о чём жалела с той горечью, с какой охотник жалеет о промелькнувшей дичи.

Всё началось с мелочи, как всегда начинается с мелочей.

Хети — рослый, спокойный третьекурсник — поймал Гийома на выходе из столовой. Не поймал, конечно, — окликнул. Но для Гийома, который к тому моменту уже воспринимал каждое обращение старшего студента как покушение на достоинство, разница была невелика.

— Фукс (то есть первокурсник, слово ввел сам Пепе), — сказал Хети. — Ты забыл убрать за собой. В столовой каждый убирает свою посуду. Вернись и убери.

По египетским меркам Хети вёл себя даже аккуратнее чем принято. Новичок иноземец, ему просто надо объяснить порядок. Так мог бы сказать старший брат младшему.

В системе координат Гийома де Лузиньяна, наследного принца Крита, сына короля, потомка рыцарей, завоевавших остров мечом, — ему только что приказал какой-то простолюдин. Публично. При свидетелях.

Что произошло дальше, свидетели описывали по разному, но с полным единодушием в главном: было быстро.

Очень быстро.

Гийом молча развернулся и ударил. Коротко, точно, профессионально — так, как бьют люди, которых учили этому с детства, и не ради развлечения. Хети, не ожидавший атаки (потому что в Доме Жизни студенты не дерутся — это же не школьный двор, это храм учёности, здесь люди взрослые), получил удар в челюсть и отлетел к стене.

Но Хети, третьекурсник и уроженец Верхнего Египта, где мальчишки растут крепкими, как пустынная акация, не упал. Он пошатнулся, встряхнул головой и — к его чести — не ударил в ответ. Он попытался схватить Гийома за руки, удержать, скрутить. Разумный подход. Неправильный.

Ближний бой девятнадцать.

Гийом освободился приёмом, которого Хети не знал и о существовании которого не подозревал, провёл подсечку и уложил третьекурсника на пол. Технически. Чисто. С контролем, который показывал, что он мог бы сделать значительно хуже, но не стал.

В этот момент во двор вышел жрец-наставник Аменхотеп — преподаватель теории защитных контуров, пожилой, невысокий, с мягким круглым лицом, которое обычно выражало рассеянную доброжелательность профессионального учёного. Сейчас это лицо выражало нечто совсем другое, и Гийом, всё ещё стоявший над поверженным Хети, обнаружил, что не может пошевелиться.

Магия стасиса — жреческая техника среднего уровня. Не боевая, строго говоря, — предназначена для фиксации ритуальных предметов и, в экстренных случаях, буйных пациентов храмовых лечебниц. Но любой жрец высокого уровня в своём храме — а двор Дома Жизни формально являлся территорией храмового комплекса — мог использовать её и на людях.

Аменхотеп подошёл, посмотрел на замершего Гийома, на поднимающегося Хети, на кольцо молчаливых студентов — и вздохнул. Так вздыхают люди, которые тридцать лет преподают и думали, что видели всё.

— Хети, в лечебницу, — сказал он спокойно. — Де Лузиньян, в комнату. Не выходить до утра. Я сниму стасис, когда ты туда дойдёшь.

Он помолчал и добавил, уже тише:

— Рапорт пойдёт наверх. Сам понимаешь, куда.

Гийом, судя по глазам (единственному, чем он мог двигать в стасисе), понимал.

V. О том, что бывает, когда «наверх» означает «к богу»

Санура узнала о драке через полчаса — от Нефрет, которая узнала от знакомого из военно-писцовой канцелярии, который узнал от своего наставника, который присутствовал при составлении рапорта. Цепочка передачи была длинной, но информация, как ни странно, не исказилась — события были слишком яркими, чтобы их приукрашивать.

— Побил третьекурсника, — повторила Санура, сидя на кровати в своей комнате общежития. — Хети.

— Уложил на пол в два приёма. Хети даже не успел ответить. Чистый воинский стиль, говорят — бой не дольше десяти ударов сердца.

Санура не знала, что чувствует. Вернее — чувствовала слишком много и не могла разобраться, что именно. Раздражение — потому что это было глупо. Восхищение — потому что, если уж начистоту, ближний бой девятнадцать — это впечатляет, даже если применён не по адресу. Тревогу — потому что рапорт шёл наверх, а «наверх» в Доме Жизни означало «во Дворец Фараона», а Дворец Фараона означал Пепе, а Пепе означал...

— Рапорт уже ушёл? — спросила она.

— Утром уйдёт. Завтра.

— И принца вызовут к фараону.

Нефрет кивнула.

— Нефрет. Его же не... ему же не...

— Голову не отрубят, если ты об этом. Он наследный принц вассального государства, это дипломатический скандал, а Пепе не любит дипломатических скандалов. Скорее всего — выговор. Может, что-то посерьёзнее, но...

— Но?

— Но я не знаю, чего ожидать. Это первый случай, когда иностранный принц устроил драку в Доме Жизни. Ну по крайней мере я о таком не слышала. А Пепе, говорят, не любит, когда нет прецедента — ему приходится создавать его самому.

Санура лежала на спине, глядя в потолок. Штукатурка на потолке была покрыта росписью — амулетами тиет, символизирующими Исиду и ибисами Тота, традиционный орнамент Дома Жизни. В свете масляной лампы росписи казались живыми: ибисы шевелили клювами, амулеты раскачивались, священная белая корова куда-то шагала. Просто глаза устали.

Она думала о принце.

О мальчике (не юноше; шестнадцать лет — это мальчик, даже если ближний бой девятнадцать), который вырос в мире, где его слово было законом, а его имя — щитом. Который полжизни провёл в постели, борясь с болезнью, от которой не спасали ни лекари, ни маги. Который наконец встал на ноги — и его отправили за море, в страну, где всё огромно, всё чужое, и никто, никто не смотрит на него так, как смотрели дома.

Она попробовал увидеть Мемфис его глазами.

Храмы, уходящие в небо, — каменные громады, каждая из которых больше королевского замка на Крите. Нил — чудовищный, ленивый, заполненный лодками, баржами, рыбацкими челнами, — после каменистых критских речушек, пересыхающих летом. Долина — бескрайняя, зелёная, расчерченная каналами, покрытая полями и садами, — после сухих критских холмов, где каждый клочок пахотной земли надо расчищать от камня. Люди — десятки тысяч людей, живущих в номе, который один вмещал в себя население всего его острова. И все эти люди — все, от жрецов до водоносов — ходили босиком (как минимум в помещениях), брили головы, носили лёгкие туники с магической вышивкой и смотрели на него, на Гийома де Лузиньяна, принца Крита, с вежливым, но несомненным любопытством — как смотрят на диковинного зверя.

Он был один. Свита не считалась — баронские сыновья были такими же потерянными, как он, только ему ещё и нельзя было это показать, потому что он — принц.

И вот, когда кто-то, кого он не знал, велел ему убрать посуду...

— Дура я, — сказала Санура потолку. — Надо было подойти к нему раньше.

Потолок, как и библиотечный свиток, не ответил.

VI. О ночном визите, честности и сапогах на каменном полу

Она нашла его на следующий вечер — вернее, он нашёл её.

Санура сидела на ступенях малого храма Бастет — крошечного, в два человеческих роста, встроенного в комплекс Дома Жизни больше для порядка, чем для полноценных богослужений. Храм этот был её тихим местом: здесь всегда пахло благовониями, здесь жили три храмовые кошки, и здесь — в отличие от библиотеки — можно было сидеть, скрестив ноги, и никто не делал замечаний.

Она услышала его шаги раньше, чем увидела. Сапоги на каменных плитах — звук, редкий в Египте. Цок, цок, цок — как копыта маленького ослика.

Гийом де Лузиньян остановился в пяти шагах от неё и некоторое время стоял молча, как будто решая, стоит ли подходить ближе. Санура подняла голову и посмотрела на него.

Вблизи он выглядел хуже, чем издалека. Бледнее. Тени под глазами — тёмные, почти синие. Скулы обтянуты кожей туже, чем неделю, как у человека, который плохо ест и ещё хуже спит. Серые глаза — воспалённые, настороженные, с тем выражением загнанности, которое Санура видела однажды у храмовой кошки, случайно закрытой в кладовке.

Она вспомнила: ближний бой девятнадцать. Владение мечом восемнадцать. Верховая езда двадцать.

И подумала: а толку?

— Привет, — сказала она.

Франк ответил чуть медленнее и осторожнее, чем произнес бы обычный студент:

— Добрый вечер.

Акцент был, лёгкий, но вполне различимый. Да и ответ — «Добрый вечер» вместо обычного «привет», «здрасьте» или студенческого «Ра удачно приплыл, да?», как будто в жреческую коллегию пришел.

— Садись, — Санура похлопала по ступеньке рядом с собой. — Тут тепло. Камень за день нагревается, а к вечеру отдаёт. Лучше любого одеяла.

Он сел. Осторожно, на самый край, как будто ступенька могла оказаться ловушкой. Между ними осталось расстояние вытянутой руки — вежливая дистанция по любым культурным стандартам.

— Ты — Санура, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Ого. Откуда знаешь?

— Ты единственная здесь, кто за десять дней посмотрела на меня больше двух раз. И не отвела глаз. И мне посоветовали с тобой поговорить.

Санура почувствовала, как уши становятся тёплыми. Неудобно — обычно она была тем, кто ловит других на подглядывании, а не наоборот.

— Я не пялилась, — сказала она с достоинством. — Я наблюдала. Это разные вещи. Одно — бесцеремонность, другое — научный метод. И кто посоветовал?

— Мой куратор, Хеси-Ра. Жрец бога Гора.

— Не знаю такого, — озадачилась Санура.

— И каковы результаты наблюдения?

— Ты носишь сапоги в стране, где даже фараон ходит по дворцу босиком. Это либо храбрость, либо упрямство. Я пока не решила.

Он посмотрел на свои ноги. Потом — на её: загорелые, босые, с подошвами, которые за шестнадцать лет египетской жизни стали твёрже любой подмётки.

— У нас без обуви ходят только рабы, — сказал он тихо.

— У нас без обуви ходят все, — ответила Санура. — Включая богов. Это вопрос привычки, а не статуса. Это же Дом Жизнь - тут все время то в аудиторию, то в столовую, то в спальню. Устанешь переобуваться.

Она хотела добавить, что рабов у нас нет уже полторы тысячи лет, с тех пор как Пепе отменил», но передумала. Не время для лекций.

Повисла тишина — не враждебная, а скорее выжидательная, как тишина между двумя людьми, которые ещё не решили, чем станет этот разговор.

— Завтра меня вызывают к фараону, — сказал Гийом.

Вот оно, подумала Санура. Вот зачем он пришёл.

— Знаю, — сказала она. — Весь Мемфис знает. Тут секретов хватает от силы на полдня, а обычно — на два часа.

— Что он со мной сделает?

Голос ровный. Почти спокойный. Но руки — руки лежали на коленях, и пальцы сжимали ткань штанин (штанины! Ещё одна диковинка — египтяне штанов не носили) так, что побелели костяшки.

— Не знаю, — подала плечами Санура. — Я не пророчица. Я младшая жрица Бастет и студентка первого курса. Но если ты спрашиваешь моё мнение...

— Спрашиваю.

— Скорее всего, выговор. Может, строгий. Может, с каким-нибудь наказанием — дополнительные работы, например, или ограничение...

— Меня высекут?

Он спросил это так, как спрашивают о смерти. Не с испугом — с жёстким, сухим напряжением человека, готовящегося к худшему.

Санура посмотрела на него с недоумением, которое была слишком честна, чтобы скрыть.

— Вряд ли. У тебя особый статус. Насколько я знаю, тебя не могут наказать без личного распоряжения фараона, а Пепе не станет из-за драки...

— Значит, может и станет.

— Может. Теоретически. Но послушай — даже если... что такого-то? Ну, всыпали бы пару раз, бывает. У нас тут половина студентов к концу первого семестра уже получили. Я сама на второй месяц схлопотала три розги за то, что залезла на крышу храма Хатхор посмотреть на закат. Ничего, выжила. Хотя закат того стоил.

Гийом уставился на неё с выражением, в котором смешались изумление, недоверие и что-то ещё — что-то, что Санура не сразу опознала. Это было возмущение. Не за неё — за саму идею.

— Тебя... высекли? — переспросил он. — Тебя. Жрицу. Девушку.

— Три розги, — Санура показала три пальца. — Это мало, вообще-то. Могли дать пять. Наставник был наверно в хорошем настроении. Или оценил технику подъёма — я по водосточному жёлобу залезла, это требует определённой ловкости.

Принц молчал, и в его молчании Санура различила что-то важное. Не просто удивление — культурный шок. Как если бы она сказала ему, что по утрам купается в кипятке.

— Объясни мне, — попросила она, подтянув колени к подбородку. — Потому что я чувствую, что мы сейчас говорим на одном языке, но не понимаем друг друга. Чего ты боишься? Не боли — я вижу, что не боли. Ты парень, который в десять лет дрался на мечах с дружинниками для тренировки, не думай, что я не догадалась. Боль ты знаешь. Что тогда?

Он помолчал долго. Кошка — рыжая, наглая, из старожилов храма — вышла из темноты и без церемоний улеглась на тёплую ступень между ними.

— У нас, — сказал Гийом наконец, — секут крестьян. Слуг. Провинившихся солдат, после чего они перестают быть воинами. Людей без чести. Благородного можно заключить в темницу, лишить владений, казнить. Но не... — он не договорил, но жест был красноречив.

— А, — сказала Санура. — А.

Теперь у нее в голове все сложилось. И про то, чего боится принц. Какая ерунда случилось между ним и Хети. Почему он до сих пор ходит в сапогах, при египетской-то жаре.

— Послушай, — сказала она медленно, тщательно подбирая слова — непривычное для неё занятие, потому что обычно слова подбирали себя сами. — У нас это не позор. Совсем не позор. Это... равновесие. Ты слышал о Маат?

— Богиня справедливости.

— Равновесия, — уточнила Санура. — Справедливость, это результат. Равновесие — причина. Когда ты что-то нарушаешь, весы отклоняются. Их нужно вернуть на место. И наказание — это не унижение. Это возвращение. Ребёнка наказывают не потому, что он плохой, а потому, что весы должны быть ровными. Понимаешь? Это для тебя, не против тебя.

— Молитва Маат, — сказал он неожиданно. — Я слышал. Её произносят перед...

— Ага, — Санура вздохнула с чувством. — Я эту молитву знаю наизусть. Со всех сторон, если ты понимаешь, о чём я.

На его лице мелькнуло что-то. Тень — не улыбки, нет, до улыбки было далеко. Но чего-то, что при достаточном воображении можно было принять за её предвестие.

— Я не понимаю ваш мир, — сказал он тихо.

— Знаю, — ответила Санура. — Но это не смертельно. Я вот тоже не понимаю, как можно жить в сапогах.

Рыжая кошка между ними зевнула, продемонстрировав безупречные клыки, и перевернулась на спину, подставив живот вечернему теплу. Санура машинально почесала ей за ухом.

— Ты сказала, что залезла на крышу, — вдруг сказал Гийом. — Зачем?

— Посмотреть.

— На что?

— На всё. Отсюда, снизу, видны только стены. А сверху — весь город. Нил. Закат. Я хотела увидеть, как выглядит мир, если подняться.

Принц посмотрел на неё — и в этот раз Санура увидела в его глазах кое-что новое. Не настороженность, не растерянность. Интерес. Настоящий, неподдельный, человеческий интерес к другому человеку.

— Ты странная, — сказал он.

— Мне это говорят минимум раз в неделю. Обычно наставницы. Бывает богини.

Он вздрогнул. Чуть чуть, но Санура заметила.

— Когда ты говоришь «богини»...

— Я говорю «богини». Не метафора. Я дружу с Бастет. Ну, вот с этой, — она кивнула на храм за спиной. — Ну, и с Маат немного. По-своему.

Гийом де Лузиньян, наследный принц Крита, потомок рыцарей, смотрел на босоногую шестнадцатилетнюю девчонку, будто ему только что сообщили, что Нил загорелся.

— Ты дружишь с богинями.

— Ага.

— С двумя.

— Угу.

— Мне про это рассказали, но не знал верить ли. И ты всё равно сидишь тут, на ступеньках?

— А где мне сидеть? На троне? Трон один, и на нём Пепе, а Пепе не любит, когда занимают его место.

Пауза.

— Ты можешь мне помочь? — спросил он. Голос был ровный, но Санура услышала в нём то, что он пытался скрыть: отчаяние. Отчаяние человека, у которого нет никого, к кому можно обратиться.

Его куратор — египтянин, который похоже не очень понимает Гийома, а тот не понимает его. Его свита — ровесники, такие же потерянные, только без обязанности держать лицо. Его отец — за морем, в десяти днях пути. Да и чем он тут поможет?

А перед ним сидела шестнадцатилетняя жрица, которая дружила с богинями и знала молитву Маат «со всех сторон».

— Я попробую, — сказала Санура.

Подумав: понятия не имею, как. Но когда это меня останавливало?

VII. О кошачьей богине, проскинезе и дипломатических импровизациях

Храм Бастет в Доме Жизни был маленьким, но как и всё, связанное с кошачьей богиней уютным. Два зала: внешний, для общих молитв, и внутренний — святая святых, куда допускались только жрицы. Санура, как младшая жрица Бастет, имела доступ в оба — привилегия, которые не вызывали никакой зависти у однокурсников, потому что внутреннее святилище представляло собой небольшую комнату с алтарём, статуей богини и устойчивым запахом кошачьей шерсти.

— Подожди здесь, — сказала Санура Гийому, остановив его у порога внутреннего зала.

— Мне нельзя туда?

— Тебе можно. Но сначала...

Она замялась. Ей предстояло совершить то, что даже по меркам её биографии — а биография включала подготовку обращения к Совету Богов и жалобу Маат на Маат — было, скажем так, амбициозно.

— Сначала мне нужно кое-кого позвать, — закончила она.

Гийом, к его чести, не стал задавать вопросов. Может устал. А может за короткий разговор понял, что у Сануры «кое-кто» может означать что угодно.

Санура вошла в святилище, опустилась на колени перед алтарём — жест, который она совершала тысячи раз, на коленях наверно мозоли уже остались— и произнесла призывную молитву. Не официальную, на архаичном языке и с благовониями — для этого нужно было время, которого не было. А свою, личную, ту, которая сложилась между ней и Бастет за годы общения и не была записана ни в одном свитке.

Воздух в святилище стал теплее. И стало уютнее, как будто храм вспомнил, что он дом. Статуя Бастет на алтаре — грациозная кошка из чёрного диорита — осталась неподвижной, но её тень на стене качнулась. Потом тень отделилась от стены.

Бастет материализовалась так, как материализуются кошки: вот её не было, а вот она есть, и сидит в самом удобном месте комнаты, и делает вид, что была здесь всегда.

В этот раз богиня приняла человеческий облик — высокая женщина с кошачьими ушами и золотыми, вертикально-зрачковыми глазами. Одежда — простая храмовая туника, но из той ткани, которую невозможно соткать человеческими руками: она мерцала, как лунный свет на воде. На шее — ожерелье-усех из настоящего золота, широкое, многоярусное, тяжёлое.

Санура поклонилась. Низко, как положено, лбом к полу — потому что за дверью стоял посторонний, и формальности были нужны.

— Встань, котёнок, — голос Бастет был тёплый, мурлыкающий, с ленивой интонацией кошки, которую разбудили, но которая не сердится. — Ты меня звала не для того, чтобы пол целовать. Что случилось?

Санура встала. И коротко, быстро — насколько могла, хотя «коротко» никогда не было её сильной стороной — рассказала.

Бастет слушала, склонив голову набок, — точь-в-точь как кошка, услышавшая незнакомый звук. Глаза богини чуть сузились, когда Санура дошла до драки. Расширились — когда упомянула вызов к Пепе.

— И ты хочешь..? — начала Бастет.

— Я хочу быть там, когда фараон будет с ним говорить.

Тишина. Золотые глаза смотрели на Сануру не мигая — божественный взгляд, от которого у большинства смертных подкашивались ноги. Санура выдержала его, потому что привыкла, и потому что знала: за этим взглядом — не гнев. Оценка.

— Это невозможно, — сказала Бастет.

— Я знаю, — сказала Санура. — Поэтому я подумала: если ты пойдёшь...

— Я?

— Драка произошла в твоем храма. Юридически — Дом Жизни это храм. В том числе и твой. Ты можешь прийти к фараону как заинтересованная сторона. А я — как твоя сопровождающая.

Бастет смотрела на неё. Потом медленно, очень медленно, её губы растянулись в улыбке — тонкой, хищной, абсолютно кошачьей.

— Котёнок, — сказала она. — Ты натягиваешь сову на обелиск.

— Не знаю, что такое сова, госпожа, но если ты имеешь в виду, что обоснование слабое — да. Слабое. Но формально допустимое. Ты — младшая богиня, у тебя есть право обращения к фараону по вопросам, затрагивающим интересы твоего храма. А я — твоя жрица, и ты имеешь право взять меня с собой.

— Пепе увидит это насквозь.

— Пепе видит насквозь вообще всё. Это не повод не пытаться.

Бастет рассмеялась. Негромко, мурлыкающе — так смеются существа, которые находят мир бесконечно забавным.

— Приведи своего принца, — сказала она. — Хочу посмотреть.

Санура выглянула за дверь.

— Заходи.

Гийом вошёл — и остановился. Глаза его, и так шире обычных для Египта, стали совершенно круглыми. Перед ним стояла богиня. Настоящая. С кошачьими ушками и золотыми глазами.

На Крите у благородных был Митра, который почти никогда не отвечал. У крестьян были местные духи- покровители, довольно слабые. Гийом их видел, или точнее, чувствовал: размытые присутствия в замках, невнятные голоса в лесных рощах. Но это...

Это было совсем другое дело. Как полный рыцарь против мальчишки с палкой.

— Санура, — произнес он, не сводя глаз с Бастет. — Это же...

— На колени, — прошипела Санура дёрнув его за рукав. — Быстро. Это богиня, проскинеза обязательна.

Он послушался не младшую жрицу, просто ноги подогнулись сами. Аура богини, не давила, это было ощущение величия, как при взгляде на горы или звездное небо. Колени коснулись каменного пола, лоб — ладоней.

Санура опустилась рядом с ним. Обычно в их с Бастет разговорах формальности давно были опущены — богиня сказала, что ей неинтересно смотреть на затылки, когда можно смотреть в глаза. Но сейчас, в присутствии постороннего, церемония была нужна. Бастет это понимала и приняла поклон с тем царственным достоинством, которое у кошек получается лучше, чем у любых монархов.

— Встаньте, — сказала она. — Оба.

Гийом поднялся. Санура видела, как он борется с собой: воинская выправка, требующая стоять прямо, против инстинкта, требующего съёжиться. Выправка победила — но с минимальным перевесом.

Бастет обошла его кругом. Медленно, оценивающе — как кошка обходит незнакомый предмет.

— Франкский рыцарь, — сказала она. — Последний раз я видела франкского рыцаря... давно. Они тогда были шумнее.

— Госпожа, — голос Гийома был хриплым, но твёрдым. — Я благодарю вас за...

— Котёнок, — Бастет повернулась к Сануре, — объясни ему, что я не люблю длинных речей. Особенно благодарственных. Меня от них клонит в сон.

— Она не любит длинных речей, — послушно повторила Санура, хотя Гийом, несомненно, слышал сам.

Принц закрыл рот.

— Лучше, — одобрила Бастет. — Итак. Мой котёнок говорит, что ты устроил драку, и завтра фараон будет тебя отчитывать, а она хочет присутствовать, чтобы ты не наговорил глупостей. Я правильно излагаю суть?

Гийом бросил на Сануру взгляд, в котором читалось: «Ты рассказала богине, что я идиот?»

Санура ответила взглядом, в котором читалось: «Я рассказала богине правду. Не моя вина, что правда такая».

— Хорошо, — сказала Бастет. — Я отведу вас обоих. Завтра утром.

Она замолчала и добавила, уже серьёзнее:

— Но учти, котёнок: Пепе не будет в восторге. Ни от моего присутствия, ни от твоего. Если он спросит — а он спросит, — зачем ты там, отвечай сама. Я не собираюсь вытаскивать тебя за уши. Оторвутся.

— Я знаю, госпожа.

— Нет, — бросила взгляд Бастет. — Не знаешь. Ты думаешь, что знаешь, а это совсем другое. Но ладно. — богиня зажмурилась. — Ты же всё равно полезешь. И это достаточно забавно, чтобы тебе разрешить.

VIII. О приёмной царя обоих Египтов и красноречии

Жилище фараона в Мемфисе подавляло. Санура чувствовала себя муравьем, бегающим по храмовому двору. Дворец был огромным, невозможным и очень запутанным — комплекс из храмов, залов, дворов, садов и переходов, выстроенным из белого известняка и розового гранита, покрытым росписями, рельефами и магическими узорами, которые мерцали на солнце, создавая ощущение, что стены живые.

Санура была здесь третий раз. В первый, когда была на аудиенции бога-фараона, она не увидела вообще ничего, кроме его кабинета. Во второй— когда нашла незапертый портал в храме Бастет — она не успела рассмотреть дворец как следует, потому что была слишком занята поиском разбежавшихся кошек в районе зернохранилищ и объяснениями с обезумевшим от ужаса настоятелем. Сейчас у неё было время, и она смотрела.

Гийом, идущий рядом, тоже смотрел. Но если Санура смотрела с жадным восторгом ребёнка, попавшего в сокровищницу, то принц смотрел с выражением человека, которого эта сокровищница медленно раздавливает. Его родной дворец — замок на Крите, наверняка считавшийся на острове величественным — уместился бы в одном из боковых дворов, и ещё осталось бы место для конюшни.

Бастет перенесла их прямо во внутренний двор дворца — одна из привилегий божественного статуса. Перемещение было мгновенным: вот они в храме Бастет, мерцание, лёгкая тошнота — и вот они стоят на залитых солнцем плитах дворцового двора, а вокруг снуют чиновники, писцы, жрецы, курьеры и стражники в форменных туниках с эмблемой Пепе.

— Приёмная — налево, — сказала Бастет. — Идите за мной и не отставайте. И...

Она остановилась и посмотрела на ноги Гийома.

— Обувь.

Принц посмотрел вниз. Его сапоги — верные, привычные, предмет из знакомого мира — стояли на священных плитах дворца фараона.

— Здесь разуваются, — мягко сказала Санура. — Все. Без исключений Посмотри на Бастет.

— Я знаю, — ответил Гийом глухо. — Мне говорили.

Принц медленно наклонился, расстегнул пряжки и стянул сапоги. Оглянувшись, аккуратно поставил их к стене, параллельно, носками к выходу.

Его босые ноги — белые, незагорелые, с мозолями от сапог в непривычных для египтянина местах — коснулись тёплого камня.

— Ну вот, — сказала Санура. — Это не больно, правда? И не бойся, никто их тут не возьмет.

— Непривычно, — ответил он.

— Привыкнешь.

Приёмная фараона оказалась длинным, колонным залом, в котором можно было потеряться — и, судя по выражению лица одного из чиновников, блуждавшего между колоннами с папирусом в руках, некоторые действительно терялись. Здесь ожидали аудиенции: жрецы, военные, чиновники, просители. Все — в белых туниках различных степеней нарядности. Гийом в своих критских штанах и рубахе — без сапог, но всё равно неуловимо чужой — выделялся, как... ну, как критский принц в египетском дворце.

Ожидание было недолгим — привилегия божественного статуса работала и здесь. Служитель подошёл к Бастет, поклонился, произнёс ритуальную формулу приветствия и повёл их к дверям тронного зала.

— Слушай, — шепнула Санура Гийому, пока они шли. — Когда войдём — проскинеза. Полная. Лбом в пол. Не поднимайся, пока не скажут. Не заговаривай первым. Смотри в пол, если не уверен, что выдержишь взгляд.

— Я стоял перед королём, — сказал Гийом.

— Ты стоял перед своим отцом, — мягко поправила Санура. — Это другое.

Двери открылись.

IX. О фараоне, который помнит всё

Тронный зал Пепе был спроектирован с той же целью, с какой проектируются все тронные залы мира: чтобы человек, входящий в него, немедленно осознал свою незначительность. Высокий потолок, подпираемый колоннами из красного гранита. Стены, покрытые рельефами, изображающими деяния фараона — а деяний за полторы тысячи лет накопилось столько, что стены приходилось наращивать. Пол — чёрный базальт, отполированный до зеркального блеска, холодный даже в полуденную жару. Босые ступни Сануры ощутили этот холод, и она подавила дрожь — не от температуры, а от всего.

Потому что в конце зала, на троне из чёрного дерева и золота, сидел Пепе.

Бог-фараон Верхнего и Нижнего Египта не выглядел — он присутствовал. Это была разница, которую невозможно объяснить, а можно только почувствовать. Он был невысоким мужчиной возраста за сорок, с лицом, которое могло бы принадлежать строгому школьному учителю или педантичному бухгалтеру — если бы не глаза. Глаза Пепе были глазами существа, которое прожило тысячелетия и не забыло ни одного дня. Они не горели, не сверкали, не мерцали — они смотрели. С абсолютным, нечеловеческим вниманием, от которого хотелось стать прозрачным.

Аура фараона — божественная, полная, неограниченная — заполняла зал, как вода заполняет сосуд. Не давила, Пепе не тратил силу на запугивание просителей, это было бы расточительно, а расточительности он не терпел. Просто существовала. И от одного осознания, что она существует, что за этим лицом школьного учителя стоит сила, способная сровнять горы и повернуть реки, — от одного этого хотелось опуститься на колени.

Что Санура и сделала. Мгновенно, автоматически, лбом в холодный базальт. Рядом, чуть тяжелее, опустился Гийом — и Санура, даже не поднимая головы, почувствовала, что его колотит. Мелкая, едва заметная дрожь, которую он контролировал, но не мог подавить полностью.

Бастет поклонилась — не проскинеза, но почтительный наклон головы, как подобает малой богине перед старшим.

Тишина длилась три удара сердца. Потом голос Пепе — сухой, размеренный, с интонациями, от которых каждое слово звучало как запись в бухгалтерской книге:

— Бастет. Какая приятная неожиданность. С чем пожаловала?

— Нестроение случилась близь ворот храма моего, Великий Дом, — Бастет произнесла это с идеальной невозмутимостью, на немного архаичном языке. — Я сочла нужным предстать пред очи твои.

Пауза. Санура, прижавшись лбом к полу, думала за Пепе, как он может оценить ситуацию: Бастет — допустимо, формально обосновано, хотя обоснование прозрачнее промасленного папируса. Принц — ожидаемо, вызван. А вот девочка рядом с принцем — это...

— Встаньте, — сказал Пепе.

Санура поднялась. С некотрым трудом — ноги были ватными, и не от неудобной позы. Гийом поднялся рядом — прямой, бледный, с плотно сжатыми губами.

Взгляд фараона остановился на Сануре. И она точно поняла: он её помнит. Помнит имя, историю с храмом-купальней, личное дело, характеристики, оценки за первый семестр и три розги за крышу.

— Санура, — сказал Пепе. — Младшая жрица Бастет. Студентка первого курса Дома Жизни.

— Д-да, Великий Дом, — она запнулась. Впервые за долгое время. — Сопровождаю госпожу Бастет в качестве...

— Я вижу, в каком ты качестве, — сказал Пепе. В его голосе не было гнева. Было нечто хуже гнева — лёгкое, едва заметное неудовольствие. Как у учителя, заставшего ученика за списыванием: не злость, а разочарование.

Санура проглотила комок в горле.

Взгляд переместился на Гийома.

— Гийом де Лузиньян, — сказал Пепе. — Наследный принц Крита. Сын Амори Третьего. Прибыл двенадцать дней назад. Уровень семнадцатый. Ближний бой — девятнадцать.

Он произнёс последнюю цифру так, как произносят диагноз.

— Рапорт о происшествии я получил, — продолжал Пепе. — Студент третьего курса Хети, сын Небамона, — перелом челюсти, заживлён магией, потеря двух зубов, восстановлены. Временная нетрудоспособность — два дня. Причина инцидента — отказ выполнить требование старшего студента с последующим нанесением телесных повреждений.

— Что скажешь? — спросил Пепе, и его взгляд остановился на принце.

Гийом молчал. Три удара сердца. Пять. Семь.

Санура, стоявшая в двух шагах от него, видела, как он колеблется. Это был не страх, хотя страх конечно был, и немалый. Все было хуже. На Крите он знал бы, что сказать. Здесь — нет.

И тогда Санура открыла рот.

— Великий Дом, — сказала она. Голос дрогнул на первом слове, выровнялся на втором. — Дозвольте мне сказать.

Взгляд Пепе переместился на неё. Давление усилилось — не намеренно, просто фараон сфокусировал внимание, а его внимание имело физический вес.

— Говори, — разрешил он.

И Санура заговорила.

Не гладко. Не красиво. Не так, как говорят в советах и на аудиенциях — отточенными фразами, выверенными, как архитектурные чертежи. Она говорила как Санура — быстро, сбивчиво, перескакивая с мысли на мысль и возвращаясь назад, когда понимала, что упустила что-то важное.

Она рассказала о сапогах, которые принц не снимает, потому что на Крите босыми ходят рабы. О том, что в его мире приказывать может только тот, кто выше по рождению. О лестнице, которая устроена иначе, чем египетская, — не хуже, не лучше, просто иначе, и ступеньки в ней расположены по-другому, и тот, кто привык к одной, спотыкается на другой.

Она рассказала, что Гийом не хотел обидеть Хети — он хотел защитить свою честь, потому что в его мире честь — это всё, что отличает рыцаря от крестьянина, и если её отнять, останется только крестьянин. А Хети не хотел унизить Гийома — он просто делал то, что делал любой старший студент, потому что так устроена система, и система эта работает, и работает хорошо, вот только Гийом её не знает, потому что никто — никто, Великий Дом! — не удосужился ему объяснить.

— Он здесь двадцать дней, — сказала Санура, и голос её из сбивчивого стал вдруг тихим и твёрдым. — Три недели в чужой стране, где всё другое. Язык он понимает, а мир нет. И он не плохой. Он не злой. Он растерянный. И напуганный, хотя скорее даст себе руку отрубить, чем признается. Он неправ, я знаю. Но он неправ не от злости, а от непонимания. Он же не виноват, что не понимает. У нас в школе, когда младший что-то не понимал, его не наказывали, а давали кураторов из старших и все получалось.

Она замолчала. В зале стояла тишина — та тишина, когда все присутствующие одновременно задерживают дыхание.

Пепе смотрел на неё. Долго. С тем выражением, которое невозможно было прочитать — не потому что фараон его скрывал, а потому что за полторы тысячи лет его лицо научилось не выражать ничего, кроме того, что он хотел выразить.

Потом он перевёл взгляд на Гийома.

— Что ты скажешь? — повторил он.

Гийом сделал шаг вперёд. Один шаг — и этот шаг стоил ему больше, чем любой учебный бой, в котором он участвовал.

— Великий Дом, — его голос был хриплым, но не дрожал. — Я виноват. Я ударил студента, который исполнял свой долг. Я не понял обычаев вашей страны и ответил, как ответил бы дома. Я не оправдываюсь, это объяснение моего поступка. Я не прошу прощения за то, что защищал свою честь, — на мгновение в его глазах мелькнуло то, прежнее, рыцарское, — но я признаю, что защищал её от несуществующей угрозы. И за это я готов понести любое наказание.

Пауза.

— Любое, — повторил он, — которое совместимо с моей честью.

Закончив речь Гийом выдохну и бросил косой взгляд на Сануру. И кажется неожиданно для самого себя добавил — Я так больше не буду.

Тихо, почти по-мальчишески.

Санура, стоя в двух шагах, почувствовала желание одновременно обнять принца и стукнуть по затылку. Обнять — за честность. Стукнуть — за «совместимо с честью», потому что перед богом-фараоном ставить условия — это уж очень смело. Хотя, подумала она, ему за смелость пока никто не ставил минус.

Пепе молчал.

Тишина в тронном зале была абсолютной. Где-то за стенами жил дворец — шаги, голоса, скрип колёс, — но сюда не проникало ничего. Как будто зал находился за тысячу стадий от Египта, в пустыне.

Потом Пепе вздохнул.

Санура узнала этот вздох. Так изредка вздыхала вытесанная из гранита наставница Нефертари. Будто фараон, повелитель Обеих Земель, живой бог, прародитель династии из него одного, — на секунду вспомнил что-то из другой жизни. Из жизни, в которой он стоял у доски и объяснял двенадцатилетним мальчишкам, почему нельзя бить одноклассников, даже если они дразнятся.

— Ладно, — сказал Пепе. — Ступай.

Гийом моргнул. Санура моргнула. Даже Бастет, кажется, моргнула — хотя кошки этого обычно не делают.

— Ступай, — повторил Пепе. — Наказания не будет. Объяснение я услышал. Извинись перед Хети — лично, завтра. Если не знаешь, как — спроси свою заступницу.

— Кстати Хети — племянник номарха XVI нома, в ваших понятиях —баронет.

Взгляд фараона на мгновение остановился на Сануре. Может ей показалось, но он едва заметно кивнул.

— И постарайся больше не драться, — добавил Пепе. — Здесь не рыцарский турнир.

X. О стене, звёздах и о том, что кошки всегда находят лучшее место

Вечерний Мемфис, если смотреть на него со стены дворца фараона, выглядит так, как будто кто-то рассыпал горсть углей по чёрному бархату. Тысячи огоньков — масляные лампы в окнах, на улицах, у причалов, где рыбаки чинят сети. Нил — тёмная, маслянистая лента, в которой отражаются звёзды, — течёт медленно, неслышно, как будто река тоже устала за день и хочет покоя.

Передняя стена дворца Пепе — знаменитая, легендарная стена, предмет гордости архитекторов и всех жителей столицы Египта — имела в ширину шестнадцать метров. Шестнадцать метров сплошного камня, на котором можно было разъехаться двум колесницам, разбить лагерь или — если вы богиня, жрица и критский принц — удобно устроиться, свесив ноги и глядя на город.

Сидеть на стене было строжайше запрещено. Это было указано в гвардейском уставе, в правилах дворцового распорядка и лично Пепе — устно, в присутствии свидетелей, после прошлого инцидента с Бастет. Богиня кошек, однако, относилась к запретам примерно так же, как кошки относятся к закрытым дверям: знала об их существовании и считала это проблемой двери.

Бастет сидела на самом краю, покачивая ногой в сандалии из лунного света (или чего-то похожего — Санура так и не разобралась, из чего сделана обувь богов). Золотые глаза выражали абсолютное, кошачье довольство.

Санура сидела рядом, обхватив колени руками. Ветер с Нила — влажный, тёплый, пахнущий илом и цветущим лотосом — трепал край её туники.

Гийом сидел чуть поодаль, по другую сторону от Бастет. Сапоги стояли рядом — он еще не обулся, и Санура подозревала, что это стоило ему не меньше, чем речь перед фараоном. Его ноги — бледные, непривычные к открытому воздуху — покоились на тёплом камне, и принц время от времени поджимал пальцы с выражением человека, открывающего новое ощущение.

Тишина была хорошей. У Сануры так бывало после огорода, когда все уже сделано и они с девочками отдыхали, сидя во дворике.

— Так страшно, — сказал Гийом наконец, — мне не было никогда.

Он произнёс это спокойно — как констатацию факта. Как человек, привыкший не жаловаться, но решивший, что здесь, на стене, между богиней и девчонкой, можно.

— И это не стыдно признать, — добавил он. — Не каждый день стоишь перед живым богом.

— Перед двумя, — заметила Санура.

— Перед двумя, — согласился он и бросил быстрый взгляд на Бастет. Богиня не обернулась, но её кошачье ухо дёрнулось.

— Страшно в первый раз, — сказала Санура. — Дальше привыкаешь.

— Ты привыкла?

Она задумалась. Честно, по-настоящему — потому что вопрос заслуживал честного ответа.

— Нет, — сказала она. — К Бастет — да, к ней привыкла. Она... — она покосилась на богиню, — она как старшая сестра, которая иногда превращается в пантеру. К Маат — почти. К Маат вообще невозможно привыкнуть до конца, но можно научиться не вздрагивать. А к Пепе...

— К Пепе?

— К Пепе не привыкает никто. Даже боги.

— Я слышу, — лениво заметила Бастет, не оборачиваясь.

— Я знаю, госпожа. Скажешь, я неправа?

Бастет промолчала, что было красноречивее любого ответа.

Санура не стала рассказывать, что первый ее визит, в личный кабинет Пепе, в сравнении с приемом сегодня, был как купание в пруду в сравнении с купанием во время морского шторма. Это еще надо было обдумать.

Ветер принёс запах жареной рыбы с набережной, и у Сануры заурчало в животе — она пропустила ужин. Гийом, судя по мелькнувшей тени улыбки, услышал.

— Рыба, — сказал он. — У нас на Крите тоже жарят рыбу вечером. На берегу, на углях. С чем-то кислым — не знаю, как это по-египетски. Маленькие жёлтые плоды, из них выжимают сок...

— Лимоны?

— Наверное. У нас их называют иначе.

— Тут их называют «лимоны», и их привезли как раз с ваших островов. Круг замкнулся.

Он усмехнулся. Впервые за всё время их знакомства — настоящая усмешка, не натянутая, не вымученная. Она изменила его лицо, и Санура вдруг поняла, что принц, когда не напуган, не насторожён и не пытается быть рыцарем, — симпатичный. Просто симпатичный. Мальчишка с серыми глазами и лимонами в голове.

(Ощущение под рёбрами — то самое, которое она классифицировала как «не доела за обедом» — шевельнулось и отказалось быть классифицированным.)

— Спасибо, — сказал Гийом. — За то, что ты сделала. Перед фараоном. Ты не обязана была.

— Конечно не обязана. Я вообще ничего не обязана, я младшая жрица кошачьей богини. Моя главная обязанность — чесать кошек за ушами и следить, чтобы в храме не кончились благовония. Всё остальное — это то, что Маат называет «добровольным превышением необходимого».

— Ты часто так делаешь?

— Превышаю необходимое? Постоянно. Спроси мою маму. Или моих наставниц. Или вот её, — кивок в сторону Бастет.

— Постоянно, — подтвердила Бастет.

— Видишь.

Они замолчали. Звёзды над Мемфисом были крупными, яркими — в отсутствие городского освещения (не смотря на магическое усиление, светильники на улицах горели тускло, экономный Пепе следил за расходом маны как ястреб за мышью) ночное небо разворачивалось во всём великолепии. Млечный Путь — «Молоко Нут», как называли его египтяне — рассекал небосвод белой рекой, и казалось, что наверху течёт свой Нил, только из света.

— Звёзды здесь другие, — сказал Гийом. — Те же, но... ярче. Ближе.

— Это потому что воздух сухой, — сказала Санура. — Тот говорит — ну, бог Тот, мы знакомы, длинная история, — он говорит, что свет проходит через сухой воздух с меньшими потерями, чем через влажный. Поэтому в пустыне звёзды ярче, чем на побережье.

Гийом повернул голову и посмотрел на неё.

— Ты знакома с Тотом.

— Ага.

— С Тотом. Богом мудрости.

— Ага.

— И с Маат. Богиней справедливости.

— Угу.

— И с Бастет.

— Ну, она сидит рядом с тобой, это сложно отрицать.

— И ты — студентка первого курса.

— Санура, — сказал Гийом медленно, — кто ты?

Она задумалась. Вопрос был простой — и абсолютно невозможный.

— Санура, — ответила она. — Дочь жреца Бастет из Бубастиса. Старшая сестра Нефи и Серт. Студентка, жрица, иногда — неприятность. Человек, который любит лазить по крышам, салат с булгуром и разговаривать с теми, кто обычно не разговаривает. — Она помолчала. — А кто ты?

— Гийом де Лузиньян, — ответил он. — Сын короля, который правит островом с населением меньше одного вашего нома. Воин, который полжизни провёл в постели, а вторую половину — пытался доказать, что первой не было. Человек, который сегодня стоял перед богом и не упал. — Пауза. — Благодаря тебе.

— Не благодаря мне. Я только объяснила ситуацию. Ты сам стоял. И сам говорил.

— «Я так больше не буду», — процитировал он с кривой усмешкой. — Великая речь. Деды внукам будут рассказывать.

— Ты знаешь, — сказала Санура серьёзно, — это было лучшее, что ты мог сказать. — Пепе вранья не переносит больше всего, а это было честно.

— Откуда ты знаешь?

— Бастет рассказывала. И почувствуй он неискренность, мы бы тут не сидели.

Ветер свежел, и Санура поёжилась. Ночи в Мемфисе, при всей дневной жаре, бывали прохладными, а туника слабо защищала от холода.

— Нам пора, — сказала Бастет, одним кошачьим движением поднявшись на ноги. — Вниз. И желательно — до того, как нас заметит стража. Они бывают нудными.

— Или Пепе, — добавила Санура.

— Пепе давно заметил, — безмятежно ответила Бастет. — Мы в его дворце, котёнок. Он тут всё видит. Но пока он решает, стоит ли ему вводить телесные наказания для малых богов, — я предпочитаю не давать ему дополнительных аргументов.

Она протянула руку — и стена, город, звёзды мигнули.

Через мгновение они стояли во дворе Дома Жизни. Лунные тени от колоннад и тишина предавали картинке сказочность.

Бастет посмотрела на Сануру. Потом на Гийома. Потом снова на Сануру — и в золотых глазах мелькнуло что-то, что на человеческом лице называлось бы нежностью, а на кошачьем — ну, тоже нежностью, просто с когтями.

— Присмотри за ним, котёнок, — сказала она тихо. — Он тоже ещё котёнок, как и ты.

И исчезла как исчезают кошки: раз — и нет.

Гийом стоял на тёплых плитах двора — босой, с сапогами в руках — и смотрел на место, где только что была богиня.

— Мне показалось, — сказал он, — или она назвала меня котёнком?

— Она всех так называет, — соврала Санура. — Не принимай на свой счёт.

— Я наследный принц Крита.

— А я младшая жрица кошачьей богини. И я тоже котёнок. Привыкай, тут так.

Он посмотрел на девушку, она на него. Поднявшийся ветерок шевельнул край её туники и его волосы.

— Спокойной ночи, Санура, — сказал он, церемониально поклонившись.

— Пока, Гийом, — ответила она. — И надень сандалии утром. Я покажу, где купить. — Она подумала. — Хотя лучше — не надевай ничего. Привыкай к камню. Через неделю не заметишь.

— Через неделю я буду как мальчик с конюшни.

— Через неделю ты будешь студентом. Это конечно похуже чем с лошадьми, но интереснее.

Она развернулась и пошла к общежитию — босая, тонкая, с прямой спиной. День определенно удался.

Гийом смотрел ей вслед. Потом посмотрел на сапоги в руках. Потом — на свои босые ноги на тёплом камне.

Камень был гладкий. Тёплый. Удивительно приятный, в сравнении с сапогами в жару.

Он стоял так ещё минуту. Потом пошёл к себе, неся сапоги в руках и стараясь не думать о том, что, если отец узнает, как его сын ходит босиком по чужому городу, — недоволен он будет куда больше, чем из-за любой драки.

***

Далеко отсюда, в рабочем кабинете, Пепе сидел в кресле и смотрел в пустоту — точнее, в ту точку пространства, где его всеведение показывало ему стену собственного дворца, богиню кошек, жрицу-студентку и иностранного принца, сидящих рядком и болтающих ногами.

Бастет. Опять.

Фараон поднял глаза к потолку. Классная комната, сухой запах мела, от печки тянет дымком. Скрип стула за спиной, кто-то из учеников никак не мог ровно усесться. Раздражает. Курт, с разбитой губой, снова подрался и как всегда не может объяснить причину. «Herr Lehrer, он первый начал.» Оба вторые начали, как всегда. И учитель, в сюртуке с чернильным пятном на рукаве — вздыхает и говорит: «Садись. И веди себя прилично.»

Полторы тысячи лет. Мальчишки не меняются.

Он открыл глаза и потянулся к стопке папирусов на столе. Без усердия нет награды. Завтра — ревизия зернохранилищ Нижнего Египта, потом — доклад о состоянии Северной флотилии и утверждение ее бюджета, позднее — аудиенция хеттского посла. Это если брать только крупные задачи, от получаса и выше.

Но перед тем как взять первый свиток, он сделал пометку в личном деле Сануры — коротко, сухо, почерком прусского школьного учителя:

«Подтверждение. Перспективна. Дерзка. Наблюдать.»

И, подумав, добавил ещё одну строку — в личном деле Гийома де Лузиньяна:

«Не безнадёжен. Требует работы.»

«Хеси-Ра. Еще раз явится во сне. Успокоить. Хоть второй раз он не облажался.»

А потом — совсем уже на полях, мелким шрифтом, который никто, кроме него, не прочитает:

«Узнать, как именно Бастет попадает на стену. И запретить. В третий раз.

И надо разобраться — зачем она меня провоцирует и на что.»

***

Из дневника Сануры, запись без даты (почерк торопливый, чернила размазаны):

«Познакомилась с принцем. Настоящим. С Крита. Он ходит в сапогах и дерётся с третьекурсниками. Я отвела его к фараону. Нас не казнили. Это определённо удачный день. Нефрет говорит, что я сумасшедшая. Бастет говорит, что я котёнок. Маат пока ничего не сказала, но думаю, что она хочет сказать что-то про превышение необходимого.

У принца серые глаза. Это не имеет отношения к делу, просто отмечаю для полноты картины. Научный метод.

P.S. Завтра показать ему, где купить нормальные сандалии.

P.P.S. Или не показывать. Пусть привыкает.

P.P.P.S. У него правда очень серые глаза.»

***

Начало романа - https://author.today/work/581005