Незнакомый потолок / Санура X

Глава 1

Незнакомый потолок

I

Потолок был незнакомый.

Это была первая мысль — чистая, ясная, ни к чему не привязанная. Просто потолок, которого она раньше не видела. Побелённый, с лёгкой желтизной в углах, расписанный столбцами иероглифов — исцеляющие формулы в тонких картушах, голубые и золотые, уходящие к стенам ровными рядами.

Вторая мысль: кровать.

Она лежала на кровати. На настоящей, деревянной, с изголовьем и ножками. Санура моргнула. В Бубастисе, дома, кроватей не было, все спали на набитых сеном матрасах, и это считалось вполне прилично. В общежитии Дома Жизни — циновка на глиняном полу, подголовник из известняка, и будь добра не жаловаться. А тут — кровать. С льняной простынёй. С подушкой.

«Либо я умерла и попала в поля Иалу, — подумала Санура, — либо…»

Она попыталась сесть.

Мир качнулся, опрокинулся набок и ударил её по голове невидимой ладонью. Санура рухнула обратно на подушку. Слабость была не обычная, не та, что бывает после болезни или долгой пробежки по жаре. Эта шла изнутри, из того места, где живёт мана, — там, где обычно ощущалось тёплое, ровное свечение, сейчас зияла гулкая пустота. Как колодец, из которого вычерпали всю воду.

«Заболела, — решила она. — Точно заболела. Надо позвать…»

И тут она вспомнила.

Чайхана. Тень тесака. Хруст кости. Кровь на циновках. Лицо без выражения. Руки, обхватившие собственное тело. И —

Санура вскочила как ужаленная скорпионом.

Голова взорвалась белым шумом, стены поплыли, пол встал дыбом — но она уже была на ногах и лихорадочно озиралась. Небольшая комната, два ложа, одно пустое, одно — её. Табурет у кровати. На табурете — аккуратно сложенная туника, а поверх неё — парик-шапочка.

Больше в комнатке никого.

Санура схватила тунику и натянула через голову, путаясь в рукавах, — руки слушались отвратительно, как чужие. Водрузила паричок, машинально разгладила ткань на бёдрах — и замерла, уставившись на лён.

Туника была чистая. Выстиранная. Выглаженная. Белая, без единого пятнышка.

А вчера…

Вчера эта туника была забрызгана содержимым лопнувшего левантийца.

«Фу, — подумала Санура, и желудок мгновенно подкатил к горлу. — Фу, какая гадость!» Бастет сформулировала точно. Идеально. Исчерпывающе.

Ладно. Ладно. Надо понять, где она, что происходит и по возможности не упасть в обморок раньше, чем выяснит хотя бы первое.

***

Медленно, осторожно, как по тонкому льду — хотя льда она в жизни не видала и знала о нём исключительно из свитков о северных землях, — Санура выбралась в коридор.

И остановилась.

В полумраке, в двух шагах от входа, стояла статуя.

Бронза, покрытая голубой эмалью. Золотые узоры на нагруднике — солярный диск, крылья Гора, картуш с именем фараона. Копьё, упёртое в каменный пол. Лицо под гладким шлемом — неподвижное, каменное, с прямым, немигающим взглядом.

Гвардеец дворцовой стражи Пепе.

— Ой! — сказала Санура.

Статуя не шелохнулась.

Санура немного подумала. Ситуация была из тех, которых не описывают ни в храмовых уставах, ни в учебниках этикета. Что делает шестнадцатилетняя жрица-студентка, когда выходит в коридор больницы и обнаруживает перед дверью элитного воина бога-фараона? Устав молчал. Учебники — тоже.

Санура вежливо поклонилась.

Пауза длилась ровно столько, чтобы Санура успела подумать: «А вдруг это и правда статуя?» — и тут гвардеец коротко, едва заметно, кивнул.

Похоже, он тоже не очень представлял, как себя вести в сложившихся обстоятельствах.

***

Коридор оказался коротким. Три дверных проёма по правой стороне, задёрнутые тростниковыми занавесками. С торца — выход в какое-то помещение побольше.

Санура прислонилась к стене, собираясь с силами. Спросить у гвардейца, куда идти, было как-то… ну, примерно как спросить дорогу у пирамиды. Теоретически возможно. Практически — неловко.

Из торцевого прохода вылетела Мерит.

Именно вылетела — маленькая, растрёпанная, с глазами размером с блюдце для каркаде. На ней была та же туника, что вчера, только тоже каким-то чудом отстиранная.

— Санум! — Мерит схватила её за плечи. — Тебе нельзя вставать! Почтенная жрица сказала, у тебя сильнейшее магическое истощение! Самое меньшее неделю лежать, не шевелиться, пить молоко с мёдом и вообще ни в коем случае…

— Стоп, — Санура поморщилась, — не шуми. Где мы вообще?

— В Доме Исиды, при её храме! Палата для тяжелобольных! Нас принесли вчера вечером, ну как принесли, тебя на носилках несли, ты была без сознания, а я шла сама, но тоже еле-еле, и ещё была почтенная жрица, она сказала что раны у обоих серьёзные, но не смертельные, а ты просто выгорела дотла, это её слова, «выгорела дотла», и…

— Стоп, стоп, стоп! — Санура подняла обе ладони, перегораживая словесный разлив Нила. — По порядку. Что с Гийомом?

Пауза. Едва уловимая.

Санура покраснела.

— И с этим, вторым… ну, который сын барона.

— С Рене, — сказала Мерит, и в её голосе мелькнуло что-то подозрительно похожее на усмешку. — Они оба в соседней палате, спят. Почтенная сказала, что всё будет хорошо, хотя тесак был отравлен магией, это же тесак называется? Или меч? В общем неважно, а ещё она сказала что…

— Мерит.

— Да?

— Есть хочу.

— Ой, точно! Тут в зале есть лепёшки, и хумус, и кувшин каркаде, и оливки, и масло…

— Веди. Только помоги не упасть.

II

Мерит подставила плечо, и они медленно проковыляли по коридору в помещение, оказавшееся относительно просторным — локтей десять на восемь, с каменной колонной по центру, подпирающей перекрытие, и выходом в торцевой стене, за которым виднелся залитый солнцем дворик. Стены, как и везде здесь, побелены и расписаны охранными формулами.

Справа стоял деревянный стол и две скамьи. На столе — глиняные кувшины и миски с едой: оливки, масло в плоской плошке, хумус, маринованные овощи, стопка лепёшек.

— Я сейчас всё это съем, — тихо произнесла Санура. — Включая миски.

Следующие десять минут прошли в молчании. Священном, благоговейном молчании, которое наступает, когда очень голодный человек наконец получает доступ к пище. Санура макала лепёшку в хумус, откусывала, жевала, макала снова. Методично, сосредоточенно, с тем выражением лица, которое в храмовом уставе описывалось бы как «глубокая медитация».

Наконец она оторвалась от третьей лепёшки и заметила, что Мерит смотрит на неё. Взгляд у подруги был специфический — широко распахнутые глаза, чуть приоткрытый рот. Голодный котёнок, увидевший блюдце молока.

— Да? — спросила Санура.

— Богиня… — Мерит понизила голос, хотя в зале, кроме них, не было ни души. — Ну, которая вчера приходила…

— Бастет.

— Да… — Мерит сглотнула. — Она сказала, что нас ждёт Пепе. Это серьёзно?

Санура отложила лепёшку.

— Она любит пошутить. Но думаю — не в этом случае.

— Я не могу к Пепе идти, — лицо Мерит вдруг сморщилось, как у ребёнка, которому сообщили, что завтра к лекарю. — Санум, я не могу.

— Почему? У тебя на него аллергия?

— Нет, я боюююсь!

И Мерит разрыдалась.

Не тихо, не сдержанно — а полноценно, навзрыд, с хлюпаньем и всхлипами, уткнувшись лицом в ладони. Плечи тряслись.

Санура опешила. Она знала Мерит без малого год — делила с ней столовую, лекции, кухонные дежурства и ночные зубрёжки. Мерит была человеком жизнерадостным, шумным, неутомимо говорливым и в целом несокрушимым. Плачущая Мерит — зрелище примерно столь же вероятное, как летающий бегемот.

Санура обняла подругу, прижала к себе.

— Эй. Успокойся. Он тебя не съест. Чего ты боишься — ты что, крала подношения богам? Ела сердца? Преграждала течение воды?

— Чего?.. — Мерит так удивилась, что даже перестала рыдать и слегка отстранилась, глядя на Сануру мокрыми красными глазами. — Кончай прикалываться, я серьёзно!

— Я тоже серьёзно. Исповедь отрицания, сорок два пункта. Ничего из списка не нарушала — значит, бояться нечего.

— Это же Фараон! — Мерит всплеснула руками, едва не заехав Сануре по носу. — Самый главный бог! Я вообще до вчерашнего дня ни одного бога не видела! Это тебе хорошо, ты с ними постоянно общаешься, болтаешь, шутишь…

— Так, — Санура взяла Мерит за плечи и развернула к себе. — Слушай меня. Да, он бог. Могущественный, главный и всё такое. И, в общем, может быть довольно страшным. Но вот Нил — он тоже очень могучий. Если ты вздумаешь его остановить, он просто снесёт тебя в далёкое море. Но ты же реки не боишься?

Мерит шмыгнула носом.

— Река меня к себе не вызывает…

— Единственное, в чём ты виновата, — продолжила Санура, пропустив возражение мимо ушей, — так это в «нагромождении слов в разговоре», как сказано в Книге Мёртвых. Но Пепе это, уверена, совершенно не интересует.

Мерит ещё раз всхлипнула, но тише. Слёзы подсыхали.

— Ты ведь будешь со мной?

— Да, конечно. И буду держать за руку.

— Я даже не знаю, как себя там вести. Мы это не проходили.

— Ну, представь, что это статуя Ра во внутреннем святилище. И веди себя соответственно.

— Статуя Ра не разговаривает…

— В этом и преимущество.

Мерит издала звук, который мог быть и смешком, и всхлипом.

— Ладно… Но всё равно страшно.

III

Мерит успокоилась. Санура насытилась. И тут же явился старый, хорошо знакомый противник — не петрушка, не домашнее задание и даже не наставница Нефертари. Скука.

Магическое истощение ей велели лечить лежанием. Это было примерно как предложить кошке лечиться неподвижностью: теоретически возможно, практически — издевательство.

Санура поднялась со скамьи — осторожно, придерживаясь за стол, — и побрела по залу. Ноги слушались, хотя и неохотно. Добрела до коридора, заглянула за угол. Гвардеец продолжал неподвижно стоять в полумраке. Наверняка у него был какой-нибудь бафф на стойкость. И терпение. Санура позавидовала.

Вернулась. Проковыляла к выходу, выглянула во двор. Небольшой, пыльный, обнесённый глинобитной стеной. Одинокая пальма в углу. Ослик, привязанный к столбу, лениво жующий сено. Ослик посмотрел на Сануру. Санура посмотрела на ослика. Ни та, ни другая сторона не нашла в увиденном ничего достойного внимания.

— Мерит, а нам тут долго сидеть? И вообще — чего мы ждём?

— Ну, это больница. Наверное, ждём, пока поправимся. Утром заходила почтенная жрица Исиды — ты ещё спала — сказала, в полдень придёт снова.

***

Легка на помине: в зал, скинув у входа сандалии, вошла старшая жрица.

Женщина среднего возраста, высокая — на полголовы выше Сануры — в роскошной тунике, сплошь покрытой вышитыми баффами. Работа была тонкая, виртуозная, из тех, что делают по личному заказу в лучших мастерских Мемфиса: защита, выносливость, концентрация — Санура машинально считывала узоры, привычка травоведа и ученицы Дома Жизни. Лицо у жрицы было властное, строгое, из породы лиц, при виде которых у студентов самопроизвольно выпрямляется спина.

Санура и подскочившая Мерит низко поклонились.

— Так, вижу, ты уже встала, — жрица подошла к Сануре, без церемоний взяла за подбородок и повернула лицо к свету. — Открой рот.

Санура открыла.

— Так, тут вроде хорошо. Посмотри наверх. Нет, только глазами. Голову не двигай. Так… тоже вроде всё в порядке.

Жрица перехватила запястье Сануры и замерла, считая пульс. Пальцы были прохладные, сухие и абсолютно уверенные — пальцы человека, который точно знает, что ищет.

— Удивительно быстро восстанавливаешься, — она отпустила руку. Прищурилась, словно заглядывая куда-то за видимое. — Хотя при такой выносливости это ожидаемо. Старайся ближайшую неделю не колдовать. Вообще. Ни «лапки», ни огонька, ни даже пассивных ритуалов. Ешь побольше масла. И купи в аптеке пасту пажитника — два дебена, раздели на семь частей, каждую ещё пополам. Ешь утром и вечером с молитвой Исиде. В аптеке есть готовые свитки с текстом.

— Благодарю, почтенная, — Санура склонила голову. — А когда мы сможем навестить франков?

— Франков? — жрица прищурилась. — Сначала я их навещу. Если всё у них в порядке — можно будет хоть сейчас.

Жрица развернулась и прошла в коридор. Занавеска качнулась за её спиной.

— Это главная жрица исцеления Исиды, — прошептала Мерит, вцепившись в локоть Сануры. — Почтенная Иситнофрет. Лично!

— Ничего себе. Ну, теперь мы точно все выздоровеем. Надо было, наверное, проскинезу исполнить. Хотя встать на колени я еще смогла бы — а вот обратно потом не встану.

— Да ну тебя!

***

Примерно через полчаса Иситнофрет вышла из палаты франков. Остановилась, посмотрела на двух девушек, замерших в ожидании — одну бледную и любопытную, другую бледную и перепуганную.

— Можете пройти к франкам.

И, загадочно улыбнувшись — а улыбка у неё оказалась совершенно не такой строгой, как лицо, — вышла во двор.

IV

Девушки переглянулись, прошли мимо гвардейца — тот не шевельнулся, — и раздвинули тростниковую занавеску.

Палата была зеркальной копией той, в которой проснулась Санура. Те же белёные стены с иероглифами, то же узкое окошко, тот же тёплый, пахнущий миррой воздух. Два ложа.

На дальнем лежал Рене — бледный, перебинтованный, но с широко открытыми глазами и выражением человека, готового немедленно вскочить и куда-нибудь бежать. На ближнем — Гийом. Тоже бледный. Тоже в бинтах — бок, бедро. Повернул голову на звук.

Несколько секунд все четверо молча смотрели друг на друга.

Потом тишина лопнула.

— Мерит! — Рене приподнялся на локте и тут же скривился. — Как ты? Я вчера видел, как ты бросила в него амфору — это было…

— Больно?! — Мерит метнулась к его кровати. — Тебе больно? Не двигайся! Почтенная сказала, что у тебя ребро, ну не то чтобы сломано, а прорезано, и ещё рука, и вообще ты должен лежать и не шевелиться!

— Да я в порядке, честное слово, вот смотри, рука двигается…

— Не двигай рукой!!!

Рене и Мерит заголосили наперебой — два потока слов столкнулись, переплелись и образовали весёлый, совершенно неразборчивый хаос, в котором мелькали обрывки: «…а я думала ты умрёшь…», «…да что мне сделается, я же франк…», «…а крови было столько, что я думала это всё твоя…», «…половина моя, остальное того мерзавца…»

Санура подошла к ложу Гийома.

Принц смотрел на неё снизу вверх. Бледный, с тенями под глазами — но живой. Совершенно, абсолютно, бесспорно живой. И от этой простой мысли у Сануры что-то сжалось в горле так, что первые несколько секунд она не могла произнести ни слова.

— Как ты? — спросила она наконец.

— Нормально, — Гийом чуть улыбнулся. — Привычно, даже. Всё-таки полжизни в кровати. — Улыбка стала серьёзнее. — И спасибо. Ты спасла меня. Дважды. Даже трижды, если вспомнить приём у Пепе.

— Да ерунда, — Санура махнула рукой и тут же пожалела: голова закружилась. — Так все бы сделали. Люди должны помогать друг другу. Тем более при нападении левантийских асассинов. Так в храмовом уставе написано. Где-то между «не шуметь в святилище» и «кормить кошек вовремя».

— Всё шутишь, — тихо сказал Гийом.

— Если я перестану шутить, значит, я действительно больна.

Гийом помолчал. Потом:

— Слушай, Бастет сказала…

— Да, — кивнула Санура. — Нас всех ждёт Пепе. Наверное, будет отчитывать за загаженную чайхану. Может, пошлёт убирать.

— А когда? Я встать, конечно, могу, но у Рене ребро прорезано. Это минимум неделя.

— Не знаю, не докладывали. — Санура прислонилась к стене рядом с его кроватью, потому что стоять становилось трудно. — Старшая жрица сказала, что я уже в порядке, только колдовать нельзя. И масло есть. Два раза в день. По кувшину, наверное, — она не уточнила. — Неужели мне тут неделю сидеть, вас ждать? И потом, сомневаюсь, что фараон согласится. Он по слухам не из терпеливых.

V

Так они болтали — вчетвером, перекрикивая друг друга, перебивая, недослушивая, — и болтовня эта была живая, тёплая, слегка истеричная, как всегда бывает, когда люди, чуть не погибшие, обнаруживают, что всё ещё здесь, всё ещё дышат и всё ещё могут ссориться из-за ерунды.

А потом в углу палаты сгустилась тень.

Уже привычно. Уже почти ожидаемо — и от этого «почти» Сануре стало не по себе, потому что привыкнуть к материализации богини в двух шагах от тебя — это, пожалуй, ненормально.

Бастет вышла из темноты, которой там секунду назад не существовало. Чёрные ушки, белое платье, золотые вертикальные зрачки. Хвост покачивался — коротко, резко, без обычной ленцы. Богиня была собрана. Это бросалось в глаза, как пятно краски на белом льне.

— Так, котята, — голос был деловой, без мурлыканья, — кто может стоять — стойте вот тут, в уголке. Кто не может — просто лежите.

Рене, дёрнувшийся было подняться, получил взгляд, от которого немедленно вжался обратно в подушку. Гийом, очевидно более опытный в общении с божественными сущностями, остался лежать и только приподнял голову.

Санура и Мерит встали у стены. Мерит побелела до цвета свежего папируса и, судя по слегка остекленевшему взгляду, находилась примерно в одном вздохе от обморока. Санура молча нашла её руку и сжала.

— Сейчас придёт Исида, — сказала Бастет.

Тишина.

— Санура, Мерит — просто поклонитесь. Глубоко. Это лечебница, тут на колени падать не надо.

Пауза.

Бастет повернулась к Сануре. Золотые глаза сузились.

— Санура. Если ты хоть полслова лишнего скажешь, я тебе лично молитву Маат прочту. И это будет самая запоминающаяся молитва в твоей жизни. Поняла?

— Да, — Санура кивнула. — Буду нема как нильский окунь.

— Ладно, — Бастет отвернулась. — Ждём.

***

Прошло, может быть, десять минут. Может, меньше. Время стало вязким, как мёд на жаре.

А потом — вошла Исида.

Не появилась из тени, как Бастет. Не материализовалась, не мерцнула. Просто вошла через проём — и мир изменился.

Сануре стоило огромного усилия ограничиться поклоном. Тело хотело упасть — не от страха, нет, — от тяжести. От чистой, невозможной, осязаемой мощи, которая заполнила палату, как вода заполняет упавший в колодец сосуд. Аура Матери Богов давила физически, вжимала в стену, прижимала к полу.

И одновременно — парадоксально, невозможно, вопреки всякой логике — наполняла тело лёгкостью.

Слабость, преследовавшая Сануру с самого пробуждения, отхлынула. Не ушла — именно отхлынула, как отступает волна от берега, обнажая чистый, промытый песок. Пустой колодец внутри, где жила мана, вдруг перестал быть пустым. Не наполнился — но перестал болеть.

Мир застыл и выцвел. Стены, кровати, лица, тени — всё стало блёклым, приглушённым, как рисунок на старом папирусе. И по этому рисунку двигалось единственное яркое пятно.

Исида.

Она подошла к постели Рене. Посмотрела — коротко, оценивающе, как смотрит мастер на трещину в сосуде, который собирается починить. Положила ладонь ему на лоб.

Санура увидела, как юный франк вздрогнул. Как по его телу прошла волна — не видимая глазу, но ощутимая, как порыв ветра в безветренный день. Как разгладились морщинки боли на его лице.

Исида убрала руку. Повернулась. Подошла к Гийому. Та же ладонь на лбу, тот же короткий, внимательный взгляд. Та же волна.

Потом она посмотрела на девушек, склонившихся у стены. Перевела взгляд на Бастет. Коротко кивнула — и, не произнеся ни единого слова, вышла.

Тишина звенела.

— Ох… — в звенящей пустоте раздался потрясённый голос Рене. — У меня кажется все раны зажили. И так хорошо я никогда в жизни себя не чувствовал. Наверное, вплавь с Крита до Родоса переплыву и обратно.

— Так, девушки, — Бастет хлопнула в ладоши, — выйдите. Франкам надо одеться. Не знаю зачем, но они предпочитают делать это вдвоем.

Санура — почему-то вспыхнувшая, хотя решительно не понимала, чего тут краснеть, — и Мерит нормального цвета прошли за богиней в коридор, а затем в общий зал.

— Я правильно понимаю? — произнесла Санура.

— Правильно, котёнок. Идём к Пепе. Он не расположен ждать. — Бастет скользнула взглядом по Мерит. — И поддержи свою подругу. Она, кажется, собирается упасть в обморок.

Мерит не упала. Но ещё крепче вцепилась в руку Сануры.

***

Через несколько минут в зале появились Гийом и Рене.

Санура посмотрела и моргнула.

Франкская одежда, видимо, разделила судьбу чайханы — то есть была безнадёжно испорчена. Вместо привычных рубашек и бре оба были одеты по-египетски: белые нарамники, перехваченные на одном плече, и юбки-шенджет длиной чуть ниже колена.

Рене выглядел в этом наряде совершенно непринуждённо — как человек, который два года ходил в подобном и ничуть не страдал. Гийом — как человек, которого переодели против воли и который старается этого не показать. Безуспешно.

— У меня ещё и сандалии куда-то подевались, — мрачно сообщил он Сануре.

Та молча указала на вход, где у порога аккуратной стопкой стояла обувь всей компании.

— Так, — Бастет снова хлопнула в ладоши, — собираемся. Сейчас перенесу вас во дворец фараона.

Санура крепче сжала руку Мерит. Привычное мерцание — тьма, лёгкий холод, мгновение невесомости — и они стояли во внутреннем дворе малого храма Бастет.

— За мной, котята.

Небольшая процессия — богиня, двое франков в египетских одеждах, две египтянки, одна из которых крепко держала другую за руку, — углубилась в лабиринт дворцовых проходов и коридоров.

Сануре не показалось. Стражи стало больше. Ощутимо, заметно — в каждой нише, у каждого поворота. Гвардейцы в голубой эмали с золотом, с копьями, с непроницаемыми лицами.

А у входа в дворцовый корпус замерли два изваяния из серого гранита — в полтора человеческих роста, с головами шакалов и руками, сжимающими каменные секиры. Их здесь раньше не было. Санура это помнила точно — она проходила тут в прошлый визит. Стражи Анубиса? Боевые големы? Что-то подсказывало, что лучше не выяснять.

И вот — дверь. Настоящая, из ливанского кедра, с бронзовыми петлями и пластинами, на которых были выгравированы имена Пепе в двойном картуше. Ни одна тростниковая циновка не была бы достойна этого проёма.

Санура волновалась, но времени на это не было. Мерит рядом дрожала крупной дрожью — дробной, заметной, — и её рука в ладони Сануры стала ледяной и мокрой.

Двери раскрылись.

VI

Санура не ощутила ничего.

Это было так неожиданно, что она на мгновение решила, будто ослышалась — нет, ослышаться она не могла, потому что слушать было нечего. Никакой давящей ауры. Никакого шума в ушах. Никакого ощущения насквозь-прозрачности, которое накрывало при встрече с Исидой. Ничего.

Просторный зал, залитый светом из высоких узких окон и дополненный мягким свечением магических светильников на стенах. Стол напротив двери — большой, заваленный папирусами, табличками, свитками. За столом — человек.

Человек с раздражённым лицом.

Просто человек. Не лучезарный. Не грозный. Не окутанный сиянием вечности. Мужчина средних лет, худощавый, с резкими, сухими чертами, с глубокими складками между бровями и тонкими губами, сжатыми в линию, которая не обещала ничего хорошего. Чиновник, засидевшийся за бумагами. Может быть — номарх, проверяющий отчёты нерадивых подчинённых. Но не бог. Совершенно точно не бог.

Санура успела подумать: «Странно. Я с бо́льшим волнением входила в кабинет наставницы Нефертари».

Пепе поднял голову от папирусов и слегка махнул рукой в направлении вошедших. Жест был не приветственный и не повелительный — скорее из тех, которыми отгоняют муху от лица, но вежливо.

— Вы знаете, что я бог, — произнёс он. Голос был сухой, негромкий, с лёгкой хрипотцой и абсолютно ровной интонацией человека, который произносит эту фразу не в первый и даже не в тысячный раз. — Я знаю, что я бог. Все знают, что я бог. Давайте не будем тратить время. У меня от ваших поклонов его не прибавится.

Санура застыла. Не от страха — от невозможности. Тело готовилось совершить проскинезу, коленные суставы уже начинали сгибаться — и вдруг перестали. Как будто кто-то невидимый мягко, но решительно перехватил управление и сказал: «Не надо». Очень странное ощущение. Как будто стоишь на краю ступеньки и не можешь ни шагнуть вниз, ни отступить.

— Итак, — фараон сложил руки перед собой, — рапорты я читал. Мне нужен ваш рассказ про инцидент. Чем подробнее, тем лучше.

Взгляд переместился на Мерит.

Пепе вздохнул.

— Успокойся, — произнёс он тоном учителя, обращающегося к первокласснице. — И рассказывай. С самого начала.

И Мерит заговорила.

Санура ожидала слёз, заикания, обморока — чего угодно, кроме того, что произошло на самом деле. Мерит затараторила. В своей обычной, привычной, неудержимой манере, где каждое следующее слово цеплялось руками за предыдущее и подтягивало за собой три новых.

— Мы сидели вчетвером, Гийом, потом Рене, потом я и крайняя Санура, заказали каркаде и лепёшки, пили и ели и болтали, в общем веселились, было весело, нет, правда весело! И тут я увидела этого левантийца, он уже был за спиной у Гийома, и вжик — он бьёт этим огромным ножищем, а Гийом падает под стол — и это всё одновременно!

Санура скосила глаза на подругу и едва не поперхнулась.

На лице Мерит висела улыбка. Огромная, счастливая, сияющая — улыбка человека, который всю жизнь мечтал рассказать историю самому важному слушателю на свете и наконец получил такую возможность. Мерит смотрела на фараона во все глаза и даже руками помогала донести мысль, бурно жестикулируя, — в какой-то момент она показала траекторию удара тесака, чуть не заехав локтем Сануре в бок.

— Стоп, — Пепе поднял ладонь, и Мерит замолчала, как отрезало. — Ты не видела, как ассасин достал оружие?

— Нет! Нет-нет-нет. Он просто мимо шёл, а в следующее мгновение уже рубил!

— Ясно. — Фараон чуть прищурился. — Дальше молчи.

Мерит замолчала. Но продолжила пожирать Пепе глазами с выражением абсолютного, лучезарного, ничем не замутнённого обожания.

Фараон перевёл взгляд на Рене. Юный баронет стоял, вытянувшись в струнку, выпятив грудь, подбородок кверху, руки по швам — живая иллюстрация из наставления по строевой выправке.

Пепе вздохнул.

— Перестань паясничать, — сказал он. — Зачем ты бросился на убийцу?

— Повелитель, так это же он на нас напал! — Рене выглядел искренне озадаченным. — Я защищал сеньора.

— У тебя есть класс «телохранитель». Уровень, правда, низкий. — Пепе произнёс это с интонацией преподавателя, зачитывающего плохую оценку. — Ты должен был зайти сбоку. Лучше — сзади. Время было. Вместо этого ты сунулся на него в лоб и получил укол. Два раза.

— Я… — Рене побледнел. — Я не знаю, повелитель. Просто всё было так быстро…

Пепе коротко кивнул и посмотрел на Гийома.

— Гийом де Лузиньян. Почему ты не убежал?

Гийом моргнул.

— Простите… господин?

— Ты был без оружия. Противник вооружён, и его уровень как минимум не ниже твоего. Ты дважды получил фору — когда сломал ему ногу и когда сломал ему руку. Почему ты не убежал?

— Господин, — Гийом выпрямился во весь рост. В египетском нарамнике и шенджете он выглядел странно — франкский принц в чужих одеждах, — но голос был твёрдым. — Это было бы низко. Я должен был защищать дам и раненого вассала.

— Ни дамам ни вассалу ничего не угрожало. Ассасину нужен был ты. — Пепе помолчал. — Ладно.

И посмотрел на Сануру.

Вот теперь она почувствовала.

Не ауру. Не магическое давление. Что-то другое — как будто взгляд фараона был не просто взглядом, а инструментом, тонким и точным, проникающим сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, добирающимся до мыслей — не нынешних даже, а всех. Каждой мысли, которую она когда-либо думала, и каждой, которую когда-нибудь подумает.

Санура стиснула зубы.

И тут Пепе подпёр голову кулаком. Жест был настолько обыденным, настолько человеческим — жест усталого чиновника, которому принесли дополнительную стопку отчётов в конце рабочего дня, — что магия взгляда рассеялась мгновенно.

— Как ты сумела опознать убийцу? — спросил он.

— Не знаю, повелитель. Просто почувствовала.

— И сразу дёрнула Гийома на себя. Скастовав заклятие уровня на два выше возможного.

— Видимо так, повелитель. Я бы объяснила как — но я сама не знаю.

— Liebe überwindet alles, — вздохнул фараон совершенно непонятно.

Санура не знала этих слов. Ни один из известных ей языков — египетский, храмовый, немного эллинского из лекций — не содержал ничего похожего. Она покосилась на Гийома. Принц едва заметно покачал головой — он тоже не понял.

— Гор, — Пепе повернул голову к тёмному углу зала.

Из тени проступила фигура. Мужчина. Нет — бог. Среднего роста, сухощавый, в одном шенджете, без украшений, без регалий — и от этой простоты веяло опасностью острее, чем от любого золочёного доспеха. Лицо — резкое, жёсткое, с хищным изгибом носа и глазами, похожими на два осколка обсидиана.

Гор. Божественный сокол. Главный стратег Египта.

Санура ощутила, как Мерит рядом перестала дышать.

— Все были под воздействием ассасина, — голос Гора был сухой, отрывистый, без интонаций. — Очарование. Профессиональное. Цель — отвести внимание. Он не хотел светиться сильным заклятием, работал тонко, ориентировался по уровням. Спасла девочка. — Кивок в сторону Сануры. — Котёнок Бастет. Убийца не учёл абилку. Пассивный навык снял очарование до контакта.

— Цель? — спросил Пепе.

— Неизвестна. Либо послание — но тогда непонятное. Либо начало игры. Анализируем. Очень помогло бы участие Тота. — Пауза. — И да. Это Баал.

— Участие Тота, — к голосу Пепе вернулась привычная раздражённость, — очень много где помогло бы. Я с ним поговорю. Поиск что-нибудь дал?

— Разумеется, нет. Они понимали, что будем искать. Не оставили ничего ценного, ничего заметного. Как он проник в Египет — тоже неясно. Через таможню не проходил. Маатаносцы бы раскрыли.

— Donnerwetter! — Пепе ударил ладонью по столу, и папирусы подпрыгнули. — Впрочем, ожидаемо. Так. Что делаем с детьми?

Гор скосил обсидиановый взгляд на четвёрку студентов.

— Спрятать. Предлагаю у Осириса, в Городе Мёртвых. Туда кроме как через ворота не проникнуть. Поставим маатаносца — и они в безопасности.

— Почему не во дворце?

— Им надо учиться. А тут им делать нечего, разве что зерно считать.

Пепе потёр лоб.

— Да, ты прав. — Повернулся к Бастет, которая всё это время стояла чуть позади студентов, скрестив руки, с выражением кошки, наблюдающей за чужой охотой. — Бастет, проводи детей к Осирису. И обязательно оформите всё через канцелярию. Вышлите уведомление родственникам, включая Раймунда Критского — и кстати, предупредите: пусть усилит свою охрану. Спросите моего третьего секретаря — в смысле третьего от двери, — он всё подскажет. Ну, или организует сам, если тебе лень.

Фараон обвёл взглядом студентов — от Мерит, продолжавшей сиять счастливой улыбкой, до серьёзно нахмурившейся Сануры.

— Идите. Кланяться не нужно. — Пауза. — Санура, проверь свои характеристики. Рене — если дальше будешь себя так вести, тебя на Крите кто-нибудь проткнёт на дуэли. Там этого не любят. Ступайте.

VII

Стена Дворца Фараона.

Исполинская громада из тёсаного известняка, двадцать локтей от основания до гребня. Гладкий обрыв, у подножия которого спал город.

Сейчас на гребне стены, свесив ноги наружу — в пустоту, в ночь, в тёплый ветер с Нила, — сидела компания, которой здесь совершенно точно не полагалось находиться.

Поздний вечер. Долина погрузилась во тьму. Город внизу мерцал россыпью огоньков — масляные лампы в окнах, лампы на перекрёстках, редкие магические светильники на фасадах храмов. Над головой — южное небо, чёрное и густое, усыпанное звёздами так щедро, что казалось — кто-то опрокинул корзину с драгоценностями на тёмный бархат.

— Сандалии так и остались в лечебнице, — мрачно произнёс Гийом в никуда. — И вещи тоже. Все.

— Ерунда, — Бастет легкомысленно махнула рукой. — Пошлём кого-нибудь забрать.

— А со свитой что делать? Там три баронета. И слуги.

— Тоже заберём. Но лично я их не потащу. Пусть сами до Города Мёртвых добираются. Ножками.

Рене сидел рядом с Мерит, свесив с двадцатилоктевой высоты босые ноги — сандалии его тоже сгинули где-то между чайханой и лечебницей — и что-то тихо ей рассказывал. Мерит хихикала. Рене тоже хихикал. Они вообще не замолкали с того момента, как покинули кабинет фараона, и, судя по всему, не собирались.

Гийом молчал. Смотрел на огни.

Санура тоже молчала.

Она только что заглянула в характеристики. Тихо, незаметно, скользнув внутренним взглядом по знакомому интерфейсу — и обнаружила там такое, от чего пальцы босых ног, свисающих над бездной, непроизвольно поджались.

Интеллект: 27. Плюс один.

Мудрость: 6. Плюс один.

Харизма: 22. Плюс один.

Удача: 21. Плюс два.

Магия жреческая: 17. Плюс один.

Магия боевая: 5. Плюс один.

И — отдельной строкой, золотыми буквами, мерцающими тем особенным светом, которым Система отмечает нечто значительное:

Титул: Спасительница. +10 к удаче группы.

За один бой. За одно-единственное заклинание — детское, пустяковое, из тех, что учат котята Бастет в первую неделю храмовой школы. Ну, и за призыв богини, который она до сих пор не понимала, как осуществила.

«Надо написать папе, — подумала Санура. — Обязательно. Он будет…»

Она осеклась.

Они будут волноваться. Мама побелеет, как та простыня в лечебнице Исиды. Папа сядет на своё место под навесом с вьюнком и будет долго молчать, подпирая голову рукой — так же, как Пепе, только без раздражения, а с той тихой, тяжёлой тревогой, которая у отцов бывает, когда они понимают, что не могут защитить. А братик Нефи наверняка захочет прибежать в Мемфис и лично отомстить всем левантийцам, что кончится очередным разговором с мамой и прутиком.

Нет. Не надо. Пусть живут спокойно. Уведомление от канцелярии они получат — но канцелярские уведомления пишут сухим языком, без подробностей. «Ваша дочь участвовала в инциденте и переведена в безопасное место». Без тесаков, без крови, без лопнувших асассинов.

Без дурацкого левантийского пузыря.

— Ты чего притихла? — спросила Бастет, не поворачивая головы. Кошачьи уши едва заметно шевельнулись.

— Характеристики проверяю, — ответила Санура. — Как велел Пепе.

— И?

— Ой-ой-ой.

Бастет фыркнула. Это было именно кошачье фырканье — короткое, через нос, с лёгкой вибрацией. Почти мурлыканье. Почти.

— Привыкай, котёнок. Это только начало.

***

Далеко внизу, в громаде дворца, за кедровой дверью с бронзовыми картушами, бог-фараон Египта сидел за столом и просматривал бумаги.

А краем глаза — гребень стены. И пять силуэтов, чётко различимых на фоне звёздного неба. Четыре маленьких. Один — с ушами.

«Опять Бастет сидит на стене», — подумал Пепе.

Каждый раз она притаскивала туда всё больше народу. В первый раз — одну жрицу. Во второй — жрицу и принца. Теперь — четверых студентов. Скоро можно будет жареные орешки продавать.

Неприемлемо.

Пепе посмотрел ещё немного, глядя на силуэты.

И чего она добивается?

Он отвел взгляд и вернулся к папирусам. Их было много. Их всегда было много.

А на стене пятеро сидели, свесив ноги в ночь, и молчали. И звёзды южного неба — крупные, яркие, близкие — отражались в тёмной воде Нила далеко внизу, и казалось, что город плывёт между двумя небесами.

Второй день войны заканчивался.

Третий обещал быть длиннее.

***

Начало романа - https://author.today/work/581005