Пепе

Кошки идут на юг / Санура V

Глава 1

Кошки идут на юг

или Как Санура искала то, что никто не терял

Четыре месяца в Доме Жизни — это достаточно, чтобы привыкнуть к подъёму до рассвета, к бесконечным свиткам, от которых рябит в глазах, к дежурствам на кухне, где ты чистишь лук и одновременно пытаешься запомнить тринадцать детерминативов группы «водные объекты». Достаточно, чтобы обзавестись подругами, нажить пару завистников, получить три удара розгой за несанкционированный подъём на крышу храма Птаха (вид, кстати, того стоил — весь Мемфис до горизонта, и Пирамиды в утренней дымке, и Нил, широкий, как… ну, как Нил) — и совершенно недостаточно, чтобы хоть раз выбраться за пределы университетских стен. Расписание не предусматривало прогулок. Расписание вообще не предусматривало свободного времени: между лекциями по ритуалистике, практикой в храме Бастет (уборка, уборка и ещё раз уборка — кошки не убирают за собой, это, по всей видимости, теологический принцип), библиотечными часами и кухонными дежурствами у Сануры оставалось ровно столько досуга, чтобы упасть на циновку и заснуть, не успев додумать мысль.

Поэтому, когда на утренней молитве зачитали приказ о временном откомандировании группы младших жриц во Дворец Фараона, Санура не испугалась.

Подруги — Мерит и Нефрет, обе из мемфисских семей, обе старше на год, обе значительно осторожнее — побледнели одновременно, словно репетировали.

— Во Дворец? — прошептала Мерит, вцепившись Сануре в локоть. — К самому…

— Спокойно, — сказала Санура. — Там не страшно. Ну, наверно не страшнее, чем на экзамене у госпожи Небетхат.

— Ты откуда знаешь?!

— Была. С Бастет. По делу.

— Ты. Была. Во Дворце. По делу. С богиней.

— Ну, технически я была при богине. Типа как корзинка при покупателе на рынке. Только корзинка, которая разговаривает и иногда подсказывает, что купить.

Мерит открыла рот, закрыла, снова открыла. Нефрет, девушка более практичная, спросила:

— И как там?

— Понятия не имею, — честно призналась Санура. — Бастет перенесла меня прямо в свой храм. Я видела два коридора, приёмный зал Пепе и кошку, которая спала на жертвенном алтаре. Всё.

Это была правда. Путешествие через божественный портал — штука мгновенная: моргнула — и ты уже на месте. Никакой экскурсии. Санура тогда даже слегка обиделась — но промолчала, потому что просить богиню «а давайте пойдём длинной дорогой, я хочу посмотреть» в момент, когда та готовится убеждать Совет Богов выделить бюджет, было бы... ну, даже для Сануры чересчур.

Зато теперь у неё появился шанс увидеть Дворец как положено — ногами. Босыми, разумеется, это же юридически храм.

Сопровождающего прислали из культа Фараона — молодого жреца по имени Хоремхеб. Имя было древнее и грозное, принадлежавшее когда-то одному из величайших полководцев Египта. Носитель имени соответствовал ему примерно так же, как котёнок соответствует льву: формально — из одного семейства, по существу — ничего общего. Хоремхебу было лет девятнадцать, он только-только закончил обучение, носил совершенно новый нагрудник с символикой царского культа, начищенный до такого блеска, что в нём можно было поправить подводку для глаз, — и держался так, словно лично отвечал за безопасность обеих Земель.

— Вы, — сказал Хоремхеб, оглядев четвёрку девушек тем взглядом, которым, по его представлениям, полководцы оглядывали войска, — поступаете под мою ответственность. Я провожу вас от ворот Дома Жизни до места несения службы и обратно. Отклонения от маршрута запрещены. Разговоры в строю — нежелательны.

— А дышать? — спросила Санура.

Хоремхеб запнулся.

— Что?

— Дышать можно? Или тоже нежелательно?

Мерит тихо застонала. Нефрет отвернулась, пряча лицо. Четвёртая девушка, Хенуттанеб, которую все звали Хену, уставилась в землю с видом человека, искренне желающего провалиться сквозь неё.

— Дышать, — процедил Хоремхеб, — можно.

— Отлично. А то жарко уже, а мы ещё не вышли.

Она улыбнулась — широко, открыто, совершенно невинно. Хоремхеб посмотрел на неё, как смотрят на мелкую, но назойливую муху, которую и прихлопнуть неприлично, и терпеть утомительно. Санура знала это выражение. Она видела его на лицах храмовых наставниц, преподавателей, старших жриц, собственной матери и, однажды, кажется, даже на морде храмового кота. Выражение означало: «Я понимаю, что ты это нарочно, но не могу доказать».

Они вышли.

Дорога от Дома Жизни до Дворца заняла около получаса — через кварталы, которые Санура видела впервые. Она вертела головой, стараясь запомнить всё сразу: лавки красильщиков с тканями, развешанными на верёвках и превращающими переулок в пёструю нору; ряды цеха стеклодувов, откуда тянуло жаром и чем-то кисловатым; голых детей, играющих в пыли — все коричневые от загара до полной неотличимости друг от друга; женщину, несущую на голове корзину с хлебами такой высоты, что Санура невольно задержала дыхание.

Мемфис был огромен. Она знала это теоретически — столица Верхнего и Нижнего Египта, город с тридцатью тысячами жителей, крупнейший в обитаемом мире. Но одно дело знать, и другое — видеть, как улицы тянутся и тянутся, и за каждым поворотом — ещё квартал, и ещё, и ещё, и конца им нет, а Дворец всё ближе, и он растёт, как гора растёт для путника, и в какой-то момент ты просто перестаёшь понимать масштаб.

— Жрица Санура, — сказал Хоремхеб, не оборачиваясь, — прошу не отставать.

— Я не отстаю. Я наблюдаю. Это часть жреческой подготовки. Развитие внимательности.

— Это часть вашей неспособности идти молча.

Санура приподняла бровь. Хоремхеб, конечно, этого не видел, потому что шёл впереди, демонстрируя спину с таким достоинством, словно на ней было написано что-то важное. Мерит дёрнула Сануру за край туники и прошипела:

— Перестань!

— Что?

— Перестань его злить! Он жрец царского культа!

— Младший жрец. Который закончил обучение позавчера. И идёт впереди четырёх девочек с таким видом, будто ведёт армию на Кадеш.

— Он может пожаловаться!

— Мерит, солнышко, на что? За «дышать можно»? Я вежливо поинтересовалась. С уважением к его полномочиям. Он сказал «разговоры нежелательны» — а вдруг и дыхание тоже? Я должна была уточнить. Это ответственный подход.

Мерит тихо выдохнула сквозь зубы — звук, который Санура классифицировала как «я знаю, что ты права, но лучше бы ты была неправа и молчала».

III

А потом они вышли на площадь, и Санура замолчала.

Замолчала сама, без приказа и без усилий, потому что рот отказался формировать слова, а мозг отказался формировать мысли — впервые, пожалуй, за пятнадцать лет непрерывной работы.

Дворец Пепе.

Площадь перед ним была огромна и пуста. Намеренно, расчётливо пуста — ни единой постройки, ни единого дерева, ни единого лотка торговца. Только отполированные плиты мостовой, и солнце, и пространство, и впереди — стена.

Стена была высотой в двадцать локтей, около десяти метров — прикинула Санура и тут же поняла, что цифра ничего не объясняет. Десять метров — это когда ты стоишь внизу и закидываешь голову, и закидываешь ещё, и стена всё не кончается, и ты чувствуешь себя очень, очень маленькой, и понимаешь, что, собственно, так и задумано. Стена была слегка наклонена внутрь, и этот наклон, едва заметный, парадоксальным образом создавал ощущение, будто она нависает — не угрожающе, а… неизбежно. Как рука великана, которая не собирается тебя трогать, но могла бы.

А над стеной поднимались пилоны.

Тридцать метров. Шестьдесят локтей. Два чудовищных каменных прямоугольника по бокам от парадных ворот, сужающиеся кверху, уходящие в небо, как порезы в синеве. На их поверхности — рельефы: Пепе в образе бога-воина поражает врагов, Пепе принимает дары, Пепе перед ликом Ра. Фигуры были размером с дом — нет, с несколько домов — и даже снизу, с площади, Санура видела, как солнце играет в прорезях иероглифов, каждый из которых был выше неё ростом.

А стены были выложены плиткой.

Глазурированной. Голубой, зелёной, золотой, чёрной. Подарок вавилонского царя, как Санура знала из лекций, — Египет умел делать плитку, но обжиг требовал топлива, а топливо в стране, где деревья росли только по берегам Нила, в лесозащитной полосе и в оазисах, стоило слишком дорого. Вавилон мог себе позволить. Вавилон и прислал — кораблями по Ефрату, потом по морю и наконец каналом Фараона в Нил — тысячи тысячь плиток, — и мастера Птаха выложили из них картины, которые горели на солнце так, словно стена была живой. Лотосы, и змеи-уреи, и парящие соколы, и снова Пепе, и иероглифические надписи — защитные формулы, увеличивающие прочность камня, отводящие стрелы, гасящие пожар. Каждая плитка — маленький магический узел. Стена целиком — один гигантский составной артефакт, на создание которого, вероятно, ушли десятилетия.

Санура стояла, задрав голову, и не могла пошевелиться.

В Бубастисе самым большим зданием был храм Бастет. Хороший храм, с пилонами в четырнадцать локтей, что казалось маленькой Сануре верхом грандиозности. Семь метров, если считать честно. Жилые дома в Бубастисе были ещё скромнее: стандартный набор из двух-четырёх комнат, каждая — четыре на четыре локтя в основании, с плоской крышей, на которой семья спала летом под навесом из пальмовых листьев. Их собственный дом — отцовская гордость — был даже просторнее большинства: четыре комнаты, выходящие с одной стороны во внутренний дворик с глинобитной печкой под навесом, а с другой — через небольшие ворота на улицу. Во дворике росла смоковница, которую отец посадил в год рождения Сануры. Дворик переходил в маленький сад, и в саду, среди грядок с той самой злополучной петрушкой (которую надо было поливать каждый вечер, и Санура помнила это правило прекрасно, просто иногда — иногда! — закат был слишком красивым, а игра с подружками — слишком увлекательной, и ведь петрушка не обидится, петрушка же не Маат, у петрушки нет весов…) — среди грядок и плодовых деревьев прятался крохотный прудик, предмет нескрываемой семейной гордости. Вода в Дельте — не то что в Верхнем Египте, здесь арыки полны, но даже здесь собственный пруд — роскошь, за которую отец платил ежегодным водным налогом. Прудик был прикрыт зарослями рогоза, чтобы солнце не вытягивало воду, и заросли эти были достаточно густыми, чтобы служить убежищем для лягушек, — а лягушки были достаточно громкими, чтобы служить ночным кошмаром для мамы.

Дом, козы, куры, две молоденькие служанки — девчонки из деревни, отрабатывающие свои два года трудовой повинности, — и пруд с лягушками.

А тут — это.

— Впечатляет? — тихо спросила Нефрет.

Санура кивнула. Голос куда-то пропал, и она не торопилась его возвращать.

— Жрицы! — Хоремхеб, судя по всему, тоже был впечатлён, но признаваться в этом не собирался. — Не задерживаемся!

Они двинулись дальше — мимо парадного входа, вдоль стены. Идти пришлось долго. Стена тянулась и тянулась, и Санура, у которой мозг, даже потрясённый, не мог не считать, начала машинально отмеривать шаги. Одна итеру — великая речная мера — это примерно десять с половиной тысяч локтей, чуть больше пяти тысяч шагов. Когда они дошли до угла, Санура насчитала около двух тысяч шагов, — тысяча локтей, десятая часть итеру. Тысяча локтей — это примерно как от ворот Бубастиса до храма Бастет, подсчитала она. Весь путь, который она, ребёнком, считала долгим и утомительным. Это была одна стена. Одна сторона. Одного здания.

— Знаете, — прошептала Хену, — мне как-то говорили, что Дворец — это город внутри города. Я думала — преувеличение.

— Я тоже, — ответила Санура. — Я была неправа. Ты тоже.

За углом дворец стал… проще. Не менее огромным — стена по-прежнему уходила вдаль, за предел комфортного зрения, — но высота упала до двенадцати-тринадцати локтей, около шести метров. Глазурированную плитку сменила роспись по штукатурке — яркая, подробная, мастерская, но всё-таки краска, не керамика. Впрочем, и это впечатляло. Огромный мурал изображал разлив Нила — бирюзовая вода, белые ибисы, золотые колосья на берегах, — и даже Санура, ещё толком не обученная чувствовать магические потоки, ощутила что-то: лёгкое покалывание в кончиках пальцев, словно роспись дышала. Защитный контур. Может быть — контур плодородия. В лекциях по прикладной магографии про такое рассказывали, но одно дело — свиток, а другое — стена размером с квартал.

Между стеной и ближайшими городскими постройками обнаружился канал. Неширокий — локтей двадцать, — но ухоженный, с укреплёнными камнем берегами, по которому неспешно двигались плоскодонные баржи с корзинами. Канал шёл параллельно стене, и группа двинулась вдоль него.

Хоремхеб, надо отдать ему должное, шагал уверенно — он явно знал дорогу.

— Простите, почтенный, — не удержалась Санура, — а вы каждый день этот маршрут проходите?

— По мере необходимости, — отрезал Хоремхеб, не оборачиваясь.

— Потому что у вас очень уверенная походка для человека, который идёт «по мере необходимости». Прямо как наш храмовый кот, когда направляется к миске.

Мерит издала звук, средний между вздохом и стоном. Хоремхеб чуть замедлил шаг, но ничего не сказал. Санура мысленно присвоила себе очко. Грань между «ехидно, но допустимо» и «ехидно и наказуемо» была тонкой, как папирус, — но она её чувствовала. Какая-то дурная шестая точка... нет, шестое чувство.

Через триста шагов канал свернул к стене — и нырнул прямо в неё, через широкий проход, перекрытый исполинскими камнями, сложенными домиком. Египтяне не знали арок. Пепе как-то обмолвился, что в его прошлой жизни арки были повсюду, но объяснить принцип расчёта не смог — потому что в прошлой жизни он учил детей грамоте, а не строил мосты. Тоту теоретически все было ясно, а практически неинтересно. Да и не так много в Египте строили из камня, а из сырцового кирпича арку все равно не сложить.

Проём был огромным: достаточно высоким, чтобы баржа проходила с грузом, и достаточно широким, чтобы рядом с водой оставалось место для пешеходной дороги и даже — Санура присвистнула мысленно — для повозок.

Через канал был перекинут мост. Деревянный. Тяжёлый, добротный, из привозного ливанского кедра, судя по цвету — и это само по себе было заявлением: дерево в Египте стоило безумно дорого, а ливанский кедр — безумно вдвойне. Мост позволял потоку людей и повозок пересекать канал, заходя в ворота и с прибрежной дороги, и с боковой улицы, выходящей к стене. Конструкция была простой — балки, настил, перила.

У ворот стояла стража.

Санура видела солдат и раньше — на рисунках. В Бубастисе, столице Восемнадцатого нома, гарнизона не было. Зачем? Войска стояли на границах: в фортах лимеса на востоке, в крепостях Верхнего Нила на юге, в лагерях Западной пустыни. Внутри страны армия появлялась только по приказу фараона и только для конкретных задач. Бубастис был мирным городом, где самым опасным вооружённым человеком был ночной сторож при зернохранилище, и тот чаще спал, чем сторожил. Да и вооружен он был палкой.

Эти люди были другими.

Их было шестеро у ворот — и каждый выглядел так, словно его вырезали из того же камня, что и пилоны. Высокие — на голову, а то и на полторы выше среднего египтянина. Широкоплечие. Загорелые дочерна, с какой-то особенной плотностью мышц, которая отличает тренированного бойца от просто крепкого мужчины. Бронзовые кирасы, покрытые небесно-голубой эмалью с прихотливыми золотыми узорами, подогнанные идеально. Бронзовые шлемы с нащёчниками. И — Санура почувствовала, как расширяются глаза, — стальное оружие. Короткие мечи-ксифосы в ножнах, стальные наконечники копий. Сталь. Не бронза. Она знала из лекций, что стальное оружие в Египте выпускали считанные мастерские, что каждый меч стоил как стадо коров, и что выдавали его только лучшим.

Но цифры были пустым звуком рядом с ощущением.

От гвардейцев фараона веяло. Это не как рядом с источником магии, когда покалывает в пальцах и поднимаются волосы на голове. Просто ощущение физической силы и опасности. Физической, тренированной, отточенной до совершенства и усиленной баффами так, что воздух вокруг них казался чуть плотнее.

Хену, шедшая рядом, схватила её за руку и сжала так, что побелели костяшки.

— Всё нормально, — пробормотала Санура, хотя не была уверена.

— Уровни, — прошептала Нефрет. — Ты видела их уровни?

Нефрет умела считывать базовые параметры — редкий навык для студентки, но она была из семьи военных писцов и научилась этому еще до поступления. Семнадцатый уровень. Минимум. С баффами — двадцать пятый и выше. Каждый из этих шестерых мог в одиночку разогнать толпу, взять небольшую крепость или остановить боевую колесницу голыми руками. А их тут было шестеро. У одних ворот. Боковых ворот.

Санура подумала — мимолётно, просто потому что её мозг не умел не думать, — сколько же их внутри. И не стала додумывать.

Но пропускали не гвардейцы. Они стояли, как стояли, — монументальные, спокойные, безразличные к кучке девочек-жриц, как скала безразлична к ящерице, пробегающей мимо. Пропускал человек, стоявший чуть в стороне: жрец Маат, мужчина средних лет, с лицом таким меланхоличным, словно он давно и окончательно утратил интерес ко всему, что не касалось непосредственно его обязанностей. На нём был простой белый хитон с вышивкой — перо Маат на груди, — и никакого оружия, никакой брони, никаких видимых баффов. И при этом Санура поняла — нет, почувствовала — что именно этот человек был настоящей защитой ворот. Гвардейцы могли остановить тело. Этот останавливал ложь.

Жрец правды. Маатоносец. Один из тех, кто, находясь в потоке Маат, отличал правду от лжи так же легко, как зрячий отличает день от ночи. Перед ним нельзя было солгать. Демон, принявший облик торговца, ассасин, назвавшийся паломником, оборотень, прикинувшийся нищим — все они, открыв рот для лжи, были бы разоблачены мгновенно, прежде чем первый звук сорвётся с губ. Не магией даже — просто сутью того, чем был этот человек. Перо Маат, воплощённое в живом жреце.

— Кто вы и цель прихода? — спросил он тем тоном, каким спрашивают в пятитысячный раз.

Хоремхеб выступил вперёд — Я младший жрец Дворца Фараона. Привел четырех студенток Дома Жизни, Мерит, Нефрет, Хену и Сануру, для помощи храму Бастет. Распоряжение главного жреца, почтенного Амонхотепа.

Маатаносец слушал с тем же меланхолическим выражением. Санура стояла, прикусив язык — в буквальном, физическом смысле, — потому что в голове уже крутился ответ: «Хочу повидать Пепе. Давно не виделись. Соскучилась».

Это было бы так смешно.

И так глупо.

Это конечно жрец Маат. Он бы понял, что она шутит. Мгновенно — ложь от шутки он отличал лучше, чем кто-либо. Но гвардейцам объяснять разницу пришлось бы дольше, и Санура сильно подозревала, что объяснение включало бы этапы, несовместимые с её физическим комфортом. Так что она промолчала. И порадовалась, что промолчала. И подумала, что, может быть, три розги за четыре месяца — это не достижение, а случайность, и по-хорошему надо бы оставаться осторожной ещё хотя бы четверть часа.

— Проходите, — сказал жрец Маат и потерял к ним интерес.

Туннель, ведущий сквозь стену, оказался длинным. Очень длинным. Санура машинально считала шаги — двадцать два, двадцать три, двадцать четыре… — и когда коридор закончился, обнаружила, что стена имела толщину около тридцати двух локтей. Шестнадцать метров камня. Шестнадцать метров. Она не знала зданий такой толщины. Она не знала скал такой толщины, если не считать утёсов на побережье Красного моря, но те создала природа, а это…

Перед входом в туннель все разулись. Дворец Фараона — это храм. Главный храм бога-фараона. А в храм входят босиком — это знает любой египтянин, от новорождённого до старика. Хоремхеб снял свои парадные сандалии и понёс в руке. Мерит и Нефрет — свои, попроще. Хену наклонилась, развязывая ремешки.

Санура стояла и ждала.

— Ты что? — шепнула Мерит.

Санура пошевелила пальцами босых ног. Загорелых, привычных к любой поверхности, с подошвами, закалёнными пятнадцатью годами египетского солнца, храмовых полов, горячего песка и крыш, по которым не положено лазить.

— Предусмотрительность, — сказала она. — Называется «предусмотрительность».

Мерит закатила глаза.

Внутри не оказалось ничего из того, что Санура ожидала.

То есть — она не знала точно, чего ожидала. Золотых колонн? Бассейнов с лотосами? Тронного зала с потолком до неба? Она побывала во Дворце один раз и видела только внутренние помещения — красивые, да, но маленькие. Теперь она вошла через хозяйственные ворота — и увидела хозяйство.

Зернохранилища.

Ряд за рядом, бесконечные, как колонны в храме Амона. Огромные — каждое высотой в пятнадцать-двадцать локтей, массивное, с конической крышей, — и их было невероятно много. Десятки. Нет — сотни. Может тысячи. Целый город зернохранилищ, целый квартал, и за ним угадывался ещё один, и ещё. Вдоль каналов — тех самых, один из которых они только что пересекли по деревянному мосту — стояли баржи, и с них непрерывным потоком сгружали корзины с зерном: эммер, ячмень, полбу. Ослики тянули тележки, нагруженные мешками. Рабочие — загорелые, потные, в одних схенти — выстраивались в цепочки и передавали корзины из рук в руки. Лебёдки — деревянные, с верёвками из пальмового волокна — поднимали груз наверх: зерно засыпали в хранилища через отверстия в крыше, как Санура знала из рассказов, но видеть это вживую оказалось совсем другим делом. Грохот, гул голосов, скрип лебёдок, крики ослиных погонщиков, пыль, висящая в воздухе, запах зерна — сухой, тёплый, чуть сладковатый.

— Это… — начала Мерит.

— Зернохранилища, — сказала Нефрет, и в её голосе звучало примерно то же, что чувствовала Санура: лёгкое разочарование, пополам с уважением.

— Стратегический запас, — уточнил Хоремхеб, и в кои-то веки его голос звучал не высокомерно. — Здесь хранится зерно, достаточное для прокормления Мемфиса в течение трёх лет.

— Это… — начала Мерит.

— Вот это, — прошептала Хену с благоговением, — вот это я понимаю — Дворец Фараона.

И Санура вдруг подумала: а ведь — да. Именно так. Не золотые колонны и не бассейны с лотосами. Зерно. Запас. Безопасность. Способность прокормить свой народ, когда Нил не разольётся, когда урожай погибнет, когда всё пойдёт не так. Вот это — Дворец Фараона. Вот это — Пепе.

Их встретил жрец.

Он был невысок, полноват, лыс (без парика, что для жреца на службе — непорядок, но ему, судя по виду, было не до этикета), и на его круглом лице было написано одно: паника. Не та паника, которая кричит и машет руками, — а тихая, внутренняя, от которой человек начинает говорить быстрее, чем думать, и потеть обильнее, чем двигаться.

— Наконец-то! — выдохнул он, подбегая. — Наконец-то ещё руки! Четыре? Мне обещали шесть!

— Четыре жрицы, — подтвердил Хоремхеб. — Младшие, из Дома Жизни. Согласно распоряжению…

— Да-да-да, — жрец отмахнулся от Хоремхеба, как от мухи, и это было, пожалуй, единственное, за что Санура мысленно поблагодарила толстяка. — Я Амонхотеп, настоятель храма Бастет при дворцовых хранилищах. У нас кошки пропадают.

Пауза.

— В каком… смысле «пропадают», почтенный хем-нечер? — осторожно спросила Нефрет.

— В прямом! Было сорок восемь, стало двадцать девять. И каждый день меньше! Три мои жрицы с ног сбились — не могут уследить, куда они уходят! Не могут! Я уже две ночи не спал!

— Но это же… — Санура нахмурилась. — Это же Дворец. Тут стены в тридцать два локтя. Сюда муха без дозволения не залетит. Куда они могут деться?

Амонхотеп посмотрел на неё так, словно она задала самый глупый и одновременно самый болезненный вопрос во вселенной.

— Если бы я знал — стал бы я просить подкрепление?!

Голос его дрогнул на последних словах, и Санура поняла , для почтенного это катастрофа. Кошки при зернохранилищах — не домашние питомцы и не храмовые украшения. Кошки — это живое оружие против крыс. Без них зерно — стратегический запас, трёхлетний резерв Мемфиса — будет съедено и испорчено в считанные месяцы. Амонхотеп не просто боялся гнева Бастет — он боялся гнева Пепе. И если первая, будучи подругой Сануры, могла наверно ограничиться выговором, то второй…

Санура не знала, как Пепе наказывает провинившихся чиновников. И не хотела узнавать на примере стоящего перед ней потного толстяка с трясущимися руками.

— Значит, так, — сказал Амонхотеп, собравшись, — план такой. Каждая из вас берёт по участку. Ходите. Следите. Считаете. Если видите, что кошка куда-то идёт, — идёте за ней. Если кошка пытается уйти — берёте на руки и несёте обратно. Всё.

Повисла тишина.

— Простите, почтенный — сказала Санура. — Мы должны… ходить за кошками?

— Да!

— По всем хранилищам?

— Да!

— И это… весь план?

— Да! А что тебе не нравится?!

Санура мысленно сосчитала до трёх. Потом до пяти. Потом, на всякий случай, до семи. Интеллект двадцать четыре — это благословение и проклятие одновременно: ты мгновенно видишь, почему предложенное решение не работает, и мгновенно формулируешь это в словах, которые мгновенно портят тебе жизнь.

— Почтенный Амонхотеп, — начала она тем голосом, который преподавательница риторики называла «подозрительно вежливым», — если у вас было сорок восемь кошек и стало двадцать девять, значит, девятнадцать кошек ушли. Из самого охраняемого места в Египте. Через стены в тридцать два локтя. Мимо гвардейцев. Мимо жреца Маат. Ходить за оставшимися — это не решение. Это… ну, это как заклеивать трещину в лодке папирусом. Вода всё равно зальёт. Надо найти дыру, через которую они уходят.

— Я знаю, что надо найти дыру! — вспыхнул Амонхотеп. — Ты думаешь, я глупый?!

— Нет, я думаю, вы не выспались, — сказала Санура, и это было настолько точным и настолько бестактным наблюдением одновременно, что Мерит за её спиной тихо охнула.

Лицо Амонхотепа прошло через несколько оттенков красного, задержалось на пурпурном и вернулось к исходному коричневому. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Ты, — сказал он медленно, — как тебя зовут?

— Санура. Младшая жрица храма Бастет. Студентка Дома Жизни. Почтенный.

— Санура. Так вот, жрица Санура. Тебе пятнадцать лет. Мне — сорок два. Я служу при этих хранилищах двадцать лет. Я знаю каждый угол, каждый закоулок, каждую щель в каждой стене. Моя жрицы обыскали всё. Я обыскал всё. Дыры нет. Физической — нет. Так что будь добра — бери свой участок и иди считать кошек, а не учи старших.

— Может, дыра не физическая, — тихо сказала Санура.

— Что?

— Если физической дыры нет, может, дыра магическая. Портал. Или проход. Или…

— Портал? — Амонхотеп моргнул. — Здесь, во Дворце? Несанкционированный? Ты соображаешь, что говоришь? Тут каждый квадратный локоть просматривается и простукивается дворцовой охраной!

— Кошки не умеют проходить сквозь стены, — упрямо сказала Санура. — Физической дыры нет. Значит — есть нефизическая. Третьего варианта я не вижу. А вы?

Амонхотеп уставился на неё. В его глазах мелькнуло что-то — не злость, а скорее растерянность человека, которому пятнадцатилетняя девчонка только что сказала очевидную вещь, которую он упустил.

— Иди. На. Свой. Участок, — произнёс он раздельно, указав рукой.

— Иду, — сказала Санура, склонила голову и пошла.

Но покорность на её лице держалась ровно до того момента, когда она скрылась за первым рядом хранилищ.

VII

Участок Сануры располагался в северо-восточном углу зернового квартала: двадцать восемь хранилищ, два прохода между ними, клочок утоптанной земли, на котором кто-то заботливо поставил глиняные миски с водой для кошек, — и храм. Храм Бастет при дворцовых зернохранилищах был маленьким, даже по меркам Бубастиса — комната для ритуалов, комната для жриц, кладовая, крохотный дворик. Но он был храмом — а значит, в нём стояла статуя богини, и горели лампады, и пахло ладаном, и именно через него Бастет могла при желании заглянуть в этот уголок своих владений. Или перенестись сюда лично.

Она прошла в одну сторону. Там не было ничего, кроме элеваторов, утоптанной земли да редких колючек. В другую — то же самое. Ра постепенно забирался в зенит, заливая все жарким египетским светом.

Санура подошла к стене, запрокинула голову. Нет, кошки могут забраться куда угодно, это она знала. Но в этом случае — только если отрастят крылья.

Сложив ноги, Санура села в тени и задумалась. Кошки исчезают — это установлено точно. Если бы они упали в колодец или их сожрал крокодил, Амонхотеп бы это почувствовал. Все служители Бастет такое чувствуют.

Значит, они нашли способ сбегать. А способ есть только один — через ворота. Там, конечно, гвардейцы и маатаносец, так просто не прошмыгнёшь. Но есть баржи с зерном.

Девушка поднялась, отряхнула тунику и решительно зашагала обратно — к каналу, к речному порту.

Порт встретил её гамом, криками грузчиков и зерновой пылью. Всё вместе напоминало Великий Кошачий фестиваль — только шумнее и бестолковее. Орали грузчики, орали какие-то важные писцы со свитками в руках, орали люди, сидящие на самих баржах. Кошек видно не было — да и вряд ли им такое пришлось бы по нраву.

Осмотревшись, Санура обнаружила небольшую повозку. На ней стоял огромный, в половину человеческого роста, оплетённый сосуд. Он был прикреплён к хитрому устройству наподобие шадуфа, которое позволяло наклонять его и наливать воду в подставляемые кружки. К повозке тянулась очередь.

Санура встала в хвост и через некоторое время оказалась перед крупным мужчиной, раздающим воду.

— Кружка, — буркнул он без особого дружелюбия.

— Ой, мне не выдали, господин, — вежливо ответила Санура.

Тот вздохнул, извлёк из недр тележки глиняную кружку, набулькал воды и молча протянул. Санура поблагодарила и отпила. Ничего себе — вода с лимоном, не просто так.

Допив и вернув кружку с лёгким поклоном, она спросила:

— Господин, а кто тут главный по погрузке и баржам?

— Вон, — кивнул головой водонос.

Главным оказался самый крикливый из писцов, стоящий на небольшом возвышении. Вопил он практически непрерывно и не очень понятно — вроде: «Нафи, бригада два, баржа Ра! Бригада три, отстаём! Ох шакалы! Арба, не стоим, кто больше стоит — тот меньше ест!»

Он напоминал Сануре глашатая, который объявлял указы и открытия фестивалей на площади в Бубастисе. Только там всё было понятно даже ребёнку, а тут не понятно ничего. И глашатай объявлял и уходил, а этот кричал без передышки. Как у него вообще дыхания хватало?

Санура прошлась мимо главного писца. Прошла ещё раз. К нему то и дело подбегали грузчики и прочие служители. Он, не прекращая воплей, проглядывал у них бумаги — на одни просто кивал, на других ставил печать, висевшую у него на шее. Как тут вклиниться, было совершенно непонятно.

Что ж.

Санура вернулась к водоносу.

— Господин, можно ещё кружечку? Для царского писца — у него, похоже, горло пересохло.

Тот достал из тележки роскошный глазурованный кубок, украшенный изображением бога Хапи, отвечавшего за чистоту колодцев. Наполнил до краёв и передал Сануре. Громадный — наверное, пятая часть хеката, почти литр.

Держа кубок обеими руками, Санура подошла к главному.

— Ваша служанка принесла воды, господин.

Тот, не глядя, принял кубок — и наконец замолчал. Пил долго; глаза при этом бегали по баржам, а свободная рука продолжала подавать какие-то знаки.

Наконец, напившись, он перевёл взгляд на Сануру. Моргнул.

— Ты кто?

— Младшая жрица Бастет, господин. Прислана из Дома Жизни для поиска кошек. Не могли бы они спрятаться на баржах и уплыть?

— Кошки… — писец задумался. — Не знаю. Я за ними не слежу, но вроде бегают тут иногда. Может, и прячутся. Спроси лучше на воротах — они там вроде как всех дышащих должны считать.

Санура вежливо поклонилась, отнесла кубок обратно, наполнила его ещё раз и пошла к воротам.

У ворот ничего не изменилось — небольшая толпа, возвышающиеся над ней стражники и маатаносец, очередь к которому была длиннее, чем к водоносу.

— Я принесла вам попить, почтенный, — Санура вторглась вне очереди. Конечно, не слишком прилично — но она же по делам храма.

— О, отлично, — жрец взял кубок обеими руками и начал пить. Отпил половину, задумчиво заглянул внутрь и замер, видимо усваивая живительную влагу.

— Можно задать вопрос? Про кошек, почтенный.

— Про кошек? Ты же жрица Бастет, как я вижу. Что я тебе нового могу рассказать?

— Могут ли кошки спрятаться на баржах и уплыть через ворота?

— Исключено, — покачал головой маатаносец. — Ворота показывают мне всех, кто дышит. Я даже мышей вижу — а их тут, между прочим, порядочно ездит.

— Спасибо, почтенный.

Санура была крайне разочарована. Так хорошо всё продумала — а кошки не пожелали действовать по её плану.

На обратном пути встретился куда-то спешащий Амонхотеп, на этот раз в парике.

— Ты где была?

— Пила воду. Почтенный.

— А… Больше не отходи. Вода есть в храме, в комнате жрецов. Амфора.

— Слушаюсь, — Санура поклонилась. Нефертари, наверное, заметила бы, что в поклоне что-то не то. Но почтенному было не до таких тонкостей.

На её участке обнаружилось семь кошек. Пять спали в тени хранилищ, свернувшись калачиком. Одна сидела на крыше храма и умывалась с тем видом, который бывает только у кошек: абсолютная, несокрушимая уверенность, что весь мир существует для их удобства. Седьмая — пёстрая, худая, с рваным ухом — деловито шла куда-то вдоль стены хранилища.

Санура пожала плечами и пошла за ней.

Пёстрая кошка шла уверенно, не оглядываясь, как существо, точно знающее, куда направляется. Она завернула за хранилище, прошла вдоль стены, свернула ещё раз, пересекла открытый участок — и остановилась. Перед ней был тупик: стена хранилища справа, стена храма слева, а впереди — глухой угол, образованный их стыком.

Кошка села. Посмотрела на стену. Подняла лапу и вылизала её.

Санура замерла.

Кошка встала. Подошла к стене — к самому углу, где стык был чуть шире, чем казалось. И — Санура подалась вперёд, стараясь не дышать — шагнула в стену.

Нет. Не в стену. Сквозь стену. Или сквозь то, что выглядело как стена, но стеной не было. Воздух в углу чуть дрогнул — легчайшая рябь, как над раскалённым песком, — и кошка исчезла.

Санура стояла и смотрела на пустой угол.

Потом она присела на корточки и протянула руку.

Пальцы прошли сквозь камень. Ощущение было странным — не холод, не тепло, а что-то вроде щекотки, как если провести рукой через занавеску из бусин, но бусины были бы сделаны из воздуха и тихого гудения. Магический проход. Портал. И, судя по ощущениям — жреческий портал, знакомого типа, того самого типа, который связывал храмы друг с другом, позволяя богам перемещаться между своими святилищами, как человек переходит из комнаты в комнату.

Портал Бастет.

Санура отдёрнула руку и села, скрестив ноги, на землю — прямо так, на пыльную утоптанную глину, — и рассмеялась. Тихо, чтобы не привлекать внимания, — но от души.

Потому что она все поняла. И заодно поняла, что иногда может и нужно слушать старших — даже когда они говорят чушь.

Бастет — малая богиня. Не из великих, не из тех, чьи действия колеблют миры. Бастет — богиня кошек, домашнего уюта и, в административно-хозяйственной нагрузке, санитарного контроля зернохранилищ. У Бастет много храмов — и между ними она перемещается через порталы, как между комнатами. Каждый храм — дверь.

И кто-то — конкретная, обожаемая, легкомысленная кошачья богиня — забыла закрыть одну из дверей. Портал между дворцовым храмом и каким-то другим святилищем остался открытым. Не для людей — люди не могли пройти через храмовый портал без приглашения богини. Но кошки… Кошки были детьми Бастет. Для них её двери были открыты всегда.

И кошки — сорок восемь свободолюбивых, своенравных, абсолютно неуправляемых египетских кошек — обнаружили открытую дверь и сделали то, что кошки делают всегда: ушли туда, где лучше.

Куда именно — Санура не знала. В Бубастис, в её родной храм? На побережье Красного моря, в новенькую купальню, где мышей больше, чем во дворцовых хранилищах? В какой-нибудь деревенский храм, где нет давящей ауры бога-фараона, которая, видимо, действовала на кошачьи нервы примерно так же, как на Санурины — взгляд госпожи Нефертари?

Куда-то, где кошкам нравилось больше.

Потому что кошки — это кошки. Они не подчиняются приказам. Они не соблюдают караульный устав. Они идут туда, куда хотят. Всегда.

Бастет бы поняла. Бастет бы, наверное, даже одобрила. Вот только Бастет — не закрыла дверь.

«Типично», — подумала Санура с нежностью.

VIII

Оставалась одна проблема: как связаться с богиней.

Санура была младшей жрицей. У неё не было полномочий вызывать Бастет — собственно, никто не мог «вызвать» богиню, это не так работало. Можно было молиться, и если богиня сочтёт нужным — она ответит. Можно было провести ритуал призыва в храме, но для этого нужен полноправный жрец, а полноправным жрецом тут был Амонхотеп, который, во-первых, не стал бы слушать пятнадцатилетнюю выскочку, во-вторых, вероятно, уже молился Бастет и не получил ответа (богиня не всегда отвечала на официальные обращения — скука смертная, как она однажды призналась Сануре).

Но у Сануры было кое-что, чего не было у Амонхотепа. У неё была «Подруга Богов» — пассивная способность, снижающая церемониальный барьер. И у неё было личное знакомство. И совершенно бесцеремонный характер.

Она вошла в маленький храм — вежливо кивнув каменной кошке у входа, — прошла мимо жрицы, дремавшей в углу (бедняга, видимо, не спала двое суток, как и Амонхотеп), — и остановилась перед статуей Бастет.

Статуя была небольшой — в два локтя высотой, из чёрного базальта, с золотыми серьгами в ушах и бирюзовыми глазами. Кошка, сидящая в царственной позе. Санура знала, что через статую богиня слышит — не всё, не всегда, но если обращаться правильно и если повезёт…

— Госпожа, — сказала Санура негромко. — Это я. Санура. Ваш котёнок. — Она помолчала. — Который, между прочим, торчит в ваших дворцовых хранилищах и следит за вашими кошками, потому что кто-то — не будем показывать лапой — забыл закрыть за собой дверь. Так что если вы не очень заняты — не могли бы заскочить? Тут ваш настоятель скоро поседеет. Ну, если бы у него были волосы.

Ничего не произошло. Статуя молчала. Лампады горели ровно.

Санура вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Попробуем иначе.

Она села на пол перед статуей, скрестила ноги, выпрямила спину — как учили — и закрыла глаза. Дыхание. Фокус. Жреческая медитация, первый уровень — связь с покровителем. Шестнадцать единиц жреческой магии — начальный уровень, но для личного обращения хватит. Если богиня захочет услышать.

Санура мысленно потянулась — не словами, а своими детскими ощущениями. Она совсем маленькая, наверно года четыре. Папа взял ее с собой и она заснула в храме, обложенная кошками. Запах курений и тихое пение гимнов. Мурчание, тепло и уют.

Госпожа, это Санура, ваш котенок. У вас дверь открыта. Кошки уходят. Пожалуйста.

Ленивый зевок:

…какая дверь?

Санура мысленно показала. Портал. Угол между храмом и хранилищем. Пёстрая кошка, шагающая в стену.

Длинная пауза. Санура буквально ощутила, как богиня… вспоминает. Перебирает свои порталы — десятки, сотни? — и находит тот, забытый, оставленный открытым.

А... Этот. Я его открывала, когда… хм. Давно. Забыла.

«Я знаю», — подумала Санура.

Не дерзи.

«Я не дерзлю. Я констатирую.»

Это одно и то же, котёнок.

«А куда он ведёт?»

Пауза. Мурлыканье стало чуть более низким — задумчивым.

В Пер-Бастет. В мой город. В главный храм.

Бубастис. Родной город Сануры. Она чуть не рассмеялась вслух — кошки уходили домой. В её родной город. К её родному храму. Туда, где мыши жирнее, стены ниже и нет давящей ауры бога-фараона, от которой, видимо, у кошек шерсть дыбом.

Закрою. Сейчас.

Воздух в храме чуть дрогнул. Что-то мягко щёлкнуло — не звук, а ощущение, как будто где-то закрыли окно в невидимой стене.

Закрыла. Довольна?

«А кошки? Девятнадцать штук в Бубастисе остались.»

Ещё одна пауза. Ещё один мягкий щелчок — и Санура вдруг почувствовала, как в храмовом дворике за стеной раздалось возмущённое многоголосое мяуканье. Девятнадцать кошек, только что мирно ловивших мышей в Бубастисе, были без спросу перемещены обратно во дворцовые хранилища и, судя по звукам, были этим крайне недовольны.

«Спасибо, госпожа.»

Мм. Котёнок.

«Да?»

Не рассказывай Пепе.

Санура открыла глаза и обнаружила, что улыбается.

— Ой, — сказала она тихо. — Ой-ой-ой.

Амонхотеп не поверил. Потом пересчитал кошек — сорок восемь, все на месте, — и поверил. Потом потребовал объяснений. Потом получил их, побледнел, пробормотал что-то про «недоступную мне честь личного контакта с богиней» и ушёл, забыв извиниться. Потом вернулся, извинился и ушёл снова — на этот раз, судя по всему, к ближайшей бочке с пивом.

Хоремхеб выслушал историю с непроницаемым лицом и сказал:

— Я отмечу в докладе, что проблема решена усилиями командированной группы.

— Усилиями одной конкретной жрицы, — поправила Нефрет.

— Усилиями командированной группы, — повторил Хоремхеб. — Я веду группу, я пишу рапорт.

Санура пожала плечами. Ей было всё равно. Кошки были на месте, Амонхотеп больше не тряс руками, а вечернее солнце ложилось на стены хранилищ такими тёплыми золотыми пятнами, что хотелось просто сесть и смотреть. И кстати поесть, их до сих пор не покормили.

А потом рядом мягко материализовалась кошка. Большая. Чёрная. С золотыми серьгами в ушах и бирюзовыми глазами, которые были — одновременно и несомненно — кошачьими и человеческими. И не совсем кошка.

— Пойдём, — сказала Бастет. — Покажу тебе кое-что.

Они сидели на стене.

На той самой стене — внешней, парадной, выходящей к Нилу. На широком парапете, который строители, очевидно, не предусматривали для сидения, — но Бастет, приняв человеческий облик (стройная, гибкая, черноволосая, в белом платье, босая — боги тоже не носили обувь во Дворце-Храме), устроилась на каменном краю с кошачьей грацией, свесив ноги наружу, и Санура, разумеется, села рядом и чуть сзади.

Внизу — далеко внизу — лежал Мемфис. Нет, не лежал — жил. Тысячи и тысячи огоньков: масляные лампы в окнах, фонари на перекрёстках, жаровни на плоских крышах, где семьи ужинали под навесами из пальмовых листьев. Огоньки дрожали, мерцали, перемигивались, и казалось, что город дышит. А над ними — другие огни, холодные и неподвижные: звёзды, которых в египетском небе было столько, что между ними не оставалось темноты.

Огни внизу и огни вверху, и между ними — тёплый ветер с Нила, пахнущий водой и илом, и тишина, и они вдвоём.

Санура болтала ногами над пропастью. Она знала, что так нельзя. Она знала, что здесь нельзя находиться вообще — парапет стены Дворца Фараона, — это даже не крыша храма Птаха, за которую она получила розог, это совершенно другой уровень запрещённости. Но рядом была богиня, и если богиня сидит — значит, можно. Наверное. Скорее всего. Ну, пока никто не видит.

Гвардеец видел.

Он прошёл по стене — десять метров от них, не ближе, — замедлил шаг, покосился. Его взгляд нашёл Бастет, задержался, скользнул к Сануре, вернулся к Бастет. На лице проступило: «Это богиня. Богиня имеет право. Девочка рядом с богиней — вероятно, тоже имеет право. Не мое дело.» Гвардеец пошёл дальше.

— Красиво, — сказала Санура.

— Мм, — промурлыкала Бастет.

— Спасибо, что показала.

— Ты заслужила. Нашла мою… забытую дверь. Быстро нашла.

— Госпожа, могу я спросить?

— Можешь. Ты же всё равно спросишь.

— Куда ведёт портал? В Бубастис, вы сказали?

— В Пер-Бастет, да. В мой главный храм. Там сейчас хорошо — новый настоятель завёл рыбное хозяйство, и мыши повадились… впрочем, неважно.

— Мыши!

— Что?

— Мыши! Вот почему кошки уходили! Не только из-за ауры Пепе — там мышей больше! Госпожа, тут в хранилищах всё идеально — зерно запечатано, крысы не добираются, кошкам скучно! А в Бубастисе при рыбном хозяйстве — мышиный рай!

Бастет повернула к ней лицо. Бирюзовые глаза блеснули — то ли отражённым светом звёзд, то ли своим собственным.

— Ты знаешь, котёнок, — сказала она задумчиво, — иногда мне кажется, что ты умнее, чем тебе полезно.

— Мне тоже, — вздохнула Санура. — Регулярно. Странный такой ум.

Бастет фыркнула — по-кошачьи, коротко, — и Санура готова была поклясться, что это был смех.

Они помолчали. Ветер с Нила тронул подол платья Бастет, растрепал кисточки на вышивке Сануриной туники. Где-то далеко внизу, на площади, засмеялся ребёнок — звонко, как смеются только дети.

— Госпожа.

— Мм?

— Вы ведь понимаете, что если кошкам здесь скучно — они снова попытаются уйти? Даже без портала. Через ворота. Через канал. Через гвардейцев — они кошки, они найдут способ.

— И что ты предлагаешь?

— Нужно создать им причину остаться. Не запирать — кошки не терпят, когда их запирают. Сделать хранилища интереснее. Может быть… мне нужно подумать. Давайте я подумаю и напишу вам? Через ритуал?

— Можешь просто прийти в храм и сказать статуе.

— Это работает?!

— С тобой — работает.

Санура ощутила, как тёплое, щекочущее чувство поднимается откуда-то из середины груди. Простая, чистая радость от того, что ты сидишь на стене с богиней, которая разговаривает с тобой, как с подругой, и звёзды горят, и город мерцает, и всё — хорошо.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Бастет ничего не ответила. Только положила руку Сануре на макушку — на бритую, гладкую, тёплую от солнца макушку — и на мгновение Санура почувствовала то, что чувствует котёнок, когда мать берёт его за загривок: абсолютную, безусловную, древнюю защищённость.

А потом богиня убрала руку, и мгновение прошло, и они снова были просто двумя фигурами на краю стены — божеством и девочкой, — и ноги Сануры по-прежнему болтались над бездной, и где-то за ними, в хранилищах, сорок восемь кошек ловили мышей, которых, вообще-то, было маловато.

Надо будет что-то с этим придумать.

Далеко от стены — а для бога это означало «в соседней мысли» — Пепе смотрел.

Он мог видеть всё, что происходило во Дворце. Это было не всеведение — всеведение утомительно и, честно говоря, бессмысленно — а нечто вроде периферийного зрения, растянутого на несколько квадратных итеру. Он не следил за каждым движением каждого человека. Он замечал аномалии. Отклонения от нормы. Вещи, которые не должны были происходить — или, наоборот, должны были, но не произошли.

Проблема с кошками была аномалией, и он заметил её.

Не сегодня. Три дня назад. Когда количество кошек при хранилищах начало падать, и система автоматического мониторинга (встроенная во Дворец так же естественно, как нервная система встроена в тело) мигнула тревожным жёлтым.

Проблема была незначительна. Он ждал.

Он хотел посмотреть, как справится Амонхотеп. Амонхотеп не справился — запаниковал, затребовал подмогу, но причину не нашёл. Это было… разочаровывающе, но предсказуемо. Амонхотеп был хороший хозяйственник, не детектив.

А потом пришла девочка. Санура. Та самая — с храмом-купальней. Он помнил. Пепе помнил всё.

Пепе наблюдал, как она спорила с Амонхотепом, — и мысленно поставил ей плюс за аргументацию и минус за тактичность. Наблюдал, как шла за кошкой, — и поставил плюс за наблюдательность. Наблюдал, как обнаружила портал, — и поставил два плюса и длинную задумчивую паузу. Наблюдал, как связалась с Бастет.

Портал.

Открытый портал в стенах его Дворца. Его личного Дворца, главного храма, стратегического хранилища — портал, о котором ему не доложили. Потому что о нём никто не знал. Потому что его открыла богиня — малая, да, но всё-таки богиня, — и забыла закрыть.

Опасности не было — как любой бог, Пепе обладал даром видеть если не все будущее, то угрозы точно — но проблема была.

Пепе не был рассержен. Пепе был раздосадован. Это слова похожие, но разные, — как похожи, но различны гроза и ураган. Гроза проходит. Ураган — тоже, но после него нужно чинить крышу.

Бастет, — подумал он.

Забыла закрыть дверь. Богиня, один из его подопечных божеств, существо легкомысленное, кошачьей природы, — забыла. Закрыть. Магическую. дверь. В самом охраняемом месте Египта.

Идея телесного наказания для богов была, конечно, абсурдной. Боги не чувствовали боли в обычном смысле. Но если зафиксировать Бастет в человеческом теле — фараон мог это сделать...

И если некоторые богини начали забывать закрывать за собой магические двери, и если некоторые другие малые богини начали сидеть на стенах в неположенных местах…

Пепе тряхнул голой, прогоняя столь соблазнительную мысль.

Впрочем.

Девочка решила проблему. Нашла портал, вызвала богиню, вернула хвостатых. Использовала свою уникальную связь с богиней — ту самую, которую Пепе заметил ещё при первой встрече. «Неогранённый алмаз», — подумал он тогда. Теперь грани начинали проступать.

Наказать Сануру за сидение на стене? Формально — следовало бы. Правила есть правила. Но рядом с ней сидела богиня, и богиня сама её туда привела, и наказать одну Сануру за то, что затеяла Бастет, — это было бы несправедливо. А Пепе — при всей его прусской строгости — был справедлив. Маат бы одобрила. Маат бы, вероятно, сказала, что наказание одного участника — нарушение равновесия.

Так что не сегодня. Пока просто запомнить, поставить галочку.

Пепе всегда запоминал.

На самом краю сознания бога-фараона, где он до сих пор оставался школьного учителем из Кёнигсберга — мелькнула мысль:

Хорошая девочка, толковая и умная. Недисциплинированная, но тут все можно исправить. Далеко пойдёт.

Потом он вернулся к делам. Дел было много. Дел было всегда много.

Но в реестре кадрового резерва, который Пепе вёл лично и который не видел ни один чиновник в Египте, напротив имени «Санура, дочь Неферхотепа, жрица Бастет, студентка Дома Жизни» появилась ещё одна пометка.

Написанная почерком, который полторы тысячи лет назад ставил оценки в классных журналах прусских школ.

Подтверждаю потенциал. Продолжаем наблюдение.

***

На стене сидели богиня и девчонка, болтали ногами и рассматривали ночной Мемфис, небо и Нил по которому плыли огоньки лодок.

***

Начало романа - https://author.today/work/581005

Спасибо за чтение

Вернуться к книге