Каспар №3

Вступление, что это за мир такой а?

Мир рухнул не в один день — он переключился.

Люди по всему миру изменились. Половина стала тем, что раньше жило только в сказках и настолках: гоблины, орки, вампиры, оборотни… говорят, видели даже драконов. Вторая половина получила метку — их назвали Игроками. И вместе с меткой пришла Система.

Прошло три года после Апокалипсиса.

Города стоят пустые и выжженные, трассы разорваны, электричество — редкая роскошь. Технологии откатились так глубоко, что иногда кажется, будто мы снова живём в старых фэнтези-книгах: ДНД, Толкин, Роулинг — только без красивых обложек и счастливых концовок. Здесь пахнет не магией, а дымом, ржавчиной и кровью.

Я — один из Игроков.

Только… я не помню, кем был.

Ни имени. Ни прошлого. Ни того, кем стал.

Система упрямо показывает вместо имени набор символов — как будто в мою голову кто-то вбил заглушку.

**[Имя: **спар] Возраст: ??? Класс: Дуэлянт (редкий)

Характеристики: Сила: 13/24 Интеллект: 5/98 Ловкость: 22/25

Классовые навыки: Парирование (ур. 3) Спец. навыки: отсутствует Доп. навыки: отсутствует

Уже год я скитаюсь по этому миру. Слушаю путников, вымениваю слухи на еду, собираю прошлое из обрывков чужих историй. Так я понял главное: Система показывает не только твои текущие цифры — она показывает предел, потолок. То, до чего ты можешь дотянуться, если выживешь.

Десять единиц — средний показатель сильных мира сего тех кто живет борьбой за свою тщетную душонку и бесполезную жизнь человека. По ловкости я почти упёрся в потолок: тренируешься, дерёшься, таскаешь тяжести — и цифры ползут вверх. Физику в этом мире прокачать проще всего.

А вот интеллект — это ловушка.

Здесь “интеллект” — не только про ум и житейскую хитрость. Это про мощность заклинаний и понимание магии. Про способность проводить её через себя. И чтобы развивать его быстро, нужны навыки — заклинания, формулы, практика.

Проблема в том, что у меня их нет.

Когда я начал, у меня был интеллект 1. Это было не просто “я тупой”. Это было ощущение, будто часть мозга выжгли: мысли медленные, слова путаются, мир расплывается. Я тогда чувствовал себя ребёнком, которому дали взрослое тело и бросили в войну. Сейчас лучше — но всё равно… как будто я живу с чужой головой, которая не до конца подключилась.

Класс, как объясняют, получают через книгу класса. Обычные, необычные, редкие, уникальные, эпические… кто-то шепчет о легендарных, но я не знаю, правда это или байки для костра.

Мой класс — Дуэлянт, и он редкий.

[Дуэлянт (редкий)] При сражении один на один физические характеристики усиливаются на 50%.

Я слышал, у дуэлянта обычной редкости прибавка всего десять процентов. А у меня — пятьдесят. Это означает одно: в честной дуэли я становлюсь опаснее большинства.

И у класса есть навык.

[Парирование — ур. 3/10] На 0,1 секунды даёт способность парировать любые физические атаки. За одно применение — до 3 отдельных атак (по уровню навыка). При успешном парировании возвращает врагу 30% урона (10% × уровень). Перезарядка: 13 секунд (15 − уровень).

Путники называют это имбой. Я называю это причиной, почему я всё ещё жив.

Но кроме этого — пустота. Ни спецнавыков. Ни дополнительных. Как будто Система выдала мне меч и один единственный идеальный жест, а дальше сказала: “Выживай сам”.

Неклассовые навыки можно получить, если убить монстра или Игрока, у которого они есть. С шансом — мизерным даже для обычных умений. С каждым таким шансом кто-то делает выбор: охотиться на чудовищ… или на людей.

Я пока не решил, кем стану окончательно.

Сейчас я еду в карете. Меч привычно давит на пояс. Колёса стучат по разбитой дороге, как счётчик времени.

Рядом — Риза.

Высокая брюнетка с веснушками и мягкими чертами лица. Маг. Она не любит говорить о себе и никогда не показывает свою Систему. Я видел только результат: огненный шар, который она бросает так спокойно, будто кидает камень.

Мы познакомились недавно — месяц назад, может чуть больше. С тех пор держимся рядом. В этом мире одиночки живут недолго.

У нас задание: собрать дань с одного села.

Мы работаем в одной банде. Нас всего около десяти — но сейчас, когда мир стал таким, “сильная группировка” означает не численность, а несколько действительно опасных людей.

И всё же… пока карета качает нас на ухабах, я ловлю себя на мысли: если Риза скрывает даже свой класс, то почему она едет со мной на сбор дани?

И почему у меня внутри так неприятно зудит чувство, что этот рейс — не про деньги.

***

Когда до села оставалось минут пять, дорога внезапно упёрлась в стену.

Сначала я подумал — завал, упавшее дерево, развалившаяся телега. Но “стена” шевельнулась, и в воздухе разнёсся влажный, тяжёлый запах крови.

Огр.

Семь метров злобы, костей и мышц. На шее болталась рваная цепь, будто его держали, как зверя. Клыки кривые, рот чуть перекошен — как у того, кто слишком часто ел живое. Из лба торчал рог, полтора метра, с засохшими сколами. А по телу — руны, вдавленные в кожу так глубоко, что казалось, их выжигали каленым железом.

На костяшках — короткие костяные наросты. Не кулак — дубина с лезвиями.

И он шёл на деревню.

— М-да… — выдохнул я. — Конечно. Почему бы и нет.

Риза наклонилась вперёд, прищурилась.

— Рунический огр. — Она произнесла это так, будто ругнулась. — Эти твари почти неуязвимы к магии. Я кину огненные путы, а ты бей.

— Не надо, — отрезал я, уже нащупывая рукоять меча.

— Спар, не будь идиотом! Один ты его не одолеешь.

Я сжал зубы. Она не знала про мой класс и никто не должен. И каждый раз выдумывать, почему мне лучше быть одному, — это отдельная морока.

— Слушай… — я повернулся к ней и криво усмехнулся. — Давай так. Если я сдохну — ты спокойно сваливаешь, пока он занят мной. Если я выиграю… — я сделал паузу, чтобы это прозвучало как наглость, а не просьба, — то с тебя поцелуй.

Риза скривилась так, будто я предложил ей съесть тухлую рыбу.

— Ты невыносим.

— Значит, договорились.

Она секунду смотрела на меня — оценивая. Потом кивнула коротко, почти зло.

— Ладно. Но если увижу, что тебя мнут — я уйду. Даже если ты будешь орать не оставлять тебя.

Я уже спрыгивал с кареты, когда Система вспыхнула перед глазами.

[Условия выполнены: бой один на один] Класс “Дуэлянт (редкий)” усилил ваши физические характеристики на 50%. Сила: 13 → 19,5 Ловкость: 22 → 33

Огр поднял голову. Его зрачки были маленькими, почти человеческими — и от этого становилось только хуже.

Он зарычал.

И пошёл на меня.

Не шагнул — врезался в воздух, как баран в ворота.

Я не побежал. Не отступил. Я сделал полшага навстречу и поймал момент, когда он был почти передо мной.

Парирование.

Время сжалось до щелчка.

Один удар. Второй — боковой. Третий — с разворотом корпуса, который должен был раздавить меня в лепёшку.

В одном коротком окне я перевёл всю эту тяжесть так, чтобы она ударила в него самого.

Руки онемели, будто я схватил молнию. Мир качнулся.

Огр промахнулся по мне — и его собственная мощь впечатала его плечо в землю. Грязь расплескалась фонтаном.

Я не стал любоваться.

Меч вошёл ему в плечо, не в голову — он дёрнулся, руны вспыхнули, и я не успел сменить траекторию.

— Паршивый… — прошипел я, проверяя ногами устойчивость и выдергивая меч.

Кровь пошла густо, чёрно-красно. Но на глазах рана стянулась, будто кожу тянули невидимые нитки.

Руны на груди огра коротко загорелись и погасли.

Реген.

Плохо.

— Спар! — окликнула Риза из кареты.

— Не лезь!

Огр поднялся рывком, словно тяжести для него не существовало. И тут я заметил: по рогу пошла тонкая трещина — от отдачи, от моего парирования, от его же силы. Значит, ломается. Значит, не бессмертный.

Он снова рванул. Я ушёл в сторону, позволив ему пролететь мимо на лишний шаг. Слишком большой, слишком тяжёлый — он не мог тормозить мгновенно. Я ударил в бок — не “располовинил”, а впорол глубоко, так, чтобы лезвие ушло между рёбер и застряло на кости.

Огр взревел.

Не просто “громко” — звуком, который ударил прямо в мозг.

Система мигнула:

[Вы подверглись навыку: “Рёв дикого зверя”] Оглушение: 0,2 сек.]

Две десятых.

Но в бою это вечность.

Мир на мгновение стал ватным — и этого хватило.

Огр врезался в меня плечом, как таран. Мы полетели в сторону леса. Дерево сломалось об мою спину. Потом второе. Воздух вышибло так, что я на секунду потерял звук.

Я упал на колено. В глазах искры.

А над головой уже опускался его кулак — не удар, а приговор.

Я поднял меч левой рукой — правая дернулась неестественно, боль полоснула до темноты. Кости, кажется, треснули. Но рукоять я удержал.

Я слышал собственный счёт — машинально, как молитву:

…десять… одиннадцать… двенадцать…

Тринадцать.

Система будто щёлкнула.

Парирование.

Кулак должен был вбить меня в землю.

Но вместо этого я встретил его — не силой, а моментом.

Кость хрустнула так, будто ломали сухую ветку. У огра рука выгнулась под невозможным углом, и вся его масса пошла туда, где я оставил ему открытую рану в боку.

Лезвие, застрявшее между рёбер, провернулось.

Руны вспыхнули ярко — и погасли разом, как свечи на ветру.

Огр завалился набок. Его дыхание стало коротким, свистящим. Рог треснул до основания и отвалился в грязь с глухим стуком.

Я стоял над ним, шатаясь.

Меч дрожал.

Огр дёрнулся ещё раз — и обмяк.

Система всплыла перед глазами:

[Вы победили: Огр "Дерек"] [Получен навык: “Регенерация” (необычный)]

Я уставился на строку так, будто она могла исчезнуть.

Регенерация.

Необычный.

У меня до этого… ничего.

Я поднял взгляд на карету.

Риза смотрела на меня широко раскрытыми глазами — и по её лицу было ясно: она сейчас не понимает, что страшнее — огр или я.

Село...

В этом мире Система есть у всех. И у людей, и у монстров.

Разница простая: активные игроки — те, кто дерётся, качается, выживает на передовой — обычно держатся около десяти по своим главным характеристикам. Неактивные — те, кто пашет землю и надеется, что беда пройдёт мимо, — в разы слабее.

Старик из деревни чувствовался активным. Не монстром, не чудовищем — именно человеком, который много раз смотрел смерти в лицо и привык не моргать.

Нас привели в ратушу — громкое название для крепкого дома с широким столом и стенами, где висели охотничьи трофеи. Внутри было тепло, пахло печным дымом и сушёными травами. Слишком уютно, чтобы быть честным.

Старик прошёл к столу и сказал ровно:

— Располагайтесь. Вот ваша дань.

И поставил на стол мешок.

Не мешок даже — туго стянутую ткань.

Он развязал узел.

И на стол, будто тяжёлый фрукт, выкатилась голова. Знакомая блондинистая башка с голубыми глазами.

Нашего главы.

Я не сразу понял — мозг отказался принимать форму. Потом узнал линию челюсти, прядь светлых волос, бледную кожу и то, что больше всего ударило Ризу: голубые глаза, которые теперь ничего не видели.

Голова скатилась и остановилась у наших ног.

У Ризы что-то внутри сломалось. Её холодное лицо исчезло на мгновение — будто я увидел не стерву, а девчонку, которой только что дали по сердцу молотом.

— Ах ты… — прошептала она, и голос у неё стал чужим. — Тварь…

Она не спросила. Не подумала. Не вздохнула.

Огонь родился в ладони мгновенно.

Шар ударил в старика — и взорвался, разметав пламя по комнате. Дым. Жар. Треск. Но когда он рассеялся…

Старик стоял.

На его одежде — копоть. На коже — ни ожога. Он просто шагнул из дыма, будто из-за занавески.

Риза уже нагнулась, схватила голову руками, прижала к груди — и в тот же миг из боковой двери метнулось серое.

Когти.

Не человеческие.

Слишком быстрые для “неактивного”.

Парирование.

Я поймал первый удар на клинок. Второй — отвёл вниз. Третий — едва не вскрыл мне горло, но я успел повернуть корпус. В воздухе остался резкий свист, как от ножа по металлу.

Две фигуры выскочили из тени — оборотни. Женщины. Жилистые, злые, с короткой шерстью на плечах.

Обе отлетели и рухнули на пол.

Одна коротко взвыла — больше от боли, чем от ярости.

Дым окончательно рассеялся.

И я понял самое неприятное: вокруг старика стояли не “охранники”.

Это были деревенские.

Только кто-то из них остался человеком, а кто-то — нет. У одного на висках проступали рога, у другого пальцы заканчивались когтями, у третьей глаза были слишком жёлтые. Они двигались как люди, которые решили.

Решили стоять за своим.

Старик посмотрел на Ризу без злости. Скорее — устало.

— Красивый огонь, девочка, — сказал он. — Быстрый. Сильный. Такой огонь часто кидают те, кто ни разу не видел, как умирают дети от голода.

Риза дёрнулась, будто её ударили словами.

— Ты убил его, — выдавила она, прижимая голову ещё крепче.

— Я убил пиявку, — спокойно ответил старик. — Ваш глава приходил сюда не “за данью”. Он приходил забрать последнее. А когда мы отказались — сказал, что вернётся с огнём и людьми. Ты, видимо, одна из этих людей.

Я сжал рукоять меча.

— Тогда почему просто не отдали? — спросил я.

Старик перевёл взгляд на меня.

— Потому что если отдаёшь раз — отдаёшь всегда. А однажды тебе нечего отдавать. И тогда они забирают уже не зерно.

Он сделал паузу и продолжил, будто это очевидно:

— Здесь никто не теряет волю. Никого не ломают. Никого не “превращают” насильно.

Он кивнул на оборотней, лежащих на полу.

— Эти двое — сами попросили силу. Потому что хотели защищать своих, когда в следующий раз к нам приедут такие, как вы.

Меня неприятно кольнуло. Не потому что он был прав. А потому что в его словах была логика, которую в этом мире слишком легко перепутать с оправданием.

— Монстрами стали те, кто хотел стать ими, — сказал старик. — Кто был готов заплатить цену. Не душой. Телом. Привычками. Иногда — будущим.

— И ты думаешь, что ты герой? — прошипела Риза.

Её голос дрожал, но подбородок был поднят. Холодная стерва снова возвращалась на место — как броня, которую она надевает, когда больно.

Старик не обиделся.

— Я думаю, что я дед, который устал хоронить детей, — ответил он. — А теперь вопрос к вам.

Он поднял руку — и деревенские сомкнули круг. Не рывком, не как звери. Как стена, которая просто закрывается.

— Вы уйдёте, — сказал старик. — Оставите нашу деревню. И больше сюда не вернётесь.

Я почувствовал, как Риза напряглась рядом.

— Или? — спросил я.

Старик вздохнул.

— Или вы попробуете забрать “дань” силой. И тогда вы умрёте здесь. Не потому что мы злые. А потому что нам больше нельзя быть слабыми.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Решай.

Мы приехали в деревню, где люди сделали выбор.

И если я сейчас сделаю неправильный — никто нас не спасёт.

Пока я думал, Риза уже смотрела на них так, будто готова сжечь не только ратушу — всю деревню вместе с ней.

Эх… порой я её не понимаю.

Она же умнее меня, да? Умнее. Тогда почему не может сложить два и два? Голова нашего главы на полу. Деревня не дрожит — деревня стоит стеной. Тут не “злодей и жертвы”, тут люди, которые решили, что больше не будут кормом.

Но Ризе сейчас было не до логики. Ей было до боли.

И если она сорвётся — нас просто разорвут.

Я сделал шаг к ней, будто хочу прикрыть. Она даже не повернула головы — вся внутри была огнём.

Я ударил коротко, технично — по затылку, чуть ниже, туда, где тело выключается быстрее, чем успевает понять.

Риза выдохнула, словно хотела сказать что-то едкое… и обмякла.

Я поймал её на руки, опустил на пол осторожно — не потому что “жалко”, а потому что лишний шум сейчас мог стоить жизни.

Тишина в ратуше стала плотнее.

Старик смотрел на меня внимательно. Не испуганно. С интересом.

— Так… — сказал я, приподняв ладонь, показывая, что не атакую. — Мой ответ, думаю, ясен?

Я кивнул на Ризу.

— Могу оставить девушку. Она… — я запнулся на секунду, подбирая слова попроще, чтобы старик понял суть. — Она была близка с этим мужиком. Когда очнётся — будет проблемой. Может даже полезет на вас. Я не хочу вам лишней крови.

Я прощупывал почву.

Не потому что вдруг стал добрым. А потому что чувствовал: здесь нет простых ролей. Нет “героев”. Нет “злодеев”.

Есть только люди, загнанные в угол.

И выбор, который они сделали — стать сильнее любой ценой или умереть людьми.

Старик медленно усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.

— Не хочешь марать об неё руки? — спросил он.

— Да нет, что вы, — ответил я ровно. — Я просто хочу вас… задобрить. Чтобы все вышли из этого живыми.

Старик скривился, будто услышал что-то неприятное.

— В этом мире есть те, у кого даже нет выбора оставаться человеком, — сказал он тихо. — А те, у кого выбор есть… выбрасывают его сами.

Он посмотрел на меня — не на меч, не на стойку, а прямо в глаза.

— Не думаешь, что, предав её, ты стал большим монстром, чем эти оборотни?

Я молча стиснул зубы.

Потому что самое мерзкое в моралистах — они иногда попадают в точку.

Старик выдохнул и сделал маленькое движение рукой — почти ленивое.

— Я передумал, — сказал он. — Тебя убьём. Девчонку оставим.

Вот теперь стало по-настоящему плохо.

Я почти физически почувствовал, как рушится единственный план, который хотя бы мог сработать.

Проблема не в том, что я “не герой”. Проблема в механике.

Дуэлянт — это сила один на один.

А тут…

Две оборотнихи уже поднимались. За ними — ещё деревенские, те, кто выбрал силу и форму. И старик — активный, опытный, слишком спокойный, чтобы быть слабым.

Баф дуэлянта так не активировать.

Чёрт.

Единственное, что у меня остаётся — скорость. И то… оборотни быстрые. Очень. Их ловкость может быть как у меня. Может выше.

Плюс их двое.

Плюс дед.

Плюс толпа.

Я взглянул на Ризу. Она лежала неподвижно, и мне впервые стало не смешно от мысли “стерва”. Она была… просто человеком, который не выдержал.

Я перевёл дыхание, заставляя себя мыслить холодно.

“Шах и мат”, — мелькнуло в голове.

Только нет.

В этом мире мат — это когда ты перестаёшь двигаться.

А я ещё двигаюсь.

И пока я двигаюсь — партия не окончена. Ведь можно выиграть и умом.

— Старик… — я поднял руку, удерживая их внимание. — Один на один сможешь?

Он даже не усмехнулся — просто посмотрел так, будто я предложил ему засунуть голову в петлю добровольно.

— Ты вместе с ней убил Дерека, — сказал он спокойно. — Самого сильного в нашей деревне. Того, кто разгромил вашу шайку и сорвался с цепи.

Он сделал шаг вперёд — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы в ратуше стало теснее.

— Думаешь, я настолько глуп, чтобы недооценивать тебя?

За его спиной деревенские переглянулись. Кто-то кивнул. Потом ещё один. Не со страхом — с решением.

Да. Для них я уже не человек. Для них я “монстр”, который приехал за данью и оставит их без будущего, если ему дать шанс. Но моя цель была не битва 1 на 1.

Я вдохнул медленно.

— Тогда ты должен понять и другое, — сказал я, заставляя голос звучать ровно. — Я опасен. Даже если ты меня прикончишь… кто-то из ваших умрёт. Может не один.

Я кивнул на оборотней, на пол, на тесноту ратуши.

— А если я успею вырваться — уйду не один. И когда вернусь, это будет уже не разговор про “дань”.

Я говорил уверенно.

А внутри у меня всё сжималось.

Это был блеф.

Даже если бы дуэльный бафф включился, я не был уверен, что вынесу их всех. Толпа, оборотни, активные… шанс был, но не “без потерь”. А без потерь они как раз и хотели.

Старик молчал пару секунд.

Я видел, как он оценивает: не мои слова — мои глаза, моё дыхание, стойку, то, как я держу меч. Он искал трещину.

И, похоже, не нашёл.

Или нашёл — но решил, что цена проверки слишком высока.

Он выдохнул — будто принял неприятное решение.

— Ступай, выродок, — сказал он тихо, но так, что каждое слово ударило о стену. — Пока я не передумал.

Толпа дрогнула. Не разошлась — просто… дала проход. Как вода, которая расходится перед камнем, не потому что боится, а потому что не хочет ломать себе зубы.

Я кивнул. Ни благодарности. Ни угрозы. Ни лишних движений.

Только шаг назад.

Потом ещё.

Я поднял Ризу на плечо так, чтобы руки оставались свободными, и пошёл к выходу.

Уже у двери Система мигнула.

[Интеллект +1]

В висках кольнуло, будто кто-то вкрутил иглу. Я едва не поморщился — заставил себя держать лицо.

Ещё один шаг.

Ещё один.

Свет улицы ударил в глаза.

И только тогда я позволил себе выдохнуть.

Фух.

Наши пути расходятся или нет?

От лица Ризы

Я пришла в себя от тряски и мерзкого ощущения, что меня куда-то тащат.

Первое, что я почувствовала — злость. Автоматическая, горячая, как искра в сухой траве.

Второе — унижение.

Я висела на руках Спара. Не как принцесса. А как мешок с картошкой. Он держал меня так, будто у него в руках не человек, а неудобная ноша, которую нужно донести до места.

Я хотела вырваться, сказать что-нибудь колкое — привычное, злое, чтобы вернуть себе контроль.

Но когда я попыталась пошевелиться, память догнала меня, как удар в грудь.

Ратуша.

Голова.

Голубые глаза, которые больше не смотрят.

И мой огонь.

Я бы начала бой.

Я бы сожгла их всех, не думая, не считая, не выбирая. Я бы бросилась в пламя сама, лишь бы не чувствовать эту пустоту.

И тогда мы бы точно не вышли оттуда.

Я стиснула зубы, чтобы не сорваться прямо сейчас.

Спар шагал молча. Его плечи были напряжены, но дыхание ровное — слишком ровное для человека, которому только что дали шанс жить и он его вырвал, как зуб.

Я… благодарна ему.

Эта мысль неприятно царапнула гордость.

Я благодарна ему за то, что он меня вырубил.

Потому что я не справилась бы.

Я бы начала бессмысленную суицидальную атаку, ради чего? Чтобы наказать тех кто перестал терпеть к себе скотское отношение?

Я же всё понимала. Даже тогда. Где-то глубоко внутри я понимала деревенских. Понимала, почему они сделали выбор. Почему в их глазах мы — не люди. Понимала, что мой огонь не вернёт никого.

Но понимание не лечит.

Понимание просто делает боль стыдной.

У меня на языке уже вертелось что-то язвительное — привычное: “поставь меня нормально”, “не трогай меня”, “ты вообще кто такой”. Я могла бы сказать это легко. И это снова сделало бы меня холодной как статуя.

Только внутри этой статуи сидел ребёнок.

И ребёнок дрожал.

Потому что моя “семья” умерла.

Мы назывались бандой — смешное слово, будто мы какие-то разбойники из книжек. Но на деле… это была единственная вещь, которая держала меня в этом новом мире.

Я поладила со всеми.

Со всеми, кроме Спара.

Он был новеньким. Резким. Слишком свободным. Слишком… не привязанным. Как будто ему всё равно, куда идти, и всё равно, кто рядом.

А мне не всё равно.

Мне были важны их голоса. Даже когда я делала вид, что меня раздражает.

Шутки старика Алекса — тупые, но тёплые, как печка зимой.

Вечные разборки Дианы и Амелии — две кошки, которые не могли поделить воздух.

Глупый, но честный Дима, который умел смеяться даже тогда, когда было страшно.

И… улыбка главы. Та самая, спокойная, уверенная. Она всегда означала: “Мы выкрутимся”.

Теперь эта улыбка лежала на полу ратуши.

Я сглотнула.

Что-то сжало горло так, что стало трудно дышать.

Я знала, что когда-нибудь нас настигнет кара. Знала. Мы не святые. Мы брали дань. Мы иногда закрывали глаза на чужую боль, потому что иначе не выживешь.

Но знать — не значит быть готовой.

Мне хотелось их увидеть ещё раз.

Хотя бы на минуту.

Хотя бы чтобы Алекс снова сказал что-нибудь идиотское.

Чтобы Дима спросил, как правильно произносится заклинание, и сделал всё наоборот.

Чтобы Диана с Амелией снова начали ругаться, и я бы закатила глаза и подумала: “Господи, как вы достали”.

И чтобы глава… просто стоял рядом. Живой.

Мне хотелось невозможного так сильно, что сердце болело физически.

Я попыталась вдохнуть — и вдруг поняла, что по щеке течёт что-то тёплое.

Слёзы.

Я резко стёрла их, зло, почти с ненавистью к себе и своей слабости.

Слабых здесь либо ломают, либо хоронят.

— Очнулась? — спросил Спар, не оборачиваясь.

Его голос был ровный. Слишком ровный. Как будто он специально держал дистанцию, чтобы не заразиться чужой болью.

Я могла бы укусить его словами.

Могла бы сказать, что он держит меня как мешок. Что он грубый. Что он… никто.

Но вместо этого я только выдохнула:

— Поставь.

Он молча опустил меня на землю. Не нежно, но и не грубо. Просто… как человек, который умеет делать то, что нужно, и не делает из этого спектакль.

Я стояла, глядя на дорогу впереди, и чувствовала, как внутри меня сталкиваются две Ризы.

Одна — избалованная стерва, которая хочет сжечь всех, кто посмел.

Другая — девочка, которая хочет вернуться домой.

Только дома больше нет.

Я посмотрела на Спара.

И впервые подумала не о том, как он меня бесит.

А о том, что он… тоже один.

Он не плакал.

Он не кричал.

Он не ломался.

Но от него пахло одиночеством так же сильно, как от меня — горечью.

И в этот момент я поняла самое страшное:

я не знаю, кого я ненавижу больше.

Тех, кто убил моих.

Или себя — за то, что всё ещё жива.

***

— На этом наши пути расходятся? — спросила Риза.

Она стояла чуть в стороне от дороги, спиной к деревне, но так, будто всё ещё чувствовала на себе взгляды из ратуши. Держалась ровно, почти холодно — как всегда. Как будто может надеть любое чувство, как плащ, и выглядеть в нём красиво.

— Полагаю да, — ответил я.

И уже хотел развернуться, когда она вдруг замолчала на секунду, будто у неё внутри что-то спорило с самой собой.

Потом Риза подняла глаза на меня — и из неё вырвалось, не как язвительность, а как правда:

— …Спасибо.

Я моргнул.

— Если бы не ты, я бы устроила там беспредел и умерла бы в той ратуше. — Она проглотила ком в горле. — И прости за всё, что я наговорила тебе. И… ещё раз спасибо, что не бросил.

Меня кольнуло в груди.

Не приятно. Просто больно — как заноза, которую ты не замечал, пока кто-то не надавил.

Если бы она знала, что я в начале правда думал оставить её… она бы не улыбалась. Она бы метала огонь. И была бы права.

Я сделал вид, что мне всё равно. Как обычно.

— Ха. — Я усмехнулся, пряча взгляд. — Ты чего… Мы же почти семья.

Риза тихо фыркнула.

— Ха, да… ты прав.

И вдруг — впервые за всё время — она улыбнулась по-настоящему.

Не холодно. Не “чтобы выглядеть красиво”. Не как стерва, которая победила спор.

А как человек, который просто рад, что жив.

Эта улыбка была такой искренней, что я на миг забыл, кто она. Забыл про её колкости, про “доску”, про то, как она корчилась после поцелуя. Осталась только девчонка, которую мир ударил в лицо — и она почему-то всё ещё стоит.

— Я… — она вдохнула, будто собиралась сказать глупость. — Я не хочу пока расходиться с тобой.

Сказала это тихо. Почти мило.

И я уже хотел ответить что-то нормальное, человеческое… но она продолжила, и голос снова стал жёстче — как броня, которую она натягивает на сердце.

— …Но я не хочу вспоминать их, глядя на тебя. — Она отвернулась на полшага, чтобы не встречаться глазами. — Мне слишком больно.

Пауза.

— Надеюсь, у тебя всё будет хорошо, Спар.

Она произнесла моё имя без насмешки. Как будто оно, наконец, стало настоящим.

Потом повернулась и пошла прочь по дороге — ровной, красивой походкой, будто у неё нет дрожи в коленях и пустоты в груди.

Не обернулась.

Я смотрел ей вслед до тех пор, пока она не стала точкой.

Потом сел на камень у обочины и потер лицо ладонями.

Пусто было внутри.

И в животе тоже.

— Ну… — пробормотал я в никуда. — Что похавать-то.

Охота?

Наверное.

В этом мире грусть — это роскошь. А голод — это расписание.

Я поднялся и посмотрел в сторону леса.

И пошёл.

***

Перво наперво еда. Пошел в лес за живностью.

Охота вышла… так себе.

Я не назвал бы это охотой — скорее, унижением природы. Подбил пару птиц камнями, собрал, ощипал. Мяса — на один раз. Ни о каком “запасе” речи не было. Пусто в животе стало чуть меньше, пусто внутри — как было, так и осталось.

Я бродил дальше, выискивая хоть что-то живое, и вместо следов зверя нашёл бумагу.

Не лист с тетради. Не обрывок газеты. Настоящая плотная страница — как из старой брошюры, почти целая. Даже краска местами не выцвела.

На ней крупно:

“Приходите в Киев — один из немногих людских городов, которые сохранили технологии! Здесь люди живут припеваючи!”

Я фыркнул.

— Конечно. “Припеваючи”. И бесплатно кормят каждого идиота, который придёт пешком, — пробормотал я.

Но бумага была слишком… уверенной. И слишком свежей для мира, где большинство людей последние три года пишут на обрывках мешковины и коре деревьев.

Киев.

Я помнил карту банды — грубую, с пометками и черепками вместо легенды. Если не врал себе, то до Киева отсюда около двухсот километров на север.

Двести километров.

Для обычного человека — смертельно. Для меня…

Я глянул на Систему, будто она могла подсказать решение.

Ловкость у меня — 22/25. Это про скорость, реакцию, контроль тела. Но не про “вечный двигатель”. Выносливость у нас странно завязана на силу: чем выше сила, тем дольше держишь нагрузку, тем меньше ломается тело, тем быстрее восстанавливаешься.

Сила у меня 13/24 — не маленькая. После десяти рост уже идёт медленнее, и если забить на тренировки, сила выше одиннадцати может снова “сползти” к десятке. Система как будто заставляет либо держать форму, либо возвращаться к “среднему человеку”.

В общем… сотню километров я, наверное, вытяну без трагедии. На зубах, но вытяну.

А вот дальше…

Двести километров — это уже не “пробежка”. Это решение, после которого ты либо доходишь, либо падаешь где-нибудь в траву и становишься едой.

Я снова посмотрел на листовку.

“Сохранили технологии”.

Если это правда — там есть еда, лечение, патроны, книги классов, навыки… и люди, которые умеют этим пользоваться.

Если это ложь — там ловушка. Или рабство. Или “вход есть, выхода нет”.

Я перевернул лист.

Снизу мелко — почти незаметно — был знак. Не слово. Символ: круг, пересечённый тремя линиями, как когтями.

Я такого не видел.

И это мне не понравилось.

Я сложил бумагу и спрятал за пазуху.

Потом сел на корягу, достал птицу, оторвал кусок мяса и жевал, глядя на север, будто мог увидеть Киев сквозь леса и километры.

— Ладно, — сказал я вслух. — Допустим, я верю. На минуту.

И тут я поймал себя на простой мысли: если это “город людей”, где “живут припеваючи”… то почему им нужны листовки на дороге?

Зачем звать тех, кто может дойти?

Кому выгодно, чтобы туда шли активные игроки?

Надо подготовится к пути.

Готовиться — да. Идея с Киевом была слишком жирной, чтобы идти туда голым и голодным.

Рядом речка, колодец — вода есть. А вот чем её нести?

Ни фляги, ни бутылки, ни даже нормального мешка. Я мог бы набрать воду в рот и бежать… ровно до того момента, как захочу пить, и всё закончится гениально.

Мысль “вернуться в деревню и попросить” всплыла сама собой — и я тут же её утопил.

Нет. Глупая затея.

Они меня отпустили не потому что добрые. А потому что не захотели платить цену. Вернуться — значит дать им шанс передумать. Или дать шанс их горячим головам доказать, что они “не слабаки”.

Значит, остаётся базовый вариант: вернуться на базу.

Там были припасы. Там были деньги. Там была карта. И, что важнее, там должны быть ответы: что случилось с нашими… и кто вообще убил главу так, что его голову можно было привезти как “дань”.

Я встал, спрятал листовку глубже под одежду и пошёл обратно той же дорогой, по которой мы приехали.

Дорога казалась длиннее, когда идёшь один.

И тише.

Никаких Ризиных фырканий. Никакого скрипа кареты. Даже старик Алекс, который бесил одним своим существованием, сейчас почему-то вспоминался как часть “шумной жизни”, которой больше нет.

Я поймал себя на том, что постоянно оглядываюсь.

Не из страха.

Из привычки быть стаей.

К вечеру я вышел к знакомым ориентирам: сломанный указатель, чёрный остов грузовика у обочины, дерево с вырезанным ножом знаком банды — грубая метка, которая раньше казалась смешной, а сейчас выглядела как надгробие.

Ещё час — и показалась база.

Бывший придорожный мотель, укреплённый досками и металлом. Мы его так и называли: “Мотель”. Иронично, потому что тут никто не отдыхал.

Я уже хотел окликнуть, когда понял: тишина.

Обычно там слышны голоса. Кто-то ругается. Кто-то чинит. Кто-то стучит. Даже если все ушли — остаётся хотя бы один дежурный.

А сейчас — ничего.

Я сбросил скорость. Ловкость — не только про бег, но и про то, как тихо ставишь ногу. Я подошёл к воротам и увидел первое, что заставило желудок сжаться:

Доски на входе были выбиты изнутри.

Как будто кто-то пытался вырваться.

Или… как будто кто-то ломился внутрь, а потом дверь уже не имела смысла.

Я не вошёл сразу.

Сначала прислушался.

Пахло копотью. И чем-то сладковатым — кровью, которая давно подсохла.

Я медленно толкнул дверь кончиком меча.

Она скрипнула так громко, будто кричала на весь мир: “Эй, тут живой!”

Внутри было темно.

Я прошёл дальше.

И увидел.

Следы борьбы. Перевёрнутый стол. Разбитая лампа. На стене — полосы когтей, будто кто-то проводил по дереву железом. В углу — брошенные мешки с зерном, которые никто не успел забрать.

И главное — пустота.

Ни тел. Ни людей. Ни следов жизни.

Это было хуже, чем трупы.

Потому что трупы — это точка.

А пустота — это вопрос, который будет грызть, пока ты не найдёшь ответ.

Я поднял с пола вещь — знакомый ремень, на нём ещё осталась засохшая грязь. Чужая? Или наша?

Потом заметил на стойке у бара мелкий предмет.

Пробка.

Обычная стеклянная бутылка из старого мира, с треснутым горлышком. Пустая, но целая.

Я взял её, покрутил в пальцах и вдруг понял, что пальцы дрожат.

Не от страха.

От злости.

— Ладно, — сказал я в пустоту. — Значит так.

Я сунул бутылку за пояс. Это уже было лучше, чем ничего.

Потом достал листовку про Киев и положил на стол, будто это была карта судьбы.

У меня было два дела:

Найти, что случилось с нашими (живы, мертвы, проданы, ушли — неважно, я должен знать).Подготовиться к дороге на Киев так, чтобы не умереть по пути.Я вдохнул и медленно выдохнул.

Внутри всё ещё было пусто.

Но теперь пустота стала рабочей.

Старик в деревне сказал, что Дерек “избавился” от нашей банды.

Я смотрел на следы в мотеле и никак не мог совместить это с картинкой в голове.

Да, на стенах — глубокие борозды, будто когтями. Да, где-то в углу — выбитая доска, словно туда врезались плечом. Да, грязь на полу такая, будто тут волокли что-то тяжёлое.

Но порезы… порезы были слишком ровные.

Дерек мог крушить. Мог рвать. Мог ломать. Но вот так — аккуратно, прямой линией, как работа клинка — это не его стиль.

Либо он был не один.

Либо кто-то пришёл после.

Скрипнула дверь.

Я среагировал раньше, чем успел подумать.

Три шага — и сталь уже у горла вошедшего. Точнее — вошедшей.

Риза.

Она даже не вздрогнула. Только холодно посмотрела на лезвие и произнесла, как будто мы в лавке покупаем хлеб:

— Убери меч. Я пришла забрать свои вещи. Ты тоже?

Я медленно отвёл клинок. Не потому что “доверяю”. Потому что это была Риза. А Риза, если хочет убить, не заходит через дверь со скрипом.

Она скользнула взглядом по моему “багажу”.

Там были не только мои вещи.

Там были вещи мёртвых.

И листовка.

Её брови сошлись.

Риза никогда не “хмурилась” просто так — у неё даже раздражение было красивым, выверенным. Но сейчас в этом было что-то настоящее. Она поняла мою идею быстрее, чем я успел произнести её вслух.

— Ты собрался в Киев, — сказала она тихо.

Я не ответил сразу.

Она шагнула ближе, остановилась у стола, взяла листовку двумя пальцами, как грязную тряпку.

— Я жила в Киеве, — произнесла Риза. — Два года назад ушла оттуда.

Я вскинул взгляд.

Она продолжила, не глядя на меня:

— Там не так хорошо, как пишут на бумажках. Там ты будешь работать под теми, кто сильнее тебя. И чем слабее ты — тем меньше ты человек. Это город, где сильные живут, а слабые обеспечивают им удобство.

Она сделала паузу — и я увидел то, что редко у неё видел: короткую тень… не страха, нет. Отвращения. И обиды.

— Тогда, когда я сбежала… — её голос чуть дрогнул и тут же снова стал ледяным, — точнее, когда мы сбежали… почти все сильные игроки ушли, убив тирана.

Она подняла глаза на меня.

— Его звали Радмир. Он держал город в стальных тисках.

Я уже открыл рот, чтобы сказать что-то нормальное, но вместо этого вырвалось другое — грубое, простое, чтобы не слышать её тон:

— Бла-бла-бла. Не хочу слушать. Я всё равно пойду.

Риза замерла.

Секунду она смотрела на меня, как на тупого ребёнка, который собирается сунуть пальцы в костёр.

Потом медленно положила листовку обратно.

— Ты вообще слышишь, что я говорю? — спросила она.

— Слышу, — ответил я. — Просто… мне всё равно.

Это было не совсем правда.

Мне не было всё равно.

Но я устал, что меня всё время пытаются удержать: деревня — “не лезь”, банда — “будь удобным”, теперь Риза — “не ходи”. А я… я не помню, кто я, но я помню одно: если стоять на месте, ты превращаешься в мебель.

— Почему ты так упрям? — тихо спросила Риза. И вот тут, на секунду, в ней проступил тот самый ребёнок. Не “стерва”. Просто девчонка, которая очень не хочет снова кого-то хоронить.

Я отвёл взгляд.

— Потому что у меня больше ничего нет, — сказал я. — Ни банды. Ни цели. Ни памяти. Только дорога.

Риза сжала пальцы, будто собиралась сказать колкость — и не сказала.

— Ладно, — выдохнула она. — но я с тобой.

Она посмотрела мне в лицо так будто смотрит на идиота коим я и был.

Путь свернули не туда

Мы с Ризой двинулись в путь на север — налегке, насколько это вообще возможно, когда “налегке” означает: нож, меч, огонь и пара бутылок.

Дорога была рваной, как старый шрам. Асфальт местами вспух, местами провалился, а где-то прямо посреди полосы торчали корни деревьев, будто природа решила вернуть своё обратно.

Мы шли молча почти час. Не потому что нечего сказать — потому что после ратуши слова сначала нужно было переварить.

Потом я всё-таки заговорил:

— Те люди, с которыми ты сбежала из Киева… среди них были наши? И глава тоже?

Риза не сразу ответила. Она шла рядом, ровная, красивая, как будто этот мир обязан был подстроиться под её осанку.

— Были, — сказала она наконец. — И глава. И часть тех, кого ты знал. Но были и другие. Некоторые потом ушли своим путём. Не всем нужна банда, чтобы дышать.

Я хмыкнул.

— Как думаешь… кто сильнейшим был в нашей небольшой группе?

Она посмотрела на меня искоса — так, как смотрят на вопрос, который звучит простым, но на самом деле про другое.

— До недавних времён я бы сказала: лидер, — произнесла она тихо. — Но теперь… почему-то уверена, что ты самый сильный из людей, которых я видела.

Я уже хотел съязвить, но она закончила, не меняя тона:

— …Правда, только один на один.

Мне стало смешно.

— Ха. Ты, значит, уже угадала, что у меня за класс?

— Сложно не угадать, — сухо сказала Риза. — Ты двигаешься как дуэлянт. Дышишь как дуэлянт. И вечно лезешь в драку так, будто весь мир создан для твоей “честной дуэли”.

— Ого, — я улыбнулся. — А поделишься, что за класс у тебя?

Риза даже не повернула голову.

— Размечтался.

Я уже хотел отстать, но она вдруг притормозила на полшага. В лице мелькнуло что-то внутреннее — будто она спорила сама с собой.

Потом сказала:

— Ладно. Пиромант.

Я моргнул.

— В смысле? Просто “огонь сильнее”?

— Не просто, — ответила она и закатила глаза так, будто я спросил “почему небо синее”. — Пиромант усиливает огненные заклинания, помогает создавать огненные заклинания и держать огонь в форме. Не просто “кинуть шар”.

— Я вроде не видел, чтобы у тебя был большой пул заклинаний, — заметил я.

Риза чуть улыбнулась — и это была её фирменная улыбка: холодная, красивая, злорадная.

— Это секрет.

— Ну конечно, — пробормотал я.

И именно тогда дорога снова решила, что нам слишком спокойно.

Сначала я почувствовал это кожей: будто стало холоднее, хотя ветра не было.

Потом услышал звук.

Тонкий, почти неслышный — как если бы кто-то провёл ногтем по стеклу.

Риза остановилась первой. Её рука сама собой опустилась к боку — туда, где обычно рождается огонь.

— Что? — спросил я шёпотом.

Она не ответила. Только подняла подбородок и посмотрела вперёд.

На дороге, метрах в тридцати, висела птица.

Не на ветке. Не на проволоке.

Она была прибита к дорожному знаку тонким, чёрным, идеально ровным шипом — будто её насадили на иглу. Кровь почти не капала. Разрез был слишком аккуратный, чтобы это сделал зверь.

— Это… — начал я.

— Наживка, — сказала Риза.

И из тени, где дорогу перехватывал кусок разваленной фуры, вышел он.

Существо, которое когда-то, возможно, было человеком.

Высокий. Худой. Слишком прямой, слишком спокойный. Его кожа была бледной, почти серой, а волосы — белые, как пепел. Уши острые — эльфийские, но не “красивые”, а хищные. Глаза красные, как угли, и в этих глазах не было ярости. Там было что-то хуже: профессиональный интерес.

На нём был плащ из тёмной кожи, прошитый тонкой серебристой нитью. На поясе — несколько ножен. Но оружия в руках он не держал.

И всё равно я видел его оружие.

Потому что между его пальцами тянулась тончайшая тёмная линия — как волос, как струна.

И от этой струны воздух вокруг будто резало.

— Кто ты такой? — спросил я, не опуская руку от рукояти.

Существо наклонило голову, словно любопытствуя.

— “Такой”… — произнёс он мягко. Голос был человеческим, даже приятным. — Ты имеешь в виду расу или привычку убивать?

Риза сделала шаг вперёд.

— Дроу, — сказала она, как приговор.

Дроу. Тёмный эльф.

Я слышал про них от путников: ночные охотники, любители точных ударов, те, кто не ломает — режет.

Теперь “прямые разрезы” на нашей базе встали на своё место.

Огр Дерек мог крушить стены, ломать кости и шуметь так, что вся округа знала: “сюда лучше не ходить”.

А этот… этот делал работу по-чистому.

И я вдруг понял, как всё было.

Дерек врывается, громит, давит страхом.

Люди бегут, шумят, паникуют.

А в тени между криками проходит тонкая струна — и головы падают так ровно, будто их отмеряли линейкой.

Дроу улыбнулся, будто читая мои мысли.

— Вы быстро учитесь, — сказал он. — Это приятно. Обычно люди в таких ситуациях умирают раньше, чем понимают, что произошло.

Я сжал зубы.

— Ты был там. На базе.

Он не отрицал.

— Я был рядом, — поправил он мягко. — Я не люблю тяжёлую работу. Мне нравится… завершать.

Риза подняла ладонь — в ней уже мерцал тёплый, плотный свет, предвестник огня.

— Зачем ты здесь? — спросила она холодно.

Дроу посмотрел на неё. И в его взгляде мелькнуло что-то, очень короткое — как будто он узнал её.

— О, — сказал он почти ласково. — Вот это сюрприз.

Риза напряглась.

Я тоже.

— Ты ведь из Киева, — продолжил он. — Я чувствую это. Город оставляет запах. Там сильные любят думать, что правят миром.

Риза не моргнула.

— Говори, чего хочешь.

Дроу перевёл взгляд на меня.

— А ты… интересный. Дуэлянт. Сильный в одиночку. Быстрый. Честный. Упрямый.

Откуда он узнал то? Лан пофиг

Он слегка приподнял руку — и тёмная струна дрогнула, как живое.

— Я хочу проверить, насколько ты настоящий.

Я медленно вытащил меч из ножен.

— Ты хочешь дуэль?

— Нет, — улыбнулся дроу. — Дуэль — это игра, где вы оба соглашаетесь на правила.

Его улыбка стала тоньше.

— Я хочу охоту.

И в ту же секунду струна в его пальцах исчезла — или, точнее, стала настолько тонкой, что глаз её больше не видел.

Но я почувствовал, как воздух впереди меня разрезало.

Слишком быстро.

Слишком чисто.

И это было только начало.

Я ушёл в сторону раньше, чем струна успела договорить воздух до конца.

Тонкая, почти невидимая линия прошла там, где секунду назад была моя шея, и срезала кусок коры с дерева так ровно, будто дерево было хлебом.

Дроу не дергался. Не “замахивался”. Он просто двигал пальцами — и мир резался сам.

Я поймал первую струну клинком.

Парирование.

На одну десятую секунды всё стало хрустальным.

Я успел отбить три “всплеска” за раз — как будто не нитями он бил, а тремя отдельными ударами. Металл сверкнул, из-под лезвия высыпались искры, и по руке прошёл отдающий ток.

Но главное: отражение не попало по нему.

Нити не были “его рукой”. Они были как продолжение оружия, которое живёт своей траекторией: отбил — и оно просто сорвалось в сторону, распоров воздух, а не кожу владельца.

— Неприятно, да? — мягко сказал дроу.

Я стиснул зубы.

Оружие неудобное. Против такого “полного” парирования почти не существует. Ты можешь спасти шею — но ты не можешь наказать врага так, как привык.

— Риза, уйди! — рявкнул я.

Она сделала шаг назад.

И не успела.

Одна из струн вдруг изменила угол — будто предсказала её движение — и хлестнула по воздуху рядом с ней. Я увидел вспышку крови на рукаве.

Риза резко втянула воздух. Не от боли — от ярости, что её вообще коснулось.

И всё. Секунда — и бой перестал быть “один на один”.

Я почувствовал это почти физически: дуэльный бафф не включился. Система не мигнула. Никаких сладких +50% к телу.

Чёрт.

Ненавижу умных врагов.

Откуда он узнал, что я дуэлянт? Скорее всего, подслушал нас по дороге. Не просто так он вышел именно тогда, когда мы заговорили о классах. Он выбрал момент, где Риза рядом, чтобы отключить моё преимущество.

Риза бросила на меня взгляд — и я понял без слов: “Задержи его.”

Конечно.

Я двинулся вперёд, резко, как в дуэли, даже без баффа. Шанс был один: сократить дистанцию. Если я дойду до него вплотную, струны станут менее удобными. Любая “нить” любит расстояние.

Но он был быстрый. Примерно двадцать четыре–двадцать пять ловкости. И это чувствовалось.

Разница даже в одну единицу ловкости — это не “чуть быстрее”. Это “чуть раньше”: раньше видишь, раньше двигаешься, раньше заканчиваешь удар.

Вот почему я всегда качал ловкость. Какая разница, как сильно ты бьёшь, если ты не попадаешь? Огр Дерек — идеальный пример силы без попадания.

Дроу не отступал, он перекидывал нити. Они то появлялись, то исчезали, то звенели, будто смеялись.

Я принимал каждый его выпад на себя — корпусом, шагом, клинком — и рубил нити там, где мог. Но рубить их мечом было тяжело: лезвие скользило, искрилось, как по чужому металлу.

Железо? Серебро? Или какая-то сплавленная гадость из старого мира?

Не суть.

Я понял другое: эти нити не надо “ломать”. Их надо заставить ошибиться.

Я ударил ногой по сухой земле и швырнул пыль прямо в его “пространство”. Пыль повисла в воздухе облаком и прилипла к невидимому — на мгновение линии стали читаться, как тонкие, дрожащие тени.

Теперь я хотя бы видел, куда они идут.

Дроу прищурился. Не испугался — оценил.

— Умно, — сказал он.

Я не ответил. Я просто шагнул ещё ближе, прижимая его темп своим.

КД парирования уже прошёл, я чувствовал это. Но я не спешил. Парирование — не кнопка “я бессмертен”. Это кнопка “если нажмёшь не вовремя — умрёшь красиво”.

Я ждал момент.

И в этот момент подумал: интересно, что делает Риза?

Ответ пришёл сразу.

Все нити вспыхнули.

Не как огонь в воздухе. А будто тепло прошло только по металлу — точечно, аккуратно. Как если бы кто-то разогрел их изнутри, не трогая остальное.

Нити засветились оранжевым, потом белым.

И слиплись.

Рулон на его руке зашипел, сплавляясь в комок. Дроу дёрнулся впервые — резко. На его коже появились ожоги, и он отдёрнул кисть, будто обжёгся не жаром, а собственной ошибкой.

Вот оно.

Пиромант. Не “шарик кидаю”. Она управляет огнём.

Дроу поднял обе ладони.

— Сдаюсь, сдаюсь! — быстро сказал он. — Я могу быть полезным!

Я успел увидеть, как он на долю секунды посмотрел на Ризу — не на меня. Проверял, кто из нас решает.

Плохая идея.

— Полезным? — голос Ризы был ледяной. — Как был полезен, когда резал наших?

— Я не—

Он не договорил.

Огненный шар ударил ему в грудь.

Взрыв был короткий и грязный: вспышка, удар, запах палёной ткани и волос. Дроу отбросило назад, он ударился о металл фуры и сполз вниз без звука.

На секунду стало тихо так, что я услышал собственное дыхание.

Я повернулся к Ризе.

Она стояла неподвижно. Рука опущена. На рукаве — тонкая порезанная линия, уже подсыхающая. Лицо — красивое, ровное, почти без эмоций.

Но глаза…

Глаза были слишком живые.

От лица Ризы

Огонь всегда слушается меня.

Даже когда мир не слушается.

Я видела, как он сказал “сдаюсь” — и внутри на секунду поднялось что-то… детское. Глупое. Как будто можно остановиться. Как будто можно сделать паузу и не убивать.

И тут же пришло другое.

Голова на полу.

Пустые глаза.

Шутки, которые больше никто не скажет.

Люди, которые больше никогда не будут бесить.

Я не стала думать.

Потому что если я начну думать, я вспомню, что он тоже может быть чьим-то “человеком”. Что у него тоже могла быть семья. Что он мог “просто выживать”.

И это сделает меня мягкой.

А мягкие в этом мире умирают первыми.

Я взорвала его.

Чисто. Быстро. Без театра.

И только когда дым рассеялся, я заметила, что у меня дрожат пальцы.

Я сжала ладонь в кулак, спрятала дрожь внутрь.

Спар смотрел на меня молча. Он не осуждал. Но и не одобрял.

И это было хуже всего.

Потому что мне хотелось, чтобы кто-то сказал: “Ты права.”

И одновременно — чтобы кто-то сказал: “Хватит.”

Я сделала вдох.

Холодная стерва вернулась на лицо, как маска.

— Не смотри так, — сказала я сухо, хотя голос на мгновение чуть дрогнул. — Он бы нас убил.

И это была правда.

Просто не вся правда.

Вся правда была в другом: я не могла позволить ему уйти живым, потому что тогда в мире оставалась бы возможность, что кто-то ещё сможет так же ровно, так же аккуратно… отрезать у меня всё, что я называю “семьёй”.

Я прикоснулась к порезу на рукаве.

Больно.

Хорошо.

Боль доказывает, что я жива.

— Ты видел? — тихо спросила я, уже спокойнее. — Эти нити… их можно “перегреть”. Я могу греть металл точечно.

Я произнесла это как “полезную информацию”.

Чтобы не говорить другое:

“Мне страшно, что я стала такой.”

***

От лица ГГ

Вот теперь я понял, что такое пиромант.

Это не “у меня есть огненный шар, нажимаю кнопку”. Это будто у неё в руках не заклинание, а ремесло. Как кузнец не хранит мечи “в навыках”, а делает их, если есть железо, время и голова на плечах.

Значит, чтобы создавать новую магию, ей нужно время. Подготовка. Форма. Условие.

И, похоже, такие штуки не всегда сохраняются как “навыки” Системы. Скорее как техники: сегодня можешь повторить, если помнишь и если не дрожат руки.

Это важно.

Пока мы союзники — это сила.

Если мы станем врагами — это угроза.

Глупо отрицать: в этом мире сложно доверять. Я знал их банду всего месяц, и этого хватило, чтобы понять: они не чистенькие. Но и я не чистенький.

За этот год меня предавали несколько раз. И каждый раз это было одинаково: сначала ты “открываешь сердце”, потом получаешь нож туда, где не ждёшь.

Поэтому доверие — это не чувство.

Доверие — это тактика.

Если я притворюсь и завоюю доверие — у меня будет союзник.

Если я поверю по-настоящему — я просто стану раной.

Я подошёл к Ризе ближе. Она стояла рядом с дымящимися остатками дроу и смотрела на место, где он был секунду назад, как будто хотела убедиться, что он не поднимется снова.

Я осторожно приобнял её — совсем чуть-чуть, без пафоса, как делают люди, которые не умеют утешать, но всё равно пытаются.

— Ты молодец, — сказал я тихо. — Он был тем, кто забрал у нас тех, кто нам дорог.

Риза вздрогнула, будто я нажал на кнопку внутри неё.

И вдруг расплакалась.

Не красиво, не “по-книжному”.

По-настоящему.

Сдавленно. Зло. С комом в горле и с дыханием, которое не слушается.

Она уткнулась лбом мне в плечо и минуту просто… ломалась.

Я не сказал ничего лишнего.

Иногда лучшее, что ты можешь сделать, — это молчать и не уходить.

***

От лица Ризы: первая половина пути до Киева

Я плакала недолго.

Но после этого внутри что-то сдвинулось. Не “исцелилось” — в этом мире ничего не исцеляется. Просто… перестало быть стеклом в горле. Стало камнем в кармане: тяжело, но можно не задохнуться.

Спар держал меня неловко, как будто боялся, что я сломаюсь у него в руках и он будет виноват. И это было смешно — я пережила три года апокалипсиса, а он всё ещё боится женских слёз сильнее, чем монстров.

Мы пошли дальше на север.

Половину времени Спар молчал.

И это молчание было не “обидой” и не “мудростью”. Оно было… пустотой. Как у человека, который не строит планы на завтра, потому что завтра — роскошь.

Он не говорил о себе. Ни слова лишнего.

Иногда я ловила его взгляд — и мне казалось, что он смотрит не на дорогу, а сквозь неё. Будто ищет на земле следы чего-то, что забыл, но тело всё ещё помнит.

Он странный.

Тупой в простом — и пугающе точный в сложном.

Я заметила это ещё на мотеле. Он мог не понять очевидную человеческую вещь — что надо спросить, договориться, просчитать “а что дальше”. Но если речь о выживании — он превращался в хищника: видел мелочи, которые другие пропускают.

На первой же стоянке он нашёл воду там, где я бы прошла мимо — по мокрому мху, по мошкаре, по тому, как птицы кружили над низиной. Сделал фильтр из ткани и угля так спокойно, будто делал это тысячу раз.

А потом спросил:

— А если в Киев придём, нас там кормить будут?

Я посмотрела на него и подумала: ну вот как так?

Он может парировать смерть, но не может представить, что “город” — это не столовая.

— Будут, — сказала я сухо. — Если ты станешь полезным.

Он кивнул серьёзно, как будто получил ответ на важнейший философский вопрос.

Мы шли через поля, где трава была выше колена, и через участки леса, где тень выглядела слишком плотной. Иногда попадались развалины машин. Иногда — кости. Иногда — следы костров, свежие, но пустые.

Спар никогда не шёл по центру дороги.

Всегда чуть сбоку. Всегда так, чтобы видеть и кусты, и открытое пространство. Всегда так, чтобы его трудно было поймать “в лоб”.

А ещё он постоянно что-то считает. Я видела, как двигаются его губы, когда он думает, что никто не смотрит. Как будто у него внутри стоит таймер.

Навык?

Ожидание?

Я не спрашивала.

Потому что он бы либо соврал, либо отшутился, либо посмотрел так, что разговор станет лишним.

Иногда он делал глупости. Реально глупости.

Один раз увидел яблоню у старого сада и полез за яблоками, как ребёнок, забыв, что такие места часто — ловушки. Я едва успела схватить его за куртку и оттащить назад, потому что в траве были проволочные петли. Не магические. Обычные. Человеческие.

Он посмотрел на петлю, потом на меня.

— Это кто додумался?

— Люди, — ответила я. — Самые опасные монстры в мире.

Он кивнул с таким видом, будто я сказала что-то глубокое.

И через минуту уже снова был “умным”, потому что нашёл способ пройти мимо петель так, чтобы можно было их потом снять и использовать самим.

Вот он весь.

Вторая странность: он почти не говорит о банде.

Они умерли у меня внутри как боль, а у него… как факт.

Я не знала, что это: сила или пустота.

Но когда вечером он развёл маленький костёр — маленький, правильный, без дыма, — он вдруг протянул мне кусок жареной птицы и сказал:

— Держи. Ты сегодня… мало ела.

Сказал так, будто это приказ.

И я взяла.

Потому что это был единственный “знак заботы”, который он умел.

Без слов. Без нежности. Просто действие.

На третий день пути я поняла, что он всё-таки меня берегёт.

Не как девушку. Не как “важную”. А как часть выживания.

Как партнёра, который может закрыть дыру, если тебя ранят.

И я поняла ещё одно:

он не доверяет мне.

И это… правильно.

Я тоже не доверяю ему.

Но между “не доверяю” и “ненавижу” есть пространство.

В этом пространстве можно идти вдвоём.

Именно поэтому мы всё ещё шли.

К середине пути небо стало серым. Ветер принёс запах дождя, и где-то далеко прогремело — не гром. Далеко и глухо, как падение чего-то большого.

Спар остановился, поднял руку.

— Слышала?

— Слышала, — сказала я.

Он наклонился, коснулся пальцами земли и посмотрел на следы у обочины.

— Не наше.

Он сказал это спокойно, но в голосе было то самое: боевой ум. Там, где обычные люди спорят, он уже выбирает позицию.

— Обход, — решил он.

— Почему? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Потому что интересно.

И впервые за всё время я почти улыбнулась.

Почти.

Но внутри стало холодно.

Потому что если Спар говорит “интересно” таким тоном — значит впереди что-то, что может нас убить.

И он это знает.

Подземелье 1 часть

Я давно понял: дуэлянт — не моё.

Не потому что слабый. Наоборот даже, но слишком капризный. Слишком требовательный. Слишком “честный”.

А мир — нечестный.

Мир не устраивает дуэли. Мир устраивает засаду. Мир бьёт толпой. Мир добивает, когда ты уже лежишь. Мир улыбается, пока тянется к ножу.

И всё же я держался за этот класс.

Редкий.

Не потому что “я особенный”. А потому что редкое выживает чаще. И потому что у меня есть Парирование.

Навык, который спасал меня больше раз, чем я заслужил.

Прокачка? Ад.

Парирование не растёт от тренировок. Оно растёт, когда ты ловишь то, что ловить нельзя. Когда удар сильнее тебя. Быстрее тебя. Хитрее тебя. Когда одна ошибка — и тебя нет.

До третьего уровня оно само поднялось за пару месяцев после получения класса. Тогда я ещё не умел жить иначе, кроме как на грани. Потом рост почти остановился, будто Система сказала: “Хватит подарков. Теперь докажи.”

Книгу класса можно получить, если убить носителя. Или если он отдаст добровольно. Второе звучит как шутка.

Ещё можно из подземелий.

Подземелья — это не “приключение”. Это мясорубка с призами.

Прошёл — получил лут: навыки, классы, оружие, питомцы. Звучит красиво.

Только вот вопрос: если там столько всего, почему не разобрали?

Потому что подземелье помнит.

Умираешь внутри — твои навыки и классы остаются там. А иногда переходят монстрам. И следующий заход становится сложнее. И лут вкуснее. И ещё больше людей приходит. И ещё больше людей остаётся.

Подземелье растит монстров на трупах героев.

Ещё оно накапливает ману и генерирует новый лут. Как будто дышит. Как будто живое. Как будто оно само хочет, чтобы ты пришёл.

Я слишком глубоко ушёл в мысли. Опять.

Потому что когда я думаю — мне не так больно.

Потому что когда я думаю — я не вспоминаю лица.

— Стой, — сказала Риза.

Я остановился.

Лес был неправильный.

Не “тихий”. А пустой. Слишком чистый. Как коридор перед комнатой, где тебя ждут.

И вот они.

Онни.

Рогатые. Тяжёлые. Пахнут железом и сыростью. Патрулируют по кругу, одинаково, без разговора, без эмоций, как заводные.

По идее, онни разумные. По идее, у них есть речь, гордость, злость, сделки.

Но это — подземельные. А подземельные отличаются от обычных так же, как человек от манекена.

Почему я уверен?

Потому что обычные монстры живут. Оставляют следы. Охотятся. Метят территорию. Делают жилища. Даже гоблины оставляют мусор, как подпись.

А тут — ничего.

Только дозор. И точка, вокруг которой они вращаются.

Пещера.

Тёмный вход. И от него тянет не запахом. Тянет ощущением. Как будто воздух становится тяжелее на шаг ближе.

Подземелье переполнено.

Когда внутри слишком много монстров, оно выдавливает часть наружу. Как кровь из раны. Но не настолько переполнено, чтобы эти онни снова стали живыми. Пока они просто сторожат.

Я повернулся к Ризе.

— Что там? Пойдём?

Она посмотрела на меня, как на диагноз.

— Ты шутишь? — холодно сказала она. — Это место опасное. И я не уверена, что твой класс подходит для подземелий.

Конечно.

Она волнуется. Значит, станет ещё холоднее. И будет говорить так, будто ей всё равно.

Её броня — высокомерие. Моя броня — безразличие.

Смешно. Ни у кого из нас её на самом деле нет.

— Мы же не обязаны лезть внутрь, — сказал я. — Проверим онни. Поймём, насколько всё плохо.

Риза прищурилась.

— Только без геройства. Сначала смотрим. Если что-то не так — отходим. Понял?

— Понял, — буркнул я.

Хотел добавить что-то колкое. Сдержался. Редкий талант.

Мы сделали шаг вперёд.

И я почувствовал это кожей: нас уже ждут.

***

Риза и я спустились к двум онни.

Без пафоса. Без “плана”. Просто потому что стоять и смотреть — тоже выбор. И обычно он заканчивается плохо.

Риза взяла на себя самца. Я — самку.

Мне, конечно, “повезло”.

Она была в полном железе. И это железо выглядело так, будто его снимали с осадного тарана. Меч… меч должен был весить килограммов тридцать. Полуторный, зубчатый, с вырезами, как у пилы. Броня — в разы тяжелее. Непонятно, как она вообще ходит.

Ростом — на голову выше меня.

Лицо скрыто шлемом. Но под доспехами видно тело: широкие плечи, узкая талия, изгибы, которые броня не смогла скрыть до конца. И самое неприятное — глаза.

За забралом горели поперечные зрачки. Синие. Как два холодных огня. И она смотрела на меня так, будто я не “враг”, а приглашение.

Ну да. Мы же не инициативные, мисс онни.

Я подошёл метров на семь — и Система щёлкнула по нерву.

[Дуэлянт: 1×1 — физ. +50%]

Хватило.

Она сорвалась с места.

Без разгона. Без подготовки. Как будто её просто отпустили.

— А-а-а… женщина, я знаю, что я сногсшибателен, но набрасываться на первой встрече—

Я не договорил.

Её меч прошёл там, где была моя голова. Воздух разорвался. В землю врезалась тень удара, и я понял простую вещь: если она попадёт один раз, второй раз мне уже не понадобится.

Я уклонился. Потом ещё. Потом ещё.

Её скорость уступала моей — чуть-чуть. Но броня и этот проклятый меч тормозили её так, что любой другой на моём месте уже был бы фаршем. И всё равно… я уходил на последних долях секунды. Без окна для контратаки.

Она давила темпом.

Она давила массой.

Она давила уверенностью, что я когда-нибудь ошибусь.

Парирование.

Я дождался момента, когда удар стал “неотвратимым”. Включил навык.

Клинок встретил зубчатую сталь, искры брызнули, будто мы ударили молнию о металл.

И отдача пошла обратно.

Она сама себя “поймала” на инерции.

Её меч вылетел из рук и грохнулся на землю так, что у меня ноги дрогнули.

А шлем слетел следом.

И я на секунду тупо завис.

Потому что под шлемом была… она.

Смуглая. Красивая. Голубые глаза, рога, лицо без единого изъяна. Человечнее, чем самцы онни. Если бы не рога и не этот ледяной взгляд, я бы мог поверить, что это просто высокая женщина в странной броне.

Мозг успел подумать: мексиканка, что ли?

И тут же получил по шее реальностью.

Она шагнула вперёд и ударила кулаком.

Размашисто и не красиво. Не “в стиле”. Просто ударила так, как бьют, когда хотят превратить тебя в мокрое пятно.

— Нет-нет-нет…

Тонкие руки. Тонкие, чёрт возьми. А меч она держала как палку.

Если она бьёт меня кулаками, то у меня есть две новости: плохая и хуже.

Я ушёл в сторону. Ещё раз. Ещё.

Она начала давить руками. Быстро. Жёстко. Короткими сериями. И я понял, что меч был даже удобнее: он давал шанс читать траекторию. Кулаки — это хаос.

Я кружил вокруг неё, как вокруг костра. Не подойти — снесёт. Не уйти — догонит.

Ждал отката.

Парирование — это не “спасение”. Это окно. Мизерное. Но моё.

Откат прошёл.

Я снова поймал момент.

Парирование.

Её удар — в клинок.

И отдача — обратно в неё.

Система мигнула:

[Парирование: ур. 4/10]

О.

Новый уровень всегда приятно. Это как получить конфету, когда тебя только что пытались убить.

Я чуть не улыбнулся — и тут же получил бы за это.

Я продолжил.

Минуты тянулись.

Пять.

Десять.

Двадцать.

Потом я перестал считать.

Я знал одно: я выживаю, потому что я быстрее. И потому что у неё нет регена как фактор поддерживающий выносливость.

А у меня теперь есть.

Кстати, регенерация:

[Регенерация (необычный)] Восстанавливает несмертельные раны, мышцы и кости. Не восстанавливает утраченные конечности. Скорость восстановления: низкая–средняя.

Некоторые навыки не имеют уровней — только редкость. И базовый реген — это уже грязная читерская штука.

Он не просто “латает”. Он возвращает мышцы в рабочее состояние. Убирает часть усталости. Позволяет тренироваться до безумия и не сломаться окончательно.

Но даже он не делает тебя бессмертным.

Я уставал.

Уставал по-настоящему.

Руки тяжелели. Дыхание сбивалось. Я начинал ловить удары не потому, что “не успел”, а потому что тело просто не хотело больше.

И всё равно я кружил.

Потому что если я упаду — она не даст мне встать.

За этот час я почувствовал ещё одну вещь: сила растёт, когда ты реально живёшь на пределе.

Система снова мигнула где-то между ударами:

[Сила: 13 → 14]

Я едва не выругался от радости.

Теперь под дуэлянтом это уже не “чуть лучше”.

Это 14 × 1,5 = 21.

Пик человеческой силы до апокалипсиса , если верить легендам.

Смешно. Я не чувствовал себя “пиковым”. Я чувствовал себя человеком, которого топчут и который почему-то ещё дышит.

Риза тем временем… закончила.

Я видел краем глаза: её противник уже лежал. А она стояла в стороне и не вмешивалась. И правильно делала.

Если она войдёт в мой бой — дуэльный бафф слетит. А без скорости я получу не “рану”. Я получу могилу.

Я кружил ещё минут пять.

И наконец онни пошатнулась.

Сначала просто сбилась с ритма. Потом колено дрогнуло. Потом она рухнула, будто у неё внутри что-то окончательно лопнуло.

Она была жива. Я это видел.

Но кости… кости были в труху. Внутреннее кровотечение. Наружные раны. Всё вместе.

Тело ещё хотело встать.

Но уже не могло.

Риза подошла ближе. Посмотрела на неё без жалости.

— Добей её.

Я смотрел на онни.

На красивое лицо. На рога. На глаза, которые всё ещё горели синим, но уже слабее.

И вдруг понял, что ноги меня больше не держат.

Я рухнул на колени.

Потом на бок.

Жуткая усталость. Грязная. Тупая.

Но внутри — холодная удовлетворённость.

Я апнул парирование.

Я апнул силу.

Я выжил.

А в этом мире это уже почти награда.

***

От лица Ризы

Этот чёртов онни был массивнее той самки.

Не “крупнее”. Не “сильнее”. А просто… больше, чем должен быть один монстр.

Ростом — как три Спара. В ширину — как машина. Тело такое, что кажется, будто подземелье не “создало” его, а слепило из лишнего мяса и злости.

Боже… да это не онни.

Это целый ОННИ.

И при этом — медленный.

В разы.

Смешной парадокс: чем больше монстр, тем больше он уверен, что ему не нужно спешить. Он не гонится. Он наступает. Он давит собой пространство, будто воздух обязан отступать.

Я сдерживала его на дистанции.

Огненные шары — в корпус. В плечо. В колено. Не потому что “эффектно”, а потому что это работает. Огонь не спорит с бронёй — он спорит с тем, что внутри.

Когда он рывался вперёд — я вязала его огненными путами.

Когда рвал путы — я вязала снова.

Не сложно.

Просто муторно.

Просто долго.

Как убивать стену.

Удары шли по схеме: шар → путы → шар → откат → снова.

Он падал на колено, ревел, пытался ползти, потом снова вставал. Упрямый, тупой, но живучий. И каждый раз, когда он вставал, мне хотелось закричать, потому что я уже устала от мира, который никогда не говорит “хватит”.

В конце он всё-таки рухнул.

Я стояла над ним, тяжело дыша, и ждала привычного: окна Системы, вспышки награды, хоть чего-то.

Ничего.

Ни навыка.

Ни книги класса.

Ни даже жалкой “мелочи”.

Только туша.

Как будто подземелье… забрало своё обратно.

Или мне просто не повезло. Может, у него и правда не было ничего, кроме чудовищного размера и неправильного строения.

Это тоже подарок, если ты монстр.

Я вытерла ладонью пот со лба — и сразу же посмотрела туда, где бился Спар.

И вот там было… странно.

Красиво. Отвратительно. И красиво снова.

Самка онни была быстрее. Лёгкая. Техническая. Слишком хорошая для “робота”. И всё равно Спар держался.

Удары шли один за другим, как молотки по стеклу.

А он уклонялся.

И парировал.

Снова.

И снова.

Как будто каждая его ошибка должна была стать последней — и он это знал.

Он был… тупой в разговорах. Местами детский. Упрямый.

Но в бою он становился другим.

Пустым. Чистым. Настоящим.

Как нож.

Они оба были почти мёртвые задолго до конца. Она — от потери крови и сломанных костей. Он — от усталости, которая съедает быстрее любой раны.

И всё равно он выиграл.

Она рухнула. Лежала, дышала, но уже не вставала.

Я подошла ближе и сказала то, что в этом мире считается милосердием:

— Добей её.

Спар не ответил.

Он просто… упал.

Как будто кто-то выключил в нём питание.

Он лежал и посапывал — так тихо, что это звучало почти нелепо после часа резни. Парень выжил в аду, а теперь спит, как ребёнок, который наконец наигрался.

Ну тогда мне надо добить её.

Если выпадет что-то — хорошо. Если нет — хотя бы не будет сюрприза, когда она очнётся и встанет.

Я подняла руку.

Огонь уже собирался в ладони.

И тут я заметила странное.

В глазах онни что-то блеснуло. Не “ярость”. Не “инстинкт”.

Проблеск.

Как будто на секунду вернулось сознание.

Я замерла.

И в ту же секунду она… исчезла.

Не “убежала”.

Она испарилась, как дым от угля: мгновение — и пусто. Остался лишь тонкий серый след, будто кто-то стёр её ластиком из мира.

Я опустила руку.

— Что за… — прошептала я.

Подземелье тихо дышало из пещеры.

А у меня внутри поднялся холод.

Потому что монстры не исчезают в дыму.

Значит…

Она ушла.

И если она ушла — она может вернуться.

Я посмотрела на Спара.

Он спал.

Беззащитный.

И впервые за долгое время я почувствовала не злость.

Ответственность.

— Просыпайся, идиот… — прошептала я, наклоняясь к нему.

***

От лица выжившей онни

Я успела.

Не “убежала”. Не “победила”. Просто успела — до того, как моё тело окончательно превратилось в мясо.

Мана дёрнула мир. На секунду всё стало плоским, как бумага, и меня выкинуло в лес. Я рухнула в грязь и сразу поняла: меня избили в хлам.

Боль пришла волной, резко без прелюдий.

Кости ныли так, будто их ломали руками. Внутри всё жгло. В глазах плавали чёрные пятна. Я ползла, пока не упёрлась плечом в дерево и не сползла вниз, как мешок.

Чёрт.

Будь проклят этот мир. Будь проклята система. Будь проклята я, что всё ещё дышу, когда уже давно должна была перестать.

Я заставила себя вызвать Систему. Не потому что хотела. Потому что иначе ты не знаешь, живой ты или просто ещё не умер.

[Имя: Медина] Возраст: 24 Класс: Рыцарь (обычный)

Сила: 48/67 Интеллект: 13/30 Ловкость: 32/56

Классовые навыки: отсутствуют Спец. навыки: Полное восстановление (1 использование) Доп. навыки: Перемещение через ману (редкий), Воля к жизни (редкий)

Смешно.

“Рыцарь”. Обычный. И без классовых навыков.

Когда-то я думала, что классы — это путь. Это смысл. Это “ты становишься кем-то”. А теперь это просто табличка на могиле: вот кем ты был, пока тебя не перемололи.

Я ещё раз пробежала глазами строки.

[Полное восстановление] Навык для тех, кто вырвался из лап подземелья. Восстанавливает все ресурсы организма и заживляет все раны.

[Перемещение через ману (редкий)] Перемещает существо в радиусе до 1 км. Перезарядка: 1 час.

Строчка “для тех, кто вырвался…” ударила сильнее боли.

Значит, оно ставит метку.

Не “подарок”. Не “помощь”. Оно просто признаёт: да, добыча выскользнула. Пока что.

Я не думала. Я активировала.

Полное восстановление.

Тепло ударило изнутри, будто меня окунули в кипяток. Боль сопротивлялась, держалась, как зверь, который не хочет отпускать. Потом что-то щёлкнуло — и тело начало собираться.

Рёбра встали на место. Внутри перестало течь. Мышцы перестали гореть. Дыхание стало ровнее.

Я провела ладонью по шее. По животу. По плечу.

Целая.

Живая.

Пока.

Я засмеялась — тихо, хрипло.

— Ха…

Звучало, как кашель.

Потому что я вспомнила, кем была.

Обычная девушка. Училась на врача. Жила свою лучшую жизнь. У меня был парень. У меня были планы и глупые проблемы — настоящие глупые проблемы, не “выживешь ли ты до утра”.

Потом наступил тот день.

Катастрофа.

В тот день я стала изгоем. Не потому что сделала что-то плохое. А потому что моё тело изменилось. Рога. Рост. Сила. Чужая кровь в венах.

Я выросла почти до двух метров. Стала сильнее. Быстрее. Живучее.

В обмен — потеряла право быть человеком в чужих глазах.

Моя семья пыталась меня защитить.

Зря.

Маму убили первой. Назвали “родителем дьявола”. Люди тогда ещё не понимали, что происходит. Но уже умели ненавидеть.

Отца застрелили у нас на глазах.

Братья… сестра…

Нет. Я не буду.

Мой парень тоже стал монстром. Только ему не повезло — он стал гоблином. Неразумным. Пустым. Его убил первый же человек, которого он встретил.

Я долго думала, что одна такая.

Потом нашла других онни. Тех, кто не хотел умирать просто потому, что у него рога.

Мы сделали общину. Маленькую. Тихую. Мы жили так, будто можно переждать бурю. Не трогали людей. Прятались. Работали. Пытались быть “нормальными”.

А потом нас засосало.

Подземелье.

Иное измерение.

Сначала я помнила себя. Потом — хуже. Будто кто-то выкручивал лампы одну за другой.

Мы забывали имена. Мы забывали, что не чудовища. Мы убивали людей — и это казалось нормальным. Мы стали монстрами не только снаружи. Внутри тоже.

Друзья умирали. Подземелье “возрождало” нас. Штамповало тела заново. Лица — похожие. Голоса — похожие.

Но глаза… глаза были чужими.

Копия.

Ты смотришь — вроде она. А внутри — пусто. Или другое. Или кто-то чужой, кто просто носит знакомую кожу.

Я ни разу не умирала там. И теперь я даже не знаю, что страшнее: умереть и стать “возрождённой”, или жить и видеть, как “возрождёнными” становятся твои.

Я вдохнула лесной воздух — мокрая земля, хвоя, реальность.

И мне вдруг стало плохо.

Не от ран.

От осознания, что я одна.

Подземелье сожрало мою общину. Сожрало моё прошлое. Сожрало даже право на нормальную смерть. И теперь, когда я вырвалась, оно словно оставило мне последнее издевательство: живи с этим.

Я закрыла лицо ладонями на секунду. Хотелось лечь и не вставать.

Но у меня есть “Воля к жизни”. Редкий навык. Смешно. Как будто кто-то заранее написал мне приговор: ты будешь жить даже тогда, когда жить нечем.

Я убрала руки и посмотрела туда, откуда пришла.

Я видела тех двоих.

Не “врагов”. Не “людей”. Просто… двух живых, которые тоже лезут туда, где всё пытается тебя съесть.

Парень был быстрый. Техничный. Из тех, кто не разговаривает с опасностью — он её режет. Девушка с огнём была холодной, красивой… и треснувшей внутри, как стекло. Огонь у неё был не “шарик”. Огонь был ремеслом. Точным. Ненормально точным.

Они опасны.

Но не мне.

Они опасны подземелью.

И вдруг во мне поднялось что-то, похожее на злость. Не горячую. Холодную. Настоящую.

Покончить нужно не с ними.

Покончить нужно с подземельем.

Пока оно не выплюнуло наружу ещё больше “переполненных”. Пока не выдавило на поверхность моих — тех, кого ещё можно спасти… и тех, кого уже можно только упокоить.

Перемещение через ману — на откате. Час.

Полное восстановление — использовано. Один раз.

Значит, у меня есть час, чтобы выбрать: свалить подальше и снова прятаться… или пойти туда, куда страшно даже думать.

Я поднялась. Медленно. Тело уже не болело — но внутри всё равно было пусто.

Пустота — это тоже топливо.

— Ладно, — прошептала я. — Если вы умеете убивать монстров… может, вы умеете убивать и место, которое их делает.

И пошла обратно.

Не ради мести.

Ради того, чтобы хоть кто-то из моих больше не “возрождался” и не двигался по чужой воле.

Подземелье часть 2

Риза оттащила меня… куда-то.

Когда — не знаю. Как — тоже.

Помню только, что в какой-то момент я уже сидел у дерева, спиной к коре, и пытался понять: это я дышу или мир просто делает вид.

В голове крутились одни и те же вопросы. Они неприятные, потому что в них нет силы — только контроль. А контроль я люблю.

Я вывалил всё на Ризу разом:

— Что с той онни? Она выжила? Если нет — ты добила? Выпало что-нибудь? Книга класса, навык… хоть что-то?

Риза стояла чуть сбоку, скрестив руки. Вид, как всегда, будто её это не касается. Но я уже видел: когда она так стоит, внутри у неё всё на нерве.

— Не знаю, выжила ли она, — сказала она ровно. — Я не добила. Она ушла.

“Ушла”.

Не “сдохла”. Не “пала”. Не “я добила”.

Просто: ушла.

Я даже спрашивать “как” не стал. Если Риза сказала “ушла”, значит там было что-то, о чём она не хочет думать. А я сейчас не в состоянии вытаскивать из неё честность клещами.

— А подземелье? — спросил я. — Оно же переполнено. Вылез кто-нибудь ещё?

— Пока нет, — ответила она. — Но могут.

Я кивнул.

И начал думать.

Два монстра — и столько времени.

И одна из них была почти наравне со мной.

“Почти” — это враньё для самоуспокоения. Реальность проще: если бы не скорость и парирование, меня бы давно разложили. Я не “переиграл” её. Я пережил её. И то — на грани.

Я посмотрел на меч.

Мда.

Клинок был в плачевном состоянии. Сколы. Зазубрины. Лезвие тупее, чем моя голова в моменты, когда я открываю рот.

Резать доспехи — плохая идея.

Принимать удары её железякой — плохая идея.

Принимать удары её кулаками — вообще идея уровня “сам себя ненавижу”.

Но я сделал всё это, потому что в бою ты не выбираешь “правильные решения”. Ты выбираешь “не умереть сейчас”.

И всё равно… мы же шли в Киев, а не в подземелье.

Я уже почти убедил себя, что надо просто уйти, пока подземелье не решило выплюнуть нам что-то похуже.

И именно тогда я почувствовал приближение.

Не звук.

Не шаги.

Просто ощущение — как когда воздух становится плотнее, и кожа говорит раньше ушей.

Онни.

Одна.

Я поднял голову.

И увидел её.

Та же самая.

Та, что почти убила меня.

Без шлема. Без меча в руках. В грязи, но целая. Глаза всё ещё горели синим, только теперь это было не “холодное безумие”, а… будто она смотрит.

По-настоящему.

Риза сразу подняла ладонь, огонь ещё не появился, но я видел: она готова.

Я тоже поднялся — медленно. Слишком медленно для боя. Плохо.

Меч я вытянул, но клинок выглядел жалко. И я это понимал. И она тоже.

Онни остановилась метрах в десяти.

Не бросилась.

Не пошла кругом.

Просто подняла пустые руки, показывая ладони.

И заговорила.

Голос был низкий, с хрипотцой — будто она давно не говорила человеческими словами.

— Не бейте.

Я застыл.

Потому что подземельные монстры не просят.

Они идут и убивают.

— Ты… — Риза произнесла это с таким ядом, будто слово само по себе могло поджечь. — Ты что, решила вернуться за добавкой?

Онни покачала головой.

— Я вернулась не за вами.

Я прищурился.

Слишком много смысла в её паузах. Слишком много “я”.

Риза шагнула вперёд на полступни.

— Тогда зачем ты здесь?

Онни вдохнула. И на секунду — ровно на секунду — я увидел в ней не монстра. А человека, который держит себя, потому что если отпустить — рассыпется.

— Меня зовут Медина, — сказала она тихо. — Я… не из тех, что вы видели там.

Риза фыркнула.

— Конечно.

Медина не ответила язвительностью. Не отзеркалила. Просто продолжила, будто ей важнее успеть сказать, чем выиграть спор.

— Подземелье забрало мою общину. Онни, как я. Мы жили тихо. Никого не трогали. Потом нас… выдернуло внутрь. Там мы стали… пустыми. Я почти стала пустой.

Она сглотнула.

— Я вырвалась. И впервые за долгое время снова думаю своей головой так сказать.

Я почувствовал, как у меня по спине прошёл холод.

Потому что если она говорит правду — то это не “монстр вышел из пещеры”.

Это сбой.

А сбои в этом мире обычно заканчиваются катастрофой.

— И что ты хочешь? — спросил я.

Слова вышли сухими. Я старался не показать, что у меня руки всё ещё дрожат от усталости.

Медина посмотрела прямо на меня. Не на меч. Не на Ризу. На меня.

— Покончить с подземельем, — сказала она.

И в этих словах было столько отчаяния, что мне стало неуютно.

Не жалко.

Не “сочувствую”.

Неуютно, потому что отчаяние — это честность. А честность в этом мире опаснее ножа.

Риза медленно опустила ладонь, но не до конца.

— Покончить? — спросила она. — Это как?

Медина сжала пальцы. Суставы хрустнули. Движение было нервным.

— Я не знаю “как”, — сказала она. — Но я знаю “куда”. И знаю, что подземелье сейчас переполнено. Оно будет выпускать стражей. Потом — охотников. Потом — то, что вы не сможете парировать и не сможете сжечь.

Она кивнула в сторону моей руки.

— Твой клинок уже почти сломан. А подземелье — нет.

А ведь речь не только про мой меч. Тск чертовка.

Тишина повисла между нами, как натянутая струна.

Я почувствовал, что Риза смотрит на меня — не глазами “стервы”, а глазами того ребёнка внутри, который просит: не делай глупость.

А я…

Я устал.

Я хотел в Киев.

Я хотел еду, крышу, и чтобы мир хоть раз не пытался меня сожрать.

Но передо мной стояла онни, которая не напала, хотя могла попробовать.

И говорила не как враг.

Как человек, которому уже нечего терять.

Я вдохнул.

— Допустим, — сказал я медленно. — Допустим, я тебе верю. Почему ты решила, что мы тебе поможем?

Медина посмотрела на вход в пещеру — и её синее пламя в глазах стало тусклее.

— Потому что вы уже дрались с ними, — тихо сказала она. — И вы выжили. А значит… вы ещё не пустые.

И это прозвучало так, будто “не пустые” — это редкость.

Я сжал рукоять меча.

Лезвие тупое. Руки ватные. Но мозг — ещё работает.

— Риза, — сказал я не оборачиваясь. — Если она врёт — сжигай.

— Уже держу, — ответила она сухо.

Я кивнул и снова посмотрел на Медину.

— Тогда говори, — сказал я. — Куда.

Медина сделала шаг вперёд. Медленно. Очень осторожно.

— Есть сердце подземелья, — произнесла она. — Место, где оно копит ману. Где оно “помнит” ваши смерти. Где оно делает новых монстров.

Она подняла глаза.

— Если туда добраться… можно освободить тех, кто ещё жив. И упокоить тех, кто уже не вернётся.

Пауза.

— Или умереть так, что подземелье станет сильнее.

Вот теперь было честно.

Вот теперь это звучало как наш мир.

Я выдохнул.

И вдруг понял: выбор уже сделан.

Не потому что я герой.

А потому что мне страшно оставить это за спиной и потом узнать, что оно догнало нас на дороге.

— Ладно, — сказал я. — Показывай.

И где-то глубоко внутри я услышал, как мир снова улыбается.

Не радостно.

Хищно.

Потому что когда ты идёшь в подземелье по своей воле — ты сам открываешь дверь в пасть.

Но иногда лучше открыть пасть самому, чем ждать, пока она откроется под твоими ногами.

***

Факела на входе были расставлены аккуратно. Слишком аккуратно — как декорации.

И свет… свет был неправильный.

Не от огня.

Огонь у факелов дрожал, коптил, жил своей жизнью. А освещение вокруг — ровное, холодное, будто кто-то подсветил камень изнутри. Несколько жалких факелов не могли так залить проход. Значит, светило что-то другое.

Значит, подземелье уже проснулось.

Мы спускались.

Сначала тесный ход, где плечами цепляешь камень. Потом шире. Потом ещё шире. Пещера как будто раскрывалась, словно горло у зверя: чем дальше — тем больше места, чтобы тебе было где умирать.

Странно другое: подземелье переполнено… но мы никого не встречали.

Ни шорохов.

Ни дыхания.

Ни привычной вони монстров.

Тишина висела так густо, что даже шаги звучали громче обычного.

— Ты точно нас правильно ведёшь? — прошипела Риза.

Она шипела не на меня. На онни. На… Медину.

Имя ей всё ещё не подходило. Слишком человеческое для рогов.

Медина шла впереди, медленно, уверенно, будто эту тьму она уже прожила. Плечи расправлены. Руки свободны. Но я видел: она слушает каждую каплю.

— Тут только один путь, — ответила она спокойно. — И он в конце должен вести к чему-то вроде аванпоста. Там охраняют сердце подземелья.

Сердце.

Смешное слово.

У подземелья не может быть сердца. Сердце — это про живое. А подземелье — про механизм.

Но в системе так называли ядро. Конструкт. Форма зависит от подземелья: камень, артефакт, печать, алтарь. Иногда — в редких случаях — даже монстр. Не ограничивается ничем, кроме фантазии места, которое тебя ненавидит.

Если сердце уничтожить или вынести наружу — подземелье “гаснет”. Перестаёт генерировать ману, перестаёт штамповать лут и монстров.

Но есть цена.

Все монстры внутри станут автономными. Не “растворятся”. Не “исчезнут”. Просто станут существами без поводка.

Хорошо, если они будут как звери и разбредутся.

Плохо — если они останутся стаей и захотят наружу.

Я видел однажды сердце подземелья которое было оружием.

Кто-то хвастался, будто это легенда… но я видел.

Нечто вроде тонких спиц, которые двигались сами по себе и резали всё вокруг. Без носителя. Без руки. Просто летали и убивали. Чтобы контролировать, один человек носил специальные очки — будто ловил траектории заранее.

Смертоносная приблуда.

И если наше сердце окажется чем-то таким… нам не понадобится монстр. Мы сами умрём на входе.

Риза шла рядом и нервно перебирала пальцами. Огонь у неё обычно появляется легко. Сейчас — как будто она держит его в горле.

Она повернулась к Медине:

— Знаешь, мы не знаем твою историю. Пока идём — может расскажешь о себе?

Медина даже не обернулась.

— Простая жизнь разумного монстра, которых тысячи, — сказала она сухо. — Изгой, смерть, изоляция… потом находишь своих. Разница только в деталях.

— Их ты и расскажешь, — не отступила Риза.

Медина наконец повернула голову. Синие глаза в тени выглядели не “красиво” — они выглядели как предупреждение.

— Мы ещё не настолько близки, гномик.

Я чуть не споткнулся.

Гномик.

Я.

— Я не гном, — буркнул я. — Сто семьдесят пять — это средний рост.

Риза фыркнула. Медина — тоже. Почти незаметно.

И в этой мелочи было что-то опасное.

Потому что в подземельях улыбка — это расслабление. А расслабление — смерть.

Мы шли дальше.

И вот тогда тишина стала другой.

Не “пустой”.

Организованной.

Я увидел впереди слабое мерцание. Потом — очертания.

Деревянная стена. Сруб. Как аванпост в старых книгах. И факела — уже настоящие, яркие. Вверху ходили дозорные силуэты.

Охрана.

Значит, мы пришли.

И именно в этот момент меня ударила мысль: если подземелье переполнено, то монстры не должны “прятаться”. Они должны выдавливаться наружу.

Если они не встречаются нам по пути…

…значит, они собраны здесь.

Как пробка.

Как заслон.

Как мясо перед сердцем.

Я сжал рукоять своего покалеченного меча.

Он был плохой.

Я тоже был не идеальный.

Но выбора уже не было.

— Мы прибыли, — тихо сказала Медина.

Риза подняла ладонь, огонь дрогнул на коже.

А я просто шагнул вперёд — и почувствовал, как подземелье смотрит на нас изнутри.

Не глазами.

Стены.

***

Дозорные встретив нас сорвались вниз.

Я уже поднял меч, но Медина оказалась быстрее. Не магия. Не эффект. Просто движение — короткое, точное.

Первый онни рухнул. Второй — следом. Третий даже не успел вдохнуть нормально.

Вырубила. Не добила.

Я посмотрел на неё. Хотел спросить “почему”, но по её лицу было видно: спрашивать бессмысленно.

Мы пошли дальше.

Ещё пост. Ещё двое. Ещё трое.

И каждый раз — одно и то же: она их укладывала, как будто выключала. В горло, в нерв, в сустав — без лишнего шума. Риза держалась рядом, молчала. Её огонь ей даже не понадобился, и это её раздражало — я видел по пальцам.

Я тоже молчал.

Потому что понял: Медина не убивает их.

Она не может.

Не сейчас.

Это её община. Её люди. Даже если половина из них давно пустая оболочка — тело всё равно знакомое. И рука не поднимается поставить точку.

Мы шли по теням, как будто нас нет.

И вот тут во мне зашевелилось другое.

Лут.

Глупая мысль. Плохая мысль. Но она не умирает. Она просто ждёт, когда ты ослабнешь.

Один из вырубленных онни лежал чуть в стороне от остальных — так удачно, что даже Риза не смотрела в ту сторону. Медина шагнула дальше, я отстал на полшага.

Без пафоса. Без кровожадности.

Просто работа.

Я присел рядом, будто поправляю ремень.

Ладонь на затылок. Вторая — под подбородок.

Резко.

Хруст — короткий, внутренний. Шея провернулась неестественно и застыла.

Без крови.

Без звука.

Он даже не дёрнулся — уже и так был “выключен”.

Я поднялся и догнал остальных так, будто ничего не было.

Система… молчала.

Ни навыка. Ни книги класса. Ни даже жалкого “шанса”.

Пусто.

Я сжал зубы.

Медина всё ещё шла впереди и, похоже, ничего не заметила. Она не оборачивалась. Она просто держала темп — быстрый, ровный, как человек, который боится остановиться и подумать.

Мы прошли ещё один поворот.

Свет стал гуще. Ровнее. Холоднее.

И впереди показалась стена и огни — уже ближе, уже ярче.

Аванпост.

Риза тихо выдохнула:

— Ну наконец-то.

Медина не обрадовалась. Только напряглась.

— Дальше… — сказала она, не поворачивая головы, — будет сложнее. Там уже не патрули.

Я крепче сжал рукоять побитого меча.

— Отлично, — буркнул я. — Я как раз люблю, когда “сложнее”.

И мы пошли к стене. Только вот какая неожиданность...

*Взрыв*

...стена взорвалась.

Не “разрушилась”. Не “дала трещину”. А именно — разлетелась в щепки и каменную крошку, будто её изнутри ударили кувалдой размером с дом.

И из пыли вышел он.

Я понял сразу.

Сердце подземелья.

Семь метров в высоту. Длиной… двадцать? Может больше. В тесноте пещеры такие вещи измеряются не метрами — чувством.

Чешуя переливалась тёмно-оранжевым, как металл в горне. Клыки — будто мириады сталактитов, выросших прямо из пасти. Рога — каменные, грубые, будто их не вырастили, а вырубили топором.

Дрейк. Вирм. Земной дракон. Бескрылый.

Как ни назови — смысл один: туша, способная раздавить армию.

У нас нет шансов.

…Так. Стопэ. Без паники.

Монстров вокруг смело этим же ударом: часть онни придавило стеной, часть валялась в отключке. Но это временно. Остальные придут. И придут быстро.

Нужен план.

Я даже не думал — слова вылетели сами:

— Я возьму его на себя.

Медина посмотрела так, будто я предложил поджечь море.

Ты с ума сошёл? — читалось в её взгляде.

Конечно, она не знала, кто я. И хорошо.

Я и сам начал замечать: дуэлянт — это не только “+50% в 1×1”. В нём есть что-то ещё. Мелочи. Незаметные прибавки, которые складываются в преимущество, когда ты остаёшься один на один.

У классов бывает такое. Скрытые эффекты. На низкой редкости они прячутся, как крысы. На высокой — вылезают в описание, будто “теперь не стыдно показывать”.

Сейчас это было не про философию.

Сейчас — онни уже поднимались.

Я взглянул на Ризу.

Она кивнула. Без слов. Забрала Медину и пошла в сторону толпы, чтобы я остался с ним один.

Правильно.

Мне нельзя, чтобы кто-то “помогал”. Мне нужен мой режим.

Я шагнул вперёд.

Дрейк повернул голову.

Наши взгляды встретились.

Я боюсь.

Впервые — по-настоящему. Не “пульс быстрее”, а “если ошибусь — исчезну”.

И он начал.

Земля подо мной вздулась, и из камня полезли шипы — как зубы из пасти.

[Дуэлянт: 1×1 — физ. +50%]

Система щёлкнула — и мир стал чуть медленнее.

Я ушёл в сторону легко, будто тело само знало, куда.

Слишком легко…

И тут я понял почему.

В голове всплыло окно:

[Получен новый классовый навык: Восприятие врага I] Предсказывает направление атаки противника за 0,001 сек. до удара.

Вот оно.

Скрытая часть.

Не “чит”. Не “пророчество”. Просто крошечный укол в мозг за мгновение до смерти.

Этого достаточно.

Шипы. Вздутая земля. Каменные “копья” — всё стало читаемым. Не простым, но возможным.

Я сокращал дистанцию.

Тяжело. Страшно. Камень выстреливал под ногами, заставляя плясать на грани.

Когда я подошёл ближе, он поднял лапу, чтобы раздавить меня сверху.

Не на того напал.

Парирование.

Удар встретился с клинком.

Инерция парирования дёрнула моё тело, как пружину. Я направил отдачу в его другую лапу — не “силой”, а моментом.

Дрейк пошатнулся.

Всего на полшага.

Но для такой туши полшага — это шанс.

Я прыгнул. Вцепился в чешую. Начал взбираться по нему короткими рывками, как по скале.

И тогда он сделал то, чего я ждал и не хотел.

Он выдохнул пламя.

В воздухе не уклоняешься нормально.

Меня ударило огнём и сбросило вниз.

Я летел к земле, и новый навык взвизгнул в голове: снизу — атака.

Поздно.

Каменный штык поднялся из пола и подбросил меня вверх, как рыбину на острие.

А дрейк будто ждал: лапа сверху — и мир хлопнул, как крышка гроба.

Хруст.

Боль.

Дышать — больно. Двигаться — больно. Мыслить — больно.

Регенерация тянула меня обратно по миллиметру, но это не отменяло того, что кожа горит, в глазах мутнеет, и всё вокруг в дыму.

Он посмотрел на меня сверху — спокойно, как на насекомое.

Потом потолок зашевелился.

Сталактиты. Каменные пики.

Он направил их на меня.

Они падали вниз.

А я понял, что либо сейчас — либо никогда.

Откат парирования… прошёл.

Парирование.

Моя рука, зажатая под его лапой вместе с мечом, выгнулась неестественно. Суставы лопнули. Но навык сработал даже тогда, когда тело не хотело.

Четыре сталактита я отбил.

И они ушли обратно — в морду дрейка.

Он взревел.

Три пролетели мимо, сорвали чешую и мясо.

А один… один вошёл в глаз.

Дрейк дёрнулся, зашатался, рычал так, что камни дрожали.

Я лежал и понимал: я уже почти кончился.

И именно тогда я увидел боковым зрением — Ризу и Медину.

Их теснила толпа онни. Сжимали круг. Шаг за шагом.

Помощи ждать неоткуда.

Значит… я либо встаю, либо мы все здесь и остаёмся.

Через боль я поднялся.

Переложил меч из сломанной руки в целую.

И пошёл.

Дрейк корчился, пытаясь прийти в себя. Я добрался до него, вцепился в торчащий сталактит и впихнул его ногой глубже.

Ещё.

Глубже.

Его рев оборвался странно — как будто внутри что-то лопнуло.

Окно Системы вспыхнуло перед глазами:

[Вы победили Полудракона земли: Артамиэль] [Получен навык: Драконья трансформация (эпический) I]

Я моргнул.

Полудракон… значит, это и было сердце? Не камень. Не артефакт. Живое.

Тело дрейка начало уменьшаться. Сжиматься, как если бы его высасывали обратно.

Чешуя ушла. Рога поменялись. Форма сломалась и стала… другой.

Он превратился в онни.

С выбитым глазом. С разорванной мордой. С чужой, человеческой болью в остатках лица.

А рядом, на камне, лежала книга.

Маленькая. Тонкая. Слишком обычная для того, что только что произошло.

Книга класса.

Я доковылял. Схватил её. Спрятал за пазуху. Потом глубже — в карман, где не вытащат взглядом.

И в ту же секунду по всему залу произошло странное.

Все онни вокруг… упали.

Сразу.

Как будто нити оборвались.

Как будто кто-то выключил питание.

Риза с Мединой успели только оглянуться — и всё стихло.

А я…

Я сделал шаг.

И тоже рухнул.

Потому что героизм — это красивая сказка.

А реальность — это когда ты победил и всё равно падаешь лицом в камень, потому что тело больше не твое.

***

Небольшое отступление автора: я в общем хотел бы услышать оюратную связь из тех немногих читателей что у меня есть где улучшить что подкорректировать и тд.

Лут и продолжение путя

От лица Ризы

Медина была единственной онни, которая осталась на ногах.

Все остальные рухнули одновременно, как куклы, у которых оборвали нитки. А она — нет. Она стояла. Дышала. Смотрела. И в следующую секунду сорвалась с места.

Бежала так, будто опоздала на собственную смерть.

Она рухнула рядом с телом онни — тем самым, что лежал без глаза. Тот “дракон”, с которым бился Спар. Только теперь он был не “дракон”. Он был… онни. Просто рогатый, сломанный, мёртвый.

Спар, как обычно, лежал рядом и посапывал.

Конечно.

Две битвы за день, и он всё равно умудряется спать так, будто его никто не пытался превратить в фарш.

А Медина прижала мёртвого онни к себе.

Как человека который вытащил ее из того ада в котором она была.

— Лидер… — голос у неё сорвался. — Простите, что не узнала вас. Простите, что… не смогла спасти.

И она заревела.

Глухо. Жёстко. Без попытки быть красивой. С таким звуком, будто внутри у неё лопнула последняя нитка, на которой она держалась.

Я поняла её сразу.

Я тоже теряла того, кто держал всё вместе. Того, на кого равняешься, даже когда злишься. Того, кого легче ненавидеть живым, чем хоронить мёртвым.

И, похоже, он был для неё не просто “лидером”.

Он был дорог.

Я подошла и обняла Медину со спины.

Молча.

Без “всё будет хорошо”. Потому что я не умею врать так нагло.

Мы стояли так секунду… может две.

И эту жалкую идиллию горя, конечно, испортил Спар.

— Кастани на меня лечебное заклинание, Риза…

Пробормотал он в камень, лицом в пол, будто просит не помощь, а чай.

Я обернулась — и меня неприятно дёрнуло внутри.

Ожоги.

По всему телу.

Гематомы.

Кожа местами выглядела так, будто кипела. Он был не человеком. Он был ходячей раной, просто куском мяса, который почему-то ещё дышит.

Я сразу отпустила Медину и присела рядом со Спаром.

— Тебя вообще можно чинить? — прошептала я и сама же разозлилась на этот дрожащий тон.

Огонь у меня — да. Лечение — нет.

Но кое-что я умею.

Я положила ладонь ему на спину и заставила ману течь иначе: не как пламя, а как тёплая, вязкая вода.

Без красоты.

Без эффекта.

Просто чтобы остановить самое худшее.

Кожа под пальцами была горячей, как железо у костра.

Я прошептала формулу — короткую, почти детскую, одну из тех, что учат на всякий случай.

Света не было. Только ощущение, что тело перестаёт разваливаться прямо сейчас.

— Не сдохни, понял? — сказала я ему, будто приказ.

Спар что-то промычал. Даже не открыл глаза.

Конечно.

Я стиснула зубы и продолжила.

Лечебная магия не моя специализация. Я не “целитель”. Я пиромант. Я умею жечь, а не спасать.

Но у него есть регенерация. Я видела, как он восстанавливается быстрее нормы. Значит, моя задача — не вылечить его полностью.

Моя задача — дотянуть.

Чтобы его собственный навык сделал остальное.

Я подняла взгляд на Медину.

Она всё ещё держала мёртвого “лидера” и плакала беззвучно, уже не рыдая — просто ломаясь.

И в этот момент я поняла: даже если мы выберемся отсюда, никто из нас не выйдет прежним.

Мы уже не “команда”.

Мы — три раны, которые случайно идут в одном направлении.

***

От лица Спара

Ужас.

Какой.

Стыд.

Я, кажется… обоссался.

Ну, технически — не “обоссался”, а “организм принял правильное решение в неправильный момент”. Но звучит одинаково позорно.

Благо огонь всё высушил. Да и запаха нет — вокруг и так воняет горелой плотью так, что хоть нос отрезай.

Меня тащит Медина.

Да, именно тащит. Как мешок. Как трофей. Как то, что она пообещала не бросать — и теперь выполняет, даже если ей неприятно.

Кстати о ней.

Медина сказала, что останется. Поможет своим онни.

Они, оказывается, не умерли. Слава богу. Просто отрубились, когда влияние подземелья ослабло — как будто кто-то снял с них крышку, и они наконец смогли вдохнуть.

Некоторые уже пришли в себя и узнали Медину. Путано, с паузами, с пустыми глазами… но узнали.

А некоторые — нет.

Смотрят как на чужую.

Как на шум.

Как на угрозу.

Похоже, это те, кто когда-то умер внутри подземелья и вернулся уже “не совсем собой”. Память там, видимо, не обязательная опция.

Грустно.

…Но меня это вроде не касается.

Я же живой. Я же помню… ну… не всё, но это другое.

Да?

Мы вышли наружу уже на автопилоте. Где-то дальше — лес. Ночь. Тишина. Нормальная тишина, не подземельная.

Риза развела костёр. Не огненный “шар”, не вспышка. Обычный костёр. Руки у неё дрожали, пока она делала вид, что не дрожат.

Я сидел рядом и смотрел, как пламя лижет ветки, и пытался не думать о том, как близко я был к тому, чтобы стать частью интерьера подземелья.

Потом, конечно, полез в Систему.

Потому что если не смотреть на цифры — начнёшь смотреть на реальность. А это хуже.

[Драконья трансформация (эпический) — ур. 1] Частичная трансформация в дракона (степень зависит от уровня). Повышает базовые характеристики и их предел на +10 (10 × уровень). Чем дольше действует трансформация — тем больше теряется человечности. Длительность: пока навык не отменён. Перезарядка: 1 день.

Нормуль.

Очень нормуль.

И очень… подозрительно.

“Пока не отменишь” — звучит как: включил и забыл, а потом проснулся не собой. “Теряешь человечность” — вообще звучит как: спасибо, я уже терял, мне хватило.

Я сглотнул и закрыл окно.

А вот книгу класса…

Книга лежала у меня за пазухой, потом я перепрятал её глубже. Маленькая, гадина. Тёплая, будто всё ещё живая. Я не могу посмотреть её при Ризе.

Не потому что она украдёт. Хотя… ладно, она бы не украла.

Она бы сначала сказала, что ей “всё равно”, потом посмотрела бы так, что мне стало бы стыдно, потом обязательно задала бы десять вопросов, а я на восьмом сдался бы и пошёл умирать обратно в подземелье.

Жаль.

Очень жаль.

Я перевёл взгляд на Ризу. Она сидела, уставившись в огонь, и делала вид, что всё под контролем.

— Ты как? — спросил я.

— Живее тебя, — сухо ответила она.

Я хмыкнул.

Значит, она тоже ещё здесь.

Значит… пока не конец.

А завтра — посмотрим, что за книга. Без свидетелей.

И без лишних вопросов.

***

К утру ожоги почти сошли.

Ну как “сошли”… кожа перестала быть мясом, которое думает о смерти, и снова стала кожей. На лбу осталось пятно — неровное, тёмное. Похоже, это уже не ожог. Это шрам. И, судя по всему, будет со мной надолго.

Я встал раньше всех. Не потому что дисциплина. Просто спать после такого — роскошь, которую организм не всегда разрешает.

Риза ещё дремала у костра, Медина — чуть поодаль, там, где её люди. А я наконец мог спокойно сделать то, что хотел ещё вчера.

Достал книгу.

Открыл.

У книг классов есть одна мерзкая особенность: ты не узнаешь эффектов до конца, пока не используешь. Зато базовая суть — есть. Только написана не прямым текстом, а метафорами, эпитетами, “высоким стилем”, будто автор хотел, чтобы ты не понимал, куда лезешь, пока не станет поздно.

Редкость — тоже указана.

И вот тут я… прифигел.

Легендарный класс.

Я перечитал строку два раза, чтобы убедиться, что глаза не врут:

“…и он, повелевая горами и землёй, расколол мир на несколько частей, отделив мирское от всего…”

Земляная магия. Контроль ландшафта. Что-то уровня “я не кидаю камни, я меняю карту”.

Супер-пупер маг земли.

Не суть.

Суть в том, что это слишком жирно, чтобы светить.

Я закрыл книгу и спрятал обратно.

Пока придержу.

Теперь неприятная математика.

Если я откажусь от дуэлянта — все навыки класса исчезнут. Сам класс превратится в книгу, и я смогу использовать его снова… но прокачку придётся начинать заново.

Парирование на редком классе, скорее всего, дадут снова — это часть “пакета”. А вот “восприятие врага”… его придётся открывать заново. И потом ещё качать.

Муторно.

Долго.

И опасно.

Но легендарный класс… это не “плюс к статам”. Это билет в другой уровень проблем. И другой уровень возможностей.

Я сидел, глядя на костёр, и понимал: я не выбираю “что удобнее”.

Я выбираю, что меня убьёт позже.

Пока я решал, Медина подошла тихо. Не как монстр. Как человек, который не хочет мешать.

На ней было меньше “подземелья”. Будто воздух снаружи постепенно возвращал ей право на себя.

— Спасибо вам за всё, Риза и Спар, — сказала она. Голос ровный, но в нём дрожала усталость. — Мы всегда будем вам рады в наших краях.

Риза подняла голову, посмотрела на неё — и впервые за долгое время не уколола.

Просто кивнула.

— Выживайте, — сказала она. И это было её версией “берегите себя”.

Я тоже кивнул.

Без обещаний. Без красивых слов. Потому что красивые слова в этом мире быстро заканчиваются.

Мы попрощались.

И пошли дальше.

На север.

В Киев.

А книга легендарного класса тихо лежала у меня под одеждой — как кусок чужой судьбы, который я пока не решился надеть на себя.

***

Книгу класса я решил держать при себе. На крайний случай.

98 капа интеллекта — это, по идее, имба под маг-классы. Проблема только одна: я не маг. Я — ходячее недоразумение с мечом и плохими решениями.

И вот одно из них как раз созрело.

— Риза, как насчёт спарринга?

— Нет.

Сразу. Без паузы. Даже не “почему”. Просто “нет”, как приговор.

Жаль.

Мне надо было протестить новый навык. Понять, как он работает не на бумаге, а на шкуре.

Трансформация… странная штука.

Когда я пробовал включить её на секунду, низ лица будто стянуло: по скулам полезла чешуя, зубы стали острее, а кончики пальцев и ступни как будто покрылись плотной кожей-бронёй. Неприятно. Не больно — чуждо. Как будто на тебя натянули чужое тело.

Меня больше интересовало другое: как считается прибавка к статам?

Сначала +10 к базовым от трансформации, а потом дуэльный процент на всё? Или дуэльный бафф режет “только то, что было до трансформации”?

Логика говорит: первое. Потому что написано “повышает базовые”. Значит, дальше всё считается уже от новой базы.

Но логика в этом мире иногда умирает первой.

Ладно. Не суть.

После подземелья мы рванули к Киеву максимально быстро. Останавливались только чтобы Риза хоть как-то отдыхала. Я иногда тащил её на спине — не потому что рыцарь, а потому что иначе мы будем идти вечно.

Три дня.

Почти без разговоров.

Дорога сама говорила вместо нас: следы костров, выжженные поля, обугленные деревья, воронки в земле. Иногда — трупы. Иногда — свежие. Иногда — такие старые, что от них осталась только одежда и белые кости.

Киев встретил нас… не городом.

Он встретил нас пустотой.

Силуэты высоток — как зубы у мёртвого зверя. Дымные полосы на горизонте. Разрушенные мосты. И шум… далёкий, но постоянный: гул, треск, редкие хлопки. Будто кто-то до сих пор дерётся внутри руин.

Я посмотрел на это и сказал то, что было самым умным за последние дни:

— Риза… пошли отсюда.

Она сначала замерла. Потом у неё дрогнули губы.

И вдруг она рассмеялась.

Тихо, потом громче. Слишком искренне. Глаза зажмурились, на ресницах блеснули слёзы.

Смех не был весёлым.

Он был… как когда у тебя уже нет сил бояться, и организм выбирает единственное, что осталось.

Она вытерла слезу тыльной стороной ладони, посмотрела на меня и выдохнула:

— Давай.

И мы развернулись.

Только…

Я успел сделать один шаг — и почувствовал это.

Не глазами. Кожей.

Ветер изменился.

Слишком тёплый для вечера. Слишком сухой.

Пахнуло пеплом — свежим, как от недавно погасшего костра.

Риза тоже перестала смеяться.

Мы переглянулись.

И в этот момент где-то впереди, среди руин, что-то двинулось — не громко, но так, что каменная крошка посыпалась с высоты.

Не один силуэт.

Несколько.

И кто-то очень умный… уже смотрел в нашу сторону.

***

Человек в капюшоне стоял на развалине, будто был частью тени. Лица не видно — только ощущение взгляда. Он не “смотрел”. Он пронзал, как игла в нерв.

И по его щелчку мир ожил неправильно.

Из щелей между бетонными плитами, из провалов под асфальтом, из чёрных подъездов посыпалась нежить: зомби, скелеты, и — хуже всего — рыцари смерти, трёхметровые, в глухих доспехах, с клинками как дверные полотна.

Десятки.

Они не орали. Они шли. Сухо, ритмично, как барабан.

Я посмотрел на Ризу — и понял чётко:

Она не успеет.

Не успеет “собрать” массовое заклинание. А если начнёт кастовать — её просто сомнут.

Мысли закрутились, как лезвия.

Дуэлянт? Не сработает. Слишком много целей.

Тогда остаётся одно.

Драконья трансформация.

Я включил её.

Кожа на кончиках пальцев стала жёсткой, как тонкая чешуя. Под глазами будто проступил узор. Зубы заострились, язык почувствовал металл во рту. Зрачок вытянулся в вертикальную щель — и мир стал резче, ближе, злее.

Перед глазами всплыло окно:

[Статус: Спар] Сила: 24/34(14 + 10) Ловкость: 32/35(22 + 10) Интеллект: 18/108(8 + 10) Парирование: ур. 4/10 Регенерация: необычный Драконья трансформация: активна

Я выдохнул — и пошёл вперёд.

Скорость стала почти как под дуэлянтом. Но сила… сила была другой. Не “прибавка”. Не “чуть лучше”. А ощущение, будто кости стали плотнее, а мышцы — туже, как канаты.

Первый скелет встретил меня ржавым копьём.

Я не резал — я ломал.

Клинок ударил в ключицу, кость треснула сухо, как старое дерево. Голова слетела и покатилась по асфальту, стуча зубами, как монета по полу.

Зомби навалились кучей. Запах — мокрая гниль, сладкая, липкая. Руки — холодные, цепкие.

Я врезался в них плечом и почувствовал, как под кожей щёлкают чужие ребра. Одного схватил за челюсть и дёрнул — голова оторвалась вместе с позвоночником, брызнуло чёрным, вязким. На чешуе это выглядело как грязь.

Слева — удар рыцаря смерти.

Я услышал свист клинка раньше, чем увидел. Воздух вокруг меча вибрировал, будто металл резал не только пространство, но и звук.

Парирование.

Сталь встретилась со сталью — визгнуло так, что зубы свело. Искры ударили по щеке, горячие, злые, несколько шлёпнулись на кожу и… не прожгли. Только щёлкнули, как песок по стеклу.

Отдача пошла в кисть, но кисть выдержала. Я шагнул внутрь удара — ближе, туда, где длинный меч уже неудобен.

И вбил клинок ему под ребро доспеха. Не “проткнул” — вдавил, как лом в щель. Доспех заскрежетал, рыцарь качнулся.

Второй рыцарь ударил сверху.

Я не успел бы уйти… человеком.

Но сейчас я был не совсем человеком.

Я поднял руку и поймал удар предплечьем — чешуя застонала, но выдержала. Боль прошла тупо, далеко, как будто не моя.

И я ответил кулаком.

Удар вошёл в шлем — металл смялся внутрь, как банка. Рыцарь пошатнулся, а потом рухнул на колено с глухим “БУМ”, как падает шкаф.

Я не дал ему встать.

Пинок — и шейная пластина треснула.

Тишины не было. Была только работа.

И тут Риза наконец успела.

Она бросила огонь не “шаром”. Она выстрелила пламенем — как струёй, как хлыстом. Огонь ударил в середину толпы и взорвался уже внутри: не вспышкой, а расширением, будто воздух стал жидким и загорелся.

Волна жара лизнула и меня.

Пахнуло горелой тканью, костями, чем-то сладким и мерзким.

Я ожидал боли.

Но её не было.

Перед глазами мигнуло:

[Пробуждён навык дракона: Устойчивость к огню I]

И сразу следом, как издёвка:

[Хотите стать драконом огня?] Да / Нет

Вот так.

Тебя обжигают — и система предлагает “апгрейд”.

Устойчивость — это не иммунитет. Но я не получил даже царапины. Значит, “драконья штука” работает иначе. Возможно, это бонус за разблокировку ветки.

Я не хочу быть огненным драконом.

Не сейчас.

[Нет] [Вы можете стать драконом огня в любое время, если захотите]

Окно исчезло.

А нежить… уже почти закончилась. Огонь Ризы выжег середину, я дорубил остатки по краям. Последний скелет попытался отползти, царапая асфальт — я наступил ему на позвоночник, и всё.

Я поднял голову.

Человек в капюшоне всё ещё был там.

Не приближался. Не вмешивался.

Просто смотрел.

Как зритель.

Риза подлетела ко мне и вцепилась взглядом, быстро, нервно, будто ищет дыру.

— Ты в порядке?

Странно, что она волнуется.

Раньше ей было… ну, почти плевать. А сейчас, похоже, я стал единственным, кто у неё остался рядом. Травма, да. Ладно.

И тут система, как всегда вовремя, решила “наградить”.

[Интеллект +1]

Классно.

Привет, мигрень.

Мир на секунду стал ярче, звук — громче, мысли — тяжелее. В висках прострелило, будто кто-то вкрутил туда гвоздь. Я сжал зубы и переждал. Прошло.

А Риза уже начала лечить — ладонь на плечо, тёплая мана, не огонь, а другая, мягкая. Пахнет травами и пеплом одновременно — странное сочетание.

— Не надо, — прохрипел я. — Я в порядке.

Не потому что герой. Потому что я не хочу, чтобы она сейчас тратила силы, пока тот в капюшоне ещё не ушёл.

Я отменил трансформацию.

Чешуя ушла, как вода. Зубы снова стали обычными. Зрачок расширился. И сразу стало… слабее. Тише. Холоднее.

Но внутри остался привкус: если держать это состояние долго — я не уверен, кем встану на следующий день.

И капюшонный всё ещё смотрел.

Как будто ждал, что я сделаю дальше.

Новые знакомые

— Мужик, не хочешь спуститься к нам?

Слова вылетели сами — как плевок в темноту. Я сказал это нарочито легко, будто только что не рубил нежить и не превращался в полуящерицу.

Риза уже собирала следующее заклинание. Я видел по её пальцам: тонкая дрожь, как у натянутой струны. Вокруг ладони воздух стал гуще, будто невидимый жар собирался в шар. Она не смотрела на меня — смотрела туда, наверх, в капюшон.

Тот человек не двигался.

Секунду.

Две.

Потом медленно поднял руки — и снял капюшон.

И мир… будто споткнулся.

Риза не закричала. Даже не вздохнула. Просто её магия рассыпалась — лёгким хлопком, как хлопушка на дешёвом празднике. Крошечная вспышка света, пыльца маны, и всё. Словно её воля на миг выключилась.

А я замер.

Потому что под капюшоном было моё лицо.

Не “похожее”. Не “чем-то напоминает”. Моё.

Те же скулы. Та же линия подбородка. Та же форма губ — эта дурацкая, будто всегда готов сказать что-то не к месту.

Только… старше.

И один глаз — слепой. Белёсый, мёртвый, как молоко под плёнкой. Кожа вокруг него была стянута тонким шрамом, будто глаз выжгли изнутри.

А ещё — запах.

Он ударил в нос мгновенно, как удар кулаком. Кислый, тухлый, трупный. Не “пахнет кровью”. Не “воняет гнилью”. А именно то, что остаётся, когда смерть долго лежит в закрытом помещении.

В руках у него был посох.

Тёмный, гладкий, будто его долго держали в ладонях. На верхушке — череп, обмотанный металлическими кольцами. В глазницах что-то тлело — не свет, а остаток света, как уголь, который не хочет гаснуть.

Некромант.

Слово само возникло в голове, как заноза.

И в тот же миг он исчез.

Не шагнул. Не прыгнул. Не “ускорился”.

Просто… пропал.

Как если бы кто-то вырезал его из кадра.

А потом воздух перед нами треснул — тихо, сухо, как ломают тонкую ветку — и он оказался прямо перед нами.

Слишком близко.

Так близко, что я увидел мелкие детали: поры, тонкие морщины у уголков рта, лёгкую щетину. И этот слепой глаз, который не моргал.

Риза инстинктивно отступила на полшага. Я — наоборот, напрягся, готовый вцепиться.

Он наклонился чуть ближе.

И сказал:

— Третий… Спар.

Его голос ударил по ушам. Не громкостью. А тем, как он звучал — будто поверх слов шли помехи, как по сломанному радио. Как будто его голос был не один. Будто кто-то говорил вместе с ним на полтона ниже.

“Третий”.

Что?

Риза выдохнула, будто только вспомнила, что умеет дышать:

— Спар?..

Она сказала это не мне. Ему. И в этом было всё: шок, отвращение, страх, и какая-то мелкая, предательская надежда, что это дурная шутка.

Он даже не посмотрел на неё как на угрозу.

Он посмотрел так, как смотрят на предмет, который мешает разговору.

— Я второй, — продолжил он. И слегка улыбнулся — моей улыбкой, только чужой. — И тебе лучше остерегаться.

Я почувствовал, как у меня в груди поднимается холод.

— На нас ввели охоту, — сказал он. — Легендарный воин и маг человечества… Спар… был нашим прародителем.

Риза моргнула. Я тоже. Как будто мы оба пытались “перезагрузить” то, что услышали.

— Что? — вырвалось у меня.

Он раздражённо повёл плечом, будто я спросил очевидное.

— Ты — его клон, — сказал он сухо. — И, похоже, с уклоном в магию… как и я.

Он оглядел меня сверху вниз. Не тело — суть. Как будто видел мои характеристики без окон.

— Только ты её не развивал. Пустая трата таланта.

Меня будто плеснули кипятком.

— Чё ты мелешь?.. — голос вышел хриплый, злой.

Я сделал шаг вперёд, уже готовый ударить — плевать, что он “я”. Плевать, что он странный. Угроза рядом — значит, режь.

Но он снова исчез.

Не вспышкой. Не дымом.

Просто рассыпался тонким серым прахом, который на секунду завис в воздухе и осел на камни.

И уже из пустоты, шёпотом — таким близким, будто он стоял у меня за спиной — прозвучало:

— Не задавай много вопросов… если не знаешь ничего.

Прах исчез.

Запах трупов тоже будто отступил, оставив только гарь от Ризиного огня и влажный бетонный дух руин.

Тишина вернулась резко. Слишком резко.

Я стоял, сжимая меч так, что рукоять скрипела. Сердце билось в горле. В голове — пустота, но не спокойная. Пустота, которая сейчас заполнится чем-то плохим.

Риза первой “ожила”. Её плечи поднялись, будто она только что поняла, что всё это было реально.

Она посмотрела на меня — широко раскрытыми глазами, впервые без “стервы”, без маски.

— Чё это был за типок?.. — прошептала она.

А я… я только выдохнул. Долго. Рвано.

Потому что если это “второй”, а меня назвали “третьим”…

Значит, где-то есть первый.

И кто-то охотится на нас не за то, что мы сделали.

А за то, кто мы.

Я посмотрел туда, где он стоял.

И впервые за долгое время мне захотелось не драться.

Мне захотелось спрятаться.

Но я уже знал: поздно.

— Похоже, — сказал я тихо, — нас только что… внесли в список.

И руины Киева в ответ молчали так, будто им смешно.

***

Парня я заметил почти случайно.

Человек. Живой.

Два метра ростом, широкий как шкаф. Весь в гематомах, на коже — следы клинков, будто его рубили и оставили, а он всё равно не сдох. Дышал тяжело, но стоял.

Он увидел меня — и в нём что-то щёлкнуло.

Глаза загорелись злостью.

— ТЫ-Ы-Ы…

И он рванул на меня, как бык.

Я даже не удивился. Только спокойно шагнул вперёд.

[Дуэлянт: 1×1 — физ. +50%]

Система щёлкнула, и вместе с этим включилось то, что мне теперь нравилось больше любых красивых слов:

Восприятие врага.

Мир стал чуть “чётче”. Не медленнее — просто понятнее. В голове вспыхивали тонкие подсказки: откуда придёт удар, куда он ляжет, как он продолжит.

Он ударил сверху — тяжело, яростно.

Я даже не парировал.

Я просто ушёл на полшага вбок, и его клинок со свистом рассёк воздух рядом с моим ухом. Ветер от удара щёлкнул по щеке.

Второй удар — в корпус.

Восприятие показало траекторию заранее, и я чуть повернул плечо — металл чиркнул по моей броне и высек искры. Горячие точки прыгнули по рукаву, укололи кожу через ткань.

Он попытался “закрыть” меня серией — быстро, грубо, как человек, который не умеет думать в бою, зато умеет давить.

Я дал ему давить.

Шаг назад. Ещё. Ещё.

Пусть тратит дыхание.

Пусть злится.

Пусть думает, что почти достал.

Его движения становились шире. Тяжелее. Он начинал вкладываться, как будто сейчас “продавит”.

А мне только этого и надо.

Он сделал выпад — прямой, уверенный, на весь корпус.

Восприятие вспыхнуло: слишком глубоко.

Я просто развернул кисть и парировал.

Парирование.

Сталь визгнула, как по стеклу. Отдача прошла в предплечье — тупым ударом, но приятным: навык сделал всё за меня.

Его клинок отскочил. Его плечо открылось.

Я мог закончить тут же.

Но я не закончил.

Я сделал вид, что “не успел”, и снова дал ему шанс. Потому что мне нужно было понять: он действительно спутал меня с тем некромантом, или это просто бред человека, которого избили до полусмерти.

Он пошёл снова — злой, упрямый. Даже не пытался сменить тактику.

Плохо.

Слишком плохо для того, кто выжил в Киеве.

Я игрался: уходил с линии, подставлял клинок под скользящие удары, заставлял его рубить пустоту. Его ботинки шкрябали по битому асфальту, он пару раз чуть не подскользнулся на чёрной жиже — и каждый раз злился сильнее.

Наконец он сорвался.

Рывок ко мне — в лоб, всей массой.

Восприятие показало это заранее, как детскую задачку.

Я встретил его не мечом.

Плечом.

Вошёл в него так, что воздух вышибло из его груди. Он согнулся, и я подсёк ногу. Грохот — и он уже на земле.

Я сел на него сверху, придавил коленом, чтобы не рыпался, и поднёс клинок к горлу — ровно настолько близко, чтобы он понял.

Он дышал, как загнанный зверь. Глаза всё ещё горели, но теперь в них появилась путаница.

— Ты меня с кем-то спутал, — сказал я спокойно. — И я даже знаю с кем.

Он дёрнулся.

— Я не некромант. Тот… — я кивнул в сторону руин, где недавно стоял “второй”, — просто можно сказать мой близнец.

Он замер.

Злость начала осыпаться, как штукатурка. Осталась усталость.

Слабак он или нет — сейчас не важно.

Важно, что он живой.

И оставлять его тут — значит подписать приговор.

Я поднялся, забрал у него оружие и закинул его на плечо. Не красиво, не как принцесса — как мешок.

Тяжёлый зараза.

Без дуэлянта таскать его было бы адом.

Риза шла рядом и молчала, но я видел её взгляд — странно мягкий. Будто ей понравилось, что я не добил “помеху”, а вынес её из города.

— Чё? — буркнул я.

— Ничего, — сказала она и отвернулась, чтобы я не увидел улыбку.

А я пошёл дальше, чувствуя, как под пальцами натягиваются ремни, как ботинки скользят по мокрому бетону, и как где-то за спиной Киев продолжает дышать мёртвым воздухом.

И мысль была простая:

Если он узнал во мне “некроманта”… значит, второй уже успел здесь стать легендой. Плохой.

— Как тебя зовут, богатырь ты наш? — Риза произнесла это слишком бодро, будто мы не в руинах, а на ярмарке.

Я покосился на неё.

Похоже… понравился.

Ну да, Саша был из тех, кто сразу бросается в глаза: высокий, плотный, светлый. Блондин. И даже побитый он умудрялся выглядеть так, будто просто “не выспался”, а не выжил в Киеве.

Он сглотнул, будто горло всё ещё помнило драку, и хрипло ответил:

— Александр. Можно просто Саша.

— Добро пожаловать в команду, Саша, — тут же выпалила Риза.

Я остановился на шаг. Даже ремни на плечах неприятно дёрнули кожу.

— Стопэ, Риза. Ты чё, обарзела? Решать это без меня?

Она надулась. И — вот неожиданность — в глазах блеснули слёзы. Не истерика. Просто короткий, злой комок внутри, который вышел наружу.

Саша перевёл взгляд на меня, потом на неё. Пауза. Он будто оценивал, где находится и кто тут главный.

— Я и сам могу… — сказал он спокойно. — Спасибо, что вытащили.

Посмотрел на меня — прямо, без подлизывания.

— И вылечили, — добавил и повернулся к Ризе.

Риза и правда его подлатала: синяки сошли, дыхание стало ровным, шаг перестал быть ватным. Её “не моя специализация” почему-то работало, когда ей было надо.

Риза уже открыла рот, чтобы что-то сказать — наверное, колкость или “ну конечно”, — но я опередил.

— Я что, сказал, что я против? — буркнул я. — Если хочешь — вступай к нам.

Она моргнула. Слёзы мгновенно спрятались обратно, как будто их и не было. Маска вернулась на место, но уголки губ дрогнули.

Саша кивнул тихо. Не радостно. Не пафосно. Скорее… как человек, который понял: ему дали шанс, и он не собирается его профукать.

— Рад работать с вами.

Риза довольно хмыкнула, будто победила.

Я же просто продолжил идти вперёд.

Потому что в этом мире “команда” — не слово.

Это ответственность. И лишняя спина, которую придётся прикрывать, даже если она тебя бесит.

***

От лица Саши

Жил — и не тужил.

Смешно звучит для мира, где половина людей стала монстрами, а другая половина — “игроками”. Но в Киеве какое-то время было именно так: жили.

Я не выходил из города с самого начала. Не потому что “смелый защитник”, а потому что у меня тут было всё, что важно: друзья, крыша… и дочка.

Наша община держалась на простом: кто дежурит, кто добывает, кто чинит, кто лечит. Без героизма. Просто чтобы завтра было.

Потом пришло время Радмира.

Его тирания была как холод в костях: вроде ничего не происходит — а ты всё равно сжимаешься. Потом его свергли, сильные ушли, власть начала меняться как грязные бинты. Один “правитель” сменял другого. Город то выдыхал, то снова задыхался.

Я был стражем. Не элитой, не легендой. Просто тем, кто стоит на входе и смотрит, кто приходит, что несёт и с какими глазами.

Боевые операции были редкостью, но статы у стражей держались минимум на десятке — иначе тебя просто снесут.

В тот день всё было обычным.

— Папа, папа! — дочка подбежала ко мне, цепляясь за куртку. — Хочу на ужин кролика. Можешь достать, пожалуйста?

Её глаза сияли так, будто мир не умер. Будто “кролик” — это самая большая проблема на земле.

Я присел, чтобы быть на её уровне.

— На базаре пока нет, — сказал я. — Но обещаю: я поймаю тебе одного. Договорились?

Она кивнула быстро-быстро, как будто боялась, что обещание исчезнет.

И чмокнула меня в щёку.

Тёплые губы. Детская слюна. Смех. Запах дыма от печки и дешёвого мыла.

Эти мелочи потом режут сильнее меча.

Я ушёл на смену.

После смерти Радмира жизнь какое-то время стала легче. Мы даже начали привыкать. Страшная привычка — верить, что хуже не будет.

А потом в город пришёл он.

Мужчина с одним глазом.

Не “страшный”. Не “жуткий”. Он просто… был неправильный. Там, где ступала его нога, казалось, умирало даже то, что ещё могло жить. Воздух вокруг него пах железом, кислым пеплом и чем-то сладковато-гнилым — так пахнет подвал, где долго лежит мясо.

Птицы не садились рядом. Собаки не лаяли. Даже мухи будто не решались подлететь ближе.

Я должен был стоять на посту. Должен был остановить. Проверить. Поднять тревогу.

Но в голове уже жило: “Мы не справимся, если он сильный”. А ещё жила вторая мысль: “Я обещал дочке кролика”.

Я оглянулся на новобранца и сказал себе, что это быстро.

Что я успею.

Что “ничего не случится”.

Новобранец вытянулся, как по уставу.

— Не волнуйтесь, старший. Сегодня мой первый день, но я не облажаюсь.

Я хлопнул его по плечу.

— Держи глаза открытыми.

И ушёл.

Роковая ошибка.

Лес был рядом. Я шёл быстро, думая о петлях, о приманке, о том, как дочка будет прыгать от радости.

И тогда я услышал.

Взрыв.

Не обычный — глухой, будто город ударили в грудь.

Небо над Киевом вспыхнуло болотным фиолетовым светом. Не огонь — что-то другое. Свет, от которого хочется закрыть глаза, но ты всё равно смотришь, потому что там твой дом.

Я побежал.

Побежал так, что лёгкие хрипели, а ботинки били по земле как молотки.

У городских ворот меня встретила тишина — не нормальная, а мёртвая. И запах. Резкий, кислый, как если бы тысячи людей разом выдохнули и не вдохнули обратно.

А потом — шаги.

Тяжёлые.

Металлические.

И шёпот, который не принадлежит живым.

Нежить.

Толпы.

Зомби. Скелеты. И среди них — рыцари смерти.

Я прорубался вперёд, пока рука не начала неметь. Крови было мало — нежить почти не кровит. Зато много пыли, костяной крошки и ржавого металла. Каждый удар отдавал в локоть, будто я бил по камню.

И тогда я увидел его.

Новобранец.

Тот, которому я оставил пост.

Его лицо было под шлемом, но я узнал стойку. Узнал его рост. Узнал этот дурацкий замах — слишком широкий, слишком “учебный”.

Он стал рыцарем смерти.

И он шёл на меня.

Я едва его одолел. Не потому что он был сильный. Потому что рука дрогнула на первой атаке — от мысли, что это мог быть я.

Когда он упал, я не почувствовал победы.

Я почувствовал, как город внутри меня окончательно ломается.

Я вошёл дальше.

И понял: в Киеве нет никого живого.

Только шаги. Только хруст костей. Только пустые глазницы.

Я бежал к нашему месту — к нашему дому, к нашему двору, где мы держали печку, где дети бегали между ящиками.

И нашёл друзей.

Они стояли у стены. Кто-то без руки. Кто-то с вывернутой шеей. Их движения были дёргаными, словно их тянули невидимые нити. Они повернули головы на звук моих шагов.

На секунду мне показалось, что они меня узнают.

Я крикнул их имена.

А в ответ — только хрип и шорох.

Первого я ударил плоской частью меча, надеясь… не знаю на что.

Он всё равно полез.

Тогда я ударил уже по-настоящему.

Металл вошёл в плоть с противным “чпок”, как в мокрую тряпку.

Второго — в висок.

Третьего — в горло.

Я не помню, как именно. Помню только звук: как ломаются зубы, как щёлкает кость, как доспех стучит о землю.

Я шёл дальше.

С каждым шагом молясь, чтобы не найти её.

И одновременно понимая, что если не найду — это тоже конец. Потому что значит, она где-то одна.

Дочка была в нашем доме.

В углу, где обычно сидела, когда боялась грозы. Маленькая, сжавшаяся, будто хотела стать невидимой.

Она подняла голову, когда я вошёл.

И я увидел её глаза.

Пустые.

Но лицо… лицо было её.

На мгновение она произнесла что-то похожее на “па…”.

Я шагнул к ней, и сердце у меня поднялось в горло.

— Я здесь, — сказал я. Голос сорвался. — Я здесь, слышишь? Всё хорошо…

Она встала.

И пошла ко мне.

Не как ребёнок. Как кукла, которую тянут.

Руки вытянулись вперёд.

Я увидел на её пальцах грязь и кровь. И понял: она уже кусала кого-то. Или её кусали.

Меня перекрыло.

Я опустился на колени, чтобы снова быть с ней одного роста, как утром.

И вдруг вспомнил:

“Кролика.”

Я обещал ей кролика.

Она потянулась ко мне.

Я закрыл глаза.

И сделал единственное, что мог сделать отец в мире, где милосердие выглядит как преступление.

Одно движение.

Короткое.

Чтобы она не мучилась.

Когда я открыл глаза — она уже не тянулась.

Она просто лежала у меня на руках, лёгкая, как будто стала меньше, чем была.

Я сидел на полу среди пепла, и мне казалось, что если я вдохну ещё раз — я сойду с ума.

Я не плакал.

Я не мог.

Слёзы — это роскошь, когда вокруг всё ещё ходит смерть.

Я вышел из дома уже другим человеком.

Я не искал “выживших”.

Я искал виновника.

И я нашёл его.

Он гулял по городу, как хозяин по саду, в сопровождении армии. Нежить текла за ним, как тень.

Я ринулся.

С криком, с яростью, с пустотой — со всем, что у меня осталось.

Он даже не повернул голову.

Будто меня не существует.

Будто я — пыль.

А его рыцарь смерти…

Этот был в разы сильнее новобранца.

Меч у него был чёрный, как мокрый уголь. Удары — точные, тяжёлые, холодные. Я продержался, сколько мог, пока мир не потемнел.

Он меня не добил.

Не из жалости.

Просто потому что ему было всё равно.

И вот теперь я жив.

С гематомами. Со шрамами. С пустотой в груди.

И я знаю одно:

Я отомщу.

Не “попытаюсь”.

Не “надеюсь”.

Отомщу.

Даже если мне придётся убить самого дьявола, который носит моё лицо.