Храм на Красном берегу / Санура III

Глава 1

Храм на Красном берегу

Глава первая. Солёная вода

Бастет любила купаться.

Это было известно всем в пантеоне — от Ра, восседающего на солнечной барке, до последнего младшего бога, ведающего учётом саранчи в пятом номе. Бастет любила купаться так, как другие боги любили войну, мудрость или хороший праздник: неистово, бескомпромиссно, с абсолютной решимостью, которая возможна только у существа, чья душа наполовину кошачья.

Её храм стоял на мысе Уаджит, там, где рукав Нила впадает в Великое Зелёное море. Храм был невелик — четыре колонны, алтарь из снежно-белого алебастра, навес из пальмовых листьев и короткая лестница, спускающаяся прямо в воду. По меркам божественной архитектуры — хижина. По меркам Бастет — совершенство.

Вокруг были плавни с редкими рыбацкими деревушками, службы проходили только по большим праздникам, храмовых кошек не было вообще. И это полностью устраивало богиню.

Почти каждое утро, когда солнечная барка Ра ещё только выплывала из-за горизонта, окрашивая небо в цвет расплавленной меди, Бастет появлялась на ступенях. Она скидывала лёгкое полотняное платье, аккуратно складывала его на алтарь — почти единственное, для чего этот алтарь использовался, — и входила в воду.

Вода в Дельте была тёплой, мутной, пахла илом и жизнью. Нил нёс в море тысячи тонн красноватой взвеси — плодородной, бесценной для полей, но не особенно приятной для купания. Бастет это не смущало. Она ныряла, выныривала, фыркала, отплёвываясь от речного ила, и была совершенно счастлива.

Богам, как детям — иногда достаточно подходящего моря. Да хоть прудика.

Богиня выглядела как молодая женщина — стройная, гибкая, с золотистой кожей и раскосыми когда зелёными, а когда желтыми, по настроению, глазами, и вертикальными зрачками. Движения её были мягкими, текучими, с той характерной грацией, которая заставляла мужчин-смертных забывать, что перед ними божество. Ушки — единственная нечеловеческая деталь, не считая хвоста — были кошачьи, острые, покрытые короткой рыжеватой шерстью, и они забавно прижимались к голове, когда Бастет ныряла.

Ей нравилась именно солёная вода. Нет, пресную она тоже терпела, но в солёной было что-то правильное — так она объясняла Сануре, — это напоминало о самом начале мира, когда всё было морем.

— Знаешь, — говорила она, лёжа на спине и покачиваясь на мелкой волне, — солёная вода — она честная. Она не прячет грязь в мути.

Санура, сидя на ступенях храма и болтая ногами в воде, серьёзно кивала. Ей было пятнадцать, она была худой, загорелой, с бритыми по египетскому обычаю волосами и острым, любопытным лицом, которое — по мнению старших жриц — слишком часто выражало что-то, не предусмотренное храмовым уставом. Например, мнение.

Санура была дочерью Именхотепа, жреца третьей ступени в центральном храме Бастет в Бубастисе. Сама она числилась младшей жрицей, что на практике означало: подметать двор, чистить курильницы, разносить подношения и стоять с бронзовой чашей благовоний у левого наружного пилона во время церемоний. Позиция называлась «младшая подавательница курений», и Санура относилась к ней с той спокойной иронией, которая свойственна умным детям, вынужденным выполнять глупую работу.

Но Санура была не просто младшей жрицей. Она была подругой Бастет.

Такое случалось — не часто, но случалось. Младшие и малые боги, при всём своём могуществе, эмоционально часто были существами… незрелыми. Очень могущественными детьми. Да даже мудрость иногда не спасала — Тот обожал дразнить других богов. Они нуждались в общении и иногда находили среди смертных тех, с кем можно было просто поговорить — не как бог с верующим, а как… ну, почти как равный. Как сильно старшая сестра с младшей, которая может и поболтать, и шлепнуть, и утешить.

Бастет нашла Сануру три года назад, когда та, будучи двенадцатилетней послушницей, случайно опрокинула курильницу прямо на хвост храмовому коту — любимцу богини, жирному рыжему зверю по имени Небмаатра. Вместо того чтобы упасть ниц и молить о прощении, как сделала бы любая нормальная послушница, Санура деловито потушила тлеющую шерсть, осмотрела кота на предмет ожогов, смазала ему ухо маслом и, обращаясь куда-то в потолок (потому что знала, что богиня наблюдает), сказала:

— Прости, госпожа. Но если честно, он сам виноват. Нечего спать поперёк прохода.

Бастет засмеялась. А потом пришла поговорить. А потом — ещё. И ещё.

С тех пор они были неразлучны — насколько могут быть неразлучны богиня и девчонка, живущие в разных плоскостях реальности. Бастет рассказывала Сануре о богах, о том, каково это — быть бессмертной, о пирах и ссорах пантеона. Санура сетовала на строгую наставницу Нифертари, смешила историей, как почтенный Нахтмин заснул на уроке, и под большим секретом, о мальчишке из соседней улицы, который ей нравился.

Их дружба была странной, неравной и совершенно настоящей.

Глава вторая. Открытие

Бастет отправилась на побережье Красного моря из-за Хесат.

Повод признаться был скучный, из тех, на которые соглашаешься только из вежливости. Хесат, малая богиня-покровительница восточных пустынь и горных разработок, пригласила её осмотреть новый карьер бирюзы в Синае. Хесат была из тех божеств, чьё существование большинство египтян не замечало — она ведала камнем, рудой, сухими вади и колодцами на караванных путях. Невысокая, широкоплечая, с кожей цвета красного песчаника и голосом, похожим на скрежет каменных жерновов, она была надёжна, как гранит, и примерно так же увлекательна в беседе.

— Вот, — сказала Хесат, указывая на склон горы, где десяток рабочих долбили породу. — Жила. Хорошая. Лет на двадцать хватит, если не жадничать.

— Красиво, — вежливо сказала Бастет, которой было совершенно не интересно.

— Бирюза второго сорта, но стабильная. Я отправила образцы в управление Хнума, жду решения по квотам.

— Замечательно.

— Ты не слушаешь.

— Я слушаю. Бирюза, шестнадцать лет, квоты. — Бастет потянулась, как кошка — всем телом, от кончиков пальцев до ушей. — Хесат, а что вон там? Вон то синее?

Хесат посмотрела в направлении вытянутой руки.

— Море. Красное.

— Я знаю, что это море. Я хочу посмотреть на него поближе.

— Зачем?

Бастет уже не слушала. Она спускалась по каменистому склону, перепрыгивая через валуны с нечеловеческой лёгкостью, и через несколько минут стояла на узкой полоске белого песка, за которой начиналась вода.

Вода была синей. Не мутно-зелёной, как в Дельте, не серо-бурой, как в нильских каналах — синей. Густо, глубоко, невозможно синей, словно кто-то растворил в ней лазурит. Она была прозрачной — Бастет видела дно на глубине в несколько локтей, видела песок, камни, стайки серебристых рыб, танцующих в потоках света.

Она зашла в воду.

И замерла.

Солёная. Гораздо солонее, чем в Дельте. Солёная и тёплая, и чистая, и… правильная. Вот именно так — правильная. Словно вода была создана специально для неё.

Бастет нырнула. Открыла глаза под водой и увидела кораллы — розовые, белые, красные, живые, похожие на застывшие цветы. Увидела рыбу с полосками цвета заката. Увидела, как свет преломляется в воде, создавая узоры на песчаном дне.

Она вынырнула, набрала воздуха и нырнула снова. И ещё раз. И ещё.

Хесат нашла её через час, сидящей на берегу с совершенно блаженным выражением лица.

— Ты вся мокрая, — констатировала богиня камня.

— Хесат, — сказала Бастет, и голос её дрожал, — это самая прекрасная вода в мире.

— Это морская вода. Она солёная. В ней нельзя стирать.

— Мне нужен здесь храм.

Хесат моргнула. Её каменное лицо выразило нечто, отдалённо похожее на удивление.

— Храм? Здесь? Бастет, тут никого нет. Ближайшее поселение — рыбацкая деревня в полудне пути.

— Мне нужен храм, — повторила Бастет с тем упрямством, которое было свойственно всем кошачьим — и которое, помноженное на божественное могущество, становилось силой природы.

Глава третья. Отказ

Верховный жрец Бастет, Небнечеру, был человеком терпеливым. Служение богине, которая в любой момент могла материализоваться посреди храма, опрокинуть вазу с лотосами и потребовать чесать ей за ухом, вырабатывало в человеке особый род смирения.

Но даже его терпение имело пределы.

— Госпожа, — сказал он, стараясь придать голосу максимум почтительности, — я бесконечно ценю твоё стремление расширить своё присутствие в землях Египта.

— Но? — Бастет сидела на краю его рабочего стола, болтая ногами. Одна из храмовых кошек — чёрная, с белой грудкой — устроилась у неё на коленях и мурлыкала.

— Но бюджет нашего хозяйства... — Небнечеру развернул папирус с цифрами и указал на итоговую строку. — Вот. Это наши поступления. Вот это — расходы на содержание существующих святилищ. Вот это — программа кормления священных кошек. Вот это...

— Что это? — Бастет наклонилась, и её кошачьи уши навострились.

— Программа магической кастрации бродячих кошек в Бубастисе, Мемфисе и прилегающих номах.

— Ах, это.

— Да. Это. Магическая кастрация, госпожа, — Небнечеру потёр переносицу, — это не так просто, как может показаться. Каждая процедура требует расхода маны третьего уровня, потому что обычная стерилизация на кошках, благословлённых твоей аурой, не работает. Они… слишком плодовиты.

— Это комплимент?

— Это статья расхода. — Жрец тяжело вздохнул. — Госпожа, у нас семьдесят четыре тысячи кошек на учёте. Семьдесят четыре тысячи. Их нужно кормить, лечить, кастрировать тех, кто не предназначен для разведения, и — самое важное — содержать учётную документацию, потому что фараон лично требует, чтобы каждая кошка была в реестре.

— Пепе и его реестры, — фыркнула Бастет, но без злости. Фараона она скорее уважала — при нём даже самая маленькая часовенька получал хотя бы минимальное содержание.

— Суть в том, госпожа, что на строительство нового храма на побережье Красного моря — в местности, где нет дорог, нет населения, нет строительных материалов — у нас нет средств. И, прости мою прямоту, не предвидится.

Бастет подняла кошку, посмотрела ей в глаза. Кошка посмотрела в ответ. Между ними прошёл тот безмолвный обмен, который люди не могут понять.

— Тогда я пойду на Совет, — сказала богиня.

Небнечеру побледнел.

— Госпожа, я бы не рекомендовал…

Но Бастет уже исчезла — растаяла в воздухе, оставив после себя лёгкий запах мирры и шерсти. Чёрная кошка мягко приземлилась на стол, села на папирус с бюджетом и начала умываться.

Небнечеру посмотрел на неё.

— Ты всё это слышала, — сказал он кошке. — И тебе тоже всё равно.

Кошка не ответила. Она была кошкой.

Глава четвёртая. Совет

Совет Двенадцати собирался в Великом зале Мемфиса раз в декаду — или чаще, если того требовали обстоятельства. Двенадцать Старших богов Египта восседали в полукруге на тронах из полированного камня, каждый — напротив своего символа, высеченного в стене. Ра — напротив солнечного диска. Осирис — напротив столба Джед. Исида — напротив крылатого трона. И так далее.

Во главе полукруга, на возвышении, стоял трон фараона — впрочем, как обычно, пустовавший. Пепе сидел чуть ниже и левее, за рабочим столом, заваленным папирусами, и что-то быстро записывал тростниковым пером. Стол был здесь не по протоколу — его приносили каждый раз специально, потому что фараон категорически отказывался заседать без рабочей поверхности. «Я что, по-вашему, цифры в воздухе держать должен?» — огрызнулся он, когда Ра однажды заметил, что стол нарушает симметрию зала.

Бастет не была членом Совета Двенадцати — она была малой богиней, а не Старшей. Но у малых богов было право подавать петиции, и она этим правом воспользовалась.

Она стояла в центре полукруга, перед двенадцатью парами божественных глаз, и чувствовала себя… маленькой. Что было нелепо — она была богиней, ей поклонялись миллионы. Но здесь, перед Старшими, она была тем, кем была: малой. Одной из многих.

— Суть петиции, — сухо произнёс Пепе, не отрываясь от своих записей, — строительство нового культового сооружения на побережье Красного моря. Бастет, ты имеешь три минуты на обоснование.

— Три минуты? — лениво переспросила Исида, приподняв бровь. Спросила, чтобы спросить, ей не был интересен ни храм малой богини, ни сама богиня. — Пепе, мы не на аудиенции у номарха.

— Три минуты — стандартное время для петиции категории «инфраструктура, новое строительство», — ответил Пепе, и в голосе его послышалась тень того педагогического терпения, которое хуже любого гнева. — Параграф четырнадцать, подпараграф «б» регламента. Если требуется больше — подаётся расширенная петиция с приложением сметной документации. Которой я, замечу, в материалах не вижу.

Бастет проглотила комок в горле.

— Я хочу храм на берегу Красного моря, — сказала она. — Там прекрасная вода. Чистая, солёная, тёплая. Там кораллы и рыбы. Я...

Она запнулась. Двенадцать пар глаз смотрели на неё. Ра — с лёгким недоумением. Сет — с откровенной скукой. Осирис — с чем-то похожим на сочувствие, но такое далёкое, что оно не грело.

— Я хочу там купаться, — закончила Бастет тихо.

Наступила пауза.

Первым заговорил Хнум, бараноголовый бог-гончар, ведавший истоками Нила и керамическим производством:

— Красное море. Это же... за горами? Там ничего нет.

— Именно, — кивнул Пепе. — Ближайшее поселение — рыбацкая деревня Кусейр, сорок три жителя, из которых двадцать четыре — дети. Основное занятие — ловля рыбы и сбор раковин. Дороги нет. Источников два колодца, оба с солоноватой водой. Строительного леса нет. Камень — есть, но нужна доставка рабочей силы. Стоимость строительства, по предварительным оценкам, — он перевернул папирус и прищурился, — порядка двадцати тысяч дерхемов серебра. Это без учёта постоянного содержания, для которого потребуется смена жрецов и подвоз продовольствия.

—Двадцать тысяч дерхемов, — повторил Сет, бог пустыни и хаоса, и осклабился. — За купальню?

— Это не купальня, — возразила Бастет, чувствуя, как уши прижимаются к голове. — Это храм. Мой храм.

— Для чего? — спросил Ра. Голос его был подобен полуденному зною — обжигающий и равнодушный. — Сколько верующих он привлечёт? Какой приток маны обеспечит? Какую стратегическую задачу решает?

Бастет молчала. Она не думала об этом. Она думала о синей воде и кораллах.

— Я так и думал, — сказал Ра.

— Петиция требует доработки, — подвёл итог Пепе, и в его голосе не было жестокости — только та бесстрастная констатация, с которой он выносил вердикты. — Новое строительство в удалённой местности без населения и инфраструктуры не может быть одобрено без обоснования экономической или стратегической целесообразности. Бастет, ты можешь подать повторную петицию после доработки. Следующий вопрос повестки — расход ливанского кедра на…

Бастет вышла из зала.

Она не плакала. Боги не плачут. Но уши её были прижаты к голове так плотно, что почти не выступали из волос, а хвост — тонкий, рыжий хвост, который она обычно прятала под одеждой, — обвился вокруг бедра, как у испуганной кошки.

Глава пятая. Санура

В ту ночь Бастет появилась в крошечной келье Сануры — каморке при храме, где помещались циновка, масляная лампа и корзина с одеждой. Санура не спала — она читала, разложив на коленях жреческий свиток с описанием ритуала очищения, который ей предстояло выучить к праздничной церемонии.

Бастет материализовалась в углу, села на пол, обхватила колени руками и замолчала.

Санура отложила свиток.

— Что случилось?

Бастет рассказала. Про Красное море, про воду, про храм, про Совет, про Ра с его голосом-зноем и Пепе с его цифрами.

Санура слушала молча, серьёзно, не перебивая — так, как умеют слушать только очень молодые люди, которые ещё не научились притворяться равнодушными.

— Они правы, — сказала Санура, когда Бастет закончила. — В том смысле, что просто купальня — это не аргумент.

— Я знаю, — буркнула Бастет.

— Но это не значит, что нельзя найти аргумент.

Бастет подняла голову. Зелёные глаза с вертикальными зрачками встретились с карими, человеческими.

— Что ты имеешь в виду?

Санура задумалась. Она делала это характерным жестом — подпирала щёку кулаком и смотрела куда-то мимо собеседника, как будто читала ответ на невидимой стене.

— Тебе нужна не купальня, — сказала она. — Тебе нужно что-то, что оправдает строительство. Что-то полезное. Что-то, что принесёт ману, или здоровье, или деньги — желательно всё сразу. Фараон любит, когда всё сразу.

— И где я это найду?

— А ты спрашивала Хесат? Она же знает каждый камень в тех горах. Может, там есть что-то… особенное?

Бастет моргнула.

— Хесат?

— Ну да. Она же покровительница тех мест. Если где-то на берегу есть что-то ценное — руда, камень, источник, — она будет знать.

— Я… не подумала об этом.

Санура улыбнулась — быстро, лукаво, как человек, привыкший быть умнее окружающих и старающийся это скрывать.

— Поэтому у тебя есть я.

Глава шестая. Грязь

Хесат сидела на каменном выступе, свесив крепкие ноги в пропасть, и задумчиво грызла финик.

— Источник? — переспросила она. — На побережье?

— Любой, — сказала Бастет, стоя рядом на краю обрыва с той бесстрашной грацией, которая была у неё врождённой. Санура стояла чуть поодаль, крепко держась за скальный выступ. Высота её не радовала.

— Есть кое-что, — медленно сказала Хесат. Она вытащила финиковую косточку, посмотрела на неё, как на геологический образец, и щелчком отправила в пропасть. — Я давно забыла об этом, потому что практической ценности там никакой… Или я так думала.

Она встала — тяжело, основательно, как поднимается скала.

— Есть место. Бухта. Два дня пути к югу от Кусейра. Там выходят на поверхность грязи. Тёмные, маслянистые, с запахом серы. Я проверяла их когда-то — в них есть магическая составляющая, но слабая. Очень слабая. Я решила, что бесполезно.

— Грязь? — Бастет сморщила нос.

— Магическая грязь, — уточнила Санура, и глаза её загорелись. — Хесат, а какого рода магия? Она лечебная?

Хесат пожала плечами — жест, от которого, казалось, качнулась гора.

— Возможно. Я не целительница. Я знаю камень, руду, кристаллы. Грязь — это… грязь.

— Нужно взять образцы, — сказала Санура. — И отнести тому, кто разбирается.

Бастет и Хесат одновременно посмотрели на пятнадцатилетнюю девочку.

— Ты имеешь в виду Тота? — спросила Бастет.

— Я имею в виду Тота.

***

Бухта оказалась красивой — маленькая, закрытая от ветра скалами, с полоской белого песка и бирюзовой водой, прозрачной до самого дна. Бастет на мгновение забыла обо всём и едва не бросилась в воду, но Санура ухватила её за руку.

— Сначала — грязь.

— Потом — грязь.

— Сначала.

Бастет вздохнула, но подчинилась. Человеческая девочка командовала богиней — и ни одна из них не находила в этом ничего странного.

Грязи нашлись в дальнем конце бухты. Они сочились из расщелины в скале — тёмные, маслянистые, с резким, но не неприятным запахом серы. На ощупь — тёплые, почти горячие. Санура присела рядом, зачерпнула немного рукой и растёрла между пальцев.

— Скользкие. И кожа… — она посмотрела на свою ладонь. — Покалывает. Не больно, но…

— Магия, — кивнула Бастет. — Я чувствую. Слабая, но есть. Хесат права.

Они набрали грязи в глиняный горшок, который Санура предусмотрительно взяла с собой, запечатали крышку воском и…

Бастет посмотрела на бухту. На бирюзовую воду. На кораллы, видневшиеся под поверхностью.

— Можно? — спросила она жалобно.

Санура вздохнула.

— Ладно. Но недолго.

Они купались час. Вода была совершенной — тёплой, солёной, чистой, ласковой. Санура, никогда прежде не видевшая Красного моря, была потрясена: после мутных нильских каналов, в которых она плавала с детства, эта вода казалась жидким сапфиром. Она ныряла, открывая глаза, и видела рыб — полосатых, пятнистых, синих, жёлтых, — которые совершенно её не боялись.

— Ну вот, — сказала Бастет, лёжа на мелководье и щурясь на солнце. — Теперь ты понимаешь.

Санура кивнула, вытерев лицо от воды.

Глава седьмая. Тот

В великой библиотеке Тота все, даже боги, говорили шёпотом. Не из благоговения — из страха нарушить концентрацию хозяина. Тот, ибисоголовый бог мудрости, был известен тем, что мог не замечать посетителей часами, днями, а однажды — неделю, когда его поглотила проблема бесконечных дробей. Жрецы были приучены оставлять прошения у входа и тихо удаляться.

Даже Пепе ничего не мог поделать, когда Тот впадал в божественную задумчивость.

Когда Бастет и Санура появились в библиотеке, Тот сидел в центре огромного зала, окружённый свитками, табличками и какими-то непонятными конструкциями из тростника и верёвок. Его длинный изогнутый клюв был испачкан чернилами. Глаза — были устремлены куда-то в угол потолка.

— Тот? — позвала Бастет.

Тишина.

— Тот!

Тишина.

Санура тронула богиню за локоть и прошептала:

— Позволь мне.

Она подошла к Тоту, присела рядом, заглянула ему в лицо снизу вверх — как кошка заглядывает хозяину, найдя пустую миску, — и сказала:

— Господин Тот, мы принесли загадку.

Янтарные глаза мигнули. Клюв повернулся.

— Загадку? — голос Тота был похож на шелест папируса — сухой, тихий, бесконечно терпеливый.

— Вещество неизвестной природы с магическими свойствами, — сказала Санура и протянула горшок. — Мы не знаем, что оно делает, но оно определённо что-то делает. Хесат нашла его, но у неё нет инструментов для анализа.

Тот взял горшок. Снял крышку. Его длинные пальцы — человеческие, несмотря на птичью голову, — коснулись грязи. Он замер.

— Интересно, — сказал он.

Это было высшей похвалой.

— Магия минеральная, — пробормотал он, перекатывая грязь между пальцами. — Слабая, но стабильная. Источник — геотермальный, если я правильно чувствую… Сера, натрон, соли… и что-то ещё. Кто-то из моих умников должен это определить.

— Мы надеялись на помощь ваших учёных, — сказала Санура и улыбнулась. Улыбка у неё была хорошая — открытая, немного застенчивая, с ямочками на щеках.

Тот посмотрел на неё. Потом на Бастет. Потом снова на Сануру. Его клюв дёрнулся — что на языке ибисоголового бога означало нечто среднее между усмешкой и удивлением.

— Ты не похожа на жрицу Бастет, — сказал он.

— Я младшая подавательница курений у левого наружного пилона, — ответила Санура с невозмутимостью, которая далась ей нелегко.

— И ты привела свою богиню ко мне с горшком грязи и просишь помощи моей академии?

— Да.

— Бастет, — сказал Тот, не отрывая взгляда от девочки, — где ты её нашла?

— Она опрокинула курильницу на моего кота, — ответила Бастет. — И сказала, что он сам виноват.

Тот издал звук, который, если бы его издал человек, был бы смехом. От ибисоголового бога мудрости он звучал как кряканье, помноженное на скрежет.

— Хорошо, — сказал он. — Я дам вам двоих из академии. Менкаура — он специализируется на минеральной магии. И Нефертити — она знает кожные болезни лучше, чем Сехмет, хотя Сехмет за такое утверждение испепелит.

— Почему кожные болезни? — спросила Бастет.

— Потому что я уже чувствую, — Тот снова коснулся грязи, — что это, вероятнее всего, лечит кожу. Минеральные составы с серой и натроном всегда действуют на кожу. Это… — он задумался, — вопрос, сравнимый по элегантности с доказательством несоизмеримости стороны и диагонали квадрата.

Бастет и Санура переглянулись.

— Мы не поняли, — честно сказала Санура.

— Это комплимент, — пояснил Тот. — Идите. Менкаура будет ждать вас завтра утром.

Глава восьмая. Доказательство

Менкаура был молчаливым человеком средних лет с руками, покрытыми ожогами от кислот и щелочей, и взглядом, который, казалось, пронзал вещество насквозь, до его магической структуры. Нефертити — не та Нефертити, разумеется, имя было распространённым — была его полной противоположностью: молодая, порывистая женщина с быстрой речью и привычкой размахивать руками, когда объясняла.

Они работали десять дней.

На одиннадцатый Менкаура принёс Тоту свиток с результатами. Тот прочёл, задал три вопроса, получил три ответа и вызвал Бастет и Сануру.

— Итак, — сказал Тот, и его клюв качнулся в ритме речи, — результаты. Нефертити?

Женщина вышла вперёд, разложила на столе образцы — комочки тёмной грязи, разделённые на фракции, мази в маленьких алебастровых сосудах, свитки с записями.

— Грязь содержит шесть активных компонентов, — начала она. — Три минеральных: сера, натрон и соли Красного моря — это мы ожидали. И три магических, вот они-то интересны. Первый — слабый, но устойчивый регенеративный эффект. Он воздействует на верхние слои кожи и ускоряет заживление. Второй — антисептический, подавляет размножение болезнетворных духов, которые вызывают нагноения. Третий — самый любопытный — снимает зуд и воспаление.

Она подняла алебастровый сосуд.

— Мы приготовили мазь. Смешали очищенную грязь с маслом кунжута и пчелиным воском. Протестировали на добровольцах из храмовой общины — у троих была экзема, у одного — грибковое поражение стоп, у двоих — солнечные ожоги.

— И? — спросила Санура.

Нефертити улыбнулась.

— Экзема — полное излечение за два месяца. Грибок — за месяц. Солнечные ожоги — за неделю.

В зале стало очень тихо.

Кожные болезни были бичом Египта. Жаркое солнце и раскаленный песок, вода нильских каналов, кишащая паразитами, острые камешки, раскаленный песок, укусы насекомых — всё это превращало кожу бедняков в поле битвы. Каждый третий феллах страдал от той или иной формы кожного заболевания.

Делали домашние примочки из подорожника и куриного помета. Помогало слабо. Жрецы Исиды лечили успешнее, но дороже.

— Но это на месте, — добавил Менкаура, и его тихий голос прозвучал неожиданно весомо. — Мазь сохраняет свойства несколько месяцев, хотя и слабеет. Её можно производить, упаковывать и транспортировать.

Санура схватила Бастет за руку.

— Ты слышишь? — прошептала она. — Ты слышишь?!

Бастет слышала. Её кошачьи уши стояли торчком — что означало крайнюю степень возбуждения.

— Тот, — сказала она, — ты помог бы нам… написать кое-что?

Тот поднял клюв.

— Написать что?

— Документ. Для фараона. С цифрами.

Янтарные глаза ибисоголового бога мигнули. Дважды.

— Ты хочешь, чтобы я, бог мудрости, покровитель письменности, хранитель всех знаний мира… писал бухгалтерскую записку?

— Пожалуйста, — сказала Санура и снова улыбнулась. Той самой улыбкой. С ямочками.

Тот какое-то время молчал. Потом издал своё кряканье-смех и потянулся за чистым папирусом.

— Если Пепе когда-нибудь узнает, что я считал себестоимость мазей, — сказал он, макая перо в чернила, — мне придётся объяснять это Осирису лично.

— Почему Осирису? — спросила Бастет.

— Потому что я умру от стыда.

Глава девятая. Бизнес-план

Они работали три ночи.

Тот — потому что увлёкся. Он был так устроен, что не мог остановиться, когда задача оказывалась сложнее, чем выглядела. А задача «обосновать строительство храма-лечебницы на необитаемом побережье» была именно такой.

Сама задача ему была безразлична, он как-то несколько лет потратил на рассуждения о количестве песчинок на Земле.

Бастет — потому что в ней проснулось нечто, чего она раньше в себе не знала: азарт. Не кошачий азарт охоты, а что-то другое — человеческое, деловое, острое до злости. Желание доказать.

Санура — потому что она была Санурой.

Документ, который они составили, занимал четыре папирусных свитка и назывался — по настоянию Тота, который даже в бухгалтерии не мог удержаться от изящества — «О пользе и выгоде учреждения храма-лечебницы Бастет на берегу Красного моря, в лагуне, именуемой Бухта Солнечной Кошки».

В нём было всё.

Раздел первый: масштаб проблемы. Санура, с помощью жрецов Тота, собрала данные о кожных заболеваниях в Египте. Цифры ужасные: сотни тысяч больных, потеря рабочих дней, расходы на лечение. Особенно удачно получился блок о потере дней при трудовой повинности. «Фараону такие цифры точно не понравятся», — отметила Санура.

Раздел второй: целебные свойства грязей. Подробное описание, результаты испытаний, заключение учёных академии Тота — подписанное самим Тотом, что придавало документу вес, измеряемый в горах.

И последний раздел, которому девочка отдала всю душу. Хотела даже храм с кошками нарисовать, но передумала.

Раздел третий: лечебница. Подробный план. Храм на берегу бухты — небольшой, функциональный, с купальнями для грязелечения и бассейнами с морской водой. Жилые помещения для пациентов — на первом этапе до двухсот человек одновременно, с перспективой расширения. Штат — жрецы-целители Бастет, обученные методике грязелечения. Пропускная способность — от пяти до десяти тысяч пациентов в год.

— Пять-десять тысяч здоровых людей в год, — медленно произнёс Тот, перечитывая цифру. — Неплохо.

— Каждый вылеченный работник — это руки, которые снова могут жать эммер, — добавила Санура. — Фараон это оценит.

Раздел четвёртый: производство мазей. Грязь добывается на месте, очищается, смешивается с маслом и воском. Готовая продукция упаковывается в алебастровые сосуды — их можно производить здесь же, из местного камня. Транспортировка — морем до порта Кусейр, далее каналом Фараонов до Нила, далее по реке во все номы Египта.

— Логистика — это всегда проблема, — сказал Тот, постукивая пером по клюву. — Пепе первым делом спросит про логистику.

— Я знаю, — сказала Санура. — Поэтому вот. — Она развернула отдельный папирус, на котором был нарисован маршрут, рассчитаны расстояния, указаны точки перегрузки и приведены стоимости каждого этапа.

Тот посмотрел на неё долгим, нечитаемым взглядом.

— Тебе пятнадцать лет, — сказал он.

— Да.

— Ты составила логистическую схему, которая лучше половины того, что я вижу на Совете Двенадцати.

— Я дочь жреца. Я выросла в храмовой канцелярии. Я видела, как пишутся отчёты, с тех пор, как научилась читать.

— Хм, — сказал Тот и ничего больше не добавил, но Бастет, которая знала его давно, заметила, как дрогнул его клюв.

Раздел пятый — самый смелый. Развитие территории. Рыбацкая деревня Кусейр получает приток людей — паломников, пациентов, торговцев мазями. Рыбаки продают рыбу пациентам — свежий, белковый рацион, полезный для выздоровления. Дети рыбаков переходит на обслуживание лечебницы — перевозка грузов, строительство, добыча грязи. Население растёт. Появляется рынок. Появляются ремесленники. Через пять лет — маленькое, но живое поселение. Через десять — полноценный городок с собственной экономикой.

— И собственными налогоплательщиками, — вставила Санура.

— И собственными молящимися, — добавила Бастет. — Что означает приток маны.

Тот отложил перо и посмотрел на документ целиком — четыре свитка, разложенные на полу его библиотеки.

— Знаете, — сказал он, — я три тысячи лет занимаюсь мудростью. Чистой, абстрактной, прекрасной мудростью. Числами, звёздами, законами бытия. И вот я сижу и пишу бизнес-план для кошачьей купальни.

— Храма-лечебницы, — поправила Бастет.

— Кошачьей купальни, — повторил Тот. — И, что самое унизительное, мне нравится.

Глава десятая. Аудиенция

Рабочий кабинет фараона Пепе Мериамона Нечерихетепа занимал весь второй этаж дворца в Мемфисе — и, по мнению Сануры, больше напоминал зернохранилище, чем царские покои.

Стеллажи вдоль стен — от пола до потолка — были забиты папирусами, глиняными табличками, деревянными бирками с нанизанными на верёвки печатями. В углу стояли весы — настоящие, торговые, для взвешивания серебра. На полу — свёрнутые карты номов. Вдоль дальней стены сидело несколько писцов-секретарей, разбирая кипы отчетов. У окна — гигантский стол, за которым мог бы разместиться штаб армии, но который занимал один-единственный человек.

Пепе.

Он сидел на табурете — не на троне, стоявшем в углу и, судя по слою песчаной пыли, не использовавшемся давно, — и читал что-то, время от времени делая пометки на полях тростниковым пером. Немес на голове был повязан чуть криво. Нагрудное ожерелье-усех мягко светилось в полумраке, пульсируя в такт невидимым потокам маны.

Бастет вошла первой. За ней — Санура, которой пришлось уговаривать себя четверть часа, прежде чем она смогла переступить порог. Одно дело — болтать с Бастет на ступенях храма. Другое — предстать перед богом-фараоном, живым божеством, чья аура контроля ощущалась физически — давящим ощущением абсолютного порядка, от которого хотелось немедленно выпрямить спину, расправить складки на платье и проверить, нет ли грязи под ногтями.

— Бастет, — сказал Пепе, не поднимая головы. — Ты записана на четверть часа. Вопрос — повторная петиция по строительству на Красном море, я правильно помню?

— Да, — сказала Бастет и положила на стол четыре свитка.

Пепе поднял голову. Посмотрел на свитки. Посмотрел на Бастет. Посмотрел на Сануру — и задержал взгляд, как будто увидел нечто неожиданное.

— Кто это? — спросил он.

— Санура. Моя… жрица.

— Младшая подавательница курений у левого наружного пилона, — уточнила Санура и, помедлив мгновение, совершила проскинезу: опустилась на колени и коснулась лбом пола. Жест был безупречен — она репетировала его вчера вечером, потому что знала: фараон-пруссак ценит правильное исполнение протокола, даже если самому протоколу предпочитает табурет.

— Встань, — сказал Пепе после короткой паузы. — Мне неудобно разговаривать с затылком.

Санура поднялась. Колени дрожали, но лицо она держала спокойным.

Пепе развернул первый свиток. Начал читать. Тёмно-карие глаза — с той золотой искрой, которая выдавала божественность, — двигались по строкам с пугающей скоростью. Он проворачивал страницы быстро, но Санура видела, что он читает каждое слово — по тому, как время от времени его бровь чуть приподнималась, как тонкие губы сжимались ещё плотнее, как перо в правой руке делало пометки на чистом папирусе рядом.

Первый свиток. Второй. Третий.

На четвёртом он остановился. Поднял голову и посмотрел на Бастет.

— Логистическую схему кто рисовал?

— Санура, — ответила Бастет.

Взгляд фараона переместился на девочку. Тёмно-карие глаза оценивали — и Санура с пронзительной ясностью поняла, что чувствовали те прусские юнкеры, которых герр Шпеер вызывал к доске.

— Откуда ты знаешь стоимость перевозки морем? — спросил Пепе.

— В храмовой библиотеке есть свитки торговой палаты Коптоса, — ответила Санура, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Они публичные, но их никто не читает. Там указаны тарифы на каботажные перевозки по Красному морю за последние двенадцать лет. Я взяла средние значения и пересчитала на вес мазей в стандартных алебастровых сосудах.

Пепе молчал. Долго. Потом вернулся к четвёртому свитку.

— Здесь ошибка, — сказал он. — Вот тут. Ты заложила расход на кормление строительной бригады по нормам Мемфиса. Но в восточной пустыне нормы выше на восемь процентов — тяжёлые климатические условия. Откорректируй.

— Да, фараон, — сказала Санура и мысленно обругала себя: она это знала, но забыла.

Пепе закончил чтение. Аккуратно свернул все четыре свитка и сложил их стопкой.

— Тот помогал, — сказал он. Не спросил — утверждал.

— Да, — ответила Бастет. — Он…

— Я узнаю его стиль. Третий свиток, раздел о минеральном составе грязей — там его обороты. И ехидные сноски — определённо его. — Тень улыбки — настолько мимолётная, что Санура не была уверена, видела ли она её. — Что ж.

Он откинулся на табурете, скрестил руки на груди и посмотрел в потолок. Санура затаила дыхание.

— Пять-десять тысяч вылеченных в год, — сказал Пепе, хмыкнув. — Это примерно сто тысяч человеко-дней. Миллион локтей очищенных арыков. Зерно и налоги. Мана, люди молятся куда усерднее, когда не чешутся каждую минуту.

Он снова посмотрел на Бастет.

— Мази. Сколько в год?

— При полной мощности добычи и переработки — до двадцати тысяч сосудов, — ответила Бастет. — Тот рассчитал.

— Двадцать тысяч. По всем номам. — Пепе что-то быстро записал. — Себестоимость — полтора дерхема, включая сосуд. Если продавать по три — это чистая прибыль тридцать тысяч дерхемов в год. Минус логистика, минус содержание… всё равно положительное сальдо.

Он замолчал. Перевел взгляд на Сануру.

— Подойди.

Санура подошла. Ноги были ватными.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать, повелитель.

— Твой отец — жрец Именхотеп, третья ступень?

— Да, повелитель.

— Кто учил тебя считать?

— Отец. И… я сама. Много читала.

Пепе смотрел на неё не так как в начале разговора, с слабо скрываемым раздражением. Сейчас он наверно смотрел как учитель, обнаруживший в стопке посредственных тетрадей одну безупречную работу.

— Знаешь, что мне больше всего понравилось в этом документе? — спросил он.

Санура покачала головой. Потом спохватилась — Нет, повелитель

— Раздел про развитие территории. Ты не просто посчитала расходы и доходы — ты подумала о том, что будет через пять лет. Через десять. Ты увидела не храм — ты увидела поселение, рынок, живых людей, которые придут за лечением и останутся, потому что рядом появится работа.

Он помолчал.

— Это называется стратегическое мышление. В Египте семь миллионов человек, и из них, может быть, двести способны думать так, как ты. И большинство из этих двухсот сидят в моей канцелярии и путают квартальные отчёты.

— Я… спасибо, фараон, — сказала Санура, и голос её всё-таки дрогнул.

— Не «спасибо». «Я учту». — Он взял чистый папирус и начал писать. — Бастет, строительство одобрено. Бюджет — из резервного фонда, под моим личным контролем. Назначаю тебя ответственной за храм-лечебницу. Хесат — содействие в строительстве и обеспечении. Тот — научный надзор за производством мазей.

Бастет стояла неподвижно, и только уши — стоящие торчком, развёрнутые вперёд — выдавали её состояние.

— А Санура? — спросила она.

Пепе посмотрел на девочку.

— Санура отправится в Дом Жизни в Мемфисе для получения полного жреческого образования, — сказал он. — по моему личному распоряжению. Когда обучение будет завершено — вернётся управлять лечебницей. Если, конечно, она не против.

Санура открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Я… я учту, — сказала она наконец.

И Пепе Мериамон Нечерихетеп, бог-фараон Верхнего и Нижнего Египта, Нарушивший Завет, Считающий Шадуфы, Бич Бездельников и Пруссак на троне Гора — улыбнулся.

Улыбка была короткой, сухой и почти незаметной. Но она была.

Глава одиннадцатая. Совет Двенадцати

Два дня спустя, на очередном заседании Совета, Пепе включил в повестку отдельный пункт — что само по себе было событием, потому что фараон не имел привычки тратить время Совета на мелочи.

Двенадцать Старших восседали на своих местах. Ра — сияющий, величественный, чуть скучающий. Осирис — бледный, спокойный, с глазами, в которых была тишина гробниц. Исида — настороженная, как всегда. Сет — беспокойный, теребящий подлокотник трона. Сехмет — с нарочито отсутствующим видом.

— Следующий вопрос, — сказал Пепе, листая папирус. — Проект храма-лечебницы Бастет на побережье Красного моря.

По залу прошёл шёпот. Ра приподнял бровь.

— Это та самая петиция о купальне? — спросил он.

— Нет, — ответил Пепе. — Это проект целебного санатория, который будет лечить пять-десять тысяч подданных в год от кожных заболеваний, производить двадцать тысяч сосудов лечебных мазей для распространения по всем номам Египта и создаст новый экономический кластер на побережье Красного моря.

Тишина.

— Проект подготовлен Бастет при участии учёных академии Тота, — продолжал Пепе, — с заключением самого Тота о целебных свойствах минеральных грязей. Я лично проверил расчёты. Все окупается за три года. Пусть за пять — я заложил поправку на непредвиденные расходы, потому что их закладываю всегда.

Он поднял голову и обвёл зал взглядом.

— Я хочу, чтобы Совет обратил внимание на методологию. Бастет не просто попросила — она обосновала. Она изучила проблему, нашла ресурс, привлекла экспертов, посчитала затраты и выгоды, учла логистику и перспективы развития. Она представила документ, который превосходит по качеству девяносто процентов того, что мне кладут на стол из номовых канцелярий.

Он посмотрел на Бастет, стоящую в центре зала. Богиня выпрямилась, уши стояли торчком, зелёные глаза блестели.

— Бастет, — сказал Пепе, — я ставлю тебя в пример. Всем. — Он обвёл рукой полукруг Старших богов. — Вот так подаются петиции. Вот так решаются вопросы. Не «я хочу», а «вот почему это нужно, вот сколько стоит, вот что мы получим».

Ра молчал. Сет молчал. Даже Исида, у которой всегда было замечание, молчала.

— Хнум, — продолжал Пепе, и голос его обрёл ту интонацию, которую придворные называли «сейчас кому-то будет плохо», — на прошлом Совете ты подал запрос на расширение храмовых гончарных мастерских в Элефантине. Я трижды просил обоснование. Ты прислал мне два предложения и слово «нужно». Вот, — он указал на свитки Бастет, — вот как выглядит обоснование. Изучи.

Хнум издал звук, похожий на блеяние подстреленного барана.

— Финансирование открыто, — закончил Пепе. — Строительство начнётся в следующем месяце. Вопросы?

Вопросов не было.

Глава двенадцатая. Море

Бухта Солнечной Кошки была тиха.

Строители ещё не пришли — до начала работ оставалось три недели. Скалы стояли, как и тысячу лет назад, обнимая полумесяцем полоску белого песка. Вода лежала в бухте, как жидкое стекло, и в ней, далеко под поверхностью, колыхались кораллы.

Бастет стояла на берегу. Рядом стояла Санура.

Было раннее утро. Солнечная барка Ра только показалась из-за горизонта, и свет был мягким, золотистым, ещё не обжигающим.

Бастет расстегнула своё лёгкое платье, сняла его и аккуратно сложила на камне — привычка, выработанная за тысячелетия купаний. Тело богини было золотистым, гладким, совершенным в своей нечеловеческой грации — только черный хвост, мягко покачивающийся за спиной, выдавал её природу.

Санура стянула через голову жреческую тунику, стряхнула с ног сандалии. Она была худая, угловатая, загорелая — пятнадцатилетняя девочка, ещё не до конца выросшая из детства, с острыми коленями и руками, на которых были видны мозоли от метлы и курильницы.

— Готова? — спросила Бастет.

— Ага.

Они вошли в воду вместе.

Море приняло их — тёплое, солёное, безупречно чистое. Бастет нырнула первой — глубоко, стремительно, как кошка, бросающаяся за добычей, — и вынырнула далеко от берега, фыркая и отплёвываясь, с блаженным выражением на лице. Санура плыла медленнее, осторожнее, привыкая к солёной воде, которая держала её тело совсем иначе, чем пресная нильская.

— Ну? — крикнула Бастет.

Санура перевернулась на спину и раскинула руки. Небо над ней было бесконечным — чистым, бледно-голубым, без единого облака. Вода покачивала её, как колыбель. Соль пощипывала царапину на локте — ту самую, которую она заработала, карабкаясь по скалам, чтобы собрать грязь.

— Теперь я понимаю, — сказала она.

— Что?

— Почему тебе нужен был этот храм.

Бастет подплыла ближе. Её зелёные глаза были на уровне воды, прищуренные до предела — от удовольствия, от тепла, от счастья.

— Это не просто храм, — сказала богиня. — Это… дом. Ещё один дом.

Они лежали на воде — богиня и девочка — и молчали.

***

Начало романа - https://author.today/work/581005