Флер 2 - два как один

Глава 1

— Мы всё равно сдохнем. Вот увидишь — сдохнем, и всё, — буркнул первый, сплёвывая через плечо.

Он карабкался по крутому склону — невысокий, коренастый, весь в пыли и поту. За спиной болталась тяжёлая секира, в руке — обломок старого посоха, которым он отмахивался от мелких камней и опирался, когда ноги начинали скользить. Каждый шаг давался с усилием, но он упрямо продолжал подниматься.

— И зачем всё это? — проворчал он и остановился, бросив взгляд назад. Под горой, словно живая рана в ландшафте, тянулось странное море — густое, тёмно-оранжевое, как подгнивший янтарь. Оно шевелилось, как будто внизу билось огромное сердце. Даже отсюда чувствовался жар.

— Не ослабляйте шаг, кадет, — раздался спокойный голос позади. Невозмутимый, почти ленивый.

Первый резко обернулся:

— Сколько можно, мать твою, называть меня кадетом?! Я тебе не курсант на параде!

— Тогда ведите себя соответственно, — ответил второй, не повышая голоса.

Он поднимался следом — высокий, худой, с правильными чертами лица и надменным выражением. Его длинные светлые волосы были аккуратно зачёсаны назад, несмотря на ветер. На плечах — лёгкий плащ, за спиной — длинный лук. В руке — изящная трость с металлическим набалдашником, которой он почти театрально касался земли, обходя особенно неудобные камни.

— Кадет — не оскорбление, а форма дисциплины, — добавил он спустя паузу. — Она спасает, когда теряется здравый смысл.

— Ага. А ещё она бесит, когда ты по уши в дерьме, — выдохнул первый и снова зашагал вверх. — Особенно, когда вокруг уже всё сдохло, кроме тебя.

Ветер трепал их одежды, небо висело низко, серое и тяжёлое. Впереди поднималась вершина — последний подъём перед чекпоинтом. Там, если повезёт, будет точка возрождения, и, возможно, короткая передышка. Но каждый шаг туда давался всё тяжелее, и никто из них не был уверен, что дойдёт.

Их лица были иссечены усталостью, но под этой маской скрывалось нечто другое — то ли холодная решимость, то ли тупое притупление чувств, выработанное привычкой. Это была уже четвёртая попытка подняться по осыпающемуся склону — один и тот же маршрут, одна и та же цель, снова и снова. По местному времени прошло уже две недели, наполненные жаром, пылью и тяжёлым дыханием. А там, в «новой реальности», за пределами этого раскалённого ада, возможно, не пролетело и пары минут.

— Напомни мне, кто додумался предложить пройти цикл вместе? — ворчал коренастый, с усилием перешагивая через очередной валун.

— Я устал слышать этот упрёк, кадет, — невозмутимо ответил высокий, не отводя взгляда от вершины.

— Не называй меня так. Или я начну звать тебя дедом.

— А ты зови. Это и есть истина. Мне, по вашему счёту, уже около двухсот лет.

— Там, а не здесь, — зло отрезал коренастый, намеренно исковеркнув имя.

Высокий лишь чуть улыбнулся, услышав, как его окликнули. Но не стал комментировать — просто зашагал дальше, выравниваясь с ним. На миг задержался, посмотрев вниз. Внизу, в лощине, тлела лава. Густая, тёмно-оранжевая, она мерцала в расселинах горы, и от неё шёл едкий жар.

— Это всё я, — вдруг тихо проговорил высокий. — Я настоял куратору, чтобы мы прошли этот цикл вместе. В одиночку нам бы не дали доступ. А без навыков мы теряем форму, ты же знаешь. Решил, что вдвоём будет проще… Кто ж знал.

— Кто ж знал, — передразнил его коренастый. Он поправил кирасу и взглянул с недоверием. — А теперь мы тут и сдохнем прямо под этой скалой.

— Никто не отменял перерождение, — возразил высокий.

— Не отменял, — хмыкнул тот. — Только толку? Цикл завершится, мы снова очнёмся, и всё по новой: проси прокачку, жди, когда возьмут в отряд, надевай старую кирасу, бери секиру и шагай гуськом. Перспектива, знаешь ли, так себе.

— Ну так чего ныть, кадет? Пройдём этот цикл — и вернёмся в Сектор Эри с наградой. Завалимся к Арку в трапезную, я подниму бокал самого лучшего вина и начну вещать, как геройски выстоял и прошёл этот проклятый цикл. Пусть все слушают и завидуют.

— Ты выстоял? — буркнул тот. — Ты мне ещё за прошлый раз должен, не забыл?

— Ах, эти ваши мелочи… — фальшиво вздохнул высокий, не оборачиваясь. — Мелочность не красит мужчину. Мужчина должен быть выше этого. Стремиться к цели, игнорируя всё, что мешает.

— Особенно деньги, да, Глеб?

Высокий на миг замер и повернул голову, бросив быстрый взгляд в сторону.

— Глеб?.. Откуда ты вспомнил моё старое имя? Здесь меня зовут Лерой Огнестрел.

— Да брось ты уже свои аристократические ужимки. Знаем мы вас, дворян недобитых, — фыркнул напарник. — Только шевроны у вас, а не душа.

Глеб — Лерой — посмотрел на него с лёгким презрением, но промолчал. Лишь глубже натянул капюшон, вскинул голову и снова уставился в сторону лавового поля.

— Я потомок…

— Да-да, ты — наследие, а я — работяга с завода. Опять начнём спорить, кто благороднее и у кого линия длиннее?

— Просто не привык к твоим плебейским привычкам. Ты мог бы быть немного деликатнее.

— Мы — рабочий класс. Нас не баловали деликатностью и выверенными речами. Раз-два — и готово. Вот и идём, пока ноги держат. Нам нужно добраться до следующего чекпоинта, пока нас снова не снесёт, как в прошлый раз. А то опять восстанавливаться с нуля — и бегать за группами, клянча кач.

Высокий хотел что-то ответить, даже открыл рот, но лишь выдохнул, немного пожевал губу, скривился, и вместо слов просто шагнул вперёд, продолжая подъём по склону.

— Сдохнем. Точно сдохнем. И не спасёт нас никакое перерождение, — проворчал коренастый напоследок, бросив взгляд на лаву внизу. Он сплюнул, почесал затылок, поправил карту, выбрал более удобную тропу — и молча зашагал следом за Лероем.

Молчание продлилось недолго.

Как бы ни был измотан, Лерой — в миру Глеб Романов — никогда не упускал возможности поговорить. Он просто не умел молчать долго. Любил рассуждать — о смысле происходящего, о прошлом, о чужих ошибках и великих судьбах. Часто это выглядело как тонкий троллинг, ещё чаще — как философская болтовня. Его речи неизменно цепляли товарища, и в итоге разговор скатывался в спор.

Так было и теперь.

Гром, он же Игорь Серов — рабочий с радиозавода, попал в Флер прямо с участка, где паял корпуса для приёмников. Это случилось в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом, в самый разгар серых лет, когда никто особенно не заглядывал в будущее. В тот день ему принесли подлатать видеомагнитофон — редкий, импортный, почти контрабандный. Он уже почти выторговал его себе, собираясь перепродать, когда случилось непонятное перенёсшее его в другой мир.

С тех пор прошло уже почти два десятка внутренних циклов, но он по-прежнему оставался таким же — прямолинейным, грубоватым, сильным. И не умел, ну совсем не умел игнорировать провокации Лероя. А тот, конечно же, этим пользовался.

Вот и сейчас — ни один их день не обходился без разговора. Пусть и с руганью. Пусть с угрозами. Но всё равно — лучше, чем идти в полной тишине.

— Ты же понимаешь, что этот мир — не просто выдуманная забава, — сказал Лерой, наконец нарушая паузу. — Всё, что здесь происходит, отражает структуру воли. Мы здесь не просто так. Это своего рода испытание.

Гром тихо выдохнул и закатил глаза, не сбавляя шага.

— Опять началось…

— Ты не находишь это интересным?

— Нет. Я нахожу это утомительным, как и тебя, — буркнул Гром. — Каждый день одно и то же. Ты говоришь — я злюсь. Я злюсь — ты доволен.

— А ты пробовал не злиться? — с показной невинностью поинтересовался Лерой.

— А ты пробовал заткнуться?

— Кадет, разве это подходящая речь для воина?

— Да пошёл ты, философ ты выдуманный, — отрезал Гром и ускорил шаг, стараясь оторваться.

Но, как бы он ни ругался, внутри ему было легче. Этот бесконечный словесный пинг-понг с Лероем стал частью цикла. Как дыхание, как боль в ногах, как надежда на чекпоинт впереди.

Без него было бы хуже.

И оба они это знали, просто не говорили вслух.

— Куратор, конечно, ещё тот ловкач и интриган, — продолжал Лерой, перешагивая через очередной обломок камня.

— Угу, — буркнул Гром, не отставая.

— Выбрать такой цикл, где наши способности почти бесполезны… Хитро. Максимально вытянут всё, что можно, а потом подкинут лаву и бесконечные подъёмы. Хотя, казалось бы, горы — это твоя стихия, нет?

— Горы — да. Море лавы за спиной — не очень. — Он хмыкнул. — Тут даже моя стойкость пасует.

— Угу, — повторил Лерой, сдерживая улыбку.

— И так уже две недели: либо ничего не выпадает, либо появляется что-то, с чем ты не можешь справиться. Или можешь — но на последнем издыхании. А когда не справляешься… Как ты себя чувствуешь, кадет?

— Хватит. Не кадет я. Запомни уже наконец, — буркнул Гром раздражённо.

Лерой ответил лёгкой, почти детской улыбкой, которую тут же спрятал.

— Говнюк ты, вот кто ты, — процедил Гром, слегка задыхаясь от очередного подъёма. — Если уж распределение по циклам и правда есть, то такие, как ты, всегда вытаскивают самое паршивое. Ничего лёгкого, ничего простого — только жопа. — Он посмотрел вперёд на Лероя, помолчал немного и добавил, растягивая слово: — Дерьмо.

Лерой не стал огрызаться. Он лишь обернулся — и Гром поймал его взгляд. В этой тишине, между шагами и каплями пота, на лице Лероя мелькнула искренняя улыбка. Такая, что даже Гром, несмотря на тяжёлый настрой, невольно усмехнулся. Он тоже умел подлить масла в огонь, иногда специально — потому что Лероя это раздражало, а его самого — успокаивало.

— И всё-таки мы сдохнем. Вот в этот раз — точно, — уже более спокойно, даже с какой-то печалью, сказал Гром после короткой паузы. — Тут выхода нет. Чтобы мы не делали, всё равно попадём на перерождение. Всегда. Какой у нас уже счёт?

— Двадцать две смерти, — тихо сказал Лерой, делая ещё один осторожный шаг мимо большого валуна.

— Двадцать две… — повторил Гром, хотя и сам мог бы проверить. Просто привычка. Все важные цифры были у Лероя, а спрашивать у него — было как-то правильно. Своё место, своя роль.

— Ну что, ещё десяток — и на выход? — проворчал он. — Или опять страж? Или снова сброс до нулевого уровня… Хотя, может, и лучше уж в ноль чем штраф…

Гром скривился, будто лимон съел, когда мысли коснулись накоплений и штрафа. Для него это было больное место — по-настоящему. Где-то глубоко внутри, в самых глухих закоулках сознания, тлела крамольная мысль: а может, сброситься до нуля — и в самом деле выход? Может, тогда станет легче. Но каждый раз он отгонял её — упорно, с раздражением, как комара от уха. Потому что знал: нулевой уровень отнимает кровное. А кровного он уже натаскал немало.

И что особенно раздражало — всё накопленное постоянно уносило течение. Лёгкое, вечно ироничное, ускользающее — по имени Лерой.

Тот был полным антиподом. Настоящее разочарование… и одновременно странный якорь. Лёгкий на подъём, язвительный, скользкий, как угорь в сметане, он будто существовал в собственной плоскости, где понятия «запас», «бюджет» и «рациональность» означали только одно — «потом». Гром же был угрюм, молчалив, прямолинеен. Крепкий, как кувалда, и такой же упрямый.

И всё же, несмотря на это — или, может, именно благодаря этому — они работали вместе. Как старая несовместимая пара модулей, которые по всем параметрам не должны были запускаться, но всё равно держали систему в равновесии.

Гром копил. Лерой тратил. Один пересчитывал всё до последней монеты, другой бросал добычу в торговый интерфейс не глядя. Один терпеливо откладывал, другой срывался в первую же авантюру. И в результате их «совместный баланс» постоянно болтался где-то между нулём и символическим минусом. Всё, что сберегал Гром, в конечном счёте сгорала в руках Лероя — на неудачные сделки, модификации, странные артефакты и вечеринки в «безопасных зонах». А тот только пожимал плечами, усмехаясь: мол, всё равно ведь не с собой в гроб уносить.

Тем не менее, Гром продолжал копить.

А Лерой — продолжал тратить.

И, вопреки логике, их баланс — этот странный, зыбкий, почти виртуальный — каким-то чудом всё ещё держал их на ногах.

Даже сейчас, когда в голове снова шевельнулась соблазнительная мысль — а что, если всё-таки появится Страж и вытащит их отсюда, из этого проклятого цикла? — ответ был однозначный: нет. Ни малейшего колебания. Если уйти сейчас, всё, что накоплено с таким трудом, превратится в пыль. И придётся платить кровными. А платить — не хотелось. Ни единицей, ни каплей.

Нет уж. Лучше грызть этот чёрный камень до конца. Карабкаться, ползти, срываться, но идти. Пока не встанут на твёрдую, зафиксированную точку. Пока не выберутся. Иначе — никак.

Монстров в этом цикле было немного — но и этого хватало с головой. Они не отличались особым рангом, но каждый бой с ними мог стоить слишком дорого на этом крутом подьеме. Огненные гоблины, горящие ящеры, шустрые теневые твари — достаточно было одного промаха, одного неверного шага, и ты уже катишься назад в перерождение. А Гром, как назло, стабильно нарывался на кого-то из них. Словно сам искал повод — или вёл с ними старый счёт.

Сейчас они продолжали путь по узкой извилистой тропе, ведущей к очередной контрольной точке. Скала впереди, отмеченная знаком возрождения, манила стабильностью. Но напряжение не спадало — казалось, что вот-вот кто-то выскочит из тени, прямо сейчас. В этой тишине каждый шорох, каждый звук становился предвестником новой схватки.

— Странно… — произнёс Лерой, почти шепотом. — В этот раз всё тихо.

— Ага. Подозрительно тихо, — отозвался Гром, останавливаясь рядом. Он прищурился, глядя вперёд, на тёмную гряду скал.

Перед ними, всего в десятке шагов, начиналась узкая расщелина, уходящая между серых, облупленных валунов. Вершина поднималась невысоко, но казалась зловещей — особенно на фоне тусклого неба.

— Им же хуже, — хмыкнул Гром, поправляя секиру — Ещё немного, Лер, не отставай.

Лерой внутренне скривился. Он терпеть не мог, когда его имя сокращали. Особенно — так грубо и буднично. Лер… Он не Лер. Он — Лерой. Имя новое, имя выбранное, имя, заслуженное в этом мире. Здесь, где всё по-другому, где старое прошлое умерло, а у каждого был шанс стать кем-то заново — имя значило многое.

И когда Гром сокращал его до бытового «Лер», это будто стирало его уникальность. Превращало в кого-то среднего, обычного, в одного из многих. А он не хотел быть «одним из». Не здесь.

В новом мире должно быть новое имя. Новая суть. Новая роль. Так он считал. Так он жил. И потому никогда не любил, когда кто-то хватал его за старое. Особенно — друг. Особенно — тот, кто сам продолжал цепляться за своё прошлое, будто за ржавую трубу.

Но Лерой не ответил. Только вздохнул и зашагал следом. В конце концов, впереди был чекпоинт. И, может быть, хоть какая-то передышка.

Или… новая засада.

Здесь никогда не бывает по-настоящему тихо. Просто кто-то затаился. Или ждёт, когда ты поднимешь голову.

Сделав ещё пару шагов, Гром внезапно остановился и вскинул левую руку, подавая знак Лерою замереть.

— Что там, кадет? — тихо спросил Лерой, не сбавляя готовности.

Гром бросил быстрый взгляд через плечо, но тут же снова уставился вперёд. Он щурился, напрягая зрение, будто пытался прорваться взглядом сквозь вязкую, дрожащую тьму, скапливающуюся между камней. Впереди, среди завихрений пепла и ползущего пара, что-то двигалось. Неясно, призрачно. Тень? Или фигура?

— ЛОЖИСЬ!

Лерой среагировал без промедления — рухнул на чёрный камень, как подкошенный, не успев даже оценить, откуда шла угроза. Его лицо скользнуло по жёсткой, острой породе, и нос встретился с шершавой кромкой выступа. Боль вспыхнула мгновенно, и почти сразу он почувствовал, как по губе ползёт тонкая тёплая струйка — кровь.

«Вот… всё-таки ощущения тут выкручены на максимум,» — мелькнуло в голове. — «Это тебе не та старая, испытательная зона. Это настоящее. Настоящее, полное…»

Он прикусил язык и резко перекатился в сторону, уже стягивая лук с плеча. Пальцы сами выхватили стрелу из колчана. Одним движением он активировал боевые навыки: Усиление прицела, Бесконечный боезапас, Ночное зрение. Слабое голубое свечение пробежало по древку, когда магия прошла по тетиве.

— Где? — коротко спросил он, голос стал спокойным, собранным, как всегда в бою.

— Впереди, на три часа.

Гром выхватил секиру, с привычной отточенностью взяв её обеими руками и заняв боевую стойку. Его движения были столь же быстрыми, как и у Лероя, — они давно сработались. Всё тело было напряжено, как пружина, взгляд метался по склонам в поисках угрозы.

В тот самый момент, когда они оба заняли позиции, в воздухе что-то прорвало тишину — стремительное, тяжёлое, гулкое. Пронеслось над головами, будто кто-то запустил артиллерийский снаряд. Лерой инстинктивно поднял взгляд, и взгляд его выхватил неясную, размытую тень, мелькнувшую высоко над тёмным валуном.

Сначала показалось, будто с горы просто скатился камень. Но он не катился — он летел. Быстро, стремительно, как будто его выстрелили из пушки. Но откуда? Как?

Ответ пришёл почти сразу — вместе с хриплым, резким криком Грома:

— В СТОРОНУ!

Не споря, не спрашивая, Лерой перекатился вправо, уходя в сторону узкого уступа. Гром, не медля ни секунды, бросился влево, тяжело грохнувшись плечом о каменную кромку. Между ними, точно по линии, где они стояли всего миг назад, с грохотом врезалось нечто — не просто камень, а сгусток спрессованной породы, что разлетелся с характерным треском и фонтаном мелкой крошки.

Каменная пыль взвилась облаком, мелкие обломки посыпались в разные стороны, царапая кожу, отскакивая от брони. Но оба успели — усиливающие способности, включённые заранее, сработали идеально. Щит на броне Лероя отразил удар обломков, поле поглощения на плечах Грома погасило осколки.

Ждать следующего удара они не стали. Ни слова, ни команды — оба сдвинулись с места одновременно, действуя молча, слаженно, как отточенный механизм. Рывком ушли с открытого пространства, забегая по узкой тропе влево, к чёрным скалам. Там, среди расколотых обломков и трещин, были встроены выступы — остатки древней крепи. Лерой первым заметил их и указал жестом. Эти утопленные в камне плиты могли послужить укрытием и опорой для восхождения.

Он натянул тетиву и, не сбавляя хода, шагал упруго и быстро, по инерции, скользя взглядом по направлению к источнику опасности. Тьма всё ещё клубилась впереди, но уже различались движения — едва заметные, словно из неё выныривало нечто громадное. Лерой выпустил стрелу за стрелой, сдержанно, точно, одна за другой. Магия стрельбы загоралась голубым светом вдоль тетивы.

Гром действовал по-своему. Он с хрустом активировал Ярость и Сокрушительный удар, и в тот же миг его глаза налились ярким кровавым светом. Он сделал оборот, подняв секиру над головой, и разрубил ближайший валун, одновременно расчистив проход и обозначив вектор атаки — вперёд, в самую тьму. Каменная крошка разлетелась в стороны.

Из темноты, словно из жерла пушки, вылетела очередь — сноп мелких чёрных камней, выброшенных почти бесшумно. Они сыпались, как плотный дождь, — быстро, плотно, с резким шипением. Уклониться было невозможно. Гром выставил секиру перед собой — она сработала как импровизированный щит, глухо отбив большую часть ударов. Остальные камни ударили в броню, оставляя на металле свежие царапины и вмятины.

Лерой же пошёл в обход — активировал Максимальную ловкость. Его движения стали стремительными, почти нереальными: он прыгнул, перекатился, отбил часть камней в воздухе своим небольшим ножом, сделал сальто, снова кувырок — и всё это под огнём, не останавливаясь ни на миг. Пока оставалась полоска выносливости — он продолжал двигаться. Вперёд. Всегда вперёд.

Грому шел медленно, но неумолимо продвигаться сквозь каменную сыпь, отмахиваясь от новых залпов. Он двигался как таран — не быстро, но с убийственной силой. Каждый шаг отзывался глухим гулом по скале.

Наконец, тьма рассеялась. Перед ними, будто выросший из самого вулканического камня, встал силуэт врага.

Это было нечто… Органическое — но не совсем живое. Не то сокрушитель, не то дух породы. Всё его тело было обугленным, словно выдолбленным из тёмного базальта. Вместо двух рук — четыре массивных конечности, две из которых завершались клешнями, а две — длинными, гибкими отростками, работавшими как хлысты и захваты. Он двигался с пугающей точностью, цепляясь за скалы и вырывая из земли глыбы, которые бросал в их сторону.

Позади, за спиной монстра, волочился хвост — длинный, чешуйчатый, в конце которого потрескивало тусклое бело-серое пламя. Он оставлял после себя выжженные полосы на камне, словно калёное железо, проведённое по ткани мира.

— Стреляй в хвост! — рявкнул Гром, лишь на мгновение повернув голову в сторону Лероя.

Тот чуть скосил взгляд, брови удивлённо поднялись, но он ничего не ответил. Словно услышал голос не ушами, а внутренним чутьём. Между ними — давно уже существовала странная, почти симбиотическая связь. Неважно, система ли это, глюк игры, случайная особенность алгоритма или дар мира — но они слышали друг друга сквозь расстояние, шум битвы, даже рёв монстров и взрывы. Всё работало так, будто собеседник стоял в шаге сбоку. Привыкли.

Почти одновременно с тем, как правая клешня твари зарылась в породу, она прекратила метать обломки. Существо явно переключалось на ближний бой. Гром среагировал первым: активировал Стремительный прыжок и, громко выкрикнув боевой клич, сорвался с места. Он сжал тело в комок, как настоящий снаряд, и метнулся вперёд — с яростью, алым свечением и полной самоотдачей, целясь прямо в основание клешни, чтобы вышибить её из баланса.

Тем временем Лерой успел подняться чуть выше — запрыгнул на плоский уступ, откуда открывался частичный обзор на монстра. Заметив удачный угол, он активировал Проникающую стрелу, натянул тетиву — и выпустил заряд. Стрела со свистом сорвалась с тетивы и полетела в сторону твари, но в ту же секунду Лерой был вынужден нырнуть обратно за укрытие: одна из каменных глыб, брошенных ранее, отлетела от скалы и угодила ему в лицо, срикошетив по щеке. Острая боль. Рваный порез. Горячая, солоноватая кровь потекла по коже. Он зашипел, сдержал ругательство, вытер кровь тыльной стороной ладони и перевёл взгляд на Грома.

Тот как раз завершал свою дугу — секира описала мощную траекторию над его головой и со всего размаха ударила по клешне. Раздался хруст, будто ломали кость пополам. Волна звука прошла по склону, подняв пыль и откликнувшись даже в груди Лероя. Такой мощный был удар Грома.

Монстр взвыл — и не только от удара, но и от стрелы, которая почти одновременно с секирой пробила наконечник хвоста, заставив его дёрнуться и отползти. Гром сгруппировался, перекатился вбок, сдержал натиск, и снова пошёл вперёд, расчищая путь перед собой серией сокрушительных ударов.

Хвост метался в бешенстве. Лерой заметил, как в точке попадания его стрелы начала трескаться чешуя, а из самого хвоста — вбок — стали расползаться тонкие тёмные прожилки.

— Получила, тварь! — крикнул он, и, заметив, как хвост судорожно извивается, понял: монстр пытается дотянуться до собственного ранения, выдернуть стрелу, вонзившуюся в основание.

Он не мог этого допустить.

Сжав зубы, Лерой бросился вперёд, выскочив из укрытия, перешёл на короткую дистанцию, скользнул между камней, выхватил кинжал — и пошёл прямо к хвосту. Цель была ясна: добить. Разрезать. Оставить шрам, от которого эта тварь уже не очнётся.

Гром тоже понял — тянуть больше нельзя. Момент был решающим. Он прекратил размахивать секирой, собрался, пригнулся и рванул вперёд.

Клешни чудовища, беспомощно тянулись назад, пытаясь дотянуться до хвоста и вытащить застрявшую стрелу. Это зрелище выглядело почти жалко — словно перевёрнутый жук, отчаянно сучащий лапками в попытке встать на ноги. Вот и эта тварь корчилась, дёргалась, напрягала массивные, панцирные конечности, стремясь вырвать из себя жало. Только это была не заноза — а смертоносный эльфийский наконечник, вонзившийся точно туда, где сходились её силовые узлы. Монстр корчился, хрипел, рычал, но координации в движениях уже не было. Он терял равновесие, будто внутренний механизм дал сбой. Именно в этот момент Лерой активировал Метку Слабого Места — способность, позволявшую точно обозначить уязвимую точку. Его цель была ясна: добраться до основания хвоста и вонзить туда кинжал, заряженный эффектом Отравления. Времени было немного — на клинке уже тикал таймер активации: 60 секунд. Но этого хватит.

Гром тоже не стал изобретать велосипед. Он сосредоточил всю свою силу, всё тело, всё накопленное яростью движение — в один удар. Вспоминая тактику, он навёл секиру прямо в центр между глаз монстра. Там, где сходились части панциря, где, возможно, была слабина. Пусть даже там и броня — Сокрушительный Удар почти перезарядился, и если он попадёт вовремя, если Лерой отвлечёт внимание — всё получится.

Они ударили почти одновременно.

Лерой, ловко скользнув в полубеге, прыгнул сбоку и вонзил кинжал точно в основание хвоста. Гром — с разворота, с воем, ударил сверху вниз — тяжёлая секира, напитанная магией, опустилась точно между глаз.

Монстр вздрогнул всем телом. Он дёрнулся, будто хотел в последний раз схватить их обоих, но клешни лишь бессильно клацнули по воздуху — Лерой и Гром успели отскочить в стороны. Затем тварь тяжело осела, словно окончательно выдохлась. Обугленные лапы дрогнули и вытянулись, распластавшись по камням, будто корни мёртвого дерева. Из тела повалил едкий дым, насыщенный пеплом и гарью, а следом за ним хлынула густая, почти чёрная, с серым отливом кровь — вонючая, как выжатая сера.

— Ну вот и всё, — спокойно произнёс Гром, проверяя заточку на секире. Лезвие, как всегда, было идеально острое, но он считал своим ритуалом после боя удостовериться — не затупилось ли. Старый рабочий рефлекс.

Лерой, как водится, первым подошёл к павшему врагу. С пафосом, не спеша, он поднялся на груду расколотого панциря и торжественно водрузил ногу на обломанную клешню скорпиона. Поднял подбородок, раскинул руки и начал вещать, словно стоял на сцене перед толпой благодарных слушателей:

— Этот враг был силён…, но сердца храбрых воинов, сражающихся вместе, невозможно сломить! Даже такой грозный…

Он театрально замер, прищурился, изучая покрытые трещинами останки, и, будто читая титры в конце битвы, с удовлетворением добавил:

— …Элитный Пустотный Каменный Скорпион, тридцатого уровня. О, он был впечатляющим! Возрадуйтесь, братья, и воспойте эту победу в песнях!

— Ну хватит уже, — проворчал Гром. — Глянь лучше, что с него выпало.

Лерой ещё пытался продолжить монолог, но поскользнулся на чёрной слизи и еле удержался на ногах. Сморщившись, отплёлся назад, махнул рукой и пошёл проверять трофеи — даже ему стало ясно, что момент торжественности безнадёжно упущен.

— Сфера Тьмы, Сфера Пустоты, жвалы Пустотного Скорпиона… — пробормотал Лерой, скользя пальцами по виртуальному интерфейсу. — И… две монеты для Куратора.

— Неплохо, — одобрил Гром. — Две монеты — неси сюда. Всё остальное можешь забирать себе.

— Кадет, их две. Одна тебе, одна мне. Это же очевидно, — фыркнул Лерой, даже не оборачиваясь.

— Неси сюда, — перебил его Гром, шагнув ближе и с тяжёлым взглядом указав на ладонь.

— Ваша жадность, кадет, приведёт вас к падению. Настоящие герои так не поступают.

— Тогда неси вообще всё сюда. Заодно и твою шпильку на поясе, — рыкнул Гром.

— Ну уж нет, — усмехнулся Лерой. — Тогда я требую свою долю твоего угрюмого молчания. Или хотя бы каплю той вечной кислой физиономии. Это, между прочим, тоже редкий ресурс.

Гром расхохотался, глухо и искренне. Лерой тоже не сдержал улыбки.

Поделить добычу у них всегда было своего рода ритуалом — с подколками, возмущениями и грозными взглядами, но заканчивалось всё одинаково: важное и тяжёлое забирал Гром, а Лерой — всё редкое, блестящее и загадочное. Их молчаливый баланс.

Обойдя тушу мёртвого монстра, они поднялись ещё на несколько десятков метров вверх по извилистой тропе и, наконец, вышли на плоскую скальную площадку. Там, в центре, возвышалась колонна чекпоинта — сияющая, полупрозрачная, словно выточенная из жидкого стекла.

— Добрались, — выдохнул Гром и с облегчением опустился на камни.

Лерой, напротив, шагнул вперёд с привычной эльфийской грацией. Касание пальцев к колонне — и активатор зажёгся. По её поверхности побежали голубые огни, засветились надписи и сигналы: завершение этапа, статистика, имя участников, заработанные очки, бонусы. Всё мелькало быстро и почти не касалось сути — слишком рано, слишком мало. Это был всего лишь второй узел. До конца цикла оставалось далеко. Путь только начинался.

Но чекпоинт — уже что-то.

Пускай он не давал ответов.

Пускай не указывал, куда идти дальше.

Но он был. А значит, и они были.

И пока стояла колонна — стояли и они.

Глава 2

— Ты заметил, кадет? — лениво протянул Лерой, полусидя-полулёжа на почти гладком полу возле колонны возрождения. Он устроился спиной к ней, прикрыв глаза не только веками, но и тыльной стороной ладони, словно отгораживаясь от навязчивой реальности. — Циклы похожи на трудности, от которых мы обычно убегаем, от которых пытаемся отвернуться, не думать… А здесь нам дают возможность встретиться с ними лицом к лицу, вступить в бой с собственными страхами.

Где-то неподалёку негромко щёлкало кресало, касаясь кромки секиры. Гром методично и спокойно водил точильным камнем по металлу, вызывая короткие всплески искр. Он слушал Лероя молча, лишь едва заметно хмыкнул, не желая вступать в философские беседы. Эти разговоры давно стали для него чем-то вроде привычного, но необязательного шума — вроде шороха ветра или журчания воды. Слова текли мимо, не задевая за живое, потому что спорить с Лероем о подобных вещах было бесполезно. Для Грома, привыкшего к конкретике и прагматичности, размышления друга звучали излишне театрально и пафосно.

Впрочем, он прекрасно знал, что его напарник уже давно не ждёт ответов на свои философские вопросы. Лерою просто нравилось размышлять вслух, наполняя паузы в их бесконечном путешествии. И пока таймер обратного отсчёта показывал ещё пять минут отдыха в безопасной зоне, каждый занимался тем, что ему было привычнее всего. Гром точил своё оружие, хотя оно и так было безупречно острым, словно обрядом отгоняя тревогу и скуку. Лерой же погружался в очередной круг своих размышлений, которые казались ему глубокой мудростью, а для Грома оставались бессмысленным набором слов.

Таймер продолжал отсчитывать секунды. Через несколько минут им снова придётся подняться и отправиться к следующему чекпоинту, к очередному испытанию. Но сейчас была короткая передышка — и оба наслаждались этим мгновением тишины по-своему.

— Всегда боялся больших скал и высоты, а тут каждый цикл только и делает, что подбрасывает мне именно это. Сколько ни стараюсь, так и не научился не опасаться высоты, тем более скал… Это циклы специально мне подсовывают такие испытания или дело в кураторе, кадет? — Лерой отнял руку от лба, приоткрыл один глаз и лениво посмотрел на Грома.

Гром молчал, даже не удостоив друга привычным саркастическим взглядом. Он лишь нахмурил брови, пристально вглядываясь в идеально наточенную кромку секиры. Сейчас в её отражении, казалось, был заключён весь смысл этого проклятого мира и особенно того очередного цикла, в который их забросило на этот раз.

Вдруг из полутьмы, сквозь вязкую, плотную завесу тумана донёсся глухой, полный угрозы рык. Этот звук был низким, протяжным и отчётливым, словно исходил из глубины самой горы. За ним последовали шорох и характерный треск падающих камней, а затем всё растворилось в протяжном, жутком эхе далёкого воя.

Гром немедленно прекратил точить секиру и замер, опустив точильный камень и напрягая слух до предела. Он пристально всматривался в клубящийся, серый туман, который медленно, словно живая сущность, подбирался всё ближе и ближе к границе купола защитной зоны. Тонкие полоски тёмной дымки тянулись вперёд, будто осторожно изучая преграду и высматривая путь внутрь. С каждым мгновением напряжение росло — было очевидно, что нечто, скрытое за завесой тьмы, уже заметило их присутствие и собиралось атаковать.

— Скоро снова в бой, — грустно констатировал Лерой и вновь прикрыл глаза ладонью. — Вечная битва за право считать себя человеком, полноценным существом этой, такой обыденной, и такой далёкой реальности. Хотя какой я здесь человек… здесь я, Лерой — эльф. И значит, всё остальное уже неуместно. Но тогда что держит нас здесь обоих? Что заставляет нас идти через эти бесконечные циклы, снова и снова терпеть боль и страх, прокачивать навыки и снова срываться вниз, почти с нуля? Только ли желание пройти испытание, кадет? Или нечто большее? Может, стремление покинуть это место сильнее всего остального? Сильнее даже той ненависти, которой пропитан каждый камень и каждый, кто хотя бы однажды оказался здесь?..

— Да заткнись ты наконец? — прошипел Гром, прислушиваясь к непонятным звукам, доносившимся из-за края защитного поля колонны возрождения. Он напряжённо всматривался в клубящийся туман, окутавший скалы впереди. Теперь путь им предстоял вниз, по противоположному склону горы, и что ожидало их там — никто не знал. Одно можно было сказать наверняка: звуки, долетавшие оттуда, явно не обещали ничего хорошего.

— Грубость не красит героя, кадет, — лениво откликнулся Лерой, не открывая глаз и даже не меняя позы.

— Тс-с! — резко оборвал его Гром, раздражённо косясь на друга и перекладывая секиру из одной руки в другую.

Но, казалось, Лерой совершенно не обратил на это внимания. Он по-прежнему оставался в своей расслабленной позе, вновь погружаясь в собственные размышления.

Звуки осыпающихся камней и тяжёлых, медленных шагов послышались снова. Теперь они стали ближе и отчётливее. Гром напрягся, пристально вглядываясь в завесу тумана, даже слегка присел, инстинктивно приготовившись к схватке. Что-то большое двигалось там, внизу. Очертания были едва различимы, силуэт растворялся в густой дымке, и даже его усиленное восприятие не давало чёткого результата. Больше всего раздражало то, что даже способность «Присутствие» не выявляла ничего конкретного — лишь неопределённую угрозу. А неопределённость Гром не любил.

В отличие от него, Лерой сохранял абсолютное спокойствие. Более того, он даже закинул ногу на ногу и, кажется, начал тихо декламировать стихи — что-то тягучее, рифмованное и явно неуместное в текущих обстоятельствах. Гром резко повернулся к нему, уже открыв рот, чтобы высказать всё, что он думает об этом нелепом поведении, но в последний момент вновь замер, услышав очередной подозрительный шорох в тумане.

Он коротко глянул на таймер: до окончания безопасного режима оставалось чуть меньше двух минут. Через это время придётся снова двигаться, в неизвестность, навстречу той твари, которая уже несколько минут упорно не желала показывать своего лица. Пока Лерой читал свои стихи, а Гром пытался подавить раздражение, время стремительно сокращалось, неотвратимо приближая момент встречи с чем-то неизведанным и явно недружелюбным.

— Мне вот кажется, — закончив декламировать стихи, Лерой вновь погрузился в свои философские размышления, не меняя при этом своей расслабленной позы, — что цикл должен пройти сам собой. Нет смысла постоянно дёргаться, вслушиваться в каждый шорох или вздрагивать от любого рыка, доносящегося из тумана. Возможно, именно в этом и есть главный секрет циклов — перестать сопротивляться, отпустить ситуацию и просто следовать потоку, доверившись его правилам.

— Совсем ты сбрендил, аристократ недобитый, — проворчал Гром, презрительно фыркнув и подходя к самому краю безопасной зоны. — С такой философией тебя тут слопают за два… Нет, за один присест, и будешь потом вежливо извиняться перед очередной тварью за то, что испортил ей аппетит своим несварением.

Прищурившись, он внимательно вглядывался в клубящийся туман впереди, стараясь различить хоть что-то среди размытых теней и острых силуэтов камней. Но перед ним простирался лишь серо-сизый мрак, и что скрывалось за дымчатой завесой, оставалось неизвестным. Гром понимал только одно — совсем скоро это нечто покажется и обязательно захочет познакомиться поближе, а подобное знакомство ему совершенно не улыбалось.

Но Лерой продолжал говорить, будто совершенно не слыша возражений своего напарника:

— Это действительно так! — неожиданно воскликнул Лерой, без своей привычной тягучести и спокойствия. Слова сорвались резко, почти как выкрик, после чего он замер, будто наткнулся на невидимую стену. Его взгляд, обычно лениво-отстранённый, вдруг стал острым и сосредоточенным. Глаза широко раскрылись — в них мелькнуло нечто похожее на озарение. Он будто только что понял что-то важное, ускользавшее до этого момента. — Именно так, друг мой… Именно так!

Гром резко повернулся, ошеломлённо глядя на товарища. Он едва ли не впервые за весь цикл услышал от Лероя обращение «друг», а не привычное и уже раздражающее «кадет». От этого у него даже что-то дёрнулось внутри — неуверенность, удивление или настороженность.

— Что?.. — тихо спросил Гром, не веря собственным ушам.

Лерой медленно повернулся к нему, и на его лице теперь сияла широкая улыбка, полная радости, уверенности и какого-то внутреннего света. Его выражение резко изменилось, исчезли обычная саркастичность и привычная насмешка, сменившись искренним пониманием и спокойной уверенностью.

— Друг Гром, мы нашли выход! — торжественно заявил Лерой, резко вскочив на ноги и вглядываясь куда-то за пределы безопасной зоны. — Выход для всех нас! Куратор наконец-то добился того, чего хотел, понимаешь? Я вдруг всё осознал. Всё стало ясно в одну секунду!

Он сделал паузу, ещё раз внимательно осмотрелся по сторонам, словно убеждаясь, что за ним никто не следит, и затем торжественно двинулся к Грому, подойдя почти вплотную:

— Хотя нет, друг Гром, ты сейчас сам всё увидишь…

Гром смотрел на него, широко открыв глаза, как будто перед ним стоял не привычный напарник, а совершенно посторонний человек, незнакомец или даже безумец. В руках он бессознательно сжал секиру, чувствуя себя совершенно растерянным. Это неожиданное слово — «друг», произнесённое столь искренне, вырвало его из привычного мира сарказма и суровых замечаний. Он не понимал, как ему теперь реагировать, не знал, что сказать, поэтому просто стоял молча, не сводя с Лероя внимательного, полного недоверия взгляда.

— Сейчас, — Лерой вновь повернулся к нему и улыбнулся ещё шире, ободряюще и уверенно. — Главное — оставайся на месте и ничего не делай. Просто смотри и доверяй мне.

Лерой повернулся к барьеру, и в этот самый момент — совершенно неожиданно — он спокойно шагнул вперёд, словно в пустоту. Он даже не успел договорить фразу до конца, просто улыбнулся в последний раз и исчез в плотном сером тумане. Безопасной зоны больше не было. Теперь осталась только точка перерождения, да и та работала лишь в случае, если враг её не уничтожит раньше, заставив героев отправиться на штрафное перерождение за собственные кровные.

Гром остался стоять, не двигаясь. Он даже не дёрнулся — только крепче сжал рукоять секиры. Умирать он явно не собирался. Не после всего, что услышал и увидел. Не после этого странного спектакля, который устроил ему Лерой со своими загадочными улыбками и туманными намёками. И уж точно не собирался он идти на поводу у этого «друга», каким бы искренним и убедительным тот ни казался. За всё время, что они шли вместе, Гром привык: Лерой часто поступает нелогично, а порой — и откровенно безрассудно. Он всегда умел бросить пафосную фразу, разыграть сцену великого пророка — и ровно до того момента, пока суровая реальность не хлестала его по лицу.

Сжав зубы и сделав шаг в сторону, Гром активировал защитный навык «Щит», а следом — «Сокрушительный удар». Он приготовился к бою, чувствуя, как знакомое тепло силы и решимости наполняет мышцы, словно броня, надетая изнутри. Медленно, шаг за шагом, он вышел за границы бывшей безопасной зоны и начал погружаться в вязкую серую неизвестность — туда, где всё могло случиться в любую секунду.

И словно в ответ на его движение, туман дрогнул. Немного левее, в мутной дымке начал проступать силуэт — Лерой. Он стоял на шаг дальше, неподвижный, как статуя, будто и не делал тот загадочный шаг вперёд. На лице у него застыла странная, почти ликующая улыбка, а взгляд был устремлён в глубину тумана — туда, где не было ничего… пока.

Тишина тянулась, натянутая, как струна. И вдруг — как вспышка в ночи, как взрыв за кадром — из плотной завесы серого тумана вырвалось нечто. Огромное. Чёрное. Словно сама пустота собралась в форму зверя и бросилась вперёд. Одним стремительным движением оно поглотило Лероя целиком — быстро, молниеносно, без предупреждения. Пасть, полная кривых, рваных клыков, сомкнулась на его фигуре, и от Лероя не осталось даже крика. Лишь слабый отпечаток сапога на каменистой земле.

Будто его никогда и не было.

Тишина повисла тяжёлой паузой, оглушительная и нереальная.

Но всего через мгновение колонна перерождения озарилась ярким голубым светом, прорезавшим завесу тумана, и с глухим гулом активировалась точка возрождения. Из неё, уже не улыбающийся и явно потрясённый случившимся, вышел Лерой — растрёпанный, с ошалелым взглядом и беспомощной гримасой на лице.

— Кадет… — выдохнул он глухо, словно слова давались с трудом. — Полагаю, я допустил досадную, непростительную оплошность. Прошу… извини мою легкомысленную самоуверенность.

Гром молча покосился на него через плечо. На губах мелькнула кривая усмешка — не злая, но усталая и в чём-то горькая, как у того, кто слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие «оплошности». Взгляд его вновь уткнулся в клубящийся впереди туман — в ту самую пелену, из которой только что вынырнула смерть и, даже не замедлившись, проглотила Лероя, словно ту ветку, что сама упала в пасть.

Пасть твари больше не показывалась, но Гром это не обманывало. Он знал: она там. Ждёт. Смотрит. Приманку проглотила — теперь присматривается к следующей цели.

Второй выпад твари не стал для Грома неожиданностью. Несмотря на свои габариты и тяжёлую, сбитую фигуру, он ловко отшагнул в сторону, уклоняясь от удара, и даже сумел нанести скользящий встречный рубящий удар по морде чудовища. Лезвие рассекло плоть, срезав один из кривых, кроваво-чёрных клыков. Существо рявкнуло и отпрянуло, злобно захрипев, скрываясь в тумане, что всё ещё клубился у подножия скалы, вблизи точки перерождения.

— Ты долго ещё будешь глазеть? — рыкнул Гром сквозь зубы, не оборачиваясь. Фраза была обращена в сторону, где неподвижно стоял Лерой, всё ещё растерянный, с опущенными руками и бессмысленным взглядом, устремлённым в серую мглу. — Может, уже поможешь, философ хренов?

Тот, казалось, вздрогнул от его слов. Удар по самолюбию оказался неожиданно действенным — словно что-то сорвало с него вязкий налёт унылой отрешённости. Он медленно расправил плечи, голос стал чуть тверже:

— Да, друг… я иду.

Гром снова покосился на него — зло, почти с досадой. Опять это «друг». Опять не к месту. Всё здесь не к месту. Но обдумать толком он ничего не успел: тварь наконец перестала играть в прятки.

Из тумана вырвался уродливый силуэт — вся суть ночного кошмара, материализованного в плоти. Существо неслось прямо на Грома, тяжёлое, как поезд, с развернутыми в стороны лапами, оканчивающимися длинными когтями. Морда с перекошенной пастью и изломанными клыками сияла алым, из глубины глотки вырывался сиплый рык. На черепе — два скрученных рога, завершавших устрашающий образ.

— Ага… — тихо произнёс Гром, сжимая рукоять своей секиры. — Вот и появилась.

Он приготовился. Активировал «Стремительный прыжок» и затаился, выжидая нужный момент. Всё тело напряглось в ожидании сигнала к атаке, мышцы словно сжались в тугую пружину. Но внезапно, прежде чем он успел двинуться, с боку, от направления точки перерождения, что-то сверкнуло. В просвете между скалами мелькнула тонкая дуга света, пересекла пространство над самой головой Грома — и влетела точно в правый глаз твари, мчащейся на него с жутким рёвом.

Это была стрела. Не обычная — пульсирующая странным, искажённым сиянием, словно наполненная неведомой энергией. В точке попадания она начала расширяться, расти, будто её кто-то надувал изнутри, запуская разрушительный процесс.

Гром в тот же миг сообразил, что сейчас произойдёт. Вместо того чтобы прыгнуть на тварь, как планировал, он оттолкнулся вбок, и откатился на землю, быстро и ловко, как натренированный зверь. Всё происходило стремительно.

Он уже вставал на одно колено, отыскивая глазами удобное место для следующего переката, когда услышал странный хруст, исходящий из самой твари. Та изогнулась, запрокинула голову — и тут Гром заметил: вторая стрела, воткнулась в левый глаз твари и тоже начала расширяться.

— Кто-то вписал артиллерию в этот сценарий… — хрипло прошептал Гром, перекатываясь в сторону.

Пока он уклонялся, тварь взвыла. В следующую секунду её голова дернулась, и взрыв, короткий, но мощный, сорвал верхнюю часть черепа вместе с правым глазом. Кровавые ошмётки брызнули в стороны, плоть расползлась, как разваренное мясо. Существо пошатнулось, будто получило сокрушительный удар в челюсть, закачалось и, потеряв равновесие, рухнуло на каменистую поверхность. Ударившись, оно покатилось вниз по склону, разбрасывая в стороны лапы, судорожно дёргаясь и испуская глухие, хриплые стоны.

Гром смотрел вслед, прищурившись, словно пытаясь осмыслить только что произошедшее. — Вот это было внезапно… — пробормотал он и, уже поднимаясь на ноги, бросил быстрый взгляд в сторону, откуда прилетела стрела. — Но, чёрт возьми, вовремя.

Он ещё на секунду задержался, словно не веря, что всё закончилось так быстро. Затем медленно развернулся в сторону, куда катилось тело твари, и пристально уставился туда, где оно скрывалось в полутени. Туман вокруг начинал редеть, позволив рассмотреть гораздо больше. Теперь перед ним открывалась вся панорама склона: густая пелена всё ещё укрывала большую часть горы, клубясь среди скал, но постепенно растворялась, обнажая след падения чудовища — мрачную, рваную борозду, как след от удара метеорита.

Тварь, с разорванной пастью и исковерканным черепом, неистово металась, срываясь всё ниже. Она тщетно пыталась зацепиться за камни когтями, но движения были беспорядочны, будто она потеряла ориентацию в пространстве. Один из острых валунов, торчащий под углом из склона, стал для неё трамплином. От удара тварь подпрыгнула, описала дугу в воздухе и, перевернувшись, полетела вниз, в глубокую пропасть — туда, где каменные уступы резко обрывались, переходя в узкий каньон.

Гром ещё несколько секунд стоял, вглядываясь вслед исчезающей внизу туше. Его лицо оставалось каменным, но в глазах отражалась напряжённая сосредоточенность. И только когда в интерфейсе мелькнул победный лог — он коротко кивнул и деактивировал активные умения, позволив энергии рассосаться из мышц.

Развернувшись, он пошёл в сторону Лероя. Тот по-прежнему стоял с луком наготове, уже натянув следующую стрелу. Он пристально смотрел туда, куда только что скатилась тварь, как будто ожидал её возвращения. Руки его были уверенными, но в прищуренном взгляде читалась тревога — совсем иная, чем та беззаботная ухмылка, с которой он встречал туман ещё пару минут назад.

— Вот так и нужно, аристократ, — тихо сказал Гром, кладя тяжёлую ладонь на плечо Лероя. Тот всё ещё держал лук наготове, с натянутой тетивой, словно застыв в боевом напряжении. — Опусти. Всё уже позади.

Он не поддразнивал, не язвил, хотя мог бы. Обычно Лерой доводил его своими пафосными речами и манерностью до белого каления, но не сейчас. Сейчас было не до сарказма. Иногда, пусть и неохотно, надо было просто быть рядом. По-человечески. По-дружески.

— Хорошо, — почти прошептал Лерой, но не сразу послушался.

Он стоял с луком, будто сам стал частью этого оружия: тетива натянута, а сама стрела, тонкая, с дымчатыми спиралями по древку, пульсировала слабым светом, словно заключённая в ней тьма готовилась вырваться. Лук поблёскивал странными отблесками, будто клубился тенями, отражая скудный свет, пробивающийся сквозь туман.

— Мне стоит быть осмотрительнее, друг, — проговорил он, всё так же не отпуская лук.

— Ну уж точно не хуже, чем в прошлый раз, — фыркнул Гром. — Момент упущен, и вспоминать нечего. После такой встряски тебе бы отлежаться и забыть, какого хрена ты полез прямо в пасть этой твари. Две стрелы, мать их… Потратили на эту тупую тушу две, сука, стрелы — как на осадного зверя. Хорошо хоть, хватило. А не хватило бы — пришлось бы тебя вытаскивать уже по частям, философ хренов.

Лерой задумчиво посмотрел на лук, потом на стрелу — и, словно решившись, мягким движением опустил оружие. Стрела исчезла, будто её и не было, ускользнув в колчан, а сам лук он закинул за спину. На мгновение он склонил голову, будто вспоминая что-то важное, а затем вдруг чуть улыбнулся, стряхнув с себя груз, и посмотрел на Грома уже совсем другим взглядом — ясным, живым.

— А я рассказывал тебе, кадет, свою догадку, откуда в магине столько товара?

— Ну вот, началось, — буркнул Гром, криво усмехаясь. — Мама, мама, философ вернулся. Щас как начнёт — будешь вещать, как короли в бородах на сцене академического театра.

Он хлопнул Лероя по плечу чуть сильнее, чем нужно, развернулся и зашагал вниз по склону, туда, где путь вёл вглубь долины — к следующей загадке, следующей твари, и следующему чекпоинту.

Глава 3

Спуск, спуск, и снова спуск.

Гром короткими, почти звериными шагами продвигался вперёд, перебирая ногами, словно белка, скачущая с кочки на кочку. Он напряжённо всматривался в каждый выступ и осторожно проверял опору, будто каждая неровность под ногами могла оказаться ловушкой. Позади него, как ни в чём не бывало, шёл Лерой — широкими, размашистыми шагами, с ленивой грацией старого аристократа. Он даже посвистывал себе под нос, будто спускались они не по крутому склону, а прогуливались по вечернему саду.

— Вечная борьба коротышки и длинноногого, — проворчал Гром сквозь зубы, не оборачиваясь.

Словно в подтверждение его слов, в интерфейсе всплыло очередное задание: «Спуск в шахту». Без прикрас. Просто, чётко, до боли буднично. Как пощечина от системы — мол, хватит жаловаться, герой, и двигайся вниз.

— Очень выразительно, очень вдохновляюще, — пробурчал Гром, вздыхая. — А по-моему, прекрасно! — тут же отозвался Лерой. — Чувствуешь? Новое испытание для души, шанс вновь проявить себя, пройти сквозь боль и выйти победителем! — Он развёл руками и словно ждал аплодисментов.

— Пройти сквозь боль? Да ты в прошлый раз весь въехал в боль, — пробормотал Гром, не сбавляя шага.

Он продолжал искать надёжную тропу, пробираясь между острыми, скользкими выступами, по которым давно никто не спускался. Узкая дорожка вилась вниз, теряясь в серой дымке. По сторонам тянулись то лавовые карманы, то полусгнившие балки старых конструкций, порой обрывающиеся в никуда. Слева — обвалившиеся колонны, справа — бездонные расщелины, откуда иногда тянуло жаром и едким запахом серы.

Воздух становился всё плотнее, влажнее и тяжелее. Жар поднимался откуда-то снизу, будто в глубине шевелилось что-то живое, массивное и раскалённое. Пот стекал по вискам, а каждый вдох давался тяжелее предыдущего.

— Только вот тварей тут пока нет, — пробормотал Гром, оглядываясь. — И это беспокоит даже больше, чем если бы они уже бросились на нас.

Лерой фыркнул и, не отставая, шагнул рядом, будто они были на прогулке в галерее.

— Успеют ещё, не беспокойся, — с легкой усталой улыбкой сказал Лерой. — Нас ведь… любят, не так ли? Мы словно неизменные фигуранты какого-то странного… действа. Как ты это называешь? Шоу?

Он задумчиво вскинул бровь, словно пробуя слово на вкус.

— Да. Шоу под названием «Во что бы ещё вляпаться». Очаровательный жанр. Жалко только, что сценарий нам не показывают заранее.

Путевой указатель, дрожащий в интерфейсе, уверенно показывал вниз, прямо в самую глотку горы. Тропа вилась по склону, то изгибаясь, то выпрямляясь, и герои шли по ней как могли — быстро, но осторожно, временами петляя, чтобы не скатиться кубарем на камни. Прошло не меньше получаса, прежде чем этот путь вывел их к большому валуну, торчащему прямо посреди тропы, будто кем-то заранее отмеченному. Указатель мигнул и указал точно на него.

— Похоже, это он и есть, — Гром провёл ладонью по камню, чувствуя лёгкую вибрацию. Лерой обошёл валун и остановился у едва различимого входа — чёрной, щербатой трещины в теле горы, где тени казались плотнее самого камня.

— Вот и начинается наш новый путь, кадет, — торжественно произнёс он, раскрыв руки и уставившись в темноту. — Новая глава, полная опасностей, но что нам…

— Лерой, — перебил его Гром с мрачной интонацией, — если ты сейчас не заткнёшь свою пафосную глотку, я тебе сам язык вырву и закопаю его так глубоко, что ты даже следующем цикле его не найдёшь.

— Ну зачем так грубо… — протянул Лерой с лёгкой, подчеркнутой обидой, словно говорил с невоспитанным слугой. — Можно ведь было просто попросить. Но, разумеется, с вашими манерами это вряд ли возможно. — Он чуть приподнял бровь, оценивающе оглядев собеседника сверху вниз, как бы невольно напоминая, кто здесь настоящий знаток этикета. Затем, небрежно развернувшись, сделал пару шагов в сторону и, словно желая продемонстрировать, что его настроение невозможно испортить, принялся напыщенно декламировать что-то на манер старинной баллады… или откровенно бездарных стихов.

Гром лишь закатил глаза, устало посмотрел ему вслед и снова повернулся к входу. Над ним не было привычной надписью — ни тебе рангового приветствия, ни лоснящегося заставочного портала, как это бывало в прошлых подземельях. Только тёмный проём, уходящий вглубь, и ощущение чего-то холодного и старого, как забытая могила. Скорее всего, именно там и будет новый чекпоинт.

Он шагнул вперёд, не дожидаясь, пока Лерой закончит свои стихотворные причитания. Начиналась очередная часть их путешествия — а значит, пора было вновь вляпаться во что-нибудь эпичное. Темнота тут же поглотила его, затягивая, словно в пасть спящего зверя; всё вокруг стало глухим, как в подземном озере. С лёгким шорохом что-то щёлкнуло, и внутренняя полость горы постепенно обрела очертания: стены, обвалившиеся камни, редкие выступы — всё это еле заметно мерцало в холодном свете интерфейсной подсветки.

Смотреть, по большому счёту, было особо не на что — и в то же время невозможно было отвести взгляд. Проход оказался завален наглухо, так что даже самые оптимистичные мысли о «можно пролезть» отпадали сами собой. У подножия громоздилась россыпь камней, от кулака до размеров человеческой головы, плотно утрамбованных и сцепленных между собой, словно цементом. Выше громоздились огромные глыбы, неровно вставшие друг на друга, угрожающе нависая, будто стоило дотронуться — и вся эта махина обрушится вниз. Между ними чернели щели, но они были настолько узкими и забитыми мелкой крошкой, что даже крыса не протиснулась бы. Любая попытка копнуть или сдвинуть что-то грозила обвалом, который похоронил бы под собой всё живое в радиусе пары метров.

— Пу-пу-пу… — раздался знакомый голос у него за спиной. Лерой, как всегда, не мог удержаться от своего странного хмыканья. — Здесь нам делать нечего, кадет. Надо либо выходить, либо… — он театрально замер. — Ты отметишь новый запрос на задание, или мне?

Система выдавала им общее задание, как это бывало, когда игроки объединялись в группу. У них не было чёткого лидера, и любые изменения — смена маршрута, цели, способа прохождения — фиксировались как действия группы, с пометкой, кто что решил и почему. Управлять квестом мог любой из них, но ответственность — тоже на двоих.

— Сам, — коротко бросил Гром и выбрался обратно наружу.

Такая локация попадалась ему впервые. Обычно цикл не скрывал задач под обломками и полуразрушенными тропами — всё было прямолинейно: иди, сражайся, умирай, но двигайся вперёд. А здесь — ни подсказок, ни врагов, ничего. Пусто. И тревожно. Как будто это место готовило нечто новое.

Проход явно был не предназначен для обычного пересечения. Его завалило настолько основательно, что даже в логике местного мира, где многое строилось на условностях, он выглядел непреодолимым. Здесь не помогали ни кирка, ни взрывчатка — не тот случай. Всё в этом месте было прямолинейным: если ты во что-то упираешься, значит, условия поменялись. И ты либо подчиняешься системе, либо жди вмешательства куратора… или самого этого проклятого мира, который рано или поздно сам перестроит ландшафт и покажет тебе, что делать дальше.

— Умный в гору не пойдёт, как у вас говорят? — ехидно протянул Лерой, всё ещё топчась у входа.

Гром фыркнул, глянув на него через плечо. Секунду он ковырялся в интерфейсе, пока не нашёл нужную галочку и не активировал опцию «Альтернативный путь». Маяк на входе тут же погас, будто его и не было, а пунктирная линия сменила направление, уводя их вниз, к новому спуску.

— Пойдём, — буркнул он, поправив снаряжение. Шаг за шагом, осторожно, он двинулся по каменистой осыпи, прислушиваясь к глухому хрусту под ногами.

Лерой без спешки двинулся следом, весело усмехнувшись. Привычно щурился от фантомного солнечного света, пробивавшегося сквозь полупрозрачный интерфейс. После последней битвы он стал каким-то особенно беззаботным — то ли адреналин ещё держал, то ли он и правда устал волноваться.

А вот Гром, напротив, помрачнел. Не в первый раз. Впрочем, это было их обычное состояние: редкие моменты согласия чередовались с вечными спорами и разногласиями. Так уж они устроены — когда один шутит, второй готов молчать неделями; когда один рвётся в бой, другой оглядывается в поисках ловушки. Противоположности, упрямо идущие в одну сторону.

— Слушай, Гром, а ведь если подумать… — начал было Лерой, но тот лишь промолчал в ответ, не оборачиваясь.

Снизу тянуло жаром. Новый путь вёл их туда, где уже не чувствовалось ветра — только духота и запах раскалённого камня. С каждой минутой тропа становилась всё уже и круче. Но идти всё равно было легче, чем стоять и гадать, что же ждёт их в будущем.

Спустя около получаса, когда дышать стало совсем тяжело, Лерой наконец замолчал — к нескрываемому облегчению Грома. Тот даже перестал замечать, насколько удушливо и вязко стало вокруг. Воздух был густой, как раскалённый кисель, каждая попытка вдоха давалась с усилием, и язык прилипал к нёбу.

Шли они теперь медленнее, осторожно ступая по камням, словно каждое неверное движение могло отправить их вниз, туда, где внизу клубилась лава. Она тянулась вдоль ущелья и по бокам, вспыхивая оранжевыми отблесками в дымных разломах. Не потому, что тропа становилась круче, а потому что жар становился всё невыносимее. Гром чувствовал, как пот стекает под бронёй, а дыхание отдаётся глухой болью в груди. Пару раз им приходилось останавливаться, чтобы свериться с маршрутом: путь терялся среди раскалённых каменных клыков, дымящихся трещин и плывущих под ногами теней.

Но указатель в интерфейсе упрямо мигал вперёд, указывая направление — туда, где лавовые озёра становились всё ближе, а скалы по бокам всё выше и темнее. Казалось, сама гора жадно сжимала их в своих объятиях, не намереваясь отпускать.

— Ещё пару шагов, и у нас получится отменное жаркое — из добротного гнома и костлявого эльфа, — мрачно хмыкнул Гром, глядя на раскалённый провал впереди. — Думаю, твари порадуются.

— Они не станут тебя есть — слишком много желчи, — лениво отозвался Лерой, проходя мимо, будто между делом бросая реплику через плечо.

Гном смерил его тяжёлым, колючим взглядом, но не стал отвечать. Лишь шумно втянул в себя раскалённый воздух, сдерживая раздражение, и ускорил шаг, обгоняя эльфа и становясь чуть впереди — как бы намеренно перехватывая роль проводника.

Даже эта колкая перепалка не смогла разрядить обстановку. Напротив, воздух становился всё суше и жарче, будто их вели прямо в жерло печи. Каждый шаг отзывался тянущей болью в ногах, а сквозь каменные своды к ним пробивался сухой, жгучий поток, лишённый хоть капли влаги. Каменные зубья вокруг становились выше, тени — резче, а тропа всё больше походила на испытание на выносливость. Казалось, сам воздух вокруг был враждебен, и малейший неверный шаг мог отправить вниз, туда, где по бокам и внизу мерцали багровые пятна лавы.

Сколько же впереди осталось этих подъёмов и спусков? Мысль о том, что путь может повторяться снова и снова, грызла мозг, как тупой нож, царапающий кость.

И вдруг, сквозь дрожащий от жары воздух, в поле зрения Грома проскользнула тонкая строчка интерфейса. Она вспыхнула на миг, вынырнув прямо из дымки, что стлалась над раскалёнными камнями, и тут же исчезла, словно её и не существовало.

Гном машинально замедлил шаг, не сводя взгляда с тропы, будто боялся, что ещё одно движение сотрёт из памяти этот странный мираж. Пара быстрых жестов — и интерфейс распахнулся перед глазами, мерцая привычными вкладками. Он пробежался по разделам, заглянул в лог, перелистал последние записи… Ничего нового, кроме короткой, почти незаметной строчки, вписанной между системными пометками, и упоминания о каком-то «новом задании», детали которого интерфейс упрямо не раскрывал.

Гром нахмурился. Что это было? Ошибка? Чужое вмешательство? Или кто-то, невидимый, оставил для него метку, которую он заметил лишь краем глаза?

Странная, вязкая мысль пронзила сознание, будто стрела, пущенная из эльфийского лука, — тихо, точно, без промаха.

— Лерой… — почти шёпотом произнёс Гром, стискивая пересохшие губы. — Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Например?

— Например, что это за чёртова строка только что мелькнула у меня перед глазами и тут же пропала?

Лерой остановился. Гром — тоже. Они стояли лицом друг к другу, молча. У Лероя на лице — привычная маска безразличия, или, по крайней мере, то, что должно было её напоминать. А у Грома — явный гнев и немой вопрос, требующий ответа.

— Я не могу рассказать, — тихо сказал Лерой, опустив взгляд.

— Что?! — в голосе Грома зазвенело.

— Да, кадет, я не могу. По крайней мере — сейчас. Всё станет ясно… когда придёт время, — сказал он глухо, бросив взгляд в сторону огненного моря. На мгновение задержался, словно что-то высматривал в колышущихся языках пламени, а затем сделал несколько шагов в сторону, вскинул голову, вбирая жаркий воздух полной грудью.

— Мы должны двигаться дальше, — продолжил он, уже тверже. — Здесь становится невыносимо. Этот проклятый указатель всё ведёт нас куда-то в самый центр огненного ада. Словно нарочно крутит по кругу, испытывая нас… очищая. От чего-то… или, может, от кого-то. — Последние слова он произнёс тише, как будто говорил больше самому себе, чем Грому.

— Заткнись! — рявкнул гному, сотрясая тишину. — Ты сейчас же объяснишь мне, что это было! Или клянусь всеми богами железа, я не сдвинусь с этого грёбаного места!

Лерой обернулся. В его взгляде на миг мелькнул испуг — быстрый, как тень, и тут же исчез. Он выпрямился, втянул в себя остатки эмоций и снова стал прежним — холодным, усталым, будто всё это тянулось уже бесконечно.

— Не могу, друг, — произнёс он, и это последнее слово прозвучало странно, почти неуверенно, словно он сам не был до конца уверен, имеет ли право его произносить.

Гром передёрнулся, как от удара. Гнев в нём вспыхнул мгновенно, обжёг изнутри. Он шагнул вперёд, стиснув кулаки.

— Говори! — рявкнул он так, что голос отразился от каменных стен. — Или клянусь, я выбью это из тебя, прямо из твоей ухоженной, надменной аристократической мины! Ты слышал меня, сраный титулованный интриган?!

— Ты уже перешёл все границы, кадет, — отрезал Лерой ледяным тоном, и это «кадет» прозвучало как оскорбление, обрушенное с вершины чужого превосходства.

— Говори! — ещё громче, почти срывая голос, Гром сделал шаг совсем близко, будто готов был схватить его за ворот.

— Нет, — спокойно, твёрдо, почти с ленцой произнёс Лерой. В его голосе не было ни страха, ни колебаний — только непреклонная стена, о которую разбивался весь гнев Грома.

Гром зарычал и рванулся на Лероя — без предупреждения, одним сплошным импульсом. Всё, что копилось в нём долгими циклами, прорвалось наружу: злость, недоверие, усталость и проклятая неизвестность, что тянулась за ними с самого начала.

Но Лерой даже не вздрогнул. Он плавно, почти лениво отступил в сторону — и тяжёлое тело Грома, не справившись с инерцией, понеслось мимо, теряя равновесие. Один неверный шаг — и Гром уже катится к обрыву, к самому краю, за которым клокотала лава, жаром обжигая воздух.

— Прекрасно, — сухо выдохнул Лерой и, шагнув вперёд, двумя пальцами изящно, как тряпичную куклу, поймал Грома за ремень, удерживая его в полушаге от скатывания в огненную смерть.

Гром повис над бездной, дрыгая руками и рыча:

— Отпусти, гад! Или подними! Или… хоть что-то сделай, треклятый ты аристократ!

— Успокойся, кадет, — спокойно произнёс Лерой, даже не напрягаясь. — Насколько я помню, у нас был незавершённый разговор. Предлагаю к нему вернуться. Только… повежливее на этот раз.

— Я тебя прирежу, как только отпустишь! — взревел Гром, дёргаясь и размахивая руками, будто мог достать до противника в таком положении. — Миг — и тебе конец!

— Не то, — покачал головой Лерой. — Давай ещё раз.

— Ну отпусти меня всего на миг, и ты узнаешь…

— Снова не туда. Манеры, Гром, манеры. Мне казалось, я уже привык к твоим грубостям, но всё-таки стараюсь быть оптимистом. Я повторю ещё раз, и после этого — может быть — отпущу.

Гром рычал, извивался, пытаясь вслепую нащупать запястье Лероя, но ничего не получалось: он не мог дотянуться даже до собственного пояса, не говоря уж о спине. Это только злило его сильнее, и он налёг всем весом, пытаясь вырваться.

— И? — тихо спросил Лерой, невозмутимо глядя вниз.

Гром наконец застылил, стиснул зубы, дыхание срывалось. А потом… выдохнул, с трудом произнёс:

— Хорошо. Твоя взяла.

— Не слышу, — прищурился Лерой, склонив голову набок.

— Я… не буду тебя трогать, — рявкнул Гром, зло, но сдавшись. — Мы идём дальше.

— Вот и отлично, — улыбнулся Лерой, и, не спеша, аккуратно подтянул его обратно, словно вытягивая мешок с камнями. Гром плюхнулся на камни, тяжело дыша, и злобно уставился на спутника.

— Когда-нибудь я всё-таки тебе наваляю, — проворчал он.

— Возможно, — кивнул Лерой, не переставая улыбаться. — Но не сегодня.

Они помолчали, слушая, как внизу, в чёрной пасти ущелья, шипит и булькает лава, выпуская в воздух тягучие клубы пара. Жар поднимался волнами, пробираясь под одежду и обжигая кожу, словно предупреждение.

Гром тяжело поднялся, кряхтя, стряхнул с колен каменную крошку и злобно пробурчал себе под нос. Пару раз провёл ладонями по лицу, будто пытаясь стереть раздражение вместе с потом. Лерой стоял чуть в стороне, руки за спиной, спокойный и невозмутимый, словно это был не он, кто только что выдрал гнома обратно на каменистую поверхность, когда тот едва не сорвался вниз. И именно это ледяное равнодушие бесило сильнее всего.

— Активировал защиту… — хрипло усмехнулся Гром, в голосе слышался привкус горечи. Он окинул эльфа тяжёлым взглядом, в котором смешались насмешка и подозрение. — Откат сутки, да? Ладно. Дурачком не буду — трогать тебя пока не стану. Но то, что ты там натворил в интерфейсе, ты мне всё равно расскажешь. Всё. До последней чёртовой строчки.

Лерой чуть приподнял подбородок, и в этот момент по контуру его фигуры мягко скользнула лёгкая голубовато-синяя рябь — короткий отблеск, который невозможно было спутать ни с чем. Защита.

— Расскажу, — безразлично бросил Лерой. — Но не сейчас. А пока — идём.

Он повернулся и зашагал вниз, вдоль тропы, по направлению, куда всё ещё указывал мигающий указатель.

Гром остался стоять, скрипя зубами. Потом поправил ремень, выругался себе под нос и нехотя поплёлся следом.

Но идти долго им не пришлось. Буквально через несколько метров узкая тропа упёрлась в огненное озеро, чья поверхность лениво переливалась и неторопливо сползала в сторону, оставляя за собой раскалённый пар и сбивая дыхание обжигающим жаром.

— Всё, приехали, — иронично буркнул гном, вставая плечом к плечу с Лероем, который, словно зачарованный, смотрел на огненное марево перед ними.

— Положение такое, кадет, — тихо проговорил эльф, указывая рукой на пылающую преграду. — Путь, что вёл сюда, обрывается. Раньше здесь был проход, но теперь его нет. И, судя по всему, другого пути в ближайшей округе тоже не предвидится. Придётся или прорываться через это, или искать обход. Что скажешь, кадет?

Гном медленно перевёл взгляд на эльфа, нахмурившись, но Лерой даже не повернулся к нему. Он продолжал смотреть на гипнотическое течение лавы, будто пытался разглядеть в нём ответ.

— Будем думать… — выдохнул Гром, и в его голосе было больше раздражения, чем готовности к размышлениям. — Но думать очень сложно, когда дышать почти нечем. Предлагаю хотя бы осмотреться. Может, есть какие-то боковые ходы или пещера в скале. Хотя бы зацепка.

— Насколько я помню, у тебя ведь есть талант поиска безопасного пути, полученный при инициации? — прищурился Лерой. — Или я ошибаюсь, кадет? Гном медленно провёл взглядом по линии каменных уступов, потом опустил глаза и, словно нехотя, ответил:

— Есть. И он даже работает…, но только частично. Раньше этот навык был точным, а теперь молчит.

Он на секунду замолчал, но внезапно прищурился, словно уловил что-то краем глаза, и слегка наклонил голову.

— Хотя… — Гром едва заметно улыбнулся и уже более уверенно добавил: — Похоже, начало реагировать. Есть направление. Идём, аристократ нам показали путь — тут недалеко.

— Вот и отлично, — Лерой чуть было не хлопнул его по плечу, но передумал.

Они двинулись дальше, держа курс по новой отметке, которую мог видеть только Гром. Из-за этого Лерой на мгновение задержался, позволяя гному пройти немного вперёд, и лишь потом бесшумно двинулся следом.

Идти пришлось недолго — и вскоре перед ними раскинулось красное море лавы. Жар, поднимавшийся от него, бил в лицо, как удар кузнечных мехов, обжигая даже через плотную одежду. Ни мостов, ни переходов, ни удобных уступов — только крутой обрыв, за которым тянулась бескрайняя, дрожащая от жара огненная бездна. И всё же взгляд Грома зацепился за едва заметный каменный козырёк, выступавший над раскалённым морем. А прямо над ним в глубине каменного разлома, словно вырезанный из мрака и обведённый кровавыми оттенками, скрывался темный провал входа в пещеру.

Гном радостно заулыбался и, не сдержавшись, ускорил шаг. Лерой тоже позволил себе редкую за последнее время тень улыбки — даже в нём, казалось, шевельнулась крошка надежды.

Начав осторожный спуск по осыпающемуся склону, они продвигались быстро: камни катились под ногами, а жар становился всё гуще и тяжелее. Добравшись до входа, оба почти одновременно шагнули внутрь — и исчезли.

Темнота сомкнулась вокруг мгновенно, плотная и липкая, словно живая. Она поглотила их целиком, не давая глазам привыкнуть, а телам — даже толком пошевелиться. И тогда из этой чернильной тьмы раздался голос — дрожащий, сбивчивый, с обрывками странного смеха, будто говоривший то забывал, что именно хотел сказать:

— Ну… наконец-то… — протянул он, и звук был похож на скрип ржавых петель. — Думал, вы… не доберётесь. Всё бродите… петляете…, а я жду… жду… так долго… — он тихо засмеялся, глухо, будто в горле перекатывались камни. — Теперь вы здесь… и я смогу… наконец… почувствовать этот запах… тёплый… живой… — пауза, в которой слышалось хриплое дыхание. — Свежего… мяса…

Глава 4

— Ты слышал, Лерой? — Гром дёрнулся, как от пощёчины. — Он нас мясом обозвал! — Безобразие — не то слово, — холодно отозвался эльф. — Осталось только тебя зажарить. Но при чём тут я? — он вгляделся в темноту. — Ни черта не видно…

— Замолкните! — голос из тьмы внезапно взвился на визг, а потом сорвался в надсадный, рваный кашель.

Гром, скривившись, продолжил пытаться выбраться из пут:

— Снова грубит… Мне бы выбраться отсюда. Ты как, шевелиться можешь? — Нет, — Лерой выдохнул сухо, и в его тоне впервые мелькнула тень раздражения. — И, знаешь, это даже… забавно. В кои-то веки я не могу ничего сделать. Все навыки мертвы, ни один не активен. Это всё странно… и похоже…

— На прелюдию к встрече со стражем, — перебил их голос из темноты, теперь уже более ровный, но от этого только жутче. Он снова надсадно кашлянул, будто в горле стояла пыль веков. — Я ждал… вас. Вёл вас. Верил… что доживу. И дождался. Именно сюда, куда нужно…. Этот цикл сам приводит сюда… таких, как вы. Самоуверенных… ищущих лёгкий путь. И вы его нашли.

— Похоже, нам пора выбираться, друг, и возможно не так как мы планировали.

Это слово — «друг» — снова кольнуло Грома, но он не скривился. Вместо этого задержал взгляд на Лерое, и в голове вспыхнула неприятная мысль: возможно, всё так и закончится тем, что придётся вырваться из этого проклятого цикла, прибегнут к помощи куратора, потеряв всё нажитое, и потом — начинать с чистого листа. Кровно нажитое, добытое потом и риском, может уйти за один миг.

— Можете даже не пытаться, — насмешливо бросил он, всё так же оставаясь невидимым.

Тьма вокруг зашевелилась. Сначала — еле заметно, как зыбкие блики на чёрной воде, с редкими, непонятными переливами. Потом — всё ярче, пока впереди не проступил освещённый круг. Свет вырвался, раздвигая мрак, и показал фигуру, опиравшуюся на длинный посох, увенчанный остриём, где горел странный, будто чёрный, огонь.

— Здесь вы никто, — произнёс он с холодной уверенностью. — Здесь вы целиком в моей власти.

— Странно… интерфейс полностью мёртв, — тихо произнёс Лерой, глядя в пустоту, как будто пытаясь выудить ответ из мёртвых систем. Он даже не повёл взглядом в сторону фигуры, что вышла из тьмы, — словно её присутствие было иллюзией или не стоило внимания. Будто угрозы не существовало вовсе, и он видел лишь собственные мысли, тонущие в темноте.

Гром, похоже, только теперь осознал, в каком состоянии находится его друг. Он обвёл Лероя пристальным взглядом, задерживаясь на каждом участке тела: всё оно было стянуто и оплетено тёмными, как сама ночь, костяными наростами, похожими на застывшую тень, впившуюся в плоть. Они вытягивались и изгибались, словно паучьи лапы. Тонкие, почти хрупкие на вид, они медленно шевелились, словно проверяя, насколько крепко зажата добыча. В этой мнимой хрупкости была жуткая уверенность хищника, которому незачем торопиться. Там, где наросты впивались в одежду, поблёскивал серый налёт, а в глубине конструкции доносился тихий, едва различимый хруст — будто ломались кости тех, кто уже не смог вырваться.

— Интересно, как ты это прокомментируешь, кадет? — усмехнулся Лерой, не отрывая взгляда от мёртвого интерфейса.

«Ну вот, теперь я кадет… — скривился Гром, — а минуту назад был другом». Мысль застряла где-то на краю сознания, но он решительно оттолкнул её — сейчас было не время для обид.

Гром отвел взгляд от Лероя и прищурившись, взглянул в пустоту интерфейса. Всё действительно было мёртвым: выцветший, однотонно-серый фон, панель быстрого доступа — та же унылая пустота. Ни одного активного навыка, даже пассивы будто выжжены до тла. Как будто кто-то вырвал их из игры, лишил статуса и возможностей. Не игроки. Не бойцы. Просто никто. И выбора тоже не осталось — попали в ловушку, да ещё такую, из которой живым вряд ли выходят.

Но это была лишь половина беды. Гром нехотя оторвал взгляд от безжизненного интерфейса и перевёл его на фигуру, стоящую в круге света. Того, кто, похоже, и держал их в плену. Теперь он видел: этот противник вовсе не так прост, как показалось сначала. И именно в этот момент внутри что-то странно шевельнулось — не страх, а глухое, раздражающее чувство, что в происходящем есть несостыковка, что картинка не складывается.

Те, кого они встречали раньше, были просты и понятны: сильные, быстрые, опасные…, но всё равно такие же, как десятки других. Они ревели, кидались напролом, работали по шаблону, который можно было просчитать. А этот… говорил. Не рычал, не орал — говорил. С паузами, с интонациями, будто знал, что делает. Каждое слово ложилось внятно, с акцентом на смысле, а не на звуке.

Гром поймал себя на мысли, что это не похоже на поведение НПС вообще. Слишком уж живо. Слишком по-человечески. Словно перед ним был не запрограммированный противник, а кто-то, кто сам выбрал быть здесь, кто вёл разговор потому, что ему это интересно. И чем дольше он слушал, тем сильнее зудела в голове мысль: этот тип не просто враг… он как будто другой игрок.

— Повторю ещё раз, — голос стал ниже, плотнее, будто обволакивал изнутри. — Здесь вы в моей полной власти. И скоро поймёте — почему… если остатки вашего разума ещё способны будут что-то понимать.

Фигура в круге света чуть подалась вперёд. Скрипучий, срывающийся смешок зазвенел в тишине и быстро перешёл в сухой, надсадный кашель. Безумец сотрясался, опираясь на чёрный, изъеденный пятнами посох с остриём, увенчанным клокочущим чёрным пламенем. На его голове, низко опущенной, тускло поблёскивал металлический обруч с выщербленными краями, словно переживший сотни ударов.

Он резко выпрямился, и тогда Гром увидел его лицо. Оно было вытянутое, крюковатое, с острым, словно птичий, носом, выступающими скулами и губами, растянутыми в болезненно довольную гримасу. Под кожей, натянутой, как пергамент, проступали жёсткие линии сухожилий. Глаза — глубоко посаженные, налитые тусклым, жёлтым светом, — смотрели прямо, но словно сквозь собеседника, как будто видели что-то, чего другие не могли. В этой лицевой маске угадывалось безумие, перемешанное с холодной, хищной осознанностью. Он слегка повёл головой, будто принюхиваясь, и в уголках губ заиграла тень ещё более жуткой улыбки.

Потом — шаг назад. Фигура безумца, освещённая неровным кругом, медленно отступила и растворилась в тени за его пределами. Но круг света остался висеть в темноте, словно подвешенный невидимыми нитями, выхватывая из мрака лишь клочок каменного пола. За его границей тьма становилась гуще, вязче, и казалось, что она подбирается всё ближе, не спеша, но неотвратимо.

Гром моргнул, пытаясь привыкнуть к этому странному освещению, и вдруг заметил: что-то стягивает его грудь и плечи. Похоже такие же путы, как и у Лероя. Тёмные, будто сотканные из костей и тени, отростки, вытянутые и изогнутые, словно паучьи лапы. Они обвивали его тело от шеи до бёдер, подрагивая с ленивой уверенностью хозяина, которому незачем торопиться. Шершавые, холодные, с редкими шипами, за которые невольно цеплялся взгляд. Один из отростков медленно скользнул к лицу, будто изучая, а затем прошёлся по шее, оставив ледяной след.

Он не мог пошевелиться — каждый мускул был словно вбит в камень. И от этого становилось ясно: его держат не для быстрой расправы. Это была не ловушка, а подготовка — к чему-то долгому, мерзкому, с неторопливым смакованием, как хищник, который сначала изучает добычу, пробует её на вкус… прежде чем приступить к трапезе.

— Похоже, придётся «по-старинке»… — хрипло проговорил Гром, стараясь выдернуть руку и нащупать хоть какую-то свободу. Щупальца вокруг него перекатывались, словно живые канаты, иногда ослабляя хватку на мгновения. Он ловил эти редкие провалы напряжения и медленно, почти незаметно для врага, тянул правую руку вверх.

Металлическая перчатка не могла разжать костяные отростки силой, но острые выступы на суставных пластинах работали лучше, чем он рассчитывал. В один из таких моментов Гром резко провернул кисть, зацепил край перчатки о щупальце, и одним рывком — выдернул руку из плена. Перчатка осталась в обломках костяных отростков, а он, наконец, смог свободно пошевелить пальцами. Не теряя времени, он потянулся и коснулся плеча Лероя, передавая ему короткий, почти незаметный знак.

— Похоже, кадет, сегодня твой день, — Лерой обернулся, и в его голосе не было ни иронии, ни холодного расчёта. — Я готов доверить тебе… в этом деле, пожалуй, всё, что могу. Даже если это значит отдать тебе полную свободу действий.

В словах Лероя слышалась искренность, но и странная, тихая печаль. От этого Гром невольно расплылся в широкой, почти беззаботной улыбке — будто сама ловушка, в которую они угодили, перестала его тревожить.

— То-то же, эльфийская ты морда! — рявкнул Гром так, что каменные своды дрогнули. — Вот вытащу нас отсюда — и ты мне всё расскажешь. Будешь должен, понял?

Лерой, наверняка задетый этим окриком, лишь чуть прищурил глаза и медленно отвернулся, делая вид, что не услышал. Тем временем Гром, не теряя времени, продолжал выкарабкиваться из костяных отростков, обвивших его, словно искривлённые паучьи лапы. Они были грубыми и шершавыми на ощупь, с острыми краями, будто обломками хищного панциря, и при каждом движении царапали его броню с отвратительным писклявым звуком.

Они ещё пытались его удержать, но он, словно заправский шахтёр, работал всем телом — выворачивался, упирался, скользил, отталкивался от всего, за что можно было зацепиться. Он буквально выдирал себя из этих мерзких объятий и через несколько мгновений уже стоял на относительно свободном участке.

За его спиной части отростков всё ещё пытались сомкнуться, словно желая вновь ухватить ускользнувшую добычу. Наконец, они с хищным, злопамятным щелчком захлопнулись, и их острые, изогнутые концы нелепо торчали в стороны, напоминая огромную женскую заколку для волос.

— Ну вот, — выдохнул Гром, смахнув пот. — Теперь дело за малым — достать Настю и освободить тебя.

— Настю? — Лерой вскинул бровь, в голосе зазвенела ирония. — Кадет, называть оружие женским именем… это уже за гранью приличий для героя.

— Не имя, а призвание, — фыркнул Гром. — Если бы ты видел одну Настю в нашей бригаде… ух! Не баба, а кровь с молоком, рельсы сама тягала, а как у неё…

— Достаточно! — перебил Лерой, изогнув губы в усмешке. — На твоём фоне рассказы из публичного дома выглядят детскими байками.

— Ну да, конечно, аристократ нашёлся, — буркнул Гром. — Ему подавай героические речи да пафос, а как по-человечески, с душой — так сразу фу.

— С душой, говоришь… — Лерой фыркнул, чуть дёргая руками в костяных оковах. — Так вот, избавь мою душу от этих пут и мои уши — от твоих скабрёзных баек.

Гром лишь ухмыльнулся, бросив на него взгляд, полный озорства, и, не теряя ни секунды, достал все также закрепленную на спине, «Настю» и шагнул к эльфу.

Пленителя рядом видно не было, что давало шанс на быстрый манёвр. Гром решил не тратить время на выяснение, куда тот делся, и сосредоточился на главном — как вытащить своего упрямого, но всё же дорогого друга-эльфа, пока у них был хоть какой-то шанс.

— А ну, пригнись! — Гром замахнулся секирой и уже опускал её на один из костяных отростков, когда Лерой крикнул:

— Стой! Подожди… Я не уверен, что у тебя получится. Может, ты заденешь меня… и будет больно.

— Не ссы, аристократ, — прищурился Гром, будто прицеливаясь. — Буду бить аккуратно…, но сильно.

Он как-то зловеще усмехнулся, и Лерой, не поняв этого выражения, всё же отвернулся, плотно зажмурившись.

Секира обрушилась на первый отросток, и тот треснул…, но лишь слегка разошёлся по трещине, продолжая стальным хватом удерживать Лероя. Тот поморщился, но так и остался с закрытыми глазами, избегая взгляда на происходящее.

Гром, нахмурившись, скосил взгляд на лезвие Насти, потом на упорно сжимающийся отросток.

— Странно… кромка, как всегда, острая, а эти тварюги — не поддаются. Что-то новое.

— Давай быстрее, кадет! — прошипел сквозь зубы Лерой, который, казалось, уже начал терять силы в этой хватке.

— Сейчас, сейчас… Просто уж больно мощные тут путы у тебя… — Гром начал заносить секиру вновь.

Но ударить он так и не успел. Что-то тёмное мелькнуло сбоку, стремительно обвило его за талию и рвануло с такой неумолимой силой, что перехватило дыхание. Всё произошло за миг — и Гром исчез, словно его вырвали из самого пространства. На пол с глухим, металлическим звоном упала лишь Настя, безжизненно перекатившись по камню.

Лерой приоткрыл глаза и повернул голову в сторону света. — Кадет?.. — выдохнул он почти шёпотом.

Но ответа не последовало — лишь тень на каменном полу напоминала, что ещё мгновение назад перед ним стоял его друг Гром.

— Я же сказал… не рыпаться, — раздался из темноты чужой голос, густой и холодный, будто сочившийся отовсюду сразу.

Казалось, он проникал прямо в череп, вибрируя в костях.

— Ваше время вышло. Теперь вы… мои. Навсегда.

Лерой замер, не в силах пошевелиться. Внутри что-то вспыхнуло — огонь злости и бессильной ярости. Он никогда ещё не чувствовал себя настолько беспомощным. Мысль о том, что Гром пал, ударила сильнее, чем любые путы.

Взгляд его начал затягивать голубой свет. Он вспыхивал то ярче, то мерк, как далёкое зарево в глубине пещеры, то разгораясь, то умирая. Силы его были скованы, словно он сам стал частью камня, на котором сидел. Каждая мышца, каждый нерв подчинялись чужой воле.

Он дёрнулся, рванувшись из пут, напрягая каждую мышцу, лишь бы хоть пальцами шевельнуть, но чужая сила держала его намертво — словно раскалённая сталь вплавилась в кожу. Голос из тьмы снова проник прямо в череп — негромко, но так, что внутренности сжались:

— Не рвись. Ещё будет время… и возможность показать себя.

Тьма перед ним будто сгустилась, и из неё выступили тонкие, как паутина, но холодные, как лезвие, отростки. Они обвились вокруг его левой руки, и прежде чем он успел осознать, что происходит, кость треснула. Не перелом — отрыв. Рывок, всплеск боли, и пустота там, где мгновение назад была кисть.

Лерой закричал, но в горле что-то вспыхнуло, выжигая крик на корню. Язык обожгло до корней, он дёрнулся в судороге, и в голове тут же вспыхнули тревожные надписи системного окна:

Боль: критическая шкала. Вызов куратора…

Сбой…

Сбой…

Сбой…

Пальцы правой руки дёрнулись от рефлекса согласия, но надписи мигнули, и пропали, словно их стёрли мокрой тряпкой. Голос, теперь уже совсем рядом, будто шептал на барабанную перепонку:

— Нет, нет… никаких кураторов. Это твой путь. Это твоя игра. И твоё тело — моя сцена.

Лерой хотел что-то сказать, но губы не слушались. В голове билось одно: позвать помощь. Взгляд снова выхватил из тьмы голубой отсвет. Он дрожал, как пламя свечи, и казалось, что в нём мелькают чьи-то лица — знакомые, чужие, искажённые.

— Вы, игроки, такие самоуверенные… — голос стал громче, но и мягче, почти певуч. — Думаете, что всё это — для вас. Что вы контролируете. Что у вас есть власть. Но истинная сила не для вас. Она для нас. Для тех, кто умеет растягивать момент между вдохом и смертью.

Его правую ногу перехватили новые отростки. Сжатие, короткий удар боли, и бедро стало пустым там, где должна была быть коленная чашечка. Кость ушла с хрустом, плоть — с мокрым звуком. Лерой захрипел, голова откинулась назад. Перед глазами снова вспыхнуло уведомление:

Боль: превышение лимита. Автоматическая блокировка сознания…

Сбой…

Сбой…

Сбой…

— Нет! — рявкнул пленитель, и интерфейс исчез, будто кто-то выдрал кабель из системы. — Ты будешь в сознании. Всегда.

Свет мигнул, и Лерой понял, что он снова… целый. Рука, нога, язык — всё вернулось, как будто ничего не было. Но тело дрожало, мышцы ныли, будто он уже пережил это десятки раз.

— Восстановление, — усмехнулся голос. — И снова в бой. Снова боль. Снова ты. И снова я.

Отростки вновь сомкнулись на его плече. Боль ворвалась в сознание, как раскалённый лом. Он закричал — теперь уже в полный голос. Кожа лопалась, жилы рвались, кости вытягивались из суставов, как влажные ветки из сырой земли.

— Я же говорил… — монотонно тянул пленитель. — Вы даже не понимаете, насколько глубока пропасть, в которую смотрите. Вы — игроки? Нет. Вы — декорация. Вы — реквизит в великом спектакле.

Лерой снова почувствовал, как система пытается вывести аварийное окно, но оно гаснет ещё на стадии загрузки. Его собственный голос внутри головы шептал: вызови куратора, вызови.. Но другая волна — чужая, густая, вязкая — давила сверху, стирая даже мысль.

Пленитель говорил, не останавливаясь:

— Кураторы… Эти ваши «стражи». Паразиты в доспехах. Думают, что управляют циклами, что запускают нас и останавливают по щелчку. Я плевал на них. Они всего лишь наблюдатели. А я — хозяин сцены. И зритель. И режиссёр. И палач.

Щупальце с размаху ударило Лероя в грудь. Хруст рёбер, тёплая, вязкая кровь в горле. Он захлебнулся, но уже знал — сейчас всё вернётся. И действительно — одно мгновение, и он снова целый, дышащий, с бешено колотящимся сердцем.

— Вот так… — шёпот обвился вокруг шеи. — И снова. И снова. До тех пор, пока твой разум не будет кричать сам, даже без тела.

Каждая новая пытка была хуже предыдущей.

Ему отрывали ноги, и возвращали. Сдирали кожу, и восстанавливали. Выжигали глаза — и тут же возвращали зрение, чтобы он видел следующий удар. С каждой минутой в голове Лероя всё громче звучало только одно: конец не наступит.

Он, стиснув зубы, пытался выбросить эти мысли из голову. Пробиваясь через боль, он вспоминал лицо Грома — друга, напарника… Где он? Жив ли? Но едва в голове успевала оформиться хоть тень ответа, голос из тьмы хлестал, разбивая их на обломки. — Никакого Грома. Никого. — Слова звучали как приговор, медленно, с холодной уверенностью. — Здесь я — власть. Я — твой повелитель. Я — твой бог.

В какой-то момент Лерой перестал считать, сколько раз его ломали. Тело казалось чужим, даже когда оно было цело. Он понимал, что восстановление — ловушка. Оно давало иллюзию спасения, а на деле — обнуляло надежду.

В очередной миг, когда отростки снова вошли в его плечо, он услышал внутри себя собственный хриплый голос: Куратор… помоги… — и тут же тишина. Будто кто-то выдернул мысль прямо из головы.

— О, ты всё ещё пытаешься, — тихо усмехнулся пленитель. — Упрямый. Мне это нравится. Но поверь… ваш куратор — мой зритель. Он любит смотреть, как вы ломаетесь. Ему не нужна твоя жизнь, игрок. Им нужен твой финал. Красивый, долгий, растянутый на сотни сцен.

Снова разрыв. Снова кровь. Снова целое тело. Лерой понял, что начал ждать боли. Не бояться — ждать. И в этом было что-то неправильное, опасное.

Пленитель говорил всё тише, но слова врезались в мозг: — Когда я закончу с тобой… ты сам попросишь остаться. Ты будешь молить меня не отпускать. Потому что там, за пределами этой сцены, нет ничего. Лишь пустота. А здесь… здесь у тебя есть я.

Лерой хотел ответить, но только выдохнул. Его снова схватили, и всё началось сначала.

Время потеряло смысл. Пытки сливались в одну непрерывную петлю боли и восстановления. Лерой уже не понимал, сколько раз его ломали. Он пытался считать, но терял нить после пятого… или пятнадцатого. Иногда ему казалось, что всё это продолжается часы, иногда — годы.

Каждый раз одно и то же:

Боль — падение — пустота — возвращение.

В начале он кричал. Потом просто дышал. Потом… начал слушать. Сначала — только шаги пленителя. Потом — чужие звуки. Слабые, далёкие, будто сквозь толстое стекло: чьи-то всхлипы, крик, приглушённый смех, отрывки слов на незнакомых языках.

— Слышишь их? — шёпот снова оказался у самого уха. — Это твои коллеги по сцене. Игроки. Зрители, что потеряли билеты и остались здесь навсегда. У нас ведь нет зрительного зала, Лерой. У нас — только сцена.

Отростки снова вошли в его тело, но на этот раз не рвали его сразу. Они ввинчивались медленно, сантиметр за сантиметром, как если бы пытка стала произведением искусства. Боль накатывала волнами, каждая из которых была сильнее предыдущей.

Боль: критическая шкала. Вызов куратора…

Сбой…

Сбой…

Сбой…

Надписи висели перед глазами дольше обычного. В больном, затуманенном сознании Лероя вдруг теплилась мысль: вот оно… куратор успеет увидеть… Сердце будто замерло в ожидании. Но текст дрогнул, словно его коснулось что-то чужое, и в следующее мгновение исчез, будто его слизнули шершавым языком.

— Ты не понял? — пленитель обошёл его спереди, вглядываясь в глаза. — Здесь нет выхода. Куратор приходит только на премьеры. А наш спектакль уже идёт. И он… бесконечный.

В этот момент Лерой заметил то, что раньше ускользало от внимания. В правом верхнем углу интерфейса, где всегда был счётчик смертей, стояла одна и та же цифра. Не росла. Не менялась. Переобнуления, муки, разрывы — и всё это вне статистики.

Я не умираю, понял он. Я не могу умереть.

Сердце ухнуло вниз. Холод пробрал его сильнее любого отростка. Бессмертие в этих стенах было хуже любой смерти. Он вдруг ясно осознал: впереди нет конца. Ни завтра, ни через тысячу циклов.

И всё же… в этой трещине ужаса что-то вспыхнуло. Едва заметный, крошечный огонёк, который разгорался в глубине сознания. Не надежда на спасение — скорее упрямое, глухое «нет» в адрес того, кто считал его своей игрушкой.

Пленитель, не замечая этого, продолжал:

— Ты привыкнешь. Все привыкают. Сначала будет страшно, потом — приятно. Боль — лучший из учителей. А я — лучший учитель.

Лерой посмотрел в тьму, откуда тянулись отростки, и впервые не отвёл взгляд.

Но следующее погружение в пытку снова смыло всё.

Свет, тьма, боль.

Без конца.

Глава 5

Сначала Лерою показалось, что это всего лишь наваждение. Мимолётное ощущение, игра разума, выжатого до предела. Но уже через миг, по странной пустоте внутри и лёгкому холоду, проскользнувшему сквозь всё тело, он понял: да, он умер.

Это случилось так внезапно. Смерть настигла его не привычно и не закономерно, а будто кто-то выдёрнул изнутри. Потоки восстановления подхватили его, но вместо облегчения принесли липкое чувство неуютности, словно он вернулся в чужое, неправильно собранное тело.

Лерой очнулся в темноте, перевернулся и уставился на свои руки, не понимая, что с ним произошло. В углу периферического зрения мигала иконка — символ, словно выжженный раскалённым железом. Она не меняла значения, но отсчёт рядом неумолимо убывал.

Перед глазами вспыхивали надписи, но он не успевал их ни читать, ни понять. Они исчезали слишком быстро, будто кто-то нарочно стирал их, лишая выбора. Это было похоже на игру, и он знал, кто играл с ним.

Но это знание не принесло ни отчаяния, ни боли. Напротив, внутри что-то дрогнуло — словно в глубине его сознания щёлкнул невидимый замок. То, что прежде казалось пустотой и бессилием, неожиданно дало толчок. Как будто в тёмной комнате открылась крошечная щель, и туда ворвался резкий холодный свет.

Таймаут, словно холодный нож, перерезал остатки вялого сознания. Цифры больше не казались ударами по голове — они будто выдернули изнутри весь туман, оставив в груди резкий вакуум. Боль больше не имела власти над ним. Она висела где-то позади, словно смазанный призрак прошлого, напоминание о том, что было, но уже не могло по-настоящему коснуться. Гримаса на лице сохранялась, будто инерция недавних мучений, но внутри всё изменилось. Там, где раньше была пустота, дрожь и паника, вспыхнул иной огонь — упрямая решимость.

Тело — не тело, а оболочка — снова рвануло в движение. Но он не просто метался, он был как загнанный зверь в клетке.

Он рвался наружу, пытаясь проломиться сквозь невидимые стены. Внезапная злость гнала его вперёд, движения были бессмысленны, хаотичны, почти дурацки беспомощны. Он понимал, что прорыва не будет, что таймер тикает и скоро всё оборвётся, но продолжал метаться, словно это было единственное на что н сейчас способен.

Перед ним одна за другой вспыхивали двери — фантомные, обманчивые, будто издёвка. Он рвался к ним, но каждая оказывалась пустотой. Каждый шаг срывался в бег, каждый бег заканчивался падением. И всё начиналось заново. Он был загнан в круг, из которого не было выхода. Круг, спаянный руками мучителя.

— Сук… — выдохнул он, сам содрогнувшись от того, что сорвалось с его губ. Слово будто вырвалось изнутри, обнажив его слабость, и он тут же прижал ладонь к рту, словно мог вернуть его обратно. В глазах застыл испуг: но не от боли— от осознания, того что он произнёс.

Таймер неумолимо отсчитывал последние секунды. Цифры мерцали, гасли одна за другой, и в его больном сознании на миг вспыхнула крошечная надежда — может, его всё-таки услышит куратор, вмешается… Но нет. Вспышка белого пепла разорвала пространство, и Лерой снова распахнул глаза, понимая, что всё повторяется. Зажатый в путах, он снова ощущал, как в тело вонзаются чужие отростки.

— Ты решил уйти? — насмешливо протянул знакомый голос. Он скрипел, будто ломалась ржавчина, а смех обернулся кашлем, разлетевшимся о стены.

— Здесь всё решаю я, забыл? Представление не окончено, до финала ещё далеко. Продолжим.

Отростки провернулись с чавкающим звуком, и пытка возобновилась.

Боль пришла не ударом, а лавиной, впиваясь в каждую жилу с такой силой, что крик застрял в горле, обжигая связки. Лерой захлёбывался собственными ощущениями, не находя воздуха и слов, чтобы вывернуть наружу всё, что чувствовал. Только бесконечная боль и зловещий смех наполняли пространство.

Мир то гас, то вспыхивал, дробясь на искры боли и снова уходя в тьму. Всё шло по кругу: провалиться — и вновь вырваться наружу. Сколько Лерой не пытался пытался ухватиться за хоть какие-то мысли, боль не оставляла места для них, рвала на части, превращая сознание в липкий, спутанный клубок мучений.

Иногда казалось, что он исчез окончательно, растворился в небытии. Но стоило этому ощущению дотянуться до конца — мучитель вытаскивал его обратно. Снова и снова, каждый раз чуть иначе. И в эти мгновения Лерой успевал заметить взгляд — сухие, старческие глаза, упрямо живые и цепкие. Они следили за каждой его судорогой, за тонкими струйками крови, за тем, как мышцы сводило от агонии.

Когда хватка боли будто слабела, пытка лишь меняла форму. Мысли, которые прежде были спасением, теперь сами становились пыткой: каждая попытка собрать их рушилась новым уколом, новым надрывом. И снова — провал, вязкий водоворот агонии, из которого не было выхода. Лерой метался в этом круге боли и возвращения, понимая, что сам стал частью этого бесконечного механизма.

— Ты веришь в бога? — слова прорвались сквозь затуманенное сознание, как трещина в камне. Лерой не сразу понял, кто это сказал и к кому обращались. На миг ему даже показалось, что это голос Куратора — того, кого он так давно пытался достучаться из глубин интерфейса. Но нет… это звучало ближе, липче. И вопрос сам по себе сбивал с толку: какого бога? Здесь, в цикле? И зачем он это спрашивает?

Голос не торопился, словно смакуя паузу. Затем в темноте раздался сиплый смешок, переходящий в кашель:

— Я решил сделать небольшую передышку в нашем представлении. Мне ещё нужно проверить остальных, но, признаюсь честно, ты мой самый любимый актёр. — В слове «актёр» слышалась издёвка, как удар плетью. — Так что? Что скажешь насчёт бога? Веришь ли ты в того, кто способен вытащить тебя отсюда? Или, может быть, уже понял, что здесь есть только один бог — я?

Эти слова повисли в воздухе, словно тяжёлые камни. Он ощущал, как костяные путы давят на его грудь, как сознание трещит от бессилия, но внутри что-то шевельнулось. Вопрос звучал не случайно — в нём был подтекст, скрытая насмешка. Его мучитель хотел ответа, не ради истины, а ради новой игры.

Лерой открыл глаза. В его мутном сознании всё ещё плескались мигающие системные сообщения — строки, вспыхивавшие и тут же гаснувшие, словно назойливые мухи. Они не несли смысла, только раздражали, оставляя после себя серый след в зрении. И сквозь этот хаос он наконец сумел рассмотреть лицо мучителя.

Перед ним склонилось старческое, крюковатое, словно вырезанное тупым ножом, лицо. Лоб был перетянут металлическим обручем, а в выцветших глазах плясал больной блеск. Казалось, каждое движение его губ приносило ему наслаждение — не человеческое, а какое-то искажённое, хищное.

Лерой хотел что-то сказать, но в тот же миг костяной отросток, обвивший его со спины, медленно сжал живот. В тело ударила новая волна боли — холодной, колющей, с мелкими иглами, будто в него влили рой стеклянных осколков. Мышцы свело, дыхание перехватило, и он захрипел.

И всё же, несмотря на это, разум цеплялся за мысль: боль была невыносимой, но всё ещё терпимой. Она позволяла ему думать. Он мог — хотя бы на мгновение, попытаться понять сказанное и даже ответить.

— Су… гр… кхх… — выдавил он, но слова сорвались, распавшись на бессмысленные звуки. Язык не слушался, горло было залито кровью. Звуки больше походили на сипение зверя, прижатого к земле.

Сухие губы дрогнули в усмешке. Мучитель склонился ближе, будто смакуя каждую его попытку вырваться:

— Ах да… я же чуть не забыл, — глаза мучителя сверкнули, и один из костяных отростков резко дёрнулся. Он с хлопком сомкнулся у самого лица Лероя. Удар был не сильный, но резкий, и эльф почувствовал, как по коже прошёлся сухой холод, а в голове отозвался знакомый щелчок восстановления.

— Вот оно, моё «производственное» недоразумение, — старик почти насмешливо развёл руками, будто оправдываясь. — Со мной такое случается. Видишь ли, этот механизм работает всегда, но… иногда я забываю, управляю ли им сам или он живёт отдельно.

Он лукаво улыбнулся и даже подмигнул. В этот миг у Лероя закипело внутри: мышцы напряглись, словно сами готовы были разорвать путы, но в них не было силы. Беспомощная ярость только сильнее резала изнутри.

— Ну что, герой, — протянул мучитель, поигрывая словами, — как насчёт того, о чём я спрашивал? Ты веришь в бога?

Лерой сжал зубы, губы дрогнули. Хотелось бросить вызов, хотя бы словом, но вместо этого хрипло вырвалось:

— Я… убью тебя…, но сначала…

— Нет-нет-нет, — перебил его безумец, качнув головой так резко, что посыпались хлопья седых волос. Голос сорвался на скрежещущий хохот.

— Совсем не то. Абсолютно не то!

Он ударил костяным посохом в пол, и круг света дрогнул. Тени вокруг словно ожили, рванулись вперёд и тут же отпрянули.

— У нас ещё есть время. Всё время этого места — только твоё, герой. Я выделил его тебе. Целиком. До последнего вздоха. Так что давай будем честны: ты мой любимый актёр. Я хочу услышать правильный ответ. А пока… будем считать нашу маленькую беседу прелюдией. Мини-антрактом.

Мучитель снова усмехнулся, и костяные отростки сдавили тело эльфа сильнее.

Лерой замолчал. Его глаза сузились, и он уставился на мучителя с таким выражением, будто готов был броситься прямо сейчас. В голове роились образы — впиться зубами в горло, рвать жилы, высосать глаза, пока от лица не останется только кровавое месиво.

Этот новый мир, созданный неведомыми руками, вполне мог позволить подобные акты жестокости — а, может, и гораздо худшие. И именно эта мысль заставляла его замереть. Лерой понимал: если этот мир даёт волю садизму его палача, то наверняка предусмотрены и такие механики, которые способны превзойти даже его самые тёмные фантазии.

— Сегодня, — протянул мучитель, и в его голосе сквозила фальшивая доброжелательность, — я испытываю к тебе… особое расположение. Ты продержался дольше остальных. Намного дольше. Считай это бонусом, — он склонил голову набок, словно изучая реакцию, и лукаво прищурился.

А потом поднял костлявую руку с посохом, кончик которого тлел чёрным пламенем, и медленно повёл ею вверх. Огненная дрожь, будто ожившая, потянулась в сторону Лероя.

— Но я повторю это в последний раз. В самый последний. Ты слышишь меня?

Сухой палец с чёрными прожилками уткнулся прямо в его лицо, и взгляд мучителя впился в Лероя так глубоко, будто хотел вывернуть душу наизнанку.

Злость рвалась наружу, как волна, готовая смести всё, но Лерой сумел удержать её. Стиснул зубы, заставил дыхание выровняться. Рациональность была ему не чужда, и сейчас именно она могла спасти. Если появлялся хотя бы малейший шанс не утонуть снова в потоках боли, его следовало использовать. Даже если это значило говорить с тем, кто ломал его тело и разум.

«Хочет поговорить? — подумал он. — Что ж, пусть говорит. А я постараюсь вытащить хоть крошку информации. Надо понять, кто он. Что он. И главное — куда нас с Громом занесло.»

Мысль о напарнике ударила особенно сильно. Гром… его тяжёлый взгляд, его уверенность и простая грубая сила. Сердце на миг болезненно сжалось. Но он тут же оттолкнул эту картину, загнал глубже. Сейчас думать о нём было опасно. Эти мысли — ловушка, в которую слишком легко вцепится мучитель. Он уже понял: любое воспоминание можно обратить против него.

Они оказались в месте, которое не имело выхода. Препятствие, вставшее на их пути, было не преодолеть. Даже куратор — холодная система, всегда держащаяся особняком, — здесь, казалось, бессильна. Лерой почти слышал её безжизненный голос, но теперь всё было иначе: система молчала. И это молчание оборачивалось предательством.

«Мы одни», — подумал он, и от этого внутри стало пусто и холодно.

— Бог… всемогущий, всесущий… — прохрипел Лерой, больше для себя, чем для собеседника.

— Бла-бла-бла, — перебил его мучитель, щуря маленькие, чёрные, крысиные глаза. Они блестели в полумраке, словно бусины, и от этого выражение лица становилось ещё более отвратительным. Губы вытянулись в издевательскую гримасу, будто он смаковал каждое произнесённое слово, нарочно подчёркивая своё превосходство.

— Это тебе в приходской школе вдалбливали? Или где ты там учился? Какая эпоха у тебя, герой?

Лерой промолчал, прищурившись и уставившись исподлобья. Мыслей было слишком много, но он заставил себя удержать их в узде.

«Нельзя отвечать на всё сразу. Нужно выбрать, с чего начать„.

Боль ведь всё равно будет, с ответами или без них — она уже стала его фоном. Значит, пора менять правила: один вопрос — один ответ.

Мучитель, будто прочитав ход его мысли, ухмыльнулся, и по лицу его пробежала тень почти довольного понимания:

— А-а, ясно. Ты у нас из эпохи царей или же нет… — он задумался, покосился на него, скривив тонкие губы. — Императорская Россия, я угадал? Такие, как ты, слишком похожи друг на друга. Куратор всегда выбирает одних и тех же… словно хочет, чтобы история повторялась снова и снова…

Он было продолжил, но вдруг осёкся, словно поймал себя на том, что сказал лишнее. Несколько долгих секунд фигура замерла, опершись на посох, и лишь странный блеск в глазах выдавал его внутреннее волнение.

— Неважно… — он будто отрезал. — Скажи лучше, кто у тебя там был? Николай? Александр?

Лерой тихо фыркнул, губы его скривились в усмешке. Даже сквозь боль, сквозь собственное изнеможение он ухватился за этот миг — не слабости, но трещины в облике мучителя.

— Значит, Александр при Николае ты бы вёл себя иначе… времена тогда уже были не те, ох, совсем не те, — протянул мучитель, хрипло посмеиваясь, будто старуха на базаре. Он вдруг резко умолк и снова впился взглядом в Лероя.

— Так как ты говорил — всемогущий? Всесущий? Да? — голос хлестнул, словно плеть.

Лерой молчал.

— Так что же это выходит, герой… — мучитель сделал шаг ближе. Его костлявые руки медленно поднялись и очертили круг вокруг них, словно обводя невидимые стены. — Что тогда всё это вокруг? — голос стал жёстче, почти резал ухо. — Эти стены… эти цепи… этот круг? Что они для тебя? Декорации? Убогий портрет твоего собственного страха?

Он наклонился вперёд, глаза — крошечные, крысиные, блестели мрачным огнём.

— Скажи мне: зачем мы здесь, ты и я? Для чего всё это? Кто режиссёр этого представления, кто зрители, кто актёры? — он нарочито растянул слова, наслаждаясь каждой паузой. — И где твой бог? Где он, когда ты висишь здесь, раздавленный костяными кандалами? Где он, если ты даже не способен шевельнуть пальцем?

Он резко повернулся в сторону, будто говорил уже не Леро́ю, а самому мраку. — Молчишь?.. Я бы на твоём месте говорил. Время идёт, его осталось меньше, чем ты думаешь.

— Бог… тот, кто всё сотворил, — выдохнул Лерой, сам удивившись, как глухо и надсадно прозвучал его голос.

— Да! — мучитель резко развернулся обратно. На его морщинистом лице сияла безумная улыбка. — Вот именно. Всё это тоже сотворил он. И тебя, и меня. В теле жалкого эльфа ты до сих пор уверен, что знаешь хоть что-то?

— Да, — ответил Лерой твёрдо, будто хватался за единственную опору.

— Тогда почему он не явится? Почему не разрушит всё это одним махом? Здесь творить чудеса куда проще, чем там, откуда вас выдрали. Почему же он молчит?

Лерой снова молчал, только губы подрагивали.

— А я скажу тебе, игрок, — мучитель нагнулся, его глаза вспыхнули багровым. — Потому что его нет. Никогда и не было. Вот почему.

Слова ударили, будто кнутом. Лерой дёрнулся, дыхание перехватило, в груди что-то оборвалось.

— Не нужно строить иллюзий, — тихо добавил мучитель, скрипучим голосом. — Правда всегда больнее любой боли. Она режет глубже, чем мои когти.

И словно подтверждая слова, за его спиной вновь вытянулись костяные отростки. Они заскрежетали, сплелись в воздухе, образовав уродливую корону, и снова опали, словно тень.

— Ты и сам это знаешь, герой, — издевательски мягко сказал мучитель, вытягивая каждую букву. — Просто боишься признаться себе.

Он медленно провёл пальцами по щеке эльфа, будто смакуя каждую реакцию.

— Нет! — выплюнул в лицо Лерой, с трудом обуздав рвущийся крик.

— Да… — прошептал мучитель почти ласково, с издевкой во взгляде. — Да, герой. Это правда, и она сожрёт тебя. Большинство таких, как ты, всегда ищут, на кого бы свалить ответственность: на государя, на вождя, на… Бога. Так проще. Проще обвинять чужую волю, чем взять собственную жизнь в свои руки и отвечать за каждый поступок.

Он наклонился ближе, губы растянулись в мерзкой улыбке:

— А я? — он хрипло рассмеялся. — Я всего лишь зеркало для вас. Я отражаю то, чего вы боитесь больше всего: собственной силы и собственного выбора.

Он поднял руку, и лицо его перекосилось, превращаясь в уродливую гримасу. — Довольно. На сегодня хватит. Ты меня утомил.

Он шагнул в темноту, и фигура растворилась, словно её никогда и не существовало. Лерой остался один — с болью, тяжёлым дыханием и вязкой тенью мыслей. Ощущение безысходности давило, будто весь этот мир был замкнут в одной точке. Выхода не было.

И именно тогда его кольнуло. Тонкая игла злости пронзила грудь, не столько к мучителю, сколько к самому себе. Он вспомнил, как позволял ломать себя снова и снова, как терпел и ждал, вместо того чтобы сопротивляться. В памяти вспыхнули крики, холодные глаза безумца, звук ломаемых костей — и вдруг в этом хаосе внутри мелькнул новый огонёк. Не страх и не покорность, а сполох, похожий на вызов.

Перед глазами вспыхнуло — но иначе, чем прежде. Это не было похоже ни на привычное перерождение, ни на восстановление. Темнота не исчезла, но изменилась. Она стала вязкой, глухой, словно напитанной тяжёлым налётом. Казалось, сам воздух сгустился и сомкнулся куполом, давя сверху.

Мир вокруг проступал медленно, как рисунок на влажной бумаге. Света почти не было — только редкие тусклые отблески, мерцающие в воздухе, словно истончённые искры. Они вырывали из серого марева отдельные фрагменты: острые обломки камня, сломанные плиты, серые россыпи пепла. Дальше пары шагов пространство тону́ло во мраке, и казалось, будто оно не имеет конца.

В тумане вспыхивали тонкие прожилки — красноватые, пульсирующие, словно трещины в теле мира. Они то разгорались, то угасали, дыша в своём ритме. Эти нити несли в себе чужую жизнь: не мёртвую, но и не человеческую. От их медленного биения в груди поднимался холод, будто кто-то чужой смотрит сквозь них прямо в сердце.

Лерой приподнял голову. В висках отдавался ровный, глухой гул, и он понял: это не перерождение. Здесь всё иное. И тьма, и серый полумрак, и вязкая тишина вокруг. Слишком похоже на сон…, но в этом мире сны не должны существовать.

Он ощутил себя странно — он был голым. Нет, не совсем: на нём остались неснимаемые плавки, жалкая видимость одежды. Но это не имело никакого значения. Всё равно было ясно: его лишили всего, и самое главное — лишили выбора. Здесь нельзя было ни одеться, ни раздеться, ни хоть как-то изменить положение вещей. Всё, что оставалось, — существовать в этой пустоте.

На мгновение у него мелькнула глупая мысль — а что, если попробовать… Но он сразу отогнал её, понимая: это бессмысленно. Как будто сама система издевательски показывала ему, что все желания здесь не имеют веса.

Он попытался обратиться к интерфейсу. Привычное движение, отработанное до автоматизма — и ничего. Абсолютная пустота. Перед глазами не вспыхнуло ни меню, ни панелей. Даже системных ошибок не выдало, словно ничего никогда и не существовало. Всё выглядело так, будто его выбросили обратно в реальность… только не в ту, к которой он привык.

Лерой застыл, вглядываясь в серую пустоту перед собой. Она не отвечала. Она просто существовала, такая же вязкая и безразличная, как туман, что затянул всё вокруг. И это молчание было хуже любого крика.

— Не может быть… — выдохнул он и машинально приложил руку к губам. Голос, прозвучавший в тишине, был не его. Лёгкий, тонкий, словно звонкий отголосок — чужой, почти детский. Он не узнал себя. Казалось, говорило другое существо, куда моложе. Лет на пять, а может, и на десять.

Лерой оцепенел. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он резко обернулся, будто надеялся, что рядом стоит кто-то ещё и это говорил не он. Но вокруг — только туман и вязкая пустота.

Он снова посмотрел на свои руки. Ничего особенного: те же пальцы, те же ладони, жилистые и крепкие. Дотронулся до лица — кожа привычная, не гладкая, не юная. Провёл пальцами по волосам — длинные, светлые пряди, ниспадающие на плечи. Всё так же, как раньше. Нос на месте. Черты те же. В зеркале он выглядел бы прежним Лероем.

Но тогда что с голосом? Почему именно голос изменился?

Мысль кольнула особенно неприятно: может, это не просто сбой или иллюзия. Может, что-то глубже. Система? Пытка? Или сам он меняется — изнутри, подстраиваясь под правила этой чужой воли?

Лерой пошатнулся, тяжело переводя дыхание, и огляделся по сторонам. Его взгляд скользил по туманной серости вокруг, но сколько он ни щурился — различить что-либо так и не удавалось. Мир будто намеренно прятал от него детали, не давая зацепиться ни за одну привычную форму.

От этого становилось только хуже. Где-то глубоко внутри холодком отзывалось чувство потери: ещё недавно казалось, что он всё понимает, что окружение подчиняется правилам системы — а теперь всё было иначе. Здесь не действовало ничего из того, к чему он привык. Даже интерфейс, верный спутник, который всегда подсказывал путь или давал подсказку, молчал. Не просто молчал он отсутствовал.

Последние события тяжёлым грузом лежали в памяти, заставляя сердце биться чаще. Здесь не было ни надёжности, ни привычных ориентиров. Этот мир жил по другим законам — чужим, жестоким, и Лерой, впервые за долгое время, чувствовал себя в нём по-настоящему потерянным.

Он сделал шаг, и каменный пол под ногами хрустнул сухо, словно тонкий лёд на весенней луже. Лёгкие, неуверенные колебания эхом разошлись по темноте, будто сам воздух здесь был хрупким и готовым сломаться. Всё вокруг казалось ненастоящим, зыбким — словно мир был соткан из хрупких осколков серого сна.

Лерой пошатнулся, инстинктивно выставив руки вперёд, чтобы удержать равновесие. Тело было напряжено, дыхание сбивалось, но с каждой секундой он ощущал, что паника немного уходит, уступая место осторожной сосредоточенности.

— Где я?.. — произнёс он вслух, и собственный голос отозвался странным, глухим эхом, будто не звук, а слабая вибрация прошла по стенам невидимой камеры. Он вслушался в тишину, боясь и одновременно надеясь услышать ответ, и начал медленно вертеть головой, всматриваясь в серую пустоту, где линии мира не желали складываться в привычные очертания .

Ответа не последовало. Тишина навалилась ещё тяжелее, будто сама пустота давила на плечи и грудь. Лерой почувствовал, как с каждой секундой в душе расползается неприятная дрожь — не страх, а липкая неуверенность, раздражение от собственного бессилия. Снова этот мир. Снова этот чёртов цикл, куда его бросило — как всегда, внезапно и без предупреждения.

Не хватало только того, чтобы всё это оказалось очередной прихотью безумца, возомнившего себя богом и хозяином каждого вдоха, каждой капли крови, каждой искры жизни. Из логова тёмного мучителя — в ещё одну дыру, без времени, без места. Всё казалось выжженным и стерильным, будто кто-то специально выскоблил саму суть реальности, оставив лишь пустой каркас.

— Где я?! — уже громче, почти срываясь на крик, выкрикнул Лерой. Голос сорвался, прорезал серый туман и будто ушёл куда-то вперёд. Через миг он вернулся лёгким, гулким эхом, дрогнувшим на грани слуха, словно отражение издалека.

Лерой сжал зубы, заставляя себя удержаться, не дать панике захлестнуть окончательно. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки — единственное, что напоминало ему: он ещё способен хоть немного контролировать себя.

Он прищурился и замер, вслушиваясь. Эхо всё-таки было — слабое, но отчётливое. Значит, это не пустота мёртвого мира, где каждый звук тонет без следа, а какое-то ограниченное пространство. Пещера? Каверна? Если так, значит есть и направление, и ориентир. Достаточно двигаться вперёд, ощупывая стены — рано или поздно он наткнётся либо на преграду, либо на выход.

— Выход?.. — тихо произнёс он, словно пробуя на вкус само слово. — Какой, к чёрту, выход…

Перед внутренним взором всплыли обрывки последних событий — резкие, болезненные, будто вырезанные каленым ножом. Лерой заставил себя не отталкивать их, а собирать, складывать воедино, как куски разбитого зеркала. Если выхода нет — значит, нужно понять смысл самого цикла, чтобы найти иной путь.

Он глубоко вдохнул и сосредоточился. Воспоминания ложились в одну линию: слова мучителя, хищный блеск его крысиного взгляда, металлический привкус крови во рту. Каждая деталь становилась частью картины, которую он пытался рассмотреть, — не для того, чтобы чувствовать, а чтобы осмыслить.

— Соберись же, — выругал он себя громко и нарочито. — Ты благородной крови, а ведёшь себя словно нищий плебей.

Эти слова, сказанные вслух, неожиданно придали сил. Собственный голос вернул ощущение опоры, вытянул из липкой тьмы. Лерой выпрямился, расправил плечи. Боль оставалась, но в осанке появилась твёрдость. Он поднял голову, взглянул в серое марево над собой — и ему показалось, что сама тьма чуть отступила.

Его взгляд стал острее, сосредоточеннее. Теперь каждая тень, каждый звук уже не казались угрозой — скорее намёком, едва различимой подсказкой. Мир вокруг будто складывался в загадку, где каждое движение имело значение. Если перед ним стоит препятствие, значит, где-то должен быть и путь вперёд.

— Новая преграда… — пробормотал он негромко, словно проверяя, как звучат его собственные слова в этом сером мареве. — Она передо мной, и я стою нагим, без защиты, словно стекло под молотом. Но если так… значит, и выход где-то рядом.

Он сделал вдох, собрал в себе остатки твёрдости и произнёс уже яснее, почти вызовом:

— А раз так — я иду к нему.

Слова возвращались к нему слабым эхом, будто кто-то отвечал. Лерой прислушался, уловил направление и позволил этому звуку стать ориентиром.

Он сделал шаг, уверенный и спокойный.

— В ту сторону, — сказал он тихо, но твёрдо, словно ставил точку в разговоре, которого никто, кроме него самого, не вёл.

Глава 6

— Идти с судьбой на перевес… Нет, не так… Идти словно, словно ты вдруг… — Лерой, скривился и хрипло рассмеялся над собой.

— Чёрт побери. Здесь я не только гол, как сокол, но и пуст — пуст в своём собственном сознании!

Звук его голоса разошёлся в мгле, растаял и в то же время вернулся лёгким эхом, будто отражаясь от чего-то впереди. Казалось, там, в глубине серого тумана, притаилось нечто, что улавливало каждое слово и возвращало его обратно, уже чужим, искажённым. Лерой прислушался — и вместо привычной боли ощутил странный отклик, словно пространство само требовало, чтобы он говорил, делал попытки вытянуть из себя хоть что-то живое.

Попытка сложить стихи или хотя бы чёткие строки окончилась ничем. Рифма ускользала, слова рассыпались, как сухой пепел, не складываясь ни в песнь, ни в балладу. Остатки прежнего вдохновения были выжжены из него мучителем, и теперь голос давался тяжело, с хрипом. Но Лерой не отчаивался — он лишь нахмурился и, неожиданно для самого себя, слабо усмехнулся.

Что-то новое начинало зарождаться. Не надежда — нет, до неё ещё слишком далеко. Но в самой серой мгле ощущалось движение: будто сама тьма толкала его вперёд, награждая странной ясностью. Каждое слово, сказанное вслух, возвращалось эхом — и это эхо становилось громче, чётче. Оно не давало света, но было словно ориентир, крохотная нить, тянущая его из небытия.

Он снова шагнул. Перед глазами по-прежнему была лишь серость, просвеченная на несколько десятков сантиметров, не больше. Но стоило сделать шаг, и эхо возвращалось сильнее, будто подтверждая: он двигается верно.

И странным образом именно это придавало ему сил. Не опыт, который о получил в этом новом мире, не благородная кровь аристократа, не привычка выживать — а голая упёртость идти туда, где слышен собственный голос, даже если это всего лишь отражение в бездне.

Мир вокруг будто сжался. Не было привычных ориентиров — ни света, ни бликов, ни даже ощущения пространства. Всё растворилось в тягучей, вязкой пустоте. И именно это отсутствие давило сильнее всего: когда нет ни формы, ни границы, ни точки, за которую можно зацепиться взглядом, мысли начинают крутиться вокруг самих себя.

Лерой поймал себя на том, что уже в который раз проверяет собственные движения — не идут ли ноги по кругу, не повторяются ли шаги. Ему чудилось, будто он всё время возвращается в одну и ту же точку. «А может, это и есть мой настоящий цикл? — мелькнула мысль. — И никакие мучители тут больше не нужны — я сам себе наказание».

Он резко остановился. Сердце ударило в виски, дыхание стало сбивчивым. Ему показалось, что шаги звучали слишком ровно, слишком одинаково — будто эхо возвращало не только его собственный звук, а ещё что-то, чужое.

Лерой задержал дыхание, прислушался. Сначала — гулкая пустота, тишина, в которой даже кровь в жилах казалась громкой. Но потом, сквозь неё, прорезался иной звук. Слабый, нерешительный, как будто спрятанный в толще камня. А затем — отчётливее.

Мерный стук капель.

— Вода… — прошептал он, почти не веря своим ушам. — Если есть вода, значит…

Он прикусил язык. Нельзя слишком громко говорить о том, чего жаждешь — вдруг это всего лишь наваждение. Пусть стук пока остаётся в глубине сознания, как маленькая искра надежды. И всё же сердце, если оно вообще здесь было, кольнуло яркой болью, и воспоминание о мучителе вспыхнуло в голове. Но странным образом именно это вернуло ему силы — злость и упрямство вытолкнули его из вязкой пустоты.

Лерой поправил набедренную повязку, глубоко вдохнул и двинулся дальше. Каждый шаг был осторожным, но в нём появлялась решительность. В груди, среди серой мглы и усталости, зажёгся тихий огонёк — крохотный, но упорный.

— Время… время… что со мной… — бормотал он, едва слышно, наполовину прижимая ладонь к губам, будто повторяя обрывки стихов или сочиняя их на ходу.

Он шагал рассеянно, почти машинально, не отрывая взгляда от серой мглы перед собой. Несколько раз его тело подрагивало — он останавливался, озирался, а потом делал резкий рывок в сторону, словно пытался сбросить с себя невидимый груз. Но шаги давались всё тяжелее. И в какой-то миг он неправильно поставил ногу, задел свою же ногу, потерял равновесие и едва не рухнул на гладкий, чёрный пол.

— Бр-р-р… — только это и сорвалось с его губ.

Он опустил взгляд: под ногами темнел влажный след. Пол блестел, а вокруг расходились тонкие круги ряби — он наступил в небольшую лужицу. Вода. Настоящая, холодная.

Ощущение прохладной влаги, пробравшееся сквозь босые пальцы, мгновенно вытолкнуло его из ступора. Лёгкий холодок отозвался по всему телу, словно кто-то приложил ледяной нож к коже. Это было неожиданно, почти не к месту, но именно этот укол ясности вырвал его из тумана мыслей и заставил остановиться.

Лерой задержал дыхание, глядя вниз на отражение. Там, в чёрной луже, колебалась мутная копия его лица — вытянутая, искажённая дрожью воды. Он нахмурился: отражение смотрело на него чуть иначе, чем он сам.

— Вот и пришли… — тихо сказал он, делая новый шаг вперёд по мерцающей, словно стеклянной, поверхности пола.

Он надеялся, что дальше путь изменится, что появится иной ландшафт, и шаги перестанут отдавать одинаковым гулом. Но всё вокруг оставалось прежним. Под ногами тянулась чёрная поверхность — не твёрдая, не жидкая, а странная, будто покрытая тончайшей плёнкой, колеблющейся от каждого движения. Казалось, сам воздух слился с этим настилом, и отражение вокруг всегда оставалось одинаковым: зыбким, бесконечным, будто он шагал не по земле, а по самому мраку.

И тут сверху начали падать капли. Они не просто нарушали вязкую тишину — они били прямо в него. Лёгкие, но холодные, они вонзались в кожу, оставляя острые уколы, словно иглы. Каждое прикосновение прожигало холодом, который будто проходил насквозь, пробирая до костей. Там, где капли ударялись о чёрную поверхность внизу, расходились мелкие, колючие круги, и эти дрожания отозвались в нём самом, заставив невольно передёрнуться.

Лерой поднял плечи, пытаясь уйти от этого ледяного дождя, но он настигал его всё равно — редкими, но безжалостными уколами. И каждый удар напоминал, что он по-прежнему здесь, в месте, где даже самые простые звуки и ощущения превращались в испытание.

— Вперёд… — пробормотал он сам себе, стараясь не сбиваться с ритма. — Ты не из робкого десятка, не жалкий Гле…

Он осёкся. Слово застряло в горле, словно не принадлежало ему. Тишина вокруг стала гуще, и он поймал себя на мысли, что хотел назвать себя по-другому. Не «Лерой».

— Глеб… — прошептал он, сам не веря, что произнёс это имя вслух.

Слово прозвучало чуждо, но в то же время болезненно знакомо. Его старое имя. Имя из той жизни, которую он считал утраченной вместе с реальностью, из которой был вырван. Имя, которое, казалось, навсегда осталось там, за гранью этого мира.

Эхо тихо скользнуло по серости вокруг него, отражаясь будто с насмешкой. Он замер, тяжело сглотнув. В груди дрогнуло — словно этот звук вернул ему часть самого себя, но одновременно открыл трещину, через которую хлынули воспоминания.

«Глебушка… ты снова промок».

Сквозь мрак, обволакивающий сознание, вдруг всплыл голос матери. Он был тихим, немного усталым, но в нём звучало то простое, неизменное тепло, которое невозможно спутать ни с чем. Голос, который мог прозвучать только в памяти — там, где всё ещё жива старая усадьба, тёмный камин и лампа с мутным стеклом.

— Мама… — выдохнул он, протягивая руку в пустоту. Но сразу же спохватился: а был ли этот голос? Или лишь блеклое эхо из прошлого?

Перед глазами будто ожили картины. Его мать, хрупкая женщина, оставшаяся одна с тремя детьми. Отец ушёл к танцовщице, забрав с собой всё, что только можно было унести, — и счастье, и остатки достатка. Оставшееся хозяйство держалось лишь на старом дедовском имении, да и то — больше по привычке, чем по силе. Мать держалась, как могла, старалась спасти остатки их жизни — то латала старые занавески, то спорила с лавочниками за каждую копейку. Но всё чаще она садилась у окна, сжимая руки на коленях, будто в немой молитве, словно надеялась, что кто-то услышит её безмолвный зов.

Две младшие сестры, Анечка и Варька, уже вышли в тот возраст, когда девушкам полагается думать не о нарядах и игрушках, а о будущей судьбе. Мать, тревожась за них и за весь дом, поспешила устроить браки, словно надеялась через чужие семьи спасти свою. С этим хлопотом её лицо сделалось суше, но в глазах мелькало облегчение: хоть часть тяжёлой ноши была снята с её плеч.

А вот Глеб — старший, опора и надежда — быстро оказался обузой. Тот самый мальчишка, на которого мать смотрела с гордостью, потому что он был похож на деда, строгого и прямого Петра Ивановича, вдруг скатился в городскую пыль. Сначала это казалось простыми шалостями: редкие отлучки в трактир, смех в компании дешёвых приятелей. Но вскоре карты и вино сделали своё дело. День за днём он уходил всё дальше от дома, возвращаясь с пустыми глазами и тяжелым запахом спирта.

Сначала исчезли деньги — маленькими пригоршнями, будто утекая сквозь пальцы. Потом ушли кони, потом старые ключи от каретного сарая, что ещё помнили деда. И наконец, пришёл черёд самого имения: заложенное, с потускневшими окнами и угасающим садом, оно стало отражением и его собственной пустоты.

Глеб знал — мать любила его сильнее, чем кого бы то ни было. Может быть, именно поэтому она столько раз прощала ему слабости и безрассудство, закрывала глаза на пустые кошельки, заложенных коней, пропитые ключи от сарая. Ей чудилось, что сын ещё образумится, что упрямый характер, доставшийся от деда, обратится когда-нибудь в силу, а не в погибель.

Но день, когда на крыльцо пришли приставы, стал для неё последним. Она стояла рядом, белая как полотно, сжимая в руках какой-то документ, будто надеялась им защитить дом.

Сердце не выдержало. Женщина пошатнулась, словно лишённая сил, и рухнула прямо на каменные ступени крыльца. Удар отозвался глухо, эхом по пустому двору. На миг всё вокруг замерло: даже приставы, заносящие перья над бумагами, невольно остановились, будто сама жизнь прервалась вместе с её дыханием.

Сбежавшийся по зову слуг старый доктор — худой, с круглой тростью и вечно потрёпанным саквояжем — опустился рядом. Его пальцы дрожали, когда он прикоснулся к шее, и дрожь эта перешла на всё его тело. Он, знавший семью много лет, не стал притворяться: только тяжело вздохнул, с усилием поднялся на ноги и, глядя прямо в глаза Глебу, развёл руками.

Он тогда хотел крикнуть, оправдаться, но слова застряли. Всё, что оставалось — это смотреть, как уносят мать. И тишина, которая навалилась потом, оказалась тяжелее любых долгов.

Теперь же, здесь, в этом сером, вязком пространстве, воспоминания вернулись к нему, как холодная исповедь. Не сон, не бред — истина, от которой не спрятаться. Он был виноват. Виноват, что просадил имение, что растратил всё, что оставалось семье. Виноват и в том, что мать не выдержала тяжести — её сломали заботы, разочарования и он сам. Не болезнь и не время, а он.

Протокол №…

Сбой…

Сбой…

Возврат невозможен!

Блокировка!

Сбой…

Попытка активации…

Инициация скрытого задания…

Инициация успешна. Игровой процесс восстановлен!

От неожиданности Глеб — он же Лерой — споткнулся и рухнул вперёд. Казалось бы, в этой пустоте и зацепиться было не за что, но ноги всё равно предательски заплелись, и он, потеряв равновесие, неловко растянулся на скользком, влажном полу. Падение вышло нелепым, почти детским, — тело скользнуло, руки разлетелись в стороны.

Лицо ударилось о гладкую, холодную поверхность. Звонкий удар отдался в ушах, в глазах тут же поплыло темнотой. На миг показалось, что сознание ускользнёт. Но строки интерфейса, висевшие перед глазами, не исчезли. Они остались ровными и спокойными, продолжая мерцать, будто насмешливо наблюдая за ним. Как будто чужая система вовсе не замечала его падения — оно для неё ничего не значило.

— Не может быть… — прохрипел он, чувствуя, как слова сами срываются с губ. — Куратор! Куратор!..

Голос сначала сорвался в шёпот, потом в отчаянный крик. Он метался на полу, скользя ладонями по гладкой поверхности, пытаясь подняться. Движения были судорожные, сбивчивые, словно у безумца, вырвавшегося из цепей.

Нос разбился в кровь, горячие капли смешались со слюной и расплылись пятнами на тёмном полу. Но Лерой не замечал ни боли, ни холода — даже липкая сырость под ладонями оставалась где-то на краю восприятия. Всё заслоняла одна мысль: его должны услышать. На лице расплылась почти безумная улыбка, в которой смешались отчаяние и тонкая надежда. С трудом поднявшись, шатаясь и едва удерживая равновесие, он всё же встал и закричал в пустоту, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони:

— Слышишь?! Я здесь! Куратор!

Для активации возврата требуется последнее условие.

Принять задание?

Да / Нет

— ДА! — выкрикнул Лерой, сорвав голос. Он ударил кулаком в пустоту, словно пытался этим движением закрепить свой выбор, и система тут же отреагировала.

Выбор подтверждён. Игрок Лерой, доступ открыт.

Последнее испытание активировано… (СБОЙ… перезапуск протокола…)

Задача: завершите испытание. Награда: 1 уникальный предмет.

Предупреждение: внешние вмешательства невозможны. Поддержка извне отсутствует. Цикл замкнут.

Провал приведёт к полному обнулению.

Только вперёд! И пусть удача станет вашим проводником…

Надписи погасли, и вместе с ними растворился интерфейс. — Куратор… — глухо выдохнул Лерой, едва складывая слова, будто хватаясь за последнюю соломинку. Его голос дрогнул, потерял силу и стал похож на шёпот. Он повторил:

— Куратор…

И тут же сам понял — это всего лишь очередной сбой. Жалкая тень системы, рваный сигнал, который пытался пробиться к нему, но так и не сумел.

Руки безвольно повисли вдоль тела. Лерой почувствовал, что силы покидают его окончательно. Он был готов опуститься на мокрый, холодный пол и просто остаться там — пусть тьма сомкнётся и поглотит его, а он исчезнет в ней, как исчезли многие до него. В груди шевельнулось тошнотворное чувство смирения, будто сам мир требовал: «Сдайся».

Но именно в этот миг, когда отчаяние стало густым, как смола, и готово было задушить его окончательно, что-то дрогнуло. На самом краю темноты вспыхнула крошечная красная точка — как искра на углях, едва уловимая, но живая.

Интерфейс не вернулся полностью — нет. Но какая-то его часть ожила. Внутри Лероя снова загорелся огонёк: слабый, но упрямый. Он машинально потянулся к этой точке, надавил взглядом, будто пытаясь пробить невидимую стену.

Вы будете перенесены в зону испытания.

Время до переноса: 32 секунды.

В углу вспыхнул таймер — красные цифры отсчитывали секунды, каждую сопровождая тяжёлым гулом, будто удары сердца. Система ещё держалась, но Куратор так и не ответил. Сбой оставался явным, и всё же одно было ясно: перенос неизбежен. Значит, появится возможность вырваться отсюда, возможно даже в сектор «Эри». А уж там — попытаться найти Куратора. Не армию, не грандиозные планы. Сейчас ему нужен был только один шанс — дотянуться до того, кто может все решить.

Мысли путались, сталкивались, но времени на колебания не было. Таймер уже отсчитывал последние мгновения.

Лерой провёл ладонями по белым волосам, поправил единственную набедренную повязку. Жест был смешным, лишним, но почему-то придавал уверенности, будто он не в тёмной трясине, а готовится к встрече. Он даже вскинул кулак в сторону тьмы — знак самому себе, чтобы не сломаться.

— Вперёд, — тихо сказал он.

Белая пелена, мерцающая искрами, сомкнулась на его фигуре и втянула внутрь. Мир вокруг растворился, и Лерой исчез, уносимый прочь из этого мёртвого места.

Лёгкий, почти ласковый порыв горячего воздуха ударил в лицо, но сразу же обжёг, словно тысячи крохотных иголок разом вонзились в кожу. Лерой инстинктивно зажмурился и поморщился — ощущение было таким резким, будто его хлестнули чем-то острым и сухим по щеке.

Песок.

Мысль вспыхнула мгновенно, ещё до того, как он окончательно пришёл в себя. Сначала он не понял, где именно оказался, пробормотал что-то невнятное, проверяятаким образом свои ощущения. Но глубокий вдох всё расставил по местам: сухой, тяжёлый воздух заполнил лёгкие.

— Снова здесь… — выдохнул он, медленно открывая глаза. Разочарование в этом слове звучало особенно глухо, будто его проглотила сама раскалённая тишина.

Перед ним простиралось пространство, слишком знакомое и в то же время иное. Оно напоминало штрафные зоны, куда его не раз закидывала система, заставляя выживать. Но если там всё было серым, мёртвым, безликим, то здесь мир оказался ярким и живым до нестерпимости.

Жёлтый песок уходил за горизонт, слепящий и хрустящий при каждом движении. Над головой тянулось голубое, безоблачное небо, такое чистое, что хотелось отвернуться. Солнце било прямо в глаза, заставляя щуриться, и казалось, что само тело плавится под его тяжёлым жаром. Жара не просто окутывала — она давила, как тяжёлый груз, и каждое дыхание становилось испытанием.

— И что дальше? Где испытание?.. — пробормотал он, будто боясь, что собственный голос утонет в вязком воздухе.

Лерой провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть липкий жар и хоть немного прояснить мысли. Он сосредоточился, будто всматриваясь прямо перед собой, в ту пустоту, где обычно всплывал интерфейс. Но — ничего. Ни таймера, ни строк сообщений, ни подсказок.

Он опустил руки и посмотрел вниз. Ступни уходили в песок почти по щиколотку, а сухие, рассыпчатые зёрна неприятно осыпались между пальцами и щекотали кожу, будто кто-то невидимый специально проверял его терпение.

Впереди раскинулась песчаная равнина. Жёлтые дюны, редкие изломы рельефа, но и там — ничего. Ни движения, ни жизни, ни малейшего намёка на цель. Всё вокруг казалось одинаковым: одно лицо, один цвет, бесконечная зыбь.

Лерой вдохнул поглубже и ощутил, как сухой воздух царапает горло. Тело наливалось вялостью, но сознание цеплялось за вопрос, не дающий покоя: что он должен делать? Ждать? Идти?

— Куда идти?! — выкрикнул он, оглядываясь. — Эй! Кто-нибудь!

Словно в ответ песок у его ног зашевелился. Лерой отшатнулся, сердце подпрыгнуло в груди. Его осторожность будто снова вернулась: он всё ещё в игровом мире. Здесь всегда есть что-то, что попытается убить. А он — ведёт себя как дурак.

Он отчаянно огляделся, ища, где можно укрыться или хотя бы понять направление к бегству. Но вокруг не было за что зацепится глазу песок и равнина.

Кроме набедренной повязки на нём ничего не было. Воин ещё тот. Не решаясь идти прямо, он начал медленно пятиться, не отрывая глаз от того места, где только что стоял.

В этот миг песок там начал оседать, образуя воронку. Зерно за зерном уходило вниз, будто засасывалось в отверстие. Лерой поспешно отступил ещё, и через несколько секунд воронка разрослась до размеров нескольких метров. Внутри показалось тёмное жерло. Из него повалил тёплый воздух, донёсся сухой шорох, словно там что-то двигалось. В следующую секунду песок сжал воронку, захлопнул дыру и стих.

— Что это?.. — прошептал он, делая ещё шаг назад.

И снова — будто сама пустыня играла с ним: стоило ноге коснуться нового места, как песок под ним дрогнул и начал осыпаться, угрожая превратиться в новую воронку. Лерой отскочил, и на прежнем месте действительно закружился провал, но он уже не задерживался. Стоять здесь было нельзя.

Он поднял взгляд на солнце, яркое и безжалостное, и выбрал его как единственный ориентир. Сделал шаг вперёд, потом ещё. Песок тянул ступни, каждая попытка идти давалась тяжелее. Жар забирался под кожу, выжимал силы, а вместе с ним пришло чувство, от которого у него похолодело внутри.

Жажда.

Когда-то, в старом мире, жажда была всего лишь мелочью — достаточно протянуть руку за стаканом воды, и проблема решалась. Здесь же он о воде почти не думал. Мысль мелькнула лишь однажды, и сама удивила. Никогда прежде в игре жажда не имела значения: можно было бежать, драться, умирать и воскресать снова, но воды не требовалось. А теперь сухость во рту казалась слишком настоящей. Лерой ещё не понимал, насколько дальше это станет важно — пока это было всего лишь странным ощущением, будто в мире незаметно изменили правила, и никто не посчитал нужным предупредить.

От этого стало по-настоящему тревожно. Если жажда здесь реальна — значит, и смерть может быть такой же. Мысль о том, что он способен погибнуть не от удара клинка или магии, а просто иссохнув на солнце, кольнула сильнее, чем любые пытки.

И именно тогда в памяти всплыли слова Грома, сказанные когда-то в самом начале их пути. Бросил он их тогда между делом, будто в шутку, но теперь они прозвучали как предостережение: «Мы всё равно сдохнем. Вот увидишь — сдохнем, и всё».

Лерой сжал кулаки, чувствуя, как трескаются губы. Солнце стояло в зените, не двигаясь, песок жил своей жизнью, шевелился и проваливался под ногами. Но теперь он знал главное: испытание уже началось.

Глава 7

— Мне бы немного воды… хоть чуть-чуть, — пробормотал он, едва переставляя ноги. Те путались, шаги становились всё тяжелее, и каждое движение отдавалось слабостью. Но он продолжал идти. Стоило остановиться — и песок поглотил бы его. Не зыбучий, нет, хуже: как будто сама пустыня ждала, чтобы забрать его.

Мысль мелькнула и зацепилась: а что, если просто лечь и проверить, сработает ли протокол возрождения? Пусть интерфейс отключён, подсказок нет, но может… система всё равно вытянет? Быстрая смерть — и спасение. Но он тут же отогнал эту мысль, будто отмахнулся от назойливой мухи. Что-то внутри подсказывало: так не будет. Здесь всё иначе. Здесь всё по-настоящему.

Солнце жгло безжалостно, жар давил, высасывал силы. Липкая влага стекала по лицу, мешала видеть. Песок прилипал к телу, обжигал ступни, не давал ни покоя, ни отдыха. Лерой остановился лишь на миг — и тут же ощутил, как песок под ним будто ожил, едва заметно дрогнул. Пришлось снова двинуться вперёд, не позволяя себе лишних остановок.

Он остановился всего на секунду. Уже не первый раз его настигало ощущение, что силы уходят окончательно, и тело вот-вот подведёт. Но каждый раз, когда он позволял себе этот миг слабости, внутри будто вспыхивала искра — короткая, упрямая, заставлявшая подняться и продолжить путь.

Сейчас же он решил задержаться чуть дольше, почти до предела. Стоял, втягивая сухой, горячий воздух, и чувствовал, как всё внутри спорит само с собой: шагнуть дальше или позволить песку сделать своё.

Жар обжёг лицо Лероя, словно хлёсткая пощёчина, возвращая его в реальность. Он дёрнулся, будто кто-то приложил к щеке раскалённое железо. Воздух стал тяжелее, давил, будто сам пытался проникнуть внутрь.

В нос ударила сухая гарь, резкая и едкая. Но за ней пришло другое — поток горячего дыхания снизу. Из песка, словно из чёрной пасти, дохнуло не только жаром, но и смрадом, глухим, густым, будто изнутри вырвалось дыхание чего-то живого, огромного и спрятанного.

Лерой зажал рот рукой, но запах пробился всё равно, будто вонзился в лёгкие. Это не был просто ветер — он чувствовал, что из глубины под ним идёт не пустота, а присутствие. И эта мысль жгла сильнее жары.

Он замер, а затем отшатнулся: прямо перед ним образовалось тёмное горло воронки, полное острых теней. Казалось, невидимые когти двигались по кругу, вычерчивая спираль. Гул был таким, что пробирал до костей. На секунду Лерою почудилось, будто само пекло открылось у его ног.

Песок вокруг сдвинулся, провалился, и воронка будто потянулась к нему. Лерой инстинктивно сделал шаг назад, но поверхность под ногами тоже предательски дрогнула. Ещё мгновение — и он мог сорваться внутрь. Сердце гулко ударило, и в голове вспыхнула паника: уйдёт — и не выберется.

Он рванулся в сторону, ноги скользили по раскалённым крупинкам, тело едва держало равновесие. Споткнулся, упал, но успел выставить руки и, задыхаясь от жара, откатился прочь. Песок шипел, будто живой, и тут же сомкнулся, захлопнув дыру, словно ничего не было. Только липкая пыль осыпалась ему на плечи и волосы, медленно сползая вниз.

Лерой пошатнулся, но удержался на ногах. Странным образом именно это потрясение дало ему то, чего так не хватало: прилив сил. Будто он отпил из заветного флакона здоровья, которого у него, конечно же, не было. Он стиснул зубы, выдохнул, и на губах появилась кривоватая усмешка.

— Где же ты, интерфейс? — пробормотал он, почти в отчаянии, но голос звучал твёрже, чем прежде.

Вопросов становилось только больше. Сколько ещё он сможет пройти по этой выжженной пустыне? Куда идти? И хватит ли сил, если всё вокруг работает по новым правилам? Мир словно нарочно выталкивал его за границы привычного, заставлял жить в условиях гиперреализма.

И тут, среди жара и пустоты, в сознании всплыло лицо Грома. Старый друг, напарник… был ли он жив? Или остался игрушкой в руках мучителя? Мысли путались, но одно было ясно: реальный мир постепенно растворялся. Здесь, в этой обжигающей пустыне, начиналось то самое испытание, о котором он всегда боялся подумать. Теперь это не цифры, не полоски здоровья и не отложенное возрождение — теперь каждая секунда стоила ему слишком дорого.

— Ну и пускай, — хрипло пробормотал Лерой, делая ещё один шаткий шаг. — По крайней мере, я еще могу говорить.

Он усмехнулся сам себе — улыбкой вымученной, какой улыбаются те, кто уже слишком устал, но всё равно цепляется за упрямство. В груди пусто, силы уходят, ноги плетутся, но он продолжал идти. Каждый шаг отзывался тяжестью в мышцах, но останавливаться было страшнее, чем двигаться дальше.

Он понимал: всё это похоже на браваду. На самом деле у него почти не осталось сил. Но внутри, где-то глубоко, теплилось что-то упрямое, и оно не давало ему сдаться. «Вперёд», — звучало в голове, и это слово перекрывало жажду, боль и усталость.

И вдруг — словно мираж в жарком мареве — впереди мелькнуло что-то смутное. Силуэт? Очертание? Он не был уверен, не доверял глазам, но всё равно всмотрелся внимательнее. Там, в зыбком воздухе над песком, будто обозначилось что-то чужое и вместе с тем манящее.

Сначала ему показалось, что это всего лишь наваждение — игра воображения, вспышка сознания, перегретого солнцем. Но шаг за шагом в зыбком мареве начало проступать очертание: будто ствол дерева или что-то похожее на колонну. Лерой щурился, стараясь рассмотреть яснее, и всё же образ не исчезал. Напротив, с каждым мгновением он становился чётче.

Песок вокруг колыхался, словно дышал, и мираж грозил вот-вот раствориться в этом мерцающем воздухе. Но мысль о том, что впереди может быть хоть какой-то ориентир, подтолкнула его. Лерой собрал всё, что ещё теплилось в нём, и ускорил шаг. Ноги подламывались, дыхание рвалось, но он почти бросился вперёд — к зыбкой тени, мерцающей впереди. Казалось, если он остановится хоть на миг, песок поглотит его окончательно.

— Пусть окажется обманом… — пробормотал он, сжимая кулаки. — Всё равно лучше, чем стоять и смотреть в пустое небо.

С каждым метром очертания становились всё яснее. Это уже не походило на дерево. Скорее — какой-то странный предмет, сложенный из кусков. Лерой остановился на секунду, переводя дыхание, и только тогда понял: мираж оказался настоящим. Ещё несколько осторожных шагов — и он различил формы. Перед ним что-то возвышалось над дюнами, чужое и неожиданное, будто выпавшее в этот мир из иного.

Он застыл, цепляясь за дыхание, которое становилось всё более сбивчивым. Голова кружилась, в глазах плыло, тело казалось пустым, словно вытянутым до предела. В прошлые разы его выручала привычка сжимать волю в кулак, заставлять себя двигаться дальше. Теперь же казалось, что даже эта привычка угасает.

И всё же он собрался, выжал из себя остаток упорства и, пошатываясь, сделал шаг. Перед глазами проступил реальный предмет — не игра света, не обман. Сначала виделась лишь груда чего-то тёмного, но чем ближе он подходил, тем отчётливее различал очертания: прямоугольное строение — квадратное, сложенное из массивных тёмных балок, будто вырубленных из камня темного цвета, а сверху — переплетение, напоминающее то ли толстые ветви, то ли обломки какой-то громоздкой конструкции дававшие тень.

Он не понимал, что именно видит, но ощущал: это не простая тень от дюны, не пустая причуда. Ноги подгибались, песок всё ещё жёг ступни, но взгляд цеплялся за силуэт, как за последнюю надежду. Всё остальное перестало существовать.

С каждым шагом мучение меняло форму. Песок под ногами стал редеть, и вскоре ступни наткнулись на твёрдую поверхность. Лерой замер на миг, осознав перемену: перед ним раскрылось каменное плато. Он шагнул — и обжёгся снова. Камень оказался ещё жарче, чем песок, будто его только что вынули из печи. Каждый шаг отзывался в теле огненной вспышкой, будто он ходил босыми ногами по углям.

Стиснув зубы, он удержал равновесие. Внутри всё протестовало, каждая клетка требовала остановки, но он лишь наклонился вперёд и двинулся дальше. Там, впереди, уже не мираж и не игра света: тень стала чёткой, оформленной, такой далёкой и в то же время спасительной.

Лерой шёл, чувствуя, как каждый шаг вгрызается болью в ноги, но в груди крепло одно упрямое чувство: нельзя останавливаться. Ему казалось, что само солнце подталкивает его к этому странному объекту — как к испытанию, как к ответу, которого он не ждал, но вынужден принять.

Он шёл, спотыкаясь, почти на одних упрямстве, пока наконец не достиг тонких переплетённых ветвей, свисающих с покосившейся крыши массивного строения.

Лерой рухнул на колени и почти вслепую пополз вперёд, стараясь не потерять из виду тень. Под ладонями шершавый камень оказался твёрдым, надёжным, и в какой-то момент пальцы нащупали округлую поверхность — огромное колесо, наполовину вросшее в землю. Он облокотился на него всем телом и позволил себе выдохнуть.

Наконец он позволил себе улыбнуться. Улыбка вышла измученной, но настоящей: он заслужил.

И всё же радость мгновенно сменилась сомнением. А что, если и сюда придёт воронка? Он замер, прислушался. Каменное плато под ним было неподвижно, не дрожало, не уходило вниз. Казалось, именно оно стало его спасением.

Но вместе с этим он почувствовал другое — жажду, острую, неотвязную. Она накатила сильнее, чем была ранее. Пока он шел, пока боролся с жарой и песком, мысль о воде отступала на второй план. Теперь же, когда он сел в тени и позволил себе остановиться, всё тело вдруг осознало, как сильно ему не хватает влаги. Горло сжалось, язык прилип к нёбу, губы трескались. Радость от найденного убежища вытеснилась одной-единственной мыслью: без воды он долго не протянет.

Он поднял голову. Сверху, с крыши странного сооружения, что напоминало гигантскую повозку, свисала ветка — или то, что походило на неё. Тёмные, жёсткие полосы, похожие на высохшие листья пальмы, дрожали, будто от невидимого ветра. Лерой прищурился, вглядываясь до боли в глазах, и на миг ему показалось, что эта «ветка» склонилась в его сторону, словно приветствуя или подзывая.

Теперь он уже ясно видел: это не мираж и не обман песков. Перед ним возвышалась повозка — огромная, на массивных колёсах, будто вросших в камень. Чужая, неуместная, тёмного, почти черного цвета, она казалась частью иного мира, забытая или брошенная здесь навсегда.

Лерой даже усмехнулся — усталость и жажда делали своё дело, превращая каждую мелочь в знак. Ветка могла лишь колыхнуться от игры света, но сознание упорно искало в этом смысл. И чем дольше он смотрел, тем сильнее ему казалось: это не случайность, не пустяк, а намёк.

— Мне нужна вода, — прошептал он в сторону свисающей ветки, пытаясь даже улыбнуться. Казалось, она кивнула ему в ответ. Или это просто игра измученного разума, который хватался за любую примету и превращал её в знак. Но Лерой решил не спорить с самим собой: пусть будет так, пусть ему показалось, что ветка откликнулась. От этой мысли стало чуть легче. Он позволил себе сделать короткий вдох, откинуться назад и прикрыть глаза. Он просто хотел насладиться прохладной иллюзией тени, ощутить, как измученные ноги наконец получают хотя бы подобие отдыха.

И вдруг что-то дрогнуло внутри, словно невидимая волна толкнула его в грудь. Лерой вздрогнул, распахнул глаза — и замер. Прямо перед ним, между его широко расставленными ногами, стоял кувшин. Самый обычный, глиняный, с узким горлышком, будто вылепленный чьими-то руками давным-давно и забытый здесь.

Сердце ухнуло вниз. Он моргнул, подумал, что это мираж, но, когда снова открыл глаза — кувшин всё ещё был там.

Он не сразу решился. Подполз ближе, протянул руку — и пальцы наткнулись на реальную, прохладную поверхность. Глина жгла ладонь влажной сыростью, и Лерой понял: кувшин настоящий. Он поднял его обеими руками, как драгоценность, и прижал к губам.

Вода была холодной и сладкой. Она обжигала изнутри, но вместе с тем приносила такое облегчение, что Лерой застонал, захлёбываясь. Она текла по подбородку, по груди, пропитывала его волосы и кожу. Казалось, он пьёт не просто воду, а само спасение, саму жизнь.

Он пил жадно, до тех пор пока лёгкие не взорвались кашлем и дыхание не сбилось. Только тогда, оторвавшись, он с трудом поставил кувшин обратно. Руки дрожали, губы горели от новых трещин, но в груди впервые за долгое время появилось ощущение силы.

Лерой закрыл глаза вновь, и на этот раз позволил себе улыбнуться — не судорожно и не истерично, а спокойно, благодарно. Впервые за всё это испытание он почувствовал: надежда есть. Он сможет идти дальше. Он ещё не проиграл.

— Молодой человек, как ваше самочувствие?

Голос вспорол тишину так резко, что Лерой даже дёрнулся. Он был слишком отчётливым, слишком реальным, чтобы быть случайным шорохом. В этих словах слышался прищур, насмешка, будто невидимый собеседник знал, насколько на пределе он сейчас находится.

Он не пытался искать источник, и анализировать его происхождение. Он лишь открыл глаза, ища хоть какой-то ориентир. Вокруг по-прежнему тянулась пустыня, над головой покачивались тёмные ветви странной постройки. Никого.

— Вы в порядке?

На этот раз голос слился с лёгким, еле различимым шорохом. Лерой прищурился и поднял голову вверх, стараясь рассмотреть детали.

Поверхность конструкции была тёмной, массивной, словно из слежавшегося камня или серной породы. Но сверху свисали странные отростки. Сначала они показались ему чем-то знакомым — крупными листьями с тонкими прожилками, вроде папоротника.

Он задержал взгляд. Секунду, две они оставались неподвижными, и только потом край одного «листа» дрогнул — будто от невидимого ветра. Но ветра здесь не было: пустыня стояла мёртвой и неподвижной, воздух висел сухой и вязкий, словно расплавленный камень.

Лерой нахмурился и вгляделся внимательнее. То, что он принял за листья, переливалось — по поверхности пробегали блёстки, как от хитина, а под тонкими пластинами угадывалось движение. Теперь было ясно: это вовсе не листья. Перед ним висели длинные членистые отростки, похожие на ноги сороконожек. Они медленно шевелились, перекатываясь, как будто готовились разжаться и потянуться вниз.

Лерой вздрогнул. На миг усталость и жажда отошли на второй план, уступив место тяжёлому осознанию: перед ним не убежище и не строение. Это было что-то живое. И слишком огромное, чтобы его воображение могло легко вместить такую форму.

— Нет, — хрипло ответил Лерой и зажмурился. Если уж эта ветка или щупальца решила что-то бормотать, то оставалось только принять это как часть испытания. Пусть будет так.

— Вам нужно восстановление?

— Да.

— Могу помочь.

— Валяй.

Слова прозвучали как команда, и вокруг Лероя разлился мягкий свет. Он не резал глаза, а обволакивал, согревал изнутри, словно возвращая ему самого себя. Сначала это было похоже на знакомый прилив энергии от редких эликсиров, но ощущение быстро изменилось — теперь оно казалось живым, настоящим, не похожим на интерфейсное усиление.

Его тело словно подхватила невидимая сила: ноги перестали дрожать, дыхание стало ровнее, сердце билось спокойно и ритмично. Лерой ощутил, как исчезла жгучая боль в ступнях, и только тогда понял — он стоит на ногах. Но не так, как раньше: что-то изменилось.

Он опустил взгляд и замер. На нём больше не было жалкой набедренной повязки. Вместо неё — знакомые кожаные штаны, плотно облегающие ноги. Поверх тела легли его старые, такие привычные кожаные доспехи, и даже потертые наплечники заняли своё место. На бедре ощутимо тянул вес колчана, а в руке словно сам собой оказался лук — тот самый, любимый, с которым он провёл не одну битву. Волосы стянулись в тугую косу за спиной, как когда-то давно, и на ногах появились крепкие сапоги, почти такие же, что были у него прежде.

Он коснулся пальцами доспеха, провёл ладонью по луку — всё было реальным, ощутимым до мелочей. Лерой глубоко вздохнул, и в груди зажглась тихая, но прочная уверенность: он снова был воином, а не измождённым путником.

— Вот, готово, — голос прозвучал спокойно, даже обыденно, будто речь шла о чём-то самом простом.

Лерой, шатаясь, наконец сумел выпрямиться. Ноги дрожали, но он стоял. Мир слегка плыл перед глазами, дыхание было тяжёлым, но впервые за всё испытание он почувствовал в себе силу. Не много — но достаточно, чтобы поверить: он может идти дальше.

— Молодой человек, могу ли я попросить вас об одолжении? — голос не исчезал, он будто тянулся за ним, становился яснее.

— Да, конечно… кто бы ты ни был, — пробормотал Лерой, чувствуя, как уже не сухие губы сами складываются в подобие улыбки. Он чуть склонил голову — неважно, перед веткой ли, перед странным щупальцем или чем-то иным, — просто в знак благодарности.

— Спасибо тебе… странное растение, — добавил он тихо, почти шёпотом, будто боясь спугнуть зыбкое ощущение спасения.

— Растение? — в голосе послышалась насмешка, едва уловимая, но всё же настоящая.

И в тот миг Лерой понял: это был не обман слуха, не шорох пустыни и не странное дрожание свисающих отростков. Голос звучал за его спиной. Ясный. Настоящий. Он не принадлежал ветке и не мог быть частью игры воображения.

Лерой застыл. Дыхание перехватило, мышцы напряглись, будто он стоял на краю пропасти. Несколько мгновений он боролся с собой: поворачиваться не хотелось — в этом было что-то пугающе окончательное. Но и игнорировать голос было невозможно.

Он сделал медленный шаг, потом ещё один, чувствуя, как хрустит песок под ногами, и, наконец, решился повернуть голову.

Перед ним, в глубине тёмной конструкции, вдруг разъехалась часть оболочки — словно створка окна на ярмарке в секторе Эри. Поверхность медленно ушла вбок, и нутро раскрылось.

Лерой, всё ещё находясь в полупоклоне, поднял взгляд исподлобья и увидел то, что сначала принял за тень. Внутри сидело существо, похожее на человека, но лишь отчасти. Фигура была массивной, грузной, будто мешок с песком, туго втиснутый в слишком тесное пространство. Силуэт казался собранным из кусков, лишённым естественности — больше подобием, чем живым телом.

Лицо скрывалось в полумраке и под слоями плоти, но руки Лерой разглядел отчётливо. Длинные, излишне тонкие, с пальцами, напоминающими паучьи лапы. На их концах блестели маленькие металлические пластины, а в правой руке сверкнул узкий блеск — будто короткая игла или клинок.

Фигура наклонилась чуть вперёд. Лерой видел её под углом, и не мог различить выражения лица — оно тону́ло в жире и тени. Но от этого ощущение становилось только тревожнее: словно перед ним было что-то, что нарочно скрывает свой истинный облик.

— Ну, довольно, — произнёс он мягко, почти лениво, и сделал лёгкий, изящный жест рукой. — Я уже понял: вы не просто игрок. Голубых кровей, не так ли?

Лерой приподнял голову и, хотя сердце колотилось, а дыхание выдавал усталость, ответил с подчеркнутой вежливостью, словно на приёме, где ставкой была честь семьи:

— Вы изволите льстить мне, сударь, — сказал он ровно, но с оттенком сдержанной гордости. — И всё же ваши догадки не так уж и далеки от истины. Однако позвольте спросить: что я могу для вас сделать?

Он выпрямился, выпятил грудь, словно готовился к танцу на балу, и изобразил уверенность, которой не чувствовал.

— О, сущие пустяки, — незнакомец снова повёл ладонью, и жест показался Лерою почти насмешливым. — Мне нужно, чтобы вы доставили одну вещицу в сектор Эри. Старому товарищу. Вот и всё.

Он улыбнулся, уголки губ вытянулись неестественно широко, и это движение казалось слишком растянутым для человеческого лица.

— Разумеется, — произнёс Лерой и легко склонил голову, будто приветствуя невидимую публику. Руки его разошлись в стороны — жест выверенный, почти театральный, как у человека, привыкшего держать внимание зала. Ладонь описала ленивый полукруг и замерла, указывая не на собеседника, а куда-то в сторону бесконечного песка.

Он задержал взгляд там же, в выжженной дали, и лишь тогда, с лёгкой, едва заметной улыбкой продолжил:

— Только вот… испытания, милорд. Я пока не знаю, куда идти, как выбраться отсюда.

— Ах, это не проблема, — собеседник чуть прищурился. — Я помогу.

— Буду крайне признателен, — снова поклонился Лерой, чувствуя, как в груди от напряжения стучит сердце.

— Я вижу на вас блокировку, — произнёс он спокойно. — Сильную, грубую, наложенную поспешно и без утончённости. Такие обычно держатся крепко, но распутать их — не самое сложное дело. Снять всё сразу невозможно, да и не нужно, но облегчить путь я могу. Здесь это всегда так: никто не уходит без отметины.

Лерой едва нахмурился, но прежде чем он успел даже обдумать слова собеседника, что-то тонкое и холодное коснулось его кожи. Он вздрогнул: игла, которую он заметил в правой руке странного существа, вошла так легко, словно его плоть не встретила ни малейшего сопротивления.

Сначала это было похоже на укол — лёгкий, почти безболезненный. Но в ту же секунду по телу разлилось чужое ощущение: холодная дрожь пробежала по венам, будто внутрь влили жидкий лёд. В груди защемило, дыхание сбилось, сердце ударило несколько раз слишком сильно, а потом будто провалилось в пустоту.

Лерой ощутил тошноту — тяжёлую, вязкую, неуместную для этого мира, где всё казалось иллюзией и интерфейсом. Но эта слабость была настоящей, такой же реальной, как каменный под ним.

Мир вокруг качнулся. Перед глазами пошли круги, будто всё пространство заволокло зыбью. Лерой попытался поднять голову, но мышцы отказались слушаться. Его колени подломились, и он рухнул вниз, глухо ударившись о плиту. Холодный камень встретил его лицом, и только это удержало от потери сознания.

— Вот и всё, — незнакомец произнёс спокойно, почти буднично.

Лерой выпрямился, держа голову прямо, стиснув зубы, пытаясь сосредоточиться. Несколько секунд он смотрел исподлобья, словно хотел удержать себя в этом реальном мгновении, но взгляд сам собой упёрся во вспыхнувший перед глазами интерфейс.

Сначала это было похоже на всплеск — короткая искра сознания. А потом его будто прорвало: строки меню задвигались, вкладки ожили. Лерой переходил от одной к другой, скользил по инвентарю, по журналам, по навыкам. Всё выглядело так знакомо и так давно потерянно, что у него перехватило дыхание. Ничто из основного не было повреждено: параметры, снаряжение, распределение опыта — всё стояло на месте, и даже, казалось, работало быстрее и яснее, чем прежде.

Некоторые функции молчали — сообщения не отправлялись, внутренние каналы связи оставались недоступны. Но главное — ядро системы было с ним. Чёткое, отзывчивое, как проверенный механизм. Лерой ощутил странное облегчение, почти восторг: после всех мучений пустыни он снова обрел часть себя.

Он не заметил, как расправил плечи и сделал шаг. Мир вокруг словно обрел краску, линии стали ровнее, дыхание спокойнее.

— Это чудо… — прошептал он, всё ещё не веря в происходящее.

— Не чудо, — тихо ответил незнакомец. — Мы не делаем чудес. Но мы умеем возвращать утраченное. Иногда даже ценой того, что сами остаёмся едва живы.

Он вытянул руку. В пальцах блеснул небольшой серый куб, покрытый тонкими линиями, похожими на руны или резьбу. Внутри куба теплился свет, переливался и вспыхивал, словно в нём дышала какая-то искра.

Лерой машинально потянулся рукой к кубу. Пальцы почти коснулись его поверхности, когда воздух прорезал резкий, почти крик:

— Нет!

Он дёрнулся, будто по нему ударила невидимая плеть. Голова сама вскинулась, и взгляд столкнулся с глазами незнакомца. В тот миг Лерой ощутил, что их холод пронзает его насквозь. Это был не просто холод — он словно втягивал внутрь, тянул, как воронка, оставляя за собой пустоту.

По спине пробежал ледяной озноб, мурашки вспыхнули по коже. Лёд прошёлся по венам, сердце на мгновение остановилось, пропуская удар, и Лерой даже почувствовал, как внутри всё провалилось в бездну. В груди стало тесно и пусто одновременно, дыхание сбилось, а пальцы непроизвольно дрогнули.

Он не сразу смог отвести взгляд, будто эти глаза держали его на крючке. Лишь усилием воли Лерой заставил себя моргнуть и опустить ресницы, ощущая, как с хриплым вдохом в лёгкие ворвался горячий воздух пустыни.

— Не прикасайтесь. Этот предмет не для рук. Просто откройте инвентарь. У вас ведь есть скрытая ячейка?

Лерой сглотнул, пальцы дрожали. На миг захотелось всё-таки схватить куб, ощутить его вес, но он заставил себя отдёрнуть руку. Медленно кивнул.

— Есть, — ответил он хрипло, едва слышно.

Скрытая ячейка открылась в глубине интерфейса. Обычно там он держал единственное по-настоящему важное — старое письмо от матери, каким-то чудом перенесённое в этот мир. Иногда он перечитывал его, чтобы не забыть, зачем всё это.

Теперь, с затаённым дыханием, Лерой перенёс письмо в другое место и освободил ячейку. Незнакомец склонил голову, словно удовлетворённый его выбором, и куб сам собой втянулся внутрь.

— Готово, — произнёс он ровным голосом.

Лерой ощутил, как в глубине интерфейса что-то изменилось. Словно часть его самого приросла новым узором.

— Чудненько, — незнакомец едва не хлопнул в ладоши, но сдержался. — Передайте это Куратору.

Лерой не растерялся — он оцепенел. Внутри всё будто провалилось, когда он понял, что именно ему предстоит. Он замер, дыхание сбилось, а мысли пронеслись одна за другой, но ни одна не задержалась.

Лерой просто стоял, ошеломлённый, не веря, что снова вляпался. Влип, как всегда умел, но теперь рядом не было Грома, чтобы вытащить его из очередной передряги.

Желание открыть куб, узнать, что скрыто внутри, вспыхнуло сразу же. Оно разрасталось, становилось нестерпимым, словно кто-то вложил эту жажду прямо в его разум. Лерой сжал зубы, вцепился пальцами в воздух, будто мог так удержать себя от соблазна, но сердце билось неровно, а внутри клубилась тяжесть.

— Вы как-то странно изменились в лице, — заметил незнакомец. — Всё в порядке?

— Абсолютно, сударь.

— Вот и хорошо, — голос прозвучал твёрже, словно резанул воздух. — Но помните: отказаться от этого задания нельзя, прервать тоже. Даже не пытайтесь спрашивать, что будет в случае провала — лучше вам этого не знать.

Лерой сглотнул, хотя во рту уже давно пересохло. Слова упали в него тяжёлым грузом, будто печать на приговоре.

— Ваша путевая линия поведёт вас к краю этой локации, — продолжил незнакомец. — По пути будет несколько… неприятностей. Они проверят вас на прочность, но вы справитесь. Должны справиться.

Перед глазами Лероя в интерфейсе вспыхнула новая строка:

Задание «Путы дружбы».

…

Задание принято!

Она пульсировала мягким светом, не давая отвести взгляд. Ни кнопки «отказаться», ни привычного крестика закрытия не было — только сама линия, тянущаяся куда-то за горизонт.

— А дальше, — незнакомец замолчал на миг, словно давая вес словам, — будет портал. Он перенесёт вас прямо в сектор «Эри».

Лерой закрыл глаза и выдохнул. Всё. Решение принято, обратной дороги нет. Как бы он ни хотел, это испытание уже стало частью его пути.

— Я готов, — произнёс он тихо. — Разрешите откланяться.

— Удачи, Леро, — ответил незнакомец. Его силуэт начал расплываться, а вся повозка закрылась гулким звуком, словно схлопнулась сама в себя. Мир вокруг на миг окутала чёрная пелена.

Лерой поморщился, прикрыл глаза — и резкий жар пустыни вернулся. Перед ним снова была бескрайняя равнина. Но теперь в интерфейсе, прямо перед ним, загорелся новый значок — путевая линия задания. Солнце всё так же беспощадно палило, песок хрустел под сапогами, но теперь ему стало чуть легче.

С навыками и инвентарём, возвращёнными незнакомцем, Лерой ощущал себя иначе. Снова воином, снова игроком. А значит — он ещё способен пройти дальше несмотря не на что.

Глава 8

— Пути твои неисповедимы, — протянул Лерой, всматриваясь вдаль, туда, где едва мерцала тонкая путевая линия.

Он привычным движением поднёс лук, наложил стрелу и, сжав губы, задержал дыхание. В боковом зрении шевельнулось нечто. Из песка поднялась тяжёлая, уродливая туша, словно выворотень, с которой содрали шкуру: из трещин вытекала вязкая жидкость, а грудь разорвалась, выставив наружу то, что некогда было внутренностями.

Лерой почувствовал, как в нём всё похолодело. Это было не похоже ни на одного противника, что он встречал прежде. Существо дышало неровно, рывками, и в каждом звуке скрежетали боль и ярость. Его кровавая субстанция, будто живая, переливалась на солнце.

— Но мы пройдём свой путь, с высокой головой, — тихо пробормотал Лерой, почти напевая. Он чуть нахмурился, уловив, что рифма вышла неудачной, и это даже вызвало у него лёгкое раздражение. Голос его сливался с жарким маревом пустыни. Но он лишь прищурился, всматриваясь во врага.

Тело уже не ныло. Оно больше не казалось изломанным и обессиленным, как раньше. Новое тело отзывалось иначе: каждая мышца была натянута, словно струна, отдаваясь силой и готовностью к движению. В груди шёл упругий ритм дыхания, в ногах чувствовалась тяжесть, но не изнуряющая, а та, что подталкивает вперёд. Казалось, его облекли в оболочку, созданную для действия, для пути — и это ощущение было странным, но в то же время дарило уверенность.

Две стрелы «Проникновения» и последняя, «Снайперская», сделали своё дело. Цель рухнула, оставив после себя привычное мерцание лога и россыпь трофеев. Лерой, не теряя времени, собрал награду: несколько монет куратора и парочку полезных предметов. Всё это он быстро уложил в инвентарь, привычным движением пролистывая вкладки и проверяя, чтобы ничего не осталось позади.

Он вздохнул: механика была знакомой, почти родной. Как бы ни менялся мир вокруг, этот момент — короткий миг после победы, когда добыча звенела монетами и складывалась в список — всегда возвращал ощущение, что он по-прежнему игрок.

— И это хорошо, — тихо произнёс Лерой, убрав руку от последнего предмета. Тот привычно растворился в воздухе, перелившись мягким сиянием и исчезнув в инвентаре. Лерой позволил себе короткий вдох, будто фиксируя момент, и развернулся. Линия, едва заметная, но упорно светившаяся в пустыне, вела его вперёд — прочь от этого места, к самому краю бескрайней песчаной равнины.

Он пошёл уверенным шагом. Сухой песок скрипел под ногами, но теперь внутри не было колебаний: каждое движение казалось осмысленным, словно кто-то невидимый подталкивал его дальше.

Шёл он уже несколько часов. Но усталости почти не было — наоборот, казалось, что силы только прибывают. Будто все прежние мучения растворились в прошлом, и он вновь оказался в привычном мире: в игре, где всё было реально и нереально одновременно. Или почти реально… Здесь, в пустыне, граница стиралась.

Неизвестный снял с него блокировку и вернул всё — ну, почти всё. Интерфейс снова открылся, и меню работало так же чётко, как прежде. Инвентарь, навыки, показатели тела — всё было на месте. Кроме одного: связи с сектором «Эри». Канал, через который он мог бы отправить сообщение или запросить помощь, оставался мёртвым. Не то чтобы это была настоящая связь, скорее, иллюзия передачи — привычный протокол пересылки. Иногда он спасал, если удавалось достучаться до куратора. Но здесь он не работал.

— Может, оно и к лучшему, — пробормотал он, задумчиво глядя в даль. — Шел бы я дальше, если бы всё было как прежде?

Если бы интерфейс работал полностью, рука сама бы тянулась запросить помощь у Куратора. С его-то новым багажом опыта всегда можно было придумать отговорку. Возможно, и прокатило.

Лерой ухмыльнулся уголком губ. Почти наверняка — именно этого от него и ждали. Но доверия к незнакомцу у него так и не появилось. Слишком странным оставался его облик, слишком легко он обращался с силой, которая обычно подчинялась только Куратору.

Мысль скользнула: а если он и вправду на одном уровне с ним?..

Он тут же оттолкнул её. Не хотелось даже представлять такое. Любые сомнения только замедляли шаг, а он уже знал цену этому. Пока идёшь — живёшь. Стоит задержаться, позволить себе колебание — и пустыня проглотит без следа.

— Дойдём до сектора «Эри», а там и видно будет. Завалюсь в бар к Арку, опрокину пару стопок — сроки у меня теперь не горят, можно позволить себе немного времени на раздумья.

Это первое.

А второе — куда важнее. Надо спасать Грома. И сделать это придётся без Куратора. Значит, возможно, придётся собрать пати и идти на выручку своими силами.

Лерой открыл журнал. Последний цикл от Куратора висел мёртвым грузом — пустая строка без намёка на обновления.

Чуть ниже в списке по-прежнему маячило секретное задание — то самое, что он получил ещё тогда, когда они с Громом блуждали по склону.

Он задержал взгляд, но трогать его не стал. Странность этого задания только сильнее резала глаз на фоне последних событий: теперь всё выглядело куда серьёзнее. И всё же Лерой решил не касаться его, пусть висит. Иногда лучше позволить вещам оставаться на своём месте, чем торопиться и разгадывать загадку раньше времени.

Теперь к списку добавилось еще одно, новое, таким же мелким, почти насмешливым шрифтом: «Путы дружбы».

— Гром, Гром… как же тебя вытащить, — пробормотал Лерой, будто обращаясь к кому-то невидимому рядом. — У тебя всегда находилось что-то, чем можно было вывернуть любую ситуацию.

Эта мысль придала ему решимости. Он выпрямился, плечи расправились, шаги стали шире, увереннее. Новое тело отзывалось на каждое движение неожиданной лёгкостью, будто само подталкивало вперёд. Там, где ещё недавно ноги путались и подгибались, теперь они несли его дальше, почти не чувствуя усталости.

Лерой ощущал, как в нём просыпается стремление поскорее выбраться из этой проклятой пустыни, вырваться из её палящего плена. Каждый вдох, каждый шаг приносили чуть больше уверенности: он сможет. Он справится. И впереди у него есть цель — и ради неё нельзя останавливаться.

Часы снова растянулись в одно длинное движение — он шёл вперёд, и только редкие мысли о Громе не давали этому пути превратиться в пустоту. Он шагал вперёд почти машинально, растворяясь в воспоминаниях о Громе, о их совместных походах, о спорах и редких, но искренних моментах дружбы. Мысли тянули его глубже, в грёзы, так что, наткнувшись на резкую границу пустыни, он не сразу понял, что произошло.

Перед ним вдруг возник край. Песок будто обрывался — ещё шаг, и его гладь исчезала, словно кто-то начертил прямую линию. За этой линией начиналось нечто другое: не песок, а серая поверхность, гладкая и мертвая, как стекло. Она была выложена ровно, без изъянов, будто создана специально, чтобы остановить его. Преграда выглядела неестественно красиво, почти завораживающе — идеальный барьер, через который не получалось шагнуть.

Лерой осторожно протянул руку вперёд. Пальцы не встретили сопротивления — они прошли сквозь пустоту, словно там не было ничего.

Он нахмурился, чуть наклонив голову, и произнёс тихо, с оттенком холодной рассудительности: — Новая вводная… весьма любопытно.

Он сделал шаг назад осматриваясь. Край пустыни обозначился резко, почти резаной линией, словно он стоял на границе арены. Путевая нить перед глазами тянулась упрямо вперёд, но не в бесконечную даль серости, а проваливалась вниз. Она изгибалась, огибая дюны, и уходила дальше, будто впивалась в пустоту пропасти зовя его к чему-то невидимому.

«Не ждал такого поворота,

Но путь судьбы умеет преподать урок!»

Он криво усмехнулся. Рифма прозвучала неожиданно легко, словно сама сложилась в этот миг, и странным образом вписалась в обжигающую тишину пустыни. Казалось, она не только разбавила напряжение, но и подчеркнула суть происходящего. Всё сводилось к простому: сейчас ему нужно просто следовать за путевой линией и просто прыгнуть вниз. Незнакомец говорил про портал, и, похоже, именно он скрывался там, за краем.

Это было странно. Порталы, к которым он привык, всегда имели форму — арку, светящийся контур, хотя бы дрожь в воздухе, предвестие перехода. А этот… его не было видно вовсе. Прыгать нужно было словно в пустоту, в саму пропасть.

Лерой почувствовал, как внутри всё сжалось — не от страха, скорее от непривычки. В этом месте всё отличалось от привычных циклов — чуть смещённые ощущения, искажённые формы, старый мир перезапустили с новыми правилами.

— Вперёд, и только вперёд, — почти пропел он, чувствуя, как в груди рождается знакомый азарт. Сделав пару шагов назад, Лерой занял позицию для разбега.

Страха не было. Путевая стрелка уверенно уходила вниз, и это было достаточно. Если бы падение было смертельно, незнакомец не дал бы ему это задание. Значит, там что-то ждало. Испытание, новое звено цепи, новый урок.

Он коротко выдохнул, собрался и рванул вперёд — к краю, в пропасть, где пустыня ломалась и открывала дорогу в неизвестность.

— Я бы не стал этого делать.

Лерой вздрогнул, сбился с шага и чуть не запутался в собственных ногах. Сердце ударило где-то под горлом — он едва не рухнул вперёд, но удержался, резко обернувшись на голос.

Рефлексы сработали раньше мыслей. Лук уже был в руках, тетива натянута, стрела — готова сорваться. Он повернулся на пол-шага, и остриё почти коснулось лица незнакомца. Всё произошло так быстро, что только спустя миг Лерой осознал — он даже не успел вдохнуть.

Человек стоял неподвижно, почти не дыша. Тёмный комбинезон облегал тело, стянутый по швам утолщёнными вставками, а по бокам поблёскивали тонкие, будто выжженные символы — слабое мерцание в такт дыханию.

Что-то в этом облике было знакомо. Лерой прищурился, вспоминая… обрывки старых миссий, короткие вспышки памяти.

И вдруг его осенило.

Страж.

Сердце на миг ударило чаще. Он чуть не опустил лук — радость и облегчение хлынули разом. Страж!

Но уже в следующее мгновение эта уверенность пошатнулась. Что-то было не так.

Лерой удержал тетиву натянутой. Радость от встречи с возможным спасителем сменилась настороженностью. Этот страж… был другим.

— Попасть в сектор можно и другим способом. А вот туда, — страж лениво кивнул в сторону зияющей пустоты, — я бы не прыгал.

Он обошёл Лероя сбоку, словно ни в чём не бывало, и присел на корточки у края. Песок медленно осыпался вниз, исчезая в непроглядной глубине.

— Путевая линия вывела тебя сюда? — спросил он, не отрывая взгляда.

— Да, — коротко ответил Лерой.

Страж улыбнулся, уголки губ едва заметно дрогнули. — Меня тоже. Только вот у меня цель другая. Я шёл за одним игроком, но отчего-то мня бросило сюда.

Он зачерпнул ладонью немного песка и медленно просыпал его вниз. Зёрна текли между пальцев тонкой, почти прозрачной струйкой и исчезали внизу, будто растворяясь в воздухе.

— Ты ведь не видишь, что там, внизу? — тихо спросил он, не отводя взгляда от пропасти.

— Нет.

Он поднялся, сделал пару шагов в сторону и легко провёл рукой в воздухе. Движение показалось странным: простое, будто жест привычки. Но через мгновение Лерой заметил, как перед ним в интерфейсе вспыхнула едва различимая иконка — эффект усиления. Баф.

Ему дали усиление восприятия. Судя по таймеру, всего на пару минут.

— Смотри, — равнодушно произнёс страж, снова взглянув в пропасть.

Лерой недоверчиво покосился на него, но всё же сделал пару шагов вперёд. Лук он не выпускал из рук, держа тетиву наготове — мало ли что. Глаза, чуть прищурившись, следили и за пустыней, и за самим стражем.

Пелена марева дрогнула. Мир перед ним словно разорвали: зыбь жара рассеялась, и взгляд провалился внутрь. Песчаная равнина оказалась не сплошной, а натянутой, как кожа барабана. Внизу же зиял тёмный провал, уходящий в глубину. И самое главное — туда вела та самая зелёная линия пути, уходя сквозь пустоту.

Лерой застыл. Теперь он ясно видел: под зыбкой поверхностью шевелилось нечто чудовищное. Из серости пропасти, словно из вязкой плоти, тянулись щупальца — тонкие, гибкие, усеянные присосками. Между ними раскрывались зияющие пасти, полные бесчисленных острых, как лезвия, зубов. Эти тварей он уже встречал — те самые, что пытались вынырнуть из песка и сожрать его.

Теперь они были повсюду. Вся пропасть кишела ими, словно живая сущность. Ни дна, ни камня и главное ничего похожего на портал — только клубящиеся тела, переплетённые в один бесконечный узор. Они двигались синхронно, медленно, будто дышали, и от этого вся бездна казалась живой. Внизу не было ничего, кроме них. Только бесконечное, голодное шевеление, ждущее, когда кто-то шагнёт вниз.

— Не может быть… — прошептал Лерой. — Мне дали…

— Задание? На возврат в сектор, верно? — голос стража прозвучал почти буднично.

— Да… — Лерой отвернулся, смущённый тем, что его легко раскусили. Щерящийся в улыбке страж показался ему ещё опаснее. Руки сами собой держали лук наготове, но стрелу он всё же чуть опустил, переводя ее ниже.

— Здесь у меня почти не осталось сил, — продолжил страж, словно ни к кому не обращаясь. — Крохи. Это я понял сразу. Но тот кто дал тебе задание… — он медленно указал пальцем за спину, — всё-таки не властен надо мной полностью.

Лерой проследил за его движением. За спиной стража пустыня была пуста, но взгляд сам выхватывал там что-то — тень, ощущение присутствия, будто кто-то действительно смотрит. Лерой шумно выдохнул, снял стрелу с тетивы, убрал её в колчан и так же быстро спрятал лук за плечо.

Страж даже глазом не моргнул.

— Но кое-что я могу — например, вернуться в сектор.

Он сделал небольшую паузу, словно проверяя реакцию. Лерой стоял неподвижно, внешне спокоен, но внутри всё его тело гудело напряжением. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, однако взгляд оставался твёрдым и холодным — будто из камня.

— Но уйти могу я только сам.

Он не отрывал взгляда от Лероя. Но тот просто смотрел, не мигая, будто пробивая взглядом насквозь. Что-то в этом молчании заставило стража едва заметно кивнуть, будто приняв решение. Он развернулся и сделал шаг прочь от края обрыва.

— Почему меня сюда кинуло — сам не знаю, — произнёс он уже спокойнее. — Но это место не ошибка. Это узел, пересечение путей. И там, — он кивнул в сторону далёкой пустыни, — правит он. Я чувствую его присутствие. И он чувствует моё. Мы видим друг друга, но вмешаться в дела друг друга не можем.

Он усмехнулся и снова повернулся к Лерою.

— Хотя кое-какие его планы я уже нарушил.

Лерой нахмурился, но прежде чем успел что-то спросить, страж широко, почти по-доброму улыбнулся:

— Например, твою смерть.

Лерой не выдержал — глаза распахнулись, губы дрогнули, и он машинально приоткрыл рот, не веря услышанному.

Это явно позабавило стража: по лицу того скользнуло не скрываемое удовольствие.

— Скажем так, — тихо добавил он. — Ты бы вернулся. Вернее, возродился бы в секторе. Только вот дальше… это был бы не ты.

Лерой вздрогнул, сжал губы.

— Не я?..

— Объяснить не смогу, — страж поднял руки в примиряющем жесте, опустив голову. — Но поверь: так оно и было бы. И хорошо, что ты этого избежал.

— Как мне выбраться отсюда? — спросил Лерой, не выдержав.

— Пока не знаю, — страж отстранился на шаг, повернувшись боком. Его чёрный облегающий комбинезон блеснул на солнце, линии символов на груди будто слегка набухли, словно он напряг мускулы. — Буду думать. Не дрейфь, я тебя не оставлю. Раз меня сюда перекинуло, значит, это связано с тобой. А раз так — будем выбираться вместе.

Лерой смотрел на него снизу вверх, почти как ребёнок на родителей, когда те пытаются решить проблему, которую он сам же и натворил.

— Сейчас мы отойдём от края и пойдём вон в том направлении — страж прищурился и указал рукой в сторону пустыни.

Лерой повторил его движение взглядом и заметил: на горизонте, в миражах песка, проступали очертания. Сначала казалось, что это просто игра света, но баф, который недавно наложил страж, давал Лерою иное зрение — картинка становилась чётче, словно кто-то приподнял завесу.

— Чекпоинт… — пробормотал он. — Или что-то вроде сейф-зоны? — Не совсем, — усмехнулся страж. — Это место отдыха. Как говорят игроки, сейв-зона. Но хочешь — называй его замком, если так легче.

Он зевнул, как будто всё происходящее не стоило ему ни капли усилий, и сделал первый шаг туда, куда указывал.

Лерой, помедлив лишь на миг, пошёл следом.

Мысли шумели в голове, как песчаные волны, меняющие форму под ветром. Всё нужно было обдумать, сопоставить, принять решение. Незнакомец, кем бы он ни был, втянул его в очередной круг событий, от которых не отвертеться. Говорил о наказании за отказ — но ведь Лерой и не отказывался. Просто… шёл своим путём.

Он обернулся. Вдалеке, там, где пустыня терялась в мареве, всё ещё светилась тонкая линия пути — упрямая, настойчивая, уходящая в самую пропасть. Она вела вниз, туда, где копошились тени и шевелились чудовища. «Пусть так, — подумал Лерой. — Пока я иду рядом со стражем — это и есть путь. Остальное решу потом. Обязательно решу».

Он выдохнул и шагнул вперёд, стараясь не смотреть на горизонт, где пыль и свет сливались в одно.

— Да, кстати…

Лерой резко остановился. Страж стоял к нему вполоборота, на лице — неожиданная, почти человеческая улыбка. Морщины у глаз на миг сделали его старше, живее. В этой улыбке было что-то странно дружеское, непривычное для того, кто ещё недавно говорил о смерти.

— Кейн, — произнёс он, протягивая руку. — Будем знакомы.

Лерой моргнул, потом всё же пожал протянутую ладонь.

— Лерой, — коротко представился он.

— Я в курсе, — кивнул Кейн с лёгкой усмешкой. — Но, согласись, по старинке всё-таки лучше.

Лерой лишь кивнул, но внутри всё вдруг ослабло, будто кто-то снял невидимую хватку, державшую его с самого начала пути.

Страж резко развернулся, будто ничего особенного не произошло, и уверенно зашагал дальше.

Лерой, невольно улыбнувшись, двинулся следом. В груди впервые за долгое время шевельнулось странное чувство — лёгкое, тихое, почти забытое. Как вдох после долгой бури. Настроение стало яснее, спокойнее. Вместо глухого напряжения пришло ощущение, что всё наконец начинает складываться — будто где-то впереди действительно есть выход.

Глава 9

— Чёртов цикл, чёртов сектор, чёртов мир и чёртов я, Лерой! Ааа! — Гром заорал — крик отозвался в темноте рваными всплесками ярости. — Я его убью… убью этого подонка, а потом всех остальных, тех, кто меня сюда запихал, — голос рвал пространство, будто пытался разорвать стены клетки.

Он метался по тесной комнате — метров четыре на четыре — меряя её шагами, срываясь на хмурые выпады и снова возвращаясь к углам, будто надеясь найти там щель, через которую можно вырваться. Пальцы сжимались до боли, он переходил от крика к разговорам с пустотой:

— Я пошёл за ним, пошёл спасать, а меня — чёрт побери… — слова срывались, перескакивали, какие-то фразы рвались пополам. — Я точно тебя прикончу, ты же слышишь? Выпусти меня!

Тишина отвечала лишь глухим молчанием. Комната, казалось, сама поглощала слова; полумрак сгущался, и Грому становилось отчётливее, что стены не просто глухи — они давят.

Он остановился, тяжело выдохнул и уткнулся лбом в холодную поверхность стены. Металл или камень — уже не разобрать. Под кожей стучала злость, напряжение выжигающее изнутри, но сквозь него медленно проступали другие, более тихие, но не менее опасные оттенки: усталость, глухая обида и то самое предательское чувство пустоты, которое приходит только тогда, когда сил злиться уже не остаётся.

— Выпусти, — прошипел он тише, так что это было почти шёпотом, — я задушу тебя очень бысто, быстрее чем ты успешь подумать.

Ответа не последовало. Только снова — эта тяжёлая, плотная тишина, в которой мерцали лишь его собственные мысли и отблески ненависти, от которых становилось ещё холоднее.

Интерфейса не было — или, точнее, он был, но бледный, серый и мёртвый. Ничего не реагировало: ни счётчики, ни подсказки, ни привычные окна статуса. С того самого момента, как его сюда затянуло, ничего этого не возвращалось.

Гром стоял, прижавшись лбом к холодной стене. Мысли текли хаотично, как дым после взрыва, и вдруг среди всего этого хаоса всплыли обрывки — простые, будничные, родные.

Вспомнился цех радиозавода, где пахло пылью, горячим флюсом и озоном. Он стоял за своим верстаком, паяльник в руке, тонкий дымок тянется вверх, а пальцы ловко держат тонкий провод — синие жилы, старые схемы, треск от трансформатора. Тогда он знал, что делает: каждая микросхема, каждый резистор имели смысл, всё складывалось в чёткий, понятный порядок.

Вот ведь времена…

Он вдруг глубоко вздохнул и почувствовал странную, горькую ностальгию — не ту, что бывает от воспоминаний о подвигах, а тихую, бытовую тоску по дому: по его старой квартире, по комнате с облупившейся краской у окна, откуда открывался вид на серую улицу, по рутине, где заранее известно, что будет завтра. Там всё было предсказуемо и спокойно — и именно это спокойствие теперь горчило сильнее всякой потери.

Эти воспоминания мелькали, как кадры — неясные, но врезавшиеся в сознание. Он вспомнил запах табака и старой бумаги, звук кипящего чайника и то, как по вечерам в подъезде разговаривали соседи. Каждая деталь казалась теперь бесценной себестоимостью прежнего мира, который в одно мгновение превратился в сон. И чем отчётливее всплывали эти бытовые картинки, тем более чужой становился настоящий: серая пустота вокруг, мёртвый интерфейс и ощущение, что его привычные опоры просто вырваны из-под ног.

Гром со всей злостью ударил кулаком в стену. Удар вышел хлёстким, отчаянным — не от силы, а от бессилия. В тот же миг пальцы вспыхнули болью, плотной, живой. Не той притуплённой, условной болью, что обычно чувствовалась в этом цифровом мире, а той самой — старой, человеческой, с оглушающим толчком в кость и пульсацией под кожей.

Он медленно выдохнул, опуская руку и собирая мысли в кучу. Теперь он здесь — в новом цикле, в этом чёртовом игровом мире, и ныть смысла нет. Что было — то прошло. История не терпит сослагательного наклонения. Значит, остаётся одно: выжить и выбраться.

Если нет оружия — драться руками. Если нет интерфейса — пробивать путь умом. Он был не из тех, кто сдаётся. В его жизни уже не раз всё рушилось — и каждый раз он собирал себя по кускам, становясь только злее и сильнее.

Он снова провёл ладонями по шершавой поверхности, будто видел ее впервые. Это было скорее бессознательное действие, привычка — нащупывать опору, искать слабое место. Но в этот раз внутри будто что-то щёлкнуло: из глубины поднялось странное чувство — смесь злости, решимости и дикого азарта.

— Ладно, — пробормотал он сквозь зубы, — если этот упырь думает, что запер меня, пусть думает дальше. Я и не из такого дерьма выбирался.

Он отступил на шаг и медленно приложил ладонь к стене, стараясь не пропустить ни одного шва, ни одной неровности. Пальцы скользили по холодной поверхности, ощупывали мельчайшие трещины, искали выступы, зубцы раствора, что могли бы служить зацепкой. Стена была чуть влажной — будто изнутри дышала сыростью. Иногда под кистью вдруг дрожал другой звук: где-то внутри что-то отдавало глухим эхом, как будто пустота отвечала на прикосновение.

Он стал двигаться вдоль стены, приседая и вглядываясь в нее, проверяя на ощупь каждый сантиметр, обшаривал швы ладонью и локтем, стучал по ним, слушая тонкие различия в звуке.

Прошёл час. А может, два. Или сутки. Кто теперь знает — интерфейс не работает, и время потеряло смысл.

На краю этого безмолвного мира оставалось лишь ощущение — будто где-то, в глубине сознания, всё ещё тикает внутренний таймер. Но даже он, казалось, начинал сбиваться. Гром уже не понимал, делал ли он очередную попытку ударить по стене или просто представлял это. Реальность и воображение начали сплетаться в один вязкий узел.

Он снова и снова обшаривал стену — десятки, сотни, может, тысячи раз. Пальцы давно должны были болеть, но боли не было. Ни усталости, ни голода, ни жажды. Игровая физиология будто держала его в застывшем равновесии, убив всё человеческое. Лишь одна мысль заставляла сердце дрожать — а если он так и останется здесь навсегда?

— Хер вам… — выдохнул он сквозь зубы, будто отвечая тем, кто держит его в этом каменном мешке.

Гром снова провёл рукой по стене — холод, шероховатость, мелкие вкрапления, трещины, выщербленные грани. И вдруг ощутил боль. Резкую, настоящую. Он даже отдёрнул руку, поражённый её реальностью. Подушечки пальцев саднили, кожа была содрана, и от этого по телу прокатилась волна чего-то почти забытого — жизни.

Он тихо усмехнулся.

— Вот оно… живой, значит.

И тут в голову закралась странная мысль: если боль настоящая… значит ли это, что и смерть тут настоящая?

Холод прошёл по позвоночнику. Сердце сбилось, дыхание стало рваным. Он впервые за долгое время ощутил страх — не игровой, не системный, а самый обычный, человеческий.

— Нет… — процедил он, отгоняя наваждение. — Плевать. Жив — значит, борись.

Он опустился на пол, обессиленный, уставившись в тьму. Мгновение — и его губы тронула усталая усмешка.

— Герой, спаситель циклов… — сидишь, как идиот, в темноте и треплешься со стеной. Прекрасно, мать его. Просто праздник какой-то.

Он хмыкнул, потом фыркнул громче, и смех сорвался сам — хриплый, неровный, почти безумный. Хохот разрастался, дрожал, переходил в кашель. Он согнулся, зажимая живот, а по лицу катились слёзы — то ли от смеха, то ли от истерики.

Тьма не отвечала. Но впервые за долгое время Гром чувствовал себя по-настоящему живым.

Наконец, отдышавшись, Гром медленно поднялся, опираясь на стену. Пол под ним слегка поблёскивал, словно намазанный чем-то масляным. Он прищурился.

— Странно… — прошептал он. — А ведь раньше он не блестел.

Снова присев, он прикоснулся к нему.

Поверхность оказалась гладкой, почти как стекло — холодной, скользкой и на удивление ровной.

Он замер, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. В полумраке помещения не было ни света, ни бликов, но он видел, как под пальцами пол поблёскивает мягким, почти живым сиянием. Словно отражал не внешний свет, а его собственный взгляд.

Он сузил глаза, вглядываясь в пол. Когда смотрел прямо — виднелся слабый блеск. Стоило отвести взгляд — и отражение исчезало, будто его не существовало вовсе. Гром медленно повернул голову, снова глядя вниз — и отблеск вернулся. — Интересно… — пробормотал он, чувствуя, как по коже ползёт холод любопытства.

Ладони расползлись по поверхности, скользя в разные стороны, и исследуя каждый сантиметр. Пол был не просто стеклянным — он дышал, словно под ним что-то текло.

Холодный, упругий, слегка влажный на ощупь, он отзывался глухим, плотным звуком, когда Гром постукивал по нему костяшками.

— Будто по стеклянной горе… — пробормотал он.

Но останавливаться он не собирался.

Методично, шаг за шагом, он двигался по комнате, простукивая пол, словно искатель трещин. Иногда звук отдавался глухо, иногда — чуть звонче. Дойдя до стены, он немного сместился в сторону и продолжил — упрямо, с той же сосредоточенностью, что раньше спасала его в боях и в работе.

Зачем он это делал? Сам толком не мог объяснить — просто делать что-то было лучше, чем сидеть и ждать, пока пустота проглотит и последние куски здравого смысла. В голове колотилась одна простая мысль, родом из старой профессии: если мир подчинён законам — пусть и со щепоткой магии — то у него обязательно есть схема, опоры, точки фиксации. Инженер в нём всегда искал три точки опоры. Первая — сломай звено, и весь узел развалится; вторая — найди петлю, и можно раскрутить тягу в обратную сторону; третья — контр-опора, точка, за которую можно ухватиться, чтобы удержать конструкцию или перенаправить усилие. Так он привык мыслить: любое замкнутое пространство, любая система, даже искажённая магией, должна иметь баланс, поддержку и выход. Если есть структура — значит, есть логика. А если есть логика — значит, можно найти способ выбраться.

Звук под ладонью изменился — стал выше, звонче.

Гром застыл, прижал ухо к полу и постучал ещё раз.

На этот раз глухой гул превратился в чёткий отклик, будто снизу кто-то тихо, осторожно ответил.

Он ухмыльнулся.

— Ага…

И в его голосе впервые за всё время прозвучала живая, злая радость — та самая, с которой он всегда встречал возможность действовать.

Гром вскочил на согнутые ноги и шагнул чуть в сторону от того места, где простукивал пол. Сел на корточки и снова постучал — звук был лёгким, словно кто-то провёл пальцем по стеклу. Он повторил ещё раз, чуть сильнее, и отзвук вернулся — теперь уже не просто тугой гул, а отчётливое, слегка запоздалое эхо.

Постукивая вдоль линии, он быстро мысленно очертил круг — примерно метр в диаметре — и понял, что под этой частью пола пустота. Сначала это казалось невероятным: как может под таким ровным сияющим покрытием быть полая нижняя часть? Но эхо не обмануло — звук уходил вниз, отскакивал от пустоты и возвращался к нему изменённым, глухим, как от пустой ёмкости.

Сердце Грома резво забилось; в груди поднялась волна возбуждения, примешанная к старой привычной тревоге. Жажда и усталость отступили на второй план — вместо них в его голове вспыхнула цепочка мыслей: как пробить этот пол, где найти опору, и самое главное что ждет его там внизу? Хотя… плевать, что там, все же лучше, чем оставаться в этой каменной клетке.

Гром немного отодвинулся от места предполагаемой дыры и впервые за долгое время позволил себе спокойно думать. У него ничего не было — ни оружия, ни инструмента, только больные, но ещё крепкие кулаки; ими он уже бил по стене, и каждый удар отзывался огнём в запястьях. Боль была настоящая, шок от неё — тёмный, сковывающий, но вместе с тем она остужала панику и заставляла думать.

Он оглядел кулаки: кожа вспухла, в трещинах поблёскивала запёкшаяся кровь, костяшки саднили тяжелой, тянущей болью. ХП-панель так и оставалась мёртвой серой полосой, но тело отвечало не кодом — нервом. Это настораживало сильнее всего: значит, здесь действуют не игровые допуски, а настоящая физиология, со всеми её рисками. Он выдохнул, стряхнул дрожь с пальцев и снова уставился на пол — гладкий, полупрозрачный, как притушённое стекло, в котором время от времени проступал тусклый, мутный отсвет.

Нежно провёл ладонью по плите, будто считывая фактуру. Подушечки пальцев улавливали микрорельеф — едва заметные перепады, тонкие, как заусенец на лезвии. В одном месте звук под пальцами менялся: вместо плотного «глухо» возникал вязкий отклик, как у пустотелой панели. Там же пол на долю градуса холоднее. Слабое звено нашлось.

Контр-опору обеспечит собственное тело. Он отполз на полшага, выровнял дыхание, собрал плечевой пояс и обрушил кулак строго по нормали в намеченную точку. Вибрация прошла от костяшек к локтю, от локтя к плечу, ударилась в лопатку. Боль вспыхнула коротко и честно — никакого глушителя. Пол ответил глухим, как бы резиновым звуком; под поверхностью что-то едва слышно щёлкнуло.

Второй удар он дал не сильнее, а точнее — из локтя, добавив вес корпуса на последней трети амплитуды. Звук стал чище, глубже, с намёком на резонанс. Третий — через долю секунды, чтобы не дать панельке «успокоиться». Дальше пошла серия: счёт в голове, равные паузы, нарастающая амплитуда. Плечи работали пружиной, корпус — маятником, кулак — бойком. Боль распухала, но в ней появилась полезная составляющая — тактильная обратная связь: где плотнее, где пустеет.

Спустя десяток серий в намеченной зоне возникла тонкая, как волос, трещина. Её почти не было видно, но ногтем ощущалась щербинка. Гром сдвинул центр удара на полсантиметра, уложил ещё пять ровных акцентов — трещина ответила белёсой жилкой и побежала веером. Из-под пола потянуло сухой пылью и чем-то электрическим; в волосах на предплечьях встал мелкий «ёж». Хороший признак: ламинация пошла, слои отрываются.

Теперь понадобилась петля. Он изменил вектор — не вниз, а сдвигом, ударом-сколом, прожимая грань и заставляя трещину распахиваться. Под самым кулаком что-то пискляво скрипнуло, как стекло на грани надлома. Он собрал дыхание в короткую серию — один, два, три — и дал четвёртый, самый жёсткий, по траектории «вколачивание с рывком». Плиту повело; её поведение стало нечётким, будто под ней «гулял» пустой карман.

Боль лезла иглами, плечо горело, но ритм ломать нельзя. Он перевёл работу на вторую руку, дал телу миг и тут же продолжил. Вибрация сделалась низкочастотной, «натуральной», как у правильно пойманной балки. Пошёл треск — сухой, знакомый, будто тонкий лёд, когда ступаешь на кромку. Треск расширился до хруста, пол под ладонями потеплел. В микротрещинах загорелся матовый свет, и сеть прожилок, как корневая система, поползла в стороны.

Он вытолкнул из головы всё лишнее — воспоминания, страхи, фигуры речи — остались только нагрузка, опора и ритм. Последняя серия — восемь ударов без сбоя, с фиксированным интервалом. На пятом пол «ответил» слабой отдачей, на шестом живо подсел, на седьмом застонал. Восьмой стал решающим: он перенёс вес на переднюю ногу, вбил кулак, как кувалду, и одновременно сдвинул кисть, заставляя кромку «раскуситься».

В ту же секунду поверхность лопнула. Не всплеском, а широким, сочным «щелк» — будто слоёный пласт сорвался с клея. Свет изнутри рванул вверх — сперва тусклый янтарь, потом слепящее молоко. Воздух раскалился и зашипел, словно в линию ударил ток. Пол под ногами ушёл вниз, как проваливающийся настил над шахтой, и вся плита, сохраняя целостность, поехала под углом, увлекая его за собой.

Он инстинктивно перенёс центр тяжести назад, но тяга оказалась сильнее. Кромка подвернулась, пятки сорвались, и тело скользнуло туда, где вместо пола клубилась белёсая глубина. На миг возникла чёткая, почти лабораторная картина: вокруг — крошево стекла, в нём искры, будто стая насекомых; под ним — гладь, похожая на поверхность жидкости, только слишком правильная. Потом пространство изломилось, свет распался на слои, и темнота сжалась в узкий зрачок.

Падение оказалось не столько стремительным, сколько вязким — как будто само пространство сопротивлялось его телу. Воздух вокруг сгустился, стал плотным и тягучим, и вдруг Гром ударился о нечто мягкое, влажное, будто о чёрную слизь. Удар пришёлся грудью, дыхание вырвалось с хрипом, а на губы попала капля густой, парящей жидкости. Солоновато-железный вкус мгновенно вызвал отвращение — желудок скрутило, горло сжалось. Он сплюнул, но было поздно: привкус гнили и крови уже прилип к нёбу.

Он попытался подняться, но тело не слушалось. Влажная масса под ним шевелилась, как будто дышала. Руки скользили, не находя опоры. Гром зарычал сквозь зубы, из последних сил упёрся локтем, но едва приподнялся — тут же снова рухнул. В висках звенело, перед глазами плыло марево из мутных бликов и теней.

Боль пришла внезапно — такая резкая, что он закричал, не удержавшись. Всё внутри будто рвануло: разом, без предупреждения. В глазах потемнело, а потом наоборот — стало слишком светло, словно кто-то сорвал крышку у неба. Свет выжег зрение до белизны, уши заложило от низкого гудения, а сердце сбилось с ритма. Он попытался вдохнуть, но смог лишь выдавить сип.

На секунду показалось, что он умер — что это конец. Но потом тело снова дёрнулось, боль прошла по позвоночнику волной, как ток, и сознание выстрелило вверх. Он почувствовал, как его куда-то тянет, медленно, неотвратимо. Тьма и свет перемешались, а потом всё оборвалось.

Гром очнулся. Воздух был влажным, липким, как туман после дождя, но с запахом гари и железа. Он лежал на холодном полу, который отдавал металлическим звоном, будто под ним шла гулкая пустота. Попробовал пошевелиться — и понял, что не может. Тело будто застряло. Он опустил взгляд — и дыхание замерло.

Ниже пояса у него не осталось почти ничего целого. Тело превратилось в месиво — ошмётки мяса, обрывки кожи, тёмные сгустки крови и грязи. Кишки, как живые, вздрагивали в этой каше, блестя влажным жиром. Из раны шёл пар, тяжёлый, с металлическим привкусом, и его запах обжигал ноздри.

Сознание едва держалось — мозг не успевал осмыслить, что именно он видит. Всё вокруг расплывалось, свет и тьма сливались, а в центре оставался он — наполовину гном, наполовину уже просто остаток боли. Пальцы дрожали, грудь ходила неровно, как у сломанного меха, и каждое движение отзывалось мучительным рывком.

Гром попытался приподняться, но руки соскользнули, оставив на полу тёмный след. Тошнота подступила к горлу — запах крови и дерьма бил в нос, выворачивая изнутри. Он сплюнул, вместе со слюной вышла алая пена. На секунду его пробила дрожь — не от холода, а от осознания: жив. Пока что.

Он замер, тяжело дыша, чувствуя, как сердце гремит где-то в груди, как старый барабан. Голова кружилась, мысли путались. Всё это не могло быть сном — слишком вязко, слишком реально.

Он повернул голову — и увидел вокруг клетки. Тусклый, желтоватый свет отражался от металлических прутьев, растягиваясь в бесконечные ряды. Там, за решётками, что-то двигалось, шевелилось в темноте, издавая влажные, липкие звуки. Тени сливались, расползаясь по полу.

Холод коснулся щеки. Потом — что-то влажное, скользкое, будто чужая рука. Запах гнили и крови стал плотнее, будто заполнил лёгкие. Гром хотел крикнуть, но горло только хрипло содрогнулось.

Свет рванул — белый, режущий, как нож. Всё вокруг на миг ослепло, и он вместе с этим светом ушёл вниз, туда, где не было уже ни боли, ни мыслей.

Глава 10

«Вставай.» «Просыпайся…» «Очнись!!!»

Голос — глухой, ломкий, словно пробивался сквозь толщу воды — вдруг ворвался внутрь, в самую сердцевину оглушительной тьмы, вырывая Грома из небытия. Боль нахлынула вместе с сознанием. Он снова почувствовал себя — смутно, неровно, не осознавая, где находится. Попытался пошевелиться — и понял, что не может.

Весь мокрый, на холодной поверхности. Голова едва держалась на шее, мысли путались. Когда взгляд, наконец, прояснился, он увидел себя. Картину, от которой хотелось выть.

Ниже пояса — месиво: рваная плоть, торчащие осколки кости, тёмная кровь. То, что не должно было существовать в этом мире. И тем более — жить.

Почему я ещё жив?

В груди заскрежетало, где-то в плечах хрустнула кость, и острая боль разошлась, как раскалённая проволока. Странно… даже привычно. Неестественно, но знакомо.

Упрямо цепляясь за обрывки сознания, Гром шел, как ледокол, ломящийся сквозь замёрзший океан боли. Память выскальзывала, мысли гасли, но Гром упорно пытался их собрать — лишь бы начать думать, принимать решения, хоть какие-то.

— Выход всегда есть… — прохрипел он, сплёвывая пену с кровью.

От этих слов стало легче. Не физически — морально. Будто кто-то протянул руку из темноты и просто дотронулся до него. Без слов. Без обещаний.

Просто — есть выход.

Что за бред?..

Мысли пришли не его — чужие, скользкие, будто кто-то осторожно, но настойчиво вкручивал их прямо в сознание. Этот странный, почти детский оптимизм был ему чужд. Неуместен.

Гром скривился, не в силах понять, откуда это чувство. Он не смотрел на себя, не анализировал, просто жил в этом мгновении, дышал, чувствуя боль и липкий холод. Голова снова пошла кругом, и темнота перед глазами поплыла, смещаясь. Перед ним проступили расплывчатые клетки — сотни, уходящие вдаль. Свет между ними бил неровно, рывками, от чего казалось, будто стены дышат.

Попытка удержать взгляд на чем-то конкретном провалилась, всё завертелось. Сознание качнулось, как на волне, и на миг ему показалось, что он снова падает — не телом, а разумом. Тьма попыталась втянуть его обратно, но какой-то внутренний импульс удержал.

Тело, словно не желая умирать, вцепился в остатки реальности, вытягивая его наружу, туда, где боль снова ощущалась настоящей.

— Вставай… — раздалось вдруг.

Голос не был громким, но пронзил его до костей. Он прозвучал глухо, будто изнутри, но одновременно — совсем рядом. Гром дёрнулся, рефлекторно напрягшись. Движение отозвалось болью, но уже не той, что лишала дыхания — живой, ощутимой.

— Кто ты?.. — прохрипел он. Язык едва ворочался, будто во рту был песок. Слова прозвучали чужими, сухими, как будто их произнёс кто-то другой.

Прислушался. Тишина. Только слабое гудение в голове и хрип собственного дыхания.

«Если это галлюцинация — значит, всё ещё хуже, чем я думал.„

Боль пульсировала, словно сердце билось не в груди, а где-то в ране. Он попытался сосредоточиться — но в ответ услышал едва различимое эхо своих же мыслей. Или это был не он?

Звук казался слишком отчётливым, будто кто-то стоял рядом, повторяя его слова.

— Кто ты…?

Ответа не последовало. Только тот же гул вокруг, тот же липкий свет. Он хотел выругаться, но губы едва слушались.

— Вставай, — повторил голос.

Нужно повернуть голову набок — попытка, тяжелая, с сухим хрустом в шее. Всё вокруг тянулось вязкой серостью, будто пространство было пропитано дымом и пеплом. Контуры вещей расползались, растворялись, как в дурном сне.

Но сквозь эту серость, будто ножом, пробивался свет — холодный, мертвенный. Он лился сверху, обжигал глаза, резал глаза до боли, заставляя жмуриться, а потом снова смотреть, потому что другого выбора не было.

Гром прищурился, пытаясь найти хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом, хоть одну точку, которая бы не плавилась в этом ослепляющем мареве. Но всё тону́ло — стены, пол, собственные руки.

Пробовал вдохнуть — воздух обжёг лёгкие.

Попробовал пошевелиться — тело будто не его.

Нужно было перевернуться, хоть чуть-чуть, хоть на бок, чтобы понять, где верх, где низ.

Локоть в пол, скользкий и шероховатый одновременно. Под ладонью — что-то тёплое, влажное, липкое. Он провёл рукой — вязкая масса тянулась, как густая кровь. Холод отступил, уступая место странному, почти живому теплу, и от этого стало ещё хуже. Так не должно быть. Ничего из этого не должно быть.

Дыхание стало частым, делал он то намерено, чтобы не потерять сознание. Мышцы взорвались болью, тело содрогнулось, но он перевернулся на живот. Мир снова качнулся, перед глазами всё расплылось, и на миг показалось, будто он снова падает. Но падение не наступило.

Перед глазами всё плыло — не мир, а мутное пятно света и серости. Будто зрение не слушалось, а глаза заполняло молоко боли.

Попытка проморгаться — и постепенно из белёсого марева начали проступать формы.

Клетки. Металлические, квадратные, уходящие вглубь, в слепящую пустоту. Прутья поблёскивали жёлтоватым, как будто свет не падал на них, а сочился изнутри металла. Сквозь мутный туман и жгучие пятна перед глазами всё казалось зыбким, почти живым — линии дрожали, углы плыли.

В клетках — тряпки. Мятые, слипшиеся, будто кто-то бросил их сюда давным-давно. В одном из комков он различил что-то круглое, блестящее… может, стекло. А может, глаз.

Сердце сбилось с ритма. В нос ударил запах — прогорклый, кисловатый, как от старого железа и гнили. В нём было что-то до боли знакомое — смесь крови, ржавчины и дешёвой смазки. Его вывернуло на сухую, но спазм прошёл быстро, будто организм уже смирился.

Тело не слушалось. Попытка встать неудалась. Каждый вдох отдавался вибрацией боли — но всё же он сумел опереться на руки. Влажный пол под ладонями будто дышал.

Ладонь в кулак, кожа натягивается и трещит на костяшках. Потом снова оттолкнулся и поднял голову.

Перед ним действительно была клетка. Пол в ней был мокрым, блестел. На нём — пятна, разводы, следы старой крови.

— Вставай!

— Хватит… — выдохнул он, и дернувшись соскользнув на пол, уронив голову и захлёбываясь пузырями воздуха. Ему было плевать — ни на вкус, ни на боль, ни на липкий привкус чего-то чужого во рту. Всё это стало второстепенным.

— Вставай, герой…

— Заткнись, я не… — Гром осёкся, потому что прямо перед ним что-то упало. Мягко, с влажным звуком, расплескав капли. Он поднял взгляд — и замер.

Перед ним лежала рука. Вернее, то, что от неё осталось — от локтя до запястья. Пальцы синюшные, вздутые, подгнившие… и всё ещё шевелились. Он дёрнулся назад — чисто на рефлексах, не думая. Тело отозвалось мгновенно, но сил не хватило: мышцы сжались и тут же ослабли, грудь словно пробила волна жара.

— Вставай.

Пальцы мёртвой руки дёрнулись. Медленно, как гусеница, слипшиеся и блёклые, они поползли к нему. Гром попытался снова отпрянуть, но лишь чуть приподнял голову — и снова рухнул. Боль накатила новой волной.

Остатки сил в один рывок и снова попытка приподняться — всего на несколько сантиметров, сжимая кулаки, будто мог удержать себя на этом клочке жизни.

И в этот момент, рука перед ним разошлась, словно паук, раздвинув пальцы. Три синюшных, полупрозрачных от гнили отростка дёрнулись и, будто в последнем рывке, прыгнули прямо ему в лицо.

Крик попытался вырваться наружу, но сразу потух, словно его кто-то выдернул изнутри. Горло выдало только хрип, будто воздух слипся внутри. Пальцы — холодные, скользкие, будто покрытые слизью — коснулись его щеки, прижались к глазам, к губам, к вискам.

Нужно вырваться, оттолкнуться, но тело не слушалось. Рефлекс заставил его дёрнуться — и он рухнул лицом в жижу. Мутная, густая. Тянулась за ним, схватывала кожу, заползала под ворот, в рот, в ноздри.

Руки, больше не державшие слабое тело, начали бить по лицу; он пытался отодрать гнилые пальцы, рвал их из последних сил, пока не понял, что что-то изменилось.

Сначала — привычный ужас, отчаяние, ярость, всё вперемешку. Он чувствовал, как тонет в собственной беспомощности, в липкой жиже, в боли, в мёртвой плоти, что облепила его. Казалось, конец.

Но потом — что-то щёлкнуло. Не звук — чувство.

Боль вдруг стихла, растаяла, будто кто-то выкрутил её ручку до нуля. На смену ей пришло странное тепло, мягкое, обволакивающее. Сначала в груди, потом в руках, потом в голове.

Все что он мог — просто лежать, ощущая, как дыхание становится ровным, как тело будто возвращается издалека, из той тьмы, где всё уже потеряно. Исцеление.

Голова всё ещё гудела, где-то под кожей звенели остатки боли, но тело снова подчинялось. Он не понимал, как и почему, но чувствовал: всё, что было изломано, собралось вновь.

Гнилые пальцы осыпались, медленно исчезали серыми, шелковистым пеплом, будто были сотканы из пыли. Бурая, мутная жижа на полу только слегка колыхалась, тянулась в стороны, будто живая, но через секунду вновь застыла, вернув себе вязкую неподвижность.

Гром повернулся к клетке. Ему показалось, что тряпки, лежавшие на дне, стали меньше. А бурое месиво, что раньше выглядывало из-под них, пропало. Теперь там была просто кучка грязи и серого праха.

Он поднялся — на свои ноги. Живые. Словно ничего не произошло. Всё движение было каким-то машинальным, но уверенным. Он выпрямился, проверил дыхание, потом медленно достал из-за спины секиру и сделал резкий взмах. В воздухе проскользнула яркая дуга, и от этого жеста что-то внутри него окончательно встало на место.

Дыхание было тяжелым, но ровным. Боль постепенно отступала, меняясь местами с холодной ясностью. Сознание возвращалось вместе с ощущением собственного тела — тяжесть рук, холод под ладонью, шероховатая древка секиры в пальцах. Мир снова обретал плотность, становился настоящим.

Гром моргнул, и только тогда заметил перед собой тусклое, мерцающее свечение. Интерфейс — ожил. Он протянул руку, и строки данных вспыхнули сами собой. Символы побежали перед глазами, складываясь в цепочки, вспыхивая и гаснув, оставляя за собой мягкий след света.

Не было смысла всматриваться. Главное, что система снова работала. Почти вся. Связь с Куратором исчезла — не просто прервалась, а словно стёрлась из реальности. Значок пропал, будто его никогда и не существовало.

Гром не почувствовал тревоги. Напротив, в этом было нечто правильное. Этого ему хватало. Он снова был самим собой — тем самым Громом, с привычной реакцией, снаряжением, отточенными движениями и памятью тела. И впервые за долгое время это ощущалось по-настоящему.

— Вот ты где.

Гром резко обернулся. Свет ударил в глаза — яркий, резкий, обжигающий. Он машинально пригнулся, крепче сжал секиру.

— Всё-таки сумел выбраться. Не уследишь за всеми… старость…

Гром узнал его сразу — этот мерзкий, скрипучий голос. Голос ублюдка, который запер их с Лероем в этом аду.

— Ладно, поигрались — и хватит, — протянул тот. — Раз не хочешь сидеть тихо и ждать своей очереди — получишь без очереди. Тем более, твой друг смылся.

Внутри Грома всё сжалось. Лерой…

Неужели он говорит о нём?

— Ещё один просчёт, — продолжал голос, будто смакуя каждое слово. — И я, кажется, знаю, кто ему помог. Хотя… можно ли это назвать помощью? Как по мне — у меня ему было бы куда лучше, чем там, куда он сунулся.

Гром молчал. Сомнений не осталось — речь шла о Лерое. Но слушать эти липкие речи он не собирался. Он знал, чем всё заканчивается, когда начинаешь верить таким голосам.

Он развернулся и осмотрелся. Вокруг тянулись ряды клеток — покорёженные, тёмные. Внутри что-то шевелилось. Комки мяса, покрытые дрожащей прозрачной плёнкой.

Голос доносился со всех сторон сразу, скользил по клеткам, резонировал в голове. Но сдаваться он не собирался.

И вдруг перед глазами вспыхнули красные строки интерфейса:

ПОПЫТКА КОНТРОЛЯ — НЕУДАЧА.

БЛОКИРОВКА: БЛАГОСЛОВЕНИЕ ЭЛИРИИ.

ПОПЫТКА КОНТРОЛЯ — НЕУДАЧА.

БЛОКИРОВКА: БЛАГОСЛОВЕНИЕ ЭЛИРИИ.

— Любопытно… Значит, эта сука всё-таки сдохла. И оставила тебе то, что столько лет прятала от меня.

Гром резко обернулся.

Вокруг — лишь свет и сотни разбросанных клеток.

Рукоять секиры сжата до предела. По пальцам пробежала дрожь, будто само оружие отзывалось на ярость.

Мышцы напряглись, дыхание стало ровным.

— Значит, по-старинке…

С этими словами на Грома обрушилось нечто — стремительное, почти беззвучное, как сама смерть. Но нападавший просчитался: Гром не просто стоял, ожидая удара. Пока Пленитель говорил, он активировал всё, что имел. Арсенал умений заработал в полную силу, и тело наполнилось мощью, к которой он давно не прибегал.

Интуиция, отточенная циклами боёв и инстинктами выживания, сработала раньше, чем разум успел осознать угрозу. Когда яркая вспышка света ударила сверху, Гром уже двигался — рывок, прыжок, и секира взрезала воздух, встречая врага наполовину пути.

Металл встретился с чем-то плотным. Резкий откат по рукояти, и Гром понял — попал. Перед ним мелькнула рука с зажатым в ней клинком: тонкий, зеркальный, слишком идеальный. Гром отчётливо видел каждое движение — а потом, инстинктивно, ушёл в сторону и нанёс ответный удар.

Раздался гулкий звон, будто где-то рядом треснула броня. Гром откатился, пригнулся и спрятался за одной из клеток, прижавшись к ржавому металлическому каркасу. Клетка стояла неровно, один её угол был вбит в пол, образуя небольшой треугольный карман — место, где можно было переждать атаку.

Он бросил быстрый взгляд вокруг, оценивая обстановку. Пространство дрожало. Свет нарастал, словно кто-то подкручивал его изнутри, и уже через несколько секунд яркость достигла предела, сделав невозможным смотреть на него.

Гром прищурился и активировал одну из своих старых пассивок — «Затуманенный взор». В бою он почти никогда не использовал её: слишком слабый эффект, да и откат долгий. Но сейчас, когда глаза резало белизной, умение оказалось как нельзя кстати. Мир вокруг изменился, контуры смягчились, линии стали различимее.

Он хмыкнул.

— В хозяйстве пригодится… — пробормотал он, невольно вспомнив, как Лерой любил подтрунивать над его «бесполезными навыками», которых у Грома со временем накопился целый ворох.

Теперь, когда глаза привыкли, он заметил то, чего раньше не видел: клетки под самым потолком. Они тянулись вверх, рядами, бесконечными ярусами, образуя сплетённый купол из металла и теней.

— Верхний ярус — мёртвая зона.

По бокам стояли те же конструкции — сотни клеток, уходящих вглубь и в стороны, будто само пространство было соткано из решёток. Некоторые стояли ровно, другие завалились или висели, удерживаемые чёрными жилами, словно сосуды, впившиеся в потолок. Внутри каждой что-то шевелилось — тела, искривлённые, переплетённые с металлом, превращённые в комки плоти.

И там, в центре этого кошмарного переплетения, он увидел его.

Не таким, как представлял себе Гром, оказался противник. Существо было отвратительно и чуждо — словно паук, но с человеческими очертаниями. Почти всё его тело представляло собой переплетение хрящей и костей, из которых тянулись суставчатые лапы. Между ними — серое, старческое лицо, перекошенное, с пустыми глазницами. Оно шевелилось, как живое, разевая рот и издавая сиплое чавканье.

Гром невольно поёжился, всматриваясь, но отвести взгляд не смог. И когда его взгляд наконец встретился с глазами существа, оно тоже это поняло. Осознало, что Гром видит его.

Тело пленителя выгнулось, издав глухой, нелюдский звук, и в следующий миг метнулось вперёд.

Но Гром был готов. Он перекатился в сторону, и длинные лапы твари с хрустом ударили по полу, оставив глубокие борозды в металле. Искры разлетелись по сторонам, запахло палёной плотью.

«Сокрушительный удар» и мгновенно прыгнул навстречу. Время словно замедлилось. Секира рассёкла воздух, оставляя за собой красноватую дугу.

Гром приземлился на лапы твари, которые уже поднимались назад, готовясь схватить его. И врезал по ним активировав «Адская кромка». Вспышка, треск — и лапы осыпались на пол.

На Грома хлынула чёрная жидкость, горячая, едкая, обжигающая кожу. Он выругался, отшатнулся, чувствуя, как кислота разъедает броню. Но отступать не собирался.

Пленитель взвизгнул. Откуда-то из темноты брюха твари вырвались новые тёмные щупальца, извиваясь в воздухе, словно пытаясь схватить нападавшего. Гром отбил один удар, второй, третий — и, упершись ногами в пол, активировал «Стремительный прыжок» и прыгнул вверх, целя прямо в лицо.

Пора было заканчивать.

Таймер «Благословение Элирии„ тикал — последние секунды.

В последнею серию уларов было вложено всё, что у него оставалось. Последний приём — «Проникающая ярость». Мощь поднялась волной, наполняя его мышцы болью и светом.

Пленитель дёрнулся, пытаясь отпрянуть — будто наконец почувствовал, что Гром стал смертельно опасен. Поздно. Лезвие вспыхнуло, и Гром, извернув корпус, рубанул наискось — от переносицы к уху. Сталь вошла. Он навалился всем весом. Череп треснул. Челюсти твари клацнули в пустоте — будто пытались выдавить слово — и повисли, судорожно подрагивая.

Из разлома рванула волна чёрной, едкой крови; где капли падали, металл шипел и дымился. Гром заорал — от боли, от злости, от того, что наконец достал врага, — и вырвал секиру обратно. Мир дрогнул.

Гром мягко приземлился на решётку клетки и опустился на колено, выравнивая сбившееся дыхание; перед глазами сгущалась дымная мгла. Пленитель ещё миг висел, словно надорванный мешок, а затем осел и расползся липкой массой.

Гром выдохнул, крепче перехватил рукоять. Последний удар — завершён. Тело врага начало осыпаться; чёрная жижа тянулась струйками и прожигала металл. Сверху зашипело — мелкие клетки посыпались ржавой крошой, по полу поползла вонь. Труп ещё дёрнулся, будто споря с концом; половина головы соскользнула и шлёпнулась, расплескав остатки чёрной жижи. И тут с потолка пошёл дождь — кислотный, злой.

Гром активировал защитный кокон на две минуты и стоял, глядя, как чёрные капли медленно стекают вниз: ровный, едкий дождь.

— Прямо как у… — Гром попытался вспомнить автора, но на ум пришла лишь название рассказа, — «На далёкой-далёкой планете», — пробормотал он и сам усмехнулся; провёл ладонью по лезвию, счищая чёрную слизь.

Глава 11

Костёр горел ровно, но в этом спокойствии было что-то жадное. Огонь трещал, дышал, выбрасывал вверх тонкие языки пламени, будто всё ещё пытался дотянуться до края почти обвалившейся крыши полуразрушенного здания, в котором остановились Лерой и Кейн.

Лерой сидел чуть в стороне, грея ладонь, и делал вид, будто ему вполне достаточно смотреть на огонь. Кейн возился рядом с котелком, что-то ломал, крошил, бросал внутрь, помешивал, потом снова лез в свои запасы. От костра тянуло теплом, от котла — слабым, почти забытым запахом еды. Почему-то именно это задело сильнее прочего.

Еда в этом месте вдруг снова обрела значение. Хотя Лерой прекрасно понимал: толку от неё здесь почти никакого. Не баф, не лечение, не спасение. Пустяк. Символ. Раньше она тоже была скорее привычкой, чем необходимостью, слабым напоминанием о чём-то человеческом, что система ещё не до конца выжгла из них. Но здесь, рядом с этим огнём, с этим чёрным котлом, с сухим треском дров и редкими искрами, взлетающими в темноту, всё ощущалось иначе. Будто внутри него снова проснулось что-то старое, давно забытое. Хотелось не бонуса и не прибавки к полоске сытости — просто вкуса. Тёплого, настоящего, нелепо человеческого. Чтобы обжигало язык, пахло солью и дымом и на миг казалось, будто мир ещё умеет быть простым. Как тогда. Очень давно. В том месте, откуда его когда-то вырвали и бросили сюда.

Кейн стоял у котла, то приседая, то снова выпрямляясь, и время от времени машинально проводил ладонью по своему чёрно-сизому комбинезону. Тёмная ткань сидела на нём удивительно ладно, почти слишком цельно для этого места, а въевшиеся в неё символы иногда едва заметно загорались, стоило руке пройти рядом. Лерой невольно отмечал, как странно всё это смотрится вместе: и сам Кейн, и его спокойные, выверенные движения, и эта одежда, больше похожая не на вещь, а на часть новой роли, которую с него уже не снимешь.

Смотреть на Кейна слишком долго он всё же избегал. Не потому что боялся увидеть в нём что-то новое. Скорее наоборот — потому что каждый лишний взгляд снимал с души тонкий слой напряжения, и от этого становилось только тяжелее. Он не имел права сейчас расслабляться. Не имел права привыкать к этому огню, к этому короткому привалу, к иллюзии покоя. Всё это было временным. Слишком временным.

С тех пор как они добрались до этой зоны, лишь отдалённо похожей на привычный чекпоинт, — внутри у Лероя снова поднялось всё то, что он так долго давил в себе. Мысли о задании. О кубе. О том, что выбора у него, по сути, нет. О той ноше, которую он тащил молча, не делясь ни с Кейном, ни тем более с Громом. И о самом Громе тоже. Эта мысль возвращалась снова и снова, упрямая, как больной зуб, который невозможно не трогать языком: что с ним, где он, жив ли вообще и если жив — в каком из слоёв этой проклятой реальности его зажало?

Огонь треснул громче, выбросив в темноту сноп искр. Кейн что-то буркнул себе под нос и наклонился к котлу. Лерой смотрел то на него, то на пламя, то на чёрные стены вокруг. Здесь было тихо, и именно поэтому мысли снова начали подбираться ближе — осторожно, по одной, будто только и ждали удобного момента. Огонь мешал им развернуться в полную силу. Не сильно, но всё же. Он давал Лерою повод смотреть наружу, а не внутрь.

На треск дров.

На мягкое, густое тепло.

На дрожащий свет, который бегал по стенам и полу, цеплялся за обломки камня, перекошенные балки и закопчённые края старого убежища.

Они были в пустыне, и это чувствовалось даже здесь, под остатками крыши. Ночью холод подступал быстро, без предупреждения. Ещё немного — и полез бы под одежду, в кости, в зубы, заставил бы сжиматься, сутулиться, прятать руки подмышки. Но пока костёр держал эту тьму на расстоянии. Лерой сидел боком к пламени и чувствовал, как жар лижет щёку, греет лицо, скользит по шее. Это было почти приятно. Почти ласково. Настолько, что на миг становилось легче дышать.

— Ты ведь был не один, да?

Лерой чуть повёл плечом, будто вопрос задел не слух, а что-то под рёбрами.

Мысли, только начавшие расползаться, тут же сжались обратно в тугой узел. Реальность вернулась резко и неприятно. Лерой опустил взгляд к огню и несколько секунд молчал, будто тянул время, надеясь, что нужные слова сами сложатся во что-то внятное.

— Можешь не отвечать, — спокойно добавил Кейн. — Я это не затем спрашиваю, чтобы лезть в твои тайны. Просто… я и так знаю больше, чем хотел бы.

Лерой поднял голову не сразу.

— Гром, — выговорил он наконец. — Его зовут Гром.

Он немного помолчал и добавил уже тише:

— Без него это место как-то слишком быстро стало чужим.

Кейн коротко кивнул.

— Верю. Но я не о том. Он не отстал где-то по дороге, не заблудился за поворотом и не сидит в ближайшей пещере в брюхе у какой-нибудь твари. Хотя с этим местом и не такое возможно. Просто его здесь нет, — спокойно сказал Кейн.

Лерой посмотрел на него в упор.

— Что значит — нет?

Кейн чуть поднял руку, будто заранее останавливая его, и даже не посмотрел в его сторону. Он продолжал возиться с котелком, неторопливо перемешивая варево. Оттуда поднимался пар, тёплый, густой, с неожиданно приятным запахом. Этот запах только сильнее сбивал Лероя с толку — слишком уж не к месту он был здесь, среди песка, холода и общей хреновой реальности.

— Я не знаю, где он, — сказал Кейн после короткой паузы. — Знаю только, что вас было двое. Что его звали Гром. Ну и ещё кое-что.

Он усмехнулся краем рта и махнул ложкой, будто отгоняя лишние слова, а потом снова полез в котелок, продолжая помешивать с таким видом, словно занимался самым обычным делом в мире.

— Достаточно, чтобы разговор стал длинным. А ночь, как назло, не располагает к длинным разговорам.

Похоже, он хотел разрядить обстановку, может даже перевести всё в шутку. Но у него не вышло.

Лерой так и остался сидеть вполоборота, не сводя с него взгляда. Внутри всё напряглось. На одну глупую секунду мелькнула почти детская надежда: вот сейчас Кейн щёлкнет пальцами, скажет, что это была дурацкая проверка, и мир снова станет хоть немного понятным. Хоть немного похожим на тот, каким Лерой его знал раньше.

Но нет.

Кейн лишь легко качнул головой, что-то пробормотал себе под нос и снова принялся мешать варево. Спокойно. Почти лениво. Будто не сказал только что вещь, от которой у Лероя внутри всё опять пошло трещинами.

Огонь потрескивал.

Пахло горячей едой, дымом и пылью.

Ночь снаружи подбиралась всё ближе.

А Лерой сидел и смотрел на Кейна с тем сдержанным раздражением, которое всё труднее было прятать. Его злило не то, что страж знает больше. Злило другое — эта манера отмерять слова по капле, будто перед ним не собеседник, а мальчишка, которому рано слышать лишнее.

Взгляд он отвёл не сразу. Ещё несколько секунд рассматривал его профиль, спокойный до неприличия, словно надеялся вытащить из этого молчания хоть что-то помимо очередной недосказанности, и только потом отвернулся к огню. Пламя трещало, лениво жрало сухие доски, время от времени выбрасывая вверх искры. Лерой смотрел в него несколько секунд, будто пытался собрать мысли в одно целое, а потом тихо, почти глухо произнёс:

— Я всё равно буду его искать.

Кейн тихо хмыкнул, не отрывая взгляда от котелка.

— Охотно верю.

Лерой чуть склонил голову набок, будто пробуя эту фразу на вкус.

— Как любезно с твоей стороны.

Он помолчал и добавил уже ровнее:

— Осталось понять сущую мелочь: это ещё план или уже благородное безумие.

— Иногда это одно и то же, — спокойно сказал Кейн.

Уголок рта у Лероя дрогнул.

— Восхитительно. Значит, хотя бы направление моего падения ты мне подскажешь?

— Нет.

Ответ прозвучал без грубости, но настолько ровно, что этим и раздражал сильнее всего.

Лерой медленно перевёл на него взгляд.

— Вот как.

Кейн наконец выпрямился, вытер ладонь о чёрно-сизый комбинезон и на миг провёл пальцами по ткани. Въевшиеся символы едва заметно вспыхнули, будто нехотя откликаясь на прикосновение.

— Я страж, Лерой, — сказал он без прежней резкости, но так, что спорить с ним становилось бессмысленно. — Не наставник. Не проводник. И уж точно не добрый дух, который является в нужный момент и раздаёт правильные ответы. Всё, что ты сейчас считаешь преимуществом, для меня давно стало просто формой долга. Не самой приятной, замечу.

Он усмехнулся, но устало, без веселья.

— Мне не повезло оказаться здесь чуть раньше. Только и всего. А времени на то, чтобы повзрослеть, у этого места хватает с избытком.

Тот молчал, глядя на него с плохо скрытым раздражением.

Кейн это заметил, конечно. Но продолжил всё тем же ровным тоном:

— Поэтому я говорю тебе не то, что ты хочешь услышать, а то, что есть. Я собираюсь выбраться отсюда. И, раз уж ты всё ещё жив и сидишь у моего огня, предпочёл бы, чтобы выбрался и ты.

— Как трогательно, — почти лениво отозвался Лерой. — Забота в самой скупой своей форме.

— Другой у меня нет.

Это прозвучало так просто, что Лерой даже не сразу нашёлся с ответом.

Он отвёл взгляд, будто ему внезапно стало слишком интересно пламя.

Внутри неприятно дёрнулось. Не ярость — для неё случай был слишком мелок, да и сам Лерой слишком хорошо воспитан. Скорее сухое, колкое раздражение, похожее на осколок тонкого стекла под кожей. Бесил не отказ даже, а манера, с которой Кейн его произносил.

Он сжал пальцы, тут же заметил это и заставил себя разжать ладонь. Только дешёвой вспышки ему сейчас и не хватало. Раздражаться Лерой привык тише — прятать недовольство в словах, в паузах, в слишком вежливых интонациях, а не сидеть у костра с таким лицом, будто вот-вот швырнёт в огонь половину этого мир Откуда оно вообще взялось и почему именно сейчас, а не раньше, когда причин было куда больше? Когда его ломали, гнали, использовали, бросали в мясорубку раз за разом? Тогда злость тоже была, да. Но не такая. Не эта. Не густая, не тёмная, не похожая на что-то живое, что шевелится под рёбрами и ждёт только повода сорваться с цепи.

А сейчас — здесь, в этой проклятой странной сейв-зоне, рядом с человеком, который вроде и помогает, а вроде и нет, рядом со стражем, который сам себе не хозяин, — всё это вдруг проснулось.

Может, дело было в бессилии.

В том, что рядом сидел тот, кто явно видел больше, чем говорил. Тот, кто мог знать дорогу, мог понимать, что произошло с Громом, мог, возможно, даже помочь…, но не собирался. Не потому, что был врагом или хотел зла, а потому, что у него имелась своя правда, своя клетка и своя мера допустимого.

И от этого становилось только хуже.

Если бы Кейн был просто лжецом или мразью, всё было бы проще. Намного проще. Тогда можно было бы ненавидеть его открыто. Но нет — он не врал, не издевался, не ломал. Он просто стоял рядом, видел чужую беду — и оставлял её за границей своей меры.

Лерой хотел выдохнуть, выбросить всё это вместе с воздухом, но из груди вышел только тяжёлый, злой шум.

Взгляд снова упёрся в огонь.

Пламя качалось, шевелилось, пожирало дерево с равнодушием существа, которое делает то, что должно, и не задаёт вопросов. Наверное, так было бы проще и ему. Не думать. Не метаться. Не пытаться собрать картину, в которой слишком много дыр. Не держаться за Грома, за куб, за дурацкое задание, за остатки смысла.

Но не получалось.

Нужно было что-то решать.

Решать по-настоящему, а не плыть дальше туда, куда его несут чужие силы и чужие правила. Принять наконец, что мир не собирается давать ему удобный момент, ясный знак или правильный ответ. Что Грома, возможно, никто не спасёт, если этого не сделает он сам. Что времени, скорее всего, меньше, чем кажется. И что выбор, которого он так долго избегал, уже стоит рядом и молча смотрит ему в лицо.

Лерой медленно провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя усталость, злость и липкий страх, но ничего, конечно, не исчезло.

Огонь потрескивал.

Кейн молчал.

А где-то там, за пределами этого убогого островка тепла, оставался Гром.

И вместе с ним — всё, что Лерой пока ещё не был готов потерять.

Именно это и добило. Не страх. Не злость на Кейна. А простое, почти унизительное понимание, что сидеть и ждать он больше не может.

Лерой медленно выдохнул и вызвал интерфейс.

Интерфейс открылся сам, словно только этого и ждал. Полупрозрачные строки мягко вспыхнули перед глазами, и Лерой без особого интереса начал лениво перебирать вкладки, глядя на всё это с тем странным чувством отстранённости, будто делает нечто привычное, но не своей рукой, а чужой волей.

Одна вкладка сменяла другую.

Символы загорались, гасли, уступали место новым.

Пальцы не двигались, а разделы всё равно сменяли друг друга — спокойно, почти равнодушно.

Лерой смотрел, не всматриваясь. Скользил взглядом по строчкам, по серым значкам, по тусклым отметкам системных разделов, пока движение вдруг не замерло.

Вкладка «Задания».

Он задержался на ней.

Перед ним раскрылись три обычные строки.

Первая — «Завершить цикл», уже выцветшая, серая, почти неактивная, как задача, которую система давно вычеркнула, но ещё почему-то не убрала до конца. Вторая — ежедневное задание, тусклое и незначительное, как вчерашняя пыль на сапогах.

И третья…

«Узы дружбы».

Задание незнакомца.

Название ударило тяжело, будто в тишине рядом с ним уронили камень в глубокий колодец. Звук вышел глухим, вязким, неприятным — не ушами услышанный, а где-то глубже. Там, где обычно сидят вещи, которые очень хочется не трогать.

Ниже, почти сливаясь с фоном интерфейса, тянулась ещё одна строка.

Скрытое задание.

Почти бесцветное. Серое. Будто система сама не хотела лишний раз напоминать о его существовании.

Лерой медленно выдохнул.

Больше ничего не было.

Никакого «Спасти Грома».

Никакого шанса, что система вдруг расщедрится и выдаст ему понятный, честный путь.

Да и с чего бы?

Этот мир не раздавал таких заданий. Не подсказывал, как вытащить друга. Не награждал за верность. Здесь вообще не слишком интересовались тем, что игроки называли дружбой, привязанностью или долгом. Здесь действовали куда более простые правила: кто выжил — тот и прав. Кто остался на ногах — тот идёт дальше. Остальные превращаются в пыль, в ошибку, в чужую историю, которую скоро перестанут вспоминать.

Да, игроки могли собираться в группы, тащить друг друга, прикрывать спины, даже называть это братством, если очень хотелось. Но система смотрела на такие вещи с холодным равнодушием. Ей было плевать, кого ты потерял по дороге, если сам продолжал двигаться вперёд.

А значит, выбора у него, по сути, не было.

Это задание и будет первым.

И главным.

Лерой перевёл взгляд ниже — на серую строку скрытого задания — и открыл её.

Зачем — он и сам толком не знал.

К скрытому заданию Лерой возвращался уже не раз. Перечитывал его, вглядывался в сухие строки, будто надеялся, что однажды они дрогнут, сдвинутся, сложатся во что-то менее мерзкое и более понятное. Именно из-за него они с Громом тогда едва не сцепились. Именно оно заставило Лероя слишком многое держать при себе и слишком долго делать вид, будто всё ещё под контролем.

Он молчал не потому, что хотел красиво тащить свою тайну в одиночку. Просто задание с самого начала вцепилось в него мёртвой хваткой: запрет на разглашение. И Лерой, как ни бесило его это, слишком хорошо понимал цену системных условий, чтобы проверять, чем обернётся нарушение.

А потом появился незнакомец.

И вместе с ним — другой путь. Не настоящий выход, нет. Для таких иллюзий Лерой уже слишком хорошо знал цену местным чудесам. Скорее отсрочка. Кривая, мутная, подозрительная, но достаточно правдоподобная, чтобы какое-то время за неё держаться. Поручение незнакомца не отменяло скрытого, не снимало петлю с горла, но позволяло тянуть время и делать вид, будто решение всё ещё ждёт его где-то впереди. Как и многое в этом мире, путь этот тоже оказался ловушкой. Обманом, в который он снова влез почти добровольно.

Наверное, именно за это он и держался.

За саму возможность не принимать смысл скрытого задания сразу.

За право тянуть время.

За надежду, что одно мерзкое условие всё-таки можно будет обойти другим, не таким окончательным путём.

Но сейчас, глядя на бледную строку в дрожащем свете интерфейса, Лерой вдруг особенно ясно понял: момент, когда ещё можно было просто надеяться, закончился.

Осталось только решать, что делать с этой надеждой дальше — держаться за неё до крови или признать наконец, что всё это время она лишь водила его кругами.

Текст задания раскрылся медленно, будто нехотя.

«Обязательное условие спасения: самопожертвование»

Лерой замер.

Строка светилась ровно и спокойно, без угрозы, без нажима, без капли пафоса. От этого становилось только хуже.

Будто система не приказывала.

Будто просто фиксировала неизбежное.

Вот это и бесило сильнее любой прямой угрозы. Когда тебя пугают в лоб, хотя бы ясно, куда смотреть и чему сопротивляться. А здесь текст выглядел так, будто всё уже давно решено — без него и за него.

Всё это было расплывчато, мутно — и именно потому страшно.

Он терпеть не мог такие формулировки. В них всегда пряталось что-то особенно гадкое. Само задание ощущалось чужим, неправильным. Все прочие, что попадались ему раньше, сводились к понятным вещам: дойти, принести, убить, защитить, выжить. Даже если за ними скрывалась очередная дрянь, сама суть оставалась ясной. Система любила прямые линии. Любила, когда перед тобой ставят цель и ты либо выполняешь её, либо сдыхаешь по дороге.

А тут…

Это было другим.

Неожиданным. Странным. Почти вежливым в своей мерзости.

Словно кто-то не просто выдал задание, а специально завернул его в мягкие слова, чтобы смысл дошёл не сразу, а потом — медленно, глубже и больнее. Сам текст уже вызывал отторжение, а короткая приписка о штрафе за разглашение только делала всё это ещё гаже. Не прямой угрозой даже — хуже. Произволом. Возможностью удара, который прилетит не по чётким правилам, а так, как решит система. Или тот, кто стоял за ней.

Может, и это тоже сыграло свою роль.

Несмотря на всю свою внешнюю раздолбайскую манеру, Лерой успел здесь неплохо обтереться о местные законы. Успел понять цену вещам, которые раньше казались пустяком. Штрафы, дебафы, просадки рейтинга, потеря доверия, срезанные награды — вся эта дрянь в мире игроков имела вполне реальный вес. А если тебе и без того нечем крыть, любой удар по репутации или характеристикам может обойтись слишком дорого.

Наверное, тогда сработало всё сразу: тревога, недоверие, желание потянуть время и вполне понятный страх сделать ещё хуже. Поэтому Лерой и оставил задание скрытым. Теперь же он перечитывал его снова и снова, будто надеялся выжать из сухих строк хоть какой-то второй смысл, найти между символами трещину, через которую можно добраться до правды. Но текст не менялся. Буквы оставались всё такими же ровными, спокойными и оттого особенно мерзкими. Это спокойствие бесило сильнее любой угрозы. А вместе с ним внутри медленно разгоралось понимание — липкое, неприятное, почти физически невыносимое. Хотелось закрыть вкладку, отвернуться, зацепиться взглядом за огонь или стены, лишь бы не додумывать мысль до конца.

Но было поздно: она уже засела внутри упрямо толкая к выводу, который Лерой и так почти понял, просто до последнего не хотел называть вслух. Жертва значилась там сразу, без вариантов, как обязательное условие. В этой ясности было что-то особенно мерзкое.

Лерой перечитал строку ещё раз, потом ещё, будто надеялся, что буквы дрогнут, собьются, сложатся во что-то менее окончательное. Не сложились. Тогда он закрыл задание, потом и весь интерфейс, дёрнул щекой и едва заметно улыбнулся.

Вот и всё. Значит, снова придётся решать по старинке — не метаться, не тонуть в догадках, а брать проблему такой, какой она наконец показала себя. Это состояние Лерой любил больше прочих: короткий миг внутренней сборки, когда туман расходится и впереди остаются пусть дрянные, но всё-таки очертания. С предложенной ценой он мириться не собирался. Грома он вытащит — но не так. Не через это. По крайней мере, пока у него ещё оставалось право так думать.

Костёр тихо треснул, словно соглашаясь с его решением, а Кейн как раз оторвался от котелка и бросил в его сторону короткий взгляд.

— Спать мы тут не будем. Да и не даст он, — Кейн махнул куда-то себе за спину. — Сейв-зона и так уже подлатала нас, насколько смогла. Дотянем до утра и двинем к краю пустыни.

— Обратно к обрыву? — спросил Лерой, почти не меняя тона, хотя внутри сразу неприятно шевельнулось. Само это спокойное «не будем» почему-то тут же вызвало у него глухое желание сделать наоборот — просто потому, что он терпеть не мог, когда за него уже всё решили.

— Нет. В другую сторону.

— И что там? Очередной сюрприз?

— Выход.

Лерой медленно повернул к нему голову и чуть приподнял бровь.

— Как великодушно. И где подвох?

— Звучит просто, — хмыкнул Кейн. — На деле там всё куда поганее. Барьер.

Лерой едва заметно нахмурился. Само слово сразу подняло в голове что-то холодное и безличное — преграду, через которую нельзя пройти ни силой, ни упрямством.

— Какого рода барьер?

— Из тварей, — спокойно сказал Кейн.

Лерой повернул к нему голову чуть быстрее, чем собирался.

— Из тварей?

На миг это даже прозвучало почти обнадёживающе. Твари были понятнее любой стены.

— Тогда прорвёмся, — сказал Лерой так, будто вопрос уже был решён.

Кейн коротко усмехнулся.

— Вот в этом и проблема. Ты всё ещё думаешь, что это просто стая, которую можно вырезать и пойти дальше. А там они собираются в живой заслон на границе цикла.

— Цикла? — Лерой нахмурился.

— Не цикла в том виде, к которому ты привык, — ответил Кейн, снова отворачиваясь к котелку. — Здесь всё слегка перекошено. Но смысл тот же: граница, через которую просто так не проходят. Особенно когда она живая.

— Мне вернули всё, что я потерял, — сказал наконец Лерой. — Думаю, этого хватит.

— Не хватит.

Сказано это было без нажима, без желания уязвить — почти буднично. Оттого и раздражало сильнее.

Лерой несколько секунд молчал, потом поднял на Кейна прямой, тяжёлый взгляд. Кейн выдержал его и лишь после этого чуть повернулся к нему, будто решил, что теперь можно сказать немного больше.

— В твоём нынешнем состоянии ты и правда не пустой, — произнёс он. — Уровень, навыки, всё остальное при тебе. Но это место играет по другим правилам. Те твари, с которыми ты возился до пропасти… — он на миг задумался, подбирая слово, — считай, были вступлением. Неприятным, да. Но всё же вступлением.

Он кивнул куда-то в темноту, туда, где за пределами костра уже лежала пустыня.

— Дальше будет по-другому. И то, что до сих пор тебя вытаскивало, там не поможет. Скорее наоборот.

Лерой чуть сощурился.

— Какая обнадёживающая речь.

— Другой у меня нет, — спокойно сказал Кейн. — Ты вообще не должен был здесь сидеть. Должен был сорваться вниз и исчезнуть вместе с остальными обломками этой истории. Но вместо этого сидишь у моего костра, дышишь моим дымом и смотришь на меня так, будто я лично испортил тебе вечер.

Уголок рта у Лероя дрогнул.

— Ты удивишься, но список моих претензий к вечеру куда длиннее.

Кейн усмехнулся, но в глазах тепла не прибавилось.

— Верю. Только сути это не меняет. В этот раз всё иначе. Намного. И я до конца не понимаю, почему ты до сих пор здесь, хотя не должен был.

Лерой выдержал короткую паузу, потом сказал ровно, без нажима:

— Я пойду с тобой.

Кейн не ответил.

— И драться тоже буду, — добавил Лерой чуть тише, будто речь шла о вещи уже решённой, а не обсуждаемой.

Кейн прищурился, вглядываясь в него внимательнее. Не как в мальчишку, который упрямится из вредности, а как в человека, который наконец перестал метаться и выбрал сторону.

Лицо у Лероя оставалось спокойным. Почти слишком спокойным. Именно таким оно и делалось в редкие минуты, когда внутри у него всё наконец выстраивалось в одну линию.

Через несколько секунд Кейн только хмыкнул, бросил в котелок последний ингредиент и снова принялся мешать варево.

— Что ж. Тогда отдыхай, пока можешь, — сказал он. — Утром нас ждёт прогулка. И драка, которую ты запомнишь надолго… если будет кому помнить.

Последние слова он произнёс тише и, опустив взгляд, снова уставился в котелок.

Лерой ничего не ответил.

Интерфейс снова раскрылся перед глазами, и взгляд Лероя задержался на скрытом задании. Где-то внутри всё ещё неприятно тёрлось, не давая покоя, но рядом с этим, глубже и тише, уже разгоралось другое.

Маленькое. Упрямое. Почти забытое.

То странное внутреннее тепло, которому он давно уже не давал имени, потому что в этом мире громкие слова слишком быстро превращались либо в насмешку, либо в приманку для боли.

Но сейчас он всё-таки понял, что это.

Надежда.

Глава 12

Песок тихо шуршал под ногами, солнце уже поднималось над кромкой пустыни, когда Кейн, не оборачиваясь, вдруг сказал:

— Каждый жаждет объяснений, — сказал Кейн, шагая широко и уверенно, будто дорога и правда лежала у него под ногами, хотя вокруг тянулась одна и та же проклятая пустыня. Он щурился на резкое солнце, время от времени прикрывая глаза ладонью, словно высматривал впереди след, которого здесь не могло быть.

Лерой шёл чуть позади, хмурясь всё сильнее. Он давно уже перестал понимать, когда именно слова Кейна начинают звучать как обычная болтовня, а когда в них прячется что-то ещё. Сам Кейн, впрочем, выглядел так, будто никаких сомнений у него не было. Уголок рта дёрнулся в короткой усмешке, и он снова отвернулся к солнцу.

— Думаю, и в старом мире ты был из тех, кто не любит оставаться без ответов, — продолжил он. — Тебе наверняка хотелось знать больше, уметь лучше, видеть дальше. Любое живое существо тянется к новому. Смотрит, нюхает, лезет, куда не просят. А если ему ещё и мозгов хватает, то всё становится совсем скверно.

Он коротко постучал себя пальцем по виску и невесело усмехнулся.

— Потому что после любопытства всегда приходят вопросы. А следом — желание докопаться до ответа. Понимаешь?

Лерой не ответил. Только отвернулся в сторону, будто его куда больше занимал свет, дрожащий над раскалённым песком, чем странная речь Кейна.

Тот, конечно, всё понял. Проследил за ним коротким взглядом, но ничего не сказал и снова пошёл вперед.

— Вся дрянь жизни в том, — произнёс он уже тише, — что знание почти никогда не делает легче. Наоборот. Чем больше начинаешь понимать, тем уродливее выглядит всё остальное. Тем яснее видно, на чём оно держится. И тем меньше хочется смотреть дальше. Но поздно. Уже смотришь.

Лерой всё-таки поднял на него глаза.

— К чему ты ведёшь?

Вместо ответа Кейн сделал ещё несколько шагов, потом остановился, развернулся вполоборота и раскинул руки, будто принимая на себя жар пустыни, ветер, свет — весь этот выжженный мир разом.

— Что бы ты сделал, если бы понял всё до конца? — спросил он спокойно. — Если бы вдруг увидел, к чему на самом деле ведёт вся эта дрянь?

Лерой тоже остановился и прищурился, глядя ему в лицо.

— Что?

— Если бы ты все понял, за что ухватился бы первым? — повторил Кейн.

Лерой медлил недолго.

— За выход.

Кейн резко повернулся и ткнул пальцем ему в грудь.

— Вот. Именно. Выход. Все ищут выход. Всегда. Из боли, из страха, из клетки, из мира, который им не нравится. Каждый хочет вырваться. Но никто почти не спрашивает дальше. Для чего? Куда? Что ты станешь делать, если действительно выберешься?

Лерой почувствовал, как внутри сразу всё неприятно сжалось. Слова Кейна били не в уши, а глубже — туда, где и без того последние сутки копилось слишком много. Раздражение поднялось быстро, остро, знакомо.

— А тебе-то что до этого? — спросил он холоднее, чем собирался. — Какое тебе дело, что я буду делать потом?

Кейн расхохотался. Громко, почти зло, запрокинув голову и раскинув руки так, будто сам вопрос его искренне развеселил.

Лерой смотрел на него, и вместе с тревогой внутри снова поднималась злость. На тон, на эти внезапные философские заходы, на то, как Кейн всё время ведёт себя так, будто ему одному тут выдали карту, а остальные должны довольствоваться обрывками.

Смех оборвался так же резко, как начался.

Кейн опустил голову, встретился с ним взглядом, но отвечать не стал. Только развернулся и снова двинулся вперёд своим широким, ровным шагом.

— Лучше не искать один только выход, Лерой, — бросил он через плечо. — И не мечтать о нём слишком долго. Здесь такие мечты редко кончаются чем-то хорошим.

Последние слова прозвучали уже тише.

Лерой двинулся за ним молча. Мысли роились в голове, злость мешалась с усталостью, а взгляд сам собой цеплялся за спину Кейна — за его чёрно-сизый комбинезон, по которому время от времени пробегали бледные вспышки въевшихся символов. И чем дольше он смотрел, тем меньше понимал, чего в нём сейчас больше: желания врезать этому странному стражу за его манеру говорить загадками или всё-таки остановить и заставить договорить до конца.

Развивать эту мысль он, впрочем, не стал. Слишком хорошо уже знал, во что выливается такое внутреннее копание.

Вместо этого Лерой снова раскрыл интерфейс. Пробежался по карте — та, как и прежде, не показывала ничего полезного. Перелистнул задания, закрыл их, потом снова открыл и снова закрыл, будто само это бессмысленное движение могло хоть немного успокоить голову. Время от времени он вскидывал взгляд по сторонам, машинально сканируя пространство вокруг в поисках опасности, движения, хотя бы намёка на чужое присутствие. Но пустыня оставалась пустой. Слишком пустой. Ни шороха, ни силуэта, ни дрожи на границе зрения. Как будто всё живое и правда держалось от них подальше. Или, что было куда вероятнее, просто уже ждало впереди.

Лерой время от времени возвращался взглядом к Кейну. Тот шёл впереди ровно, с той спокойной собранностью, которая начинала уже не столько успокаивать, сколько раздражать. Слишком уверенно для человека, ведущего их прямиком к месту, где, по его же словам, ничего хорошего ждать не стоило.

Песок под ногами шуршал глухо и вязко. Солнце полыхало сверху без малейшей пощады, выжигая из воздуха последние остатки прохлады. По внутреннему таймеру прошёл уже почти час, а они всё так же двигались вперёд в почти полном молчании. За это время Лерой не раз успел мысленно перебрать свои сильнейшие умения, проверить снаряжение и прикинуть, что сможет отдать сразу, а что лучше придержать до момента, когда всё действительно начнёт рушиться. Остальное он старательно отодвигал в сторону. Не исчезло — просто пока не время.

Кейн, кажется, вообще не уставал. Шёл впереди, как заведённый механизм, который не знает ни сомнений, ни сбоев, и от этого почему-то раздражал ещё сильнее.

Поэтому когда он вдруг заговорил Лерой на миг опешил.

— Будь готов.

Всего два слова, но сказаны они были так, что внутри сразу что-то собралось в тугой узел.

Кейн не замедлил шага.

— Они нас уже ждут, — произнёс он суше. — Никакого неожиданного прорыва не будет. Как только подойдём ближе, полезут сразу и плотно. Я вскрою брешь. Твоя задача проще.

Лерой чуть прищурился, слушая.

— Продержись, пока я её держу открытой, — продолжил Кейн. — Не геройствуй, не рвись вперёд и не лезь за мной, если не будет команды. Просто останься на ногах и не дай им смять тебя раньше времени. Когда проход откроется, ты должен будешь в него прыгнуть. Без вопросов. Сразу.

Лерой кивнул, но внутри уже шевельнулось неприятное сомнение.

Брешь.

Проскочить.

Сразу.

Слишком просто для места, где даже песок казался настроенным против тебя. Если впереди и правда море тварей, как он вообще должен будет «проскочить»? Как сумеет добраться до этой дыры, если их навалится слишком много? И главное — что останется от самой бреши к тому моменту, когда он до неё дойдёт?

Вопросов много для нескольких коротких фраз.

Но вслух Лерой ничего не сказал. Только ещё раз кивнул, соглашаясь.

Кажется, Кейн заметил это боковым зрением, потому что чуть повёл плечом, но так и не обернулся.

— Этого достаточно, — бросил он. — Всё остальное поймёшь на месте.

Очень обнадёживающе.

Лерой промолчал. Поправил ремень, скользнул пальцами по оружию и глубже втянул раскалённый воздух. Где-то впереди всё ещё лежала та же пустыня — выжженная, дрожащая от жара, почти мёртвая на вид. Но теперь он уже знал: эта тишина кончится внезапно.

И, скорее всего, очень скоро.

Так и случилось.

Они как раз поднимались на очередной бархан, когда склон под ногами дрогнул и песок пополз вниз широкой сыпучей волной. Кейн резко выбросил руку в сторону, приказывая остановиться. Лерой замер почти у самого края. До перегиба оставалось не больше полуметра.

Кейн стоял неподвижно всего одно мгновение — слишком короткое, чтобы его можно было назвать паузой, — потом на его лице вдруг появилась быстрая, почти мальчишеская улыбка. Он коротко подмигнул Лерою, и в ту же секунду исчез.

Не прыгнул. Не рванулся вниз. Просто исчез за гребнем бархана так быстро, будто пустыня разом сомкнулась за его спиной.

Почти в тот же миг в голове у Лероя прозвучал голос Кейна — сухой, отчётливый, без тени сомнения:

— Без команды не высовывайся.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один.

Лук сам лёг в ладонь — быстро, привычно, почти успокаивающе. Пальцы скользнули по тетиве, другая рука уже нашла колчан, но дальше Лерой не двинулся. В этот раз Кейн был прав: красивое геройство здесь обещало только одну награду — сдохнуть чуть раньше, чем следовало.

За песчаным гребнем несколько мгновений стояла тишина.

Потом донёсся звук.

Не рёв и не визг — что-то куда хуже. Хриплый, влажный треск, перемешанный с шелестом, будто там, по ту сторону бархана, что-то огромное и голодное тёрлось само о себя, выворачивая воздух наизнанку. Следом полыхнула первая голубая вспышка.

Лерой увидел только свет.

Резкий, сухой, почти бесцветный в этом проклятом дневном мареве, он вспарывал воздух короткими всплесками: правее, левее, ближе, дальше. Каждый раз вместе со вспышкой на миг проступало что-то бесформенное, дрожащее, тут же снова исчезающее. Этого было мало, чтобы разглядеть тварей толком, но вполне достаточно, чтобы понять главное: Кейн уже внутри, и там их не одна и не две.

Голубой огонь мелькал всё чаще. Иногда вспышка вытягивалась в узкий клин, и тогда на долю секунды возникал силуэт — расплывчатый, текучий, будто собранный из раскалённого воздуха и мутной воды. Потом он тут же рушился обратно в пустоту.

Сам Кейна Лерой видел ещё хуже — лишь по обрывкам движения. Там, где только что не было ничего, вдруг рождался короткий голубой разрез, потом второй, уже в стороне, потом третий, ещё дальше. Будто по ту сторону бархана дралась не живая фигура, а сам огонь, на мгновение принявший человеческую форму.

Это длилось всего несколько вдохов.

Лерой всё-таки выглянул — и понял, что до этого не видел почти ничего.

За гребнем бархана расстилался не просто склон, а живая, шевелящаяся масса. Целое море тварей, такое плотное, что взгляд не сразу мог разобрать, где заканчивается одна и начинается другая. Они переливались вместе с песком, то становясь почти невидимыми, то проступая мутно-жёлтыми, серыми, белёсыми наплывами. Их тела текли, ломались, собирались заново прямо в движении. Одни вытягивались длинными, почти змеиными лентами, другие вспухали бесформенными комьями, и из этих комьев внезапно распускались круглые пасти, усаженные множеством тонких острых зубов. Вслед за пастями рвались наружу щупальца — длинные, гибкие, бесконечно подвижные, как будто у каждой твари их было не меньше десятка.

И вся эта масса ни на миг не замирала. Она текла, переливалась, сталкивалась сама с собой, уходила в песок и тут же поднималась снова, словно под барханом жило нечто общее для них всех — голодное, беспокойное и бесконечно живое.

И посреди этой живой дряни метался Кейн.

Теперь Лерой видел его ясно — на краткие, рваные мгновения между вспышками. Короткий шаг вбок. Резкий разворот. Удар снизу вверх. Голубой клинок в его руке вычерчивал в воздухе сухие сияющие дуги, и всякий раз там, куда приходился удар, тварь на миг проступала целиком: полупрозрачное, переливающееся тело, круглая дыра пасти, дрожащие щупальца. Потом огонь проходил сквозь неё, и существо снова будто вываливалось из видимого мира.

Зрелище было жутким, почти противоестественным. Но глаз всё равно цеплялся за него.

Кейн не рубился в толпе и не отбивался в панике. Он работал — быстро, точно, без лишних движений, будто заранее знал, где именно твари проявятся в следующий миг. Там, где любой другой уже утонул бы в этом шевелящемся кошмаре, он выжигал себе дорогу короткими вспышками голубого огня. На общем фоне это выглядело почти невозможным.

И именно тогда одна из тварей сорвалась вверх — прямо к гребню бархана.

Лерой успел только дёрнуться вбок.

Щупальце ударило в то место, где он стоял секунду назад, вспоров песок и подняв в воздух целый веер жёлтой пыли. Вслед за ним из ничего вывернулась пасть — круглая, жадная, обрамлённая дрожащими полупрозрачными отростками.

— Ну конечно, — процедил Лерой сквозь зубы. — Было бы даже неловко, если бы вы дали мне время как следует подготовиться.

Первая стрела ушла почти сразу.

Тетива коротко звякнула. Древко с дымчатыми спиралями прочертило воздух и вошло точно туда, где на миг проступило плотное ядро твари — если у подобной мерзости вообще было что-то вроде тела. Существо дёрнулось, вздулось странной полупрозрачной складкой и тут же побледнело ещё сильнее, словно удар вытолкнул его обратно в ту зыбкую грань, где оно пряталось.

— Этого, пожалуй, маловато.

Вторая появилась у него в пальцах уже с мягким внутренним свечением. Лерой сузил взгляд, выжидая. Не пасть. Не щупальца. Они были слишком подвижны. Нужно было ловить сам момент проявления — тот короткий миг, когда тварь решала ударить и на долю секунды становилась настоящей.

Слева мелькнуло движение.

Лерой резко вскинул лук и активировал Метку слабого места.

Мир на вдох сузился до одной-единственной точки. Поверх рваной, текучей массы твари проступил тонкий контур — крошечная уязвимая зона, почти под основанием пасти, там, где несколько щупалец сходились в один узел.

— Вот ты где.

Стрела сорвалась.

На этот раз попадание было чище. Существо дёрнулось уже всем телом, вспыхнуло мутным серым светом и буквально вывалилось из прозрачности, шлёпнувшись на склон бесформенной, но вполне осязаемой тушей. Щупальца заметались по песку, выбивая из него мелкие фонтанчики.

Лерой не стал ждать.

Соскользнув вниз на пару шагов, он одной мыслью убрал лук, уже в движении выхватил кинжал и вогнал его в тот самый отмеченный узел. На лезвии тут же вспыхнул знакомый эффект отравления — тёмный, почти маслянистый отблеск, который побежал по телу твари тонкими прожилками.

Тварь дёрнулась, попыталось свернуться вокруг его руки, но Лерой уже отскочил назад.

— Нет уж. Обниматься мы с вами не настолько близки.

Лерой отскочил назад, тут же снова поднимая лук. Песок под сапогами поехал, щупальца добитой твари ещё судорожно скребли склон, а внизу, за шевелящейся массой полупрозрачных тел, снова вспыхнул голубой огонь.

Кейн уже не скрывался. Он шёл сквозь стаю напролом, выжигая себе дорогу короткими, резкими ударами. Там, где проходил его клинок, твари на миг застывали в своей настоящей форме — прозрачные, переливчатые, с безумным количеством зубов и слишком длинных, слишком живых щупалец. Потом голубое пламя схлопывалось, и силуэты снова рвались, текли, исчезали, будто сам бой всё время шёл на границе видимого.

На общем фоне Кейн двигался почти противоестественно точно. Резал пространство на куски, оставляя за собой короткие просветы в живом месиве. На одно мгновение Лерой даже слишком засмотрелся на эту невозможную, сухую работу.

— Лерой! Справа!

На этот раз голос Кейна прозвучал уже не в голове, а в воздухе.

Лерой резко развернулся.

Слишком поздно, чтобы уйти совсем, но достаточно, чтобы не потерять лицо.

Щупальца ударили веером. Он откинулся назад, пропуская первое над собой, второе срезал коротким движением кинжала, а от третьего ушёл перекатом по песку. Лук вернулся в руку ещё до того, как он полностью поднялся на одно колено.

Выстрел.

Ещё один.

Первой стрелой он сбил тварь с атаки, второй — почти наугад, по едва заметной ряби в воздухе. И снова попал. Существо вспыхнуло, проявилось на миг до половины, показало пасть, полную игольчатых зубов, и рухнуло обратно в песок, забившись всем телом.

Теперь уже Лерой видел рисунок боя.

Не глазами — телом.

Они проявлялись перед ударом. Всегда. На кратчайшую долю секунды плотнели, теряли прозрачность, будто миру и им самим требовалась одна и та же цена за право коснуться друг друга.

Этого хватало.

Следующая стрела ушла в левый фланг.

Потом ещё одна — выше, туда, где над песком мелькнула смазанная тень пасти.

Потом он отступил, сменил угол, скользнул за выступ сухого камня, выдохнул и снова активировал Метку. Теперь не для добивания — для темпа. Для ритма. Чтобы не дать им навалиться разом.

Теперь Лерой уже не просто отбивался — держал темп. Этого пока было достаточно.

Голубой огонь вспыхнул ниже по склону, и взгляд сам собой дёрнулся туда. Кейн рванул в сторону так резко, что движение почти не успело уложиться в глаз. Только дуга клинка, только сухой свет, только три твари, которых этим ударом будто насильно выдернуло в видимый мир.

Первую он рассёк сразу. Вторая сломалась в сторону, теряя форму. Третья пошла через пролом — быстро, жадно, почти с радостью.

Лерой всадил ей стрелу прямо в пасть.

Хрустнуло мерзко и сухо. Тварь дёрнулась, захлопнулась на древке, и этого мига Кейну оказалось достаточно. Голубой огонь ударил шире, глубже, и впереди, среди шевелящейся полупрозрачной дряни, на секунду раскрылась брешь.

Кейн не стал рубить брешь как обычный боец, просто продираясь сквозь стаю шаг за шагом. Он вдруг нырнул в самую гущу тварей и исчез за их телами, будто его проглотила живая, шевелящаяся масса. На одно короткое мгновение Лерой потерял его совсем.

А потом это случилось.

Изнутри клубящейся серо-жёлтой мешанины рванулся огонь — не голубой, не прежний, а другой. Фиолетовый, с серыми, почти пепельными прожилками, он вырвался сразу отовсюду: из символов на комбинезоне Кейна, из его глаз, из распахнутого в крике рта. Крик ударил так, что у Лероя на миг заложило уши. Не просто звук — что-то жёсткое, ломающие сам воздух вокруг.

Огонь не вспыхнул. Он прорвал тварей.

Живая масса перед Кейном разошлась, будто её вспороли изнутри. Тела существ на краткий миг стали видимыми — сотни пастей, щупалец, дрожащих полупрозрачных форм, — а потом фиолетово-серый жар разметал их в стороны, вырывая в плотной стае узкий проход.

И сразу же в голове у Лероя ударил голос Кейна:

— Вперёд.

Не просьба. Не совет. Приказ.

И тело послушалось раньше мысли.

Мир на миг будто дёрнулся и пошёл рваными кадрами. Лерой оттолкнулся от вязкого песка, убрал лук и бросился в прорванный проход. По краю зрения ещё металось фиолетово-чёрное пламя Кейна, а твари, на секунду вырванные в плоть и форму, уже снова смыкались вокруг него.

— Быстрее.

На этот раз голос Кейна прозвучал глуше, но Лерой всё равно рванул из себя всё, что мог. Скорость, остатки выносливости, боевые усиления, всё, что ещё держалось на одних рефлексах и упрямстве. Он уже не считал, что именно тратит. Просто ломился вперёд, пока проход не схлопнулся окончательно.

Не успел.

Вернее, почти успел.

Он уже видел впереди разрыв, уже почти дотянулся до него, когда одна из тварей ударила сбоку. Не пастью — всем телом сразу, вязким, тяжёлым броском, от которого мир резко перекосило. Лероя швырнуло обратно так сильно, что на мгновение всё погасло.

Когда сознание вернулось, он уже лежал в песке.

И сразу понял: всё кончено.

Их было слишком много.

Они окружили его плотным живым кольцом — сотни текучих тел, переливающихся на грани видимости. Рука дёрнулась к луку, но пальцы не послушались. Это было почти оскорбительно. Недостойно. Нелепо. Лерой с отчётливой, холодной яростью понял, что собственное тело предало его в самый неподходящий момент.

Перед глазами вспыхивали красные полосы интерфейса. Изображение плыло. Мир качался, как в горячечном сне. Где-то совсем рядом слышался сухой щёлк пастей, шелест щупалец, удары клинка Кейна, но всё это доходило уже будто сквозь толщу воды.

Вот, значит, как.

Без красивого финала. Без выхода. Без второго шанса. И в эту секунду Лерой с пугающей ясностью понял: никакого перерождения для него не будет. А если и будет, наружу вернётся уже кто-то другой — не тот, кого он ещё мог бы назвать собой. Не тот, кто помнил другой мир, мать, сестёр, Грома. Гром.

Мысль вспыхнула и на миг вернула ясность.

А потом что-то рвануло его так, что все остальные ощущения разом потеряли смысл. Не удар — хуже. Короткий, страшный провал, после которого мир уже не собирался обратно как надо. По лицу плеснуло горячим. Правая рука вскинулась вверх почти отдельно от воли — и Лерой с холодным, мгновенным ужасом понял, что кисти больше нет.

Кровь шла быстро. Слишком быстро.

Она текла по пальцам левой руки, по груди, по боку, срывалась на песок, а сам обрубок пульсировал такой болью, что тело на миг перестало ему подчиняться. Лук просто исчез из поля внимания, став в эту секунду самой ничтожной вещью на свете.

— Гром, — попытался крикнуть Лерой.

Из горла вырвался только хриплый, жалкий стон. Воздуха не хватало. Грудь будто схлопнулась изнутри.

Он закашлялся, сплюнул песок и кровь, стиснул зубы и крикнул ещё раз, уже из последних остатков упрямства:

— Гром!

На этот раз вышло.

Слабо. Сорвано. Но вышло.

И почему-то Лерой сразу понял, что голос дошёл.

Он сам не знал откуда взялась эта уверенность, но она была.

— Не такой уж я… бесполезный, — выдохнул он почти беззвучно, с кривой, бессмысленной усмешкой, которая тут же сломалась болью.

Дрожащий интерфейс рванулся поверх зрения новыми окнами.

Лерой не сразу понял, что именно видит. Красные полосы, системные строки, бегущие символы — всё скакало перед глазами, ломалось, наслаивалось друг на друга. Боль никуда не делась, но перестала быть главным. Главным вдруг стало другое: среди этого хаоса он увидел знакомую строку.

Секретное задание.

То самое.

Интерфейс дрожал, расползался, будто не хотел держать форму, но окно всё равно раскрылось.

Обязательное условие спасения: самопожертвование.

Подтвердить активацию: Да / Нет

Лерой смотрел на эти слова всего миг. Больше и не требовалось.

Вот оно.

Вот, значит, как.

Не выбраться. Не победить. Не дожить.

Просто отдать себя целиком, чтобы вытащить Грома. Всё остальное в этот миг уже не имело значения. Ни куб, ни система, ни твари — только то, что Гром был его другом. Только теперь смысл раскрылся до конца: не очередное условие системы, а его собственная жертва.

И всё, что ему теперь было нужно, — успеть увидеть Грома.

Лерой почти с яростью всадил взгляд в дрожащие строки и нажал: Да.

Мир вздрогнул.

Не сразу, не целиком — сначала будто кто-то дёрнул за саму ткань реальности. Твари вокруг замерли, потом поплыли. Песок дрогнул. Свет над барханом стал жидким, ломким. Воздух словно дал трещину.

И только теперь Лерой увидел Грома.

Совсем рядом с Кейном.

Будто вырванного откуда-то силой и без всякой пощады.

Сначала Гром выглядел потерянным — растерянным до пустоты, с тем редким выражением на лице, когда человек ещё не успел понять, куда именно его швырнуло. Но это длилось всего миг. Почти сразу черты его лица собрались, ожесточились, взгляд метнулся по сторонам, цепко, зло, по-боевому. Вокруг него уже поднималось знакомое синее свечение, густое, рваное, будто сама сила торопливо возвращалась в хозяина. В руке проступила секира. На голове, начал собираться шлем.

Лерой едва заметно усмехнулся.

Ну конечно.

Даже выдернутый из чёрт знает какого ада, Гром первым делом приготовился драться.

Рядом Кейн, весь перекошенный, в крови, в каком-то страшном, рваном напряжении, уже тянулся к нему, словно сквозь вязкий сон, через ломающееся пространство и шевелящуюся смерть вокруг.

Этого Лерою оказалось достаточно.

Он дёрнул головой в сторону друга — не то кивок, не то просто остаток воли, который ещё слушался его лучше, чем тело, — и мысленно уже почти прощался, с холодным, горьким облегчением понимая, что хотя бы это у него получилось.

Мир снова дрогнул и пошёл рябью — сильной, уродливой, будто сама реальность начала разваливаться по швам. Твари теряли форму, песок плыл, свет рвался на неровные полосы, а воздух становился густым, тяжёлым, почти непригодным для дыхания.

Лерой понял: всё это — уже последние мгновения. Последний осколок того, что ещё можно было назвать миром.

И тогда среди этого распада возникло нечто, чего здесь быть не должно.

Куб.

Не в инвентаре. Не в серой строке интерфейса. Не в памяти о незнакомце. Прямо перед ним.

Он медленно проступил из дрожащего воздуха, как если бы всё это время ждал по ту сторону видимости и только теперь решил показать себя целиком. Маленький. Тёмный. Почти неподвижный — если не считать той мелкой, нервной дрожи, которая пробегала по его граням. Куб висел перед глазами Лероя с мерзким, спокойным упорством приза, который наконец решили вручить победителю.

Лерой хотел отвернуться. Хотел ещё раз увидеть Грома. Хотя бы на одно короткое мгновение убедиться, что тот и правда здесь, живой, злой, готовый рвать всё вокруг.

Но куб не позволил.

Он качнулся ближе, и только тогда поверх расползающейся реальности вспыхнуло короткое меню:

Активировать: Да / Нет

Лерой коротко, зло усмехнулся.

Вот, значит, как. Даже под конец ему не оставляли права на что-то человеческое. Ни на взгляд, ни на слово, ни на нормальную смерть. Только дрожащий выбор перед глазами, будто и этого мира, и этой системы ему всё ещё мало.

Что-то внутри вспыхнуло — сухо, зло, без остатка.

И Лерой, уже почти не думая, из одного только упрямства и ярости, нажал:

Да.

Мир перекосило.

Критический сбой.

Обнаружено наложение двух взаимоисключающих факторов.

Инициирована аварийная проверка.

Ядро нестабильно.

Флуктуации волнового слоя превышают допустимый порог.

Игровая архитектура подлежит принудительному свёртыванию.

Решение: возврат слоя Флер к исходной форме.

Основание: критическая несовместимость активных условий.

Отмена недоступна.

Игровые надстройки будут удалены.

Интерфейс аннулирован.

Системные атрибуты упразднены.

Параметры игроков расформированы.

Инициирован переход к базовой реальности…

Конец первой книги

Артем Стрелец 07.04.2026 г.

Подписывайтесь на канал t.me/gss_sagittarius

— все новости о новых книгах появляются там регулярно!