Братья
Глава 1
В школу
=========
Мы с Галиной шагаем по выметенному первосентябрьскому тротуару. В одной руке у меня — астры, в другой — портфель. В нём новые учебники, новые тетради, новый пенал с пёрышками и ручкой-вставочкой; резинка и карандаш; чернильница-непроливайка; линейка; нарукавники — чтобы форма подольше служила.
Папа проводил нас, руку положил на плечо: «Давай, учись! Я, наверное, тоже в этом году в школу пойду!». И пошагал на завод. Это потом я узнаю, что есть такие школы для тех взрослых, которые не успели окончить десятилетку, война помешала.
Наши мамы следуют за нами и о чём-то беседуют. Людей полно в этот ранний час — и заводских, и школьников. Нет грустных лиц — солнышко сияет, цветы.
Иду — в серой блузе, перехваченной широким ремнём с латунной пряжкой; отложной белый воротник; стрелки серых брюк нависают над блестящими чёрными полуботинками.
Я, видимо, очень милый, потому что Галина хочет меня поцеловать, ну так! Фуражка с козырьком мешает Галине чмокнуть. Я говорю: «От тебя так вкусно пахнет, яблочком!». Она смеётся, запрокинув светловолосую голову, украшенную косичками с белыми бантами. Она самая красивая, моя двоюродная сестра, — коричневое платье, кружевной воротничок на нём белый, и фартук белый. Красный галстук, о котором я мечтаю; меня только следующей весной примут в пионеры.
В школьном просторном дворе нарядно, голоса. Директор Иван Михайлович стоит на ступеньках школы, здоровается с учениками, с родителями — с кем за руку, с кем так.
Вот наш класс. Евгения Александровна улыбается: «Вырос, Саня!», подталкивает к остальным. Мама говорит мне: «Цветы!». Я разворачиваюсь и отдаю учительнице букет: «Поздравляю!».
Это потом я научусь говорить длинные речи самого разного содержания, а тогда…
Идём в свой класс. Пахнет краской, высокие окна открыты. Кладу на парту новый свой портфель — прежний не выдержал подшипников, карбида, зимних ледяных горок; патронов и пулемётных ржавых лент — вон они, окопы, сразу за стадионом нашей новой школы.
Там этого добра с недавней войны ещё много осталось!
Юнкор
=========
Пусть сегодня, в который раз, многие из моих читателей вспомнят те далёкие времена, пионерский галстук, линейки и дым костра, углей сиянье-янье-нье!
І
Где-то под Новый 1958 год мама сказала мне, второкласснику: «Ты теперь, Саня, взрослый — я тебе газету выписала, “Ленинские искры”». Я очень обрадовался, но продолжил делать уроки; однако невнимательно, потому что всё время стал думать о «своей» любимой газете.
Я её всё время листал у мамы на работе — в библиотеке клуба, где родителям после войны дали комнатку-кладовку для духовых инструментов. Вот мы с ними и жили.
В газете были заметки разных ребят с разных концов страны. Больше всего мне нравились ребусы и всевозможные шарады капитана Мореходова; тогда я не понимал, конечно, что это был вымышленный персонаж — он был абсолютно реален. Я был уверен, что каждое утро Мореходов идёт на работу, в свой Клуб смекалистых ребят, попыхивая трубкой, в фуражке с «крабом». Было интересно и то, как он обращался к читателям газеты, и те его простые вроде вопросы, но заставлявшие думать и искать ответы на разные прочие головоломки. А где искать? Конечно, у мамы и бабушки! У отца. Короче, как я теперь понимаю, газета так организовала общение, таких как я сорванцов, в семье, со старшими, что и те, и эти думали, что это не организованное мероприятие, а само по себе; она абсолютно целенаправленно и верно повторяла из номера в номер — твои родители, твои учителя есть главный источник правильных ответов, и не только на ребусы, но и, как впоследствии оказалось, на трудные жизненные кроссворды.
Ещё в газете была Нина-Октябрина, обращавшаяся к самым маленьким. Она мне не очень нравилась — она была похожа на нынешних японских анимашек с глазами-блюдцами. Был ещё Клуб юных поэтов, Клуб «Секундомер», куда приходили те, кто хотел писать о спорте, и школа деткоров — детских корреспондентов, для тех, кто хотел писать обо всём на свете.
Правда, здорово?
ІІ
Став подписчиком, я уже не мог не сочинить пару-тройку стихов — про воробья, про могучую реку, и столько же прозаических «произведений», копируя подневольно тех «юных корреспондентов» — моих ровесников (газета их называла «юнкорами»), которые мне понравились искренностью заметок. Я всё отсылал в редакцию по напечатанному на последней странице адресу, выученному на память: Ленинград, набережная Фонтанки, 57.
Теперь я раз в неделю бежал к ящику и уже возле него с нетерпением разворачивал газету — искал свою фамилию. Увы!
Тем не менее, к моему графоманскому удивлению, в тот же синий почтовый ящик пришли пять или шесть фирменных голубых конвертов; сверху на них красным было начертано — «Ленинские искры». А потом — «Абаринову Саше, ул. Клубная, 22».
Все ответы редакции я помню, как теперь. Мне сообщали о том, что пока что газета не сможет напечатать мои заметки, но у меня определённо есть умение обобщать и сочинять! При этом — отмечу: каждое письмо было не такое, как предыдущее. Я прятал их от мамы, а потом всё же рассказал о редакционных конвертах. Она тоже расстроилась: «Жалко! Но видишь — там всё, что ты написал, прочитали.
Так что давай, Саня, подучимся ещё — и напишем хороший рассказик!».
ІІІ
«Рассказик», и даже не один, я написал значительно позже — лет через пятьдесят после попытки стать «юнкором» газеты. Это теперь я узнал, что «Ленинские искры» были первой школой журналистики, через которую проходили подростки, «желавшие связать свою жизнь если не с литературой, то с прессой». Это правда. Между прочим, среди журналистов Санкт-Петербурга до сих пор в ходу шутка: «Русская литература вышла из гоголевской «Шинели», а питерская журналистика — из «Ленинских искр». Действительно — в разное время среди авторов газеты были писатели и поэты Аркадий Гайдар, Максим Горький, Александр Куприн, Михаил Зощенко, Лев Кассиль, Борис Житков, Корней Чуковский, Сергей Михалков, Виталий Бианки, Ольга Бергольц, Самуил Маршак, Леонид Пантелеев, Вадим Шефнер и многие другие, которые сочиняли с п е ц и а л ь н о для пионерской газеты форматом А 3 (три)! Авторами газеты были полярный исследователь И. Д. Папанин, биолог Николай Иванович Вавилов, который публиковал в «Ленинских искрах» статьи о своих путешествиях по всем континентам, а Президент Академии наук СССР А. П. Карпинский ещё в 1930-х годах помогал сотрудникам газеты организовывать и проводить первые в стране предметные олимпиады. Не побрезговали «детским» изданием вожди; здесь печатались статьи государственных деятелей, в том числе М. И. Калинина, С. М. Кирова, Н. К. Крупской.
* * *
Сегодняшние скептики скажут: «Странное какое-то, ничего не значащее название — какие-то искры? От Ленина, что ли?». Да, друзья, это были искры! Те самые, от которых — пламя. И они долетали до ребятишек, зажигая огонь интереса к литературе, публицистике; к эпизодам из жизни городов и сёл, их обитателей, моих ровесников.
К истории Родины.
«Бизнес»
=================
Много лет назад, отслужив в армии, я переехал из далёкого Заполярья в Запорожье. Родители жены жили недалеко от знаменитого Запорожского дуба, пять минут. Там и мы остановились.
Я искал работу. Пока то да сё, решился на такое...
І
Обойдя в поисках любого заработка живописные окрестности, я подсмотрел, что многие экскурсанты — а их свозили туристическими автобусами к дубу, желали сфотографироваться, но услуга не предоставлялась; фотографов не было. Фотоаппараты или тем более смартфоны в середине 70-х были не у всех.
Совершенно не подозревая о наличии статьи Уголовного кодекса УССР «Получение незаконного вознаграждения от граждан за выполнение работ, связанных с обслуживанием населения», я, как теперь бы сказали, решил занять «нишу».
Хотя понимал, что, по идее, там должна была стоять будка фотографа из какой-нибудь конторы «Запорфотосервис» с камерой на деревянной треноге и прейскурантом.
Но её не было!
ІІ
Фотоаппарат свой я приобрёл совсем недавно, на дембель, на выходные деньги; это был простецкий «Зоркий 4К» с «Индустаром-50». Кроме того, у меня был ещё один «Зоркий», абсолютная копия «Лейки», компактный, с плавно выдвигающимся объективом — дядя подарил. Очень чёткий! Дядя, а потом и я не могли нарадоваться возможностям этого сияющего объектива — как не фотографируй, выходил шедевр!
На следующий день я, взяв оба аппарата и две заряженные кассеты с чёрно-белой «Свемой 64», вышел на «работу». Была суббота. Ни одного милиционера не было, а народ повалил табунами и стал строиться в больших количествах под мои объективы.
Иногородних с круизных туристических теплоходов типа «Евгений Вучетич» или «Генерал Ватутин» я отшивал, дескать, звиняйте, сегодня на сейчас не смогу, а местным объяснял, что за фото надо будет приехать завтра в это же время. За один отпечаток я назначил 20 копеек, всем нравилась цена.
Люди были простые и радостные, негодяев не было. Все были удивлены дубом и его гигантскими размерами.
Пытались его обнять вдесятером — не получалось!
ІІІ
За один день я заработал 16 рублей! Умножив наивно на 365, я отчётливо увидел автомобиль ВАЗ-2101 белого цвета, стоящий под дубом, и остолбенел!
Мне тогда и в голову не могло прийти, что бизнес — шаткий и вероломный путь. Привыкший за два года в армии к лейтенантской стабильной северной зарплате, форме, бесплатному жилью, я совершенно не подозревал о разной величины подводных камнях, которые есть в жизни.
А они были!
IV
Зато конкурентов вокруг злачного места у меня не было.
Даже наоборот — там рядом жил пожилой совершенно человек, Никифор Васильевич Дейкун. До завтрака он занимался помидорами, а потом выходил во всей красе — в вышиванке, синих сатиновых шароварах и брыле гигантских размеров из очерета.
Если раньше он бесплатно рассказывал любопытствующим истории, достойные пера нынешних бебиков, — о том, как он подавал чарку «на коня» Богдану Хмельницкому или как Тарас рыдал у него на плече, читая «Катерину», то теперь он реально обрёл рубль в день от меня, завлекая публику.
С ним многие желали сфотографироваться, это и понятно — теперь фрики тоже являются объектом внимания многих граждан и фотографов во всём мире.
Деда несло, короче. Отдельные трезвые ревнители отечественной истории спрашивали: «А сколько ж вам лет, диду?», сомневаясь в правдивости. Тут он замирал ровно на секунду и отвечал: «Багато, хлопцы — я й сам не памьятаю скильки. Багато!».
V
Вечером я закрывался в летней кухне, доставал кассеты, погружал их в фотобачок с проявителем, затем сушил феном и самозабвенно квасил до двух-трёх ночи фотографии при красном свете, разводя фиксаж и промывая; глянцевал, развешивал снимки на верёвочке, а утром сверхэлегантно обрезал фоторезаком и даже с виньетками.
Когда я выходил покурить, глядя на невероятное ночное южное небо, на меня падали роскошные груши, удивляя своей перенесённой в Запорожье ньютоновской непосредственностью.
Я ловил себя на мысли, что совершенно счастлив.
Может, потому что вопросы о Крыме и языке никто не задавал?
А может, потому, что накупил фотобумаги с необычным оттенком, очень красивым.
VІ
В один из дней что-то у меня не получилось, кассета была засвечена, а деньги у людей я собрал. Я наутро побежал к дубу, люди приходили за снимками, и я все собранные деньги, рублей восемь, возвратил, предложив повторить съёмку. Согласились далеко не все, возмутившись: «Что же это такое, обещали сегодня! Каждый день, что ли, сюда ездить?».
Короче, мне было ужасно стыдно. Я их снова поставил под дуб, но за фотографиями явилось меньше половины. Я понял, что не всё в частном деле великолепно и постоянно. Укусы империализма и рыночных отношений, таким образом, я испытал на себе ещё в 70-е.
* * *
На полученную полууголовным путём выручку я покупал продукты и предметы первой необходимости, а когда разошёлся, то почти собрал на «Зенит». Но тут наступила осень, турист уже не шёл.
Вскоре я нашёл работу, и мой «бизнес» совсем увял.
В стране немецкой
================
Каждый год в эти дни обязательно наткнёшься на восторженный сюжет о том, как от немцев, оккупировавших в эти дни 41-го Киев, пахло волшебным одеколоном и сколько вкусного шоколада они раздали киевским детям.
Фон Гальдер один раз написал о том, что это враньё, что жрать немцам было нечего, что Киев представили рогом изобилия, где они, наконец, нажрутся до отвала.
Всё оказалось не так... Киев был пуст, продовольственные запасы при отступлении были утоплены в Днепре или облиты керосином.
Новые назвали Крещатик Эйхгорн-штрассе, Европейскую — Гитлер-платц, Банковую — Бисмарк-штрассе, стадион «Динамо» — Дойче Штадиум. Рейхс-министр Розенберг приехал, вручил кресты за Киев, отобрал кое-что для «рейха» из лаврских золотых кладовых.
Но голод никуда не денешь, и злобу за обман со стороны своих же немецких командиров решили выместить на жителях, прежде всего — на евреях…
Лежал со мной в палате древний такой мужичага, огромного роста, крепкий. Алексей Карпович, киевлянин, 87 лет. Уже это одно заинтересует кого хочешь — сколько эпох, событий, людей прошло! Тут я на него с вопросами и насел. Память у него отменная! Разговорились…
I
«При немцах, конечно, порядка в городе больше стало, что ты! Церкви открыли, мы во Флоровский ходили, рядом жили, на Кирова (теперь Сагайдачного, — прим. А. А.). Меня там крестили. Потом запрещали ходить; я там бывал только на Пасху. Хор помню до сих пор. Красота!
В школу отправляли, но я не пошёл. Писать и читать я умел, слабо, правда, а чего ещё?»
II
«Конечно, голодно было в войну. Особенно зимой. Это весной-летом уже веселее. На причале у нас всегда работу найдут, даже пацанам. Кроме того, прибежишь, первым делом донку с утра поставишь — на два самодельных крючка с красным червём, глядишь, к вечеру что-то и попадётся на юшку. А так… Хлебушек с сахарком за счастье, Алексеич! Не преувеличиваю!
Кашу любую без ничего ел бы с утра до вечера, да где её взять?»
III
«Деньги? Деньги я не помню. Я тогда, если получал, то продуктами в основном. Какие деньги? Бывало, раскатаем на пристани с мужиками баржу кругляка и увяжем, рассортируем — на руки по буханке хлеба и банка консервов. Если на деньги перевести, я и не знаю, сколько это!»
«Мы на чужое не претендовали. Яков Иванович, Роза Марковна, соседи наши, как немцы зашли, уехали; говорили, что вроде к своим на Житомирщину. Оставили всё. Правда, что там — два стула да шкафчик.
Площадь их заняли новые. Хороший мужик, добрый, Сэмэн. Принёс мешок буряков как-то на всех. Аккуратный, в форме. С винтовкой. Шутил».
IV
«Мама наша стала продавать папиросы поштучно возле фуникулёра. А тут не пришла ночевать. Мы утром стали искать. Говорят, немец её застрелил. Как так? Вот так — взял, и застрелил. Ну, мы поспрашивали, так и не нашли, где, что.
Война!
А только теперь вот думаю — ей ведь всего тридцать три было. И застрелили!
Чего?»
V
«Когда немцы уходили, мы дома закрылись. Старший брат — на год от меня, за два дня вышел, набрал ведро воды — и бегом назад».
«Когда наши пришли, конечно, полегче стало. Но голодали, Алексеич, не то слово! Всё время есть хотелось. Всё время!»
* * *
Утром приехала за Алексеем Карповичем внучка, расцеловала и забрала домой. А он как-то по-доброму посмотрел, сказал приятные слова мне.
Хороший человек.
Вот такая история.
Два счастья
=========================
Возле моего дома кафе, грузинская кухня. Я там встречаюсь с разными хорошими людьми, но, жаль, редко.
Возвращаюсь с рынка домой, дай, думаю, порадую домашних своих. Звоню в кафе, заказываю хачапури на вынос. «85 гривна плюс ешо пять гривна упаковка, 90 будет с вас. На когда?»«Через 20 минут» — говорю.
Приехал, зашёл. Лежит моя картонная коробка. «Я на тебя обманула», — говорит радостно Нино. «Уже 75 гривен теперь стоит, не 85, э!»
Я отвечаю, мол, хорошо, самая лучшая новость за сегодня. Да и за вчера тоже. Она мне: «Ешо очень длинный день! Будет ешо хорошо».
Да нет, говорю, бомба счастья два раза на одну голову не падает.
Тогда она широким жестом наливает высокий стакан «Тархуна», настоящего, из огромной конусообразной стеклянной колбы с краником, знакомой с детства, там на прилавке ещё для томатного сока ложечка стояла в стакане с солью, и протягивает мне: «Возми, пей. Без денег, подарок, да. Пусть будет как счастье!».
Тут я взял стакан зелёного счастья, поднял его как рог, и довольно громко пропел из «Мимино», мне нравится:
«Ме ра мамгеребс удзило зеца замбахис вели
Ту милхинс вмгери
Ту всевдианоб маинца вмгери!».
И потом с прихлопом:
«Чито гврито
Чито маргарито
Да!».
Дальше не знаю слов.
Судя по глазам, они готовы были подарить мне всё меню.
Кроме того, уже наметились отдельные элементы карнавала и перформанса, потому что на громкие звуки моего волшебного голоса стал подтягиваться народец из наливайки рядом.
Но я не дал куплету перерасти в праздник улицы и скромно ушёл с коробкой хачапури под аплодисменты персонала.
Черевички, нимфы и иные выкрутасы
========================================
Знаете ли вы, что Полтава находится в четырёх часах езды от Киева, а Полтавская область много веков держит первенство Украины по числу ручьёв, речушек, ставков, заводей, озёр и великих рек? Сула, Ворскла, Псёл и, естественно, Днепр, который омывает на протяжении 267 км юго-западную часть области — только эти четыре названия составили славу не только этому благодатному краю, но и всей Украине. От одних речных фамилий рождается в сознании мелодия, которой тысячи лет: Орель, Коломак, Говтва, Хорол, Удай…
I
Как вы понимаете, Полтавщина и её 1608 ручьёв, 786 заводей и 439 озёр и ставков лидируют по количеству обитающих там русалок, нимф, наяд и прочих водоплавающих топ-лесс; там их пруд пруди! Добавьте сюда летающих во гробах панночек и местных чертей, легко одолевающих маршрут Диканька—Петербург—Диканька — с кузнецом Вакулой на борту и черевичками, и картина ирреальной Полтавщины будет почти полной…
II
Расцвет Полтавы — это первая половина ХІХ столетия. В это время был построен прекрасно сохранившийся центр города — Круглая площадь, от которой лучами исходят 8 улиц. Были открыты институт благородных девиц, духовное училище, школа садоводства, кадетский корпус. Из глубокой провинции Полтава превратилась в развитой губернский город. В Полтаве обучались драматург и театральный режиссёр Михаил Старицкий, историк и общественный деятель Михаил Драгоманов, математик Михаил Остроградский, писатели Владимир Короленко и Антон Макаренко, государственные деятели Анатолий Луначарский и Фёдор Моргун.
Здесь родился выдающийся врач Николай Склифосовский, но мало кто знает, что здесь он похоронен.
III
Мать великого полтавчанина Николая Васильевича Гоголя была набожной женщиной. Один пример: для того, чтобы вымолить у Господа сына, она ежедневно преодолевала пешком немалое расстояние от Сорочинец, где они жили, до Диканьки, где стояла во всей красе намоленная Никольская церковь с чудотворной иконой Николая Угодника. Когда родился сын, его, естественно, назвали Николаем. Гоголь не только сохранил любовь к родным местам до последних дней, но и заразился мистикой этой земли; ведьмы и призраки стали украшением его творчества — Нос в шинели с аксельбантами и треуголке, гуляющий по Петербургу. Ужасный Вий в окружении бесов и прочей нечисти…
К слову, отец Гоголя увидел свою будущую жену во сне. Прилетевший ангел будто бы сказал ему: «Езжай туда-то и тут же бери её в жёны». Василий Гоголь на следующий день так и сделал; его избранница в свои 14 лет согласилась, несмотря на большую разницу в возрасте.
IV
Если вы вдруг попадёте в один из самых прелестных уголков Полтавщины — в город Миргород, то сразу же ощутите запах серы. «Что за чертовщина!» — скажете вы. Местные гостеприимные руководители станут вас убеждать, что чертей здесь нет, что это целебные во всех отношениях бальнеологические курорты — а их целых семь, это они так пахнут.
Но мы-то знаем, что чертовщина и сера всегда вместе. И только побыв три недели на разных полезных процедурах, мы понимаем, что в Миргороде и чертей победили, и хворобы людских организмов вместе с ними!
V
Полтава является географическим центром Украины. Следовательно, и ведьм здесь достаточно много — куда без них! Смотрите: Полтавщина по разведению коз и козлов держит опять-таки первое место в стране. Между прочим, ведьмы Нового времени до того, как пересели на более манёвренную и удобную в гаражном хранении метлу, пользовались для полётов исключительно полтавскими козлами.
Если пройтись по вечерней Полтаве, то навстречу вам то и дело попадаются самые разнообразные ведьмочки; по поводу козлов ничего пока сказать не можем. Но их здесь точно меньше, чем в некоторых популярных ТВ-шоу…
VI
Именно в Полтаве закончилось триумфальное шествие по Европе двадцатисемилетнего короля-завоевателя Карла ХІІ, покорившего девять стран. Все мы помним со школьной скамьи то, что главным сражением Северной войны стала Полтавская битва 27 июня (8 июля) 1709 года. До этого Карл напрочь разорил Украину: «города грабить, дома жечь, жителей убивать». С апреля по июнь 1709-го шведы предприняли 20 штурмов оборонительных валов Полтавы и потеряли под её стенами более 6 тысяч человек. Город выстоял.
Здесь чтут победителей той войны — есть чтимый всеми Монумент Славы. Есть также памятник от шведских граждан — шведским солдатам.
VII
За 20 лет гетманства Мазепа стал одним из богатейших людей не только Малороссии, но и России, владельцем 19 654 дворов на Украине. Его холопами были свыше 100 000 украинцев. В зрелом возрасте у Мазепы завязался роман с дочерью его подчинённого — полтавчанкой Матрёной Кочубей. Иван Стефанович «был телом худощавый, невысокий, на голове имел кучери или польские косы, при этом, имея более 60 лет возраста, сохранял присутствие духа и ясный ум». Но вот беда — Мазепа был крёстным отцом Матрёны, и пытался уйти от брачных уз.
Матрёна «збысилась». Современники пишут, что Мазепа «очародействовал» её так, что она не хотела жить с родителями, ругалась, плевала на них и металась, а с гетманом вела переписку — 12 писем сохранилось. «… За тим цілую уста коралевії, ручки біленькіє і всі члонки тільця твого біленького, моя любенько коханая!»
Роман завершился тем, что Мотря удалилась в монастырь. Мазепа же после измены царю и разгрома шведов бежал за границу.
Но памятник есть — Пушкин посвятил этому событию главу в поэме «Полтава». Измена Мазепы, перед тем клявшемся в верности царю Петру на Евангелии, любимец его, награждённый высшей наградой, орденом Андрея Первозванного номер 2 — после князя Голицына.
Он был католиком. Потом принял православие. Затем, с учётом требований польского двора, снова принял католицизм.
* * *
Об ирреальности и приоритетах полтавчан говорит и тот факт, что в центре города не так уж и давно открыли памятник Галушке (нет, не замначальника РУВД). Вообще всем известно, что для полтавчанина борщ без гуся — не борщ, и рыбацкая юшка по-кременчугски без затолчённого старого сала да с чесночком — не юшка. А тут ещё и галушки — действительно вкусный символ Полтавщины.
Не верите — побывайте в январе на хуторе близ Диканьки, а в августе — на ежегодной Сорочинской ярмарке!
День археолога
=============
Археологи принадлежат к людям особого свойства. Нет, мне кажется, более преданных своей профессии исследователей, чем они.
І
Те, кто поступил учиться, преодолев невероятный конкурсный отбор, и стал студентом кафедры археологии, на мой взгляд, делают это осознанно. А как иначе можно объяснить, что некоторые поступают по четыре-пять раз? Романтика, конечно, присутствует, особенно в юношеских головах, но дело не в ней. Они абсолютно оторваны от мира сего, прежде всего от политики.
ІІ
Археологи — вспоминаю своих друзей, испортят вам любой вечер, начав длинный рассказ об обмерах Рюрикова городища, отвратительном финансировании, настаивая на том, что полевые исследования памятников архитектуры не могут производиться в отрыве от археологического изучения окружающей их предметно-пространственной среды. Шучу, конечно! Но это их разгневанные жёны в который раз заставляют их надеть на приём купленные брендовые вещи, а не старые вельветовые штаны со следами ольвийской глины и ветровку с надписью «ЛОИА-1971». Это у них в квартире падают гостям на голову рулоны старой кальки с чертежами раскопов, а бобинный магнитофон хрипит «Я потомок хана Мамая, подо мною гарцует конь…» и пр. гимны землекопов и первооткрывателей нашей глубинной истории.
Об одном эпизоде, связанном с реальным событием, я хочу рассказать сегодня.
ІІІ
Так повелось, что в День археолога мы с моим старым другом всегда вспоминаем Ленина. Вовсе не потому, что Ильич тяготел к подземным тайнам…
Весной 1970 года нас под страхом незачётов собрали в самой большой аудитории Ленинградского государственного университета — на Менделеевской линии, 5. Зал, выстроенный амфитеатром, был огромен; на сей раз был аншлаг. Были приглашены философы и даже вальяжные экономисты, обретавшиеся вместе с нами по тому же адресу. Повод для собрания — 100-летний юбилей В. И. Ленина. Наш парторг Кузьмин поиграл желваками, пересчитывая наши битловские головы, и остался очень доволен. В отличном настроении он представил докладчика — профессора Михаила Илларионовича Артамонова, завкафедрой археологии нашего исторического факультета. Скифы, Хазары, Славяне, Древняя Русь — это Артамонов, это его раскопы, многолетние исследования, научные публикации на всех языках и популярные статьи в советских журналах. Мы — и весь мир, без преувеличения, о нём знали как о легендарном послевоенном директоре Эрмитажа, как об известном археологе, но о том, что сообщил парторг, просто не догадывались: Артамонов в 1917 году, оказывается, встречался с Лениным в Петрограде!
Вот он, за столом президиума, что-то пишет, держа в левой мундштук, который всегда был при нём…
IV
«Попросим, — сказал счастливый Кузьмин, — поделиться уважаемого Михаила Илларионовича этими незабываемыми воспоминаниями!». И первым захлопал.
Артамонов поёжился, но к трибуне вышел: «Ну, что я вам скажу... Дело было после работы. Идём мы с дружком по Петроградской стороне и ищем, где бы нам чаю выпить или чего там ещё, холодина был. Видим — толпа у дворца балерины Кшесинской. Чего-то ждут, не расходятся. Наконец на балкон вышел человечек маленький, очень живой, лысый, и стал говорить, почти кричать, отчаянно жестикулируя. Я спросил своего товарища: «Кто это?». Тот пожал плечами. Нам шепнули: «Главарь большевиков, Ленин». Большую часть слов выступавшего не было слышно, а те, которые до нас доносились, были как-то нам непонятны. В общем, мы постояли-постояли и пошли себе дальше. Ну, а потом уже, осенью, произошла революция».
Артамонов посмотрел на прокуренный мундштук, на парторга и добавил: «Великая Октябрьская».
Тут Кузьмин снова первым зааплодировал, ну, и мы подтянулись. Через месяц зачёты, куда деваться!
* * *
Прошло много лет. О Кшесинской снят художественный фильм «Матильда». О Ленине снято ещё больше. А о тех, «кто отнимает тайны у земли», только кинокомедия «Джентльмены удачи».
Обидно.
Шпаликов
=============
Я впервые Геннадия Шпаликова не прочёл, а услышал:
«На меня надвигается
По реке битый лёд.
На реке навигация,
На реке пароход.
Пароход белый-беленький,
Дым над красной трубой.
Мы по палубе бегали —
Целовались с тобой».
Мне было лет 16—17, не больше. И я пошёл с подружкой в ДК, на вечер актёра кино Юрия Белова. Тогда модны были такие вечера — «Отдыха и танцев» назывались.
Белов был, как теперь бы сказали, суперстар: «Девушка без адреса», «Весна на Заречной улице», «Неподдающиеся», «Королева бензоколонки». Он обаятельно заполнял на вечере раздел «Отдых». Он мило рассказывал. Он замечательно пел!
И вот сцена, юпитеры, микрофон. Миниатюрный Белов склонил к себе высоченную стойку с микрофоном и с удовольствием продолжил:
«Пахнет палуба клевером,
Хорошо, как в лесу.
И бумажка приклеена
У тебя на носу.
Ах ты, палуба, палуба,
Ты меня раскачай,
Ты печаль мою, палуба,
Расколи о причал».
Фильм «Коллеги» — песня оттуда — уже лет пять гремел по Союзу, и все тогда хотели стать врачами. Ещё геологами тоже. Физиками-ядерщиками, чтобы управлять термоядерным синтезом и умереть у реактора — в белом халате, от переоблучения. Для науки.
А здесь... Простые песенные слова растягивали рот в блаженно-странной улыбке, рука крепче сжимала руку любимого человека, сидящего рядом. И ещё целый вечер впереди, и прохладные аллеи, и огромная жизнь со всеми её радостями и горестями только начинается; черпай её — не вычерпаешь! И хочется петь, и читать стихи, и дождик не дождик.
Потом были «А я иду, шагаю по Москве…», придуманный Шпаликовым за две минуты эпизод с полотёром (В. Басов), его «Я родом из детства» и другие.
Философские глубины, жизненные ориентиры, грусть осенняя и весенний восторг, изложенные иногда в одном-единственном шпаликовском четверостишии.
Составная счастья. Билет в будущее. Шпаликов.
Кстати, выпускник Киевского суворовского.
Подражание Геннадию Шпаликову
==========================================
«... Я спрошу помидор на закуску,
Пошагаю по снегу к пивной.
Это грустно, по-моему, вкусно,
Не мечтаю о жизни иной...»
* * *
Первый снег. Пять снежинок иль десять
Опустились на мой бутерброд,
Этот правнук деликатесов,
Это эхо былых пиров.
Мы за столиком с Гешей в кофейне.
Ветерок гонит всякую дрянь.
«Было время — ох, был я затейник!
Было дело, правда ведь, Сань?»
Хорошо на создании эйфелевом
Вдаль глядеть, круассан жуя.
Хоть и дождик французский сеет вон —
На Геннадия, на меня.
Нам казалось тогда — дотянуться
До парижских туч так легко.
«Вот взлететь бы и не вернуться,
А остаться в краю коньяков,
Вин, багетов, Сорбонны, лягушек,
Мопассана, Сезанна, Орсе!»
«Нет! — ему я. — Вернёмся-ка лучше
К нам, где осень во всей красе!
Да нажарим с лучком картошки,
Да накатим под помидор,
А потом поорём немножко
Будто целый Верёвки хор!»
Прослезившись, многое вспомним —
Пароход, девичью красу,
И объятья вечером томным,
И бумажку ту — на носу!
День космонавтики
================
Те, кто родился и жил в СССР, помнят о невероятной популярности космонавтов. Эти — по всем стандартам, люди были всё-таки небожителями. Отношение к ним по ощущениям было сродни сошествию святаго духа на апостолов.
Когда я впервые увидел самого настоящего космонавта — им был Павел Попович, который к тому же за что-то потряс мою руку, я был очарован. Не повержен, не потерял сознание, и ноги мои не подкосились, а именно очарован. Я молчал, и ему пришлось выдёргивать свою небесную руку, потому что очередь стояла.
Зато потом я настолько был подготовлен, что когда вторично встретился с Павлом Романовичем — в Кремле, то, присоединившись к «космическому» фуршетному столику, взял автографы у целой «бригады».
Их искренне любили все; механизатор из Казахстана мог панибратски похлопать по плечу Берегового, к тому времени генерала и Дважды Героя; Герой-сталевар из Запорожья мог не только обнять Германа Титова, но и приподнять его, чтобы доказать, что невесомость — не только космическое понятие!
В начале 80-х мне поручили встретить в Борисполе и провести один день с космонавтом Владимиром Александровичем Джанибековым, который только что завершил свой второй полёт в космос. Я страшно разволновался: только вчера сам Леонид Ильич вручал ему в Кремле вторую Золотую Звезду Героя Советского Союза, расцеловывал, и вся страна это видела в программе «Время». А тут сразу после Генерального секретаря ЦК КПСС — я у трапа в Борисполе со своими приветствиями!
Нам по этому поводу дали «Чайку» ГАЗ-13! Тогда эта роскошная машина была, пожалуй, единственным автомобилем представительского класса на территории СССР — «ЗиМ» и «ЗиС» давно ушли, «Волга» была просто разгонной машиной. А вот «Чайка» — это да!
Поселили гостя в гостинице «Киев». Потом открыли выставку живописных работ Владимира Джанибекова и Алексея Леонова в Планетарии; мы ещё успели промчаться по городу, поболтать во время обеда и погулять атеистической походкой по Лавре. Киевляне узнавали космонавта, улыбались и жали ему руку.
И я видел, что он тоже искренне рад такому вниманию и в восторге от Киева.
* * *
Я задумался — а кто сегодня из зарубежных гостей наведался в Киев? Бродил непринуждённо по улицам, его узнавали и жали руку?
Нет таких!
Святыня
=========
Моим учителем был известный советский учёный-археолог, исследователь домонгольских сооружений Михаил Константинович Каргер, автор двухтомника «Древний Киев». Мы с ним были настолько близки, что он поручал мне на своих лекциях менять стеклянные квадратики диапозитивов — в эпидиаскопе величиной с «Запорожец».
В 1938—1939 годах именно его экспедиция обнаружила при раскопках и обмерах фундаментов киевской Десятинной церкви тайники и захоронения, в которых лежали останки людей, в том числе женский скелет с золотыми украшениями.
І
Спустя почти семьдесят лет раскопки возобновились, и я по счастью, а точнее по знакомству с ведущими археологами, был допущен в раскоп, над которым был возведён непрочный купол из полимеров. Тогда, в ноябре 2007 года, мои друзья-учёные — по каргеровским следам, нашли роскошный перстень, кольца и монеты; ещё две плинфы времён строительства храма с нацарапанными на них буквами «c» и «Н» — получившими статус самой древней рукописной славянской надписи из когда-либо найденных на территории Киева.
Но тут на Киев обрушился снегопад, а вместе с ним — крыша над раскопом. Этим и закончили.
ІІ
Десятинная церковь — первый каменный храм Киевской Руси. Она была построена русскими и византийскими мастерами в 988—996 годах в честь Пресвятой Богородицы. Князь Владимир выделил на её строительство десятую часть своих доходов — отсюда и название. Иконы, сосуды, кресты были привезены из Корсуня (Херсонес).
Тогда Десятинная церковь была одной из самых больших в христианском мире. Её длина составляла 44 метра, ширина — 30. Она была чуть меньше, чем, например, сохранившийся собор Св. Софии в Стамбуле (Константинополе). Это ещё раз свидетельствует о том, что Киев в ту пору превратился в третий по значению и богатству город в Европе; больше и богаче его был только Константинополь, который насчитывал миллион с лишним жителей.
И... Толедо.
Во время татаро-монгольского нашествия в 1240 году Десятинную церковь сожгли — вместе с пытающимися спастись киевлянами, известный факт.
ІІІ
Старокиевская гора. Когда в раскопе стоишь на земле, по которой ходили тысячу лет назад, и видишь чёткие следы от деревянных кольев, которыми древние строители разметили площадку для будущего, ещё несуществующего, храма, десять веков будто в киноленте мелькают — повалили Перуна, первый патриарх, Ольга, князь с дружинниками, нашествие, последующие войны, период империи, петлюровцы, немцы, сбитые большевиками кресты, НЭП, облако взрыва, снова немцы, руины...
Десятинную несколько раз отстраивали, в 1635-м и 1758 годах. В 1828 году освятили начало строительства новой церкви, которое доверили петербургскому архитектору Василию Стасову. Храм был построен в русско-византийском стиле и не повторял первоначальной архитектуры древней Десятинной церкви (фото 1890 года).
Окончательно уничтожили храм в 30-х годах прошлого века, разобрав на кирпичи; задача стояла — «преобразовать Киев из патриархального в социалистический».
Креститель
=====================
Можно смело сказать, что сооружение в Киеве памятников началось именно с монумента Владимира Крестителя, установленного в 1853 году. Он по праву считается одним из неофициальных символов города.
І
До появления этого памятника территория, на которой его воздвигли, была занята виноградниками Михайловского Златоверхого монастыря.
В 1843 году ректор Императорской академии художеств, скульптор Василий Демут-Малиновский подал на высочайшее утверждение «Проект на сооружение в городе Киеве на высшей крутости угла Александровской горы (так она называлась прежде, — прим. А. А.), над самым тем местом, где свершилось крещение русскаго народа, памятника св. Равноапостольному Князю Владимиру».
И хотя никаких церковных юбилеев не предвиделось, император Николай I одобрил эту инициативу. Зато тогдашний киевский митрополит Филарет считал, что ставить «фигуру идола» самому известному на Руси борцу с идолопоклонством — кощунственно (у православных приняты только лики святых). Нашли компромисс: за пару месяцев до открытия скульптурного монумента, 12 июля 1853 года, император утвердил доклад Священного синода о сооружении в Киеве циклопического соборного храма во имя святого равноапостольного князя Владимира — о тринадцати куполах! При этом было решено, что храм будет построен исключительно на благотворительные пожертвования.
28 сентября (10 октября по новому стилю) 1853 года, через 10 лет после подачи проекта, памятник Владимиру Великому, наконец, был торжественно открыт.
Скульптурное оформление постамента (горельеф «Крещение Руси», барельефы с гербом Киева и звездой ордена Святого Владимира) успел выполнить в 1843 году еще Василий Демут-Малиновский. К сожалению, инициатор проекта не дожил до открытия памятника — он умер в 1846 году.
Для скульптора барона фон Клодта, взявшего на себя после смерти Демут-Малиновского кураторство над сооружением монумента, это было настоящей головной болью — всё же он был более известен как скульптор-анималист (всему миру известны его кони на Аничковом мосту в Санкт-Петербурге). Но, тем не менее, Клодт осуществил невероятно сложную отливку грандиозной статуи Владимира. Он также немало потрудился над лицом Крестителя — многие петербургские газеты писали, что Клодт «придал ему выражение одухотворённости и вдохновения». Из Санкт-Петербурга статуя на поезде была доставлена в Москву, а далее — конной тягой в Киев. Архитектором постамента памятника стал профессор Академии художеств Александр Тон. Скульптурные детали постамента были отлиты на одном из старейших в Российской империи Дугненском чугунолитейном заводе близ Калуги.
В итоге памятник получился всё же несколько угрюмым. Владимир установлен спиной к рассматривающим его со стороны парка гражданам, «одухотворённого лица» вообще не было видно. Вблизи же он был чересчур монументальным, чтобы уловить детали, а для наблюдающих со стороны Днепра памятник терялся на фоне зелёного холма. Городские власти много думали, как «оживить» памятник — например, некоторое время поверхность постамента красили белой краской.
В 1895 году меценат и предприниматель Семён Могилевцев (владелец «Шоколадного домика» на улице Шелковичной) оплатил электрическую подсветку креста. Для того времени это было нечто особенное, ведь три четверти территории Киева были без электричества. Поэтому памятник, хотя и стал по вечерам напоминать «Мулен Руж», впечатлял обывателей. Даже Михаил Булгаков в романе «Белая гвардия» не обошёл эту деталь: «Но лучше всего сверкал электрический белый крест в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке, и был он виден далеко, и часто летом, в чёрной мгле, в путаных заводях и изгибах старика-реки, из ивняка, лодки видели его и находили по его свету водяной путь в Город, к его пристаням».
В 1934 году, после переезда столицы из Харькова в Киев, началось сооружение грандиозного комплекса правительственных зданий на месте взорванного собора Михайловского Златоверхого монастыря на Владимирской горке. О Владимире Крестителе, счастливо спрятавшемся в буйных зарослях крутого днепровского берега, забыли (подсветка креста на памятнике была к тому времени убрана и восстановлена уже после распада СССР). Таким образом, этот монумент оказался одним из немногих уцелевших в советское время памятников Киева, сооружённых до 1917 года.
В июне 1967-го Совет Министров УССР, приняв постановление о создании на Владимирской горке музея «Украина в Великой Отечественной войне 1941—1945 годов», решил возвести по соседству с Владимиром скульптуру «Родина-мать», которая должна была подавить Крестителя своей монументальностью. Проект, правда, заглох. Владимир продолжал оставаться своеобразной визитной карточкой Киева, а в 1988 году даже попал на советский юбилейный рубль, выпущенный (по благословению горбачёвского ЦК КПСС) к 1000-летию Крещения Руси.
Уже новая Украина растиражировала изображение памятника на румяных бумажках-купонах достоинством от 10 тысяч до полумиллиона карбованцев — если кто помнит, все ведь тогда были миллионерами!
Теперь памятник еле виден; весь склон Владимирской горы порос самосеянными жуткими кленками и акацией — чтобы заслонить праздным гражданам вид на Днепр и Проклятый мост, строящийся 30 лет; сквозь густую листву они едва просматриваются.
Виноград там давно не выращивают.
О «Щедрике»
=======================
Надумали восстановить «домик дытынства» композитора Николая Леонтовича. За годы советской и, в особенности, несоветской власти он окончательно развалился, находясь в винницкой глуши, откуда, тем не менее, вышли в список Форбс несколько тучных фигур.
І
Сегодня замечательный украинский композитор и аранжировщик Николай Леонтович широко известен всему миру — в начале прошлого века Николай Дмитриевич создал шедевр хорового пения — «Щедрик», рождественский гимн всей планеты.
Именно этот факт перепевают сегодня отечественные СМИ, которые вспоминают о Леонтовиче в предновогодние дни. Параллельно с божественным «Щедриком» соседствует тема героической трагедии — о том, как украинского композитора убили московские чекисты, которым эти щедрики были поперёк горла. Вплоть до независимости Украины все, как оказалось, «приховували знищення талановитого українського композитора тодішніми владними структурами — так званим ВЧК», пишет с пафосом и горечью один из авторов.
ІІ
Если бы это была единичная публикация — да тьфу на вас! Любопытным во всех публикациях — как под копирку, является односторонний и, следовательно, извращённый взгляд на действительность нынешних «исследователей», суть которого состоит в том, что «радянсько-більшовистський агент подло убил» выдающегося. При этом не приводят ни покаянного слова «агента», ни копии Приказа на уничтожение Леонтовича — аранжировщика партийного гимна, который до 1944 года был одновременно гимном величайшей страны мира — СССР. Я об «Интернационале» — именно в аранжировке Николая Леонтовича его пели коммунисты, стоя в зале партийных съездов.
Так что же там такое обнаружили и раскрыли?
ІІІ
Биограф Н. Д. Леонтовича, известный украинский музыковед, доктор искусствоведения, профессор Гордийчук Николай Максимович, ныне покойный, не только подготовил к печати произведения композитора, но и стал автором обстоятельной монографии о Леонтовиче, выходившей в Киеве на украинском языке четырежды (столько бы в наше время! — прим. А. А.) — в 1960, 1972, 1974, 1977 годах. Если бы авторы нынешних тупых «есей» открыли хотя бы вступительную статью, то прочли бы то, что окончательно лишило бы их рассудка! Оказывается, Николай Леонтович — один из первых аранжировщиков не только «Интернационала». Именно он обработал и представил в хоровой версии «Варшавянку» — помните, да? «Вихри враждебные веют над нами…» Ленин очень любил, а Кржижановский написал стихи.
Ну, и ещё ряд любимых нами песен — «Мы кузнецы, и дух наш молод…» и т.д.
IV
Делайте выводы сами — нужно ли было коварным чекистам убивать лояльного к новой власти композитора в расцвете сил — ему шёл сорок четвёртый год, — который трудится не только в Комитете при Народном комиссариате просвещения, но и преподаёт в Музыкально-драматическом институте им. Н. Лысенко, вместе с композитором и дирижёром Г. Верёвкой работает в Народной консерватории в Киеве?
И почему все патриоты молчат о том, что увековечили память о композиторе, убитом большевиками, именно большевики? Красивейшая киевская улица Гимназическая возле Владимирского собора изменила своё название и стала улицей Леонтовича ещё в 1921 году.
Как вам такое?
Собачьи времена
===============
Уже много лет мы живём без пса, и всякий раз, когда встречаешь — как сегодня, какой-либо трогательный пост или роскошное фото, возникает огромное желание вернуть те замечательные годы совместного проживания под одной крышей, поездок в лес, полётов в другой город, купания в реках, морях, озёрах, ручьях.
Рейсом Аэрофлота мы привезли её двухмесячной из тогда ещё Ленинграда, тайно, и сын переживал: как она там, под курточкой? Всё обошлось; она, оказавшись в киевской квартире, сразу же присела, как ТУ-144, на ковре, и мы поняли, что у нас наступил новый период в жизни. Пошли прогулки утренние и ежевечерние на Оболони и их кульминация — потерялась собака, где искать? И бегаешь с квадратными глазами вдоль озера к метро «Проспект Корнейчука», и задаёшь встречным один и тот же тупой вопрос: «Вы тут собаку не видели, пуделя с ошейником? Коричневого?».
А она приходит в полночь из мрака, низко голову наклоня. Сука.
Те ночные переполохи теперь вообще не кажутся такими уж несносными и раздражающими; тёплый кожаный нос и чихание тревожили, заставляли толочь парацетамол, растворять его в молоке и заливать против воли пса; зато холодный нос успокаивал и сообщал уверенность в завтрашнем дне.
Или вспомнить любовь к езде на переднем сиденье с высунутой в открытое окно радостной прищуренной мордой и развевающимися на ветру ушами? Виноватый взгляд заменял съеденный в предновогоднюю ночь ею целый запечённый в духовке окорок — значит, так было суждено!
Или щенячьи восторги — наша приводила два раза потомство! Мы, взяв на колени по два тёплых комочка, устраивались перед телевизором — и это был такой релакс, равных которому теперь точно не найти!
Где-то у наших друзей живут её наследники... Оправдываешься перед собой — время, дескать, тревожное, куда там ещё дома скотину держать, не до неё! А может, наоборот — в этой долбаной неразберихе нужна отдушина, искренняя любовь и тот взгляд, реально дружеский и всё понимающий, поневоле вызывающий улыбку? И эта лапа, настойчиво касающаяся коленки — ну, погладь, чего ты из себя корчишь!
Четвероногий друг — получается, не штамп литературный, а сермяжная правда, а?
«Рум-сервис»
=================
Если бы вам пришлось когда-то ехать на Курск-Москву из Киева, то вы никак бы не оминули замечательный город Глухов.
І
В Глухове много достопримечательностей; здесь, например, до сих пор лежит без движения золото гетмана Павла Полуботка, которое могло бы поднять Украину с колен. Но где лежит — неизвестно. Где-то тут!
К достопримечательностям можно отнести также Michel Terestchenko, Городского Голову, оставившего ради Глухова Францию и семью. Его неожиданно избрали в 2015 году глуховчане; стоило ему только сказать, что он — наследник сахарозаводчиков и меценатов Терещенко, умеет выращивать лён и коноплю, как 64 % избирателей сразу за него и проголосовали! А Michel добился уже через пару лет профицита городского бюджета!
Тут бы всей стране понять, что именно французы, они и только они могут вывести нас в передовики, сковырнуть воров, так нет!
Понаприглашали всякой чепухи, перед миром стыдно…
Но речь о другом...
ІІ
Где-то в середине 90-х ехали мы мирно в Москву, но волговский карбюратор и бадяжный бензин прервали путешествие и призвали к ремонту. Решили заночевать в единственной тогда глуховской гостинице. Название её много лет назад умнейшие люди придумали с расчётом на то, чтобы любой проживающий сразу ощутил бы, что он либо въехал в нашу страну, либо, слава Богу, покидает её — «Украина». В чьей собственности находился «готель», я не знаю, но в том, что элементы капиталистического хозяйствования уже достигли первого этажа здания, мы убедились...
Заполнив листочки своими фамилиями и прочим, собрались к себе на третий. Некоторого труда и денег стоило уговорить дать нам самый большой номер-люкс с двумя комнатами на троих.
Большая тётя с бейджиком с гордостью сказала: «Я иду вам навстречу, такое я не делаю никогда. Как это — вот штампы, я вижу: одна семья, а вы при чём к этой семье, мужчина?».
Я объяснил.
Тогда она спросила с упрёком: «Хорошо, а вы что — даже чай пить не будете? Я же пошла вам навстречу», связав странным образом напиток, интересы отеля и прихоти приезжих.
И привычно добавила, выстрелив в самую десятку нашего вечера: «У нас в номерах стаканов нет. Стаканы только для тех, кто чай заказывает!».
Это был ещё один годами отработанный приём. Она точно знала, что нам нужны были эти стаканы!
«Хорошо. Дайте три стакана чаю», — сказал я, доставая миллион.
«Я вам принесу. С сахаром?» — спросила тётя.
«Да, давайте, я заберу».
«Неееет, нельзя самим, я обслужу, у нас так принято, по-другому нельзя!»
И ни в какую! Сервис!
ІІІ
Мы уже распаковались в прокуренном напрочь номере. Вид из окна третьего этажа был так себе, но зато машина — вот она.
Душ был рядышком, в коридоре, но холодная вода практически не бежала. «А у нас душ только на втором, сюда не достаёт!» — доступно объяснила временные неудобства запыхавшаяся от подъёма на третий хозяйка. Стаканы в подстаканниках были уже на столе. Голубые плитки с сахаром тоже.
«И-ииии! Я ложечки забыла! Но я уже второй раз не поднимусь! Если сильно надо, то спуститесь. Ну, всё. Отдыхайте!»
Она исчезла за дверью.
* * *
Мы не стали пить подкрашенную тёплую воду, а достали своё, и уже через пару минут хрустели огурцом. Закатное солнышко позолотило наш ужин. Пропел глуховский петух из дома напротив. Жизнь со всеми её карбюраторами и неустройством всё равно была прекрасной. Ей было плевать на недавно введённые пограничный и таможенный контроль, СТО, которую надо поутру искать в глуховских гаражах, будто золото Полуботка.
Да и что вообще может огорчать в 45 лет?
Волшебная сила искусства
======================
Кастинг — предварительный отбор актёров. (Из словаря)
І
«Я родился в Милфорде, штат Коннектикут. Если бы не Куик Джонатан, хоккейный голкипер, он тоже оттуда родом, как говорится — мой земляк, о Милфорде мало кто знал бы в мире!»
«Мужчина, а вы можете подвинуться влево на шаг? И ещё на полшага, ага. Я слушаю!»
Яркий свет, направленный на меня, раздражал конкретно — но я терпел.
«Да, давайте, говорите, что дальше... Где учились, какая специальность?»
ІІ
«Всё же позвольте несколько слов о моих близких... Дед мой родом из Кременчугского уезда, офицер Русской императорской армии, в войну был разведчиком, владел джиу-джитсу и самбо, стрелял с двух рук. Вскоре был назначен командиром роты 407-го полка 102-й пехотной дивизии. Был ранен трижды. Последний раз — в бою под Луцком, на реке Стоход. Солдаты вынесли его с поля боя. По выздоровлении он был признан негодным к строевой службе. Награждён орденом Святого Владимира IV степени с мечами и бантом!»
«Алё, масик, я буду позже. Не знаю. Позже! Купи десяток яиц. Цьом!
Сори. Вы про себя ничего не рассказываете!»
ІІІ
«Дедушка участвовал в Белом движении, и с последним пароходом покинул красную Россию в 1920-м. Затем — через Галлиполи, в Монтенегро, потом во Францию. Немного заработав в Париже, как таксист, он открыл фотоателье, получал призы, а затем всё продал и уехал в Америку».
«Так, хорошо! Вы — Александр, да? А в каких проектах вы снимались?»
«Позвольте я закончу? Спасибо!
В годы Великой депрессии дедушке пригодились его армейские способности; он стал тем, кого у вас и у нас называют gangster. Ну, вы поняли, да? В общем, грендфа оставил вдову с приличным состоянием, а сам был застрелен при попытке ограбления Lehman Brothers, известный эпизод, много писали...»
IV
«Мужчина, я извиняюсь, мы будем писáАться или будем про вашу жизнь рассказывать? Я поняла, что там ваши родные поумирали, мне жаль. Но ответьте на вопрос: в каких-проектах-Вы-снимались?! У кого? Если нет, скажите, что нет!»
«Как вас звать? Анна? Какое славное библейское имя!
Так вот, поскольку Милфорд находился в нескольких милях от Йеля, то родители определили меня в местный университет; вам, видимо, известно, что его окончили пять президентов США?
После окончания меня оставили преподавать; это были самые счастливые годы — я ездил на велосипеде из родительского дома и вёл спецкурс «Памятники Киева домонгольского периода».
V
«Да, кстати, Александр, у вас есть права? Водительское удостоверение в смысле? Украинское?»
«Анна! Я перехожу к самому главному! Пять лет назад я узнал о революционных событиях в Киеве, и внутренний голос шепнул мне: “Ты должен быть там! Ты должен видеть эти горящие глаза, это движение вперёд! Это не Йель с его сытными завтраками и сладкой дрёмой на траве после лекции — это новый образ жизни грубым натиском врывается в вагину постсоветского общества, не ведавшего никогда, что такое American way of life!”.
Забеременеть American way, а? Вы меня понимаете, Анна?»
Я принял позу Армстронга, закрыл глаза и, почернев лицом, прохрипел What A Wonderful World...
VI
«Ну да, — как-то вяло сказала Анна, что-то вспомнив. «А где вы живёте? Сейчас, я имею ввиду? Вы сможете на ночных съёмках участвовать? Термобельё у вас есть?»
«Нет! Я уже два года здесь. Я побачил ужасные вещи! Грязный город, ямы. Пустые глаза. Старые люди собирают еду. Много нуворишей ездят на лексас и говорят в телефоны. Ещё одно. Я захватил с собой один миллион триста семьдесят тысяч долларов кеш. Но теперь у меня нет ни цента, ни термобелья! Меня, момент — я достал бумажку и прочёл — вот, naipali, так, да?
Стоп, пожалуйста — я не хочу вернуться к этой трагедии, Анна!
Не хочу!»
VII
Я довольно натурально зарыдал. Анна остановила съёмку, налила стакан воды и выпила первой. Её что-то реально потрясло.
«Так что, вообще все деньги пропали? Ужас!»
«Да, Анна! Поэтому я здесь — в надежде, что искусство кино хотя бы как-то компенсирует мои скромные бытовые потребности!»
«Щас, Александр! Подождите минутку!»
Анна пулей выскочила в коридор. Её не было три минуты, а потом в студию набилось человек двадцать девчат. Все смотрели сочувственно. Анна протянула мне несколько купюр по 10, 20 и 50.
Я был горд произведённым впечатлением, но, с другой стороны, не знал, что теперь делать! Не рассмеяться же всем в лицо! Когда все разошлись, я положил деньги на стол и не стал больше скрывать, что всё рассказанное — это мой вымысел, исключительно для кастинга.
Анна ахнула. Потом внутри её родился дикий смех, который она так и не сумела обуздать до моего ухода.
* * *
Жду теперь приглашения на площадку, в солярий записался, ну, и термобельё заказал. Мало ли что ночью за температуры здесь у вас…
Путешествие
==================
Дата рождения Брежнева до сих пор вызывает сомнения; как и дата рождения ещё одного известного персонажа во всемирной истории — я о РХ.
Дело в том, что у Брежнева день рождения то ли 19 декабря по новому стилю, то ли 19 декабря — по старому…
Непреложным является тот факт, что кончина его в ноябре 1982 года знаменовала собой завершение эпохи застоя. То время, между тем, многим видится эверестом социализма, золотым веком изобилия и человеколюбия. Я на сей счёт иного мнения. И вот почему…
Вместо предисловия
После окончания Великой Отечественной войны он стал первым секретарём Запорожского обкома. Предстояло восстановить Днепрогэс, вообще наладить послевоенную жизнь.
В журнале № 5 «Новый мир» в 1978 году опубликована книга Л. И. Брежнева «Возрождение» — она об этом времени.
Часть первая. «Найти и удовлетворить!»
І
Меня вызвали вдруг к секретарю Запорожского обкома Петрыкину Василию Ивановичу. Я с ним виделся дважды, и всякий раз мне было стыдно, что у меня — в отличие от Василия Ивановича, нет чёткого плана победы коммунизма во всём мире.
Я прибежал на зов.
«Садись! — приказал Петрыкин. — Пиши!» И он телеграфно изложил задание — разыскать и собрать для поездки в Москву и участия во встрече с Брежневым вдруг ставших знаменитыми женщин из бригады бетонщиц Анны Лошкарёвой; в книге ей уделены несколько абзацев.
«Понял, Василь Иваныч!» — сказал я.
«А я думаю, что ты понял, что партбилет положишь, если не сделаешь, Александр», — он приподнялся, перевернул календарь. «Алексеевич!»
ІІ
Я объездил весь город в поисках бригады.
Не все из четырнадцати горели желанием ехать. Прошло более тридцати лет всё же! Некоторым не позволяло здоровье, а у других попросту не было нормальной одежды. Я нашёл их в большинстве своём в трущобах, в обществе мужей-пьяниц, в отчаянном положении.
Когда я доложил об этом Петрыкину, он не сильно удивился, и сказал: «Дай мне список просьб и пожеланий — кому что надо из одежды или там в бытовом плане. Удовлетворить — чтобы в Москве там вдруг чего не попросили!».
Я собрал. Просьбы были разные.
Одни мечтали об однокомнатной квартире взамен комнаты в бараке, где живут с 45-го года. Другие — о выделении автоколонне мужа нового «ЗИЛа» вместо развалюхи-старого. Просили также мохеровую кофту для дочки, простые ботиночки 37-го размера, чтобы и тёплые, и просторные, пальто с меховым воротником для невестки и кримпленовое платье.
О том, чтобы коммунизм победил во всём мире, не заявил никто.
ІІІ
Почти все мечты женщин немедленно осуществились — включая «ЗИЛ»! Сказка, да и только...
При этом я сам впервые побывал в легендарных «распределителях» — специальных отделах универмагов. За кофтами, платьями и пальто мы съездили на проспект Ленина в Дом одежды, где мои «девушки» ничего не купили. То же произошло и в универмаге «Украина», где на последнем этаже для нас была устроена выставка дефицита — югославских и финских женских сапожек, чехословацких туфелек, колготок и сумок из ГДР, румынских перчаток, французских духов «Ланком-Клима» и иных предметов бешеного интереса советских модниц.
Вид немолодых и бедно одетых женщин, сбившихся в кучку, с тихим ужасом взирающих на ярлыки и ничего не покупающих, вызвал гневное оживление среди ярких продавщиц этого спецподразделения, привыкших исключительно к номенклатурным посетителям.
Я и сам немного поплыл от обилия дефицита.
IV
Так или иначе, но бригада во главе с Лошкарёвой отбыла в Москву.
Все они не только впервые следовали в столицу, но и впервые в жизни выехали за пределы Запорожья, и увидели купейный вагон. Они щупали занавески и щёлкали выключателями, вместе ходили разглядывать туалет, радовались поющему песни радиоприёмнику и читали вслух расписание движения.
Был устроен ужин, все собрались в купе Лошкарёвой. До сухого закона оставалось ещё семь лет, и мы выпили водки. Они спросили у меня, можно ли тихонько спеть, — и запели.
Народу в вагоне было мало, и проводница тоже встала в дверях купе и слушала, а потом стала подпевать.
* * *
До встречи с Леонидом Ильичом оставалось ещё 48 часов.
Часть вторая. Москва. «Прогон»
Тот год в истории СССР отмечен как год уверенной поступи советского народа под руководством КПСС по пути к коммунизму: в стране спокойно, работают заводы и фабрики, открываются новые школы и дворцы культуры. В Киеве пущен скоростной трамвай. Золото Европы у наших ног и наших «фигурных» пар: Роднина-Зайцев, Моисеева-Миненков. Преступность на улицах — нонсенс!
Ежемесячно стартует космический корабль Союз с очередным международным экипажем, красота!
60 лет ВЛКСМ.
Стоп, вот это событие нас с Лошкарёвой напрямую касается!
І
Нас поселили в гостинице «Москва» — возле Кремля.
Юркий небольшой человечек по фамилии Коиков, страшно картавя, уединившись, рассказал мне о программе и выдал пачку пропусков. Главную нашу встречу перенесли на послезавтра, на обеденное время.
Я совершенно успокоился.
К семи вечера нас обязали явиться в Кремлёвский дворец съездов — «на пагон», как сказал присланный. Я посмотрел в программу: в семь значилась генеральная репетиция.
ІІ
Эх!
Начали мы с экскурсии по Москве.
Когда вышли, то увидели в пяти шагах вход в метро. Программа тут же поломалась; женщины четыре раза спустились и поднялись по эскалатору, трогали медные барельефы на мраморных стенах, немного посидели на широкой скамье, разглядывая расписные своды. Дружно ахали, отступая на шаг, когда прибывающий поезд гудел.
С обедом в ресторане получилось такое: съели щи и весь хлеб, к остальному же не притронулись. Анна Степановна объяснила — на людях девчата не привыкли, да и количество сверкающих приборов на ресторанном столе аппетита не прибавляет.
Я поймал себя на чётком ощущении того, будто нас обслуживали переодетые продавщицы из запорожского спецунивермага. По меньшей мере, выражение лиц у официанток было такое же брезгливое, как и у работников советской торговли за тридевять земель от Москвы.
ІІІ
В шесть вечера я демократично отпустил присланные ЦК машины и предложил прогуляться — Кремлёвский дворец съездов находился в двух шагах от гостиницы.
Суровые парни проверили нас на входе, зато далее во время репетиции абсолютно не было препятствий. Можно было усесться в любой ряд, пересекать по диагонали сцену или, перевесившись через ограждение оркестровой ямы, рассматривать оркестр под управлением Юрия Силантьева, постоять рядом с разминающейся Майей Плисецкой, вежливо пропуская Расула Гамзатова, выходящего к микрофону с листами исписанной бумаги.
Я нашёл себе применение — представлял женщин прочим знаменитостям: «Здрасьте, Сергей Фёдорович! (Бондарчук, — прим. А. А.). Хочу представить Вам бригаду бетонщиц из Запорожья. Ту, что в книге». «Ааа, конечно, знаю! Наши дорогие…» и т.д.
Александра Пахмутова и Роберт Рождественский, Муслим Магомаев, уже известные тогда Лещенко и Толкунова, космонавт Алексей Леонов и многие другие были искренне рады встрече; «Возрождение» входило в обязательную программу политзанятий, которые проходили не только на заводах и в колхозах, но и в среде космонавтов и литераторов, композиторов и артистов, а как же!
Наслушавшись комплиментов и расцеловавшись с половиной зала, мои женщины выглядели наполовину моложе своих лет; это истина, и ей нужно следовать в обыденной нашей жизни!
IV
Отказаться от предложенного ЦК транспорта было огромной ошибкой. Обратный путь занял более часа, мы сделали две остановки в Александровском саду. Дамы буквально валились с ног.
«Да, гулять по Москве — это вам не бетон месить!» — тупо пошутил я.
Было поздно. В буфете гостиницы мы выгребли девять варёных яиц, килограмм винегрета, почти столько же тушёной капусты и четыре последних котлеты по-киевски, клятвенно пообещав вернуть ложки и тарелки.
Поскольку буфет после нас был уже не буфет, он с облегчением закрылся.
Я вышел на балкон. Моросил холодный дождик, машины внизу сигналили, освещая Охотный Ряд дрожащим светом.
* * *
До встречи с вождём оставалось совсем немного.
Часть третья. Финал
Мне часто говорят, что в СССР было самое вкусное мороженое. А кто спорит?
Однако даже в относительно стабильные 70-е годы продовольствие оставалось камнем преткновения для руководства СССР, его всегда недоставало. Вряд ли где-либо в мире за бутылку коньяка можно было поступить в медицинский или, подарив завмагу коробку конфет, купить без очереди холодильник, чтобы наполнить его продуктами, приобретёнными, опять-таки, по блату.
І
Утром я сгонял в кулинарию на Горького. Там было многолюдно и тепло — народ надышал; сказали — с неким ритуальным оттенком, что уже час с лишним ждут выноса жареных цыплят.
В соседнем отделе я, немного постояв в очереди, купил на всех всё тот же винегрет, два десятка котлет по 9 копеек, на 85 копеек полкило жареного холодного хека и пирожков с капустой по 4 копейки штука. Пришлось приобрести сетку-«авоську» за 90 копеек — а как донести?
«Оливье» продавали порционно, но слепленный кем-то вручную комочек выглядел не очень аппетитно.
Чай всё же решили пить в ресторане, и недовольные официантки, отклеившись от стены, принесли два подноса со стаканами и плюшками.
Вечером три чёрных «Волги» отвезли нас в чертоги, где нам предстояло провести вечер.
ІІ
Праздник состоял из двух частей — заседания и концерта. Роль наша была невелика. Когда Сергей Бондарчук дойдёт в чтении книги Брежнева до того места, где упоминается Лошкарёва, женщины должны подняться и, в луче прожектора, приветствовать Л. И., как написано было — «взмахами рук». Вот и всё!
Зал скандировал: «Ленин! Партия! Комсомол!». Мы пробрались на свои места и наблюдали за происходящим. После небольшого отчёта Первого ЦК Бориса Пастухова и приветствия пионеров диктор сообщил, что Памятное знамя ЦК КПСС вручит Леонид Ильич. Зал встал, овации и здравицы.
Брежнев вышел в сопровождении трёх крепких парней, один из которых держал упомянутый символ. Зачем были нужны ещё двое, обнаружилось через минуту — как только Ильич взял древко в руки, ноги его подкосились; он неминуемо бы рухнул, если бы не парни.
Пастухов, несмотря на его упитанность, молниеносно бросился навстречу Генсеку и подхватил выпавшее из его рук знамя.
Зал ахнул — то ли гордясь Пастуховым, то ли соболезнуя Брежневу.
ІІІ
«Товаись Абхаинов! Это Игой Боисовись, ЦК. Я в пять буду у вас с билетами на сегодня, да, такая непиятность… Поезд ваш в полвосьмого, скажите всем»
Не тогда, а только теперь я осознал всю фальшь и лицемерие сценария празднования юбилея. В эти мольеровские идеи втянули — ладно меня, но и Петрыкина, и Анну Степановну — да что там, всю страну. Мы просто шикарно уложились в концепцию жополизов — книжные запорожские бетонщицы в Кремлёвском дворце съездов, живы-здоровы, вот они, Леонид Ильич! Что было чуть ранее с этой или иными бригадами, восстановившими из руин страну, — никого не интересовало.
Да разве только с ними?
IV
Я собрал свой командировочный портфельчик и огляделся — возле кресла валялось тёмно-красное удостоверение. Подняв его, я прочёл: «Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза. Кроликов Игорь Борисович. Лектор Отдела пропаганды и агитации».
«Коиков» ждал нас внизу, я вручил ему удостоверение.
Настроение его резко улучшилось.
V
В Запорожье нас никто не встречал. Мы уселись в троллейбус, и он покатил, громыхая, по самому длинному в Европе проспекту. Потом мы виделись, но всё реже и реже.
Прозрение наступает поздно, увы! Но, как говорится, всё равно это лучше, чем никогда. Поэтому, когда меня мои самые родные люди спрашивают: «Зачем ты всё это пишешь?», то я отвечаю, как любимый Айтматов: «Не на продажу, не для тщеславия, а как исповедь для души».
Теперь вспоминаю — а две квартиры мои бетонщицы из барака всё-таки получили, не говоря уже про кримпленовое платье для невестки!
И то неплохо!
* * *
Я сдал в бухгалтерию проездные и гостиничные квитанции, получил по 2.60 суточных и отправился домой, на Верхнюю Хортицу. Там меня ждали любимые мои жена и сын, а тёща сварила вкусный борщ — с фасолькой и кислыми помидорами.
Такими, знаете, с нежной кожицей — положишь его целиком в рот, а он лопается, и нет ничего вкуснее.
Буква
=========================
Майор Роман Романович Зюнькин, преподаватель школы милиции, шёл на выговор – у него не было целых полуботинок уставного образца, а назавтра назначили строевой смотр.
І.
Прямо скажем, Роман Романович, не всё время отдавал службе и усердной подготовке к лекциям по политэкономии. Чаще его можно было застать в весёлых компаниях, где он был душой – мало того, что он играл на гитаре и пел, он ещё знал миллион анекдотов на любую тему и умел с изяществом опрокинуть стоящий на тыльной стороне ладони гранёный стакан вина «Лидия». Поэтому его обожали женщины, которые обожали именно таких мужчин. Курсанты его тоже боготворили – любая тема, даже если это скучнейшая повесть про систему спроса и предложения в описании Адама Смита, находила в лице Зюнькина анекдотическое начало и не менее весёлое завершение. Составляя отчёт о посещении лекции Романа Романовича, скажем, о Дэвиде Рикардо и тенденциях нормы прибыли к понижению, проверяющий отметил бы в выступлении майора Зюнькина не только такие чуждые политэкономии обороты как «проститутки жалуются», «жарко натоплено», «клиент соскальзывает», но и смех в аудитории.
Кстати, когда Роман Романович понял, что каждый закон и даже небольшое правило политэкономии у него подкреплено анекдотом, а то и двумя-тремя, он защитил кандидатскую.
ІІ.
Весь отпуск Роман Романович с удовольствием проходил в сандалиях, отчего теперь его нижние конечности были расцвечены фрагментарным загаром - только там, где был открыт доступ солнечным лучам; впрочем, женщины на это не обращали никакого внимания. И тут грянул конец августа, и дети в школу собирайтесь! Он рассмотрел полуботинки – каблуки стоптаны напрочь, поперечный шов на носке одного лаптя лопнул, сквозь него выглядывал загорелый майорский палец, на другом отслоилась подошва, следствие спотыкания в темноте о бордюр и падения, и т.п. Катастрофа, короче.
Новые, выданные ему полуботинки, Зюнькин элементарно потерял, где-то забыл, когда обмывал их с компанией. Пойти и купить в «Военторге» ему не позволяло политэкономическое мышление и философское осознание того, что нет смысла приобретать за деньги то, что ему страна должна выдавать бесплатно. Обходить адреса и явки с глупым вопросом: «Вы не находили тут пару военных полуботинок?» заняло бы неделю. А смотр завтра!
Вот как?
ІІІ.
Любой человек в городе знал это место.
Стоило на подходе спросить: «Яша у себя?», чтобы студент с мороженым, совслужащий в вышиванке или просто шкет на самокате закивали бы радостно головами. Дядя Яша, Яков Иванович, фамилию которого никто не знал, был местным ориентиром. Он застал факт, как немцы в начале 50-х покидали город после плена; он даже видел чуть-чуть оккупации, той, когда уже не было облав, потому что гитлеровцы тикали. Его отец передал Яше сапожное ремесло, четыре шила, клещи, дратву, набор разноцветных кожаных подошв и голенищ разной толщины и плотности, табуретку и будку размером чуть больше автомата с газировкой.
В будке Яша работал, кушал, отдыхал, но не женился. Возраст его был неизвестен; волюнтаризм, развитой социализм, стагнация, плюрализм пролетали над будкой, не нарушая покой. Его женщины говорили ему: «Яша! Вас не поймёшь, из какого вы века!» На что он отвечал странной фразой, содержание которой сводилось примерно к следующему: «Мадам Костюченко, суть старости не в том, что теряешь причёску, а в том, что приобретаешь опыт, которым нельзя воспользоваться». После этого женщины уходили прочь от будки и в основном устроили себе жизнь.
Но дело не в этом.
ІV.
Утром Зюнькин напялил любимые босоножки и направился к сапожнику. По дороге он думал о загадочном и замечательном русском языке. Только в нём слово «сапог» и «пирог» преобразовывались в «сапожник» и «пирожник»; не в сапогник и пирогник, а именно через Ж! Одна буковка, а что творит!
На душе у Романа Романовича просветлело. Он почему-то вспомнил отца, здоровенного и могучего, настоящего русского богатыря, сибиряка, тоже Романа Романовича, и как тот внятно и громко разговаривал. А он удался в маму, Веру Александровну – худощавый, в очочках.
«Здравствуйте, - приветствовал Зюнькин Якова Ивановича. У меня тут небольшая проблемка, помогите!» Он протянул завёрнутые в газету полуботинки.
Яша отложил в сторону чью-то туфлю с пряжкой, брезгливо скомкал газету и повертел в руках видавший виды армейский предмет.
«Ну, что я скажу – печально! Я не знаю ваше звание, но глядя на вашу обувь, я могу сказать, что вы ещё не полковник! Оставляйте! Сегодня у нас что, август? Заходите недельки через три. Вот давайте, 1 октября». Яша ткнул в календарь с самолётом Аэрофлота и потянулся за мелком, чтобы написать на пострадавшей от многих переходов подошве:
«Как фамилия?»
V.
Зюнькин опешил. «К-как? Мне надо на завтра, утром у нас там…» Зюнькин не знал, как повлияет слово «смотр» на ремонт – и промолчал. «Не выйдет, молодой человек! Вы имеете глаза? У меня тут скоро на голову будет падать, оно мне надо? А они несут и несут, несут и несут! Как фамилия?»- повторил он с некоторым раздражением.
«Зюнькин», - сказал Зюнькин. Яков Иванович как-то странно поёрзал на табуретке, прежде чем написать на подошве. «Почему всем надо на завтра? Хорошо, они подождут», - таинственно, как своему, неожиданно улыбнулся Яков Иванович. А вы погуляйте с часик, я вошёл в ваше положение, и таки буду думать за ваши туфли!»
Роман Романович чуть было не сказал, что денег у него кот наплакал, и на премиальные Яше он не потянет, но что-то его остановило, и он отправился коротать время, купив «Советский спорт».
VI.
В сквере было полно детворы и бабушек, молодые роскошные мамы с малышами в колясках заставляли рот Зюнькина растягиваться в сладострастной улыбке и он, прикрываясь газетой, скользил взглядом по капроновым лодыжкам, приобретая от этого некоторое спокойствие и уверенность.
Он задремал. Ему снился отец, который принёс ему резиновые сапоги-«заброды». «На-ко вот, Рома! Я ведь их только раз и надел!», - горько сказал Зюнькин-старший и заплакал, обняв сына. Роман Романович вздрогнул и огляделся.
Солнце уже перевалило за полдень, близкая осень никак не проявляла себя, правда, каштаны украсились тугими колючими плодами, готовыми недельки через две весело падать на головы горожан и гостей города. Голуби, не пугаясь малышни, ходили под ногами, выискивая что-то невидимо-вкусное. Зюнькин совершенно забыл, зачем он здесь; пожалуй, впервые за всё лето он никуда не спешил, никто не стоял у него над душой, требуя сочетаться законным браком или отдать десять рублей.
Он поднял упавшую газету и потрусил в сторону своего спасителя…
VII.
Яков Иванович беседовал с яркой дамой прекрасного телосложения с сумкой, из которой торчал куст сельдерея: «Если ваш Горбачёв такой умный, то почему он другим не даёт уехать? Хорошо, я никуда не спешу, мне и тут хорошо! А вот им как? – тут Яша показал рукой на подошедшего Зюнькина. Им ходить не в чем, а они должны его охранять!» Яша махнул рукой и протянул Зюнькину начищенные, с новыми каблуками, полуботинки. «Де вы пропал, я уже закрываюсь на обед. Держите, ещё походят! Не надо ничего, ойц, шо вы там у себя копаетесь, идите уже. Хотя, стоп! С этой перестройкой ваши каблуки обошлись денег – давайте рубль!»
* * *
Дома Роман Романович рассмотрел обувь.
На подошве было мелом написано – «Зюнькинд».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге