Больше, чем война / Санура XI

Глава 1

Больше, чем война

Четверо человек и богиня стояли перед воротами Города Мёртвых.

Точнее — перед тем, что язык не поворачивался назвать просто воротами. Два пилона вздымались в ночное небо на шестьдесят локтей — близнецы пилонов Дворца Фараона, вырезанные из того же розового гранита, покрытые такими же рельефами, изображающими деяния богов. Между ними, в глубокой тени, угадывались створки врат — бронзовые, потемневшие от времени, с набитыми на них фигурами шакалоголового Анубиса и ибисоголового Тота. Створки были закрыты.

А по сторонам от этого величия, растворяясь в темноте, тянулась стена. Пять локтей высотой. Два метра с небольшим. Аккуратная, ровная, сложенная из белых известняковых блоков — и совершенно несерьёзная. Рядом с пилонами она смотрелась так, словно кто-то начал строить крепость, дошёл до ворот, вложил в них всю душу и весь бюджет, а потом махнул рукой и обнёс остальное садовой оградой.

Впечатление усиливалось тем, что по обе стороны от пилонов, прямо вдоль этой символической ограды, спали паломники. Десятки, может быть сотни людей — кто под натянутыми на колышки кусками ткани, кто в настоящих палатках из крашеного полотна, а большинство просто на расстеленных циновках, завернувшись в плащи. Кто-то негромко храпел. Где-то тихо плакал ребёнок. Пахло остывшим очагом, ячменными лепёшками и ладаном.

— Проклятье, — сквозь зубы прошипел Гийом, наступив на очередной камешек. — Проклятье, проклятье...

Принц был бос. Его сандалии остались в больнице — вместе с кошельком, поясом и последними остатками достоинства. Ходить босиком он не привык совершенно и каждый шаг по каменистой дороге напоминал ему об этом обстоятельстве — остро и предметно.

Никто не обращал внимания. Помочь всё равно было нечем — разве что ограбить кого-нибудь из спящих паломников, а до этого пока не дошло.

— Подождите здесь, — бросила Бастет и направилась к пилонам.

У подножия левого, в неярком свете двух магических ламп, стояли двое гвардейцев — рослых, неподвижных, в полном церемониальном облачении. Они были зеркальным отражением стражей Дворца Фараона: та же выправка, те же копья с наконечниками в форме анха, та же нечеловеческая неподвижность — но доспехи отливали не золотом, а глубокой, болотной зеленью. Цвет Осириса. Цвет вечности. Цвет того, что умерло, но продолжает жить.

Бастет негромко заговорила с кем-то, скрытым в тени пилона. Через минуту оттуда вышли двое — жрец в белом облачении с зелёной каймой и молодой человек в простом льняном схенти с пером Маат на шнурке на шее. Маатаносец. Даже в полумраке было видно, что ему едва ли больше двадцати пяти.

Жрец Осириса, напротив, был стар — не дряхл, но основателен, как корневище старого сикомора. Лет пятьдесят, бритый наголо, с тяжёлым загорелым лицом и руками, которые привыкли держать и посох, и что-нибудь потяжелее. На левом запястье мерцал браслет-артефакт с тремя вплавленными в бронзу камнями, и Санура, заметив это, чуть приподняла брови — три активных камня означали ранг не ниже шестого. Для жреца, встречающего паломников у ворот посреди ночи, это было... избыточно. Если только его не предупредили заранее.

Его предупредили заранее.

— Нас уже известили, госпожа, — произнёс жрец, склонив голову перед Бастет. Голос у него был низкий, размеренный — голос человека, который привык разговаривать с мёртвыми и не видит причин повышать тон ради живых. — Меня зовут Хуфтор, я один из старших служителей Западных Врат. С сегодняшнего дня на всех входах поставлены маатаносцы. Проверяют всех — паломников, жрецов, торговцев, строителей. Без исключений.

Бастет кивнула.

— Хорошо. — Она обвела взглядом свою маленькую компанию — двух девушек, двух юношей, все растрёпанные, уставшие и босые. — Позаботьтесь о моих котятах. С ними тут приключилась какая-то ерунда, подробности вам наверняка уже изложили. Пусть побудут в защищённом месте.

— Всё будет устроено, госпожа.

— Завтра, вероятно, прибудут ещё несколько человек и их вещи. — Бастет сделала паузу и добавила с интонацией, в которой сквозило абсолютно кошачье удовольствие: — И ещё — платит за всё Пепе.

Что-то в этой фразе чрезвычайно её развеселило. Глаза Бастет — вертикальные зрачки, янтарное свечение — блеснули в темноте. Она коротко кивнула на прощание, шагнула назад...

И её не стало. Не ушла, не растаяла, не растворилась — просто была, и вот нет. Как задутое пламя.

Хорошо быть богом.

Вперёд выступил маатаносец. Вблизи он оказался ещё моложе, чем показалось сначала, — безбородый, серьёзный, чуть скованный, как человек, которого недавно облекли полномочиями и который пока обращается с ними осторожно, словно с чужим оружием.

— Мне нужно задать вам вопрос, — произнёс он негромко. — Каждому. Кто вы и есть ли у вас злые намерения по отношению к кому-либо в Городе Мёртвых?

Санура открыла рот. По её лицу на мгновение промелькнуло выражение, знакомое каждому, кто когда-либо видел человека, готового сказать что-то остроумное на пороге святилища, — но она посмотрела на перо Маат на шее юноши, прикинула вероятные последствия, и закрыла рот обратно.

— Санура, дочь Именхотепа, студентка Дома Жизни. Злых намерений не имею.

— Мерит, дочь Аменхотепа, студентка Дома Жизни, тоже без злых намерений, ой, мне нужно было подождать своей очереди, да? Простите, я просто...

— Достаточно, — мягко остановил её маатаносец. Перо на его шее не шелохнулось.

Рене назвался коротко и по-военному. Гийом — хмуро и сквозь зубы, потому что как раз в этот момент стоял на особенно остром камешке.

Маатаносец кивнул Хуфтору. Тот махнул рукой, и в одной из створок исполинских ворот отворилась калитка — небольшая, в рост человека, почти незаметная на фоне бронзовых рельефов. Они прошли внутрь.

И остановились.

Город Мёртвых открывался перед ними в лунном свете — и слово «город» было таким же преуменьшением, как слово «ворота» для той громады, что осталась позади.

Прямо от ворот уходила дорога — широкая, вымощенная белым известняком, ровная как натянутая нить. По обе стороны от неё в ночном сумраке громоздились храмы — не один, не два, а десятки, и каждый из них в любом другом месте мира считался бы чудом. Колоннады, пилоны, обелиски, чьи позолоченные навершия поблёскивали даже сейчас, ловя отсвет луны и магических ламп. Сфинксы-бараны вдоль аллей. Статуи сидящих фараонов, каждая размером с трёхэтажный дом, смотрящие поверх голов живых с монументальным безразличием вечности.

А дальше, за храмами, за аллеями, за силуэтами пальм и прямоугольниками священных озёр — Пирамиды.

Они не возвышались. Они присутствовали. Как горы присутствуют на горизонте — не привлекая внимания, а определяя его. Три тёмных треугольника на фоне звёздного неба, чёрные и абсолютные, словно кто-то вырезал куски из ночи и поставил их стоймя. Великая — левее и дальше. Средняя — правее. Малая — ближе, но «малая» тут означало всего лишь, что она закрывала не полнеба, а четверть.

Даже Гийом забыл про камешки.

— Кхатти Хуфу, — тихо произнёс Рене. Это было старое критское слово, означавшее что-то среднее между «Боже мой» и «Святые угодники», и баронет, при всей своей словоохотливости, не нашёл ничего лучше.

Мерит вообще молчала. Для Мерит это было примерно то же самое, что для Нила — потечь вспять.

Между храмами, вдоль дорог, на ступенях, под навесами — повсюду спали паломники. Их было не десятки — сотни, тысячи. Город Мёртвых никогда не пустовал; даже ночью, даже при закрытых вратах внутри оставались те, кто пришёл поклониться предкам, принести жертву, попросить исцеления у Имхотепа или суда у Осириса. И среди спящих тут и там медленно, бесшумно двигались фигуры — жрецы в белых одеяниях, словно призраки среди призраков. А может, и не только жрецы. Здесь было трудно сказать наверняка.

— Идёмте, — негромко произнёс Хуфтор. — Тут недалеко.

Они шли за ним по боковой дороге, мимо спящих людей и бессонных статуй, мимо стены, покрытой рельефами — сцены из Книги Мёртвых, процессия загробного суда, — мимо небольшого пруда, в котором лунный свет лежал на воде как разлитое молоко. Свернули в один из дворов, прошли между двумя рядами приземистых строений — и остановились перед домиком, ничем не выделявшимся среди прочих.

— Это один из приютов для паломников, — пояснил жрец. — Сегодня переночуйте здесь, а завтра будем решать, где вас разместить надолго. — Он чуть повёл плечом. — Тут как раз две комнаты. Мне передали, что вам зачем-то именно так нужно.

«Зачем-то» прозвучало с лёгким недоумением. Хуфтор, очевидно, привык к странным просьбам — когда работаешь с богами, быстро отучаешься задавать лишние вопросы — но это не мешало ему иметь по их поводу собственное мнение.

— Охранять вас будет один из старших духов Анубиса, — продолжил он. — Думаю, этого достаточно, но если потребуется, пришлём пару мумий.

Маленькая пауза, в которую вместилось очень многое.

Санура поклонилась — грамотно, с точно отмеренной глубиной, как учили в Доме Жизни: достаточно почтительно для старшего жреца шестого ранга, но без подобострастия.

— Нет, благодарим, почтенный, духа вполне достаточно. Мы все очень признательны вам за заботу. Благополучной вам ночи.

Хуфтор кивнул и ушёл — неторопливо, тяжело, как уходит человек, которому ещё предстоит длинная ночная смена.

***

Они сидели в одной из комнаток. Мебели здесь было ровно столько, сколько полагалось паломническому приюту: четыре матраса, набитых сеном, четыре каменных подголовника, и масляная лампа на выступе стены, дающая ровно столько света, чтобы не споткнуться о соседа. Матрасы пахли сухой травой и чуть-чуть ладаном — всё в Городе Мёртвых пахло ладаном.

Все были смертельно устали. День, начавшийся с посещения Исиды, продолжившийся аудиенцией у Пепе, а затем многочасовым ожиданием во дворце, пока третий секретарь оформлял бумаги, оповещал стражу, выписывал пропуска и согласовывал их с четвёртым секретарём, — этот день должен был уложить их спать мгновенно. Но сон не шёл. Встреча с Исидой, потом с Пепе, потом с Бастет, потом с Гором — такое количество божественного внимания за один день накачало их энергией, как накачивают мех кузнечный — до предела, до гудения в ушах.

Все молча сидели на матрасах. Даже Мерит молчала, что по степени вероятности стояло где-то рядом с остановившимся Нилом и самопроизвольно построившейся Пирамидой.

— Он это серьёзно? — задумчиво произнёс Гийом. — Про мумий?

— Это Город Мёртвых, — отозвалась Санура. — Так что да. Ещё как серьёзно.

— О Митра широкопастбищный... — Принц помолчал. Потом произнёс другим тоном, жёстче: — Мне, наверное, надо возвращаться на Крит.

— Так мумий боишься?

— Кончай. На меня покушались. А покушаться на меня есть смысл ровно в одном случае — чтобы прервать династию. Значит мой отец и братья в опасности. Значит я должен быть там.

Санура ответила не сразу. И когда заговорила, голос её звучал непривычно — терпеливо, мягко, без обычной колючей иронии. Как будто она примерила чужую интонацию и старалась не порвать.

— Гийом, послушай. Во-первых — ты уж извини — но решать это будет Пепе. Не ты. Во-вторых, ты не великий воин и не телохранитель эпического ранга. Чем ты сможешь им помочь? Ты же сам рассказывал — там королевская дружина, придворный маг, бароны на худой конец... — она покосилась на Рене. — Извини.

— Ничего, — легко отозвался тот.

— Ты только под ногами будешь путаться, — закончила Санура.

Гийом посмотрел на неё сердито — тем сердитым взглядом, когда знают, что собеседник прав, и именно поэтому злятся.

— Всё равно. Это трусость. Я должен быть со своими, если им угрожает опасность. Завтра попробую поговорить с... — он осёкся, и плечи его чуть опустились, — но если не отпустят... Не знаю. Всё равно нехорошо.

Санура вздохнула.

— У нас в школьных прописях пишут: «Каждый должен исполнять свой долг, даже в ущерб себе». Кажется, это Пепе и высказал. Но если твой долг перед предками — ну, в смысле, перед династией — он как раз в том, чтобы выжить и продолжить род. — Она чуть замялась. — Ну, у нас, может, иначе устроено. Но логика та же.

Принц помолчал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Это всё завтра. Я вообще пока не понимаю, как мы тут будем жить, где, чему учиться...

— Коллегия Гора, — подал голос Рене. До этого баронет молчал, что было для него почти столь же нехарактерно, как для Мерит. — Здесь готовят военачальников Египта и боевых жрецов. Нас всё равно перевели бы сюда после окончания коллегии Исиды — после второго года. Твой отец её заканчивал. Разве он тебе не рассказывал?

— Нет, — тихо покачал головой Гийом. — Мы мало общались.

Тишина. Так бывает, когда случайно задеваешь чужую рану и все, включая задевшего, замирают, не зная, что делать дальше.

Принц подтянул колени к груди, обхватил их руками и, положив подбородок на сцепленные пальцы, уставился в пол. Лампа бросала на его лицо мягкие тени, и в этих тенях шестнадцатилетний наследник критского трона выглядел просто усталым мальчишкой, который скучает по дому, где ему, впрочем, не слишком-то были рады.

Несколько минут прошли в молчании. Потрескивал фитиль масляной лампы. Где-то далеко, за стенами, еле слышно звучало ритмичное пение — ночные жрецы читали заупокойные молитвы.

— А я не хочу возвращаться на Крит.

Голос Рене прозвучал так обыденно, словно он сообщил, что не хочет ячменной каши на завтрак.

— Чего? — Гийом поднял голову, и на его лице появилось искреннее удивление — первая живая эмоция за последние несколько минут.

— Говорю — не хочу возвращаться. А что меня там ждёт? — Рене пожал плечами. — Я третий сын барона. Мои братья, слава Митре, вполне здоровы. У старшего уже дочь — моя племянница. Пока я тут сижу под Пирамидой, может, и племянник появился. Значит, в лучшем случае мне светит до конца жизни караулить какую-нибудь сторожевую башню. А в худшем — сидеть в замке на положении не пойми кого.

— Рене де Мондидье, — Гийом произнёс полное имя, как произносят его перед тем, как отчитать, — это Крит. Земля твоих предков.

— Да, — кивнул Рене. — Всё так. И я очень его люблю. И холмы, где я охотился на кроликов, и запах морского ветра, и старые оливы, и замок наш. И пустоши люблю, где можно скакать полдня, не встретив никого, кроме солнца и коз. — Он помолчал. — Но я третий сын, милорд.

— Я возьму тебя в дружину.

— Без хорошего доспеха? Без уровня? Без дестриэ? Чтобы я навоз из конюшни выгребал?

— Я дам тебе всё, — насупился Гийом.

— Милорд, сто лет вашему отцу править. — Рене поднял ладонь, предупреждая возражения. — Но даже когда вы будете королём, вы не сможете этого сделать. В обход сыновей старших дружинников, в обход вторых сыновей баронов, которые захотят встать в строй... Они вам, положим, ничего не скажут. А я во всём этом великолепии доживу до первой крупной высадки пиратов. — Он помолчал снова. — Да и неправильно это. Обходить более достойных ради приятелей.

— Ты не приятель. Ты друг. Ты рисковал жизнью ради меня.

— Всё так. И каждый дружинник, наверное, сто раз рисковал жизнью ради твоего отца.

Гийом опять замолк. Теперь не угрюмо, скорее грустно. Рене прав, и ничего ты с этим не поделаешь.

— И кем ты тогда будешь?

— Я хочу стать купцом. Поступить в Западную торговую корпорацию.

Гийом уставился на него. Потом моргнул. Потом открыл рот, закрыл, и открыл снова.

— Чего?.. Баронет — купцом? Что дальше — сразу запросить себе должность феллаха? Рене, скажи, что шутишь.

— Не шучу. — Рене заговорил быстро, горячо, наклонившись вперёд — и это был уже не придворный балагур или записной шут маленькой свиты, а человек, который давно всё обдумал и наконец решился произнести вслух. — Ты не понимаешь, я не про тех купцов, которые сидят в лавках целыми днями. Это купцы корпораций! Они торгуют в Пунте, в Аравии, в Нубии! Они ходят в неведомые страны, переживают приключения, они чаще держат в руках меч, чем весы для товара! — Он перевёл дыхание. — Я всё продумал. Я знаю египетский — говорю и пишу. Знаю наш, франкский. Знаю элладский. Понимаю немного левантийский, хотя там, если честно, куча диалектов, язык на языке сидит. То есть новые выучу, если понадобится. Закончу общий курс — и подам прошение о переводе в купеческую школу.

Он откинулся назад и добавил тише:

— Отец поймёт. Я там реально не нужен. У нас в домене на каждый замок уже по два рыцаря, пажи ходят под тридцать лет. Куда им ещё один баронет?

— Ладно, — Гийом вздохнул. — Ладно. Давай потом ещё раз поговорим. На свежую голову.

Несколько секунд он молчал, потом вдруг поднял голову, и взгляд его стал цепким, острым — взгляд человека, который устал думать о чужих проблемах и вспомнил о своих.

— Кстати. А что за Баал, который на нас напал?

— Баал на нас не нападал, — поправила Санура. — Баал — это бог. Если бы на нас напал Баал, от нас бы вообще ничего не осталось. Включая ка, ба и любой другой бессмертной формы. А напал фанатик — что-то вроде куклы, сделанной из человека, чей разум целиком пожрала чужая сущность. — Она посмотрела на принца с выражением лёгкого педагогического разочарования. — Ты вообще на лекциях слушаешь?

— Слушаю. Но не все такие заучки, как ты.

— Принц! Подкалывать всех — это моя должность.

— Ладно-ладно. И этот Баал — он вообще откуда? Я про такого никогда не слышал. И почему твоя богиня-подружка говорила о войне?

— Из Леванта, — ответила Санура, и голос её стал серьёзным. — Очень тёмное божество. Его тысячу лет назад изгнали. Собрались все — мы, хетты, эллины, из Месопотамии боги и люди, вообще все — и весь их пантеон разгромили.

— И с кем тогда воевать собираемся? И чего этому фанатику от меня понадобилось?

— Не знаю, — Санура задумалась. — Но, кажется, знаю, кого можно спросить. Тут ведь центральная коллегия Маат.

Сбоку раздался писк Мерит — тонкий, восторженный, как свист закипающего чайника:

— Ты и с Маат знакома?!

— И с Маат, и с её молитвой. Успокойся.

Мерит не успокоилась, но, перехватив взгляд Сануры, хотя бы перестала пищать.

— Значит, так. Завтра утром я схожу к Весам, объясню ситуацию и попрошу разъяснить. А сейчас — спать. — Санура посмотрела на Гийома и Рене. — Мальчики, вы не могли бы пройти в соседнюю комнату? Не бойтесь, охраняющий нас дух вас по дороге не съест.

Спасибо — шепнула Санура проходящему мимо Рене. Тот улыбнулся краешком рта.

***

Ра ещё не показался на своей утренней ладье из-за скромного забора, служившего стеной Городу Мёртвых, когда Санура выскользнула из гостевого домика.

Предрассветный воздух был прохладен и пах остывшим камнем, ладаном и чем-то ещё — чем-то сухим, древним, минеральным. Так, наверное, пахнет время, если у него есть запах. Город просыпался: вдалеке, у одного из храмов, зазвучал гонг, где-то загомонили паломники, прошёл жрец с корзиной подношений, не обратив на девушку ни малейшего внимания.

Санура не знала, где находится святилище Маат. Но полагала — обоснованно, — что в городе, населённом жрецами, узнать дорогу не составит труда.

Она ошиблась. Проплутав полчаса и получив пять указаний — два из которых радикально противоречили друг другу, одно было дано на диалекте, которого она не понимала, а ещё одно сопровождалось столь подробным перечислением ориентиров, что она забыла первый, не дослушав до третьего, — она наконец нашла искомое.

Святилище Маат оказалось неожиданно скромным. Никаких пилонов в шестьдесят локтей, никаких бронзовых врат. Невысокий храм из белого известняка, окружённый ухоженным садом, а в саду — вытянутые одноэтажные домики, соединённые крытыми переходами. Всё вместе страшно напоминало Дом Жизни в миниатюре — чем, собственно, и являлось. Школа при храме, только крохотная и очень тихая. Даже птицы здесь, казалось, пели потише, чем положено.

Санура прошла через наружный двор, мимо пруда с лотосами, мимо двух каменных скамей, на которых кто-то забыл свиток папируса и чернильницу, — и остановилась перед входом во внутренний двор. Дальше могли проходить только жрецы культа.

Она не была жрицей Маат.

На секунду задумалась. Потом опустилась на колени, коснулась лбом каменных плит — глубокий проскинезис, поза полного смирения — и, закрыв глаза, начала читать единственную известную ей молитву Маат. Было в этом что-то слегка нелепое: призывать богиню справедливости молитвой, которую обычно произносят перед наказанием, — но у богов нет дверных молоточков, чтобы в них можно было постучать.

— Разве друзьям нужно так глубоко друг другу кланяться?

Голос был ровный, негромкий, лишённый интонаций — не монотонный, а абсолютный, как звук камертона. Он прозвучал откуда-то сверху и одновременно отовсюду.

Санура подняла голову — и улыбнулась. Широко, открыто, так, как улыбалась очень немногим.

— Маат! Я тебя искала. У нас тут что-то странное происходит, ты не могла бы кое-что рассказать?

Богиня стояла у входа во внутренний двор. Высокая, тонкая, с пропорциями, которые казались безупречными не потому, что красивы, а потому, что правильны — как правильна геометрическая фигура, как правилен хорошо написанный закон. Тёмная кожа, матовая, без единого изъяна. Черты лица симметричны до неестественного — не человеческое лицо, а чертёж лица, воплощённый в плоти. Простое белое платье из льна, никаких украшений. Босые ступни на тёплом камне. И перо — белое страусиное перо в волосах, мерцающее мягким внутренним светом, словно несущее собственный маленький рассвет.

Тёмно-синие глаза — почти чёрные, неподвижные — смотрели на Сануру. Не мигая. Они не бегали, не щурились, не выражали эмоций. Они взвешивали.

— Всё, что я знаю, — произнесла Маат. — И вне зависимости от того, что у тебя происходит.

— Ладно, пошли присядем.

Богиня и студентка — сочетание, которое звучало бы абсурдно в любом другом контексте — отошли к краю двора и устроились на невысокой каменной платформе вдоль стены. Санура села, поджав ноги. Маат опустилась рядом — ровно, прямо, не облокачиваясь. Она всегда так сидела. Как вертикаль.

— Ты знаешь, кто такой Баал?

— Да. Бог Леванта, изгнанный во время коалиционной войны.

И Маат — что само по себе было феноменально — слегка нахмурилась. Это было едва заметное движение, тень складки между бровями. Для любого другого лица оно не значило бы ничего. Для лица Маат оно значило примерно то же, что для обычного человека — крик ужаса.

— Я богиня Египта, — произнесла она. — Я слежу за равновесием в Египте и за равновесием между Египтом и другими странами. Моя власть не распространяется на весь мир. Но Баал... — Она помолчала. Маат часто молчала между фразами, и эти паузы никогда не были пустыми — они были наполнены чем-то, что происходило в глубинах её сознания, слишком сложным для слов. — Ты когда-нибудь видела грозу?

— Да, бывало.

— А было такое, что гроза далеко, но ты её видишь?

— Угу. Мы специально лазили на крышу, чтобы посмотреть.

— Вот так у меня с Баалом. Я богиня равновесия. Моя задача — чтобы брали столько, сколько отдают, и отдавали столько, сколько берут. И у меня очень много работы в Египте, потому что боги и люди постоянно норовят нарушить это правило.

Она повернулась к Сануре, и в тёмно-синих глазах что-то сместилось — словно далёкая, но очень яркая молния отразилась в глубокой воде.

— Левант тысячу лет назад — это была самая страшная гроза, какую можно представить. Принципиальное отрицание равновесия. От людей брали всё, что они могли отдать. А потом поднимали их из мёртвых — и брали снова. И эта гроза длилась столетия, непрерывно усиливаясь.

Санура слушала не дыша.

— В итоге они убили почти всех. Запытали, сожгли в тофетах. И пошли за людьми во все стороны — на север, к хеттам, на юг, в Аравию, на запад, в Элладу, на восток, к ассирийцам и в Вавилон. К нам тоже пытались, но мы остановили их на Синае. Сотни тысяч жертв. Может, миллионы. Армии мёртвых, ведомые младшими богами пантеона и небольшими группами уцелевших жрецов.

Маат замолчала. Потом добавила — и каждое слово упало в утреннюю тишину, как камень в колодец:

— Ты знаешь, я против любой войны. Война — нарушение. В войне нет правых. Но тут я была за войну. Другого способа прекратить эту грозу не существовало.

Санура потрясённо молчала. Где-то в саду запела птица — неуместно, жизнерадостно. Солнечный свет уже касался верхушек пальм за стеной, и белый камень храма начинал розоветь.

— Нам мало про это рассказывали, — произнесла она наконец. — Для нас Баал — это что-то вроде бабайки. Древнее пугало. А франки и вовсе ничего об этом не знают.

— Франки пришли в Египет позднее.

— На моего друга — он франк — напал фанатик Баала. И мы его убили. Точнее, я вызвала Бастет, и фанатик как-то сам себя... лопнул, — Санура изложила это несколько сумбурно и сама поморщилась от неуклюжести формулировки.

— Равновесие не нарушено, — констатировала Маат. — Человек пришёл за смертью. Он её получил.

— Да не в этом дело. Зачем он пришёл? Только не отвечай — убить, это мне и так известно.

— Я богиня равновесия, а не всезнания.

Маат задумалась. Для любого другого это выглядело бы как секундная пауза. Но Санура уже знала эту неподвижность — знала, что за ней стоят вычисления такого масштаба и такой скорости, какие ни одному человеческому разуму не под силу.

— Но я вижу... — начала Маат. И замолкла.

А потом побледнела.

Побледнела Маат. Богиня, чьё лицо было вырезано из базальта и лишь потом научилось двигаться. Богиня, которая не выражала эмоций — она их взвешивала. Богиня, при виде которой воздух уплотнялся и реальность выпрямляла спину.

Эта богиня побледнела.

— Санура, — произнесла Маат, и впервые за всё время их знакомства в её голосе-камертоне зазвучал обертон, которого там быть не должно было. — Равновесие ещё не нарушено. Но может быть нарушено в масштабах, которых я не видела полторы тысячи лет. А может, и дольше.

Перо в её волосах — Перо Истины, артефакт нулевого ранга, древнее самих богов — качнулось. Хотя ветра не было.

— Мне нужно обратиться к Ра. Предупредить его.

— Это война? — спросила Санура. И голос её, обычно такой уверенный, такой ироничный, прозвучал тонко — голос шестнадцатилетней девочки, которая вдруг поняла, что мир, в котором она живёт, может оказаться хрупче, чем она думала.

Маат посмотрела на неё. Тёмно-синие, почти чёрные, неподвижные глаза.

— Нет, — сказала она. — Это больше, чем война.

.

***

Начало романа - https://author.today/work/581005