без рифмы

1. И мы остановились на холме

И мы остановились на холме

Костику

Никому не хватает любви... Олег Митяев

1.

И мы остановились на холме. Останки нашей ярости искрились, стекали с пальцев каплями напалма, вгрызались в беззащитный парапет и расцветали в алые бутоны. И робко трепетал над ними воздух, уставший насыщать собой пожары, и заросли акаций и платанов мечтали прорасти назад, под землю, укрыться в нерождённых семенах, но не встречаться с нашим гневным взором.

Ещё вчера тут было всё иначе, а нас влекли в цепях на эшафот, желая покарать и обесчестить. Весь город собирался поглазеть, как наглецов презреньем истязают (ведь любит на досуге горожанин потешить брюхо пивом или водкой и самоутвердиться в коллективе насмешками над теми, кто не в силах ответить на напрасные обиды). Все тут! И трудовые коллективы, и прочее оплёванное быдло, и профсоюзы жалких нищебродов, и жирные нарядные жандармы, и жадное чиновничье сословье, и даже записные олигархи! На травке многодетные семейства раскинули цветастые подстилки, пугают нами маленьких детишек. Вот юноша с надменною бородкой идёт, толпу плечами раздвигает, уверенный, что все вокруг - холопы, что только он достоин и увенчан. Такому заступить никто не смеет! О, вот иной, счастливейший из смертных, воркует, держит дочку на коленях, а та жуёт свой сладкий пирожок и грозно машет пальчиком в повидле. Вот юная прелестница взирает на нас как на противных насекомых и гневно каблучком асфальт дырявит…

Ещё вчера тут было всё иначе… Клерки брызгали чернилами, домохозяйки – помоями, сорванцы швырялись огрызками. Влюблённые парочки прерывали поцелуи, дабы метнуть в нас взор, полный презрения, гимназистки скандировали грязные оскорбления, а шустрые пенсионерки с негодованием потрясали газетёнками и моноклями.

Ещё вчера тут было всё иначе! Вот важные судейские расселись у места лобного в почётной ложе, вот знать в своих каретах зубоскалит, вот тысячи придворных челядинцев на жизнь глазеют с непритворной скукой, вот стражники в парадных одеяньях с собою привели подруг и присных, вот тысячи бездарных преснопевцев слагают кто хулу, кто поношенье, вот щелкопёры казнь живописуют и капают слюной в клавиатуру.

Вскипела ярость, цепи разрывая, мы с Лилом воплотились в жутких монстров, а брат Ушелец нас не удержал… И началась безумная потеха, и все от нас бежали без оглядки, покинув свой родной любимый город… И гнев царил на улицах пустынных всю ночь, и мы остановились на холме лишь утром.

То, что еще вчера было городом, огромным гордым городом, надменной тысячедворцовой столицей, неприступной цитаделью десятков крепостей и тысяч замков, кузницей и житницей, вокзалом и гаванью, вместилищем бульваров и аллей, пристанищем библиотек и цирков, продажной меккой торжищ и базаров, теперь в слезами до краёв залито. И волны беспрепятственно гуляют в витринах опустелых магазинов, намедни переполненных товаром, и крыши экипажей и повозок в пучинах вод ржавеют сиротливо средь островков лачуг и небоскрёбов.

Горестно, с узелками на спинах, влачились горожане к опалённым и затопленным жилищам, оплакивали убытки, подбирали уцелевшие клочки и крошки. Жалобно квохтали их жёны, сёстры, матери и пассии, горько рыдали по утраченным нарядам, румянам и благовониям. Купчишки с ростовщиками посыпали головы пеплом банкнот и закладных, чиновники уныло ковыряли развалины судилищ. Лишь хитрые каменщики, истинно хитрые каменщики не унывали, замешивали раствор для свежей кладки. Их праздник!

А впрочем, что мы тут о пустяках… Ведь – дети, в своих кроватках и колясках плакали дети!

И мы, переглянувшись, устыдились. Мне вдруг открылись такие бездны собственной души, что я в тоске сомкнул уста и веки. От холода бесчисленных сфирот, укрылись мы в тепле родных феодов, и там остановились на холме, взыскуя вожделенного покоя.

2.

От холода безрадостных миров, где нас не ждут, не верят и не любят, укрылись мы в тепле своих феодов. Лил предпочёл величественных гор и древних замков гордую отраду. Там ободрял усталых и печальных, там привечал друзей и юных дев, там размышлял, мечтал и воздвигал, писал стихи и пламенные песни. Ушелец воротился в мир людей, в надменную суетную столицу, и в тесноте заброшенной мансарды предался изысканиям путей, да прочим сладострастным прегрешеньям. А я остановился на холме, у озера разбил свой бивуак. Я отдыхал душою от искусов, смирял гордыню и суровый нрав, учился, как сберечь родных и близких и отвергать случайные знакомства, лелеял там грядущие обиды и тосковал о том, что не свершилось.

Века мелькнули как единый миг в блаженствах скучноватой пасторали.

Вечером, ласковым летним вечером, нежным июльским вечером гигантская тень на миг затмила закат, а спустя ещё секунду величественный крылатый ящер опустился на землю пред моей палаткой. Для своего визита бро Лил избрал облик дракона.

Красив! Чешуя искрит оттенками зелени от яшмы до изумруда, модная бирюза крыльев, багрянец пасти, червонное золото глаз. Есть вкус у паршивца, завидуйте. Кокетливо - этакий нарцисс - пускает струю пламени: протуберанец! И голос - рыдают в зависти Шаляпин с Паворотти:

- Привет тебе, мой старый добрый друг!

Я плавно развязался из асаны и потянулся на своей циновке под сенью одинокого баньяна. Мы обнялись, и Лил рассказ продолжил:

- Дошли из города волнующие вести. Доносят, что наш милый брат Ушелец, отправился недавно ко двору, и по сей день оттуда не вернулся. А белошвейка нынче поделилась: расставлены в указах запятые, на всенародном волеизъявленьи готовится ужасное злодейство. Пора нам расчехлить и всем напомнить!

- Но ты уверен, что никак иначе? Достало нам разрушенных дворцов и островов, низвергнутых в пучины... А если наш Ушелец просто запил в компании шутов и юных фрейлин?

- Ну, если так, мы выпьем с ним на шару и потусим. Давно не развлекались!

Мне не хотелось пить и тусоваться, и драться надоело, если честно - в достатке разрушителей и судий, а вот творцов изрядно не хватает. Давно известно, что нет истины в вине, дворцах, лачугах, книгах и тусовках... И я кивнул, скрывая недовольство. Пожалуй, заскучаю там безмерно: на всенародных волеизъявленьях поют всегда одни и те же песни. У исполнителей ни голоса, ни слуха, а пыжатся, что жабы на болоте...

Я вскарабкался Лилу на спину, и мы устремились в назначенную точку дорогами из жёлтого кирпича, тайными порталами, путями драконов. Экстрим, рекомендую! Что те пернатые бурёнки...

И миг спустя – известное всем место.

3.

Оставь одежды, всяк сюда входящий, ведь тронный сад украшен и расцвечен, и выметен, напудрен, напомажен, и выбрит, как восточная принцесса. Неисчислимые ливрейные подкрашивают бронзой, унавоживают клумбы и гербарии, раздувают свечи и камины, натирают паркеты и мозоли, суются и суетятся, хлопочут и хлопают. Повсюду вальсируют герцы с герцогинями, бьют чечетку чечены с чечевицей, стебаются степом Степашки и ещё, и ещё, и ещё! О, как жаль, что вас там не было! Прекрасны Зирны до грехопадений!

Пока не время, но массы в сборе - ласкают милые сердцам шаблоны, меряются банальностями, сообщаются генитально: о, эта замечательная готовность соответствовать!.. Повсюду вальсируют лицевые танцоры в своей пыльной плюшевой серомышатности, втираются доверительностями и источаются взаимооблизываниями. Опытные ушлые умники крепят альянсы и плетут свои макраме, умилительно шепчутся с челядью, сулят и обнадёживают обещательностями. Сонмы эльфов (белых, чёрных, серых, синих, зелёных и пятнистых) щеголяют изысканностью гардероба и многозначительностями взглядов, распевают баллады и романсы - чу! Юные Конаны бугрят бицепсами и ягодицами, сталкеры сталкерят дюжинами дюжин, квинты Эммануэлек набухают сосками, а попаданцы попадают и подают попкорны. Свидетели контактов и тарелок, эти суровые звездочёты в личинах улыбчивых кенов, грезят наяву и раздают листовки с тезисами докладов. Записные армагеддонщики влекут сонмы запуганных и алчущих спасенья в истерические слюнобрызгания. Табуны тёмных лошадок нагло ржут и старательно избегают света. И ещё, и ещё, и ещё! Опытные ушлые умнички! Ушлые. Опытные...

И - легионы Новых Роландов в доспехах из мятой фольги и плоских шлемах-шляпках мчат на рысаках рыжевато-жёлтой масти с облезлыми хвостами и опухшими бабками. Роланды декламируют рэйв о достижениях вожделенностей с целью милости к падшим и торжества века златого. Привет вам, покорители тёмной стороны луны и башни столь же тёмной.

А вот исключительные личности, преполненные совершенствами! Сколь хороши! Блесковыбритые причёскооглаженные ухоженности в улыбкомасках на лицеприятностях, в понимательных бровоподнятостях, в изящно-нарядных куртуазностях с портфельностями на плечеремнистостях. Прекрасны! Огневзорят, метеорят по зале, ледоколят толпу, источают многозначительности и оглоушивают покровительности.

Наше прибытие осталось замеченным: партера немедля ощетинились жальцами, драконоборцы-с обнажили-сь и расчехлили-с (предусмотрительно отступив на безопасность, поближе к выходам и страже). Прочие, осторожные и наученные, зашушукались, живо расступились.

Лил облизнулся с аппетитом, но к чему, к чему спешить с потехой молодецкой? И мы проследовали в зрительную ложу. Друзья окрест заметили нас также: Чеширский кот прислал свою улыбку, Лилу, Лилу немедля в знак привета исполнила в прыжке тройное сальдо, граф де ла Фер отдал салют рапирой, а Ришелье устало поклонился. И подтянулись грустные аэды, уставшие от гнуса и пираний, танцоры с одинокими волками прорвались к нам в заперпендикулярность, а с ними и стальные генералы, верхом или пешком – кто как сумеет... И тролли, неуклюжие страдальцы с зарубками от гномьих топоров, ища укромности, в углах окаменели. Сквозь чёрный ход тихонько просочились утыканные стрелами Шерханы, и в тишине уютной нашей ложи зализывали раны и ожоги. А зачарованные странники склонили свой терпеливый грустный взор нас и присных, а также смуглоликие креолки, и тысячи осмеянных блондинок, и рыжие смешливые ирландки… И много, много было поцелуев, рука немела от рукопожатий. А мы? Мы рады, рады вам безмерно.

И, наконец! Муэдзины взвыли вувузеллами, врата с грохотом распахнулись, пиплы с писком шмыгнули в стороны: в тронный сад вступил кортеж с попаланкином Субтильной Субретки. Её свитские мельтешат, её дворецкие расстилают коврики, её паладины сметают пылиночки, её клевреты надувают щёчки и делают губками "пук!", её клевреточки задирают лапки, её... Сама нынче в красном, с кровавым подбитием. Для знающих - знак. Алчет! Прольёт!

Cад замер в ожидании... Все в сад!

Наконец и скрытая боковая калиточка тихонько скрипнула - предательски, о, предательски! - и сквозь щёлочку в сад просочилась всеми многими ликами Леди-Блед... Вот - серьёзная опасность. Леди известны склонностями к детсадомазо, их розовые ридикюльчики скрывают походный набор Шизанутого Коновала, не знают жалости железные сердца и ядовитые жвала. И ведь скоромница, встала в сторонке, как не родня самому… Народец торопливо рассосался вкруг, устремляясь избегнуть... Не тут то! Сонмы зароились изо рта её, из ноздрей её... Тихо, тихо, тихо просачивались в сад замшелые закулисные подковёрности свиты её, присасывались к несчастным, а те замирали в натужных улыбках, не смея проявить...

Кворум!

4.

- Дед Лайн! Дед Лайн! Дед Лайн! - вскричал голосистый гламурный глашатай, а чээсэвщики немедля перевели все солнечные хромометры, часы и часики на указанную отметку икс.

Важные вельможники жирными сановитыми телами споро вымостили живой мост от попаланкина к президентиуму. Изящным па-де-ша Субретка проковыляла к неизменным местам встреч, и засумбурила по сабжу без вступлений:

- Мы именем и волею народа на ваши вожделенья отвечаем. Как вы сейчас немедленно решили, засим провозглашаем десятичность! Отныне десять месяцев в году, по десять дней. Недели – отменяем! Зато в минуте ныне сто секунд, а сто минут составят час, которых в сутках десять. Излишки всех мгновений незаконных немедля сдать в казну под страхом казни!

Аплодисменты и овации, букеты и венки! Неудержимые шушуканья восторга: "...сколь чудный слог…", "...восторги упоений...", "...давно пора их приучить к порядку..."

Придворные и дворовые умовластители немедля откликнулись десятистраничным проектом новой грамматики: десять букв в алфавите, десять слов в предложении, десять предложений на странице, десять страниц в книге. Школы, верный оплот, кузница грядущего, стремительно обосновали, ометодичили и внедрили десятибалльную оценку и десятилетнее образование. Налоговое ведомство уведомило, что десять дней, как принят новый десятипроцентный налог на всё с десятикратной пенёй за декаду просрочки. Купчишки, покряхтывая, потянулись за кошельками подвластного народца... Градоначальники отчитались о ходе перестройки всех помещений в десятиэтажности, а директоратский корпус рапортовал о внедрении десятичасового рабочего дня. Остальное обчество проявилось чотко и без изысков: дитёнки жалобно затамагучили, мамашки кинулись закупаться, кормильцы привычно отматюгались, а стражники немедля задержали каждого одиннадцатого.

И воодушевлённая Субретка, ощутила, прониклась всеобщей любовью, неизбывным пониманием патрициев и трепетом плебейства, продолжила о прочих развлекухах:

- Презренные ничтожества детектед! В то время, как мы дружно бороздим, иные гадят, гадят, гадят, гадят! Я вас спрошу: чего же боле?

Субретка на миг замолчала и ответствовала сама себе:

- Нам кажется, терпенье неуместно! Но даровать ли слово покаянья? Потешимся его постыдным страхом и покараем...

Ораторша приумолкла, дождалась поощрительного кивка Леди-Блейд и утвердила оглушительно:

- Да!!!

Судилищные приставы выволокли из заднего прохода походного зиндана загодя спелёнатого Ушельца. Срезали скотч и сдёрнули мешок с головы. Ушелец, в ипостаси смешного и жалкого пухленького лысеющего бутуза с детской улыбкой на кругленьком личике, на миг прищурился, потянулся онемевшими членами. Протёр кружевным рукавом ночной рубашки свой извечный неугасимый фонарь под левым глазом, поправил тюбетейку на обширной седеющей лысине и почистил зубы.

Наш, наш, наш, наш любимый братУшелецк! О, как презренные посмели! Я всеми фибрами повис на Лиле, сдерживая необратимость преждевременности яростного воздаяния, шепнул ему:

- Терпи, казах, ещё не ветер.

Ушелец, милый наш Ушелец, под утробное урчание толпы и улюлюканье челяди, под град гнилых помидорчиков, тухлых яичек и любимого народом гуано приступил к Публичному Покаянию:

- Друзья, друзья, нас тут не существует! И всё округ - иллюзия, и все мы - никто из ниоткуда в никуда. И вы ведь сами чувствуете, братцы, что жизнь проходит попусту и мимо, пока мы тут в трясине заблуждений не зрим тропы к пленительному счастью... Отринем и Платонов мы, и Брутов, ведь пиксель - это атом бытия. Но пикселю присущи колебанья, так он ли неделимый элемент? Что отделяет пиксель от другого? Иль все они сливаются в один? А если свойства у ничто, не есть ли сие нечто?

Ушелец навёл на скучающую толпу свои тройные монокли в ожидании эмоций. Конферансье, бывалый шоумен пантомимист, услышал первые зевки и выкинул свой традиционный кунштюк: изобразил штанорасстёгивание и прилюдное испражнение. Толпа оживилась, вежливо захихикала любимому юмору чувств, а воодушевлённый Ушелец - о, эта святая наивность! сколь выручала в безвыходностях! - продолжил занудствовать:

- Быть и не быть, как так суметь? Ведь бытие двоично: Инь и Ян, Адам и Ева, Путин и Медведев. Откуда десять в исчислениях профанов? Во всём лишь степень двойки наблюдаем. Известно всем, что байтов в килобайте не тысяча, не тысяча, но больше! И триедина наша двойка в байте, где дважды удвоение ея!

Ушелец на миг умолк, перевёл дух и обозрел окрестную толпу. Толпа заинтересовалась, внемлела ереси поразинув рты и подразвесив уши... Все жадно поджидали развязку в цвет нынешнего наряда Субретки, но Ушелец, наивный романтик, предположил успех своей речи. Воздев перст гору, возвысил голос он до низкого контральто:

- Так вот, на основании анализа древних текстов, семантики слов, не имеющих смысла, парадоксов одновременности перемещения и параллельности времени исполнения, могу уверенно утверждать: наша виртуальность иллюзорна. Все обыденные меры и критерии, драйверы, утилиты, потоки, трафики, гигабайты - ничто! Ценности, привязанности и рейтинги - пыль форматированного диска! Реален мир вне пикселей и битов, именно он обладает поистине волшебными свойствами, предаваемыми в преданиях: расстояниями, объемами, массой, плотностью, последовательностью и логикой. Наши корни - там, вовне. Мы, реалисты в сути, ограничили себя глупейшими песе, Пеже и пээмжэ, увязали фальшивыми этикетами, сковали надуманными ценностями и бессмысленными пристрастиями. Смиряться? Нет! Строили мы, строили, и наконец для всех нас путь в Реальный Мир открыт. Да здравствует свобода!

Ушелец сбросил личину, проявил свой истинный облик, развернул плечи, втянул когти, а затем стремительно скаллиграфировал в воздухе огненную янтру освобождения. Почтеннейшая публика в испуге шарахнулись прочь...

Но заструились заклинания охраны, и тронный сад сковала тёмная тягучая тишь... Мамашки зажали детишкам ушки, избавляя слышать страшное, мужи-отцы забледнели, обымая жилистыми руками в наколках попритихшие семейства. Трубадуры примолкли, не решаясь нарушить, пальцы всадников до крови впились в эфесы, древка, рукояти...

Субтильная Субретка обменялась с Ледью-Бледью беспощадными взглядами. По мановению вельможного раскрашенного ногтя светила вмиг померкли, ветры улеглись, воды отошли, а толпа вздохнула с облегченьицем. Уже! Шире! Немедля! Субретка вскочила, роняя седые букли, и проверещала:

- Как смеет невоспитанное быдло противоречить нашим изъявленьям! Это так неприлично! Отрубите ему голову!

И что тут началось! Клевреты визжат и брызжут слюной окрест, левретки захлёбываются визгливым лаем и писают накрест, штатные очернители извергают свежепроглоченное орально - ужас, кошмар!

Палач, палач пробудился, вырвал начищенную секиру из плахи и метнул в приковрённого. Мастерство! Аплодисменты! Восторг! Гигантским сюрикеном секира вальсировала по саду, валила зазевавшиеся рододендроны и косила неосторожные газоны. Челядь метнулась ниц во избежание, восхищённые юницы кружевными сочувствиями утёрли пот со с лба утомлённого ката... Я тут, конечно выпрыгнул из ложи, перехватил секиру нежным кайтэн и уложил с поклоном в токонома. Ушелец, этакий проказник, - о, эта мода на американизмы! - развернулся в сторону кортежа задницей, приспустил штаны и изобразил грубейший голливудуизм.

Экзерсисты всплеснули ручонками, экзорцисты в отчаянии тщетно воззвали к привидению и к сюзеренам... Но Ушелец сплюнул экзекуторам под ноги, указал всем на фак, не струсил и потрусил на юг. Своры клевреток, стосковавшися по травле, оскалились, метнулись вослед! О, тропа героя!

Мы с Лилом переглянулись, ухмыльнулись и без слов поняли друг друга. Что, нам не светит? Время ли для драконов, драконы ли ко времени сегодня? Струёй напалма Лил отогнал шалавок и торжествующе взревел. Я взмахом верной глефы отразил тучу стрел, метательных ножей, томагавков, помоев и плевков. Поклонился рукоплесканиям галерки, замавашил Субретке в шиньон и изящным пируэтом отуширогирил подкравшуюся со спины Ледю-Бледю...

И!

Сад замер в звуках Моцарта и свинга, взметнулась стража в исступлении. Рухнули чернеющие стены, серые нырнули в норки, кортеж сбросил со спины субреткин паланкин и пустился наутёк, Росинанты удобрили герань, рыцари построились черепахами и медленно попятились неудержимо просветляющимся чёрным ходом.

5.

Лил зашвырнул меня поназаспину, прихватил Ушельца под потные мохнатые мышки, вспорхнул крылами, и, удержанием мысли от облечения в образы, мы зататхагатили из душных чуждых и чужих уютностей по восьмеричному пути в Реал. И все друзья за нами, оставив позади протухшей тенью наскучившие вотчины субреток...

В место, где свет.

Где день как год, а год как жизнь, а жизнь как вечность.

2. Лабаз (Очередь)

Утро струилось промозглым туманом и папиросным дымком. Свежий снег от дверей лабаза чистить не приходилось, вытаптывали до слякотной грязи. Убогий, у Бога… Вот вопрос. Это как, Боженька пожалел лабазника за уродство и избавил от бедности? Или, напротив, за скупость, хитрость и душевную черствость наказал телесной немочью?

Лабазник хромает. Мешковатая фигура слегка перекошена. Лицо одновременно и длинное, и плоское, и невыразительное. Левая щека иногда дергается, глаз косит.

Убогий… Бог ему судия…

Аккуратист, приходит в свою лавку за час до начала, отпирает дверь, пускает очередь внутрь. За это не похаять. Четверть часа, и надышат, станет теплее. Кто-то задремлет, расслабившись. А нельзя, очередь не ждет.

Наконец время! В решётке, обмотанной колючей проволокой, открывается окошечко. Небольшое. Только-только для денег и товара.

— Что сунешь, что сунешь, про…! — лабазник брызжет слюной сквозь решетку, — Гляньте, люди добрые, вчерашние деньги пыталась подсунуть, сучка!

— Недоглядела, Николай Степаныч, прости! — дебелая бондинистая тетка возле окошка исходит слезами, — прости, это Ленкины, из отдела кадров… Она, она, сволочь такая всучила… Ты проверь, нашего отдела там четырнадцать двадцать! Все свежие, все сегодняшние!

— Ты мне тут будешь! Пшла, про…! — Степаныч непреклонен. Пристяжные мордовороты наготове: протискиваются к тетке, заламывают ей руки и вышвыривают из лабаза. Треть тёткиных денег — их доля.

Очередные бабы ворчат на мордоворотов, но не всерьез. Напоминают: очередь — бабье дело, мужик, не лезь. Так, для порядка ворчат. Первых никто не любит, да и они сами друг друга… Друга? Не то слово, даже смешно стало…

Ганна, ясное дело, не в первых. Так, конец второй трети… Да что там, слесарю — слесарево. И так неплохо, имеются шансы.

Ближе к середине очереди становится опасно: тесно и уже есть, что терять. Все нервят. Ганна расстегивает пару верхних пуговиц пальто, приоткрывает воротник белого халата, и вытаскивает из рукавов два мясницких ножа. Ближайшие соседки замечают — тоже давно настороже — и, невзирая на давку, непроизвольно отступают на полшага. Халат — значит от трапезной, а трапезной все побаиваются. Есть причины. Известные.

Еще полчаса, впереди остается человек десять. Глухое молчание. Кому не достанется, кто зря стоял? Что те волки? Взгляни в бабьи глаза… Первое правило: не отводи взгляда, не давай слабины, упаси, если почуют.

Зеркальце на плече… Второе правило очереди: один глаз вперёд-вокруг, другим следи, что там, за спиной. Главная опасность чаще позади. Тем, кто впереди ты не нужна, если сама не нападаешь. Другое дело — кто со спины.

Спасибо тебе, зеркальце… Крепкая молодуха из литейки плеснула на рыжую бухгалтершу перед собой ацетона и щёлкнула зажигалкой. Бухгалтерша, толстая копуша, прозевала. Зашлась в крике, пытаясь сбить огонь ладонями. Литейщица — тертая, тертая баба, хоть и молода, не первый раз в очереди — не тратя мгновения, чтобы добить толстуху, прыгнула на Ганку, тщась дотянуться заточкой из спицы.

На кого замахнулась, глупая… Зелень несчастная, хоть бы перчатки носила… Ганна успела повернуться, уклоняясь от удара. Спица увязла в пальто, даже не оцарапав рёбер. Выигранной доли мгновения вполне достаточно: ножом в правой Ганна полоснула дурищу по незащищенным пальцам, а левой рассекла ей горло. Эта молодежь! Все надеется прожить проще, будто до них глупые рождались. Эта тоже, зимой без шарфа. Сама виновата.

За три человека перед Ганной лабазник закрывает окошко. Лизавете из прессового обиднее, она уже первая. Стучит по решетке, плачет. А смысл? Всё, не хватило. Что теперь?

На выходе из лабаза Ганну ждут две подружки. Ирочка из канцелярии, не из бугров, так, мелюзга машинописная. И Светлана Аркадьевна, программерша-пенсионерка, отдел АСУ. Таким задроткам в лабаз и соваться заказано. Ганна возвращает им по целковому. Хотя, куда теперь девать сегодняшние деньги? Так, мусор…

Погода чудесная. Небо чистое, солнце, легкий морозец. Ни ветерка. Ветви деревьев обросли инеем, снегири шустрят по рябинам. Лепота!

3. Стенькины тапочки

Бегать очень-очень хочется, но неудобно, задние лапы быстрее, а если в животике мисочка каши – то и вообще несолидно получается. Паркет скользкий. В бегать надо, потому что иначе за тапочками не угнаться.

Тапочки – это важно.

Самые большие тапочки - самые лучшие. Мягкие, пахучие. Самые пахучие! Только вот незадача: эти чудеснейшие тапочки редко спускаются с полки на пол, обыкновенно – поздно вечером. Никогда одни не остаются, всегда ноги внутри. Дружат с газетой. Газета – неприятная вещь. Если кусить замечательные тапочки, газета немедленно сворачивается в трубочку и неумолимо бьет по Стенькиному носу. Неприятно. С другой стороны, именно эти тапочки знают, где чесать Стенькино пузико так, чтобы – ах…

Другие тапочки, поменьше, кормят, приносят вкусненькое. Стенька любит вкусненькое. Очень хорошие тапочки.

И еще две пары тапочек, самых маленьких.

Самые маленькие тапочки любят перепутываться. Иногда синий вместе с красным, красный вместе с синим. Иногда вместе красные, а синие в разных комнатах.

Эти тапочки можно кусать. Даже жевать можно, если валяются под диваном, или рядом нет самых больших тапочек, которые с газетой. Маленькие тапочки любят со Стенькой играть. Убегают, но не слишком быстро, чтобы Стенька мог догнать и "кусить". Еще приносят игрушки и убирают за Стенькой лужи. Хорошие тапочки. Милые тапочки.

Бегать очень-очень хочется.

4. Почему павлины перестали носить хвосты

Раньше у павлинов были хвосты. Огромные и разукрашенные, похожие на веер, только красивее. Верите?

Возле нашего подъезда растут густые кусты. За кустами клумбы, бабушки ругаются, если мы туда лазим. А в кустах расплодились павлины. Орут противно, а хвосты у них красивые. Каждый вечер выбираются из кустов гулять среди цветов, бродят по тропиночкам, между клумбами. Встретятся – орут. Хвосты распустят: красотой меряются. И орут. Глазищи пу-у-учат! У кого хвост меньше, тот орёт тише. Кто орёт тише, тот дорогу уступает. Такие!

Вчера вечером в гости приехал Борька вместе со своим страусом. Сердитый страус. Со-о-овсем серьезный. Тоже сразу в кусты полез, в клумбы, червячков искать. Не боится бабушек.

Навстречу страусу вышел главный павлин. Хвост распустил - радуга в перьях. Идет, орет – пожарная машина. А страус ему раз-раз-раз длинной лапой! Главный павлин - кувырком, до самых кустов.

Борька тем же вечером уехал, а страус на юг улетел, потому что осень.

Павлины теперь тихие. Никогда голоса не подают. И хвосты носить перестали. Скромничают.

А даже жаль. Орали противно, но хвосты были таки-и-ие краси-и-ивые.

5. Увеличилка

Классная штука! На солнце бумагу поджигает.

Кузнечика увеличили. Теперь большой, как овчарка, прыгает выше второго этажа.

Ещё увеличим Борьку, а то он самый маленький во дворе.

6. Деда

Рассказ основан на реальных событиях.

Счастья, здоровья, удачи тебе, ветеран.

Замкнут замок на замок, в замке зайка под замком…

«Чёрный Замок Тьмы». Да.

Человек, мало-мальски сведущий в фортификации, с первого взгляда отметит слабину укреплений. Высоченные стены без контрфорсов быстро рухнут под ударами доброго тарана. Ров глубокий, но узкий, нетрудно завалить. Узорчатые башенки на стенах - с арками, балюстрадами, цветными витражами - скорее украшения, нежели защита. Разве если обрушить их на головы осаждающих... Бойницы узкие и прямые, ограничивают лучникам обзор. Донжон чрезмерно высок: парочка требушетов вполне способны превратить несуразное строение в руины. А если шарахнуть из миномета...

Не крепость. Фальшивка. Бутафория. Киношный штамп. Манок для юных идиоток. Замки и башни – человеческое изобретение, нечисть строить не умеет, предпочитает норы.

Впрочем, просто нервничаю, храбрюсь. Нет у меня ни осадных башен, ни таранов, ни катапульт. И войска нет, даже маленького отряда.

Ниндзя с легкостью заберётся в такой замок по лепным украшениям арки ворот. Счастливый обладатель правильных амулетов – перелетит через стену, или, того эффектней, просочится в невидимую щель. Увы, столь полезными артефактами разжиться не довелось, да и в жизни я вовсе не японский супермен. Слегка молодящийся, уже с сединой, но крепкий пока мужик среднего роста. Непритязательной внешности, в старомодных джинсах и кроссовках. Никаких геройских подвигов совершить не пришлось, да и не стремился, если честно. Особых боевых навыков нет, так, парочка приемов, обязательных даже для младших медицинских работников. Впрочем, посмотрим, как оно повернется. Не с пустыми карманами приперся, хоть и без требушетов.

Не буду придумывать трудности заранее. Вдоль стеночки ведет тропиночка, а в стороночке приоткрыта калиточка, вот туда мы и направимся.

Калиточка оказалась именно тем, что и требовалось. Привратницкая - это как раз для посетителя вроде меня, не стремящегося к громкой славе разрушителя стен, фанфарам, триумфам и прочим пышностям.

В привратницкой, за столиком, возле классической никелированной вертушки, восседал голем. Огромный, черный, клыкастый, с огненными глазищами в недрах глубочайших глазниц. Глиняным мускулам позавидуют Конан-варвар с терминатором, а обилие холодного и магического оружия в арсенале твари при случае удовлетворит целый отряд коммандос. Из одежды, помимо ремней, ножен и колчанов, на монстре имелся только кожаный передник. Голую грудь украшали положенные големам надписи покорности, левую щеку - штамп производителя. Общество с дополнительной ответственностью "Охранные и защитные системы". Мелкая фирма, считай - любители. Обмануть такую "защитную систему" несложно, но к чему мелочиться? На стене - красивая табличка с перечнем услуг, предоставляемых посетителям замка, и расценками.

Ненавижу подобные места. Тот еще ассортиментик... Приворот, отворот, сглаз, порча... Библиотека манускриптов, разумеется, наиподлиннейших и наидревнейших. Лавка "Все для начинающих вампиров". Кружок "Сила гоблина". Клуб "Путь некроманта".

Эх, елы-палы, куда идем, к чему стремимся? Опять нежить головы поднимает... Вроде полвека назад вычистили под корень, до самых глубоких подземелий. Я, мальчишкой совсем, лишний год себе приписал. Время жестокое, женщина в комиссариате вздохнула, сделала вид, что не заметила. Да и направила служить в походный госпиталь, санитаром. Впрочем, ныне все это история, сопли стариковские... Послушать новоявленных обличителей, так вообще мы, ветераны, злодеями числимся, а гоблины с упырями - почти мученики. Тех бы обличителей в карпатскую деревушку, где эти "невинные жертвы обстоятельств" сожрали и беременных женщин, и младенцев... Или рабами-шахтерами в гоблинские подземелья. Тем бы правозащитничкам взглянуть в глаза упырячьи, темными очками не скрытые, полюбоваться на орочью трапезную, где людей заживо свежевали. А то - проснуться от криков соседей, которых спасать поздно, а единственная помощь - кол в сердце.

И - на тебе пожалуйста - снова гоблинские морды на свет повылезли. Кому-то это выгодно, кто-то их покрывает и поддерживает... Не иначе - не всех упырей мы тогда добили, кто-то сумел затаиться, в спячку залечь, а сейчас вот вновь силу набрал.

Я бросил голему монетку и ткнул пальцем в надпись "Библиотека тьмы". Мне, собственно, безразлично через какую нору дальше двигаться, но приятнее какая-никакая библиотека, чем "Покои некрофила".

Голем поймал монетку, а я шагнул в открывшийся портал.

Обстановка библиотеки оказалась на удивление стандартной: стеллажи в школьном стиле, выцветшие ковровые дорожки, неработающие допотопные кондиционеры. Только вот на полках вместо книг грудами валялись грязные и вонючие кожаные свитки. Ко мне мелкими шажками засеменил гоблин-библиотекарь, маленький, кривобокий, но на удивление чистый и в приличном костюме. Кланяйся, кланяйся почтенному клиенту, нежить паскудная...

Я прыгнул навстречу гоблину. Отвыкшее от подобной акробатики тело отомстило болезненным уколом в колено, но руки не утратили боевых навыков. Пальцы левой сложились в парализующий знак, правая выдернула из воротника серебряную заколку. Гоблин, невзирая на кособокость, оказался не лыком шит: успел заорать и попытался увернуться. Вот тебе и извели под корень... Тоже ветеран, судя по всему. Я вытер заколку о костюмчик издыхающей твари и бросился к дверце служебного хода.

Не успел. Две огромных летучих мыши вылетели из вентиляционной шахты и спикировали к той же двери, еще в полете преображаясь в женские фигуры. Эх, зря поспешил с библиотекарем... Вроде не мальчишка, а поддался порыву... Щелчок по скромному колечку на пальце, и вампирки забились под столы, прячась от обжигающего ультрафиолета.

Теперь церемониться нечего, не получилось пройти незаметно. Прикрывая дверь, я обернулся и швырнул в библиотеку горошину световой гранаты. Все, упырята, кранты вашим свиткам, писанным экскрементами повешенных. Ох, взвоют в сети и прессе господинчики-правозащитнички!

Еще один гоблин, дремавший в норе за служебной дверью, оказался не столь шустрым и ушел в небытие даже не пискнув. Заклинив дверь трофейным ятаганом, я бросил под ноги клубок поисковика. Клубочек, как ему и положено, покатился по кратчайшему пути к искомому объекту, а я потрусил вдоль светящейся нити. Не по возрасту мне подобные приключения, не по возрасту...

Путешествие по лабиринту служебных отнорков оказалось на диво спокойным, если можно так сказать про бег по скользкому земляному полу. Малую нужду гоблины справляют там, где приспичит, да и по большой не слишком заморачиваются поиском подходящего места.

В итоге нить вывела из служебных коридоров к "кельям послушников". Кельи... Повернулся же язык у кого-то использовать это слово. Грязные ямы без света и отопления, стойла для двуногого скота... Одни закрыты дощатыми дверями с засовами снаружи, на случай, если "адепты" передумают "избавляться от низменного". Иные - даже без дверей. Прямо на земляном полу валяются грязные полуголые молокососы с гоблинскими татуировками на руках, потрепанные девицы неопределенного возраста. Дети... Наши дети...

Эх, война проклятая. Связь поколений прервана, откуда бывшему беспризорнику знать, как воспитывать ребенка? В переходном возрасте с ними и так предостаточно проблем. Знают это гнусные кровососы, знают. Тысячелетиями нас изучали, умеют нащупать трещинку для клинышка.

Дощатую дверь нужной "келейки" я высадил плечом, безо всякой магии. Хорошо, из нежити строители никудышные, но плечо всё-таки заныло.

Моя «коза» лежала на грязной овчине, рядом с такой же обкуренной дурищей. Несуразные высокие кеды, драные кожаные юбчонки. На моей - безрукавка мехом внутрь, на подруге - джинсовая курточка. Ножки-спички, плоская полудетская грудь. Встретившись со мной взглядом, попыталась запахнуться, чуть приподнялась на локте...

- Деда?.. - в затуманенных глазах искреннее недоумение. Похоже, успел. На шее пока нет следов укуса. Выбрав на полу местечко посуше, я расстелил папирус с янтрой телепортации. С потолка капнуло прямо за шиворот, гадость какая... Подхватил девчонок под мышки, встал в центр янтры и произнес формулу возвращения домой. Папирус послушно вспыхнул, и каменные стены растаяли, сменяясь привычным уютом моей горницы.

Уложил девчонок на диван, сделал внучке инъекцию детоксиканта. Придя в себя, «коза» вскочила и возмущенно заверещала:

- Ты что делаешь, дед! Как я теперь друзьям в глаза взгляну?!

Все. Теперь пусть кричит, сколько влезет. Здесь моя вотчина, сюда никакой нежити ходу нет. Сейчас ей полезно понервничать, адреналин нейтрализует действие гоблинской дури.

- Деда, ты опять все портишь! Зачем вы всегда все портите?! - девчонка заходилась в бессильной истерике, переходя от ярости к хныканью незаслуженнно обиженного человека. Мы - это, разумеется, я с бабушкой и родители. Все нормально: привычные слова, привычное нытье. Вампирские заморочки не окончательно отравили душу, отойдет.

Я подошел к окну. Лето. Уже лето. Стволы яблонь так и не побелил, старый... Да и крышу дровяного сарайчика пора подновить.

7. Облачко в авоське

Вчера, по дороге с работы, мама поймала облачко. Настоящее,пушистое, живое!

Ещё совсем маленькое, не больше воздушного шарика. Глупенькое и любопытное.

Облачко заигралось с новорожденным весенним ветерком, таким же маленьким, поменьше домашнего сквозняка. Но ветерок, он - что? Улетел. А облачко застряло в щели, у ларька на остановке. Сидело там, пугалось прохожих и тихонько хныкало. Мама пожалела кроху, посадила в авоську и принесла домой.

Мы угостили облачко паром из чайника. А оно, как наелось, стало вдвое больше и сделало лужицу, прямо на столе. Ну да ладно. Не трудно и протереть.

Потом облачко играло с нами. Летало по всем комнатам, опрокинуло кувшинчик и запуталось в занавесках. А как умаялось, то и задремало в цветах на подоконнике.

Когда папа вернулся с работы, мы все вместе выпустили облачко с балкона. На волю.

Теперь наше облачко живёт в сквере, по соседству. Изрядно подросло. Часто прилетает к нам на балкон, поиграть. Угощается чаем с малиной, бергамотом и мелиссой. А когда мы всей семьёй уезжаем в отпуск, не забывает прилетать на балкон и поливать цветы.

8. Щипач

Многие остерегаются бхутов, носфератов и так далее. Да и не зря. Не особо часто встретишь чудиков, водящих дружбу с водяными или лешаками, блаженных, готовых крутить шуры-муры с наядами, мазохистов, связавших жизнь с суккубихами. И ни разу не слышал про извращенцев, притерпевшихся к вони зомбей. Хотя у зомбей свои пути-интересы, редко катаются в муниципальном транспорте…

А вот щипачи никак не пахнут. И места почти не занимают, росточком-то удались пониже горлумов, в час пик - поди, разгляди, взгляд соскальзывает. И мордочки у щипачей преумильные - ни дать, ни взять – юный хоббитёночек, отличничек, много читает и даже сочиняет стихи. Такая вот внешность. Естественный отбор.

Для этой мелкой нечисти час пик – самое время кормёжки. Осуждать чужие пристрастия не берусь: тот трескает шпинат, этот потребляет саранчу, иные ложками хлебают мозги из живых мартышек. Щипач мартышку не осилит. К взрослому, зрелому человеку тоже не полезет, тем, которые лезли, шейки-то посворачивали ещё до ледникового периода. К ребёнку тоже поосторожничает, за детёныша мамаша на части порвёт. Вот и приспособились сосать пенсионеров. Этакий тихохонько, в тесноте толкучки, вопьётся в вену под коленкой задремавшей бабуси… Та и не заметит, как остаток жизни уходит, уходит, а этот – сосёт, сосёт, и ведь не противно ему, приспособились, небось даже вкусно. Что те пишачи-падальщики!

Каждый ищет пропитания как умеет, кто-то мается в лейтенантских детях, кто-то втюхивает лохам плацебо под видом панацеи, да и те же гоблины-ростовщики – не лучше шакалов, жируют на чужой жадности и глупости. И никого не смею осуждать. Природа.

Но этот! В моём, в моём троллейбусе! В моём! Как посмел!

Я ухватил мелкого гадёныша за шиворот, оторвал от шеи задремавшего старичка и, протискиваясь сквозь толпу, потащил к выходу. Децлик (хоть и дурак дураком, никакого разума, одни инстинкты!) почуял недоброе, сбросил умильную масочку, зашипел, оскалился остренькими зубками. Да куда ему прокусить каменные мозоли на моей ладони! Потревоженный народец, понятно, врубился в тему, и теперь каждый норовил побольнее спровадить кровососика к выходу: кто кулачком, кто локотком, а кто и коготками...

В общем, пока выбрались к передней двери, так и додавливать поганца не пришлось.

Жизнь - практичная леди, на вид скорее целесообразна, понеже справедлива. Нас, троллейбусных троллей, тоже изрядно недолюбливают. Да как без нас? Я обтёр с ладоней останки щипача, выбросил замаранный платок в мусорку и вернулся в салон:

- Господа пассажиры, приготовьте, пожалуйста, проездные документы для проверки.

9. Рукомойник

Время, судьба... С годами осознаёшь важность мелочей и мгновений. Иной раз все локти себе изгрызёшь, да поздно. Шагом левее, секундой раньше, этажом ниже... И попробуй не сожалеть, коль оказался не там и не тогда. Что вся мудрость, если почти четверть века беспорочной службы вервольфу под хвост?

В эту ночь коллежский ассесор Пётр Ананьевич так и не заснул. Пережитый кошмар вставал перед глазами раз за разом, стоило зажмурить веки... Ассесор несколько раз вставал, из угла в угол мерял шагами тесноватую кухню, заваривал чай с ромашкой, пригубливал бальзамчик, наконец, глотал димедрол. Не помогло.

Престарелый отставной вурдалак, Владилен Львович, ночной регистратор городской управы и обитатель цокольного этажа, как раз воротился под утро со службы, заметил соседские страсти, вошёл в положение. Нетопырём влетел в форточку, пробовал помочь. Безуспешно. Никакой морок не брал господина коллежского асессора. Отчаявшись, Владилен Львович обзвонил окрестную ночную нечисть на предмет поспособствовать. Безрезультатно. Ни завывания баньши, ни пляски богартов, ни зловоние зомби не вырвали асессора из порочного круга страшных воспоминаний.

Шутка ли? Ведь почти четверть века без единой ошибки, и на тебе.

Дело-то как было... В мужской уборной при ректорате два рукомойника. Правый ближе к кабинкам, левый - к окну. Понятно, что почтеннейший ректорат со присные, как кто оправится, мыли руки над правым рукомойником, над оным и сушили горячим воздухом из никелированного итальянского агрегата. Левым редко кто пользовался. Только если правый занят. Поскольку не по пути, да и горячей воды в левом не наблюдалось.

Вот и Пётр Ананьич не выделялся. Не выделяться - важнейший, важнейший талант! Но на сей раз...

Ибо сортир изволили посетить сам. Действительный статский, кавалер, фаворит, и прочая, прочая. Кто мог предвидеть? А Пётр Ананьич как раз сушил руки. Над правым рукомойником. И, потерявшись смущением, не нашёлся уступить, предложить их высокопревосходительствам удобное место... Так и замер.

Ну, статский, натурально, так и пошёл к левому. Дальнему. Неудобному. Мало того, их высокопревосходительство покрутили кран, где должна быть горячая, да безуспешно. А в завершение нестерпимого конфуза господин кавалер и прочая не сумели включить сушилку-автомат. Дистанционный датчик не сработал.

И всё это время наш асессор в ступоре не мог и шевельнуться, так и стоял, и стоял, и сушил, и сушил. Ладони. Высохшие, вспотевшие и вновь высохшие...

Шутка ли! Что страшнее, понеже неудобство начальству? Всю ночь Пётр Ананьич мучился пережитым... И асессорские ладони то сохли, то потели,то вновь сохли, то опять потели.

К рассвету доброхоты из ночного народца отчаялись выручить несчастного асессора, допили «на посошок» бренди - ах, недурственный бренди! - из хозяйского буфета да и разошлись. От крайних мер, вроде пригласить Вия или Носферату, воздержались. Эти помочь-то помогут, да только ещё и обратят бедолагу, как пить дать обратят. Оно надо? И так в управах-магистратах-мэриях сплошь кровососущая нежить, работать некому.

10. Распределение

Шоссе уходит под "кирпич".

Трое в лодке, лес, июнь, Купалье. Белая ночь, первый утренний луч сверкает каплей воды в ямочке между ключицами… Что алмаз в сравнении?

- Нет, мальчишки, в жизни должно быть и что-то ещё, кроме секса, - изрекла Анюта и закинула руки за голову. В бикини этот жест смотрелся столь эротично, что Пашка предпочёл не соглашаться со словами девушки. Так, промычал что-то невнятное. Антон вообще промолчал, похоже, думал о своём.

Анке не нравилось, когда её слова игнорируют. Девушка вытянула ножку и пощекотала Антону живот, чуть повыше плавок:

- Тошка, как считаешь, бывают в жизни радости помимо секса, драйва и кайфа?

Тот погладил её по ноге, но ответил всё равно невпопад.

- Кредит хочу взять. Два поручителя нужны. С доходом не менее ста тысяч в год.

- А зачем тебе кредит? – удивился Пашка.

- Откупиться от распределения. У нас папин родственник гостит, из Штатов. NASA вербует крепких ребят для работы в каком-то Арканаре. За два месяца, даже без премиальных, рассчитаюсь за учёбу. Там еще пара лет – это уже квартирка-машинка-дачка. Прикинь, Пахан, трудно, но как божественно: весь поток ещё по мухосранскам горбатится, а ты уже человек.

12. К вопросам о здоровье и трудоустройстве в сумерках

Девушки выглядят столь трогательно, когда забираются с ногами в моё любимое зелёное кресло. Эти маленькие ступни... Летом босые, зимой обтянуты колготками - ещё умилительней.

Лина ложкой лопала лососёвую икру прямо из банки, отказалась от хрустальной икорницы. Лопала и хлюпала носом. Совсем бледная, допек кровосос-начальничек... Дурак он, дурак...

Откушала, вытерла губы кружевной салфеткой. Закурила длинную тонкую сигарету, отхлебнула крепкого кофе из огромной кружки. Она любит с сахаром и сливками, но стесняется подобного "плебейства", в гостях пьёт чёрный. Даже в гостях у меня.

- Представляешь, милый, меня уволили вместе с этой дурищей. - Лина сделала слишком большой глоток, поперхнулась и закашлялась. Я ласково встряхнул её за плечи и похлопал по спине. Успокоив кашель, девушка продолжила:

- Так вот анализы не сделала вовремя эта курица Биби и, естественно, перезаразила весь офис. Наследники господина уволили всех. Представляешь?

Я дружелюбно пожал плечами: мол понимаю, сожалею о подобной несправедливости. Из вежливости полюбопытствовал:

- А кровь для господина вы сдавали согласно КЗОТ, из вены, со всеми предусмотренными анализами и в установленном количестве?

- Милый, ну ты как вчера родился... Разумеется, официально считалось, что это так. Но какой хозяин будет давиться из пробирки, если в офисе пятнадцать человек? Разумеется, он предпочитал живую кровь, прямо из шеи. - Лина слегка наклонила голову и, оттянув горловину свитера, продемонстрировала мне многочисленные ранки от укусов.

- И ты не уволилась сразу же, как только узнала про это?

- А куда мне податься, милый, с моим филологическим? Учителей сейчас больше, чем учеников, издателей - больше, чем читателей. Менять жизнь на гроши в какой-нибудь глупой госконторе? Так ведь и там в начальниках те же носфераты, только вконец оголодавшие и по десятку на одного человека. Оглянуться не успеешь, высосут как устрицу...

От большой кружки кофе Лина, как обычно, задремала. Красивая голова, обрамлённая чёрными кудряшками, томно откинулась на спинку кресла, открывая нежное горло. Сдерживая рефлексы, я втянул клыки. Герпес и насморк - это вам не шутки, от них вампиры умирают.

Выздоравливай, девочка.

13. К вопросу о силах и инерции

Вечером, они всегда заходят в паб поздним вечером, почти ночью, но, всё же ещё вечером. Почти к закрытию.

Все они чем-то неуловимо схожи, не спутаешь. Рыжие и брюнеты, рослые и приземистые, жирные и измождённые: все узнаваемы с первого взгляда. Стоит хоть одному появиться, засидевшиеся клиенты спешно рассчитываются и покидают паб, иной раз не успев даже пригубить своё пиво. Сами понимаете, их визиты и так – не радость. Ещё и убытки, пусть небольшие. Зато у меня никогда не бывает проблем с тем, чтобы выпроводить засидевшегося гуляку. Так на так.

Этот появился за минуту до полуночи. Да, я раньше никогда его не видел (поверьте, в нашем бизнесе умение запоминать лица с первого взгляда – необходимость). Маленький шатен в обшарпанной кожаной курточке, носатый, глазастый, смуглый. Маленький, почти карлик по нашим меркам. Как водится у них, заказал пинту ноябрьского, расплатился полусовереном, сдачи не требуется, не требуется. Но взял. Как у них водится. Пил прямо у стойки, большими глотками, всё поглядывал на часы. Он выглядел столь усталым и опустошенным, что я осмелился, что я не утерпел:

- Простите, мистер…

Он оторвался от своей кружки и почти взглянул в мою сторону. Слегка, чуть заметно, но невероятно, невероятно выразительно шевельнул бровью, то есть: «давай, не тормози, но и не разгоняйся». Как им удаётся вложить столько в любой, простейший жест? Ободрённый, я решился задать измучивший вопрос:

- Как… Как там? Как оно там, мистер?

Он вздрогнул, он явственно вздрогнул! Я напугал его! Я напугал одного из них! Господи, прости, какая, какая бестактность… Он, разумеется, мгновенно ощутил моё смущение, поморщился.

- Там? Хуже всего, что возможно представить.

Он полыхнул на меня синевой из-под выцветших бровей и залпом проглотил остаток своей пинты. Вновь взглянул на часы. Пожал плечами, кинул на стойку два полусоверена и показал два пальца. Две кружки. Как водится, я отсчитал сдачу, все до пенни. Как водится, он дважды отказывался, как водится, взял. Сделал глубокий глоток, и вдруг – а вот это у них не заведено! – заговорил сам:

- Всем нелегко. Но инерция, миром движет инерция. Ты ходил в школу, должен помнить, что такое инерция. Мы появляемся у вас по инерции, это не рентабельно. Суди сам! – он мотнул головой в сторону окна, в сторону своей повозки.

Да, улов у малыша небогат. В упряжке парочка синюшных наркоманов, жалкий висельник, полисмен с безразличным лицом, перепуганный коммерсант средней руки. И всё. Даймонёнок горестно вздохнул и единым духом выцедил кружку. Отрыгнул излишек газов, поморщился, смущённо пошевелил когтистыми пальцами – простите, о, простите! - и продолжил монолог:

- Интернет и дураки. Дураки у вас и дураки у нас. Вот то трение, что останавливает маятник! Ваши придурки готовы продать душу уже даже не за золото! За полную чушь, за виртуальное признание, за никчемные иллюзии! Продают и души, и жизни даже не за успех – за жалкую иллюзию успеха! А наши идиоты, разумеется, немедля кинулись разрабатывать открытую жилу, вложили в это все силы. И что? Торговля в реале уже нерентабельна. Нас, последних специалистов, посылают к вам по инерции, не по необходимости. Бюрократия! На этот раз восславим силу бюрократии и великую силу инерции! Но это ненадолго, увы. Скоро наши визиты в ваш мир прекратятся за ненадобностью… Ты! Ты спрашиваешь – КАК ТАМ?

Он встал из-за стойки, чуть взмахнул хвостом в сторону второй кружки: «угощайся, угощайся, пока угощают!». Вышел из паба, чуть припадая на левое копыто, вскочил в повозку и с неожиданной яростью перетянул упряжку грешников бичом. Повозка рванула с места со скоростью форсированного «Ягуара»…

Я перекрестился и выплеснул дарёную пинту. Вредно для почек.

Обычно они заглядывают в паб поздним вечером. И что чернее вечера, перетекающего в ночь? Это вам не мутная чернота выключенного монитора…

14. Слабак

Гуру-рав изловил меня утром. Изловил на школьном стадионе, на брусьях, в виде и консистенции перезревшей прокисшей груши. Кивнул, солнечно улыбнулся тонкими губами, ореол морщинок так и полыхнул от глубоко посаженных глаз. Присел на скамеечку, полюбовался моими потугами исполнить «складку». Поёжился худыми плечами под зябким стареньким пальтишком, сбил снег с армейских ботинок. Натянул рабочие перчатки, вытащил из кармана пакет, собрал в него чей-то пивной мусор. Это у него фишка такая: типа любит чистоту, типа личным примером. Молчал. Дождался, пока я подойду. Подвинулся. Типа места на скамье недостаточно. Помолчали вместе.

Наконец гуру-рав нарушил трескучую тишину морозного утра:

- Сходил наконец?

Я отрицательно помотал головой. Гуру-рав укоризненно поморщился, сплёл длинные пальцы флейтиста в замок, упер в них небритый подбородок. Кстати, он ведь вечером брился, наверняка. Это наследственное: папа гуру также брился по два раза в день, а всё выглядел, как моджахед после недели в горах…

Минуту гуру-рав молчал, теребил носяру (небось опять насморк подхватил…), искал слова. Начал давить на совесть:

- А что мешает? Супругу пожалей. Детей. Они виноваты?

Я пожал плечами. Что зря болтать? Гуру-рав издал вздох, достойный опереточного Пьеро… Помолчал ещё минутку, вновь повторил свой вопрос:

- Так супруга и дети виноваты перед тобой?

Я подавил в себе желание съязвить словами приходского старца о первородном грехе и искуплении, потом вспомнил, что гуру-рав обижается, если шутить на подобные темы, и опять промолчал. К чему совсем портить утро приятному человеку?

- Ну а всё-таки, сходи. Сходи, Васенька, сходи. Смири эту вашу гойскую гордыню… Ведь все ходили.

- Не все, - не удержался я возразить, - батюшка наш не ходил, дьяк не ходил, отец мой не ходил. Многие не ходили. Вот и ты не ходил.

- Мне-то к чему? – удивился гуру-рав. – Мне вдосталь того, что имею, семью кормить не приходится.

- А пошёл бы, если бы семья?

Теперь замолчал гуру-рав. Пару минут подумал.

- Так мне вроде и не положено. Где ты видел наших с семьёй? Где ты видел равов стяжающих? Это уже не равы, малыш.

Я поморщился. Тоже мне… Малыш! Я на голову повыше и вдвое тяжелее. А гуру-рав обрадовался мгновению замешательства, пошёл, пошёл охмурять своим поставленным баритоном:

- Ну что в том стыдного, ведь все ходили, и ничего, живут. Ведь они все теперь хорошо живут. Ну как ты сам заработаешь на собственный дом? Да даже на конуру не заработаешь. Ну подумаешь, помочатся тебе на лицо. Ну заставят целовать копыта. Ну поползаешь полчаса на брюхе. Всем мочились, все целовали, все ползали. Теперь живут как люди. Сходи, поклонись, Васенька. Добра ведь тебе желаю. Вот давай ты потом сделаешь со мной всё, что там с тобой сотворят?

Я сплюнул. Ведь действительно желает… Правда, не заработаю. А тут действительно: зайди в присутствие, поклонись, покорись, смирись, потерпи часок. И всё – нет финансовых проблем. Да, жена, да, дети, да не виноваты. Блин, допёк ведь, казуист… Я вскочил со скамейки и припустил со стадиона, даже не попрощался.

Добежал до дверей районного присутственного места, в полуподвале соседней пятиэтажки. Когда-то тут располагался опорный пункт, на окнах сохранились решётки, а возле двери - некрашеный прямоугольник прежней вывески. Уже взялся за дверной молоток, постучать… Но представил: вот вхожу, а околоточные шляхтичи и бугры ждут, уже ждут, уже знают, что сломился упрямец, ржут надо мной, обзывают, насмехаются. Ну, я, по статутам, падаю ниц. Ротмистр развязывает пояс, мочится на меня, а я подставляю под вонючую струю покорную улыбку. Потом каждый бугор плюёт мне на затылок. Затем я вылизываю всем присутственным подошвы. Птичьими экскрементами рисую на щеках поганые руны. Кровеню мизинец, ставлю подпись.

И всё! И делов-то!

И получаю или новую квартиру в кондоминиуме, или домик на взморье, как пожелается. И местечко с жалованьем... Местечко, местечко. Плюс пенсион в старости, плюс соцпакет, плюс медстраховка, плюс, плюс, плюс…

Говорят, что трудно только первый раз, потом привыкаешь.

Не смог. Опять не смог. Побитым псом возвращаюсь домой, в пристройку папиной конюшни. Жена и дети ещё спят.

Не к добру, не к добру встретить рава поутру… Вот разбередил… Эх, Яшка-Чашка, ребе Яаков, ведь друг, ведь искренне уговаривал, ведь, кабы можно, он за меня сам бы сходил. А настроение теперь никуда, надо уйти на работу, пока семья не проснулась. Им-то к чему моя нервозность… Не виноваты, да. Ни в чём.

Слабак я, слабак...