Базар, кровь и каркаде / Санура IX

Глава 1

Глава 9. Базар, кровь и каркаде

I

Нил нёс её домой.

Не в тот дом, где пахло маминым хлебом и кошачьей шерстью, где братик Нефи опять что-то мастерил из глины, а Серт требовала сказку на ночь. В другой дом — тот, что за последний год незаметно, исподволь стал вторым. Дом Жизни. Мемфис.

Санура сидела на носу речного судна, свесив ноги над водой, и смотрела, как мимо проплывает Египет. Раньше она видела эту картину глазами девочки из Бубастиса — и видела просто: поля, каналы, пальмы, феллахи в набедренных повязках, согнувшиеся над грядками. Красиво, привычно, скучновато.

Теперь она смотрела иначе. Может быть, глазами Гийома — хотя признаваться себе в этом не собиралась.

Земля была возделана до последнего локтя. Нет, не так — до последнего пальца. Там, где берег поднимался над разливом, тянулись ступенчатые террасы, перехваченные ниточками ирригационных канав. Там, где понижался — зеленели рисовые чеки, отражавшие небо так ровно, что казались осколками зеркала, вбитыми в чёрную землю. Нории — деревянные водоподъёмные колёса — стояли через каждые двести-триста шагов, и их мерный скрип сливался в непрерывный хор, тянувшийся от горизонта до горизонта.

Гийом как-то сказал ей, ещё на первом курсе, что на Крите половина земли не обработана. Что крестьяне пашут, где удобно, а что неудобно — оставляют козам. Санура тогда не поняла, как это возможно — оставить землю. Землю, которую кормит великая река. Землю, на которой трудились сто поколений.

Сейчас, глядя на бескрайнюю зелёную мозаику полей, расчерченную серебряными линиями каналов, она подумала: а ведь франк был потрясён. Он смотрел на это — на нории, на террасы, на фигурки феллахов, движущиеся по полям с муравьиной неутомимостью — и молчал. А Гийом молчал, только когда не находил слов.

Мемфис обрушился на неё как всегда — сразу, всей массой. После месяца в Бубастисе, где самым шумным местом был рыбный рынок по четвергам, столица ошеломляла. Речной порт растянулся вдоль берега — Санура попыталась прикинуть длину, вспомнив лекции по прикладной планометрии — не меньше тысячи локтей. Причалы, причалы, причалы: грузовые баржи с гранитом из Асуана, длинные зерновозы из верхних номов, быстроходные почтовые лодки под треугольными парусами, рыбацкие челноки, прогулочные суда с навесами из крашеного льна. И над всем этим — деревянные журавли подъёмных кранов, поворачивавшиеся с тяжёлой грацией, перенося тюки и корзины с палуб на берег.

Санура перекинула через плечо дорожную сумку, сунула ноги в сандалии — по мемфисским причалам босиком ходить не рекомендовалось, причём не столько из-за ослов, сколько из-за каменной крошки — и сошла на берег.

Дом Жизни встретил её запахом нагретого песчаника и акаций. Она оказывается за месяц соскучилась. По длинным галереям учебных корпусов, по лекционным залам с их вечной прохладой, по гомону студенческой столовой, по бесконечным свиткам, которые надо было прочесть к завтрашнему семинару. Даже по дежурствам на кухне — хотя нет, по дежурствам она не соскучилась. По дежурствам скучать было физически невозможно.

Комната в общежитии оказалась такой же, какой она её оставила — крохотной, побелённой, с узким окном и циновками на полу. Санура бросила сумку в угол, сняла паричок, прошлась по знакомой прохладной глине — и улыбнулась.

Дома.

II

На следующее утро она сидела на ступенях маленького святилища Бастет — того самого, где почти год назад впервые заговорила с критским принцем. Место было удобное: тенистое, тихое, в стороне от главных дорожек. Идеально для чтения.

А читать надо было много. Все твердили, что второй курс коллегии Исиды — это не первый. Первый — ознакомление. Второй — проверка на прочность. Санура развернула толстенный свиток «Основ ритуальной грамматики» — предмета, который в прошлом году давали обзорно, а в этом обещали потрошить до костей, — и погрузилась.

Через полчаса мир сузился до папируса. Через час она забыла, где сидит. Через полтора — забыла собственное имя, что, впрочем, для Сануры было нормальным состоянием при чтении чего-нибудь по-настоящему интересного.

Тень упала на свиток.

Санура подняла голову.

Гийом стоял двумя ступенями ниже, чуть склонив голову набок. Рубашка, короткие бре, неизменные сандалии, красивый кожаный пояс. Волосы, непривычно светлые для Египта, слегка выгорели за лето.

Санура попыталась сохранить серьёзное выражение лица. Ту самую подобающую мину, которую храмовая наставница безуспешно вбивали ей с двенадцати лет. Хватило секунды на три.

Предательская улыбка поползла от уголков губ, захватила щёки и добралась до ушей прежде, чем Санура успела её остановить.

Принц держался дольше. Секунд тридцать он стоял с лицом дипломата, прибывшего на переговоры о судьбах мира. Потом уголок его рта дрогнул. Потом второй. А потом он улыбнулся — широко, открыто, совсем по-мальчишески — и Санура подумала, что вот за эту улыбку ему можно простить даже то, что он уронил тень на самый интересный абзац.

— Так ты не поехал на Крит? — спросила она, свернув свиток.

— Нет. Туда две недели, обратно две. Это при хорошем ветре. Решил лучше тут повторить.

— Повторить, — Санура подняла бровь. — Принц Крита, наследник дома Лузиньянов, провёл каникулы за свитками? Добровольно?

— Добровольно, — подтвердил Гийом. Помолчал. — Ну и город хочу посмотреть. Год здесь живу — а за ворота почти не выходил.

— Год, — повторила Санура, и что-то в её голосе заставило её саму смутиться. Целый год. — Ну, добро пожаловать в клуб. Я тоже тут год — и тоже дальше порта не бывала.

— Как это?

— А вот так. Ты-то думаешь, стипендиаты фараона тут как сыр в масле катаются? — Она загнула палец. — Лекции. — Второй. — Семинары. — Третий. — Подготовка. — Четвёртый. — Дежурства на кухне, от которых, между прочим, некоторые принцы освобождены.

— Я не просил об этом.

— Конечно не просил. Тебе и просить не надо — ты же принц, тебя и так освободили. — Она прижала руку к груди с видом глубочайшей обиды. — А бедная Санура из Бубастиса каждую третью неделю чистит лук. Лук, Гийом! Три часа подряд! Знаешь, что бывает с глазами после трёх часов лука?

— Могу представить.

— Не можешь. Ты в жизни три часа лука не чистил.

— Вообще никогда не чистил, — признал он с полуулыбкой. — Хочешь, завтра пойдём? Не лук чистить. Посмотреть столицу.

Санура открыла рот, чтобы сказать «конечно», — и вдруг остановилась.

Вдвоём. Они пойдут по городу. Вдвоём.

Мысль была простая, невинная и абсолютно логичная. Два однокурсника осматривают город. Что тут такого? Ничего. Совершенно ничего. Просто прогулка. Обычная прогулка двух студентов, один из которых случайно наследный принц иностранного государства, а другая — случайно та, которую он случайно поцеловал на крыше пилона Исиды.

Случайно.

— Слушай, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, — может, позовём ещё кого-нибудь? Ну, я город не знаю, ты город не знаешь, будем бродить как два ибиса в пустыне...

— Резонно, — сказал Гийом, и Санура не могла понять, облегчение это в его голосе или разочарование. — У меня есть Рене. Баронет де Мондидье. Он здесь жил, два года, знает город.

— Я спрошу Мерит. Или Нефрет. Я с ними в одной комнате живу, они местные, мемфисские. Вчетвером веселее. И практичнее.

— Практичнее, — кивнул Гийом.

— Практичнее, — твёрдо сказала Санура.

Повисла пауза. Совсем короткая.

— Хорошо, — кивнул принц. — Завтра с рассветом? Пока не очень жарко.

— На рассвете.

Он повернулся, чтобы уйти, и тут же обернулся:

— Я зайду за вами.

— Нет! — выпалила Санура чуть быстрее, чем собиралась. — То есть... нет, мы сами подойдём. К вашему дому. Так будет правильнее.

Гийом кивнул.

— Как скажешь.

Когда его шаги стихли за поворотом колоннады, Санура уткнулась лицом в свиток и тихо застонала. «Практичнее». Боги. Она сказала «практичнее».

III

Нефрет отказалась сразу. Мерит согласилась мгновенно.

— Гулять? По городу? С критским принцем? — Она схватила Сануру за плечи. — А чего ты раньше молчала?

— Не с принцем. С принцем и его баронетом. И с нами. Мы вчетвером. Это просто прогулка.

— Угу. Просто прогулка. С наследником Крита. Ладно, ладно, не шипи. Просто прогулка. Во сколько?

***

Рассвет в Мемфисе — это не когда солнце встаёт, а когда небо над восточным горизонтом начинает наливаться густым абрикосовым золотом. Воздух ещё прохладный, ещё хранит ночную свежесть, и камни мостовых под ногами приятно холодят ступни.

Две девушки в лёгких льняных туниках — Санура в своей, расшитой простенькими, но аккуратными защитными узорами, Мерит в более нарядной, мемфисской работы — шли по дорожкам Дома Жизни в сторону гостевого квартала. Сандалии Санура несла в руке. Внутри стен университета обуваться казалось ей такой же нелепостью, как надевать парик ко сну.

— Вон тот дом, — шепнула она Мерит, указывая на приземистое строение за невысокой оградой. — Там живут франки.

Мерит кивнула, открыла рот, чтобы что-то сказать, — и застыла.

Из-за ограды доносились звуки, которые Санура за год жизни в Доме Жизни не слышала ни разу. Глухие удары. Короткие выдохи. Стук дерева о дерево — частый, яростный, сливающийся в дробь.

Они переглянулись и, не сговариваясь, подошли к воротам.

Во дворе перед домом, на утоптанной площадке, залитой абрикосовым предрассветным светом, дрались четверо.

Нет. Не четверо. Один — против троих.

Гийом, обнажённый до пояса, блестящий от пота, с деревянным мечом в каждой руке, двигался в центре треугольника, образованного тремя противниками. Баронеты — все трое крупнее его, шире в плечах, старше на год-два — атаковали слаженно, с трёх сторон, и каждый удар был настоящим, полновесным, от которого в воздухе стоял гул.

Санура видела, как играя, дерутся на палках мальчишки. На улицах Бубастиса, во дворах, на берегу канала. Видела, как стражники тренируются на площади — ленивые, скучающие движения людей, отбывающих повинность.

Это было другое.

Принц сместился влево, пропуская удар первого атакующего над плечом — клинок прошёл так близко, что, будь он стальным, срезал бы прядь волос. Одновременно — Санура даже не уловила, как — он перенаправил левый меч вниз, блокируя выпад второго, и тут же, не завершив защитного движения, ударил правым по рукам третьего. Деревянный клинок врезался в запястье баронета с глухим стуком, от которого Санура вздрогнула.

Баронет отшатнулся, тряся кистью. Двое оставшихся перегруппировались мгновенно — шаг назад, шаг в сторону, новый треугольник — и атаковали снова.

Гийом ни мгновения не стоял на месте. Но и не скакал, как скачут мальчишки в своих палочным боях. Короткие, экономные шаги и удары проходили мимо или не доставали. Каждое движение, каждый разворот, каждый перехват оружия был точным, экономным и абсолютно естественным. Как дыхание. И это было очень красиво.

У Сануры пересохло во рту.

Она знала его характеристики — Нефрет, будучи дочерью военного писца, сумела их считать. Ближний бой — девятнадцать. Владение мечом — восемнадцать. Просто цифры в Системе. Строчки в характеристике.

Вот как выглядят эти цифры вживую.

Это не мальчишки, размахивающие палками. Это живое оружие. Четыре человека с оружием, каждое движение которых отточено годами, и каждое — способно убить.

Мерит рядом тихо выдохнула.

— О боги…

Тренировка закончилась, внезапно, без какой либо команды. Гийом опустил мечи, баронеты остановились. Старший — рослый парень с квадратной челюстью — что-то сказал по-франкски. Гийом ответил. Все четверо рассмеялись — коротко, сбрасывая напряжение.

И тут принц повернул голову к воротам.

Санура поняла, что они с Мерит стоят посреди прохода, как два загипнотизированных суслика. Она попыталась придать лицу выражение светской непринуждённости. Лицо отказалось сотрудничать.

Гийом замер. На его скулах проступил румянец — Санура не сразу поняла, что это смущение, а не разгорячённость от боя. Он перехватил мечи в одну руку, другой машинально провёл по волосам — и этот жест, мальчишеский, совершенно не вязавшийся с тем, что она только что видела, почему-то окончательно лишил Сануру дара речи.

— Вы рано, — сказал он.

— А вы — ещё раньше, — ответила Санура и сама удивилась тому, что голос прозвучал почти нормально.

Молчание.

Баронеты стояли чуть поодаль, и Санура чувствовала на себе их взгляды — оценивающие, любопытные. Они наверняка слышали про неё. Про жрицу-котёнка, которая ходила к фараону заступаться за их сеньора. Одно дело слышать, другое — увидеть худую загорелую девчонку с бритой головой и босыми ногами, таращуюся на их принца так, будто у него выросла вторая голова.

— Я… переоденусь, — сказал Гийом. — Подождите. Рене!

Из-за спин баронетов выступил невысокий юноша — жилистый, подвижный. Санура моргнула. Голова у Рене де Мондидье была обрита по египетской моде, гладко, до блеска. При этом на нём были франкские бре и рубашка свободного кроя. Сочетание выглядело так, будто два народа поспорили за право одеть этого человека и сошлись на ничьей.

— Дамы! — Рене отвесил поклон — не франкский, придворный, а египетский, с прижатой к груди рукой. — Рене де Мондидье, к вашим услугам. Вы, должно быть, та самая Санура?

— Та самая — это какая именно?

— Та, которая ходила к самому Пепе заступаться за моего принца, — Рене улыбнулся, и улыбка у него оказалась такая, что Санура немедленно решила: с этим человеком можно иметь дело. — В Доме Жизни о вас легенды ходят.

— Надеюсь, приличные.

— Разумеется!

Гийом скрылся за домом. Послышался плеск воды — за строением располагался небольшой бассейн для омовений, стандартный для Дома Жизни. Санура старательно смотрела в противоположную сторону.

Мерит таких усилий не предпринимала.

IV

Солнце поднялось над стенами Дома Жизни, когда четвёрка вышла через южные ворота в город.

Обе девушки обулись перед воротами — мемфисские улицы требовали уважения. Санура с привычным неудовольствием затянула ремешки сандалий и отметила, что Рене проделал ту же операцию с видом человека, подчиняющегося неизбежному злу.

Мемфис утренний отличался от портового, на который Санура спустилась вчера с палубы. Тот был шумный, деловой, пропахший рыбой и смолой. Этот — просыпающийся, ещё полусонный, с длинными тенями, лежащими поперёк улиц, и прохладным ветерком от реки, забиравшимся в переулки.

Рене вел их маленкую группу с уверенностью коренного мемфисца.

— Два года тут прожил, — объяснил он, перехватив взгляд Сануры. — С двенадцати до четырнадцати. Отец решил, что мне полезно пожить в столице мира. Ну, одной из столиц.

— Единственной, — поправила Мерит.

— Единственной, — легко согласился Рене. — Так вот, единственной столице мира повезло два года терпеть маленького франка, который первый месяц не мог запомнить, в какую сторону течёт Нил. — Он повернулся к Гийому. — Монсеньор, храм Ра. Обязательно. Начать надо с него.

Гийом кивнул. Он шёл рядом с Санурой — не слишком близко, не слишком далеко, на том расстоянии, которое можно было трактовать и как дружеское, и как вежливо-нейтральное. Санура заметила это и рассердилась на себя за то, что заметила.

***

Храм Ра они увидели прежде, чем подошли к нему. Собственно, его было невозможно не увидеть.

Из-за крыш жилого квартала поднимались колонны — нет, не колонны, столпы — из полированного розоватого гранита, такой высоты, что Санура непроизвольно остановилась и задрала голову. Тридцать локтей. Может, больше. Каждая колонна — в три обхвата, гладкая, испещрённая по низу иероглифами, заполненными золотой краской, которая горела в утреннем солнце, как настоящее пламя.

— Маат, госпожа небес… — прошептала Санура.

Она видела дворец Пепе. Дважды. И была уверена, что ничего грандиознее в Египте быть не может.

Она ошибалась.

Дворец фараона поражал масштабом и строгостью. Святилище Ра подавляло. Не враждебно, не угрожающе, а так, как подавляет небо, если лечь на спину в пустыне и смотреть вверх, пока не закружится голова. Осознанием собственной малости перед чем-то, что больше тебя в тысячи, в миллионы раз.

Они прошли через внешние врата — пилоны, покрытые рельефами, изображавшими сцены божественных деяний, — и оказались во внутреннем дворе. Он был огромен. Санура прикинула: триста шагов в длину, двести в ширину. Может, больше. По периметру — двойная колоннада, и каждая из этих гранитных колонн уходила в небо. Их верхушки их терялись в лёгкой дымке, поднимавшейся от курильниц.

Наверно так выглядели поля Иалу.

В сладковатом дыму, как тени, плыли паломники. Десятки, а может и сотни. Служители Ра в белых одеяниях шли процессией вдоль центральной оси, их многоголосое пение заполняло все вокруг. На их плечах возвышался золотой трон бога. Пустой.

Гийом молчал. Санура покосилась на него. Принц стоял, чуть запрокинув голову, и смотрел на колонны с тем выражением, которое она видела у него однажды — на вершине пилона Исиды, когда он смотрел на закат.

— Как? — спросил он наконец.

— Что — как?

— Колонны. — Он повёл рукой. — Каждая весит… не знаю. Сто тонн наверно. Гранит, цельный. Как их поставили?

Санура посмотрела на колонну. Задрав голову, на капитель. Да уж.

— Рампы, — сказала она неуверенно. — Песчаные рампы. Мы же проходили на первом курсе, в «Основах храмового зодчества». Строят насыпь, затаскивают колонну вверх, потом насыпь убирают.

— Насыпь, — повторил Гийом. — Для тридцатилоктевой колонны из гранита.

— Ну да.

— То есть для каждой колонны строят отдельную рампу высотой в тридцать локтей?

— Не для каждой. Одна рампа на несколько… хотя... — Она нахмурилась. — Нет, подожди. Тридцать локтей — это высота. А длина рампы, чтобы угол был достаточно пологий для волокуш…

— Сотни локтей, — закончил Гийом. — Для одного двора.

— Тысячи рабочих, — подхватил Рене, подходя сбоку. — Годы работы. — Он ухмыльнулся. — Когда мне было тринадцать, я спросил об этом у местного жреца. Он ответил: «Руками, мальчик. И молитвой». Очень информативно.

— Расчёты Птаха, — тихо сказала Мерит. Все повернулись к ней. Она чуть смутилась. — Мой дядя работает в коллегии Птаха. Храмовый архитектор. Он говорит, что для таких проектов Птах лично рассчитывает углы, нагрузки и графики работ. Коллегия Птаха проектирует, коллегия Ра финансирует, феллахи строят в период разлива, когда полевых работ нет. Целая система.

— В межсезонье, — сказал Гийом. — Когда крестьяне свободны.

— Именно. У нас нет рабов на стройках, — Мерит произнесла это с ноткой гордости. — Пепе запретил ещё в первую эпоху. Свободный труд, оплата зерном, зачёт трудовой повинности.

Гийом посмотрел на колонны ещё раз. Покачал головой.

— Невероятно.

— Обычный Египет, — сказала Санура. И сама поняла, что это неправда. В Бубастисе ничего подобного не было. Ничего даже отдалённо похожего. Провинция есть провинция, хоть египетская, хоть критская.

V

От храма Ра до Великого Базара было — по словам Рене — «рукой подать, если рука очень длинная». На деле дорога заняла почти полчаса, потому что каждые сто шагов обнаруживалось что-нибудь, на что нужно было посмотреть: мастерская стеклодува с витриной из готовых изделий, переливавшихся на солнце; крохотный храм Хатхор с коровьими рогами над входом; фонтан — настоящий фонтан! — работавший, по объяснению Рене, на водяной магии четвёртого уровня и потреблявший столько маны, что коллегия Птаха каждый год порывалась его отключить, а коллегия Хатхор каждый год отстаивала.

— Как с храмом-купальней, — шепнула Мерит Сануре.

— Только без меня, — шепнула Санура в ответ.

Великий Базар Мемфиса начинался не воротами, а запахом. Точнее — стеной запахов, такой плотной, что Санура физически ощутила, как они накатили: корица, кардамон, ладан, свежая кожа, жареное мясо, рыба, нагретый лён, краска — всё разом, всё одновременно, слой за слоем.

— Дышите ртом первые минут пять, — посоветовал Рене. — Потом привыкнете. Или потеряете сознание. Одно из двух.

Базар оказался городом внутри города. Нет — лабиринтом. Бесконечные ряды, накрытые навесами из пальмовых листьев, превращавшими пространство в пёстрый полосатый тоннель — жёлтое, синее, красное, белое, — с полосками солнечного света, прорывавшимися в щели. По обеим сторонам тянулись лавки — деревянные столы, заваленные товарами так, что сами они были невидимы.

Ряд специй. Санура остановилась. На низких столах, в глиняных мисках, горками лежали порошки всех мыслимых оттенков — от солнечно-желтой жёлтого куркумы до густой коричневой корицы, от бледно-зелёного кардамона до тёмно-красного сумаха, похожего на засохшую кровь. Висели связки сушёных трав, между блюдами стояли глиняные сосуды с маслами. На почетном месте стояла крохотная корзинка с чем-то, что напоминало сморщенные чёрные камешки.

— Чёрный перец, — сказал Рене, перехватив её взгляд. — С юга. Безумно дорогой.

— Дороже серебра? — спросил Гийом.

— Даже дороже золота своего веса.

Принц изумленно покачал головой. На Крите такой ерунды не было.

Следующий переулок притянул девушек, как магнит железо. Серебряная линия. В полумраке мерцали сокровища: золотые пекторали с инкрустацией из лазурита и сердолика; тончайшие серебряные цепочки.

Целую стену занимали фаянсовые ожерелья-усехи — от простеньких, в три нитки бус, до роскошных, в двадцать рядов, каждая бусина которых была отдельным крохотным артефактом.

Санура поймала себя на том, что минуты три зависла у одной из витрин, и отступила, сердито себя одёрнув.

— Нравится? — спросил Гийом, остановившись рядом.

— Нет. То есть да. То есть не в этом дело. Пошли.

Мерит тихо хихикнула.

Ткацкий ряд. Льняной ряд. Гончарный ряд. Ряд папирусных свитков, где сидели писцы, предлагавшие написать прошение, составить договор или скопировать молитву каллиграфическим почерком за умеренную плату. Ряд деревянных изделий — мебель, ларцы, гребни, игрушки. Ряд амулетов, где торговали фаянсовыми скарабеями, глазами Уаджет, анхами всех размеров и крохотными фигурками Бэса, бородатого карлика-защитника, ухмылявшегося с каждого второго прилавка.

Санура поймала себя на мысли, что рынок Бубастиса — тот самый, четверговый, который казался ей огромным и шумным — поместился бы в одном углу Великого Базара. И ещё осталось бы место для второго.

VI

— А хотите, — сказал Рене, когда они выбрались из лабиринта рядов на относительно широкую площадку, обсаженную чахлыми пальмами, — посмотреть место, где собираются самые богатые купцы? Где продаётся половина всего зерна Египта?

— Половина? — переспросила Мерит скептически.

— Ну, значительная часть.

— Десятая, если верить лекциям по торговле.

— Десятая, половина — какая разница? Зрелище того стоит.

К полудню стало жарко. Навесы спасали от прямых лучей, но не от раскалённого воздуха, который поднимался от земли и шел от стен. Санура чувствовала, как пот стекает по спине. Паричок превратился в противную мокрую тряпку, лежащую на голове. Пальцы ног в сандалиях ныли от жёсткой кожи и горячего камня мостовых. Сейчас бы окунуться...

— Веди, — сказал Гийом. На его лице блестела испарина, но голос был ровным. Франки, подумала Санура, совершенно не подходяи к египетскому климату. Они созданы для морского ветра и прохладных холмов Крита. Но этот конкретный франк терпелив.

Студенты вышли на площадь, с одной стороны которой стояло длинное строение под полотняным навесом. Вдоль фасада тянулась открытая терраса с низкими столиками и подушками — заведение из тех, где подавали каркаде, компот и лёгкую еду.

— Вот, — Рене указал не на само заведение, а куда-то внутрь, в глубину террасы. — Смотрите.

Санура посмотрела.

И увидела сумасшедший дом.

На террасе, под навесом, в относительной — очень относительной — прохладе, толпились мужчины. Человек тридцать, может сорок, может больше — трудно было сосчитать, потому что они не стояли на месте. Они скакали. Буквально скакали — подпрыгивали на месте, вскидывали руки, выбрасывая пальцы в жестах, которые Санура не могла расшифровать. Периодически двое или трое сталкивались грудь к груди и начинали кричать друг на друга так, что было слышно с площади — яростно, брызгая слюной. Потом один из них срывался с места и убегал куда-то в глубь строения, потом возвращался и всё начиналось заново.

Гийом открыл рот. Потом закрыл.

— Что… — начала Санура.

— Это, — с гордостью сказал Рене, — Великая Торговая Площадка Мемфиса. Центр зерновой коммерции. Самое важное финансовое учреждение Египта после казначейства фараона.

— Это? — Санура ткнула пальцем в толпу, в которой именно в этот момент двое почтенных мужчин в дорогих одеждах орали друг на друга с расстояния в ладонь, а третий между ними подпрыгивал, размахивая папирусным свитком. — Вот это?

— Именно. Каждый жест — это ставка. Каждый крик — подтверждение сделки. А вглубь они бегают за новым ордером.

Санура перевела взгляд на Гийома. Принц смотрел на происходящее с выражением человека, обнаружившего что земля не плоская, а круглая, и пытается решить, как к этому относиться.

— Такого безумия, — медленно сказала Санура, — я не видела ни разу в жизни. А я выросла в храме, где живут сорок кошек.

— Согласен, — кивнул Гийом. — У нас на Крите пираты ведут себя сдержаннее.

Мерит захихикала. Рене расплылся в довольной ухмылке.

VII

К полудню ноги гудели. Шесть часов ходьбы по перегретым мостовым — даже для Сануры, привыкшей к пешему существованию, это было ощутимо. Для Мерит, жительнице столицы, привычной к куда более коротким маршрутам — тем более. О Гийоме, в его франкских бре, Санура старалась не думать.

Она остановилась, наклонившись развязала ремешки и с блаженным вздохом стянула сандалии. Горячая глина площади на секунду обожгла подошвы. Санура пошевелила пальцами и почувствовала себя человеком.

Мерит посмотрела на неё, вздохнула и последовала примеру. Рене, не говоря ни слова, разулся тоже — и Санура в который раз подумала, что этот франк, пожалуй, больше египтянин, чем некоторые египтяне.

Гийом посмотрел на три пары босых ног. Потом на свои сандалии.

— Нет, — сказал он.

— Никто не заставляет, — сказала Санура. — Просто потом не жалуйся.

— Не буду.

— Будешь.

Принц неожиданно хмыкнул — тихо, коротко, почти застенчиво. Санура поймала этот звук и спрятала в память, как прячут красивый камешек, найденный на берегу.

— Есть хочу, — призналась она. — Зверски. С утра маковой росинки.

— Я знаю место, — Рене уже смотрел куда-то через площадь. — Хорошая чайхана, тихая, не то что этот приют для одержимых. Монсеньор приглашает?

Гийом кивнул.

— Приглашаю, — подтвердил он. — Всех.

— Нет, — начала Санура, — мы сами…

— Санура, — сказал Гийом терпеливо. — Позволь.

Она посмотрела на него. Посмотрела на Мерит. Мерит сделала глаза, которые на языке подруг означали: «если ты сейчас откажешься, я тебя убью».

— Ладно, — сказала Санура. — Но в следующий раз — мы.

— Договорились.

***

Чайхана, к которой привёл их Рене, оказалась прохладным, полутёмным помещением с толстыми глинобитными стенами. Они по обычаю были побелены и расписанными растительным орнаментом — лотосы, папирус, виноградные лозы. Пол устлан плетёными циновками, поверх которых лежали плотные войлочные подушки. Вдоль стен тянулись низкие топчаны — деревянные, покрытые ткаными покрывалами. Над головой, под потолком из пальмовых балок, медленно качались опахала — тростниковые рамы с натянутым льном, приводимые в движение мальчишкой, сидевшим в углу и нажимавшим ногой на веревки.

Приглушенный свет проникал через узкие окна-щели под потолком. Пахло мятой, мёдом и тем особым кисловатым ароматом каркаде, который Санура помнила с детства. Говорили, что моду на него завёл сам фараон, и судя по тому, что каркаде теперь подавали буквально везде, от дворца до крестьянской хижины, — завёл успешно.

Они расположились на одном из топчанов, в дальнем углу. Мерит рухнула на подушки с видом человека, преодолевшего пустыню. Санура села, поджав под себя босые ноги. Гийом опустился на край топчана — прямо, по-франкски, без подушек.

— Каркаде, — сказал Рене подошедшему слуге. — Холодный. Четыре кувшина.

— Четыре кувшина? — переспросила Мерит.

— По одному на каждого. Поверь, после такой прогулки одного мало.

Рене оказался прав. Когда первый кувшин — глиняный, запотевший, восхитительно прохладный — оказался в руках Сануры, она выпила половину в три глотка, без остановки.

Принесли еду. Лепёшки, хумус, запечённые овощи, ломтики сушёной рыбы, финики, свежий козий сыр. Санура набросилась на хумус с лепёшкой и несколько минут не могла разговаривать — не от плохих манер, а от невозможности остановиться. Гийом ел сдержанно, как положено принцу. Рене — как вырвавшийся на волю студент. Мерит — аккуратно, но быстро.

Жара за стенами чайханы достигла пика. Здесь, в полумраке, под ленивое шуршание опахал, с кувшином холодного каркаде в руке, мир казался правильным, добрым и совершенно безопасным.

VIII

Санура первая заметила вошедшего.

Не потому что смотрела на дверь — не смотрела, она в тот момент слушала, как Рене рассказывает Мерит историю о том, как в тринадцать лет заблудился на базаре и случайно оказался на складе благовоний, отчего пах розовым маслом следующие три недели. Но «Наблюдательность (высокая)» — не просто строка в характеристике. Это привычка замечать.

Человек вошёл с улицы. Левантиец — широкоскулое полноватое лицо, непривычно мясистое для Египта, где худоба была нормой, а полнота — редкостью. Одежда просторная, бесформенная, из тяжёлой некрашеной ткани — совсем не египетская, скорее ханаанская или аморейская. Из-под наброшенного на голову покрывала виднелись влажные от пота тёмные волосы. Глаза — маленькие, глубоко посаженные — обежали помещение. Цепко, как у человека, ищущего конкретный стол.

Иноземец в Мемфисе. Ничего удивительного. В Бубастисе Санура за пятнадцать лет жизни видела, может быть, двух иностранцев — ливийцев, приехавших на Фестиваль Бастет. В столице они попадались на каждом шагу: нубийцы с юга, ливийцы с запада, левантийцы с востока, изредка — эллины, узнаваемые по странным драпированным одеждам и привычке жестикулировать на каждом слове.

Так что ничего удивительного.

И всё-таки что-то кольнуло.

Она не поняла — что. Позже, восстанавливая события, она так и не смогла объяснить: что именно заставило её не отвести взгляд. Наблюдательность? Интуиция? Бафф «Храмового дитя» — пять процентов к интуиции, мелочь, ерунда, статистическая погрешность? Или просто то, как он двигался — нет, не так, как он не двигался. Человек, зашедший в чайхану с жары, первым делом ищет глазами свободное место, машет слуге, вытирает пот. Этот — осматривался. Как охотник осматривает заросли.

Левантиец пошёл вглубь зала. Путь его пролегал мимо их топчана. Рене как раз дошёл до кульминации истории с розовым маслом, Мерит смеялась, Гийом улыбался одним уголком рта.

Человек поравнялся с ними.

И всё произошло одновременно.

Движение — плавное, как масло из опрокинутого сосуда. Рука скользнула под бесформенную одежду и вынырнула с чем-то длинным, широким, тускло блеснувшим в полумраке. Не меч или мазайра. Что-то среднее — тяжёлый широколезвийный тесак с слегка изогнутым остриём, предназначенный для рубки.

Это движение было направлено на Гийома.

На шею Гийома.

Санура среагировала раньше, чем поняла, что делает.

Позже она пыталась вспомнить — была ли мысль? Решение? Хоть какой-то зазор между моментом, когда она увидела блеск клинка, и моментом, когда её магия сработала?

Ничего вообще. Сработал рефлекс, вбитый годами храмовой практики. «Кошачья лапка» — детское заклинание, игрушка. Толчок, способный сдвинуть небольшой предмет на пару ладоней. Девочки играли им, сбивая друг у друга чашки с водой.

Санура дернула на себя Гийома.

Принц не ожидал. Его швырнуло вперед и вниз — он рухнул между столиком и топчаном, опрокинув кувшин с каркаде, и тёмно-красная жидкость плеснула на циновку — в тот самый миг, когда лезвие тесака прошло сквозь пустое пространство, где только что была его голова.

Воздух свистнул.

Тишина. Секунда, в которой мир ещё не понял, что произошло.

А потом секунда кончилась.

Левантиец не остановился. Ни на мгновение, ни на долю мгновения. Удар ушёл в пустоту — он уже двигался дальше: ноги оттолкнулись от пола, тело взлетело — вперёд и вверх, больше метра — и он приземлился на топчан, на том месте, где секунду назад сидел Гийом. Рене вскочил, метнулся навстречу — и тесак мелькнул коротко, почти лениво. Скорее тычок, чем удар. Рене в последний миг вскинул руку, подставляя предплечье, и клинок распорол кожу от запястья до локтя. Кровь хлынула — ярко-алая, ненастоящая на вид, как краска из опрокинутой плошки.

Рене отшатнулся, зажимая рану. На его лице было не столько боль, сколько изумление.

Но Гийом уже двигался.

Санура не увидела, как он оказался под столом. Он просто был наверху — и вот он внизу, перекатившись единым слитным движением, из тех, которые она видела утром во дворе. Левантиец соскочил с топчана — и в тот момент, когда его ноги коснулись циновки, нога Гийома ударила его в голень.

Звук был — нет. Не звук. Ощущение. Как будто кто-то переломил сухую ветку, но ветка была толщиной в руку. Голень убийцы сложилась под неправильным углом, и Санура увидела — отчётливо, в деталях, которые впечатались в память намертво, — как кость прорвала кожу.

Её замутило. Желудок сжался, рот наполнился кислой слюной. То ли магическое истощение — «кошачья лапка» на живого человека, да ещё такого массивного, выжала из неё больше маны, чем она могла дать — то ли от вида того, что произошло с ногой.

Левантиец упал на одно колено.

И замер.

Нет. Не замер.

Санура увидела — и не поверила — как сломанная нога выпрямляется. Кость, торчавшая сквозь разорванную ткань, втянулась обратно. Мышцы шевельнулись, перестроились, срослись. Кожа стянулась. Три секунды — может, четыре. Не больше.

Нога стала целой.

«Нет, — подумала Санура. — Нет, так не бывает. Исцеление такой раны — это жрец высокого уровня, ритуал, время. Это не...»

Левантиец ткнул тесаком под стол — туда, где только что был Гийом. Лезвие ударило в деревянную ножку, расщепив её. Поздно: принц был уже с другой стороны, уже на ногах — вылетел из-под стола так, будто под ним была пружина.

Пауза.

Крохотная, в одно дыхание. Гийом стоял, чуть согнув колени, разведя руки — пустые руки, без оружия. Левантиец — уже на столе, полностью восстановившийся, с тесаком, направленным на принца. Лицо убийцы было пустым. Совершенно пустым. Ни злости, ни боли, ни азарта — ничего. Как у человека, выполняющего скучную, рутинную работу.

Потом он прыгнул.

Гийом шагнул ему навстречу.

Они столкнулись на полушаге — и Санура поняла, что означает «нечеловечески быстро». Потому что это было действительно нечеловечески. Тесак описал дугу — Гийом отклонился, пропуская лезвие мимо лица — так близко, что оно наверняка обожгло кожу ветром. Одновременно он ударил левой рукой — не кулаком, ладонью, снизу вверх — в запястье руки с оружием. Удар развернул убийцу, и правый локоть Гийома с хрустом врезался ему в лицо.

Левантиец отлетел. Не упал — именно отлетел, оторвавшись от земли, и приземлился на спину в трёх шагах. Кровь — из разбитого носа, из рассечённой брови — веером расплескалась по циновкам.

Гийом крутанулся на опорной ноге и ударил с разворота — ступнёй в живот поднимающемуся противнику. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Левантийца сложило пополам.

Но рука с тесаком — рука, которая по всем законам должна была выронить оружие — дёрнулась. Клинок чиркнул по бедру принца. Неглубоко, вскользь — но лезвие было бритвенно острым, и кожа разошлась, как ткань, и кровь побежала по ноге, пропитывая ткань бре, тёмная на тёмном.

Гийом отскочил. Тяжело дышал. Кровь текла по бедру, по колену, капала на циновку.

Рядом стоял Рене — смертельно бледный, с левой рукой, прижатой к груди, с правой, вытянутой вперёд, сжатой в кулак. Кровь с его раны ручейком стекала по пальцам и капала на пол.

Левантиец поднялся. Встал. Вытер кровь с лица тыльной стороной ладони — машинально, без выражения. Направил тесак на Гийома.

Его лицо уже было целым.

«Он регенерирует, — подумала Санура с ледяным, звенящим ужасом. — Он всё время регенерирует. Его нельзя убить. Его нельзя…»

Асассин перешёл в атаку.

Он был быстрее. Гийом мог лишь уклоняться — тесак мелькал снова и снова, горизонтально, вертикально, по диагонали, и каждый раз лезвие проходило так близко, что Санура слышала, как оно рассекает воздух. Рене зашёл сбоку, бросился наперерез — и получил короткий, экономный укол в грудь. Не глубокий. Достаточный. Баронет рухнул на циновку и не встал.

— РЕНЕ! — крик Гийома — первый звук, который он издал с начала боя.

И тут в дело вступила Мерит.

Она не умела драться. Она не знала боевой магии. Она была мемфисская девочка из семьи писца, и самым воинственным поступком в её жизни до этого момента было — швырнуть тряпкой в кошку, стащившую рыбу с кухонного стола.

Мерит швырнула солонку.

Керамическая плошка попала асассину в плечо. Никакого эффекта. Мерит схватила подушку — бросила. Подушка отскочила от его спины, как от стены. Мерит вцепилась в маленькую амфору с маслом — из тех, что стояли на каждом столике — и метнула изо всех сил.

Амфора попала в голову.

Глиняный сосуд разлетелся. Масло залило убийце глаза, лицо, волосы. Он дёрнулся — на секунду, на одну секунду — и этой секунды Гийому хватило.

Принц рванулся вперёд. Прямой удар — правый кулак в лицо, в скользкое от масла, окровавленное лицо, — и левантиец отшатнулся, и Гийом перехватил его левую руку, ту, которая была свободна, и одним коротким, выкручивающим рывком ломает её в локте.

Хруст.

Одновременно — бросок. Левантиец ударился о циновку спиной, и от удара топчан рядом подпрыгнул.

И одновременно — тесак, зажатый в правой руке, которую принц не контролировал, описал короткую дугу и чиркнул по его боку. Не тычок, длинный порез, от ребра до бедра. Неглубокий.

Кровь хлынула.

Именно хлынула. Как вода из разбитого кувшина. Рубашка потемнела, пропитавшись насквозь. Кровь потекла вниз, по бре, на циновку.

Принц шагнул назад. Прижал руку к боку. Между пальцев текло тёмно-красное.

Левантиец встал.

Его сломанная рука свободно двигалась. Лицо было таким же пустым.

Санура сидела на топчане. Её трясло. Мана была на нуле — «кошачья лапка» выжала всё, и тело отзывалось тошнотой и слабостью. Перед глазами плыло. Руки не слушались.

Но где-то внутри что-то шевельнулось.

Жреческая магия — шестнадцать. Уверенный начальный уровень. Базовые ритуалы Бастет.

Ей не нужен был ритуал. Не нужна мана для ритуала.

Ей нужна была Госпожа.

Санура закрыла глаза. И произнесла слово, одно-единственное, не заклинание или молитву. Имя. Так, как произносят его в отчаянии, зовя кого-то, кто обязан ответить. С абсолютно верой в то, что тебя услышат.

«Подруга Богов — пассивная способность неизвестного происхождения».

За спиной левантийца раздался голос.

Ленивый. Мурлыкающий. Так могла бы говорить кошка, которую разбудили, но которая решила пока не сердиться.

— И что тут у нас? Кто обижает котят?

Асассин медленно обернулся.

Из тени в дальнем углу чайханы — тени, которой секунду назад не было, которая возникла сама по себе, как возникает тень от облака, закрывшего солнце, — вышла женщина.

Нет. Не женщина.

Невысокая, гибкая, в чисто-белом платье, струившемся по фигуре так, будто было не из ткани, а из лунного света. Кошачьи ушки — два черных бархатных треугольника — торчали над волосами цвета полуночи. Тонкий хвост лениво покачивался, постукивая кончиком по обнажённым лодыжкам.

Глаза были вертикально-зрачковые. Золотые. И в них не было ничего ленивого.

Бастет. Малая богиня. Покровительница кошек, домашнего очага и — при необходимости — Госпожа Резни.

— Давно я такого не видела… — Она склонила голову набок, разглядывая левантийца, как кошка разглядывает мышь, которая имела глупость выбежать на середину комнаты. — Последователь Баала? В Египте?

Пауза. Бастет обошла замершего убийцу по кругу — неторопливо, мягко, ставя ступни одну перед другой, как по невидимому канату.

— Твой хозяин знатной дури накурился вместо ладана, — произнесла она задумчиво. — Прислать фанатика в сердце моей земли. На моих котят.

Она остановилась. Улыбнулась. Улыбка была — кошачья. Без тепла.

Левантиец разжал пальцы. Тесак выпал из руки и ударился о циновку с глухим тупым стуком, неожиданно тихим в оглушительной тишине. Затем он обхватил себя руками — крест-накрест, как человек, которому внезапно стало холодно, — и склонил голову.

И лопнул.

Санура не нашла другого слова. Он именно лопнул — как перезрелый плод, как пузырь на поверхности болота, как что-то, что держало форму только до определённого момента, а потом перестало. Тело разорвалось изнутри, и содержимое — кровь, кости, мясо, ткань, всё вперемешку — разлетелось во все стороны, забрызгав стены, топчаны, столики, циновки, потолочные балки.

Мирная чайхана с мятным запахом и ленивыми опахалами превратилась в скотобойню.

— Фу, — сказала Бастет, брезгливо отряхивая подол платья, на котором, впрочем, не осталось ни капли. — Какая гадость. Чегой-то он?

Санура обнаружила, что лежит на топчане. Когда она легла — не помнила. Перед глазами всё плыло. В ушах звенело. Тошнота подкатывала волнами.

Последнее, что она увидела, прежде чем темнота забрала её, — как Гийом, белый как мел, с прижатой к окровавленному боку рукой, опускается на колено рядом с неподвижным Рене.

IX

Белые стены. Иероглифы — исцеляющие формулы, вписанные в картуши, столбцами от потолка до пола. Запах мирры и чистого льна.

Санура полулежала на скамье у стены и смотрела в потолок. Рядом, плечом к плечу, сидела Мерит. Обе были цвета сердцевины свежего папируса — бледные до зелени, с тёмными кругами под глазами.

Напротив, на двух деревянных кроватях — настоящих кроватях, со спинками и ножками, штука редкая даже по мемфисским меркам, — лежали Гийом и Рене.

Рене спал. Или был без сознания — Санура не могла определить. Его обнажённый торс перехватывали льняные повязки, пропитанные лечебными мазями. Повязки на груди чуть подрагивали при дыхании — мерно, ровно. Живой. Левая рука — от запястья до локтя — тоже была в бинтах.

Гийом не спал. Он лежал на спине, повернув голову к Рене, и Санура видела его профиль — острый, бледный, с тёмными полумесяцами теней под глазами. Его бок был забинтован от ребра до бедра. Правое бедро тоже. Ткань повязок местами проступала розовым.

У входа в палату стоял гвардеец фараона. Синий с золотом — цвета дворцовой стражи. Неподвижный, как изваяние. С копьём, упёртым в каменный пол.

Мерцание.

Тень в углу — тень, которой не должно было быть, потому что масляные лампы стояли так, что углов без света не оставалось, — сгустилась, уплотнилась и приняла форму.

Бастет выступила из ничего так, как входят в комнату — просто, буднично, без спецэффектов. Посмотрела на Сануру. Посмотрела на Мерит. Жестом — коротким, не терпящим возражений — велела Сануре оставаться на месте. Мерит, которая при виде богини дёрнулась, явно собираясь рухнуть на колени, Бастет мягко втолкнула обратно на скамью.

— Сидеть, — сказала она негромко. — Обе.

Богиня повернулась к кроватям. Несколько секунд молча смотрела на раненых. На порез, проступавший розовым сквозь бинты на боку Гийома. На повязки на груди Рене.

Потом сказала — тихо, задумчиво, почти про себя:

— Это война, котята. Сехмет будет довольна.

Санура сглотнула. Горло было сухим.

— Госпожа… — голос хрипел, не слушался. — Кто это был?

Бастет не обернулась. Она смотрела на Гийома — на мальчика, которому наследный титул и восемнадцать единиц владения мечом не помогли бы, если бы не одна худая шестнадцатилетняя жрица, сработавшая на инстинктах.

— Последователь Баала, — сказала Бастет. — Фанатик. Смертник. Накачан тёмной теургией по самые уши — отсюда регенерация. Боевая кукла.

— Но зачем? — прошептала Мерит. — Зачем нападать на…

— На наследника Крита? — Бастет повела ухом. — В самом сердце Мемфиса? Хороший вопрос. Правильный.

Она помолчала.

— Неправильный ответ: чтобы убить мальчика. Правильный ответ: чтобы показать, что могут. Что рука дотянется. Что Египет — не крепость.

Бастет наконец обернулась к Сануре. Золотые глаза были серьёзными — без обычной ленивой насмешливости, без кошачьей игривости. Просто — серьёзными. Как у существа, прожившего тысячи лет.

— Ты молодец, котёнок, — сказала она просто. — Без тебя он был бы мёртв. И твоя подруга — молодец. — Взгляд скользнул к Мерит. — Амфора с маслом. Хм. Кто бы подумал.

Мерит издала тихий звук — то ли смешок, то ли всхлип.

— Они поправятся? — спросила Санура.

— Конечно. Если кого донесли до коллегии Исиды, то умереть ему уже не удастся. Через неделю встанут. Через две — забудут. — Бастет хмыкнула. — Шрамы останутся. Полезная штука. Напоминают.

Бастет взглянула на франков.

— Пепе уже знает, — сказала она. — Портал в Доме Жизни перекрыт. Все порталы перекрыты. Город прочёсывают.

Она шагнула к Сануре. Наклонилась. Провела ладонью по бритой голове — лёгко, как гладят котёнка.

— Спи, — сказала Бастет. — Тебе нужно. Магическое истощение — это не шутка, даже для тех, кто думает, что «кошачья лапка» — это пустячок.

— Это пустячок, — прохрипела Санура. — Детское заклинание.

— Детское заклинание, которым ты сдвинула франка весом вдвое больше твоего. Без подготовки, без концентрации, на чистом инстинкте. — Бастет чуть наклонила голову. — Знаешь, что это значит?

— Что?

— Что ты выросла, котёнок.

Бастет выпрямилась. Повернулась к выходу. Сделала шаг — и остановилась.

— И да, — сказала она, не оборачиваясь. — Пепе хочет вас видеть. Всех четверых. Когда встанете.

— Пепе? — переспросила Санура. — Лично?

— Лично.

— О нет…

Уголок рта Бастет дрогнул. Совсем чуть-чуть. Тень кошачьей улыбки.

— О да, — сказала богиня и растворилась в тени, из которой пришла.

Санура уткнулась лицом в плечо Мерит. Мерит обняла её. Обе молчали.

За окном — за узкой прорезью в побелённой стене с исцеляющими иероглифами — садилось мемфисское солнце, заливая город медовым, почти осязаемым светом.

Обычный день в столице Египта.

Первый день войны.

***

Начало романа - https://author.today/work/581005