Эндрю Д. Кауфман

Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас

Глава 1

Эндрю Д. Кауфман

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик:Валерия Башкирова

Редактор:Евгений Яблоков

Главный редактор:Сергей Турко

Руководители проекта:Анна Деркач, Павел Буранов

Арт-директор:Юрий Буга

Дизайн обложки:Алина Лоскутова

Корректоры:Татьяна Редькина, Елена Аксёнова

Верстка:Кирилл Свищёв

В книге использованы фотографии:Shimkovich Svetlana / Shutterstock; Artyom Mirniy / Shutterstock; Andrey Ruzin / Shutterstock; Государственный музей Л. Н. Толстого; Российская национальная библиотека; фотографии из общедоступных источников

This edition published by arrangement with Massie McQuilkin & Altman Literary Agents and Synopsis Literary Agency

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается Корин и Айану, которые каждый день помогают мне «любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях»[1]

Художник для того, чтобы действовать на других, должен быть ищущим, чтоб его произведение было исканием. Если он все нашел и все знает и учит или нарочно потешает, он не действует. Только если он ищет, зритель, слушатель, читатель сливается с ним в поисках.

Л. Н. Толстой. Дневник, декабрь 1900 г.[2]{1}

Напутствие читателю

Осенью 1987 года, поступая в Амхерстский колледж, я был совершенно уверен, что выберу экономику или политологию в качестве специальности, а изучать русский язык продолжу где-нибудь еще, как делал это с младших классов средней школы. Горбачев пришел к власти всего за несколько лет до этого, и, поскольку в тогдашнем Советском Союзе открылись возможности для бизнеса, мои родители мудро посоветовали мне, еще будучи учеником средней школы в Мичигане, начать изучать русский язык. Тогда я и понятия не имел, что это, казалось бы, не самое важное решение, принятое по чисто прагматическим соображениям, станет началом главного духовного путешествия в моей жизни.

На втором курсе университета я начал посещать обзорные лекции по русской литературе. В первые же дни профессор предложил поработать с книгой еще сложноватой для нас, студентов. Речь шла о, наверное, самом знаменитом романе в мире, а именно о шедевре Толстого «Война и мир». Помню, как я бродил по извилистым дорожкам кампуса с до смешного толстым, зачитанным почти до дыр томом с вываливающимися страницами, уголки которых читатели загибали, а потом аккуратно разглаживали; количество этих страниц выражалось четырехзначным числом. По вечерам я читал роман, скрючившись на потертом красном двухместном диванчике возле стеллажей с книгами в цокольном этаже библиотеки имени Роберта Фроста[3] или в отсутствие соседей по комнате в общежитии сворачивался с книгой клубком под покрывалом на своей на редкость неудобной кровати. Барахтаясь в океане подробностей, впечатлений и неудобопроизносимых имен, я все глубже погружался в мир другой страны, который тем не менее начинал казаться мне странно знакомым.

Один из героев книги, особенно яркий, совершенно как живой, словно выступал с ее страниц, обращаясь непосредственно ко мне. Это был Пьер Безухов – неуклюжий двадцатилетний очкарик, только что вернувшийся из Европы, где прожил 10 лет, и пытавшийся найти свое место в быстро меняющейся России. Мне, юноше, выросшему в маленьком городке на американском Среднем Западе и внезапно очутившемся на холодном деловом Северо-Востоке, были понятны чувства Пьера; я находил у себя много общего с тем, что творилось в его мятущейся душе. Мне было знакомо страстное стремление Пьера к осмысленной, подлинной и полной жизни. Его долгая, извилистая дорога к истине увлекала и вдохновляла меня, и я, поначалу едва не заплутавший в тексте Толстого, вскоре начал узнавать себя в нем.

На сегодняшний день мы со Львом Толстым уже почти 25 лет вместе. Я знаю его дольше, чем многих друзей и коллег, а наши отношения, как недавно заметила моя жена Корин, с некоторым беспокойством наблюдая за тем, как нежно я поглаживаю потрепанную обложку старого университетского издания «Войны и мира», куда глубже. У нас были взлеты и падения, случались и разногласия, мы даже несколько раз расставались. После аспирантуры мне настолько осточертела академическая жизнь, что я бросил Толстого и русскую литературу в целом ради заманчивой перспективы артистической карьеры. Я вернулся к старому графу лишь несколько лет спустя и был поражен, обнаружив, что в мое отсутствие он стал еще мудрее, а роман «Война и мир» так же свеж и важен для меня, как много лет назад, когда я впервые прочел его, – и даже более того. Как это бывает с большинством длительных отношений, я заново открыл для себя причины, по которым когда-то влюбился в Толстого. Я полюбил его прежде всего за сочетание скептицизма и надежды, за детское любопытство, с которым он смотрит на мир, прекрасно понимая, кто есть кто и что есть что. Я полюбил его за то, что он отваживается верить в человеческую доброту, даже если его рациональный ум указывает на тысячу причин, по которым делать этого не стоит; за вечную готовность окунаться прямо в реку жизни, плескаться и играть в ее водах, отлично зная, что ниже по течению наверняка маячит бушующий водопад.

Когда сегодня российские школьники знакомятся с «Войной и миром», мальчики обычно читают исключительно «про войну», а девочки – «про мир». В результате те и другие не просто пропускают события, которые кажутся им неинтересными, но упускают самую суть романа. Нелишне напомнить, что в русском языке слово «мир» означает как отсутствие

Тем не менее из всей этой разноголосицы, из всех этих столкновений «Войны и мира» рождается удивительное, обнадеживающее видение мира как места, которое, несмотря ни на что, исполнено смысла. И пускай автор этого «рыхлого, растянутого монстра», как называл американский писатель и критик Генри Джеймс длинные романы викторианских времен, не желает связывать разные вещи в единое целое и придавать тексту добротную, изысканную литературную форму, все же у читателя романа не остается впечатления, что, как считали некоторые «просвещенные» современники Толстого, мир, в котором мы живем, – всего лишь отражение взаимодействия великого множества физических, химических и биологических сил. Жизнь, какой нам показывает ее Толстой, одновременно беспорядочна и осмысленна, прозаична и поэтична, чувственна и разумна – и, чтобы мы это увидели, требовалась такая литературная форма, которая позволила бы показать и детали, и общую картину, представить читателю взгляд более широкий, нежели тот, который был свойствен многим современникам Толстого, застрявшим на мелочах и погрязшим в идеологических разногласиях.

«В умной критике искусства, – писал Толстой своему другу философу Николаю Страхову в 1876 году, – всё правда, но не вся правда, а искусство потому только искусство, что оно всё»{3}. Поэтому, объяснял он ему в другом письме, «нужны люди, которые бы показывали бессмыслицу отыскивания мыслей в художественном произведении и постоянно руководили бы читателей в том бесконечном лабиринте сцеплений, в котором и состоит сущность искусства»{4}. Иными словами, необходимы люди, которые, вместо того чтобы деконструировать литературное произведение, то есть разрушать его в процессе анализа ради продвижения своих идеологических или профессиональных установок, стремились бы конструировать его, то есть воссоздавать во всей полноте на благо читателей всего мира; люди, которые вместо того, чтобы расщеплять книгу на элементы, как химический препарат в чашке Петри, обращались бы с ней как с живым, дышащим существом.

В московском музее писателя я познакомился с удивительной женщиной – хранительницей рукописей Толстого. Когда миниатюрная 70-летняя дама с сухим морщинистым лицом и тонкими седыми волосами рассказывает о том, каково это – прикасаться к страницам черновиков «Войны и мира», ее светлые и добрые, как у святой, глаза загораются и собеседнику хочется как можно скорее оказаться там, где хранятся рукописные страницы, и прикоснуться к ним. «Они любят, когда с ними работают», – говорит дама и улыбается так радостно, как если бы рассказывала о своих детях или внуках. Ничего удивительного – для нее эти рукописи живые. В самом деле, мудрые слова этой женщины следовало бы выбить над входом в каждую школу, в каждую университетскую аудиторию, где читают лекции по литературе: «Книги – живые». Они любят, когда их не просто «изучают», а взаимодействуют с ними на глубоко личном уровне, полностью отдаваясь чтению; при этом и пространство читательского «я», и мир книги расширяется до такой степени, какую трудно себе представить.

Я старался быть именно таким читателем – таким, каким, мне кажется, Толстой хотел бы видеть читателя своего романа. Увенчались ли мои старания успехом? Кто знает… Одно могу сказать с уверенностью: я дал «Войне и миру» шанс войти в мою жизнь и надеюсь, что вы сделаете то же самое.

Искатель истины. Толстой идет из Москвы в Ясную Поляну,

1886 или 1888 г.

Введение

Времена трудные, страх и тревога нарастают, люди ищут ответы на важные (и не очень) вопросы. Страна воюет, предчувствие перемен носится в воздухе, будущее неопределенно. Добро пожаловать в Россию начала XIX столетия! Добро пожаловать в мир Льва Толстого и «Войны и мира»!

Величайший русский писатель умер более века назад, однако мудрость, содержащаяся в его самом известном сочинении, сегодня актуальна как никогда. Книга, которую большинство критиков считают самым выдающимся романом всех времен и народов, принадлежит и к числу тех, которых больше всего боятся читатели. Ничего удивительного: в ней около 1500 страниц, 361 глава, 566 000 слов. Тем не менее она вновь и вновь переиздается. Регулярно «Война и мир» входит на Amazon в число 50 главных бестселлеров в категории «Мировая литература» и занимает третью строку в списке самых продаваемых книг о войне. Несмотря на то, что в 2006 и 2007 годах вышло сразу три новых перевода романа, издательство Oxford World's Classics в 2010 году выпустило новое издание в великолепном переводе Луизы и Эймлера Мод.

В июле 2009 года в рейтинге журналаNewsweek«Война и мир» стояла на первом месте в списке 100 великих романов, опережая романы Оруэлла «1984» (2-е место) и Джойса «Улисс» (3-е место). В 2007 годуThe AARP Bulletin– издание, которое читают миллионы людей, – включило роман в число четырех важнейших книг, которые к 50 годам обязан прочесть каждый. А по результатам опроса, проведенного в 2009 году газетойThe New York Times,«Война и мир» признана классическим произведением мировой литературы, которое люди чаще всего читают в метро.

На популярность «Войны и мира» не повлияли ни выбор Опрой Уинфри «Анны Карениной» для обсуждения в ее «Книжном клубе» летом 2004 года, ни экранизация в 2012 году этого романа с Кирой Найтли и Джудом Лоу в главных ролях. Роман «Анна Каренина», изобилующий семейными проблемами, разрушенными браками и яркими эротическими сценами и заканчивающийся одним из самых страшных в мировой литературе самоубийств, написан словно специально для Опры и Голливуда. Но «Война и мир»? Что могут увидеть в книге о Наполеоновских войнах начала XIX века все эти преданные читателиNewsweek,пенсионеры и спешащие на работу пассажиры метро?

Отражение сегодняшнего времени.

Век «Войны и мира» был, знаете

Толстой неслучайно выбрал для «Войны и мира» именно это смутное время. Годы, когда он писал роман, – 1860-е – во многом были не менее бурными. Страна потерпела унизительное поражение от французов и англичан в Крымской войне. Александр II решил компенсировать ущерб за счет модернизации практически всех сторон российского общества и затеял целый ряд глубоких социальных, экономических и политических реформ, включая вызвавшую много споров отмену крепостного права в 1861 году. Все это лишь углубило многолетний раскол между либералами, мечтавшими о более быстрых и радикальных изменениях, и консерваторами, надеявшимися на возвращение привычных старых порядков. Помимо всего прочего, нарастанию хаоса способствовало и зарождение капитализма в стране с многовековыми феодальными и аграрными традициями.

Александр Герцен, один из главных сторонников реформ, блестяще выразил царившую атмосферу кризиса в своем журнале с говорящим названием «Колокол»: «Гроза приближается, этого отвергать невозможно. В этом соглашаются люди революции и люди реакции. У всех закружилась голова; тяжелый, жизненный вопрос лежит у всех на сердце и сдавливает дыхание»{5}. К 1863 году, когда Толстой приступил к работе над «Войной и миром», «тяжелые вопросы», о которых писал Герцен и которые ранее ставились лишь интеллектуалами, уже выплескивались со страниц умных журналов и из академических аудиторий на улицу, проникая во все уголки российского общества.

Социальная ткань истончилась до предела; Толстой остро это ощущал. «Мы начинаем с начала на новых основаниях»{6}, – писал он в 1861 году в дневнике. С одной стороны, художник, считавший себя ответственным за состояние общества и терзавшийся чувством вины, сопереживал крестьянам, веками страдавшим от крепостного права, – тем более что крепостные были и у самих Толстых. С другой стороны, этому знатному и богатому аристократу, владевшему огромными земельными угодьями, было что терять от распада традиционного общественного уклада, обеспечившего процветание нескольких поколений его предков. Под угрозой оказались и положение графа в обществе, и его финансовое благополучие.

Богатые дворяне-землевладельцы, к числу которых принадлежал Толстой, теперь были вынуждены прокладывать себе путь в незнакомом и жестоком мире свободного рынка. Многим это не удалось. Толстому тоже пришлось столкнуться с финансовыми трудностями. Начать с того, что унаследованные им земельные угодья площадью 100 акров (более 40 га) в Ясной Поляне истощились и уже не давали такого урожая, как прежде. К счастью, практичная супруга графа договорилась о публикации «Войны и мира» на очень выгодных условиях, и эти дополнительные средства позволили на время смягчить финансовые проблемы семьи. И вот в 1869 году Толстой отправляется в путь, чтобы купить земли, и в Арзамасе, в доме, где он останавливается на ночлег, у него случается сильнейшая паническая атака. В письме к жене Толстой описывает ее так:

Третьего дня в ночь я ночевал в Арзамасе, и со мной было что-то необыкновенное. Было 2 часа ночи, я устал страшно, хотелось спать и ничего не болело. Но вдруг на меня нашла тоска, страх, ужас такие, каких я никогда не испытывал. Подробности этого чувства я тебе расскажу впоследствии; но подобного мучительного чувства я никогда не испытывал, и никому не дай Бог испытать{7}.

Острое чувство тревоги поставило писателя на грань суицида (в те времена еще не было транквилизаторов). Опасаясь беды, он даже попросил жену спрятать все имевшиеся в доме ножи, ружья и веревки. К счастью, самого страшного не случилось. Толстой много читал и размышлял о случившемся и пришел к поразительному выводу: он, всемирно известный автор «Войны и мира», потерпел полный жизненный крах, потому что всю жизнь шел по неверному пути. «Что же я делал во всю мою тридцатилетнюю сознательную жизнь? – Я не только не добывал жизни для всех, я и для себя не добывал ее. Я жил паразитом и, спросив себя, зачем я живу, получил ответ: ни зачем»{8}.

В результате Толстой решил посвятить остаток жизни написанию морализаторских статей и религиозных трактатов, призывающих читателей жить в соответствии с евангельскими заповедями, которые привлекали его все больше и больше. Знаменитый современник Толстого писатель Иван Сергеевич Тургенев умолял графа прекратить морализаторство и вернуться к тому, что получалось у него лучше всего, то есть остаться великим художником. Но Толстой и не подумал последовать совету бывшего друга, давно ставшего врагом, которого граф однажды даже вызвал на дуэль.

По сей день многие исследователи настаивают на существовании «двух Толстых»: до кризиса в Арзамасе и после него. Как будто жизнь человека, тем более такого сложного, как Толстой, можно разделить на до и после! Это, конечно, ерунда. На самом деле нервный срыв, случившийся в Арзамасе, был не началом второй жизни писателя, а скорее продолжением поисков, начатых несколько лет назад, в трудные 1860-е, – поисков неизменного, вечного смысла в жестоком и беспрестанно меняющемся мире. Ни в каком другом произведении писателя эти поиски не описаны с такой полнотой, как на страницах «Войны и мира».

«Война и мир» – это все. Это и военная проза, и семейная сага, и любовная история. Но прежде всего это книга о людях, пытающихся найти точку опоры в раскалывающемся на куски, распадающемся мире. Это роман о людях, стремящихся жить осмысленной жизнью в стране, раздираемой в клочья войной, социальными изменениями и духовным смятением. В 1860-х годах в России модно было рассуждать о смерти, смысле жизни и духовном просветлении, и роман Толстого стал, пожалуй, самым значимым вкладом в эти дискуссии. Приведут ли нас проблемы и беды начала XXI века к духовному пробуждению (или хотя бы заставят просто очнуться) – совершенно неясно. Однако в любом случае мы обнаруживаем себя в новой, незнакомой реальности, и здесь Толстой может сказать нам нечто важное.

Как и мы, герои Толстого ошибаются, страдают и заходят в тупик. Порой, однако, даже в самых трудных обстоятельствах они переживают моменты высшего блаженства и внезапного озарения. Комфортная, привычная, размеренная жизнь в один миг ломается, восприятие жизни становится особенно острым, а понимание того, что значит жить,

Это может послужить утешением многим из нас: матери, у которой сын погиб в Афганистане; отцу четверых детей, вложившему все свои сбережения в финансовую пирамиду Бернарда Мейдоффа[6]; молодоженам, лишившимся работы или вынужденным трудиться за ничтожную плату, которой едва хватает на погашение грабительских студенческих кредитов, а значит, не смеющим и мечтать о покупке собственного дома. Казалось бы, для всех настали тяжелые времена. В эпоху, когда США переживают самые серьезные финансовые трудности со времен Великой депрессии, когда нам слишком часто является хорошо знакомый призрак войны, а будущее для многих остается туманным, мы начинаем понимать экзистенциальную тоску Толстого и его персонажей.

Как и все великие учителя, Толстой хорошо знал свой предмет. Его классной комнатой был весь мир, наставником – опыт, а испытания и ошибки – особенно ошибки – самыми надежными средствами обучения. Генри Джеймс метко назвал Толстого «отражателем столь же огромным, как природное озеро; чудовищем, подчиненным своему великому предмету – всей жизни»{9}.

Между тем жизнь Толстого представляла собой мешанину парадоксов, опутанную паутиной противоречий. Бородатый русский мудрец, чьи работы служили источником вдохновения для Махатмы Ганди[7] и Мартина Лютера Кинга[8], не чурался ни кровавого штыкового боя, ни жестокой дуэли с нанесшим ему оскорбление старым другом-писателем. Этот моралист, проповедовавший полное воздержание даже в браке, отличался ненасытным сексуальным аппетитом и имел внебрачного ребенка от местной крестьянской девушки. «Мне необходимо иметь женщину, – писал он в 25 лет в дневнике. – Сладострастие не дает мне минуты покоя»{10}; и снова, четыре года спустя: «Похоть мучит меня, опять лень, тоска и грусть. Все кажется вздор. Идеал недостижим, уж я погубил себя»{11}.

Во время службы в армии, когда Толстому было за двадцать, он, разглагольствуя перед друзьями об ответственности, проиграл в карты самое ценное, чем владел, – дом в Ясной Поляне, в котором родился. Надо полагать, земельный участок он все-таки сохранил, но, зная, что дорогую его сердцу усадьбу скоро снесут: разберут по доскам и кирпичикам, испытал чувство унижения, которое глубоко ранило его: «…я себе до того гадок, что желал бы забыть про свое существование»{12}, – написал Толстой в дневнике. Но уже через две недели снова взялся за старое: «Опять играл в карты и проиграл еще 200 р[ублей] сер[ебром]. Не могу дать себе слово перестать»{13}. Он по-прежнему увлекался азартными играми, устраивал попойки, путался с женщинами и бездельничал.

Толстой пытался обуздать свои страсти, ежедневно записывая правила поведения, как это делал его кумир Бенджамин Франклин[9], а на следующий день оценивал свои поступки. Оценки, увы, оставались плохими: «Смешно, 15-ти лет начавши писать правила, около 30 всё еще делать их, не поверив и не последовав ни одному, а все почему-то верится и хочется»{14}.

Человек, проповедовавший трезвость, до потери сознания напивался в обществе цыган и башкир. На язык этого пламенного патриота, в своих произведениях увековечившего историю России, французские, британские и немецкие мыслители повлияли куда сильнее, чем русские. Даже уникальный российский бренд – толстовское православие – куда больше походил на американское квакерство с его аскетизмом и прагматизмом, чем на традиционное христианство. Членам семьи и друзьям писатель рассказывал о радостях самопожертвования, но сам в роскошной столовой господского дома в Ясной Поляне продолжал наслаждаться изысканными блюдами, подаваемыми на привезенном из Европы фарфоре. Он прославлял семейное счастье, но в 82 года ушел из дома. Наконец, много лет предостерегая людей от соблазнов славы, к концу жизни приобрел мировую известность.

В последние годы его жизни в Ясную Поляну съезжались люди со всего света и спрашивали у графа совета по любым вопросам, какие только можно вообразить. Некий Джон Левитт, никому не известный американский фермер, в 1909 году написал Толстому письмо{15}, в котором благодарил русского мудреца за то, что тот открыл ему смысл жизни; следуя заветам Толстого, он попросил у графа взаймы $500. Это письмо, недавно опубликованное сотрудниками Российской академии наук, принесло Левитту 15 минут посмертной славы – о нем узнала крошечная группа ученых-славистов, – но осталось без ответа возмущенного Толстого, который предпочитал, чтобы у него просили советов, а не денег.

Уильяма Дженнингса Брайана, кандидата в президенты от Демократической партии, а позднее госсекретаря США в администрации Вудро Вильсона, во время визита в Ясную Поляну так увлекла беседа с Толстым, что он попросил Николая II, с которым должен был встречаться на следующий день, отложить аудиенцию. Действительно, в последние годы XIX века часто можно было услышать, что в России два царя – Николай II и Лев Толстой, причем последний был более почитаем.

В 1889 году, прочитав пространный очерк Толстого «О жизни», Эрнест Кросби, 33-летний американский дипломат, в то время работавший в Египте, решил, что дипломатия не его призвание, и следующие 27 лет жизни посвятил изучению творчества Толстого и чтению по всей стране лекций о нем.

В своем первом письме к Толстому Кросби благодарил графа за то, что тот открыл ему глаза на истинный смысл жизни, и делился с новообретенным духовным наставником своими размышлениями: «Я уверен, что уже никогда не стану тем скептиком, тем безнадежным и бесполезным человеком, кем был до того, как прочел Вашу книгу. Уверен, что вы будете тронуты, узнав, как благотворно влияете на людей другой крови из далеких стран»{16}.

Это радикальное изменение личности вряд ли тронуло влиятельного отца Кросби, который, используя семейные связи с будущим президентом США Теодором Рузвельтом, помогал сыну добиваться престижного дипломатического поста и, вероятно, надеялся на его более традиционную и прибыльную карьеру. Но даже Кросби-старший потерпел поражение в схватке с могущественной музой, вставшей между ним и его сыном. Правда, было решено, что если уж Эрнест собрался стать последователем Толстого, то по крайней мере должен сделать это красиво. Для этой цели мистер Кросби предоставил сыну летнее семейное поместье в Новой Англии в качестве убежища для его занятий русской литературой.

Почитаемый во всем мире пророк, вдохновивший Эрнеста Кросби своим призывом к вселенской любви, сам, однако, сталкивался с огромными трудностями, пытаясь любить свою семью и быть любимым ею. Бурная семейная жизнь Толстого давала богатый материал желтой прессе. Подобно тому как сегодня мы следим за судьбой героев реалити-шоу «Джон и Кейт плюс 8»[10], читатели всего мира следили за событиями, разворачивавшимися в саге «Лев и Соня плюс 8». (Супруга Толстого Софья родила графу 13 детей, однако пятеро из них умерли в детстве.) К концу

The New York Timesот 31 октября[11] 1910 года вышло с заголовком: «Толстой нашелся. Жена пыталась покончить с собой. Потрясенная уходом мужа и его решением стать отшельником, она хотела утопиться. Ее спасла дочь. Сообщается, что старый писатель, просивший не искать его и не следовать за ним, находится в поместье друга».

В тот же день издание, которое всегда гордилось тем, что публикует только новости, достойные печати, сочло возможным использовать бегство Толстого из Ясной Поляны и его уход от жены как повод для рассуждений о психологии знаменитостей.

Тот факт, что писатель, которому уже за 80, желает провести свои последние дни отшельником, не удивит никого из тех, кто знаком с его карьерой; но то, что он сознательно оставил жену, родившую ему 13 детей, даже учитывая его эксцентричный характер, заставляет предположить, что он выжил из ума. Многие считают, что причиной его внезапного бегства стало именно слабоумие{17}.

ИзданиеThe American Review of Reviewsвыразилось еще более откровенно: «Ни одному человеку, причинившему страдания не согласной с ним жене и детям, которых он любит, нет оправдания».

Такой финал жизни, скорее всего, не укладывался в представления графа о семейной жизни той поры, когда в возрасте 31 года он опубликовал идиллический маленький роман «Семейное счастье» (1859) или когда через несколько лет, уже работая над «Войной и миром», писал в дневнике о начале жизни с Софьей: «Мы так счастливы вдвоем, как, верно, счастливы 1 из мильона людей»{18}. Толстой рассказывал о радостях и скорбях любви красиво, как никакой другой автор. Однако, к сожалению, оказался практически не готов пронести эти сложные чувства через всю жизнь. Бывало, он вел себя как ласковый котенок, но мог внезапно превратиться в самовлюбленного нарцисса-льва. Его жизнь и поведение подтверждали правильность выбора родителями имени для сына – Лев. Неистовость царя зверей, которая так привлекала поклонников Толстого во всем мире, едва не убила жену писателя, которая за 48 лет их бурного брака неоднократно пыталась покончить с собой.

Зная все это, стоит ли прислушиваться к Толстому? Зачем?

Затем, что его жизнь, полная крайностей и противоречий, делает его не только чрезвычайно привлекательной личностью, но и на редкость хорошим учителем. Если американский философ и педагог Джон Дьюи[12] был прав, полагая, что «неудачи поучительны», то жизнь Толстого – настоящая золотая жила для учащихся. Мы можем многому научиться у этого русского писателя, делавшего одну ошибку за другой; у писателя, который прошел горнило жизни и выжил.

80-летний Толстой в Ясной Поляне, 1908 г.

Писатель, погружавшийся в самые глубины жизни, а затем описывавший ее так точно, как ни один какой-либо другой, еще и непоколебимо верил в возможности человека. В 61 год он писал изнемогавшему под грузом проблем другу: «Как ни стар, как ни болен, как ни много, как ни мало сделал, все твое дело жизни не только не кончено, но не получило еще своего окончательного, решающего значения до последнего издыхания»{19}. Этот пылкий, жизнеутверждающий дух определяет не только потрясающий жизненный путь Толстого, но и путь его персонажей.

Мир, говорит нам Толстой, – таинственное место, где все не всегда то, чем кажется, а сегодняшняя трагедия часто прокладывает путь к завтрашнему триумфу. Можно процитировать самого Толстого: «Человек течет, и в нем есть все возможности: был глуп, стал умен, был зол, стал добр, и наоборот. В этом величие человека»{20}.

Однако некоторым заветам Толстого, пожалуй, следовать все же не стоит и уж, конечно, не следует слепо подражать ему. Будучи сравнительно уравновешенным парнем из семьи бизнесменов, я, например, всегда считал, что полный отказ Толстого от коммерческого подхода к своей собственности в последние годы жизни породил множество проблем. Меня также отталкивает его стиль обращения с женой и детьми. Пытаясь жить в соответствии со своими жесткими моральными принципами и требуя того же от других, Толстой бывал ужасно непрактичен, а его совет относительно выбора карьеры, данный старшему сыну Сереже, когда тот окончил университет, – взять метлу и мести улицы{21} – свидетельствует о вопиющем пренебрежении родительскими обязанностями, так же как намерение графа раздать свое имущество и имущество семьи крестьянам и отказ от авторских прав на все ранее опубликованные сочинения, включая «Войну и мир» и «Анну Каренину».

Несколько лет назад я читал лекции в Музее-усадьбе Л. Н. Толстого «Ясная Поляна» и имел сомнительное удовольствие присутствовать при обсуждении этого решения потомками Толстого. Я спросил, что они об этом думают. Праправнук Толстого Илья считал решение правильным, полагая, что знаменитый предок не хотел, чтобы его вечные произведения превратились в рыночный товар. Прапраправнук графа (тоже Илья) не соглашался. «Финансовые соображения не менее важны, чем моральные, – сказал он и добавил почти в шутку: – Только представьте, как бы мы жили сегодня, если бы унаследовали авторские права». На самом деле потомки Толстого в этом случае жили бы ненамного лучше: в процессе строительства социализма советская власть в любом случае реквизировала бы все толстовские активы. Как бы там ни было, жаркие споры о противоречивых взглядах писателя продолжаются и в кругу его потомков, и в просвещенных академических кругах, и на страницах не столь просвещенных российских СМИ, и даже в Русской православной церкви, которая до сих пор отказывается официально отменить решение об отлучении Толстого от церкви, принятое еще в 1901 году[13], и простить писателю его гневные нападки на Церковь.

Церковь была не единственным институтом, пострадавшим от толстовского пера. Советский литературовед Михаил Бахтин был недалек от истины, когда сформулировал сокрушительный обвинительный приговор, в последние годы жизни вынесенный Толстым своему времени: «Всякая деятельность в этом мире, все равно охраняющая или революционная, одинаково лжива и зла, и чужда истинной природе человека»{22}. Более того, взгляды писателя, которого Ленин называл «зеркалом русской революции» (слова в заголовке ленинской статьи), в какой-то мере действительно служили источником вдохновения для поколения революционеров, в 1917 году полностью уничтоживших имперское самодержавие, которое начало вызывать у Толстого отвращение. К сожалению, большевики установили режим еще более жестокий и коррумпированный, чем тот, который разрушили. Толстой пришел бы в ужас, увидев, как в XX веке станут трактовать и воплощать в жизнь некоторые его идеи радикальных социальных изменений. Однако вряд ли можно винить писателя в том, что случилось в России в 1917 году. Да, люди прислушивались к его словам. Но

Во второй половине XIX века, ознаменовавшейся тиранией власти в сочетании с революционной лихорадкой и стремительной индустриализацией, читатели из всех лагерей, искавшие пути решения проблем современности, видели в полемических трактатах Толстого либо прямую поддержку собственных установок, либо ненавистные им идеологемы и возможность использовать писателя в качестве мальчика для битья. Вы считаете, что современное искусство катится в пропасть? Отлично; значит, статья «Что такое искусство?» (1897) написана для вас. Говорите, что правительство не решает проблемы, а только создает их? О том же говорится в трактате «Царство Божие внутри вас» (1890–1893). Люди спиваются? Тогда бегите (или, как водится у пьяниц, бредите, шатаясь и спотыкаясь) в книжную лавку и хватайте статью «Для чего люди одурманиваются?», впервые опубликованную в 1890 году в качестве предисловия к книге П. С. Алексеева «О пьянстве», посвященной российскому движению за трезвость.

Но одно дело – слушать проповеди Толстого и совсем другое – погружаться в его художественную прозу. Идея – это то, что вы можете разделять или не разделять, с чем можете соглашаться или спорить, но произведение искусства, если оно великое, выше любых разногласий: оно рисует жизнь во всей ее непередаваемой противоречивости. Никто не понимал этого лучше Толстого. Как, в конце концов, вы можете «соглашаться» или «не соглашаться» с «Войной и миром»? Не можете, потому что Толстой в романе не столько дает ответы на вызовы жизни, сколько говорит об отношении к ней. Следуя своему же совету, который я выбрал в качестве эпиграфа к этой книге, он призывает нас не жить по чужим (в том числе толстовским) рецептам, но вместе с ним и героями его книг пуститься в путь на поиски более глубокого смысла, постоянно задавая трудные вопросы и обретая собственный живой опыт.

«Герой же моей повести, – писал Толстой, когда ему было всего 27 лет, – которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, – правда»{23}. Вряд ли сегодня посмеет написать подобное какой-либо молодой, даже самый амбициозный автор; Толстому, когда он писал о любви к своему герою и о правде, явно не хватало самоиронии. Но, знаете ли, «Войну и мир» Толстой создавал не ради победы в конкурсе на самое популярное литературное произведение. Он искал правду и стремился помочь читателям в ее поисках.

«Война и мир» – роман очень длинный. Моя книга относительно коротка. Я выстраиваю текст по тематическому принципу – каждая глава посвящена какой-то одной теме вне хронологической последовательности: «Планы», «Творчество», «Озарение», «Успех», «Идеалы», «Счастье», «Любовь», «Семья», «Мужество», «Смерть», «Стойкость», «Истина». Рассматривая эти базовые концепты, я напоминаю читателям о том, что хорошо понимал Толстой: ни одно слово не может передать все богатство того опыта, которое оно стремится описать. Думаете, вы знаете, что такое счастье? Или успех? Или мужество? Подумайте хорошенько, предлагает Толстой. Сколько бы ни было в книге слов – пусть даже 566 000! – их не хватит для того, чтобы передать всю противоречивость и величие жизни. Но в этом по определению несовершенном царстве языка Толстой был царем; ему точнее, чем любому другому писателю, удавалось передавать с помощью слов то, что словами передать невозможно. Вот почему я, как вы увидите далее, столь щедро цитирую роман, а также другие произведения Толстого. Делаю это для того, чтобы читатель как можно ближе соприкоснулся с восхитительной толстовской прозой.

В своей книге я привожу биографические и исторические сведения, представляю философские рассуждения Толстого, выражаю восхищение его литературным даром и приглашаю читателей вместе с ним и его героями отправиться на поиск ответов на «проклятые вопросы» о жизни. Кто я? Почему я здесь? Как жить? В каждую главу вплетены поучительные истории из жизни Толстого, к тому же я пишу о своих четвертьвековых странствиях с Толстым и его потомками по России и США, откровенно рассказываю и о моем собственном, иногда трудном и опасном, духовном путешествии. Работая над книгой, я стремился осветить и вдохновить читателей мудростью Толстого – ведь я и сам преобразился под влиянием его творений. Книга адресована тем, кто ищет новые ответы на вызовы современности, и тем, кто хотел бы больше узнать об одном из величайших писателей мира и его личности, поражавшей воображение огромного множества людей.

Я пытался показать в Великом Человеке обычного человека и представить читателям живые идеи, содержащиеся в величайшем из великих творений. Надеюсь, что моя книга побудит самых разных людей прочесть – или перечитать – произведения Толстого. Это своего рода спутник «Войны и мира», дополнение к роману; надеюсь, книга порадует даже тех, кто пока не прочел ни одной толстовской строчки. Полагаю, она поможет сделать шедевр великого романиста более доступным, актуальным и захватывающим.

Работая над «Войной и миром», Толстой даже свою философию творчества объяснял как истинный художник.

Цель художника не в том, чтобы неоспоримо разрешить вопрос, а в том, чтобы заставить любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях. Ежели бы мне сказали, что я могу написать роман, к[отор]ым я неоспоримо установлю кажущееся мне верным воззрение на все социальные вопросы, я бы не посвятил и двух часов труда на такой роман, но ежели бы мне сказали, что то, что я напишу, будут читать теперешние дети лет через 20 и будут над ним плакать и смеяться и полюблять жизнь, я бы посвятил ему всю свою жизнь и все свои силы{24}.

Цель моей книги – поддерживать этот удивительный процесс, помогать читателям плакать и смеяться и благодаря необыкновенному видению Толстого, может быть, даже «полюблять жизнь».

Планы

Шахматная игра ума идет независимо от жизни, а жизнь от нее.

Л. Н. Толстой. Дневник, март 1863 г.{25}

В 19 лет у Толстого, дворянина и владельца обширного имения, были большие планы на будущее. Он перечислил их в своем дневнике:

1) Изучить весь курс юридических наук, нужных для окончательного экзамена в университете. 2) Изучить практическую медицину и часть теоретической. 3) Изучить языки: французский, русский, немецкий, английский, итальянский и латинский. 4) Изучить сельское хозяйство, как теоретическое, так и практическое. 5) Изучить историю, географию и статистику. 6) Изучить математику, гимназический курс. 7) Написать диссертацию. 8) Достигнуть средней степени совершенства в музыке и

Чтобы не сбиться с пути, Толстой составил систематизированный список правил, которые намеревался соблюдать неукоснительно. Вот лишь некоторые разделы этого списка из дневника писателя:

Правила для развития воли телесной

Правила для развития воли чувственной

Правила для развития воли разумной

Правила для развития памяти

Правила для развития деятельности

Правила для развития умственных способностей

Правила для развития чувств высоких и уничтожения чувств низких, или иначе: правила для развития чувства любви и уничтожения чувства самолюбия

Правила для развития обдуманности{27}

Человек, составивший планы на жизнь. Толстой-студент, 1849 г.

Ах да, у Толстого было еще одно правило: «Первое правило, которое я назначаю, есть следующее № 1. – Исполняй все то, что ты определил быть исполнену… Не исполнил правила»{28}. Толстой не преувеличивал. Об этом свидетельствуют его «достижения» за те пять лет, когда он писал список своих намерений:

• Некоторое время учился в Казанском университете, но не окончил его.

• Переехал в Петербург, планировал поступить в университет, а затем на государственную службу, но увлекся картами, женщинами и вином и ничего этого не сделал.

• Потерпел неудачу на поприще сельского хозяйства, управления недвижимостью и аграрных реформ.

• В своем имении открыл школу для крестьянских детей, но из этой затеи ничего не вышло.

• Проиграл в карты несколько десятков тысяч рублей (по сегодняшнему курсу около $500 000).

• Проиграл в карты дом в Ясной Поляне, в котором родился.

• Потерпел неудачу в отношениях со всеми женщинами, которых пытался завоевать.

• Вместе с братом посещал бордель и плакал от стыда, когда приходило время расплачиваться.

• Несколько раз лечился от венерических заболеваний.

• Начал страдать усиливающимися приступами ипохондрии, у него развился патологический страх смерти.

• Утратил веру в Бога, снова обрел ее, а затем опять потерял.

Правда, Толстой отличился на военной службе на Кавказе, ему было присвоено звание поручика. Но вот что интересно: он добился успеха в деле, которое и не думал включать в свой список юношеских амбиций, – в сочинительстве. Это было одним из немногих достижений, украсивших его довольно унылое резюме. До того момента все, за что Толстой ни брался, оканчивалось неудачей, так что в результате он пришел к неутешительному выводу: «Легче написать 10 томов философии, чем приложить какое-нибудь одно начало к практике»{29}. Нельзя сказать, что это мешало ему пробовать себя в разных областях деятельности. Более того, будущие поколения читателей должны быть благодарны судьбе за то, что жизнь Толстого сложилась не совсем так, как он планировал, – ведь по мере того, как список его неудач становился все более внушительным, он приобретал мудрость, необходимую для создания «Войны и мира».

«Шахматная игра ума идет независимо от жизни, а жизнь от нее»{30}, – писал Толстой в 1863 году в дневнике. То же можно сказать о любом рассудочном убеждении и рациональном намерении его персонажей. В бальном ли зале или на поле боя – при соприкосновении с реальной жизнью их идеи и планы рассеиваются, подобно метеоритной пыли. Толстой считает, что именно те его герои, которые начинают понимать, как мало они знают о том, что их ждет, на самом деле знают больше других.

В первом томе романа в ночь перед битвой под Аустерлицем (1805) на военном совете высокопоставленные военачальники-стратеги готовятся к предстоящему сражению, анализируя передвижения войск, оценивая численность армии Наполеона и строя планы. Казалось бы, при таком подходе победа обеспечена – как же иначе? На самом деле русские и их союзники австрийцы будут разбиты, причем не вопреки тщательному планированию, а именно из-за него.

Самоуверенно водя указкой по заранее, до начала совета, развернутой великолепной карте, австрийский генерал Вейротер битый час громко и монотонно читает (причем на немецком языке) до тошноты подробный письменный план «диспозиции к атаке неприятельской позиции позади Кобельница и Сокольница, 20 ноября 1805 года»[14]. Увы, в отличие от карты, которую вечером накануне сражения красиво освещают свечи, реальное поле боя с утра окутывает туман, мешающий атакующим войскам видеть, в какой ад они направляются. Далее в романе Толстой пишет о другом сражении: «Все было, как и во всех диспозициях, прекрасно придумано, и, как и по всем диспозициям, ни одна колонна не пришла в свое время и на свое место»[15].

К тому времени, как русские прибудут в Кобельниц и Сокольниц – туда, где намеревались атаковать неприятеля, – они из атакующих превратятся в атакуемых. Этот неожиданный поворот событий не был учтен планом генерала Вейротера. Не были также предусмотрены досада и злоба русских на бестолковые распоряжения и на предполагаемых союзников – немцев, равно как и упадок духа у командиров и старших офицеров, по понятным причинам разочарованных тем, что реальность совершенно не похожа на то, о чем говорилось на военном совете. Расстроенные тем, что из-за опоздания и плохой видимости войска оказались под ударом, командиры были совершенно не способны поднять боевой дух солдат.

С учетом этих важных моментов, не предусмотренных блестящим планом сражения генерала Вейротера, оказывается, что решивший вздремнуть на военном совете главнокомандующий Михаил Кутузов поступает правильно – не тратит время попусту. «А перед сражением нет ничего важнее… как выспаться хорошенько»[16], – говорит, проснувшись, Кутузов занятым болтовней стратегам, потому что, как и Толстой, знает: ничто в бою никогда не идет по плану – стало быть, на военном совете лучше просто отдохнуть, а утром, когда в вас со свистом полетят не предусмотренные планом пушечные ядра, не терять ни секунды и, если повезет, увернуться от них.

История, напоминает нам Толстой, подтвердила правоту Кутузова. Да, русские проиграли битву под Аустерлицем, но войну с Наполеоном в 1812 году в конце концов выиграли, и вовсе не благодаря бранящимся стратегам. Кутузов побеждает Наполеона не потому, что у него есть идеальный план, а потому, что ему удается переживать происходящее здесь и сейчас. Его болтливые генералы, преследующие корыстные интересы и далекие от реальности поля боя, призывают Кутузова атаковать измотанную после Бородинского сражения французскую армию и организовать оборону Москвы. Но «Кутузов видел одно: защищать Москву не было никакой физической возможности в полном значении этих слов»[17].

И вот из-за суровой необходимости русские отступают, непреднамеренно заманивая самоуверенных французов в опустевшую столицу. «Взятие» Москвы – начало конца армии Наполеона, армии, которая, наслаждаясь добычей военного

Кутузову в то время было за 60, позади – долгие годы успешной службы на военном и дипломатическом поприще, но ему хватило смирения, чтобы отбросить все свои «знания», когда это стало необходимо, отказаться от предвзятых представлений о том, как должны развиваться события на поле боя, и сосредоточиться на происходящем непосредственно вокруг него. Актеры называют это проживанием момента, буддисты – освобождением от забот и стремлений. Толстой видит в этом ключ к тому, чтобы жить мудро и не сбиваться с курса в условиях абсолютной вселенской неопределенности, в мире, где ничто не предопределено.

Чтобы оценить интерес Толстого к теме планирования, полезно кое-что знать о ситуации в России в трудные 1850–1860-е годы. Тогда быстро росла популярность точных наук, и образованные люди были убеждены, что подавляющее большинство стоящих перед обществом проблем можно решить, опираясь исключительно на научные знания и разум. Первую скрипку в распространении этого убеждения играла так называемая радикальная интеллигенция – пестрое сообщество передовых интеллектуалов, журналистов и писателей, изучавших французскую социологию, с упоением читавших труды Дарвина и ездивших в Европу, чтобы отдать должное гениям – немецкому философу Карлу Марксу и опальному русскому нигилисту Михаилу Бакунину. Настольной книгой передовых интеллигентов (как почти всех будущих русских революционеров и не в последнюю очередь – самого Ленина) был весьма посредственный программный роман пребывавшего в заключении революционера Николая Чернышевского «Что делать?» (1862). Интеллигенция также увлекалась сочинениями французского философа Шарля Фурье[19], рисовавшего в своем воображении картины идеально организованного общества с морями из лимонада и андрогинными растениями, способными совокупляться. У каждой взрослой женщины в таком обществе было бы по четыре любовника или мужа, а сферу искусства и науки представляли бы около 37 миллионов поэтов, столь же великих, как Гомер, и 37 миллионов математиков, столь же гениальных, как Ньютон.

Казалось, у каждого в те дни был План с большой буквы – у всех, кроме Толстого, который к началу 1860-х, укрывшись в своем поместье, писал, охотился, делал детей, разводил свиней, ухаживал за пчелами и устраивал семейные пикники на яснополянских просторах. Нельзя сказать, что ему было наплевать на происходившее в обществе; если верить письмам и дневникам Толстого того времени, социальные проблемы отнюдь не были ему безразличны, но именно по этой причине он старался держаться подальше от идеологических схваток и взаимных обвинений, которые, по его мнению, не только всех раздражали, но и, по сути, вредили России.

На собственном горьком опыте Толстой убедился, что главные истины, касающиеся жизни, невозможно открыть с помощью научных теорий, что даже самый блестящий проект социальной инженерии обречен на провал. Дело в том, что, хотя идея строительства утопии сама по себе заманчива, люди, будучи созданиями несовершенными, не способны существовать в идеальном обществе. Соответственно, Толстой понимал, что все попытки создать рай на земле почти неизбежно будут приводить к прямо противоположному результату. Чтобы убедиться в прозорливости Толстого, достаточно обратиться к истории России ХХ века, когда планы строительства социалистического рая обернулись ужасами тоталитаризма – общественного строя гораздо более жестокого, чем российское самодержавие XIX века, на смену которому он пришел.

Поэтому неудивительно, что Толстой отвергал вошедшее в моду в 1860-х годах убеждение, согласно которому цель беллетристики – продвижение «правильной» социальной повестки дня. Прежде всего люди, разделявшие подобные убеждения, никак не могли договориться о том, какова, собственно, эта повестка дня; при этом само понимание художественной литературы как идеологического инструмента влекло за собой предание анафеме человека, считавшего, что цель искусства – представлять «жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях». Конечно, на практике Толстой не всегда следовал принципам, которые проповедовал, однако в период работы над «Войной и миром» считал, что художественные произведения должны говорить правду о вещах, показывать их такими, каковы они есть, а не такими, какими они, по мнению автора, должны быть. Об этом Толстой напоминает читателям на протяжении всего своего великого романа, гораздо более живого и непредсказуемого, чем обычно соглашаются признать закостенелые сторонники той или иной социальной повестки дня.

Толстой задался вопросом: откуда изначально взялись все эти прогрессивные представления? Он искал ответ в 1850-х годах, погружаясь в российскую историю и, в частности, восхищаясь декабрьским восстанием 1825 года, когда несколько российских офицеров вывели на Сенатскую площадь 30 000 человек, чтобы помешать восшествию на престол Николая I. Это событие произошло всего за три года до рождения Толстого, оно глубоко поражало его воображение, как и воображение многих его современников. Плохо организованное восстание с треском провалилось, нескольких бунтовщиков казнили, а остальных сослали в Сибирь. Тем не менее оно стало горьким подтверждением того, о чем давно подозревало большинство мыслящих граждан России: страна остро нуждается в социальных реформах – но именно в реформах, а не в революции в полном смысле этого слова и не в реализации некоего грандиозного утопического проекта, о чем мечтала радикально настроенная интеллигенция. Графу Толстому была отвратительна сама мысль о том, чтобы наряду с тем пагубным, что имело место в прошлом страны, отбросить и то драгоценное, что было в ее истории.

Увлеченный этими размышлениями, Толстой решил написать роман о декабристе, вернувшемся в 1850-х годах из четвертьвековой сибирской ссылки. Он задумал полемическое произведение, имеющее целью пробудить сочувствие к прогрессивным идеям своего героя и в то же время показать его как человека иных, более благородных убеждений, нежели те крикливые реформаторы, с которыми он столкнулся в изменившейся стране. Как звали героя Толстого? Петр Иванович Лабазов. Это была первая инкарнация не кого иного, как Петра (Пьера) Безухова.

Но как сложились судьбы всех этих благородных людей в дальнейшем? Этот вопрос тоже интересовал Толстого. И если уж на то пошло – каково было их прошлое? Они были выкованы, заключил граф, в горниле наполеоновских походов, и прежде всего в ужасное время потрясений, в том преобразующем 1812 году, когда вся страна – дворяне, крестьяне, правительство, все граждане – объединилась в едином стихийном порыве сопротивления чужеземному завоевателю. Вопреки всем трудностям – или благодаря им – русские испытали чувство национального единства, которого не испытывали никогда ранее и которое им доведется вновь испытать во время Второй мировой, или, как ее принято

Конечно, все это Толстой понял позднее. Вначале он просто хотел написать книгу о России 1850-х годов. Но чем дольше он над ней работал, тем яснее сознавал: чтобы ему понять героя, необходимо знать, чтó делал тот во время восстания 1825 года. А чтобы это осмыслить, важно рассмотреть ситуацию, сложившуюся в 1812 году и во многом обусловившую 1825 год. Однако как же можно рассказать про обстоятельства 1812-го, не описав предварительно события предшествовавших лет? К счастью для нас, Толстой остановился на 1805-м, так как именно его считал отправной точкой пути к достижению своей цели. Если бы он погрузился в историю глубже, в «Войне и мире», видимо, было бы не 1500, а все 15 000 страниц.

Ясно, однако, одно: Толстой понятия не имел, какой будет финальная версия книги. Он честно признавался в этом, когда в конце 1864 года писал в неопубликованном наброске введения к роману: «Причина же, почему я не могу определить, какую часть моего сочинения составит печатаемое теперь, состоит в том, что я не знаю и сам для себя не могу предвидеть, какие размеры примет все сочинение»{31}. Он не шутил. В книгу вошли тексты, написанные на бесчисленных этапах работы, в ходе которой интересы и намерения писателя постоянно менялись, причем настолько серьезно, что некоторым читателям «Русского вестника», где публиковались фрагменты романа, даже казалось, что более поздние тексты, возможно, вообще писал другой человек.

Мало того, что Толстому была неясна форма романа – непонятно было и то, как его назвать. Когда писателю впервые пришла в голову мысль написать книгу о вернувшемся в 1856 году из ссылки декабристе, он собирался назвать ее «Декабристы», что было бы вполне естественно. Отказавшись вскоре от этой идеи, Толстой озаглавил рукопись «Три эпохи». К 1865 году, когда роман начал печататься на страницах «Русского вестника», он уже назывался «Тысяча восемьсот пятый год». Но следующие части книги, публиковавшиеся в 1866-м, именовались совершенно иначе: «Война». В апреле того же года представления Толстого о романе в очередной раз изменились. Теперь писатель был уверен, что завершит работу в следующем году и книга будет называться (да простит его Шекспир) «Все хорошо, что хорошо кончается».

За год в жизни – особенно столь бурной, как у Толстого, – может произойти многое. Например, может внезапно скончаться известный французский философ Пьер-Жозеф Прудон[20], с которым Толстой познакомился в Брюсселе несколькими годами ранее, в 1861-м. В связи кончиной Прудона российская пресса разразилась целым потоком посвященных ему статей. Это событие наверняка не прошло мимо внимания Толстого, поскольку тот всерьез интересовался широко разрекламированными книгами Прудона о войне, а также его работами, посвященными социальным и экономическим вопросам. В частности, одна из работ Прудона, которую французский мыслитель завершил как раз к тому времени, когда Толстой встретился с ним в Брюсселе и которая была опубликована в переводе на русский, никак не выходила из головы русского писателя. Книга называлась La Guerre et la Paix – «Война и мир». Название, видимо, до того понравилось Толстому, что он решил позаимствовать его у Прудона. Оно и стало тем, которое Толстой сохранил на последующих этапах работы над книгой – до ее завершения оставалось еще два года.

И вот что интересно: ни одна из отброшенных сюжетных линий, ни один неудачный план, ни один новый этап или перерыв в работе, ни одно изменение ее направления – ничто в итоге не пропало даром: почти все в той или иной форме вошло в книгу. Персонаж по имени Петр, например, присутствует в тексте всех черновиков, разве что имя слегка меняется. Тема декабристов тоже жива и здорова – любой русский читатель 1860-х годов понимал, что горячие политические дискуссии в эпилоге предвещают восстание декабристов, которое произойдет всего через несколько лет после финальных событий романа. Даже черновой вариант названия «Тысяча восемьсот пятый год», по сути, никуда не делся – именно в этом поворотном году происходят события первой четверти романа. Тема войны пронизывает всю книгу, как и фундаментальный оптимизм в отношении к миру, о котором говорит заимствованный у Шекспира вариант заглавия – «Все хорошо, что хорошо кончается».

Если бы Толстой жестко придерживался первоначального замысла, роман вполне мог бы стать просто очередным скучным вкладом в жестокие идеологические схватки того времени. Писатель же отдался на волю творческого процесса, не пытаясь управлять им, а, напротив, позволяя ему направлять автора; в итоге был создан шедевр, в котором удалось показать жизнь со всей ее непредсказуемостью, со всеми страданиями, во всем ее великолепии. Само существование «Войны и мира» – свидетельство отраженной в романе мудрости: планы почти никогда не осуществляются, тем не менее строить их полезно; как выразился почти через столетие генерал Эйзенхауэр, «при подготовке к сражению я всегда исходил из того, что планы бесполезны, но планирование необходимо». Так оно и есть, постоянно напоминает нам Толстой – и на поле боя, и в творчестве, и в самой жизни.

«Планы бесполезны, но планирование необходимо». Черновой автограф начала романа «Война и мир», 1864 г. Вариант девятый

Глава 2

Творчество

Что такое «Война и мир»? Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. «Война и мир» есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось.

Л. Н. Толстой. Несколько слов по поводу книги «Война и мир»{32}

«Война и мир» – как русское застолье. Если вам удастся досидеть за столом до конца (десерт обычно подают в три часа ночи, сразу после четвертой порции салата оливье, третьей тарелки жареного картофеля и седьмой рюмки водки), вы, скорее всего, испытаете невероятное чувство удовлетворения. Если, однако, вы встанете из-за стола раньше, чем почувствуете, что вот-вот лопнете, а голова уже закружилась, то наверняка пропустите что-нибудь важное. Ваш опыт будет неполным: вы не прочувствуете всего до конца. А прочувствовать до конца русское застолье – как и книгу Толстого – это нечто.

Генри Джеймс был прав, назвав «Войну и мир» «рыхлым, растянутым монстром»{33}. Действительно,

И – чтобы окончательно добить читателя: в середине книги Толстой высаживает в своем уже и без того донельзя густом литературном саду все новые растения экзотических сортов, пускаясь в философские рассуждения о героизме, истории и свободе воли. В последних разделах, где Толстой продолжает вводить в опасно перегруженный роман как новых персонажей, так и новые самостоятельные сюжетные линии, эти рассуждения разрастаются бурно, словно сорняки в саду.

В конце каждого рабочего дня писателя его жена Софья разбирает каракули (по общему мнению, у Толстого был безобразный почерк) и переписывает черновики, чтобы автор мог разобрать свой собственный текст, – этого ее подвига граф обычно не замечал. На следующий день, вновь усевшись за письменный стол, Толстой часто вымарывал или полностью переписывал результат предыдущего дня, вновь отправляя и без того перегруженную работой жену в будуар – до поздней ночи корпеть над рукописью. А поскольку каждый новый фрагмент книги публиковался в «Русском вестнике», Толстой, разумеется, вновь правил текст, внося очередные дополнения и изменения. Так продолжалось шесть лет. За эти годы Софья вместе с мужем переработала «Войну и мир» не менее семи раз. Казалось бы, после этого Толстой должен был хотя бы приблизительно представлять, когда книга будет закончена. Но он не представлял и по этой причине написал не один, а два эпилога, причем второй – в форме свободного размышления об истории.

Едва первые фрагменты «Тысяча восемьсот пятого года» (как первоначально назывался роман) вышли из печати, критики, близкие к «Книжному вестнику», схватились за головы.

…Этот «1805 год» представляет что-то странное и неопределенное. Сам автор, по-видимому, не знает, как определить свое произведение; в заглавии сказано просто «1805 год», графа Льва Толстого; и действительно, это не роман, не повесть, а скорее какая-то попытка военно-аристократической хроники прошедшего, местами занимательная, местами сухая и скучная. Прочтя две части, нельзя дать себе отчета… об основной идее произведения{34}.

Другой критик сетовал, что «все смешивается в общей массе, где не видишь ни причин, ни последствий появления и исчезновения героев и фактов»{35}.

Третий писал, что «роман составляет беcпорядочную гряду наваленного материала»{36}, а кто-то вынес Толстому такой вердикт: «Сам автор, по-видимому, не знает, как определить свое произведение»{37}. Даже друг Толстого Тургенев писал: «К истинному своему огорчению, я должен признаться, что роман этот мне кажется положительно плох, скучен и неудачен»{38}.

Как же так вышло, что эта якобы неряшливо написанная книга стала считаться величайшим романом из всех когда-либо написанных?

Все зависит от того, как рассматривать его своеобразие. «Война и мир» – это вам не «Отцы и дети» (1862), тщательно выстроенный роман Тургенева (как часто случается с подобными книгами, Толстой задремал, читая ее как-то вечером на диване в гостиной автора). «Войне и миру» не хватает композиционной строгости «Отцов и детей», их стройности и гладкости. Но «положительно плохой» роман может оказаться прекрасным, даже великим, если странности, некоторая демонстративная небрежность и бесчисленные несостыковки допущены не случайно, если у автора были на то причины. У Толстого эти причины были. Но каковы они – читатели не понимали даже спустя шесть лет, когда была завершена публикация всех частей романа (около 1500 страниц).

В ответ на первые неблагоприятные отзывы уязвленный автор попытался объясниться:

Что такое «Война и мир»? Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. «Война и мир» есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось. Такое заявление о пренебрежении автора к условным формам прозаического художественного произведения могло бы показаться самонадеянностью, ежели бы оно было умышленно и ежели бы оно не имело примеров. История русской литературы со времени Пушкина не только представляет много примеров такого отступления от европейской формы, но не дает даже ни одного примера противного. Начиная от «Мертвых душ» Гоголя и до «Мертвого дома» Достоевского, в новом периоде русской литературы нет ни одного художественного прозаического произведения, немного выходящего из посредственности, которое бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы или повести{39}.

Абстрагируясь от самоуверенности Толстого (видимо, он поддавался тщеславию так же легко, как и другим соблазнам), можно заметить, что писатель разъясняет свою позицию, призывая читателей прекратить попытки впихнуть его художественное творчество в узкие рамки устоявшихся представлений о том, что такое роман и каким он должен быть. Жизнь, в конце концов, редко имеет идеальное начало, середину и конец, в ней нет ни героев и злодеев в чистом виде, ни сквозных сюжетных линий. Так почему же все это должно быть в книге? Вместо того чтобы втискивать свой мир в изящные, тщательно выверенные концептуальные рамки, Толстой предлагает читателям сломать эти рамки, чтобы книга отражала громадность самой жизни.

«Война и мир» – это надолго. Но долог и путь, который проходит человек. Роман не причесан, но такова же и жизнь; и если форма романа недостаточно изящна, то потому только, что она повторяет форму жизни. Иными словами, этот корявый, дерзкий, чудовищно наивный роман отражает жизнь со всей ее сумятицей, со всеми ее бурлящими, бьющими через край возможностями.

Дом Толстого в Ясной Поляне, где был задуман и написан роман «Война и мир»

Дело в том, что этот роман даже не должен был быть написан. Устав от литературного мира, прохладно принявшего его «Семейное счастье» (1859), «Поликушку» (1863) и «Казаков» (1863), Толстой укрылся в своем поместье, чтобы открыть школу для крестьянских детей, ничем не отличающуюся от той, которую безуспешно пытался создать более 10 лет назад.

Истинным призванием Толстого, как он уже убедился, была педагогика. Кстати, Бетховен, говорят, полагал, что его настоящим призванием было правоведение, и сожалел, что потратил так много времени на музыку. Но если создателя Пятой симфонии, сочиняющего краткое руководство по правоведению, представить себе трудно, то вообразить автора «Войны и мира», подкрепляющего свои наставления ученикам парой поучительных историй, вполне можно. Он был хорошим учителем – на самом деле настолько хорошим, что в 1862 году власти нагрянули в его школу в Ясной Поляне с инспекцией, опасаясь, что Толстой насаждает в юных крестьянских умах подрывные идеи. Опасения были небезосновательны –

Его педагогическая философия была проста: детей следует оставить в покое. Каждый день над входом в школу учащиеся видели табличку, указывающую, что вход и выход свободный{40}. Что бы ни делал этот учитель-оригинал, чтобы вдохновить учеников, его приемы, судя по всему, работали; каждое утро дети в чистеньких кафтанах с радостью шли в школу, а после учебы даже отказывались идти домой. Любовь была взаимной. Эти крестьянские дети, уверял Толстой, дали ему больше знаний о том, как надо писать, чем старые пыльные немецкие классики: «Мне казалось столь странным, что крестьянский, полуграмотный мальчик вдруг проявляет такую сознательную силу художника, какой, на всей своей необъятной высоте развития, не может достичь Гёте», – написал гордый учитель, прочитав рассказ одного из своих любимых учеников, Федьки. И далее: «Мне очень интересно будет знать мнение других ценителей, но я считаю долгом откровенно высказать свое мнение. Ничего подобного этим страницам я не встречал в русской литературе»{41}.

Со временем окрыленный успехами учитель начал подумывать о том, не вернуться ли к беллетристике и не начать ли снова писать самому – в перерывах между учительством, охотой, сельским хозяйством, пчеловодством, азартными играми, случайными связями и, в сентябре 1862 года, женитьбой. Так много всего происходило в его жизни – неудивительно, что трудно было остановиться на какой-либо одной идее следующей книги. Толстой работал над небольшой повестью о добром мерине «Холстомер», комедией «Зараженное семейство», небольшим необычным рассказом «Сон» (который никто не захочет публиковать) и несколькими статьями о своих педагогических опытах в яснополянской школе. Однако все это время ему не давала покоя мысль о написании исторического романа. «А так и тянет теперь к свободной работеde long haleine[на продолжительное время], – признавался он в письме своей будущей своячнице Елизавете Берс в октябре 1862 года, – роман или т. п.»{42}.

Ключевые слова здесь – «роман или т. п.», потому что Толстой не знал, действительно ли хочет писать именно роман. Все, что он знал, – что эта зревшая в его воображении грандиозная свободная вещь должна быть достойна пера самого Федьки. Иными словами, это должна была быть книга, созданная смелым детским умом, не боящимся экспериментировать с новыми формами, ломающая многие правила и говорящая правду обо всем, что в ней описано.

Секрет литературного подхода Толстого, пожалуй, лучше всего передает термин «остранение», введенный в оборот в 1920-х годах небольшой, но влиятельной группой советских литературоведов. Гений Толстого, по мнению представителей формалистической школы, заключается в его необъяснимой способности делать знакомый, повседневный мир незнакомым и потому свежим. Подобно Сезанну, который нарисовал яблоко так, что зрителям казалось, будто они видят этот плод впервые, Толстой изображает жизнь с почти обескураживающей правдивостью. Действительно, «Война и мир» вынуждает читателей, воспитанных на более гладких литературных текстах, отказаться от привычных представлений и погрузиться в вымышленный дивный новый мир, который при всей его странности начинает ощущаться более реальным, чем сама реальность.

Толстой почти готов приступить к написанию «Войны и мира», 1862 г.

Представьте, каково же было удивление русского читателя, который, проснувшись ясным январским утром 1865 года, готовился приступить к чтению первого фрагмента этого поразительного литературного произведения! Вообразите: вот вы нащупываете у кровати кожаные тапочки, приводите свои упитанные телеса в сидячее положение, нацепляете на нос пенсне и, нетерпеливо разрезав свежий номер «Русского вестника», обнаруживаете там текст следующего содержания:

– Еh bien, mon prince. Genes et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья, de la famille Buonaparte. Non, je vous préviens, que si vous ne me dites pas, que nous avons la guerre, si vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocités de cet Antichrist (ma parole, j'y crois) – je ne vous connais plus, vous n'êtes plus mon ami, vous n'êtes plus мой верный раб, comme vous dites[21]. Ну, здравствуйте, здравствуйте. Je vois que je vous fais peur[22], садитесь и рассказывайте[23].

Русского читателя XIX века вряд ли смутило бы начало романа на французском, но само содержание фрагмента наверняка повергло бы его в полнейшее недоумение: на первой же странице романа он был атакован чрезмерно оживленной хозяйкой светского салона, мечущей в ничего не подозревающих гостей самые настоящие пушечные ядра – последние политические сплетни. Дело происходит в 1805 году. Россия уже втянута в войну с Наполеоном, выигравшим решающие сражения и продвигающимся на восток. Российская армия под командованием Кутузова только что выступила из Петербурга, чтобы присоединиться к австрийским войскам. Сообщая прибывшему князю Василию Курагину новость о последних зверствах Наполеона, эта самая Анна Павловна Шерер грозится немедля положить конец их дружбе с князем, если тот в свете последних событий не проявит достаточно патриотизма.

Как ни странно, Анна Павловна ведет свой патриотический штурм на языке той самой французской угрозы, о которой говорит. На самом деле на французском написано добрых 2,5% этой национальной русской эпопеи – еще одна странность романа, которая сводит с ума современных читателей. Стремясь во всем находить поучительный смысл, Толстой использует эту странность, чтобы дать читателям и критикам урок искусствоведения: «Упрек в том, что лица говорят и пишут по-французски в русской книге, подобен тому упреку, который бы сделал человек, глядя на картину и заметив в ней черные пятна (тени), которых нет в действительности»{43}.

Искусство не должно быть фотографическим снимком реальности. Скорее, считал Толстой, оно должно освещать важнейшие, часто скрытые истины жизни. Переизбыток французского в книге имеет глубокий смысл, потому что высвечивает тот «французский склад мысли»{44}, который, как считал Толстой, начал распространяться в российском высшем обществе со времен Петра I, вестернизировавшего Русь в начале XVIII века. Потребовалось физическое вторжение Франции столетием позже, чтобы убедить русских, что они, в конце концов, не французы и что это, может быть, хорошо, указывал Толстой. Ведь именно бесшабашные славяне в кишащих вшами шинелях с их неортодоксальной военной тактикой, а не рациональные немцы и не благовоспитанные британцы смогли положить конец господству Наполеона в Европе. Можно ли лучше воспеть эту победу, чем воссоздав в возвышенном русском стиле момент пробуждения русского национального самосознания, когда сводят счеты со всем, буквально со всем французским; черт побери, в книге, вызвавшей революционные изменения традиционного европейского романа, даже поверженный Наполеон вынужден иногда говорить по-русски!

И кто же еще мог бы быть ее героем,

Как оказалось, опасения Анны Павловны были не напрасны: едва вступив в разговор с другими гостями, Пьер начинает возвеличивать Наполеона. Мало того, он оставляет, не дослушав, свою собеседницу – почтенную тетушку Анны Павловны, которая заводит с ним разговор о здоровье ее величества. Наконец, покидая салон, он берет в руки треуголку с генеральским плюмажем и держит ее, дергая султан, до тех пор, пока генерал не просит возвратить шляпу.

Но именно с Пьером, совершенно не умеющим вести себя в обществе, происходит в романе все самое интересное. Как заманчиво было бы заглянуть на время в голову этого молодого человека, который в начале романа воображает себя Наполеоном, разбивающим наголову британцев, а позже искренне верит, что призван убить французского Антихриста. Кто не рассмеялся бы, увидев этого застенчивого, похожего на медведя русского, разъезжающего в карете с приятелями и настоящим русским медведем? Кто не улыбнулся бы выходке Пьера, когда тот в шутку привязывает мешающего молодым людям развлекаться квартального спина к спине к медведю и пускает того в Мойку, чтобы оба немного поплавали?

Но в Пьере есть и кое-что другое. Его улыбка, которая «у него была не такая, как у других людей, сливающаяся с неулыбкой», казалось, говорила: «Мнения мнениями, а вы видите, какой я добрый и славный малый»[25]. И все, в том числе Анна Павловна, невольно чувствовали это. Несмотря на его чудаковатость, а может быть, как раз из-за нее, мало кто из современников Толстого, читавших роман «в рассрочку», догадался, что Пьер окажется одним из главных героев книги. Впрочем, Толстой не спешил им помочь – он никогда не предоставлял читателям чего-то вроде краткой биографической справки, как это обычно делали другие романисты XIX века, вводя в повествование главного героя. Нет, Толстой – бац! – просто бросает читателей в гущу событий, заставляя их самим решать, на кого или на что следует смотреть. «Ниhors d'oeuvres[26], ничего, – замечает один мой знакомый книгочей. – Сразу подается основное блюдо».

Роман доставляет читателям удовольствие еще и потому, что они знакомятся с персонажами почти так же, как с людьми в реальной жизни. Вряд ли кто-то, придя в гости, сняв пальто и пройдя через холл, спрашивает: «Ну, и на кого из приглашенных следует прежде всего обратить внимание?» Скорее мы замечаем сотни деталей, испытываем сотни ощущений, а в это время наш ум работает, организуя все эти впечатления в какие-то опознаваемые схемы, на основании которых мы судим о том, кто есть кто и что есть что.

К сожалению, мы, как Анна Павловна, обычно руководствуемся распространенными в обществе предубеждениями и собственными предрассудками, а потому не видим истинного смысла происходящего на наших глазах. Естественно, мы часто ошибаемся. Это толстый, неуклюжий молодой человек, «не умеющий жить»[27], как шаблонно его характеризует Анна Павловна, по сути, один из очень немногих посетителей ее салона, которые на самом деле умеют жить. В отличие от других самоуверенных гостей, считающих, что они постигли мир, Пьер – именно потому, что не скован представлениями о том, как все должно быть, – находится в более выигрышном положении: у него меньше шансов ошибиться, чем у большинства. У Пьера разбегаются глаза, «как у ребенка в игрушечной лавке»[28], а посетители салона ведут себя как заводные игрушки. Они ловят намеки и выдают заранее заготовленные остроты, а Толстой вовсю наслаждается обществом… всех гостей салона Анны Павловны.

Вечер в салоне, по сути, поле битвы самолюбий и интересов в миниатюре, и Анна Павловна командует сражением с не меньшим блеском, чем сам генерал Бонапарт. Но зачем же ограничиваться только одной метафорой? Толстой сравнивает умение хозяйки занимать гостей с мастерством хорошегоmaître d'hôtel[29] – она подает посетителей салона как отборные куски ростбифа на блюде, посыпанном травами. На первый взгляд угощение весьма аппетитное, но, живя так, она, по мнению Толстого, постепенно перемалывает угощение в духовный фарш. А если эта кулинарно-социальная сентенция вам не по вкусу, вот другая:

Как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению, замечая неподвижность или непривычный, скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет, сдерживает или пускает его в надлежащий ход, так и Анна Павловна, прохаживаясь по своей гостиной, подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину[30].

«Толстой так остроумен! – восклицает моя знакомая, словно в шоке. – У Анны Павловны все так же неестественно, как на коктейльной вечеринке в Вашингтоне». Честно говоря, я не в состоянии оценить точность этого сравнения, но могу с уверенностью сказать, что Толстой, когда ему было 20 с небольшим, не раз посещал светские вечера, дававшиеся представителями высшего общества в столице России – Петербурге, и большинство из них ему категорически не понравилось. Однако, какое бы отвращение ни вызывало у него подобное времяпрепровождение, светские рауты, несомненно, дали ему богатый материал для написания будущих произведений. Удивительно, пожалуй, то, что этот человек, чьи мнения (по крайней мере в области искусства) отличались исключительной категоричностью, сумел не нарушить «евангельское слово: не суди», которое, по его мнению, «глубоко верно в искусстве: рассказывай, изображай, но не суди»{45}. Толстой мог очень не любить циничную толпу придворных аристократов, но он понимал этих людей и старался помочь читателям тоже их понять. Эти люди просто воображают, что знают, как устроен этот мир, и делают то, что, по их мнению, должны делать, чтобы выжить.

Может показаться, что хорошо смазанная светская машина, с которой мы знакомимся в начале романа, работает хотя и со скрипом, но без перебоев, однако в российском обществе вот-вот произойдет катастрофа (словно в самое сердце механизма попадет гаечный ключ), которая разрушит и машину, и жизнь таких людей, как Анна Павловна Шерер, вообразивших,

Мы встречаем эту темноглазую, живую 13-летнюю девочку, когда она шумно врывается в комнату, где взрослые пытаются вести светскую беседу. Черные кудри сбились назад, тонкие детские плечики двигаются в корсаже от быстрого бега. В этот день Ростовы празднуют именины Наташи и ее матери, и сотни гостей приходят в хорошо знакомый дом на Поварской улице, чтобы поздравить именинниц. Вся Москва гудит новостью о войне, объявленной манифестом Александра I, и наборе рекрутов. Но кто же захочет говорить о каком-то скучном Бонапарте, если есть кукла Мими, с которой можно играть! Для Наташи, прошу заметить, Мими – живая, и горе тому взрослому, который, проявляя притворный интерес к миру Наташи, спрашивает ее снисходительным тоном: «Скажите, моя милая… как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?»[31] Наташа игнорирует вопрос и серьезно смотрит на гостью, как бы давая понять, что такими вещами не шутят.

Позже, за ужином, когда два десятка гостей усаживаются за большой стол в столовой, Наташа прерывает разговор взрослых, потому что ей абсолютно необходимо знать, причем немедленно, какое мороженое будут подавать на десерт. Пускай взрослые спорят, пусть политики и знатоки разглагольствуют об угрозе, исходящей от одержимого манией величия Наполеона, но, клянусь Богом, Наташа хочет ананасное мороженое! Она докучает гостям? Несомненно. Она наивна? Конечно. Но Толстому живая, непосредственная, не умеющая себя вести Наташа нравится куда больше, чем, скажем, ее благонравная старшая сестра Вера, которая гордится тем, что в ее поступках «никогда ничего не может быть дурного»[32]. Для Толстого это означает, что в них также никогда не может быть ничего живого и подлинного.

И вообще, в Наташе что-то есть. Когда она пляшет в народном, свободном русском стиле, от нее глаз не оторвать: «Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала – эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить?»[33]. Толстой сам отвечает на свой вопрос: «Всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала» – то есть из непосредственного окружения, из самой русской жизни. Если бы Наташа танцевала в Большом театре, она, наверное, поразила бы зрителей большим техническим совершенством, но при этом наскучила бы им до слез. Живой танец Наташи вызывает слезы иного рода у Анисьи Федоровны, прислуги Наташиного дядюшки: женщина смотрит на «эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять все то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке»[34].

Что делает в этот момент девочку-подростка восхитительным художником? Ее творчество, которое рождается не от блестящей техники или даже таланта, но от чего-то, прячущегося глубоко в душе Наташи, от ее инстинктивной открытости миру и непреодолимого стремления к подлинному самовыражению. Ее тело само находит нужные движения, понимает, чтó именно оно хочет выразить и как это сделать, и выражает это хорошо: «Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая [брата Наташи] и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел, и они уже любовались ею»[35].

Страх, вызываемый вначале у Николая и других зрителей порывом Наташи, хорошо знаком любому художнику. В семь лет, будучи начинающим актером, я так боялся выступать перед родными, что прятался под обеденный стол, где, зажмурившись и заткнув уши от страха, повторял свои реплики – боялся, что близкие поймают меня на неточности. Но, как показывает пример Наташи, иногда, позволив себе сделать что-то неправильно, мы находим ключ к тому, как сделать это правильно. Вспомнить этот урок пришлось и самому Толстому. В наброске введения в роман, сочиненном сразу после публикации первых фрагментов «Войны и мира», он признавался:

Я боялся писать не тем языком, которым пишут все, боялся, что мое писанье не подойдет ни под какую форму, ни романа, ни повести, ни поэмы, ни истории, я боялся, что необходимость описывать значительных лиц 12-го года заставит меня руководиться историческими документами, а не истиной, и от всех этих боязней время проходило, и дело мое не подвигалось, и я начинал остывать к нему. Теперь, помучавшись долгое время, я решился откинуть все эти боязни и писать только то, что мне необходимо высказать, не заботясь о том, что выйдет из всего этого, и не давая моему труду никакого наименования{46}.

Создавать великолепное произведение искусства, считает Толстой, все равно что жить полной жизнью – этому нельзя специально научиться; это как управление автомобилем в ночное время: вместо того чтобы сосредоточиться на дороге и смотреть только вперед, лучше перестать напрягать глаза и довериться более восприимчивому и умному периферическому зрению. Сосредоточиваясь только на том, куда, как вы полагаете, вы должны добраться, часто бывает трудно добраться куда-либо вообще. Наглядный пример – одержимость Наполеона покорением России-матушки. Его мания величия и стремление к одной цели заставляет глубоко увязнуть в стране, которую с его «мыслями французскими» он постичь не может, – в стране с ее природой и просторами, трескучими морозами и решительными и прекрасными жителями, стране, способной уничтожить эту, казалось бы, непобедимую машину для убийства.

Соответственно, в знаменитой сцене, когда Наташа впервые посещает оперу, она, несмотря на все охи и ахи заядлых театралов, восхищающихся слащавой любовной историей и знаменитой французской танцовщицей Дюпорт в главной роли, видит на сцене только доски, крашеные картины, изображающие деревья, мужчину в шелковых, в обтяжку, панталонах, который что-то поет и разводит руки перед толстой женщиной в белом шелковом платье, сидящей на скамеечке, к которой приклеен сзади зеленый картон. Фальшивое представление может приятно пощекотать чувства, но не способно серьезно задеть душу. Подлинное искусство, настаивает Толстой, должно пленять воображение, всего лишь говоря правду, – не более и не менее.

Правда, конечно, включает и разбитые коленки, и разбитые сердца; в этом Наташа и Пьер не раз убедятся в ходе повествования. Так может быть, этим двум мечтателям лучше было бы образумиться?

Несмотря на частые полеты воображения (или, возможно, благодаря им), два героя, достигшие высочайшего мастерства в искусстве жизни, в конце концов обнаруживают, что прочно стоят на почве реальности. Светские львы и львицы из салона Анны Павловны, как следует из романа, в конечном итоге, напротив, отрываются от реальной жизни и исчезают неведомо куда – их жизненная сила, столь экономно расходуемая, иссякает. Курагины гордятся своим знанием мироустройства. Но если наш успех в обществе зависит от того, насколько тщательно мы воспроизводим подобие бытия, – мы играем в игру или игра играет с нами? Лучше, говорит Толстой, соединиться с нашими внутренними Наташей и Пьером, поскольку именно эти два «наивных» персонажа в конце концов обретают счастье и остаются живыми людьми. Как ребенок в сказке «Новое платье короля», которую Толстой любил и часто цитировал, Пьер и Наташа могут говорить и делать все неправильно, но именно они видят и переживают глубинную правду жизни.

Среди множества упреков со стороны литературоведов и историков в адрес «Войны и мира» звучал и упрек в том, что для продвижения своих убеждений Толстой намеренно искажает исторические факты. Критика совершенно справедливая, хотя не слишком действенная – Толстой повлиял на восприятие прошлого российскими читателями куда сильнее, чем тонны исторических трудов с их фактологической корректностью. Многие советские воины, сражавшиеся на фронтах Второй мировой и имевшие возможность читать в часы затишья «Войну и мир», позже рассказывали, что толстовские описания сражений потрясали их гораздо сильнее, чем реальные события на поле боя, разворачивавшиеся на их глазах. Кроме того, благодаря «Войне и миру» многие поколения читателей чтили память о войне 1812 года и знаменитой Бородинской битве, которую считали особой победой России. Под Бородином пали десятки тысяч их сограждан, но эта битва приблизила роковое бегство Наполеона из Москвы. «Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемых знаменами, и тем пространством, на котором стояли и стоят войска, – а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным»[36], – пишет Толстой.

Так правильно ли он толкует историю? На самом деле это не имеет никакого значения. Дискуссия «факт против вымысла» слишком ограниченна и потому неприменима к такой всеобъемлющей и противоречивой книге, как «Война и мир». Вообще говоря, рассуждать на эту тему любил толстовский Наполеон, потому что в дискуссиях подобного рода нетрудно одержать победу, имея в своем распоряжении достаточно большой объем информации. Но в жизни, говорит Толстой, все не так гладко. Писатель считал, что роман тоже не должен быть гладким. Чтобы глубоко постичь мир и реализовать свой личностный потенциал в этом мире, требуется способность видеть вещи во всей их полноте, обладать творческим воображением – именно такое видение мира Толстой демонстрирует нам в своей грандиозной книге. «Полная картина человеческой жизни. Полная картина тогдашней России, – писал Николай Страхов, один из немногих современных Толстому критиков, который понял роман. – …Полная картина всего, в чем люди полагают свое счастье и величие, свое горе и унижение. Вот что такое “Война и мир”»{47}. Или, как выразился член книжного клуба, «”Война и мир” – это жизнь в HD!» А в HD, добавил бы я, все объемно и почти осязаемо.

Толстой был больше, чем реалистом, – тем, кого Достоевский, как и себя, мог бы назвать «реалистом в высшем смысле»{48}. Иными словами, Толстой не столько отражает мир, как зеркало, сколько освещает его, как ярко горящая лампа. Рассматривая наши жизни то вблизи, то издали, перемещаясь между бальными залами и полями сражений, переходя от брачных союзов к кровопролитным битвам, от частной жизни к публичным мероприятиям, Толстой призывает всех нас внимательно и честно смотреть не только на то, кем мы являемся, но и на то, кем мы можем стать. Поступая таким образом, он дает очень глубокий ответ на глупый вопрос Анны Павловны, который та мимоходом задает на своем вечере: «Разве можно… оставаться спокойною в наше время?»[37] Может быть, полагает Толстой, нам и не нужно прилагать столько труда, чтобы оставаться спокойными. Может быть, меньше заботясь о сохранении спокойствия и больше – о том, чтобы быть ко всему готовыми, мы сможем позволить себе жить подлинной жизнью.

Глава 3

Озарение

[Мы думаем,] как нас выкинет из привычной дорожки, что все пропало; а тут только начинается новое, хорошее.

Л. Н. Толстой. Война и мир[38]

У каждого из нас бывали моменты, когда мир внезапно рушился. Мы, словно очнувшись после беспокойного (или даже спокойного) сна, внезапно обнаруживали, что земля ушла из-под ног. Казалось, что вчерашний день был очень давно, будущее неведомо, а настоящее… совершенно непривычно. Такие моменты изменения сознания могут ужасать, а могут дарить блаженство. Они могут обрушиваться внезапно, а могут приближаться постепенно, наползать, как кошмар, или окутывать, как волшебный сон, но так или иначе неизбежно остаются в памяти на всю жизнь. В «Войне и мире» таких моментов множество.

Вот Николай Ростов, старший брат Наташи. Этот изнеженный молодой человек из счастливой семьи наслаждается теплой и уютной атмосферой домашней жизни, но в то же время мечтает перерубить швартовы, пуститься в открытое море и испытать свои силы за пределами дома, в суровом внешнем мире. К счастью для него, назревает война с Наполеоном; если бы вы жили в те дни и были молодым человеком, жаждавшим приключений, вы не могли бы сделать ничего лучше, чем встать на защиту отечества от врага рода человеческого. «Я убежден, что русские должны умирать или побеждать»[39], – выпаливает этот 20-летний будущий гусар за праздничным обедом, устроенном в часть именин Наташи.

Но русские, как быстро обнаруживает этот горячий молодой патриот, оказавшись в армии, совсем не так единодушны, как он воображал. К какой категории, например, должен отнести Николай товарища по оружию, однополчанина Телянина, ворующего деньги прямо у него под носом, в казарме? Или как осмыслить тот факт, что, разоблачив вора при других офицерах, Николай получает не похвалу, а, напротив, строгое внушение от полкового командира, обвинившего разоблачителя

А на следующий день, в битве при Шенграбене, едва Николай поднимает саблю, готовясь изрубить приближающихся французов, как его лошадь падает, и он оказывается на земле. Он ощущает себя лежащим на жнивье и ничего не понимает:

Где были наши, где были французы – он не знал. Никого не было кругом.

Высвободив ногу, он поднялся. «Где, с какой стороны была теперь та черта, которая так резко отделяла два войска?» – он спрашивал себя и не мог ответить[40].

Хороший вопрос. Где та, казалось бы, четко прочерченная линия, что отделяет «нас» от «них»? Ее нет, как нет и прежнего идеализированного представления Николая о воинской доблести. Одно дело – смело говорить высокие слова в уютной домашней обстановке и совсем другое – сражаться на поле битвы и оказаться перед реальной перспективой гибели.

Он смотрел на приближавшихся французов, и, несмотря на то, что за секунду скакал только затем, чтобы настигнуть этих французов и изрубить их, близость их казалась ему теперь так ужасна, что он не верил своим глазам. «Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все?» – Ему вспомнилась любовь к нему его матери, семьи, друзей, и намерение неприятелей убить его показалось невозможно. «А может, – и убить!» Он более десяти секунд стоял, не двигаясь с места и не понимая своего положения[41].

Чего он ожидал? Что французы похлопают его по плечу, нальют водки, отнесут в ванну и искупают в теплой воде, как это делала его няня? Этот горячий гусар знает, что он на войне, посреди настоящего поля битвы, и все же в глубине души не может себе представить, что кто-то захочет причинить вред ему – любимому сыну, отпрыску знатного рода. Как только первый из атакующих французов оказывается достаточно близко, чтобы Николай мог разглядеть его крючковатый нос и выражение лица, наш герой в ужасе хватается за пистолет, но, вместо того чтобы стрелять, бросает пистолет в француза и со всех ног бежит в кусты.

Последний раз в этой части книги мы видим Николая сидящим у костра, корчащимся от боли и совершенно сбитого с толку произошедшим. Осмысливая страдания других раненых, стонущих, ссорящихся солдат, чьи лица мелькают перед ним, как движущиеся тени, Николай думает: «Кто они? Зачем они? Что им нужно? И когда все это кончится?»[42] «Они» – это, конечно, его товарищи, каждый из которых страдает не больше и не меньше Николая и, подобно ему, хочет, чтобы страдания прекратились. Все еще не в силах понять, что связывает его с этими незнакомыми людьми, Николай чувствует только свою боль. «Никому не нужен я! – думает Ростов. – Некому ни помочь, ни пожалеть. А был же и я когда-то дома, сильный, веселый, любимый»[43].

Но теперь он не в Москве. Люди в этой новой реальности ни во всем хороши, ни во всем плохи; вещи не всегда таковы, какими кажутся, и жизнь не всегда идет так, как ожидают люди. По иронии судьбы за предполагаемую храбрость в сражении, в котором Николай только что упал с лошади, его представляют к Георгиевскому кресту, и это так же непонятно, как неясные тени, движущиеся вокруг костра. Растерянность от первого опыта военного времени – важный первый шаг на пути Николая к постижению жизни; но всего лишь шаг, потому что, как это часто бывает, на пути к более определенному, более устойчивому пониманию наш герой получит еще не один удар судьбы.

Через несколько месяцев Николай приезжает домой в отпуск. Родные и близкие радуются возвращению любимого Николушки. Девушки, естественно, толпятся вокруг нового завидного московского жениха, красивого гусарского поручика с новеньким Георгиевским крестом на груди, к тому же прекрасного танцора. Наступило хорошее время: Николай дома, он поет, играет в карты и демонстрирует свое умение танцевать. «“Лови минуты счастия, заставляй себя любить, влюбляйся сам! Только это одно есть настоящее на свете – остальное все вздор. И этим одним мы здесь только и заняты”, – говорила эта атмосфера»[44].

Атмосфера дома напоена счастьем, но и офицер Долохов – красавец, игрок и повеса, с которым недавно подружился Николай, – тут как тут. Долохов является к Ростовым, надеясь завоевать расположение кузины Николая Сони, чем ставит Николая в трудное положение: Соня, на которой молодой Ростов когда-то обещал жениться, до сих пор влюблена в него, а поскольку она отказала новому потенциальному жениху, нужно и освободиться от своих обещаний, и вернуть расположение Долохова, мечтающего отомстить удачливому сопернику.

Николай заходит попрощаться с Долоховым в роскошную московскую гостиницу. Там их и еще пару десятков человек провожают в отдельный номер и усаживают за стол, освещаемый свечами. Первое, что замечает Николай, – «светлый холодный взгляд Долохова… как будто он давно ждал его». Состояние духа, стоящее за этим взглядом, хорошо знакомо Николаю: «Как бы соскучившись ежедневной жизнью, Долохов чувствовал необходимость каким-нибудь странным, большей частью жестоким, поступком выходить из нее»[45]. Начинается игра.

«“Что ж не играешь?” – сказал Долохов»[46]. И Николай, желающий вернуть расположение бравого друга, не сразу понимает, что играет в кошки-мышки и мышкой, естественно, будет он – мышкой с игровой зависимостью, как известно и ему, и Долохову. Николай ставит пять рублей и проигрывает. Повторяет ставку и снова проигрывает, и так десять раз подряд.

«Другим даю, а тебе бью, – говорит Долохов. – Иль ты меня боишься?»[47]

Подстрекательство продолжается много часов, шампанское льется рекой, и в конце концов Николай ставит 800 рублей. С замиранием сердца ожидая карты, которая решит его судьбу, он вспоминает состоявшийся всего неделю назад разговор с отцом. Тот дал ему 2000 рублей и сказал, что это последние деньги, которые он может позволить себе одолжить сыну до весны. Николай не в состоянии оторвать взгляд от ширококостных, красноватых рук Долохова даже тогда, когда ему вспоминаются «шуточки с Петей, разговоры с Соней, дуэты с Наташей, пикет с отцом». Он не может «допустить, чтобы глупая случайность, заставив семерку лечь прежде направо, чем налево, могла бы лишить его всего этого вновь понятого, вновь освещенного счастья»[48]. Но это может случиться – и случается.

Николай в смятении пытается осмыслить произошедшее:

Не может же он желать моей погибели? Ведь он друг был мне. Ведь я его любил… Но и он не виноват; что

Когда началось несчастье Николая? Когда он сел за игорный стол? Когда решил поехать в гостиницу? Или когда начал всюду следовать за нечистым на руку Долоховым? Или еще раньше, когда вернулся домой с фронта? Толстой отказывается отвечать на вопросы, на которые нет ответа. А что, если иногда что-то случается просто потому, что случается? Вот вы славный юный аристократ из прекрасной семьи, с Георгиевским крестом на груди, а вот вы идете, и напиваетесь, и проигрываете часть тающего состояния отца бастарду с каменным сердцем, которого считали другом. Где логика?

Сперва Николай думает, что сумеет выпутаться из этой ситуации, и самоуверенным тоном обещает вернуть долг в тот же день. Но обещать – одно, а вернуться домой, к сестрам, брату и родителям и просить денег, на которые, как знает Николай, он не имеет права после того, как дал честное слово больше не брать, – совсем другое. Разумеется, как только Ростов переступает порог дома, ему становится ясен масштаб катастрофы. Его окутывает атмосфера радости, наполненная пением, смехом и безобидной карточной игрой, но он ничего этого не замечает. Он не может понять, почему все по-прежнему счастливы, когда его жизнь кончена. «У них все то же. Они ничего не знают! Куда мне деваться?»[50] – думает Николай.

В эту минуту он ничего не может сделать, намекает Толстой, кроме как освободиться от всего, что, как ему казалось, он знал о себе, своей семье и своем мире. Николай снова вступает в незнакомый мир. Гигантский сверкающий бальный зал, в котором текла его жизнь, в одно мгновение потемнел, злодеи Долоховы разгромили его, а сам Николай оказался далеко не таким ловким, как его гибкое тело танцора, и не таким храбрым, как о том могла говорить его награда. В этот момент Николай прав лишь в одном: домашние ничего не знают. Но не знает и он – и, сказать правду, не знаем все мы. И это честное признание, полагает Толстой, – прекрасная отправная точка, с которой можно начать восстанавливать свой разрушенный мир.

«Пулю в лоб – одно, что остается», – думает Николай. Однако затем неохотно начинает слушать пение сестры Наташи, которое слушал много раз. Вот только на этот раз он его действительно… слышит:

«Что ж это такое? – подумал Николай, услыхав ее голос и широко раскрывая глаза. – Что с ней сделалось? Как она поет нынче?» – подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и все в мире сделалось разделенным на три темпа: «Oh mio crudele affetto…[51] Раз, два, три… раз, два… три… раз… Oh mio crudele affetto… Раз, два, три… раз. Эх, жизнь наша дурацкая! – думал Николай. Все это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь – все это вздор… а вот оно настоящее… <…> О, как задрожала эта терция, и как тронулось что-то лучшее, что было в душе Ростова. И это что-то было независимо от всего в мире, и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!.. Все вздор! Можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым…[52]

Толстой, конечно, не защищает воровство и убийство. Нет, он просто показывает, как в момент эмоционального кризиса Николай попадает в реальность большую, чем он сам. Этот отважный молодой человек, который всего лишь днем раньше был на вершине мира, теперь ощутил всю тяжесть мира, когда тот обрушился на него. Молодой Ростов вдруг почувствовал, что в жизни есть нечто более значимое, чем его собственные взлеты и падения, чем его ограниченные представления о себе и привычные границы понятного. Иррациональная радость Наташи заражает его, причем столь же необъяснимо, как необъяснима произошедшая всего несколько часов назад перемена в его жизни (разумеется, к худшему, как ему казалось), и вот состояние Николая снова меняется, только на этот раз он переживает миг блаженства.

Если бы он не потерял 43 000 рублей, если бы его мир не перевернулся с ног на голову, смог ли бы он почувствовать, как прекрасен голос его сестры? Конечно, нет. В смутные времена, говорит нам Толстой, наши чувства обостряются, восприятие самих себя и возможностей жизни расширяется. Значит, теряя что-то ценное, мы получаем взамен нечто бесценное: новое, совсем иное, широкое видение.

Толстой знал, о чем писал, потому что сцены боевого крещения Николая, не говоря уже о последующих катастрофических проигрышах в карты, были вдохновлены собственным опытом автора. В 23 года он путешествовал с братом Николаем и поступил на армейскую службу на Кавказе, чтобы отказаться от распутного образа жизни и стяжать славу на поле боя. Но война оказалась далеко не таким захватывающим делом, как воображал Толстой; большие надежды на самосовершенствование рухнули в обществе соблазнительных цыганок и карточных игроков. Откройте дневники, которые Толстой вел, когда ему было чуть больше 20 лет, и перед вами предстанет порочный и привлекательный молодой человек – судя по всему, в состоянии перманентного кризиса.

Вот полное тоски стихотворение, написанное Толстым в Симферополе:

Когда же, когда наконец, перестану

Без цели и страсти свой век проводить,

И в сердце глубокую чувствовать рану

И средства не знать, как ее заживить.

Кто сделал ту рану, лишь ведает Бог,

Но мучат меня от рожденья,

Грядущей ничтожности горький залог,

Томящая грусть и сомненья{49}.

Нельзя сказать, что в периоды тоски и душевных исканий молодой Толстой не переживал моменты переоценки ценностей; но за ними обычно следовали безумства азартных игр, которые однажды стоили ему дома в усадьбе, где он родился. Толстому было тогда 26 лет, и дела у него в целом шли неплохо. За проявленную в бою храбрость он был дважды представлен к Георгиевскому кресту, но не получил

Помимо этого, Толстой был окружен знакомыми, которые любили собираться у него и коротать долгие вечера за карточной игрой, водкой и философскими и литературными дискуссиями. Молодой граф был даже чем-то вроде записного шутника, «настоящей душой батареи»{50}, как писал один из его товарищей, и славился своим умением придумывать для офицеров почти детские игры и руководить ими – например, кто дольше простоит на одной ноге на колышке для палатки. Днем Толстой наслаждался походами в горы, где пил с друзьями, созерцая расположившихся в отдалении турецких и британских солдат, – эти «живые картины» вдохновят его на написание некоторых грандиозных батальных сцен в поздних произведениях. Вечером, когда Толстой не пил, не играл в карты и не волочился за местными красотками, он гулял по живописной татарской деревушке Эски-Орды, любуясь тем, как южное солнце садится за заснеженные вершины гор.

Офицер и распутник. Толстой в 1856 г.

После нескольких месяцев такой жизни, в январе 1855 года, Толстой был переведен в новое расположение батареи в районе реки Бельбек – в «адскую дыру», как называл он это место в дневнике (ветхие хибарки, мало интересных товарищей и книг и, что самое ужасное, никаких женщин). Командир батареи – «самое сальное создание, которое можно себе представить. Одаховский, старший офицер, – гнусный и подлый полячишка», известный шулер, присвоивший средства, выделенные на батарею. «И я связан и даже завишу от этих людей!»{51} – сокрушался Толстой.

Нигде эта зависимость не была так очевидна, как за игрой в покер. Вечером 28 января 1855 года, когда Толстой уже отдыхал в своей крохотной хижине, раздался стук в дверь. Пришел Одаховский. «Через час мы собираемся начать игру», – сказал он молодому офицеру. Снова будут всю ночь играть в штосс. Толстой колебался. Он весь день ничего не делал; собирался прогуляться, ответить на кое-какие письма, на которые не отвечал слишком долго. «Приду на час», – сказал он, хотя его большой опыт говорил о том, что часом игра не ограничится.

Когда Толстой присоединился к офицерам, уже сидевшим за столом, первая рука уже была сдана. Сначала он играл осторожно, решив продолжать ровно столько, сколько потребуется, чтобы отыграть свои проигрыши, прежде чем выйти из-за стола, но несколько часов спустя только глубже увяз в долгах и уже не мог остановиться. Ядовитое облако густого вонючего табачного дыма, смешивавшегося с запахами охлажденного чихиря[53] и горячих пирожков, окутало его, вызывая одновременно и желание, и разочарование, – как несколько месяцев назад, когда угольно-черные волосы хозяйской дочери, ее огненные глаза и гибкая фигура, плохо скрываемая тонким восточным платьем, заставили его потомиться и пострадать. Добровольная пытка продолжалась уже несколько часов, шампанское лилось рекой, долги росли. Когда рассвело, фишки были подсчитаны и расчеты произведены. Толстой проиграл ни много ни мало 6000 рублей – примерно столько, сколько тогда стоил загородный дом средних размеров на приличном участке земли.

Но что поразило Толстого даже больше, чем серьезные финансовые потери, так это тот факт, что он нарушил слово, которое неоднократно давал близким, однополчанам и самому себе, – покончить с позорными азартными играми. Цена этого нарушенного обещания была равна по значимости потере настоящего дома, в котором он родился. Этот дом был для него одним из главных символов стабильности в постоянно меняющемся мире, не говоря уже о том, что это была главная постройка поместья, завещанного ему его покойными родителями – отпрысками старой аграрной России, представителями одной из самых влиятельных аристократических династий страны. Теперь трехэтажный особняк, в котором 42 комнаты, доска за доской, кирпичик за кирпичиком разберут, погрузят на конные повозки и увезут в чужое имение, за 17 верст от усадьбы Толстого. Там дом будет пустовать до 1913 года, пока местные крестьяне не снесут его на щебень, кирпич и дрова. Примерно тогда, в период утраты 1855 года, Толстого подхватила очередная восходящая спираль депрессии.

На месте проигранного Толстым дома в Ясной Поляне сегодня лежит камень с надписью: «Здесь стоял дом, в котором родился Л. Н. Толстой»

Вскоре, мартовским вечером, Толстой отправился прогуляться по гравийной дорожке в окрестностях казармы. Неделями он ходил в походы, делал гимнастику, честно стараясь сохранять твердость духа и сопротивляться соблазнам. Но все это казалось механическим, поверхностным – до того мартовского вечера, когда он ощутил под ногами каменистую тропу, вдохнул аромат первых весенних побегов, взглянул на небо и впервые за несколько недель увидел бездонный чернильный свод, пронизанный мириадами мерцающих, словно оживших, звезд. В одно мгновение продолжавшимся не одну неделю смятению и самобичеванию, казалось, пришел конец. Однако вместо того, чтобы падать на колени и простирать руки к небесам, Толстой сделал другое – он приблизил небо к земле; под впечатлением от этой грандиозной картины и состоявшегося ранее в тот же день разговора с товарищем-офицером решил воплотить в жизнь грандиозную идею:

Вчера разговор о божест[венном] и вере навел меня на великую громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. – Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле{52}.

Вот он стоит на невзрачной каменистой тропе в глубокой провинции, в Богом забытой крымской деревне и вместо того, чтобы перерезать себе горло (чего, по его мнению, заслуживает), размышляет об основании новой религии. Конечно, такое дело требует времени, так что Толстой продолжает играть, путаться со случайными азиатскими красотками и с похмелья спать до полудня. Его по-прежнему мучают приступы ненависти к себе: «Удивительно, как я гадок и как вовсе несчастлив и сам себе противен»{53}, – напишет он в июне, всего через несколько месяцев после озарения. Но во всяком случае на краткое мгновение, после одной из самых страшных финансовых и личных потерь, он был потрясен видением, которое позднее станет источником вдохновения при написании философских трактатов и художественных произведений, и не в последнюю очередь – при создании его самого жизнеутверждающего шедевра.

Ведь если и можно сказать, что в «Войне и мире» Толстой исповедует какую-либо религию, то разве что религию самой жизни со всеми ее радостями, победами и разочарованиями. «Блаженство на земле», о которым он писал в дневнике, предполагает веру не столько в мир,

Несколько лет назад история Николая приобрела для меня личную значимость. Однажды, когда СМИ трубили о так называемом финансовом кризисе, мне позвонил отец и сообщил, что большая часть семейного состояния испарилась в одной из мошеннических схем Понци[54], о которых сообщалось в новостных выпусках. Мое положение в тот день бесповоротно изменилось. Неделями я спрашивал себя: почему так случилось? Кого я должен винить? Отца? Негодяя Понци? Я бился над ответом, пока наконец не понял, что ставлю вопрос неправильно. Эта жестокая шутка судьбы, это несчастье – как вообще это можно было назвать? – не были ни загадкой, которую следовало отгадать, ни научной проблемой, которую нужно было решить. Это была реальная жизнь, и произошедшее, как ни старайся, не имело рационального объяснения.

«Пусть проблемы, связанные с финансовой катастрофой, ставшей следствием недальновидности, доверчивости и алчности, решают банки и бизнесмены, – вдруг подумал я. – Пускай с виновными и пострадавшими разбираются суды. Меня эти вопросы не касаются». Произошло нечто важное – я не до конца понял, что именно, но никогда этого не забуду, – заставившее меня пересмотреть привычные представления. Я учился в лучших школах, каникулы проводил в Аспене, докторскую диссертацию, которую защитил в Стэнфорде, писал в своей личной Ясной Поляне – родительском доме. Дом в Мичигане, у озера, – лесные тропинки, теннисный корт, который кто-то поддерживал в превосходном состоянии, постели, которые кто-то застилал… Я относился ко всему этому как к должному, однако в глубине души понимал, что неплохо иметь этакую, знаете ли, подушку безопасности, как этот дом, – на случай, если мне когда-нибудь понадобится что-то в этом роде. Лишь после того, как эта подушка безопасности изрядно уменьшилась, я понял, до какой степени полагался на нее и какое ощущение безопасности она давала.

Тут мне пришлось осознать, что отец может ошибаться, что мое будущее непредсказуемо, а почти врожденное чувство безопасности – драгоценный подарок судьбы, который можно потерять в одно мгновение. Через несколько часов после этого открытия я впал в депрессию, которая, к моему стыду, продолжалась несколько недель – до того момента, пока в один из мрачных дней не случилось нечто удивительное.

В тот день я был в Шарлотсвилле, штат Виргиния, в арендованном доме. Я задернул шторы и упивался жалостью к себе. Однако решил разобрать свою коллекцию старых компакт-дисков. Перебирая их, я нашел несколько дисков с концертами для кларнета Карла Марии фон Вебера. В последний раз я слушал их лет 20 назад – примерно тогда, когда сам перестал играть на кларнете. Устроившись с ноутбуком на диване, я читал почту, время от времени переключаясь с Outlook Express на Palm Pilot, чтобы послушать музыку. До сих пор не знаю почему, но, когда кларнет пел, перекрывая оркестр, когда я вслушивался то в печальные и нежные, то в мощные, полные гнева и ярости каденции, что-то вспыхнуло во мне. Нахлынули детские воспоминания. Я вспомнил, как играл на кларнете. Но это были не просто воспоминания, а нечто большее… Я встал, закрыл глаза и отдался очистительной музыке. Мое тело двигалось в такт прекрасной таинственной мелодии где-то далеко за пределами сознания.

Но вот я уже в своей комнате, в ничем не примечательном доме в Шарлотсвилле. Вокруг беспорядок, повсюду разбросаны подушки, на ковровом покрытии пятна от кошачьего дерьма – моя бедная кошка страдает недержанием. Мгновение я был совершенно счастлив. Что значили схемы Понци, фондовые рынки и мошенники в это мгновение! Все казалось неважным по сравнению с окном в вечность, которое распахнулось передо мной. Сколько раз я читал «Войну и мир» и наслаждался сценой, в которой Николай слушает пение Наташи, но лишь теперь, переживая свой личный кризис, осознал, чтó стоит за этой сценой. Толстой пишет о том, что мы чувствуем в миг, когда наш мир рушится, когда под ногами разверзается бездна и единственное, чего мы хотим, – уснуть; но вдруг слышим или видим нечто настолько прекрасное, настолько поразительно реальное, что внезапно просыпаемся с обновленным сознанием, надеясь, что этот день никогда не кончится.

Конечно, это был лишь миг. Позже мне пришлось принимать трудные решения, касающиеся дальнейшей жизни. Мой некогда всемогущий отец был разжалован в простые смертные, и теперь я сам нес ответственность за свою жизнь. Значит, нужно было полностью пересмотреть приоритеты. Теперь я мог честно признаться себе во многом – и не в последнюю очередь в том, что я устал накачивать своими понятными лишь немногим научными изысканиями малоизвестные журналы.

Я не просто столкнулся с необходимостью сделать так, чтобы сотни часов работы за компьютером приносили деньги; я понял, что идеи, которые продвигал в узком кругу собратьев-ученых, жизненно важны в нынешние времена, и мне захотелось поделиться этими идеями с возможно большим количеством людей. С тех пор прошло несколько лет, и теперь я вижу, что телефонный звонок отца стал переломным моментом, поворотом на моем жизненном пути, началом одного из самых творческих периодов моей жизни. На самом деле мне, наверное, следовало бы поблагодарить мошенника Понци, ограбившего мою семью и лишившего нас состояния, – хотя бы потому, что в результате обстоятельства сложились так, что я написал эту книгу.

«Ты кое-чему научилась, – замечает персонаж пьесы Джорджа Бернарда Шоу «Майор Барбара». – Вначале это всегда ощущается как потеря»[55]. И хотя Толстой в письме Шоу весьма снисходительно упрекнул ироничного британского драматурга в недостаточной серьезности{54}, он бы всем сердцем согласился с его знаменитым откровением. Мы взрослеем, стареем и, если повезет, становимся мудрее, но за мудрость всегда приходится платить. Путь, пройденный Николаем Ростовым, – наглядное тому свидетельство; как и путь, пройденный Толстым, и как, надеюсь, мой путь.

Глава 4

Успех

И нет величия там, где нет простоты, добра и правды.

Л. Н. Толстой. Война и мир

9 июня 1881 года 52-летний Толстой, недовольный своей жизнью, переодевается в крестьянское платье и лапти и отправляется в Оптину пустынь, за 70 верст от Ясной Поляны. С деревянным посохом он идет пешком, за ним следует прислуга с багажом, тоже переодетая: школьный учитель и камердинер, густые рыжие бакенбарды и большое круглое лицо которого соответствуют его фамилии – Арбузов. Четыре дня они идут по проселочным дорогам. Ночуют в крестьянских избах. Их принимают за просящих милостыню юродивых. Но даже ночи, проведенной на полу в ветхой избе, и остановки в Крапивне недостаточно, чтобы облегчить боль от кровавых мозолей на непривычных к лаптям ногах Толстого. Как бы ему ни хотелось прочувствовать подлинную Россию-матушку во всей ее широте и мощи, аристократические привычки оказываются сильнее: он сдается и покупает пару толстых носков.

На четвертый день пути оборванная, покрытая пылью троица наконец прибыла в монастырь. Они поспели к ужину, но в столовую для паломников их не пустили, отправив в трапезную для простонародья. Подавали борщ, кашу и квас, а также всякие объедки. То ли потому, что пустой желудок Толстого не привык к грубой пище, то ли из-за зловония кишащего насекомыми общежития третьего класса, куда их отправили спать, у писателя в тот вечер началась сильная рвота. Участливый Арбузов, сунув рубль какому-то монаху, уговорил того разместить путешественников в более лучших условиях. Их пустили в крохотную комнатенку, где уже спал сапожник, чей храп несколько часов не давал измученной троице уснуть. Толстой велел камердинеру разбудить сапожника и попросить его не храпеть. Камердинер, разумеется, повиновался.

«Значит, из-за этого вашего старика я должен не спать всю ночь?» – возмутился сапожник. К счастью для Толстого со товарищи, вскоре он повернулся лицом к стене и тихо продремал до утра. Толстой наконец-то уснул.

На следующее утро, однако, возникла новая, более серьезная проблема. С интересом понаблюдав несколько часов за работавшими в поле монахами, Толстой вернулся в монастырь и узнал, что там уже распространился слух, будто простой на вид бородатый старик не крестьянин, а сам граф Толстой. Монастырские монахи начали бухаться на колени перед именитым писателем. Толстой понял, что его раскрыли. «Безнадежно», – проворчал он и приказал камердинеру достать из багажа ботинки и хорошую рубашку. Переодевшись, отправился к старцу Амвросию – духовнику и наставнику, известному всей России, в поисках мудрости и советов относительно писательского ремесла. Мы не знаем, о чем говорили эти двое, но можем предположить, что ответ старца был менее чем удовлетворительным, поскольку на следующий день Толстой со спутниками отбыли домой на поезде – в вагоне первого класса.

Но давайте проясним ситуацию: женатый мужчина в расцвете интеллектуальных и физических сил, создатель «Войны и мира» и «Анны Карениной», писатель более известный, чем Достоевский и Тургенев, успешный во всех отношениях человек с годовым доходом 30 000 рублей ($85 000, или, на сегодняшний день, около $2 млн), отправляется в трудный четырехдневный путь по российским проселкам, чтобы встретиться со знаменитым монахом и спросить у него, как жить дальше.

Успех, по-видимому, не такой, каким мы его себе представляли. И подумайте об этом: Толстой действительно добивался этого с самого раннего возраста. Его дневники и письма полны болезненно честных признаний о его страстном стремлении к успеху, а также о страхе, что он действительно может его достичь, но каким-то совершенно неправильным способом: «…есть вещи, которые я люблю больше добра – славу. Я так честолюбив и так мало чувство это было удовлетворено, что часто, боюсь, я могу выбрать между славой и добродетелью первую, ежели бы мне пришлось выбирать из них»{55}.

Эти опасения не были беспочвенными. В «Исповеди», написанной примерно три десятилетия спустя, Толстой вспоминает свой путь к славе и успеху: «Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство… Не было преступления, которого бы я не совершал»{56}, – писал он о годах своей молодости. Даже сочинять, по его словам, начал «из тщеславия, корыстолюбия и гордости»{57}. Успех на литературном и финансовом поприще, которого Толстой начал достигать, не удовлетворял его. Он спрашивал себя: «Ну хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?..»{58} – и отвечал: «Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, – ну и что ж!..»{59} Его жизнь, заключает этот всемирно известный писатель, была «зло и бессмыслица».

Учитывая все, чего Толстой к тому времени достиг, его публичное самоуничижение могло бы показаться, мягко говоря, смешным, но дело в том, что он не шутил; ему было не до смеха, он был буквально смертельно серьезен – едва не покончил с собой. Что же случилось такого, что привело его к подобным мыслям?

Задолго до того, как Рик Уоррен[57] сделал из этого прибыльный бизнес, Толстой говорил о «целеустремленной» жизни и несчастьях, которые могут произойти, если человек живет исключительно ради удовольствий или удовлетворения своего тщеславия. Правда, большинству из нас вряд ли придется оправдывать ценность своей жизни, имея в виду, скажем, доход в несколько миллионов долларов, владение земельными угодьями площадью 16 200 акров (более 6000 га) и создание двух величайших из всех когда-либо написанных романов. Однако мы, безусловно, можем столкнуться с проблемой правильного понимания того, что представляет собой личный успех, а также с нравственными дилеммами, сопровождающими путь к успеху и возникающими после его достижения.

Успех, говорит нам Толстой в «Войне и мире», – это образ, идея, плод воображения – мираж. Это несуществующее место назначения, которого невозможно достичь, – как озеро пресной воды, манящее путника в пустыне. Стоит приблизиться к озеру, как оно – раз! – и исчезает. Возможно, его и вовсе никогда не было.

Возьмем Пахома – зажиточного мужика, вечно недовольного своей судьбой и жизнью. Каждые несколько лет этот герой народного рассказа Толстого «Много ли человеку земли нужно» (1886) бросает хозяйство, вместе с семьей снимается с места и отправляется куда угодно, где есть возможность иметь больше земли. В конце концов он попадает в далекую землю башкир, где огромные участки целины продаются по удивительно низкой цене – всего за 1000 рублей. Он может купить столько земли, сколько обойдет за день, при условии, что к закату вернется туда, откуда начал. И вот Пахом бежит со скребкой (лопаткой) в руках, отмечая свой участок малозаметными ямками, чтобы его не обманули. Бежит несколько часов, до тех пор, пока, уже почти без сил, не замечает, что солнце садится. Тогда бежит еще быстрее, так быстро, как

Послание, наверное, жесткое, но достаточно универсальное и, безусловно, вполне современное. Оно продолжает находить отклик у читателей всех возрастов, идущих по жизни разными путями. «Мы видим симпатичного парня за рулем BMW или чего-то подобного и тоже хотим иметь некий условный BMW, не говоря уже о конкретном BMW, но мы хотим переплюнуть этого парня и постараемся заполучить BMW получше», – заметил один молодой человек из Бомонтского исправительного центра для несовершеннолетних, прочитав рассказ Толстого (он посещал мой курс «Книги за решеткой: жизнь, литература и лидерство», в рамках которого студенты Виргинского университета каждую неделю встречались с несовершеннолетними заключенными и обсуждали классические произведения русской литературы). «Забавно, чувак, что можно читать книги, – ты понимаешь, о чем я, – сказал тот парень, – написанные много лет назад, и до сих пор применять их в жизни, применять сегодня, – понимаешь, о чем я?»

Я понимаю, о чем он. Я, видите ли, много лет был одержим идеей успеха, хотя никогда точно не знал, в чем именно хочу преуспеть и даже что такое успех. Неудивительно, что я постоянно испытывал разочарования. В то же время, хотя более склонная к конкурентной борьбе сторона моей личности продолжала подталкивать меня к одному достижению за другим, внутри меня звучал голос, призывающий искать какой-то более глубокий смысл жизни. Однажды в Стэнфорде на ежемесячной встрече аспирантов с преподавателями профессор спросил, есть ли у нас какие-либо вопросы, которые мы хотели бы обсудить.

«Конечно! – выпалил я с наивным энтузиазмом. – Не можем ли мы потратить немного времени на разговор о том, зачем мы становимся специалистами по русской литературе?»

В аудитории воцарилась тишина, присутствующие нервно оглядывались по сторонам. Упс! Очевидно, я только что допустил серьезныйfaux pas[58].

«Вы делаете это для того, чтобы проявить себя», – ответил возмущенный профессор аспиранту, задавшему некорректный вопрос. «Профессия либо принимает вас, либо нет», – добавил он жестко, словно я своим вопросом нанес ему личное оскорбление.

Аспиранты, в том числе и я, разумеется, покорно кивнули. Мы не могли бросить вызов авторитету этого человека; более того, мы услышали в его ответе хорошо знакомый рефрен, который слышали не раз еще в колледже: упорно работай, приобретай необходимые профессиональные навыки, выполняй все требования, знакомься с нужными людьми, публикуйся в нужных журналах и – вуаля! – добьешься успеха в науке. Но с какой целью? И какой ценой? Не были ли мы все просто юными амбициозными Пахомами, поступившими в аспирантуру лишь для того, чтобы стать влиятельными членами экспертного сообщества, ловкими карьеристами, умелыми игроками в академические игры? Но даже если многие из нас учились в аспирантуре именно с этой целью, разве не было бы интересно все равно откровенно поговорить о том, почему мы вообще решили, что в эти игры стоит играть? Но тишина, часто сопровождающая такие вопросы, как мой, – и в академических кругах, и в других профессиональных сообществах, – обычно бывает не просто оглушительной – она бывает убийственной. В последнее время, к счастью или несчастью, на фоне широко обсуждаемого кризиса гуманитарных наук, вызывающего серьезную озабоченность у ученых, и дискуссий о будущем страны и мира снова начал расти интерес к серьезным и наивным вопросам – вроде того, который я задал профессору, и тех, которые Толстой ставит в своих произведениях с такой бескомпромиссной прямотой.

Кстати, недавно я узнал, что члены одной организации, объединяющей руководителей компаний в возрасте до 50 лет, в рамках ежегодной программы повышения уровня образования решили прочесть рассказ «Много ли человеку земли нужно». Мой брат, член этого сообщества, не имел права разглашать подробности из-за требований конфиденциальности, но сказал, что толстовский рассказ побудил их поговорить о важных вещах, о которых молодые руководители нечасто говорят публично. Тот факт, что они решили выбрать произведение, где в негативном свете представлено достигнутое ими благодаря карьере, свидетельствует не только об их интеллектуальной смелости, но также об актуальности и важности послания Толстого.

В «Войне и мире» – романе, написанном почти за два десятилетия до рассказа «Много ли человеку земли нужно» и, по общему признанию, гораздо менее нравоучительном, – Толстой предлагает читателям поразмышлять над вопросами, позже поставленными в рассказе. Исторические труды, которые российские школьники читали в XIX веке, рисовали Наполеона величайшим в мире полководцем – достаточно вспомнить, сколько стран и народов он завоевал. Толстовский Наполеон, напротив, радуется тому, что войдет в российскую столицу, но Москва, оказывается, уже почти пуста и разрушена. Сдав свой город, москвичи тотчас же сожгли его. Да, Наполеон добился заветной цели, но какой ценой? Потерей 90% чрезмерно растянутой армии – прежде всего во время долгого зимнего бегства из России. Цена успеха отражена на знаменитом графике, представленном французским инженером Шарлем Минаром[59] и отражающем динамику численности войск Наполеона во время похода на Москву и последующего отступления. Впервые мир увидел этот график в 1869 году, когда Толстой заканчивал свой роман.

График Шарля Минара

Вторжение Наполеона в Россию: цена успеха

Область серой заливки – численность войск Наполеона, когда он переправился через Неман при вторжении в Россию в мае 1812 года и при продвижении к Москве: 422 000 человек. Мы видим, что это количество постепенно снижалось и к тому времени, когда Наполеон подошел к Москве, составляло всего 100 000 человек (вверху справа). Черная линия (справа налево) отражает дальнейшее сокращение численности личного состава при бегстве из России. К тому времени, как полководец вновь переправился через Неман, у него осталось только 10 000 человек. График Минара наглядно иллюстрирует то, о чем Толстой пишет на сотнях страниц «Войны и мира»: именно тогда, когда нам кажется, что мы побеждаем, мы, возможно, на самом деле проигрываем или даже сеем семена саморазрушения и победа превращается в нечто подобное тому, что иллюстрирует черная линия на графике.

Каждое поколение страдает своим вариантом синдрома Наполеона – как и персонажи «Войны и мира». В начале XIX века русские боялись Наполеона и возмущались его действиями, но в то же время пытались подражать ему. Этому представителю социальных низов, который всего добился сам, удалось завоевать всю Европу. Казалось, он обладал всеми теми качествами, которых недоставало героям Толстого. Он был всемогущ, прагматичен, безжалостен и, главное, был французом. Если бы вы были молодым амбициозным русским человеком, жившим в 1805 году и желавшим прославиться, вы не могли бы предпринять ничего

В 27 лет у князя Андрея есть все: привлекательная наружность, блестящий ум, завидное воспитание и очаровательная молодая жена, которая не только кружит головы, но и растапливает сердца. Однако всего этого недостаточно дворянину, чья вечная усталость от жизни легко угадывается в его медленной походке и потухшем взгляде. И вот он, оставив беременную жену, отправляется в армию и благодаря связям отца получает должность адъютанта Михаила Илларионовича Кутузова, главнокомандующего русскими войсками. Князь Андрей, умный светский молодой человек, быстро становится полезным Кутузову, давая ему советы относительно планов боевых действий и наказания недисциплинированных подчиненных, которые, понятное дело, не очень любят свое новое начальство. Но князя Андрея это не волнует – ведь у него есть миссия. Даже после участия в сражении при Шенграбене, в котором русские успешно сдержали наступление французской армии, князь Андрей не получает признания, о котором мечтает. Однако разочарованный князь не желает отказываться от достижения заветной цели и спустя примерно две недели, накануне Аустерлицкого сражения, честно и безжалостно признается себе в этом:

…Я не знаю, что будет потом, не хочу и не могу знать: но ежели хочу этого, хочу славы, хочу быть известным людям, хочу быть любимым ими, то ведь я не виноват, что я хочу этого, что одного этого я хочу, для одного этого я живу. Да, для одного этого! Я никогда никому не скажу этого, но, Боже мой! что же мне делать, ежели я ничего не люблю, как только славу, любовь людскую. Смерть, раны, потеря семьи, ничто мне не страшно. И как ни дороги, ни милы мне многие люди – отец, сестра, жена, – самые дорогие мне люди, – но, как ни страшно и [ни] неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать, за любовь вот этих людей[60].

Вот так да! А я-то думал, что это я амбициозен! Как сильны внутренние демоны, которых, видимо, таскает с собой этот молодой искатель славы! Пытается ли он добиться одобрения своего властного, эмоционально отстраненного отца? Или завоевать любовь, не полученную от матери, которой у него нет? Как бы там ни было, князь Андрей – тот, кого мы без труда узнаем на страницах великих книг, в произведениях искусства и даже в вечерних выпусках новостей. Многие люди (от Ахилла до Анны Николь Смит[61]) настолько одержимы стремлением к славе, что готовы ради нее пожертвовать всем, в том числе и жизнью.

В начале боя князь Андрей с интересом наблюдает за похожей на странный танец стычкой русского солдата с французом возле пушки. Поглощенный зрелищем, ошеломленный наблюдатель внезапно получает от французского солдата удар по голове. В этот момент его печалит не то, что удар может привести к пленению или смерти, а то, что он мешает видеть развязку забавной маленькой драки. Кто побеждает? Какой счет? Открыв глаза спустя некоторое время после падения, Андрей ищет взглядом дерущихся солдат.

Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба – высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец»[62].

Как же я не видал прежде этого высокого неба?

Хороший вопрос. Как так получается, что мы, бывает, не видим более широкой перспективы – ведь мы часто путаем умиротворение, которого жаждем, с удовлетворением от победы, которой добились?

Подобно князю Андрею, мы часто неправильно понимаем истинную природу реальности. Жизнь, говорит нам Толстой, не скоростной лифт, несущий нас наверх, а сплошная река отдельных мгновений, бесконечно перетекающих друг в друга. Аустерлицкое сражение, вошедшее в историю как страшное поражение России, становится одним из самых важных событий в жизни князя Андрея, но не по тем причинам, о которых он мог подумать. Казалось бы, он осознаёт (или по крайней мере видит) величие битвы, когда – бац! – жизнь, в виде солдатского штыка, бьет его по голове и меняет сознание. Затуманенным взглядом, словно сквозь дымку, он впервые замечает необъятность Вселенной, безразличной к его земным планам и амбициям. И на какое-то мгновение князь это понимает. Несколько часов спустя он наблюдает за тем, как Наполеон собирает свои человеческие трофеи на поле битвы. Когда Бонапарт вдруг обращается к нему, этот обычно уверенный в себе аристократ внезапно теряет дар речи:

Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, – что он не мог отвечать ему[63].

Подобные молчаливые размышления, разумеется, чужды обществу, к которому принадлежит князь Андрей. В следующих главах романа Толстой пишет, что, когда представители этого общества собираются, чтобы приветствовать князя Багратиона как героя, одержавшего блестящую победу в сражении при Шенграбене, московские светские львы, как всегда, много болтают. Увы, когда приходит известие о поражении русских под Аустерлицем, приглашения на торжественный обед уже разосланы. Москвичи, конечно, «чувствовали, что что-то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести трудно»[64], но обед, решили они, должен идти своим чередом. Они упорствуют в своем неведении, купаясь в иллюзорном сиянии триумфа, – примерно так же, как недавно разорившийся бизнесмен приезжает в офис на том же блестящем «Лексусе» и с теми же золотыми запонками, что и раньше. Ох, чего только москвичи не плетут восторженно об Аустерлице: «Тот спас знамя, тот убил 5 французов, тот один заряжал 5 пушек»[65]. О князе Андрее, которого считают погибшим, не говорится ничего.

Но спросите любого простого россиянина, что именно произошло в битве при Аустерлице, и вы увидите, что большинство людей довольно смутно помнят эту военную кампанию, за исключением одного маленького эпизода – той потрясающей сцены из «Войны и

Многие современники Толстого совершенно упускали из виду этот момент. Влиятельный литературный критик и революционер Дмитрий Писарев в опубликованной в 1868 году статье «Старое барство» изложил свое видение причин успеха другого персонажа «Войны и мира» – князя Бориса Друбецкого, сына обедневшего дворянина. Путь к карьере и высшему обществу князь Борис прокладывает с помощью неустанно заботящейся о нем матери. Писарев считал Бориса образцовым адептом популярной в то время теории разумного эгоизма, согласно которой общество в целом выигрывает от того, что сильные, прагматичные люди свободно преследуют личные интересы. Князь Борис, судя по всему, сугубо деловой человек, твердо стоящий на почве реальности. Он знает, как устроен мир, в отличие, скажем, от своего мечтательного и порывистого друга детства Николая Ростова.

Существенное различие между обоими молодыми людьми обозначается с первого их шага на житейском поприще. <…> Борис ищет прочной и осязательной выгоды. Ростов желает прежде всего и во что бы то ни стало шуму, блеску, сильных ощущений, эффектных сцен и ярких картин{61}.

Проблема в том, что, как и большинство ведомых социальной повесткой литературных критиков своего времени, Писарев был, если можно так выразиться, довольно плохим читателем Толстого. Николай Ростов с его импульсивностью и идеализмом – персонаж, конечно, куда более привлекательный, чем князь Борис. Он верит в неосязаемые, бесполезные вещи: красоту, честь и жертвенность ради дела большего, чем он сам, тогда как все, во что верит князь Борис, – это прежде всего… сам князь Борис. И, как показывает Толстой, этот очень успешный карьерист на самом деле ничего не дает обществу. Он добивается важных постов не благодаря каким-либо выдающимся качествам – воображению, смелости или способностям, – но с помощью умения «обращаться с теми, которые вознаграждают за службу, – и он часто сам удивлялся своим быстрым успехам и тому, как другие могли не понимать этого. <…> Сближался он и искал знакомств только с людьми, которые были выше его и потому могли быть ему полезны»[66]. Это впечатляющее умение, несомненно, говорит, с одной стороны, о наблюдательности князя Бориса, а с другой – о его слепоте в отношении высокого смысла жизни. Вопреки прочтению Писарева, этот молодой человек, поражающийся очевидной наивности своих менее прагматичных коллег, показан Толстым как довольно забавный представитель рода человеческого с комично деформированным мировоззрением.

Это становится очевидно, когда мы видим, как разворачивается жизнь двух друзей. После катастрофического проигрыша в карты Николай полон решимости в течение пяти лет возвратить долг родителям. Понятно, что все, чего он хочет, – вернуться в армию, где «не было этих неясных и неопределенных денежных отношений с отцом, не было напоминания об ужасном проигрыше Долохову! Тут в полку все было ясно и просто»[67].

Хорошо бы, конечно, если бы дело действительно обстояло так. Но это был бы уже не Толстой. Вскоре после возвращения Николай узнает, что его полковому командиру и другу майору Василию Денисову может грозить военный трибунал из-за транспорта с продовольствием, который Денисов конфисковал, чтобы накормить своих солдат, которые две недели не ели. Будучи твердо намерен восстановить справедливость, Николай сначала навещает Денисова в военном госпитале, где тот восстанавливается после легкого ранения, ожидая решения по своему делу. Там, среди смрада мертвой плоти, бледных лиц, искалеченных, кровоточащих тел, Николай решает подать прошение от имени своего друга самому царю и берется доставить бумагу в прусский город Тильзит, где Александр I и Наполеон собираются подписывать мирный договор. Постойте: какой еще мирный договор? Как же так? Николай потрясен до глубины души. Столько русских погибло и ранено, а Александр I и враг, самозваный император с позорным прошлым, теперь друзья?

Князь Борис тоже становится участником этого знаменательного события, хотя и по совершенно другим причинам: «…для человека, дорожащего успехом по службе, находиться в Тильзите во время свидания императоров было делом очень важным, и Борис, попав в Тильзит, чувствовал, что с этого времени положение его совершенно утвердилось»[68]. Излишне говорить, что несправедливость, допущенная по отношению к боевому товарищу, волнует прагматичного князя Бориса не больше, чем подписание сомнительного договора. Он просто использует сложившуюся ситуацию для налаживания связей: принимает у себя на квартире одного из адъютантов Наполеона и даже приглашает нескольких французских офицеров на роскошный ужин.

Николай появляется на пороге друга как раз в тот момент, когда стол уже накрыт. Борис принимает его холодно, явно смущаясь в обществе этого простого гусара в штатском, который может расстроить важное дело, сулящее продвижение по служебной лестнице. Николай сразу замечает раздражение на лице друга; в то же время его «странно поразил в квартире Бориса вид французских офицеров в тех самых мундирах, на которые он привык совсем иначе смотреть из фланкерской цепи»[69]. Пламенный молодой русский патриот, видите ли, все еще хочет угостить вражеских солдат пулями, а Борис – до отвала накормить их икрой и напоить вином, чтобы проще было продвигать свои карьерные интересы. Когда Николай просит его помочь доставить прошение царю, «Борис, заложив ногу на ногу и поглаживая левой рукой тонкие пальцы правой руки, слушал Ростова, как слушает генерал доклад подчиненного, то глядя в сторону, то с тою же застланностию во взгляде прямо глядя в глаза Ростову»[70].

В последний раз князь Борис появится в романе через несколько сотен страниц. Мы видим, как он говорит с другим своим другом детства – Пьером Безуховым, с которым сталкивается накануне Бородинского сражения. Используя эту встречу перед битвой (которая, как многие опасаются, будет страшной) как очередную возможность для карьерного роста, Борис громко разглагольствует о героизме русских – ровно настолько громко, чтобы Кутузов, который стоит тут же, заметил его. Действительно, Борис на короткое время привлекает внимание Кутузова… но это последний раз, когда мы видим или слышим этого молодого человека. За долгие годы преподавания «Войны и мира» я встретил всего

Хотелось бы внести ясность: князь Борис не чудовище. На самом деле этот сложный, полнокровный персонаж достаточно обаятелен для того, чтобы вызвать симпатию не только у Пьера и влюбить в себя (совсем, впрочем, юную) Наташу. Более того, напоминает Толстой, именно жизненные обстоятельства сделали этого молодого человека таким, каким он стал. «Хорошо Ростову, которому отец присылает по 10-ти тысяч, рассуждать о том, как он никому не хочет кланяться и ни к кому не пойдет в лакеи; но мне, ничего не имеющему, кроме своей головы, надо сделать свою карьеру и не упускать случаев, а пользоваться ими»[72], – размышляет князь Борис. Ладно, парень прав: гораздо легче быть гордым и принципиальным аристократом, если за это не приходится платить своей финансовой безопасностью.

Но, однако, и Николай вряд ли слеп к суровым реалиям жизни. Он знает, что мир может быть ужасным местом – местом, где так называемые друзья позволяют друзьям играть в азартные игры, поят их, а затем забирают их деньги; местом, где благородные намерения вознаграждаются пощечиной, а идеалы обычно обливаются грязью, если вовсе не разрушаются. В таком мире князь Борис, прагматик со стальным взглядом, думающий только о себе, может показаться более мудрым. И действительно, Борис никогда не испытает ни полной растерянности Николая, видящего, как все, что ему дорого, рушится под Тильзитом, ни потрясения, переживаемого князем Андреем, когда тот смотрит на небо над Аустерлицем и понимает, что слава, о которой он мечтает, не более чем иллюзия.

Но князь Борис не испытает и глубочайшего удовлетворения от смело прожитой подлинной жизни. Буря исторических перемен в конечном итоге выбрасывает его на свалку, куда попадают все ненужные люди, а Николай и князь Андрей идут дальше, хотя их путь к самопознанию вымощен осколками не одного разбитого идеала. Ступая по этим осколкам, сохраняя сознание открытым, а сердце чутким, они становятся глубже и сильнее – как и Россия, которой, как считал Толстой, лишения тех смутных лет пошли на пользу. «Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, – писал он в черновом варианте введения к роману, – то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений»{62}.

Неудачи и поражения хорошо знакомы такому персонажу «Войны и мира», как Тушин, – маленькому, сутулому, небогатому артиллерийскому капитану. Его не миновали несправедливости, свойственные XIX веку. Во время боя этот незаметный, простоватый человек отчаянно пытается защитить свою плохо снабжаемую батарею от беспощадного огня противника. Вдобавок ко всему позже его публично отчитают за неповиновение приказу об эвакуации, поступившему от генерала Багратиона, того самого, чье неумелое командование поставило батарею в столь затруднительное положение. И все же Тушину удается увидеть в своем кровавом, неблагодарном труде глубокий смысл и никогда не опускаться до уровня угождения начальству. Напротив, именно в разгар сражения он как будто живет самой полной жизнью.

Толстой показывает, как, несмотря на то что батарею атакуют французы, Тушин выкрикивает команды солдатам и перебегает от пушки к пушке с детским энтузиазмом человека, который любит свою работу. Чтобы сохранить рассудок в этой сложной ситуации, он создает воображаемый мир, где вражеские пушки вдалеке – всего лишь маленькие трубки, из которых невидимый курильщик время от времени выпускает клубы дыма, а русские пушки – старые друзья, нуждающиеся в словах поддержки. Себя же он воображает могучим богатырем, обеими руками швыряющим ядра во французов. Иными словами, неприятную работу, которую Тушин не выбирал и от которой не мог отказаться, он превращает в азартную игру, приносящую удовлетворение и даже некоторое удовольствие. Недаром князь Андрей, в первый раз встречая Тушина перед Шенграбенским сражением, чувствует «что-то особенное» в этом простом, даже немного смешном человеке.

Толстой не предлагает притворяться, что мы живем не в реальном мире с его многочисленными хлопотами, проблемами и финансовыми трудностями. Он также не призывает нас бросить работу, собрать чемоданы и, если уж на то пошло, поселиться на вершине горы где-нибудь в Сибири или уйти в монастырь. Писателя, у которого было достаточно драйва, чтобы написать 90 томов романов, повестей, рассказов, пьес, очерков, писем и дневников, вряд ли можно считать образцом монашеского самоотречения. Толстой любил труд, верил в его ценность. Одна из самых известных сцен в «Анне Карениной» – сцена, в которой Левин, измученный и истекающий потом, с наслаждением часами вместе с крестьянами косит густую траву. Толстого интересует наше отношение к труду. Обогащает ли труд наши души или только увеличивает наши банковские счета? Делает ли он нашу связь с миром глубже или, наоборот, ослабляет ее, заставляя искать убежища в безучастности? Сталкиваясь с далеко не идеальными условиями труда, неужели мы просто обмениваем свои высокие устремления на мелкие удобства, которые дает гарантированная работа, или, как капитан Тушин, ищем способ зажечь сводящую с ума обыденность искрой нашего вдохновения?

Кроме того, если наши усилия в конечном итоге не увенчаются успехом, как это часто бывает, следует ли из этого, что жизнь была напрасной? Отец моего знакомого по колледжу, мультимиллионер, должно быть, думал именно так, потому что, потеряв состояние во время краха фондового рынка в 1987 году, пустил себе пулю в лоб. На это Толстой сказал бы: еслиraison d'être[73] вашего существования таков, если вы озабочены только тем, чтобы «добиться успеха», и неудача оставляет вас с зияющей дырой в душе (или даже в черепе), то, возможно, вы действительно все делали неправильно и действительно зря прожили жизнь. В какой-то момент нам, подобно героям Толстого, предстоит столкнуться с пониманием того, что мы – часть чего-то большего, чем мы сами. Мы должны думать не о том, как вскарабкаться на следующую ступень, а о том, по той ли лестнице карабкаемся и той ли жизнью живем, которую хотели бы прожить.

Хорошие вопросы для размышления, потому что, говорит нам Толстой, они помогают увидеть смысл нашего существования, которого мы почти не видим, гоняясь за более престижной и высокооплачиваемой работой, или более просторным домом, или более красивым земельным участком. Что из этого следует

Ясная Поляна в наши дни

Глава 5

Идеалы

Искать, всегда искать.

Слова, которые Толстой прошептал дочери Александре за несколько дней до своей кончины{63}

Взгляды Толстого на ограниченность земных успехов, выраженные в «Войне и мире», не только не позволяют ему отказаться от самосовершенствования, но и укрепляют его веру в возможности, открываемые стремлением человека к истине и благу. Меня вновь поразила эта сторона его философии, когда в 1990 году профессор литературы Аида Абуашвили-Ломинадзе пригласила меня, в то время студента МГУ им. Ломоносова, провести неделю в доме отдыха советских писателей в подмосковном Переделкине, где она отдыхала вместе с мужем. Я бродил по лугам в окрестностях поселка, где когда-то жил на даче Борис Пастернак, и дышал майским воздухом, напоенным ароматом полевых цветов. Три раза в день отдыхающие собирались в столовой и под звон посуды вели оживленные споры – обычное дело в эпоху горбачевской гласности и перестройки.

Как-то вечером разговор зашел о русской литературе, и, разумеется, вскоре заговорили о Толстом. Автор статьи, недавно напечатанной в известном московском толстом журнале, утверждал, что, возможно, пришло время убрать самого известного русского писателя из школьной программы. Его время, писал автор статьи, уже прошло: как-никак, он жил в XIX веке, когда в России не творилось столько зла, как в XX веке, и потому был далек от проблем Советской России.

«Он никогда не переживал ничего подобного сталинскому террору или тому, что происходило в фашистской Германии», – заявил один из сидевших за столом писателей. Ему было лет 20; соглашаясь с автором статьи, он явно хотел продемонстрировать свои постмодернистские взгляды.

Едва он это сказал, как звон столовых приборов стих. Присутствующие отложили суповые ложки и поставили на стол стаканы с компотом. Все шесть человек, сидевших за нашим столом, разом замолчали. Я в растерянности огляделся по сторонам. Взгляды были прикованы к Сергею, мужу Аиды, – невысокому, хорошо сложенному мужчине. Ему было слегка за 60, над глазами нависали густые лохматые брови, доброе, умное лицо, прорезанное глубокими морщинами, было искажено гневом и печалью. Он отставил стакан и уперся в стол крепкими, покрытыми волосами руками.

«Молодой человек, – проговорил он медленно и тихо, глядя юному писателю в глаза. – Когда мне было столько же лет, сколько вам, я отбывал десятилетний срок в сталинском лагере в Сибири. Я рыл канавы. Меня били. По ночам я мочился в койку, потому что было слишком холодно, чтобы выходить из барака. Я видел, как хладнокровно убивали моих друзей. И вы будете рассказывать мне о сталинском терроре!»

«Я только хотел сказать, что Толстой, э-э-э, никогда, знаете ли, не проходил через…» – замямлил молодой писатель. Его самоуверенность быстро испарилась, он покраснел – лицо теперь было такого же цвета, как исходивший паром борщ в шести нетронутых тарелках на столе.

«Может быть, я сидел недостаточно долго, – продолжал Сергей, – потому что я, во-первых, до сих пор считаю, что “Хаджи-Мурат” – самая страшная в своей правдивости история о бесчеловечном отношении людей друг к другу из всех когда-либо написанных. А зверства на залитых кровью полях сражений в “Войне и мире”? А Ростопчин [московский губернатор в 1812 году], отдающий человека на растерзание толпе, которая забивает несчастного до смерти?.. Я видел все это своими глазами». Сделав паузу, он оглянулся на нас, снова посмотрел на своего молодого собеседника и строго заключил: «Нет, уверяю вас, Толстой все понимал».

Позже я узнал историю Сергея. Его отца арестовали по подозрению в шпионаже. Сталин вызвал его в Москву, якобы по неотложным делам. Отец Сергея прекрасно знал, что это значило: как и миллионы других «врагов народа», его отправят в лагерь. Он не выдержал и повесился. К несчастью, при Сталине, когда человека объявляли врагом народа, репрессировали и его родных – как «членов семьи врага народа». Спустя несколько лет 17-летний Сергей, в то время мало что понимавший в происходящем, сочинил стихотворение, в котором с насмешкой отзывался о Сталине, и прочел его одноклассникам. Об этом узнало руководство школы. Стихотворение послали в областные инстанции, и через несколько недель Сергея под конвоем отправили в Сибирь. Юношу, почти ребенка, приговорили к 10 годам каторжных работ.

Я не могу забыть тот тягостный разговор за ужином в Переделкине, потому что именно тогда впервые увидел перед собой живого человека, пострадавшего в страшную сталинскую эпоху. Разумеется, я читал книги по истории СССР, но именно в тот день, во время того обеда я – возможно, впервые – начал по-настоящему понимать и чувствовать, почему книги Толстого до сих пор так важны для граждан России и всего мира.

Да, величайший русский реалист не жил в эпоху сталинского террора, холокоста и, если уж на то пошло, угрозы ядерной войны и исламского фундаментализма. Однако на своем веку он видел и вопиющую несправедливость, и зло, и нечеловеческую жестокость. Господи, да он же был свидетелем публичных казней в Париже, пережил европейские революции 1848 года, убийство царя Александра II и восшествие на престол Александра III, чье правление отличалось чрезвычайно жестокими репрессиями. В конце XIX века Толстой каждый день читал в газетах о волнениях рабочих, бомбах революционеров-террористов, преследованиях за религиозные убеждения и еврейских погромах. Но главное, пережив все это, он никогда не терял веры в возможность блага и счастья для всего человечества.

Когда ему было за 70, Толстой попросил похоронить его там, где в детстве старший брат Николенька, по его словам, зарыл зеленую палочку, на которой, как они верили, был начертан секрет всеобщего счастья. «И как я тогда верил, что есть та зеленая палочка, на которой написано то, что должно и дать им великое благо, так я верю и теперь, что есть эта истина и что будет она открыта людям и даст им то, что она обещает»{64}, – писал он в «Воспоминаниях» (1902). Представьте себе: человек, который видел и сделал все, что видел и сделал Толстой, по-прежнему верит в тайну, которая уничтожит «все зло в людях». Был ли этот человек безумцем или какой-то неисправимой Поллианной?[74]

Могила Толстого в наши дни. Толстого похоронили там, где он просил, – где, по словам его брата, зарыта зеленая палочка, которая уничтожит «все зло в людях»

При жизни Толстого некоторые считали, что он в какой-то степени и безумец, и Поллианна. В одном из самых известных поздних публицистических произведений «Царство Божие внутри вас» (запрещенном в России и потому опубликованном в 1894 году в Германии) он отвечал критикам: «Благо только в движении к совершенству, остановка же на каком бы то ни было состоянии есть прекращение блага»{65}. Говорить, что стремление к этому высокому идеалу – совершеннейшая наивность, пишет Толстой, —

…все равно что говорить человеку, переплывающему быструю реку и направляющему свой ход против течения, что нельзя переплыть реку, направляясь против течения, а что для того, чтобы переплыть ее, надо плыть по тому направлению, по которому он хочет идти. <…> Для того, чтобы пристать к тому месту, к которому хочешь, надо всеми силами направлять ход гораздо выше{66}.

Да, говорит Толстой, в мире, может быть, существует множество препятствий, мешающих достижению высоких целей. Однако если мы перестанем стремиться к идеалам, мы не только никогда не приблизимся к ним, но, уносимые плавным течением самоуспокоенности, так отдалимся от них, что даже не будем знать, к чему стремились. Иными словами, будем жить вообще без каких-либо идеалов, вечно пребывая либо в отчаянии, либо в состоянии нравственного релятивизма, который Толстой считал одной из главных духовных болезней своего времени.

Мысль странная, и мало кто был способен понять, о чем писал Толстой. Действительно: кто в «просвещенном», «современном» мире последующих десятилетий мог воспринять его мысль всерьез? Разве что, например, молодой адвокат Мохандас Ганди. Он впервые прочел «Царство Божие внутри вас», когда ему было 24 года, и этот трактат совершенно изменил молодого человека, потрясенного «смелостью мысли, высокими нравственными принципами и правдивостью»{67} Толстого. Ганди посвятил жизнь делу, приближающему мир к совершенству, и за это надо благодарить в том числе вдохновившего его русского мудреца.

Слово «совершенство» в русском языке происходит от того же корня, что и «свершение», «завершение». Конечно, жизнь вряд ли можно назвать «совершенной» или «завершенной». Пролистав свежую газету, вы увидите более чем достаточно оснований для сомнений в том, что слово «совершенство» вообще применимо к человечеству. Но Толстой напоминает нам, что сомневаться не следует. Совершенство, знаете ли, цель, которую нельзя достичь, тонкая, сверкающая линия горизонта, к которой невозможно приблизиться. Чем ближе мы к ней подходим, тем более она отдаляется. И все же что-то заставляет нас идти к горизонту, тем самым привнося в мир долю здравомыслия и становясь лучше. Старая еврейская мудрость гласит, что работу можно не заканчивать, но нельзя бросать. Толстой верил в нечто подобное. Он считал, что мир далек от совершенства, но потенциал каждого мгновения огромен и от нас зависит – будем ли мы стараться сделать мир более совершенным.

Ни один персонаж «Войны и мира» не является столь ярким воплощением этой безумной надежды, такого подхода к жизни, как Пьер Безухов. Нельзя сказать, что у Пьера нет оснований для цинизма. Он унаследовал огромное состояние, женат на первой красавице России – пустоголовой корыстной Элен Курагиной, отец которой Василий Курагин, состоящий в родстве с покойным отцом Пьера, ловко устраивает брачный союз, прикарманивая при этом около 40 000 рублей из наследства зятя. Брак почти сразу начинает распадаться, отчасти благодаря змею Долохову, которого Пьер вызывает на дуэль, подозревая в шашнях с его женой. Элен отчитывает Пьера за якобы беспочвенные опасения, но при этом жестоко замечает, что мало на свете сыщется жен, у которых мужья были бы такими идиотами, как Пьер, и которые не заводили бы любовников. После этих слов Пьер в приступе ярости хватает мраморную доску и на глазах потрясенной жены швыряет ее на пол.

Можно было бы предположить, что после столь неприятного знакомства с радостями взрослой семейной жизни Пьер уйдет в глухую оборону, забьется в щель и будет жалеть себя, не так ли? Действительно, он так и поступает – ведь это же как-никак русская литература. Гораздо интереснее, однако, другое: на смену тяжелой депрессии вскоре приходит почти детская готовность не только простить, но и снова поверить. Но сначала была депрессия.

Через несколько недель после ссоры с Элен Пьер дает ей доверенность на большую часть своего состояния, а сам направляется в Петербург, подальше от засасывающей трясины, в которую превратилась его жизнь. Вот он сидит на почтовой станции Торжок и ждет конного обоза. Его мысли крутятся вхолостую, как сорванный винт, не в силах зацепиться за что-то твердое и разумное. В этот момент Пьер предстает перед нами таким, что мы почти готовы подумать, будто он из тех страдающих нигилистов, которыми славится русская литература XIX века. Почему, спрашивает себя герой, он оказался в такой ситуации? Что, черт возьми, ему делать со своей жизнью? Почему все так происходит? Он смотрит на торговку, продающую что-то на станции, и думает: «И зачем нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души, эти деньги? Разве может что-нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти?»[75]

Пьер подозревает станционного смотрителя в том, что, задерживая лошадей, он пытается содрать с него лишние деньги, но заключает, что несчастный явно нуждается в них. Пьер же может вполне позволить себе лишние траты – ну сдерут с него еще несколько рублей, ну и что? Он от этого не обеднеет. Он сам едва не убил Долохова – так имеет ли право судить других? Рассуждая о бессмысленности убийства, Пьер думает о французах, отрубивших голову королю Людовику XVI, и о том, что убийц впоследствии казнили за их преступления. «Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?»[76] – размышляет он. Скажем так, на душе у Пьера не очень хорошо.

Печальные размышления продолжаются до тех пор, пока на скамейку рядом с ним не садится некий незнакомый человек. Это, как выясняется, знаменитый масон Осип Баздеев, чьи блестящие близорукие глаза и мягкая, с отеческими интонациями речь постепенно успокаивают Пьера, хотя он, во всяком случае сперва, относится к словам масона с недоверием. Чем дольше они беседуют, тем более откровенно Пьер делится с Баздеевым своим отчаянием, рассказывает о порочности своей жизни, о желании верить в

…свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как-то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство[77].

Как, скорее всего, подозревает читатель, масонство окажется не совсем тем, чем может показаться, и трансформация, которую оно, по мнению Пьера, обещает, может оказаться иллюзорной и обмануть его надежды. Более того, Баздеев, видимо, преследует коммерческие интересы: он торговец духовностью, к тому же немного чокнутый. Впрочем, возможно, он и не притворяется – в нем есть что-то по-настоящему доброе и привлекательное, особенно в сравнении с теми великосветскими стервятниками, в кругу которых в последнее время вращался Пьер. Более того, Баздеев дает Пьеру то, в чем он так нуждается: надежду.

Вдохновленный целью масонов – реформировать человечество, Пьер разрабатывает план. Путешествуя по своим имениям в Киевской губернии, он вызывает управляющих и сообщает им, что намерен освободить всех своих крестьян от крепостной зависимости. Он, правда, не представляет себе, как именно это сделает. Тем не менее приказывает не отягчать крестьян работой, женщин с детьми вовсе освободить от нее и построить во всех деревнях больницы, приюты и школы. Управляющие испуганно слушают и понимают хозяина по-своему. Одни опасаются, что Пьер недоволен ими – в частности, тем, что они утаивали от него деньги (причем Толстой намекает, что они действительно это делали). Других забавляют «шепелявенье Пьера» и его новые, незнакомые для них слова. Третьим просто нравится слушать барина. Четвертые, самые хитрые, согласно кивают потными головами, а про себя прикидывают, как лучше использовать барина к собственной выгоде.

Когда Пьер через несколько месяцев возвращается, чтобы посмотреть, как идут реформы, приближается весна, южное солнце согревает цветущие деревенские сады. Сердце молодого хозяина прыгает от радости, когда его венская коляска проезжает по имениям, среди которых «одно живописнее другого». «Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра… и как мало мы об этом заботимся!»[78] – с гордостью думает Пьер, видя на каждой остановке толпы благодарных крестьян. Но эти царские почести, разумеется, надувательство, тщательно подготовленное главноуправляющим, чтобы впечатлить и обмануть хозяина.

С гордостью докладывая об освобождении крестьян от непосильной работы, главноуправляющий не говорит, что, во-первых, уменьшение оброка обернулось увеличением барщины и женщины с детьми теперь вынуждены работать не меньше, а больше. Не понимает Пьер и того, что в одной деревне, где по его приказу, как он думает, строится придел в храме, единственные, кто этому рад, – зажиточные крестьяне, которые уже давным-давно начали строить его, а девять десятых мужиков в деревне, по сути, разорены. Он также не понимает, что священник, с гордостью демонстрирующий крестьянских детей, которых обучает чтению, письму и закону Божию, не так благочестив, как можно предположить, – занимается поборами и требует немалых отступных у родителей, не желающих отдавать детей в ученье.

Как относиться ко всему этому? Поражаться наивности Пьера? Возмущаться его слепотой? Восхищаться искренними намерениями? И то, и другое, и третье, говорит Толстой. Действительно, есть что-то одновременно возмутительное и трогательное в этом безнадежно хорошем человеке, который «настаивал на том, что он считал справедливым»[79], хотя понятия не имел, как осуществить свои благие намерения, по крайней мере немедленно. Кроме того, Пьеру всего 22 года, а роман не прочитан даже до середины, и, конечно, на дальнейших 800 страницах еще много чего произойдет. Как снова и снова напоминает нам Толстой, сегодняшнее поражение вполне может быть авторским приемом, своего рода подсказкой, намеком на будущую победу, точно так же как то, что сегодня кажется триумфом, в будущем может обернуться катастрофой или просто оказаться забытым. Мы этого не знаем. Жизнь умеет в забавной (и не очень) форме напомнить нам о том, как мало наша судьба зависит от нас самих.

Но если Вселенная так переменчива – как нам жить? О!.. Вопрос на миллион, с которым сталкиваются (или от которого уходят) все герои Толстого.

Если бы единственной заботой человека было личное выживание, тогда любые варианты представлялись бы приемлемыми – например, тот, который выбирают станционный смотритель, мечтающий нажиться на богатом путешественнике, или петербургская красавица и ее отец, заманивающий богатого наследника в свои сети, чтобы поживиться за его счет. Черт возьми, даже опция, которую выбирает Долохов, получающий садистское удовольствие от грубого вмешательства в чужую жизнь, может быть прекрасным выбором в мире, где никого не волнуют вопросы добра и зла. Но люди живут на этой земле, по-видимому, с определенной целью; в отличие от животных, у нас есть способность отвечать на трудные вопросы, делать нравственный выбор и, возможно, завтра становиться немного лучше, чем сегодня. Смелое использование этой способности, говорит Толстой, – ключ к полноценной жизни. Пьер использует ее без колебаний, и поэтому, несмотря на незаслуженную критику со стороны некоторых представителей своего окружения и многих читателей, это столь привлекательный персонаж.

Например, одному русскому знакомому, с которым я несколько лет назад обсуждал фрагменты книги, посвященные Пьеру, он нравится гораздо меньше, чем мне. Этот лохматый, с растрепанной бородой, тучный ученый, которому в то время было около 50 лет, любит давать шутливые советы относительно карьерного роста молодым людям вроде меня, которые, как и Пьер, страдали склонностью к идеализму и не знали ни одной профессиональной хитрости. «Ну, Пьер, ясное дело, хочет, чтобы его задница располагалась сразу на многих стульях», – заявил мой наставник, красочно перефразируя известную русскую пословицу. «Если вы хотите проделать дыру в снегу, – добавил он, не в силах удержаться от неоднозначной метафоры, – писайте (он употребил более грубое выражение) в одну точку».

Я знал, что он, хотя говорит вроде бы о Пьере, на самом деле имеет

Вдохновенное видение Пьера и обаяние его личности достаточно сильны для того, чтобы вывести князя Андрея из состояния внутреннего кризиса. Пьер навещает своего друга, которого не видел два года. Прибыв в Богучарово, одно из имений, недавно приобретенных князем Андреем, Пьер видит на всем отпечаток деловитости и аккуратности (фамильные черты Болконских), но при этом испытывает ощущение мертвенности – точно так же, как нечто неживое есть в князе Андрее.

Подобно Пьеру, Болконский многое пережил со времени их последней встречи. За два года до этого он ради службы в армии оставил беременную жену Лизу. Затем, после битвы при Шенграбене, в которой почти все пошло не по плану, князь Андрей испытал горькое разочарование. Он надеялся, что под Аустерлицем все будет иначе – так оно и оказалось, однако не в том смысле, как ожидал Болконский: упав на спину от удара вражеским штыком, он смотрит на высокое небо и осознаёт, что его вечная погоня за славой была иллюзией.

Считающийся погибшим под Аустерлицем, князь Андрей почти забыт близкими и друзьями; но однажды в бурную мартовскую ночь он, на удивление всем, в том числе и жене Лизе, у которой в тот же вечер начались роды, возвращается домой. Его возвращение – событие, которое могло бы быть радостным, – омрачается трагедией: Лиза в родах умирает. «Ах, что вы со мной сделали?» – говорило ее милое, жалкое мертвое лицо, когда князь Андрей вошел в комнату, где она лежала. Эти слова, это лицо будут преследовать его годами. Он «почувствовал, что в душе его оторвалось что-то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть»[80].

И вот, глубоко страдая от сознания вины и чувства разочарования, князь Андрей едет в деревню. Он желает прожить остаток дней в тишине и спокойствии.

В таком состоянии и застает Болконского приехавший Пьер. Его ошеломляет мертвенность лица князя Андрея: «…взгляд этот и морщинка на лбу, выражавшие долгое сосредоточение на чем-то одном, поражали и отчуждали Пьера, пока он не привык к ним»[81].

На чем именно был сосредоточен князь Андрей, Толстой не говорит, но герой явно столь же сосредоточен и целеустремлен, как во времена своей прежней одержимости славой, только гораздо сильнее подавлен и подточен сознанием вины. Чувствуя себя неловко в присутствии князя Андрея, Пьер старается сдерживаться, чтобы весьма надменный князь не счел его наивным, но все же готов поделиться со старым другом своим счастьем:

– Я не могу вам сказать, как много я пережил за это время. Я сам бы не узнал себя.

– Да, много, много мы изменились с тех пор, – сказал князь Андрей.

– Ну, а вы? – спрашивал Пьер, – какие ваши планы?

– Планы? – иронически повторил князь Андрей. – Мои планы? – повторил он, как бы удивляясь значению такого слова. – Да вот видишь, строюсь, хочу к будущему году переехать совсем…[82]

Чем дольше князь Андрей говорит, тем сильнее горячится, отчаянно пытаясь доказать Пьеру, что его жизнь кончена и все, чего он хочет сейчас, – просто выжить и получить от оставшихся дней хоть немного удовольствия. Но Пьер, все еще парящий в высотах масонства, терпеть не может слушать подобные вещи. Красноречивый и раздраженный князь Андрей один за другим разбивает благородные доводы Пьера, а тот опасается за душу своего друга и, возможно, за свою собственную. Пьер планирует облегчить бремя физического труда крестьян и построить для них школы? Это плохая идея, настаивает князь Андрей, поскольку физический труд необходим крестьянам так же, как умственный – аристократам; Пьер лишит крестьян животного счастья, присущего им по природе. Что касается строительства больниц, это, уверяет князь Андрей, тоже совершенно излишне: крестьянам проще и легче умереть, чем лечиться. В любом случае родятся новые крестьяне; кроме того, медицина убивает столько же людей, скольким помогает. (Учитывая антисанитарные условия в сельских больницах в те времена, князь был недалек от истины.)

Пьер потрясен бессердечием друга, хотя при этом чувствует себя совершенно бессильным в споре. Но вдруг он замечает небольшую лазейку, которая поможет ему набрать очки: а как насчет того, что князь Андрей, который сейчас служит вместе с отцом в ополчении, всего несколько недель назад отговаривал последнего вешать государственного служащего за кражу сапог у ополченцев? Разве это не доказывает, что князь Андрей в действительности озабочен построением более справедливого общества? Нет, настаивает князь Андрей, он присоединился к ополчению, чтобы иметь влияние на отца и помешать ему сделать что-нибудь такое, о чем тот мог бы после пожалеть, – а это вполне возможно, учитывая почти неограниченную власть, которой царь недавно наделил старого князя как главнокомандующего над ополчением. Все это доказывает, уверяет князь Андрей, что его действия мотивированы эгоизмом: «…мне жалко отца, то есть опять себя же»[83].

Пьер спрашивает у князя Андрея, верит ли тот в будущую жизнь. Затем его тон меняется, и Пьер начинает свой самый страстный монолог. Он с восторгом описывает невидимую лестницу, которая простирается от земли до неба и соединяет все живые существа в огромное, гармоничное целое.

«Да, это учение Гердера», – отвечает князь Андрей; Гердер – немецкий философ, популярный в то время в России.

…Но не то, душа моя, убедит меня, а жизнь и смерть, вот что убеждает. Убеждает то, что видишь дорогое тебе существо, которое связано с тобой, перед которым ты был виноват и надеялся оправдаться (князь Андрей дрогнул голосом и отвернулся), и вдруг это существо страдает, мучается и перестает быть… Зачем? Не

Спор длится много часов. Он начинается в маленьком домике у озера, где живет князь Андрей, продолжается в карете на пути в Лысые Горы и, наконец, на пароме, перевозящем друзей через разлившуюся реку. К удивлению лакеев, кучеров и перевозчиков, они продолжают спорить и на другом берегу, где уже запряжены лошади, и спорят до заката, когда наступает вечерняя прохлада, а в небе загораются звезды.

Князь Андрей отвергает все доводы Пьера, отрицает существование абсолютной морали и божественного порядка, отказывается признавать возможность жизни после смерти и настаивает на том, что у него больше нет планов. Но на самом деле планы Болконский все еще строит. Он все еще хочет верить. Сколько бы ни убеждали его в обратном реальные обстоятельства жизни, он обнаруживает подтверждение радостному, устремленному в будущее видению Пьера в каждой нежной волне, ласкающей пришвартованный к берегу паром, на котором они несколько часов спорили в тишине весеннего вечера: «Князю Андрею казалось, что это полосканье волн к словам Пьера приговаривало: “правда, верь этому”»[85]. И действительно, сойдя с парома, князь Андрей смотрит на небо, на которое указывает Пьер:

…В первый раз, после Аустерлица, он увидал то высокое, вечное небо, которое он видел лежа на Аустерлицком поле, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее, что было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе. Чувство это исчезло, как скоро князь Андрей вступил опять в привычные условия жизни, но он знал, что это чувство, которое он не умел развить, жило в нем. Свидание с Пьером было для князя Андрея эпохой, с которой началась хотя во внешности и та же самая, но во внутреннем мире его новая жизнь[86].

Действительно, семя, вовремя брошенное Пьером, приносит плоды, – в ближайшие два года князь Андрей успешно осуществит в своем имении те самые реформы, которые так яростно критиковал.

Что мне всегда нравилось в этих сценах на пароме, так это то, что они воплощают в себе оптимизм, базирующийся на реальности и лежащий в основе «Войны и мира». Толстой никоим образом не церемонится с Пьером; как показывает маленькое фиаско последнего на поприще аграрных реформ, ему еще многое предстоит узнать о том, как устроен мир. Но при этом гораздо более искушенному князю Андрею следует усвоить не менее важный урок, который дает ему Пьер: истинная мудрость требует не только «знания», но и веры. Полностью отдавшись жизни и следуя за путеводной звездой своих идеалов, Пьер, разумеется, иногда принимает и глупые решения, но умудряется приобщиться к высшей истине, которая часто ускользает от его вечно скептически настроенного друга. В конечном итоге именно вдохновенное состояние, а не какой-либо особо убедительный аргумент помогает князю Андрею сделать то, чего он так долго не мог сделать: заново открыть для себя то лучшее, что есть в нем самом и в мире.

Закрадывается подозрение, что новое состояние князя Андрея не продлится дольше, чем глубокое потрясение, которое он испытал при Аустерлице. Как и Пьер, вскоре он снова впадет в депрессию. Но что с того? Жизнь – это движение и изменение, и никто из нас не знает наверняка, что несет будущее. Восхищение романом Толстого (по крайней мере мое) объясняется тем, что писатель мастерски показывает жизнь не только такой, какова она есть, но и такой, какой могла бы быть. Разве мог Пьер предвидеть, что случайная встреча с незнакомцем на станции выведет его из состояния смятения и растерянности на одном из наиболее важных этапов его пути? Князь Андрей, холодно приветствуя Пьера на пороге своего дома в Богучарове, тоже не мог предвидеть, что несколько часов спустя снова поднимет взгляд на высокое, вечное небо и ощутит возможности жизни, которые не чувствовал около двух лет.

Я перечитывал «Войну и мир» раз 15, но до сих пор переживаю за этих персонажей, хотя прекрасно знаю, чтó с ними произойдет. Мне хочется верить, что Пьер прав относительно возможности всеобщего братства на земле, хотя я с ужасом думаю, что ее может и не быть. Надеюсь, что князь Андрей на всю оставшуюся жизнь сохранит в душе чудесное видение высокого, бесконечного неба, хотя знаю, что так не будет…

Вот они, двое друзей; они по-прежнему ищут ответа на самые важные и трудные вопросы, в то время как другие желают простых ответов. Цитируя слова Достоевского о Левине из «Анны Карениной», про этих двух молодых искателей истины, Пьера и князя Андрея, можно сказать, что они – примеры «русских людей, которым нужна правда»{68}.

И все же, как только им начинает казаться, что они выследили и поймали эту загадочную сущность, достигли заветной цели и идеала совершенства, жизнь бьет по голове, указывая на обратное: «Нет, не совсем еще». И они продолжают идти сквозь тернии разочарования и отчаяния, упорствуя в своем стремлении к совершенству во Вселенной, у которой всегда другие планы.

Глава 6

Счастье

Кто счастлив, тот прав!

Л. Н. Толстой. Дневник, 3 марта 1863 г.{69}

Если планы бесполезны, успех – иллюзия, а совершенство недостижимо – счастлив ли хоть кто-нибудь в романе Толстого? Да, есть те, кто счастлив, и еще как! Когда, знаете ли, Толстой что-то чувствовал, он делал это с размахом. То же самое можно сказать о его персонажах, которые не только страдают и ищут ответы, но и переживают минуты неподдельной радости. Это и князь Андрей, познавший запредельное блаженство, лежа на поле боя и глядя на высокое, бесконечное небо; и Наташа, танцующая и поющая так, словно на нее никто не смотрит; и, как мы увидим, Николай Ростов, испытывающий экстаз единения с жизнью во время охоты.

Но что именно мы имеем в виду, когда говорим о счастье? По итогам недавнего визита в отдел самообслуживания нашего местного книжного магазина я пришел к выводу, что даже эксперты не могут прийти к единому мнению. От обилия книг гуру и пособий по личностному росту голова у меня пошла кругом, я обнаружил великое множество рецептов достижения этой неуловимой субстанции, к которой все, видимо, стремятся, но так и не смог определить, что это такое. Удовольствие? Радость? Покой? Google по запросу «счастье» выдает 322 миллиона результатов, но, увы, это не меняет сути дела.

В 1856 году в возрасте 27 лет Толстой писал в дневнике: «Да, лучшее средство к истинному счастию в жизни – это: без всяких законов пускать из себя во все стороны, как паук, цепкую паутину любви и ловить туда все, что попало, и старушку, и ребенка, и женщину, и квартального»{70}. Буквально на следующий год жизнь устроила суровую проверку истинности этой теории. Толстой переживает смерть старшего брата Дмитрия; продолжается безнадежное увлечение дочерью соседа-помещика; граф становится свидетелем публичной казни в Париже. Он заключает: «…никогда не буду служить нигде никакому правительству»{71}. Даже в России «скверно, скверно, скверно»{72}, пишет он своей тетке Александре Андреевне Толстой, которую ласково называет Бабушкой – не из-за возраста (она старше Толстого всего на 10 лет), а из-за ее здравомыслия, резко контрастировавшего с его постоянными метаниями.

Если бы Бабушка видела то, что недавно видел Толстой, – как одна дама на улице лупила палкой девочку, как чиновник бил прикладом больного старика, а деревенский староста отчитывал пьяного мужика, то наверняка согласилась бы, что «в России жизнь постоянный, вечный труд и борьба с своими чувствами»{73}. В душе молодого человека, чье состояние менялось с космической скоростью, – он словно то горел заживо в небоскребе из фильма «Ад в поднебесье»[87], то коченел от холода в арктических льдах из фильма «Полярная станция “Зебра”»[88], – эта борьба была особенно острой.

Впрочем, было в жизни Толстого и нечто постоянное – «постыдная лень», как он признавался Бабушке несколько месяцев спустя, объясняя, что именно из-за лени не ответил на ее последнее письмо. В тот день, когда он его получил, сначала все было прекрасно: Толстой разъезжал по полям, «все шло хорошо… и я, возвращаясь верхом домой… испытал чувство радости в том, что Лев Николаич жив и дышит, и чувство благодарности к кому-то, что он позволил дышать Л[ьву] Н[иколаевичу]»{74}. Но когда он вернулся домой, радость сменилась мучительной тревогой из-за предстоящей покупки земли и раздражением в связи с необходимостью разбирать дело местного крестьянина, который избил свою жену. Не удовлетворившись простым извинением перед Бабушкой, Толстой переходит от описания своего тогдашнего состояния к рассуждению о счастье, сопровождая его схемами и рисунками. Он рисует голову в виде яйца с двумя рядами ящиков. В тех, что слева, хранятся отрицательные эмоции, в тех, что справа, – положительные. Ящики разделены коридором.

Когда все идет хорошо, голову переполняют приятные мысли и воспоминания, хранящиеся в ящиках справа. Положительные эмоции уже не помещаются в ящиках, и те уже не закрываются, выдвигаются в коридор и перегораживают его, так что ящики с неприятными мыслями и воспоминаниями оказываются заблокированными. Коридор становится своего рода ловушкой для хорошего настроения.

В обычный же день ящики по обеим сторонам коридора выдвигаются поочередно, заполняя коридор то положительными, то отрицательными эмоциями, и коридор становится то теснее, то просторнее, в результате чего остается больше места для смены настроения.

Толстой объясняет, что в тот день, о котором он пишет, с утра в полную силу работала «ловушка для хорошего настроения». Но затем начали выдвигаться ящики слева, наводняя коридор тревогой и раздражением. Ящики справа, полные радости, вызванной получением письма от Бабушки и предвкушением ответа на него, уже не могли выдвигаться из-за негативной эмоциональной «пробки», образовавшейся в коридоре.

Снабженные подписями рисунки Толстого, во-первых, говорят о том, что он был готов любой ценой оправдывать свою лень и небрежность. Во-вторых, при взгляде на них становится ясно, что он, скорее всего, поступил правильно, став писателем, а не художником. А в-третьих, мы понимаем, что в душе этого порывистого молодого человека каждый день беспрерывно выдвигались и задвигались ящики с самыми разными эмоциями. Письмо завершается непрошеным кратким поучением: «…только честная тревога, борьба и труд, основанные на любви, есть то, что называют счастьем»{75} – здесь, как и в другом письме Толстого, Бабушка изобличена в наивности ее представлений:

Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать не торопясь, аккуратно все только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. <…> Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать, и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость. От этого-то дурная сторона нашей души и желает спокойствия, не предчувствуя, что достижение его сопряжено с потерей всего, что есть в нас прекрасного, не человеческого, а оттуда{76}.

Толстой, судя по всему, полагает, что если счастье – это то, к чему мы стремимся, то лучше не пытаться заглушить боль, причиняемую жизнью, а позволить себе прочувствовать ее сильнее. Иными словами, вместо того чтобы пытаться выбраться из потока, следует полностью в него погрузиться. Только приняв все, что происходит с нами здесь, на земле, мы, как это ни парадоксально, сможем соприкоснуться с трансцендентным, с вещами происхождения «не человеческого, а оттуда».

Это, конечно, далеко от «цепкой паутины любви», о которой писал Толстой, но приближает нас на шаг к пониманию его взглядов на счастье, представленных в «Войне и мире». В романе счастье, о котором Толстой пишет в письме, не столько пункт назначения, которого мы достигаем, следуя предписанному набору моделей поведения, сколько способ существования в мире. Это то, что мы испытываем, когда познаём и принимаем жизнь такой, какова она есть. Именно в этом Пьер убеждается, когда французы приближаются к Москве и надвигается катастрофа:

Он испытывал теперь приятное чувство сознания того, что все то, что составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем-то… С чем, Пьер не мог себе дать отчета, да и не старался уяснить себе, для кого и для чего он находит особенную прелесть

Стремление Пьера к самопожертвованию не продиктовано неким абстрактным представлением о добродетели. Скорее оно обусловлено иррациональным желанием полностью окунуться в гущу трагических событий на пути, не заботясь ни о результате, ни даже о том, хорошо это или плохо, правильно или неправильно. По Толстому, жить полной жизнью – значит установить прочную связь с тем, что выходит, как чувствует Пьер, за рамки рациональных понятий и привычных представлений, то есть принять и полюбить жизнь во всей ее целостности, как хорошей, так и плохой, как уродливой, так и прекрасной.

Люди, подобные, скажем, знаменитому реформатору Михаилу Сперанскому (далеко не главный, но значимый персонаж романа), на это совершенно не способны. В книгах по истории, написанных позже в XIX веке, он предстает влиятельным государственным деятелем, от которого зависели судьбы России. Но в «Войне и мире» Сперанский – бездарность; недаром его холодный, раздражающий смех символизирует бесплодие этого человека. Собственно, именно смех сразу отталкивает князя Андрея от Сперанского, которого он ранее боготворил. «Ничего не было дурного или неуместного в том, что они говорили, все было остроумно и могло бы быть смешно; но чего-то, того самого, что составляет соль веселья, не только не было, но они и не знали, что оно бывает»[90], – пишет Толстой. Человек, считающий, что он управляет судьбой страны, разумеется, не способен почувствовать глубокую, иррациональную радость жизни, лежащую в основе «Войны и мира», – в отличие от такого скромного, более тонко чувствующего персонажа, как Пьер, и от молодых Ростовых, обладающих сверхъестественной способностью к радости и пониманию изначальной благости жизни в любых обстоятельствах.

Не утратили ли мы способность видеть глубинный смысл жизни и собирать крупицы радости во времена невзгод? Не променяли ли способность любить жизнь на ее, если можно так выразиться, условиях на высокомерные попытки управлять неуправляемым, с одной стороны, и трусливое отстранение от мира – с другой?

Оба этих подхода неправильны, сказал бы Толстой; впрочем, оба они столь же часто используются в наше время, как и в его. Взять хотя бы позитивную психологию – направление исследований, развивающееся в современной Америке. В основе его лежит сформировавшееся в XX веке убеждение, что мы как личности контролируем свою судьбу. Согласно Мартину Селигману[91] и Михаю Чиксентмихайи[92], знаменитым основателям учения, изначальной целью позитивной психологии было процветание индивидов, семей и общества в целом{77}. Цель, конечно, благородная, но дело в том, что адепты популярных версий теории обычно продвигают наивный подход под лозунгом «Я все могу», игнорируя огромные пласты человеческого опыта и не воспринимая всерьез, сказал бы Толстой, того, что в жизни бывает множество ситуаций, когда мы находимся во власти сил, управлять которыми не можем.

Пытаясь избежать воздействия этих сил или превозмочь их, подчинить собственной воле, мы только усиливаем фрустрацию. Что касается сотен предлагаемых рецептов счастья из серии «Все, что нужно сделать, чтобы добиться желаемого, – настроиться на то, чтобы этого добиться», то неудивительно, что я, проведя все утро в отделе самообслуживания магазина Barnes & Noble, вышел оттуда с чувством, что моя жизнь – средней паршивости. Если другие могут усилием воли добиться счастья – почему, интересно, я не могу? То, что начинается как вера в бесконечные возможности, при столкновении с реальностью может быстро перерасти в ощущение полной безнадежности.

Так что же, мы должны погрузиться в отчаяние от чувства беспомощности? Вовсе нет. Мрачный фатализм, считает Толстой, тоже неправильный подход. «Война и мир» – это удивительно жизнеутверждающая книга; книга, в основе которой лежит не только реализм, но и динамичный индивидуализм. С моей точки зрения, русский философ XIX века Николай Кареев ошибался, когда утверждал, что «вся историческая философия “Войны и мира” сводится к отрицанию роли личности и личной инициативы в истории: история для гр. Толстого есть массовое движение масс, совершающееся роковым образом»{78}. Увы, представления Кареева до сих пор разделяют некоторые толстоведы и слависты; сказать по правде, я и сам разделял их много лет.

Во время учебы в аспирантуре я часто впадал в депрессию, но утешал себя тем, что мои страдания дают особое понимание истинной (читай: трагической) природы жизни. Унынию способствовало и то, что некоторые ученые из моего окружения гордились своей позой академического самоотречения, притом что бóльшая часть человечества блаженствует, упиваясь материалистическими заблуждениями. «Никто из тех, кто изучает русский язык и литературу, не счастлив», – говаривал один профессор. Это была лишь наполовину шутка. Я часто задавался вопросом: не связано ли то, что я несчастлив, с моей сферой деятельности? Или же последняя привлекала меня как раз потому, что я был несчастлив? Более того: как ученый-славист, не был ли я обречен на жизнь, полную (благородных) страданий?

Но чем глубже я погружался в творчество Толстого, тем лучше понимал абсурдность этих эгоистических представлений. Толстой тоже замечал такого рода интеллектуальное высокомерие у многих представителей интеллигенции своего времени и отметал подобные рассуждения, о чем свидетельствуют записи в дневнике, сделанные во время работы над «Войной и миром»: «Так называемое самоотвержение, добродетель есть только удовлетворение одной болезненно развитой склонности. <…> Кто счастлив, тот прав! – Человек самоотверженный слепее и жесточе других»{79}. Иными словами, люди созданы для счастья. Проблема только в том, что мы иногда слишком рьяно пытаемся добиться его или ищем не там, где надо. Счастье поднимает свою прекрасную головку чаще всего тогда, когда мы не ожидаем этого.

Это главный урок, который дают нам Ростовы – одна из самых счастливых семей во всей русской литературе. Много лет я их не понимал. Я рассуждал и писал о них абстрактно, называл их приземленными представителями знати и обвинял в разных других «пороках», даже не вполне осознавая, в каких именно и почему. До того, как я защитил диссертацию, Николай Ростов редко фигурировал в моих статьях о «Войне и мире». Он не был столь привлекателен, как Пьер с его поисками истины или князь Андрей с его страданиями, поэтому Николая Ростова я относил к разряду примитивных личностей. Прототипом этого персонажа послужил отец автора романа. Пылкий, отважный представитель старого дворянства, Николай, как отмечает Толстой в записной книжке, хорошо умеет говорить очевидные вещи{80}.

Действительно, его фамилия в одной из первых черновых рукописей – Простой – отчасти отражает незамысловатое отношение молодого человека к жизни, которое мне было чуждо, а некоторых наиболее радикальных, «искушенных» современников Толстого

Как оказалось, очень многое – вокруг фигуры Николая разворачивается целый ряд самых известных и запоминающихся эпизодов романа, а в его заурядности есть что-то… неординарное. Как я теперь понимаю, Николай обладает уникальным, свойственным только ему даром счастья. У него есть чему поучиться – ведь он является воплощением мудрой сентенции Толстого: «Кто счастлив, тот прав!»

На дворе 1809 год. Николай по-прежнему служит в Павлоградском полку; он уже эскадронный командир, его любят товарищи, уважают подчиненные и ценит начальство. После того как два года назад в Тильзите Александр I и Наполеон подписали мирный договор, ситуация в Европе относительно спокойная, а вот на домашнем фронте дела у Николая обстоят неважно. Мать сообщает, что финансовая ситуация плохая и что, если он не придет немедленно домой, семья будет разорена. «Ради Бога, умоляю тебя, приезжай сейчас же, ежели ты не хочешь сделать меня и все твое семейство несчастными», – пишет она. Будучи старшим сыном, Николай знает, что у него нет выбора, что он должен вернуться домой. Читая письма матери, Николай боится, что «хотят вывести его из той среды, в которой он, оградив себя от всей житейской путаницы, жил так тихо и спокойно. Он чувствовал, что рано или поздно придется опять вступить в тот омут жизни с расстройствами и поправлениями дел… Все это было страшно трудно, запутанно»[93].

И вот неделю спустя Николай приезжает в имение Ростовых Отрадное и оказывается в мире, который, несмотря на все привычные радости, полностью изменился. Наташа, Петя и Соня повзрослели, а родители стали чаще ссориться, в основном из-за денег. Но хуже всего то, что Николая «мучила предстоящая необходимость вмешаться в эти глупые дела хозяйства, для которых мать вызвала его»[94]. Прежде всего он решает найти Митеньку, управляющего всеми делами Ростовых, и потребовать от него «счеты всего». Но что такое были «эти счеты всего, Николай знал еще менее, чем пришедший в страх и недоумение Митенька». Николай начинает осыпать сбитого с толку управляющего оскорблениями, затем берет за шиворот, дает пинка и спускает с лестницы.

«Я знал… что никогда ничего не пойму здесь, в этом дурацком мире»[95], – думает Николай на следующий день, когда отец робко пеняет ему на неортодоксальность подобного стиля управления. Понимая, что он не способен разобраться в тонкостях этого занятия, Николай тем не менее демонстрирует задатки типичного барина старой русской школы, этакого маленького самодержца. В нем просыпается свойственная помещикам необъяснимая страсть к псовой охоте, которая в русской аристократической культуре играла примерно такую же роль, что бейсбол в американском образе жизни. Толстой не уточняет, как и почему это происходит, но Николай отдается охоте столь же страстно, как исполнению армейского долга. В морозные сентябрьские дни, когда начинается охотничья пора, его волнует только одно: когда же можно будет отправиться на охоту? Ответ на этот вопрос, как и на многие другие вопросы в «Войне и мире», дают силы, не зависящие от воли отдельного человека.

Наступает день, когда погода благоприятствует охоте. Небо затянуто тучами, на оголившихся ветвях деревьев в саду висят прозрачные капли, земля глянцевито-мокро чернеет, сливаясь с влажным покровом тумана. Николай смотрит на собак, на небо, на землю и старого доезжачего и ловчего Данилу, морщинистого старика с арапником в руке. Вдыхая пьянящий запах собак и опавших листьев, Николай смотрит в черные навыкате глаза своей чернопегой суки Милки, которая облизывает ему нос и усы, и понимает, что лучшего дня для охоты нельзя и представить. Его уже «обхватило то непреодолимое охотничье чувство, в котором человек забывает все прежние намерения, как человек влюбленный в присутствии своей любовницы»[96].

Через час более сотни собак и два десятка конных охотников с Николаем во главе собираются у крыльца. Как в полку, идущем в бой, каждая собака и охотник знают свою задачу, свое место и свою цель. Охотники и собаки растянулись по дороге и полю, ведущим к лесам Отрадного. Колеблясь между надеждой и отчаянием, как будто от охотничьей удачи зависит его жизнь, Николай стоит на своем месте на опушке леса. Он стоит и молится. Да-да, молится! Этот светский молодой человек, который отважно рубил французов на поле битвы и бил своих крестьян, вдруг обращается к Богу. «Ну что Тебе стоит, говорил он Богу, – сделать это для меня! Знаю, что Ты велик и что грех Тебя просить об этом; но ради Бога сделай, чтобы на меня вылез матерый и чтобы Карай, на глазах “дядюшки”, который вон оттуда смотрит, влепился ему мертвой хваткой в горло»[97]. «Нет, не будет этого счастья, – думает Ростов, – а что бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье». Но…

Он взглянул опять направо и увидал, что по пустынному полю навстречу к нему бежало что-то. «Нет, это не может быть!» – подумал Ростов, тяжело вздыхая, как вздыхает человек при совершении того, что было долго ожидаемо им. Совершилось величайшее счастье – и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Ростов не верил своим глазам, и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге[98].

Значит, Бог есть? Мой внутренний скептик говорит, что волк появляется именно тогда, когда Николай молится об этом, по чистой случайности. Но если трактовать отрывок с рациональной точки зрения, это все равно не меняет сути дела: случайность или нет, но для Николая она имеет большое значение, поскольку благодаря ей он оказывается как никогда близок к религиозному опыту. Полностью погружаясь в «здесь и сейчас», он прикасается к трансцендентному. Мгновения величайшей радости часто бывают именно такими. Мы боремся и ищем, и вдруг из ниоткуда является блаженство.

Значит, Толстой

Оно неизбежно кончается – улетает так же непредсказуемо, как и прилетает. Старый пес Николая Карай бежит не так быстро, как волк. Через секунду на волка летит другой, неизвестный Николаю молодой кобель, почти опрокидывает его, но волк внезапно приподнимается, огрызается, и «окровавленный, с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю». Благодаря этой задержке Карай нагоняет волка, набрасывается на него и валится вместе с ним кубарем в водомоину. Подбегают и другие собаки.

Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из-под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни[100].

Постойте: разве не тот момент, когда Бог посылает Николаю волка, – «самое большое счастье» Николая? Да, тот – однако и этот момент тоже. Толстой нелогичен (ведь самый счастливый момент может быть только один, верно?), но правдив в более глубоком смысле. Звериный трепет погони, пробегающий по телу Николая, делает его восприятие таким острым, как ни в какое другое время. Если вам случалось присутствовать на спортивных соревнованиях и следить за мячом на теннисном корте, футбольном поле или баскетбольной площадке в последние, решающие моменты матча, вам знакомо это чувство. Каждое попадание в корзину, каждый выигранный даун[101], каждая непринятая подача – все это может ощущаться как величайшее счастье или самое ужасное несчастье, в зависимости от того, за кого вы болеете, и так снова и снова, все в считаные минуты. Некоторым болельщикам подобный опыт может казаться почти религиозным. Для игроков он часто таковым и является, в чем я лично убедился во время одного незабываемого матча по сквошу, в котором участвовал, когда учился в колледже.

Я носился по корту и буквально нырял за мячами. Пот заливал глаза, рот, уши. Я ненавидел противника – так же, как и он меня. Чтобы не пропустить ни одного укороченного, крученого удара, я подбираюсь к противнику сзади и оказываюсь так близко, что его ракетка влетает мне в рот. Я падаю (о чем узнаю позже) и слышу словно звон бокала, который почему-то разбивается где-то рядом. Как оказалось, это звук падения двух моих передних зубов на деревянный пол. Я осторожно подбираю их, иду к двери и отдаю тренеру. Тот что-то говорит, но все, что я помню начиная с этого момента, – солоноватый вкус во рту (кровь это или пот?), ощущение непривычной пустоты и сильное жжение при прикосновении языка к лишенной зубов воспаленной десне. Я продолжаю играть как ни в чем не бывало и побеждаю потрясенного противника, хотя потом и проигрываю матч более сильному игроку.

Вот в чем дело: те 45 минут, пока продолжался мой смертельный танец на залитом потом и кровью полу корта, были счастливейшими минутами моей жизни. Сомнения исчезли так же внезапно, как и мои зубы. Все работало в полной гармонии, я полностью слился с миром, стал его частью, и все было удивительно правильно. Я знаю, что это же чувство испытывает Николай на охоте. А для меня связующим звеном с божественным источником жизненной силы стал спорт.

Если у вас небольшое дежавю, то это потому, что… мы были здесь раньше – что бы там ни говорили. Сходство этой сцены с другой, ближе к началу романа, в которой Николай после катастрофического проигрыша в карты слышит пение Наташи, поистине поразительно. В обеих чувствуются одновременно и растерянность, и понимание какой-то высшей правды. В обоих случаях Николай находится в состоянии, которое психологи иногда называют потоком, буддисты – самадхи, а спортсмены – «быть в ударе». Полностью погружаясь в происходящее здесь и сейчас, проживая момент, Николай утрачивает ощущение себя и времени, поэтому остро воспринимает все подробности происходящего вокруг и фактически сливается с ними.

«Нет, это не может быть!» – думает он, но волк выбегает: молитва Николая услышана. Примерно то же чувствует он, как когда льется голос Наташи. «“Что ж это такое? <…> И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы…»[102]. Так же и здесь – с той разницей, что он полностью зависит от следующего движения волка. И, как и в предыдущей сцене, где «сам того не замечая, он пел» рядом с Наташей, в сцене охоты Николай «не слыхал ни своего крика, не чувствовал того, что он скачет, не видал ни собак, ни места, по которому он скачет; он видел только волка»[103].

В эпизоде пения Николай внезапно ощущает, что мир бесконечно расширяется, ломая рамки привычного понимания. В этом расширенном состоянии проблемы добра и зла, вопросы о том, что правильно, а что неправильно, не имеют никакого значения. «Можно зарезать, украсть и все-таки быть счастливым»[104], – думает Николай, слушая пение сестры. Нечто подобное происходит и в сцене охоты: Николай возвращается в поля с дальним родственником и соседом, которого ласково называют дядюшкой, и встречает Илагина, богатого соседа-помещика, вторгшегося в охотничьи угодья Ростовых, которые с ним в ссоре. Николай зол на него, но тот очень учтив, виновато извиняется за невольное вторжение и предлагает объединиться и вместе поохотиться в его владениях. Как того требуют правила хорошего тона, соседи хвалят собак друг друга и всячески демонстрируют дружелюбие, а Илагин даже идет дальше, уверяя: «…чтобы шкуры считать, сколько привез – мне все равно!»[105]

Как бы не так! Для таких людей важнее всего то, чья собака первой вцепится в зайца. Жестоко? Конечно. Не по-джентльменски? Абсолютно. Но при этом совершенно искренне, без ложной скромности или внешнего соблюдения приличий. Отрезав зайцу

«…Вот собака… вот вытянул всех, и тысячных и рублевых – чистое дело марш! – говорил он, задыхаясь и злобно оглядываясь, как будто ругая кого-то, как будто все были его враги, все его обижали и только теперь наконец ему удалось оправдаться. – Вот вам и тысячные – чистое дело марш!»[106]

И он прав. Кто счастлив, тот прав! Дядюшка ощущает радость жизни такую глубокую и правдивую, что она сливается с отвращением, гордостью, возбуждением, мстительностью и множеством других чувств. Вот она, жизнь, в ее самых грубых проявлениях, самая настоящая, как в «Илиаде» Гомера – книге, которую Толстой любил и часто перечитывал и с которой однажды даже с гордостью сравнил «Войну и мир»{82}. Наташа, ощущая мощную энергию момента, выражает свой первородный, эпический трепет не словами, а визгом:

…Наташа, не переводя духа, радостно и восторженно визжала так пронзительно, что в ушах звенело. Она этим визгом выражала все то, что выражали и другие охотники своим единовременным разговором. И визг этот был так странен, что она сама должна бы была стыдиться этого дикого визга и все бы должны были удивиться ему, ежели бы это было в другое время[107].

Но в тот момент никто не удивился. Позже, когда жизнь вернется в прежнее русло, к своим обычным ритмам и моделям поведения, герои романа вернутся к напускному равнодушию. Но в этот момент мир больше, он превратился в героический – ведь дядюшка стал в глазах Николая богоподобным, дядюшкин пес Ругай «побрякивая железкой, с спокойным видом победителя шел за ногами лошади дядюшки»[108], и Николай «польщен тем, что дядюшка после всего, что было, еще удостоивает говорить с ним»[109].

Тем, кто вне этого мира, такая жизнеутверждающая мощь переживания может показаться загадочной, если не отталкивающей. «Что это было? Неужели это дух дружеских соревнований?» – обеспокоенно спросил меня один администратор колледжа из комиссии, которая рассматривала мое заявление на получение стипендии, поданное несколько месяцев назад и содержавшее душераздирающее описание того жесткого матча по сквошу. «О, я, разумеется, верю в дружеское соперничество, – ответил я. – Думаю, я просто пытался передать свою страсть к игре. – И добавил со страшноватой беззубой улыбкой: – Может быть, немного увлекся, описывая матч». Члены комиссии удовлетворенно кивнули. Но в глубине души я знал, что немного привирал, как и Николай Ростов, – в тот день на корте я испытал нечто большое, особенное, то, что не укладывается в привычное понятие «дружеское соревнование». С возрастом я научился умерять своюjoie de vivre[110] и рассказывать о таких страстных моментах – как бы это сказать? – в более приемлемой форме. Но я часто задаюсь вопросом, которым задавался и Толстой: не заглушает ли такое постоянно практикуемое притворство нашу способность распознавать настоящее событие, когда оно случается, или даже не лишает ли нас способности пережить его во всей полноте?

Между опытом Николая на охоте и переживанием во время пения Наташи есть важное различие. Сцена, которая ближе к началу романа, происходит после серьезного потрясения. Николай только что потерял 43 000 рублей, а вместе с ними и честь. Он готов приставить к виску пистолет. Сцене же охоты потрясение не предшествовало. Конечно, Николаю досаждала необходимость решать вопросы управления имуществом, но, кроме этого, ничего серьезного не происходило. Толстой показывает, что состоянию яркого переживания, в каком оказался Николай, часто предшествует кризис, однако такое состояние может прийти и без него, в текучке обычной семейной жизни.

То, что Толстой, чтобы передать эту мысль, выбирает именно охоту, очень важно: ведь охота была неотъемлемой составляющей жизни нескольких поколений русского дворянства. Всякий раз, когда работа над книгой не ладилась или Толстой просто был не в духе, он и сам доставал ружья, собирал охотничьи сумки, звал доезжачего и отправлялся в лес на день или больше. Охотился на любого зверя – лису, зайца, волка, даже медведя, хотя тот однажды едва не растерзал Толстого и он чуть не погиб, о чем позже написал в одном рассказе для детей.

Традиция охоты и по сей день жива в семье Толстых. Праправнук великого писателя Илья до сих пор любит охотиться в Ясной Поляне. Когда он рассказал мне о своей страсти, я остро почувствовал себя американским городским пижоном, очутившимся (почти буквально) не в своей стихии. То, что пытался описать Илья и что так прекрасно изображает Толстой в «Войне и мире», есть состояние полного слияния с главными стихиями жизни. Для поколений русских крестьян, живших в стране с суровым климатом – морозные зимы длятся почти пять месяцев, – охота являлась воплощением прямого противостояния силам природы. В таких условиях она была средством выживания. Но для поколений аристократов, таких как Ростовы или Толстые, охота стала чем-то вроде ритуала, реконструкцией старых добрых (недобрых) времен, когда на просторах России человек непосредственно соприкасался с простыми и самыми глубокими истинами.

Стоит ли удивляться тому, что благодаря многовековой практике охоты русские в 1812 году вытеснили французов? Смекалка и близость к природе (качества, необходимые хорошему охотнику) помогли сначала заманить, а затем уничтожить французского зверя. Многочисленные аналогии между охотой и войной в романе позволяют предположить, что сходство войны с охотой не ускользнуло от внимания писателя.

Даже если вы не любите метафоры, вам все равно понравятся страницы одного из самых захватывающих произведений Толстого, указывающие на это сходство. У вас создастся впечатление, что вы не читаете художественное произведение, а проживаете, как прекрасно написал Мэтью Арнольд[111] в работе об «Анне Карениной», «кусок жизни… Автор не придумал и не сконструировал это; он это видел»{83}. И не только видел, но и слышал, и соприкасался, и вдыхал это – все это. На этих страницах присутствуют жестокость, кровь и красота, которые почти невозможно передать словами. Есть невыносимая правота бытия. Это, говорит Толстой, и значит жить здесь и сейчас.

Подобные сцены не развивают сюжет и не говорят о Николае и Наташе ничего нового. Видимо, они действительно не служат никакой внешней цели и как таковые не раз становились легкой мишенью для критиков, обвинявших Толстого в нарушении правил написания хороших романов. Но попробуйте представить себе «Войну и мир» без этих сцен! Это невозможно, потому что это «Война и мир». В этих сценах

Как говорят русские, «у природы нет плохой погоды»[112]. В «Войне и мире» Толстой говорит нечто похожее: плохие времена, как и хорошие, – неотъемлемые составляющие человеческого опыта; подобно тому, как для возникновения радуги нужны солнце и дождь, для того чтобы стать полноценным человеком, нужны и радость, и боль. Не окунайтесь в поток жизни, живите в страхе перед незнакомым – и вы будете наслаждаться предсказуемо комфортным оцепенением. Примите жизнь на ее загадочных, непредсказуемых условиях, примите риски полноценной жизни – и вы не избежите отпущенной вам боли, но также испытаете ни с чем не сравнимую радость бытия.

Глава 7

Любовь

Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю.

Л. Н. Толстой. Война и мир[113]

Несколько лет назад, когда я был в Москве, душным августовским днем зазвонил телефон, и я узнал глубокий, с кокетливой хрипотцой голос моего друга – актера, немолодого, но импозантного мужчины. Это был Владлен (от Владимир Ленин; такое имя было модным в советскую эпоху). Вот кто прекрасно знал, что значит «проживание момента», о котором писал Толстой! Кроме того, Владлен имел склонность к непристойным шуткам. Как и многие другие кинозвезды советской эпохи, он и в свои 78 лет был поразительно привлекателен и, сказать правду, не понаслышке знал, что такое проблемы в семье. Он не любил терять времени и всегда сразу переходил к делу. «Так кто же, по-твоему, был прав тогда, – без всякого вступления спросил он, – Соня или Толстой?»

Я, конечно, понимал, чтó он имеет в виду. В безбрежном океане преданий о семействе Толстых, с которыми знакомы практически все жители России (а после выхода на экраны фильма «Последнее воскресение»[114] и многие американцы), одно из наиболее популярных – сага о браке Толстого, который не всегда был, скажем так, примером безоблачного семейного счастья. Когда Толстой и его жена в кругу семьи и друзей отмечали 25-ю годовщину свадьбы, их старый знакомый предложил тост за счастливый брак. Толстой на это заметил, что могло быть лучше{85}. Эти слова, естественно, больно ранили Софью; Толстой не должен был так говорить. Но, к сожалению, это была правда.

В последние 20 лет жизни Толстой замучил жену строгими, даже жесткими требованиями, безрассудными решениями, непрактичностью, оскорблениями и угрозами уйти от нее (что в 1910 году и сделал). Как Владлен оценивал их отношения? «Она была для него занозой в заднице, вот он ее и бросил».

Возможно. Но пока Толстой в последние годы жизни обличал пороки капитализма, Русской православной церкви и института частной собственности, именно его жена заботилась о том, чтобы сохранить дом в Ясной Поляне и чтобы у детей были еда, одежда и будущее. В частности, для того чтобы семья получала доход от сочинений Толстого, Софья основала издательский бизнес – муж эту затею не одобрял, он считал, что получать деньги за его произведения безнравственно. Супруги ссорились по любому поводу – от владения авторскими правами до образования детей.

Одна из самых душераздирающих сцен разыгралась примерно за неделю до Рождества 1885 года. Толстой явился к жене, занятой издательскими делами, и сообщил, что желает развестись с ней, что не может больше так жить и собирается уехать в Париж или в Америку.

«Что случилось?» – ахнула Софья.

«Ничего, просто нельзя нагружать повозку до бесконечности, – рано или поздно лошадь не сможет везти ее, и повозка остановится»{86}, – ответил Толстой.

Что именно грузила Софья в повозку, было не совсем ясно, но когда супруг заметил, что там, где она, воздух отравлен, она решила, что с нее довольно, достала чемодан и начала собирать вещи. Толстой разрыдался и стал умолять ее остаться. Четверо детей – Таня, Илья, Лева и Маша – смотрели на происходящее с ужасом.

Рассказывая в письме к сестре про этот вечер, Софья жаловалась, что сходит с ума, что постоянно думает о том, чтó на этот раз сделала не так. Ей придется думать об этом и после. Примерно 25 лет спустя, 28 октября 1910 года, она проснулась и обнаружила записку, которую супруг написал ей ночью:

Отъезд мой огорчит тебя. Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение мое в доме становится, стало невыносимым. Кроме всего другого, я не могу более жить в тех условиях роскоши, в к[отор]ых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши после[дние] дни своей жизни.

Пожалуйста, пойми это и не езди за мной, если и узнаешь, где я. Такой твой приезд только ухудшит твое и мое положение, но не изменит моего решения. Благодарю тебя за твою честную 48-летнюю жизнь со мной и прошу простить меня во всем, чем я был виноват перед тобой, так же как и я от всей души прощаю тебя во всем том, чем ты могла быть виновата передо мной{87}.

Ладно, давайте посмотрим правде в глаза: гений, создавший «Войну и мир»; мыслитель, чьи идеи вдохновили сотни тысяч, если не миллионы, людей; писатель, которым я восхищаюсь вот уже почти 25 лет, вполне способен был быть… полной задницей. Более того, этот человек, подаривший мировой литературе самые прекрасные сцены любовной близости, несомненно, был одним из самых сложных в любви мужчин, которые когда-либо рождались на свет.

Читая дневники 20-летнего Толстого, мы видим обескураживающий портрет писателя. Этот разочарованный молодой человек жаждет любви, но остро осознаёт, что ему не хватает способности ни давать, ни принимать любовь. Несколько месяцев он переписывается с дочерью соседского помещика Валерией Арсеньевой, рассматривая ее как потенциальную будущую жену. «И действительно, главное чувство, которое я имею к вам, – признавался он в одном из писем, – это еще не любовь, а страстное желание любить вас изо всех сил»{88}. Это письмо положило конец их отношениям. Толстой все-таки обрел супругу – правда, в день свадьбы, шесть лет спустя,

Невеста Толстого Соня (Софья Андреевна Берс), 1862 г.

И все же я бы сказал, что, несмотря на все его недостатки, проявляющиеся в сфере любви, – а может быть, даже благодаря им, – Толстому было что сказать читателям на эту тему, независимо от того, влюбляемся ли мы или расстаемся, пристрастились ли к любви или устали от нее или даже если мы вообще никогда не любили и не понимаем, из-за чего вся эта шумиха. При этом нам придется дистанцироваться от большей части написанного им после духовного кризиса 1869 года и, чтобы понять то, что Толстой знал о любви, сосредоточиться на «Войне и мире» – книге, написанной в то время, когда он, все еще влюбленный, излагал самые обнадеживающие и, более того, удивительно реалистичные (с его точки зрения) взгляды на этот предмет.

Первые годы брака Толстого не назовешь райским блаженством. Они были столь же мучительными, сколь и волнующими; то обстоятельство, что Лев и Соня открыто читали дневники друг друга, не способствовало налаживанию отношений. «Мы недавно почувствовали, что страшно наше счастье»{89}, – признавался Толстой в дневнике, Соня же узнала о добрачных связях похотливого мужа, а также о его неукротимых сексуальных аппетитах гораздо больше, чем могла вынести чистая 18-летняя девушка, молодая жена. Даже ранние произведения Толстого были поводом для беспокойства: «Читала начала его сочинений, и везде, где любовь, где женщины, мне гадко, тяжело, я бы все, все сожгла», – писала Соня, прочитав чувственные строки в одном из ранних произведений Толстого. «Пусть нигде не напомнится мне его прошедшее, – продолжила она и признавалась: – Если б я могла и его убить, а потом создать нового, точно такого же, я и то бы сделала с удовольствием»{90}.

Читая это и другие столь же пугающие признания в дневнике своей юной жены, Толстой задавался вопросом, не совершил ли он роковую ошибку. «Ужасно, страшно, бессмысленно связать свое счастье с матерьяльными условиями – жена, дети, здоровье, богатство. Юродивый прав»{91}, – писал он в дневнике в июне 1863 года, через год после женитьбы. Однако в глубине души Толстой знал, сколь много дала ему Соня, и, не будучи ни святым, ни глупцом, решил связать свою судьбу с женщиной, о которой писал: «Она так невозможно чиста и хороша и цельна для меня»{92} – и которой предстояло вскоре стать матерью и родить 13 детей. Однако сомнения не исчезли полностью. Не прекратились и проявления нарциссической холодности, но вместо того, чтобы прорабатывать эти проблемы с психотерапевтом, как люди делают сегодня, Толстой сделал то, что на его месте сделал бы любой уважающий себя русский романист XIX века: предоставил решать эти проблемы героям своих произведений.

«Никогда, никогда не женись, мой друг[115], – советует Пьеру состоящий в несчастливом браке 27-летний князь Андрей в начале романа. – Свяжи себя с женщиной – и, как скованный колодник, теряешь всякую свободу»[116]. Пьер игнорирует совет друга и в конце романа находит удовлетворение в несовершенных узах брака и семейной жизни, а также учится тому, чего князь Андрей никогда не умел: принимать людей такими, какие они есть, а не такими, какими он бы хотел, чтобы они были.

Князь Андрей – хороший и благородный человек, но, в отличие от Пьера, не способен долго проявлять свои чувства. Ну да, внутри у него все кипит, за внешней ледяной холодностью и горькой усмешкой скрывается вулкан страстей. Как и отец, он возводит глухую стену между собой и окружающими, хотя отчаянно хочет любить и быть любимым. Разрываясь между колоссальными амбициями и отчаянным желанием уйти от мелочей жизни, этот человек с его невероятно высокими ожиданиями стремится к идеалу женственности, но, к несчастью, не способен любить живую женщину. Грустно, но именно так он воспринимает жизнь.

Спустя два года после приезда Пьера в Богучарово князь Андрей все еще живет в деревне, с успехом проводя в своем имении те самые реформы, которые пытался, но не смог внедрить Пьер. Но, увы, делает это отстраненно, без души – духовное просветление, которое он испытал, когда плыл на пароме с Пьером, давно осталось в прошлом. Весной 1809 года погруженный в мрачные чувства князь отправляется в свои рязанские имения, чтобы обсудить дела с губернским предводителем дворянства, неким графом Ильей Ростовым. Грустный, озабоченный деловыми соображениями, князь Андрей подъезжает к даче Ростовых в Отрадном – название само по себе напоминает о радости. Внезапно перед его коляской перебегают дорогу несколько девушек. Князь буквально выдернут из состояния мрачной сосредоточенности на самом себе: его поразила одна из девушек – 16-летняя, черноволосая, «очень тоненькая, странно-тоненькая»[117]. Однако ощущает он не радость, светящуюся в ее смеющемся лице, в этих прекрасных прядях волос, весело выбивающихся из-под белого платка, а скорее острую боль. Его увлечение погасло, едва вспыхнув, от раздражения, вызванного осознанием того, что «эта тоненькая и хорошенькая девушка не знала и не хотела знать про его существование и была довольна, и счастлива какой-то своей отдельной, – верно, глупою – но веселой и счастливой жизнию»[118].

«“И опять она! И как нарочно!” – думал он. В душе его вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противоречащих всей его жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же заснул»[119]. На самом деле тот факт, что князь Андрей не может понять, что происходит у него в душе, – очень хороший знак: он говорит о том, что рациональная скорлупа князя, судя по всему, трескается, что он, возможно, находится на грани подлинного эмоционального переживания. Кто же эта девушка, которая была послана на эту землю с единственной целью – мучить и сбивать его с толку? Разумеется, дочь графа Ростова Наташа.

В следующие недели князь Андрей попытается превратить это неуловимое,

Сразу после знакомства с Наташей он отправляется в Петербург – якобы по делу, а на самом деле потому, что ему нужно найти какой-то выход для вихря чувств, который девушка высвободила в его душе. Подобно алкоголику, тянущемуся к бутылке всякий раз, когда впереди маячит угроза неприятного переживания, князь Андрей ошибочно связывает свое внезапное чувство со старым, знакомым желанием быть обожаемым всем миром: «Мало того, что я знаю все то, что есть во мне, надо, чтобы и все знали это, – говорит он себе, поддаваясь обновляющему влиянию Наташи, – …надо, чтобы все знали меня»[120]. Вместо того чтобы решать более сложную и в конечном итоге полезную задачу – устанавливать подлинную близость с другим человеком, он позволяет снова втянуть себя в одурманивающий порочный круг занятий политикой.

И все же, будучи в Петербурге, находит время зайти к Ростовым, которые тоже приехали в столицу, и начинает серьезно ухаживать за Наташей – к большому огорчению ее матери, которая в этих ухаживаниях справедливо чувствует фальшивую ноту, вторжение в их эмоционально живой мир, столь же опасное, сколь и чуждое. В этом графиня не ошибается, потому что, едва князь Андрей завоевывает руку и сердце Наташи, ее сияние вдруг меркнет для него:

Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею[121].

И вот эти безжизненные, в духе Болконских, абстрактные понятия долга и обязательств берут верх, убивая распускающийся цветок подлинной эмоциональной связи. Князь Андрей проецирует на Наташу свои идеалы и стремления, и ему остается только одно: разочароваться, поскольку реальность не соответствует созданному им образу. Это не должно быть так, считает Толстой: нет ничего более захватывающего, чем реальность, надо только научиться видеть ее в правильном свете. Лишь не пытаясь навязывать миру свои ограниченные представления о нем, мы открываемся чудесной неупорядоченности жизни и любви. К сожалению, такого рода восприятие становится доступным только в экстремальных обстоятельствах, когда случается то, что разрушает укоренившиеся убеждения, заставляя выглянуть за пределы привычных представлений. Если прозрения не происходит, люди обычно остаются на своем не озаренном светом истины пути – конкретно князь Андрей продолжает гнаться за славой во всех ее соблазнительных обличьях: в виде великой победы, идеальной женщины или, если ничего из этого не удастся, идеальной мести.

О Боже, сделай так, чтобы все пошло не так, как надеется князь Андрей! Молча согласившись выполнить требование отца и отложив свадьбу с Наташей на год, он уезжает в Европу, а в его отсутствие страдающая от одиночества Наташа влюбляется в обаятельного повесу Анатоля Курагина. Она собирается бежать с ним и разрывает помолвку с князем Андреем. Побег не состоялся, но лишь потому, что Марья Дмитриевна, всеми уважаемая дама и друг семьи Ростовых, перехватывает переписку влюбленных и разоблачает заговор. Вскоре Анатоля выдворяют из Москвы, а Наташа, обезумевшая от осознания того, что она натворила, серьезно заболевает. Но все это служит плохим утешением для князя Андрея, когда он возвращается из Европы и узнаёт об измене Наташи. Его честь задета, и, будучи не способен простить Наташу, он желает только одного: вернуться в армию, найти Анатоля и отомстить мерзавцу. При этом снова упускает главное: во-первых, подобные жесты всегда смехотворны, во-вторых, он и сам несет ответственность за произошедшее. Какая пылкая юная девушка будет ждать жениха, занятого самокопанием? Уж конечно, не та, что способна вскружить голову самому Андрею Болконскому.

Князь Андрей расстраивает меня так сильно еще и потому, что, как мне кажется, нас с ним связывает не только имя. Дело в том, что я тоже когда-то был влюблен в Наташу – во всяком случае так мне казалось. Эта тоненькая черноглазая русская красавица, порывистая, пылкая натура, прыгнула со страницы романа прямо в мое сердце. И я был не одинок в своем увлечении. «О, Ната-а-а-ша! – завопил огромного роста, с изрытым оспинами лицом московский таксист, узнав, что его юный пассажир, то есть я, тоже любит Толстого. – Значит, у тебя есть настоящая русская девчонка!» Юные русские девушки тоже влюблены в Наташу – большинство их стремятся быть похожими на нее (если, конечно, не считают, что уже похожи). Неудивительно, что почти каждый русский писатель после Толстого пытался создать свою версию этой очаровательной героини. Сделать это более или менее успешно удалось лишь Борису Пастернаку, но давайте посмотрим правде в глаза: Лара Антипова из «Доктора Живаго» далеко не так сильно трогает читателя, как Наташа Ростова.

Самое ужасное в Наташе, знаете ли, то, что едва вам покажется, будто вы ее раскусили, как она ускользнет, бросая вызов вашим ожиданиям. Вот что делает ее такой привлекательной, такой настоящей и, конечно, такой толстовской. Нужен редкий литературный талант, чтобы передать это эфемерное качество на страницах книги, но кто же еще, кроме обычного 20-летнего студента из американского города Амхерста, изучающего русскую литературу и только что прилетевшего в Москву, будет уверен, что почти каждая встреченная им привлекательная девушка – реинкарнация мисс Ростовой, даже та красавица блондинка, с которой я познакомился, жуя капустный салат в дорогом китайском ресторане на четвертом этаже гостиницы «Интурист», расположенной прямо напротив Красной площади… Разумеется, я мог бы догадаться. Эта роскошно одетая, сильно надушенная ночная бабочка эпохи постмодерна (кажется, ее звали Ольга) вовсе не была изящной графиней XIX века, воспитанной в шелку и бархате. Но это не имело значения. Во время нашей короткой, но искрометной беседы мне хотелось верить, что это Наташа, и сколько бы доводов вы ни приводили, чтобы убедить меня в обратном, все усилия были бы тщетны – большое спасибо, но вы зря теряете время.

Подобные полеты фантазии случались у меня чаще, чем я готов признать, и почти всегда заканчивались разочарованием. Но они по крайней мере были поучительны, так как помогали на собственном опыте понять явление, о котором Толстой снова и снова напоминает в «Войне и

Толстой предлагает нам сделать именно это, определенным образом выстраивая соответствующую часть книги: примерно тогда же, когда князь Андрей влюбляется (или думает, что влюбляется) в Наташу, Пьер снова оказывается в кризисе. «Пьер после сватовства князя Андрея и Наташи, без всякой очевидной причины, вдруг почувствовал невозможность продолжать прежнюю жизнь»[122].

Конечно, причины кризиса вполне очевидны: горячее увлечение масонством давно угасло, своеобразная внутренняя политика братства и ставшее очевидным лицемерие масонов вызывают отторжение, и Пьер снова начинает сомневаться, искать, пить и слишком много есть. Теперь, когда его духовный наставник Баздеев умер, Пьеру не к кому обратиться за нравственным руководством. Более того, он по-прежнему живет в одном доме со своей женой Элен, которую терпеть не может. Она устраивает отвратительные вечера, чтобы выяснять, кто есть кто в московском обществе. Толпы гостей в его доме смотрят на Пьера свысока, считая его славным простоватым джентльменом, главными достоинствами которого являются отзывчивость (он всегда готов дать денег) и умение никому не мешать, – то есть чем-то вроде роскошного предмета мебели, незаметно стоящего в углу.

«Разве не он всей душой желал то произвести республику в России, то самому быть Наполеоном, то философом, то тактиком, победителем Наполеона? Разве не он видел возможность и страстно желал переродить порочный род человеческий и самого себя довести до высшей степени совершенства?»[123] Да, Пьер всего этого желал, но ничего из этого не вышло, не так ли? И, словно проблем было мало, он к тому же осознавал, что его чувства к невесте лучшего друга, пожалуй, не таковы, какими им следовало бы быть. Пьеру становится все более неуютно в присутствии Наташи, и он решает как можно реже бывать у Ростовых, даже на время уезжает из Москвы под предлогом дел в Тверь. Но все намерения и стремления держаться на расстоянии от тревожно привлекательной Наташи – слабая позиция в борьбе с судьбой, которая находит способ свести их вместе.

По возвращении в Москву Пьер получает записку от Марьи Дмитриевны. Та просит срочно приехать к Ростовым по очень важному делу. Речь, конечно, идет о попытке побега Наташи, о чем уже сплетничают в Английском клубе. Если граф Ростов узнает об этом, есть опасения, что ему придется вызвать Анатоля на дуэль. Пьера просят помочь все уладить, сделать так, чтобы Анатоль убрался из города, а затем попытаться утешить растерянную и все еще проявляющую непокорность Наташу.

По пути к Ростовым Пьер случайно встречает Анатоля в санях, причем тот одет с иголочки – он в великолепной амуниции сердцееда и военного щеголя. «И право, вот настоящий мудрец! – думает Пьер, с завистью глядя на румяного красавца, чье лицо утонуло в бобровом воротнике, на голове шляпа с белым плюмажем, а завитые, напомаженные волосы осыпаны снегом, – ничего не видит дальше настоящей минуты удовольствия, ничто не тревожит его, и оттого всегда весел, доволен и спокоен»[124].

Ах! Как хорошо я понимаю Пьера в эту минуту. В 15 лет дорого бы я дал, скажем, за то, чтобы быть похожим на Криса, загорелого теннисиста из Ист-Гранд-Рапидса! Достаточно было лишь одной его хорошо отрепетированной улыбки, чтобы девушки согласились пуститься в плавание по его идеальному миру (иногда и вместе с ним, с этим парнем, на яхте его отца). А годы спустя мечтал быть похожим на старого товарища по колледжу, который стал высокопоставленным руководителем. За, казалось, безграничную способность хватать все, что могло удовлетворить его неутолимый аппетит, – будь то в зале заседаний или в спальне – его прозвали Акулой.

Но подождите, говорит нам Толстой, ведь именно Пьер в эту минуту – настоящий мудрец (что бы это ни значило), именно потому, что действует исходя из искренней заботы о ком-то, а не о себе. Конечно, в ту зимнюю ночь он мог бы остаться дома и, свернувшись калачиком, с книгой и бутылкой вина залечивать раны, нанесенные несчастным браком с Элен и хаосом, в который снова превратилась его жизнь. Но он едет к Ростовым, чтобы разгребать эмоциональные обломки, оставленные Анатолем. Возможно, именно поэтому, как бы ни хотелось Наташе поделиться с Пьером ее сдерживаемым стыдом и гневом, она чувствует себя ошеломленной и даже обезоруженной «кротким, нежным, задушевным голосом этого человека», пришедшего поступать правильно:

– Не говорите со мной так: я не стою этого! – вскрикнула Наташа и хотела уйти из комнаты, но Пьер удержал ее за руку. Он знал, что ему нужно что-то еще сказать ей. Но когда он сказал это, он удивился сам своим словам.

– Перестаньте, перестаньте, вся жизнь впереди для вас, – сказал он ей.

– Для меня? Нет! Для меня все пропало, – сказала она со стыдом и самоунижением.

– Все пропало? – повторил он. – Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей[125].

Позже Пьер со смущением будет вспоминать эти неосторожные слова, но в тот момент они суть чистая правда и потому совершенно уместны. Наградой за искренние, идущие от сердца слова, за поступок, продиктованный инстинктивной добротой, а не эгоистическими соображениями, как у Анатоля, станет одно из величайших озарений в жизни Пьера. Утешив Наташу, он едет на извозчике домой по зимним улицам, смотрит на небо и видит знаменитую комету 1812 года, которая, по мнению многих россиян, предвещает большую опасность. Так думают многие – но не Пьер:

…В Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив, Пьер радостно, мокрыми от слез глазами, смотрел на эту светлую звезду, которая как будто, с невыразимой быстротой пролетев неизмеримые пространства по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею место на черном небе и остановилась, энергично подняв кверху хвост, светясь и играя своим белым светом между бесчисленными другими, мерцающими звездами. Пьеру казалось, что эта звезда вполне отвечала тому, что

Да ладно! Мерцающие звезды? Неизмеримые пространства? Летящая комета, похожая на вонзающуюся в землю стрелу? Что еще? Гигантский Купидон в небе? А действительно… почему бы и нет? Если бы римляне уже более 2000 лет назад не увидели созвездие Купидона в ночном небе, это наверняка сделал бы Толстой – ведь то, что мы замечаем, как он и сам не раз убеждался, часто является отражением не столько мира внешнего, сколько нашего внутреннего мира.

Пожалуй, из всех знакомых нам писателей только Толстой смог запечатлеть потрясающий момент рождения влюбленности, причем без всякого иронического подмигивания. Видимо, он не чувствовал необходимости стыдливо воздерживаться от описания любви в высоком ключе и в этом очень похож на своего героя. Такой приземленный и эгоцентричный человек, как Анатоль, никогда не испытает высоких чувств, которые испытывает Пьер. И в самом деле, если бы Пьера в тот момент увидела светская львица вроде болтливой Анны Павловны Шерер, она наверняка посмеялась бы над наивностью этого «молодого человека, не умеющего жить»[127]. Но каким же волшебным местом может быть мир для того, кто, глядя на ночное небо, видит не тьму и опасность, а мерцающие звезды и вонзающиеся в землю стрелы!

Действительно, говорит Толстой, любовь может сделать человека глупцом, но она может сделать его и мудрецом – более мудрым, чем большинство людей; ведь когда мы любим, то видим не только правду о другом человеке, но и всю правду окружающего мира, все плохое, уродливое и прекрасное.

«Полюби нас черненькими, – гласит русская пословица, – а беленькими нас всякий полюбит». Что-то подобное говорит и Толстой – через Пьера. Легко любить Наташу, когда она освещает мир своим заразительным пением или танцем в атласных туфельках и сверкающем белом бальном платье. Но как насчет тех не столь блестящих моментов, когда она дерзка, досаждает окружающим или откровенно неприятна? К чести Пьера, именно тогда в заплаканных глазах Наташи он видит сияние, исходящее из глубины ее души, и от этого сам начинает светиться намного ярче.

Что касается уязвленного князя Андрея – его охота за Анатолем оказывается неудачной. Вскоре он возвращается на поле боя и вечером перед Бородинским сражением продолжает размышлять о несбывшемся:

«Я понимал ее, – думал князь Андрей. – Не только понимал, но эту-то душевную силу, эту искренность, эту открытость душевную, эту-то душу ее, которую как будто связывало тело, эту-то душу я и любил в ней… так сильно, так счастливо любил…» И вдруг он вспомнил о том, чем кончилась его любовь. «Ему ничего этого не нужно было. Он ничего этого не видел и не понимал. Он видел в ней хорошенькую и свеженькую девочку, с которой он не удостоил связать свою судьбу»[128].

Но действительно ли князь Андрей ее понимал? Все случившееся глубоко ранит его, потому что в глубине души он знает, что поступил с Наташей плохо – послушавшись отца, а не своего сердца, соединил свою судьбу с ее судьбой не более искренне, чем мерзавец Анатоль. Эгоизм есть эгоизм, понимает князь Андрей (во всяком случае на уровне подсознания), в какие бы одежды ни рядился – в сшитое по последней моде платье или в наряд великодушного идеализма.

И вот, пресытившись жизнью после восьми лет разочарований, на следующий день князь Андрей как будто наблюдает и ждет, пока граната разорвется прямо перед ним. Он чувствует, что новая рана не похожа на полученную под Аустерлицем – она вполне может оказаться смертельной. Чего князь Андрей не знает, так это того, что взрыв гранаты приведет к одному из важнейших открытий в его жизни. Лежа в операционной палатке на поле боя, корчась от боли, он наблюдает за другим раненым, который рыдает как мальчик, с ужасом глядя на свою ампутированную ногу, все еще обутую в окровавленный ботинок. Это не кто иной, как Анатоль Курагин, на поиски которого князь Андрей потратил столько сил. Но теперь, вместо того чтобы ощутить прежнюю ненависть, он чувствует нечто совершенно иное:

Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.

Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями[129].

В этот момент князь Андрей видит самого себя – уязвимого человека, не хорошего, не плохого, но раненого и потому заслуживающего сочувствия. «Людей нельзя не любить: они все, мы все так жалки. Ужасно жалки»{93}, – писал Толстой за несколько лет до этого, приступая к работе над «Войной и миром». Действительно, слова «любить» и «жалеть» в России XIX века нередко употреблялись как синонимы. Итак, любовь начинается там, где кончается эго, где я вижу себя в тебе, а тебя во мне и благодаря этому мы оба становимся лучше, растем. В этом и заключается мудрость Пьера, когда он утешает Наташу, и князя Андрея, когда он видит Анатоля в операционной палатке.

Эту особую мудрость я видел и в одной русской женщине, которую когда-то знал. В 1980-е годы, в эпоху реформ Горбачева, алкоголизм в России принял характер эпидемии. Меня часто приводило в ужас то, что женщины были вынуждены заботиться о своих смертельно пьяных мужьях. «Почему она просто не бросит его?» – наивно спросил я у одного своего русского друга, чья мать каждый вечер тащила пьяного мужа домой. «Потому что она его любит, – просто ответил мой друг. – Она не сможет без него жить». Будучи воспитан в культуре, пропитанной рекомендациями психотерапевтов, бьющих тревогу по поводу всего, что хотя бы отдаленно напоминает созависимость, я инстинктивно отверг такие отношения как нездоровые, даже вызывающие жалость. Но однажды вечером увидел, как 50-летняя мать моего друга, слегка ссутулившись, поддерживает мужа своими большими обветренными руками, вцепившись грязными мозолистыми пальцами в его разорванную рубаху, а тот дышит ей в лицо мерзким перегаром и только моргает полными стыда глазами. Это было одно из самых ярких зрелищ, которые я когда-либо видел, столь же исполненное нежности, сколь и ужасающее, и я просто смотрел и слушал, находя в нем свидетельство существования той сострадательной любви, способность к которой, как считал Толстой, заложена в каждом человеке.

В эпизоде, который заставил многих читателей плакать, смертельно

Князь Андрей в бреду концентрируется на красном круге света вокруг свечи у кровати, или на шуршании тараканов по полу, или на ритмичном жужжании мухи, парящей прямо над его лицом, то опускающейся, чтобы коснуться его горящей кожи, то поднимающейся рядом со странным звуком «пити-пити-питии». Может быть, он подсознательно слышал в жужжании мухи французское словоpitié– «жалость»? Вполне возможно, ведь в этот момент душа князя Андрея открыта и он видит, слышит и чувствует как никогда остро. Сквозь дымку расширенного осознания он видит сфинкса с бледным лицом, стоящего у двери, а затем оказавшегося перед ним и смотрящего на него испуганными блестящими глазами. Этот сфинкс, конечно, Наташа, которая на коленях придвигается к князю Андрею, берет его руку и начинает ее целовать. Он видит ее теперь с внезапной ясностью и глубиной:

– Простите! – сказала она шепотом, подняв голову и взглядывая на него. – Простите меня!

– Я вас люблю, – сказал князь Андрей.

– Простите…

– Что простить? – спросил князь Андрей.

– Простите меня за то, что я сде… лала, – чуть слышным, прерывным шепотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрогиваясь губами, целовать руку.

– Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде, – сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза.

Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно-любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны[130].

Иными словами, он видит то же, что видел Пьер в зимнюю ночь годом ранее: настоящую Наташу, ее сияющую, ничем не замутненную человеческую сущность. Он обретает некое новое понимание, более глубокое, чем то, которое дает холодный рационализм в периоды уныния или фальшивое великодушие в периоды искания славы. Он постигает меняющую восприятие силу любви как единственный способ познания. Толстой считал, что именно эта сила позволяет нам видеть людей и окружающий мир такими, какие они есть, без предубеждений, без осуждения, во всей их загадочной красоте, всей их взаимосвязанности. Приживется ли в нем эта новообретенная мудрость или разрушится так же быстро, как и многие другие плоды его прозрений, еще предстоит узнать. Наташа во всяком случае не беспокоится о том, что может быть, а чего быть не может, – просто проживает настоящее как есть и с этого дня до конца поездки Ростовых остается рядом с раненым.

Учитывая ее примирение с князем Андреем, читатель начинает думать: может быть, помолвка будет возобновлена, если он поправится? Но об этом никто не говорит, тем более князь Андрей и Наташа, ибо в воздухе витают более серьезные проблемы. Теперь, когда Наполеон в Москве, «нерешенный, висящий вопрос жизни или смерти, не только над Болконским, но над Россией заслонял все другие предположения»[131].

Через 40 лет после того, как Толстой написал эту трогательную сцену, он сам лежал в крохотной, тускло освещенной комнатке в красном домике начальника железнодорожной станции Астапово. Софья, узнав о местонахождении мужа, пришла к нему против его воли. Последователи Толстого не пускали ее к нему, пока он почти не потерял сознание. Наконец, осторожно войдя в комнату, она присела у постели, на которой лежал ее исхудавший муж, и, прислушиваясь к его тяжелому дыханию, прошептала: «Прости меня, прости меня»{94}. Но Толстой ее не слышал. Он умер через несколько часов.

Несмотря на все то, через что им пришлось пройти (в частности, во время трагических последних недель), Толстые прожили в браке почти 50 лет – впечатляющее достижение в любые времена, и особенно в ту эпоху, когда средняя продолжительность жизни составляла около 40 лет. Через 10 лет после смерти писателя старшая дочь Толстого Татьяна спросила у матери, думает ли та еще о муже. «О, постоянно, – ответила старая графиня, – постоянно… Меня так мучает то, что я плохо жила с ним. Но, Татьяна, говорю тебе перед смертью: я никогда, никогда не любила никого, кроме него»{95}. Ее любовь, пережившая всю боль их брака, в конечном счете стала образцом того самого эмоционального мужества и сострадания, которые Толстой воспевает в «Войне и мире».

49-я годовщина свадьбы Толстого, сентябрь 1910 г., за два месяца до ухода Толстого из дома и его смерти на железнодорожной станции

Глава 8

Семья

Семья это плоть. Бросить семью – это 2-е искушение – убить себя.

Л. Н. Толстой. Дневник, май 1881 г.{96}

Владимир Ильич Толстой не забывает своих корней. Праправнук писателя, директор Музея-усадьбы Л. Н. Толстого «Ясная Поляна» известен тем, что успешно поддерживает семейные связи. Раз в несколько лет около 150 из более чем 350 потомков Толстого, проживающих в 25 странах, по приглашению Владимира Ильича приезжают в Ясную Поляну по случаю какого-либо семейного события – свадьбы, дня рождения, похорон… Мне довелось быть в Ясной Поляне, куда я приехал на конференцию, когда отмечалось одно такое событие: Толстые устраивали вечеринку по случаю 50-летия праправнучки Толстого, живущей во Франции. Я узнал об этом буквально накануне, когда в холле гостиницы «Дворянская усадьба» встретил своего друга Илью Ильича, племянника Владимира Ильича. Торжество было семейное, и я не был приглашен, но все же не мог пропустить такое событие, хотя наслаждаться им пришлось издалека.

Я стоял под огромной липой, укрывшись от дождя под гигантскими ветвями. Дождь становился слабее, капли воды почти не проникали сквозь густую листву. Была теплая июньская ночь, пахло свежестью, и мне было хорошо под липой, нравилось слушать, как тихий дождь барабанит по гигантским листьям, ощущать влагу в волосах и на рукаве рубашки. Веселая

Изысканно одетый мужчина средних лет на французском языке предложил выпить за юбиляршу – «удивительную женщину, которую мы любим и которой восхищаемся и которая очень нужна нам» – и поднял рюмку водки. Когда музыка зазвучала вновь, я заметил нескольких мальчиков в одежде цвета хаки с белыми пуговицами. Они играли во дворе. Неподалеку две девочки-близняшки в одинаковых лиловых платьях с вышитыми на спине очаровательными ярко-красными цветами носились по лужайке, взявшись за руки. Их хихиканье время от времени перемежалось восторженными криками. Девочки чуть постарше прыгали через скакалку, а несколько мальчиков-подростков с важным видом расхаживали по танцполу.

Стоя под каплями дождя, стекавшими с листьев липы, и с наслаждением вдыхая атмосферу праздника, я думал о том, как порадовался бы автор «Войны и мира», оказавшись здесь в эту ночь. Я вспомнил множество веселых именин в семействе Толстых, о которых читал, семейных праздников в дни рождения, пикников в полях, катаний на тройках и приходов ряженых – великий писатель обычно изображал медведя. Вспомнил рассказы о том, как дедушка Лев одной рукой подбрасывал внука в воздух, а затем ловил его. Вспомнилась знаменитая фотография писателя, показывающего внукам Илье и Сонечке, какой величины был огурец из сказки[133].

Дедушка Лев рассказывает внуку Илье и внучке Сонечке сказку про мальчика и семь огурцов

Стоя около часа в темнеющем лесу и воображая существовавшую когда-то жизнь, я испытывал ту сладкую грусть, которую русские называют тоской, – по давно ушедшему миру, который продолжает будоражить воображение со всей силой реальности…

Современники Толстого, однако, думали иначе. Семья, этот «теплый, уютный… элемент, который давал содержание роману, улетучивается на глазах у всех… Роман современного человека разрешается на улице, в публичном месте – везде, только не дома», – писал сатирик Михаил Салтыков-Щедрин в начале 1870-х годов{97}. Он имел в виду повести наподобие гоголевской «Шинели» (1842) и романы вроде «Преступления и наказания» (1866) Достоевского – произведения, рисующие бедность, преступность и проституцию, охватившие крупные российские города во второй половине XIX века. Но именно эта тенденция и побудила Толстого показать «теплый, уютный… элемент», изображая Ростовых, езду на тройках и рождественские развлечения, а также званые обеды и именины в гостеприимном доме на Поварской улице в Москве.

«…Это все помещичья литература»{98} – так отзывался Достоевский о романах Толстого, имея в виду произведения, вышедшие из-под пера привилегированных аристократов, укрывшихся в своих владениях и грезящих об идиллической упорядоченной России, которой больше не существовало. Но при всем уважении ко второму величайшему писателю России XIX века, читатели, которых я знаю, были бы не прочь провести несколько недель в реальности, описанной в «Войне и мире», а вот в реальности «Преступления и наказания» не согласились бы прожить и пару часов. «Случайные семьи» Достоевского – семьи пьяниц, проституток и мелких чиновников, ютящихся в ветхих доходных домах, – описаны достаточно реалистично и, безусловно, достойны сострадания, но никак не могут служить примерами, которым хотелось бы подражать. А вот семьи в «Войне и мире» примерами послужить могут – и не благодаря приукрашиванию суровых реалий современной автору жизни, как считал Достоевский, а скорее потому, что показывают нам, как можно жить вопреки этим реалиям.

С одной стороны, даже Толстой согласился бы, что существуют так называемые токсичные семьи, отношения в которых настолько плохи, что их уже невозможно исправить. Ветеранам такого семейного ада то, что предлагает Толстой на страницах «Войны и мира», может показаться несколько надуманным. С другой стороны, мы все знаем примеры людей, выросших в несчастных семьях, но с удвоенной силой стремящихся стать взрослыми, чтобы создать собственные – счастливые – семьи. Они полны решимости не повторять ошибки родителей. Где тот источник, который питает их смелые надежды? Это одна из величайших загадок человеческого сердца. Она напоминает нам о том, чтó Толстой знал из личного опыта: даже те семейные отношения, которые кажутся полностью разрушенными, на деле могут оказаться не столь безнадежными, как мы предполагаем.

То, что писатель говорит о послевоенной Москве, в конечном итоге можно сказать обо всем пространстве романа: «Все было разрушено, кроме чего-то невещественного, но могущественного и неразрушимого»[134]. Это «что-то» – жизненная сила, которая, постоянно обновляясь, способна исцелить даже наиболее серьезно пострадавшие семейные узы. Как гораздо позже напишет Роберт Фрост: «Дом – место, где тебя / Должны принять всегда / Когда б ты ни пришел»[135].

Толстой считал семью первичной ячейкой общества. По его мнению, если разрушаются семьи, разваливается и общество, да и сама жизнь летит в тартарары. Тот распад семейного уклада, который так ярко описан в «Анне Карениной», начался еще 10 лет назад, в 1860-х годах, когда он работал над «Войной и миром». Затем, с переходом от аграрной экономики к индустриальной с ее упором на индивидуализм, конкуренцию и потребительство, этот процесс продолжился. Крестьяне стали покидать сельские общины и уходить в города, где было больше экономических возможностей, но Толстой отмечал изменение отношений и в среде представителей аристократических кругов, к которым принадлежал, – он с горечью наблюдал за тем, как разводятся его друзья и родственники.

Толстые в 1887 г. Слева направо – стоят: Мария, Андрей, Татьяна; сидят: Сергей, Лев, Толстой с дочерью Сашей, Софья, Илья, Михаил

Более того, назревал так называемый женский вопрос – сегодня мы обозначили бы это как феминизм. Наиболее прогрессивные мыслители того времени (в основном молодые или неженатые мужчины) призывали женщин заниматься более важными делами, не замыкаясь в узких шовинистических рамках супружеской жизни. Один из наиболее известных примеров такого подхода – роман радикально настроенного Николая Чернышевского «Что делать?». Автор писал его четыре месяца, с декабря 1862-го по март 1863-го, во время заключения в Петропавловской крепости в Петербурге. Героиня книги, в 1860-е годы вдохновлявшей российских приверженцев «свободной любви», не говоря уже о будущих революционерах, – некая Вера Павловна, бедная девушка, живущая с братом и матерью, которая намерена выдать ее замуж за владельца доходного дома. От брака без любви и от бедности Веру спасает молодой студент-медик: он женится на ней и помогает создать собственное предприятие – швейную мастерскую.

Толстого не вдохновляли ни идеи Чернышевского, ни созданный им образ самостоятельной «новой женщины» – не в последнюю очередь потому, что, по мнению графа, созданная девушкой и студентом-медиком

В «Войне и мире» Толстой тоже в какой-то степени отвечает прогрессивным мыслителям своего времени – через сюжетные линии Наташи Ростовой и княжны Марьи. Свобода, увы, не оправдывает ожиданий, понимает 19-летняя Наташа, оказавшись перед необходимостью сделать трудный выбор между красавцем и романтиком Анатолем и измученным, но морально превосходящим его князем Андреем. К счастью, она не думает бросаться под несущееся по рельсам железное чудо техники (которого к тому же в 1812 году еще не существовало), хотя после неудачной попытки побега пытается отравиться мышьяком. Однако это фиаско стало переломным моментом в превращении самовлюбленного подростка в зрелую юную женщину, которая учится радоваться жизни, принимая пределы своей свободы в любви и жизни. Когда мы смотрим на Наташу, княжну Марью и на всех персонажей романа, на всех этих женщин и мужчин, которые в конечном итоге выживают и находят счастье, мы обнаруживаем в них нечто общее: они находят глубокое удовлетворение в открытости радостям, боли, наслаждениям, страданиям и… обязанностям – не индивидуальной самореализации, а семейной жизни.

Возьмем семью княжны Марьи. На дворе 1805 год. Ситуация в России выглядит более-менее стабильной. В доме Болконских царит свойственная этой семье мрачная атмосфера. Почтенный старый князь Болконский, отец княжны Марьи и князя Андрея, субтильного телосложения старик с нависшими над глазами бровями и резкими манерами, занят написанием мемуаров и математическими расчетами. Свободное время он посвящает страстному увлечению – вытачиванию табакерок на токарном станке – и наблюдению за непрерывными строительными работами в имении. Старый князь – порождение старых порядков, его прозвали прусским королем, его уважают и боятся почти все, включая дочь, которую он насильно пичкает ежедневными уроками геометрии и алгебры. Чувствуя себя словно чужой в заколдованном замке отца, где царят порядок и дисциплина, физически хрупкая и чувствительная княжна Марья предпочитает коротать время за чтением Евангелия и написанием длинных задушевных писем московской подруге Жюли. И конечно же, ее привлекает идея создания собственной семьи.

Неудивительно, что приезд в Лысые Горы в декабре 1805 года красавца Анатоля Курагина и его отца князя Василия дарит Марье надежду на уход от повседневной рутины. Впрочем, старый князь Болконский не в восторге от юного повесы и его отца – охотников за удачей, которые явились просить руки некрасивой, но очень богатой княжны. Последняя же одновременно в восторге и в ужасе: «“Неужели он мой муж, именно этот чужой, красивый, добрый мужчина; главное – добрый”, – думала княжна Марья, и страх, который почти никогда не приходил к ней, нашел на нее»[136].

Как бы ни пытался старый князь Болконский дать дочери возможность принять самостоятельное разумное решение, ему невыносима сама мысль о том, что она может оставить его, тем более ради какого-то Анатоля. Поэтому, когда старый князь замечает, что Анатоль строит куры m-lle Bourienne, компаньонке, живущей в семье Болконских, а та поощряет его ухаживания, он и испытывает облегчение, и чувствует себя оскорбленным. Тем не менее он вызывает дочь в свой кабинет, чтобы поговорить с ней, и сообщает, что ему «сделали пропозицию» насчет нее. Она вольна решать сама, говорит он, прежде чем дать дочери совет, которому суждено будет стать одним из самых удивительных родительских советов в литературе:

– Я желаю только одного – исполнить вашу волю, – сказала она, – но ежели бы мое желание нужно было выразить…

Она не успела договорить. Князь перебил ее.

– И прекрасно! – закричал он. – Он тебя возьмет с приданым, да кстати захватит m-lle Bourienne. Та будет женой, а ты…

Князь остановился. Он заметил впечатление, произведенное этими словами на дочь. Она опустила голову и собиралась плакать.

– Ну, ну, шучу, шучу, – сказал он. – Помни одно, княжна: я держусь тех правил, что девица имеет полное право выбирать. И даю тебе свободу. Помни одно: от твоего решения зависит счастье жизни твоей. Обо мне нечего говорить[137].

Но свобода – это именно то, чего помешанный на контроле отец как раз не способен дать дочери. В своей довольно неловкой манере он, конечно, пытается ее защитить, ибо совершенно отчетливо видит, что брак с Анатолем обернется катастрофой. Действительно, через несколько минут после этого разговора княжна Марья, проходя по зимнему саду, замечает, как будущий жених шепчет на ухо m-lle Bourienne страстную чепуху, обнимая за стройную талию. Тот факт, что это свидание тет-а-тет происходит через день после приезда Анатоля, разумеется, не предвещает княжне Марье в будущем браке ничего хорошего. Поэтому, вместо того чтобы оплакивать свою судьбу, она предлагает m-lle Bourienne выйти за Анатоля замуж вместо нее. В конце концов, заключает княжна, та, должно быть, отчаянно влюблена в Анатоля, иначе зачем бы ей так дерзко, прямо под носом у княжны, флиртовать с ним? Ей не приходит в голову, что m-lle Bourienne такая же законченная эгоистка, как и Анатоль.

После смерти Лизы, жены брата Марьи князя Андрея, и сделанного им предложения Наташе Ростовой состояние княжны Марьи меняется: если до этого она была растеряна, то теперь глубоко подавлена. Старый князь против этого союза, и, как обычно, вспышки гнева, которые теперь случаются все чаще, обрушиваются на дочь. Однажды она получает от брата письмо, в котором тот просит отца сократить на три месяца отсрочку свадьбы с Наташей. Когда Марья передает старому князю эту просьбу, старик впадает в ярость. К привычному шквалу нападок на дочь добавляются новые оскорбления, включая угрозы жениться на m-lle Bourienne и намеки, что княжне Марье, пожалуй, лучше переехать к князю Андрею и Наташе, так как ее вид для старого князя невыносим.

Совершенно сбитая с толку бессмысленной жестокостью отца, княжна молча изливает свою печаль в молитвах, длинных письмах к Жюли, заботах о племяннике Николеньке (сыне князя Андрея и Лизы), а также в беседах со странниками, которых она принимает в Лысых Горах. Размышляя как-то об атмосфере печали, наполняющей дом, Марья понимает, что остаться в девушках – не только лучший, но и единственный для нее вариант. Поэтому решает вообще покинуть Лысые Горы и провести остаток дней одевшись в лохмотья и странствуя по деревням. Под

«Она бесхребетная», – заявил недавно один мой студент. «Стокгольмский синдром!» – воскликнул другой читатель, которому я задал тот же вопрос; он, конечно, имел в виду психологический феномен, когда заложник, долго находящийся в плену, начинает искать защиты у террориста.

По мере того, как хор судящих и благонамеренных критиков звучал все громче, мой внутренний дискомфорт усиливался. «Вот это да! – думал я. – Неужели и я такой же продукт жесткого воспитания и в моей голове тоже прочно укоренилась заповедь “Чти отца твоего и матерь твою” – ведь их следует почитать, несмотря ни на что?» Может быть, и так – меня по сей день не убеждают трактовки образа княжны Марьи, когда ее объявляют либо плодом шовинистических фантазий Толстого об идеальной покорной женщине, либо слабой женщиной, которой просто следует заняться делом и научиться отстаивать свои интересы.

Дело в том, что эта героиня, чей образ был вдохновлен памятью Толстого о покойной матери, на самом деле умеет постоять за себя: ведь княжна Марья отстаивает то, во что верит, с не меньшим мужеством, чем множество других независимо мыслящих героинь литературных произведений XIX века – от Лиззи Беннет[139] до Джейн Эйр[140]. Но так уж вышло, что то, во что верит Марья, далеко от каких-либо представлений о всеобщей свободе или правах; она верит, что кровные узы прочнее лыка, из которого сплетены самые прочные лапти, а терпеть самую тяжелую ситуацию в семье лучше, чем ее покинуть.

Однако если в своем романе Толстой именно эту мудрость хотел поставить выше всех других – почему же сам он не мог следовать ей в жизни? Вот уже более века ученые, психологи, писатели, даже режиссеры обсуждают этот вопрос, но не находят удовлетворительного ответа. В связи с этим встает другой вопрос: не являются ли непростые отношения княжны Марьи с отцом отражением или даже своего рода следствием отношений Толстого с женой, которые становились все хуже и хуже? Может быть, Толстой чувствовал, что ненамного отличается от старого князя Болконского, которому придал некоторые свои черты? А может быть, напротив, наделить княжну Марью такими качествами, как терпение и выдержка, его побудили подобные качества, ярко проявлявшиеся у его супруги? Конечно, Толстой понимал, что нужно иметь колоссальное терпение, чтобы жить с таким человеком, как он; и, пожалуй, в глубине души он был благодарен судьбе за то, что обрел женщину, способную вынести это испытание.

Ясно, что без семьи Толстой оказался бы совсем другим художником – если бы вообще стал им. Семья была неиссякаемым источником вдохновения, а Софья взращивала его колоссальный талант. Он это знал: «Я муж и отец, довольный вполне своим положением и привыкнувший к нему так, что для того, чтобы почувствовать свое счастье, мне надо подумать о том, что бы было без него, – писал Толстой своей тетке Александре Андреевне Толстой – Бабушке – в 1863 году, примерно в то время, когда начал работать над «Войной и миром». – Я не копаюсь в своем положении (grübeln[141] оставлено) и в своих чувствах и только чувствую, а не думаю в своих семейных отношениях. Это состояние дает мне ужасно много умственного простора. Я никогда не чувствовал свои умственные и даже все нравственные силы столько свободными и столько способными к работе»{99}. Позже в письме, написанном вскоре после женитьбы, Толстой сравнивает себя с деревом: «Я чувствую себя яблоней, которая росла с сучками от земли и во все стороны, которую теперь жизнь подрезала, подстригла, подвязала и подперла, чтобы она другим не мешала и сама бы укоренялась и росла в один ствол. Так я и расту»{100}.

Однако спустя почти полвека после написания «Войны и мира» этот, по его собственному признанию, хорошо питавшийся и очень обеспеченный человек почувствовал, что задыхается, и, как намеревалась его героиня, надел кафтан и лапти и действительно ушел из дома. Правда, в свои последние часы Толстой не был уверен, что принял правильное решение: «Я не понимаю, что мне следует делать»{101} – это было одно из самых правдивых признаний за полные противоречий последние 20 лет его жизни.

Знает ли кто-нибудь из нас, что следует делать в трудную минуту? Знает ли кто-нибудь, какова была семейная ситуация, с которой столкнулся Толстой? Мы боремся, мы ищем, мы заходим в тупик. Но как только находим решение, которое, как мы уверены, искали, мы понимаем, как понял Толстой в ту осеннюю ночь 1910 года, что теряем способность использовать альтернативные возможности. К счастью, Толстой к тому времени подарил нам «Войну и мир» – роман, посвященный возможностям, лежащим между этими крайностями. И если в конце концов он не смог воплотить эту мудрость в собственной жизни, то по крайней мере воплотил ее в княжне Марье – героине, которую можно считать ее олицетворением.

Напротив, князя Андрея, брата княжны Марьи, после разрушительного вмешательства отца в его отношения с Наташей все глубже затягивает нисходящая спираль сожаления и депрессии. Вернувшись в Москву и узнав, что невеста ему изменила, князь Андрей обрушивается с гневными обвинениями на отца, на Наташиного соблазнителя Анатоля, даже на m-lle Bourienne, которая теперь открыто заигрывает со старым князем прямо под носом у княжны Марьи. Марья умоляет брата быть выше всего этого, но, как бы тот ни старался, он не может следовать ее путем всепрощающей любви. Сердце его остыло, он всюду видит только уродство и обман и не в последнюю очередь в доме, где вырос и где княжна Марья, «жалкое невинное существо, остается на съедение выжившему из ума старику», который не способен изменить порочные привычки: «Старик чувствует, что виноват, но не может изменить себя». Что касается сына князя Андрея, тот растет в жестоком мире и «радуется жизни, в которой он будет таким же, как и все, обманутым или обманывающим»[142].

Но разве такой урок должны мы извлечь из этой ситуации? Княжна Марья чувствует боль брата, однако не разделяет его представлений. Кроме того, она не согласилась бы с оценкой, которую дал ее отцу один из современников и самых резких критиков Толстого. Старый князь Болконский «ни одного раза, в течение всей его

К тому же этот, казалось бы, холодный старик в одной из самых трогательных сцен романа признаёт уникальные дары своей дочери: «Спасибо тебе… дочь, дружок… за все, за все… прости… спасибо… прости… спасибо!..»[144] – бормочет умирающий старый князь Болконский своим непослушным языком, когда французская армия приближается к Лысым Горам.

Сегодня мне больно сознавать, что моя солидарность с княжной Марьей отчасти обусловлена тем, что я рос в доме, атмосфера которого была очень похожа на атмосферу в доме Болконских. У нас, как и у Болконских, пахло скорее интеллектуальной утонченностью, чем, скажем, свежеиспеченными пирогами. В доме было множество картин и скульптур, к которым мне не разрешали притрагиваться; иногда мне казалось, что это не дом, а роскошная картинная галерея, а я – всего лишь посетитель. Я чувствовал себя скованно, ощущал себя гостем в собственном доме, как и княжна Марья, которой было неуютно в не слишком гостеприимном особняке ее старого отца.

Я завидовал друзьям, в чьих домах была живая, радостная атмосфера, как у Ростовых, с нетерпением ждал субботних игр с Тедди, у которого всегда были новые игрушки и самые крутые гаджеты, и мечтал провести день с Крисом, который приглашал меня к себе после школы и угощал запрещенными деликатесами типа чипсов Doritos и печенья Twinkies. Однажды, когда мне было 11 лет, я набрался смелости и убежал. Но дошел всего лишь до Фор-Корнерс, примерно в миле от моего дома, когда почувствовал, что у меня болят ноги, и вспомнил, что денег не хватит даже на пакет сока. В ближайшей аптеке мне одолжили телефон, и через несколько минут попытка побега была пресечена – отец немедленно приехал за мной, чтобы вернуть беглеца в тюрьму площадью 4000 квадратных футов (примерно 370 кв. м) с видом на озеро Бэр. Совершенно подавленный, я покорно уселся на переднее сиденье.

В конце концов я обнаружил, что в моих страданиях есть один плюс: вялые, меланхоличные прогулки по дому всегда заканчивались в большом кожаном кресле в библиотеке отца. Сидя в нем, я пролистывал сотни классических книг в кожаных переплетах, стоявших на роскошных книжных полках. В 16 лет даже начал сочинять стихи о «тайной страсти и молчаливых страданиях»; сказать правду, если бы я был столь же религиозен, как княжна Марья, то вполне мог бы заняться изучением Талмуда, а не Толстого.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, – написал Толстой в знаменитом зачине «Анны Карениной», – каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»{103}. К какой категории относилась моя семья? Я часто задавался этим вопросом, втайне предполагая, что, возможно, ко второй, более разнообразной.

Обращаясь к памяти, я мысленно подсчитывал свои обиды на родителей, братьев, сестер и прочих родственников. Я потратил сотни часов и десятки тысяч долларов на психотерапевтов и могу сказать, что обида, безусловно, была, я не хочу минимизировать ее влияние. Но значило ли это, что моя семья относилась к категории несчастливых по Толстому? Боюсь, что нет. Недавно я сам стал отцом и на собственном опыте познакомился с проблемами воспитания детей, в результате начал глубже понимать многие тонкие проявления родительской любви, которых ранее не замечал. За годы, прошедшие с тех пор, как я впервые вышел из своего похожего на кокон дома у озера Бэр, мне не раз доводилось встречать людей, росших в разрушенных семьях, где происходили ужасные вещи, по сравнению с которыми мое недельное наказание за поцарапанную картину или даже жестокое избиение старшим братом кажутся сущей ерундой.

Итак, Кауфманы, как и Болконские, были хоть и далекой от совершенства, но, по меркам Толстого, вполне счастливой семьей – как почти все семьи в «Войне и мире», если уж на то пошло. Даже когда жизнь рушилась под напором внешних обстоятельств, большинство их не распадалось. У Болконских были свои проблемы, но, учитывая все ужасные вещи, которые могут происходить и происходят в мире, – например, пожар, в котором древняя столица сгорает дотла, или смерть возлюбленного у вас на глазах, – необходимость мириться с выходками несносного старика отца, несомненно, не такая уж высокая цена за великое утешение, которое может дать только семья.

После смерти старого князя обретшая свободу княжна Марья вынуждена решать множество практических вопросов. Остаться ли в доме или покинуть его до вторжения французской армии? Следует ли освободить восставших крестьян? Кругом хаос, и она боится выступить в роли лидера, к которой не готова. Но все же Марья должна проявить активность – и проявляет ее, понимая, что действует не ради себя, а от имени отца и брата. «Она невольно думала их мыслями и чувствовала их чувствами. Что бы они сказали, что бы они сделали теперь, то самое она чувствовала необходимым сделать»[145].

Многие считают, что в этом пассаже проявляется мужской шовинизм Толстого. Такая оценка небезосновательна. Кроме того, совершенно очевидно, что в нем проявляется и его понимание жизненных реалий. Россия в агонии войны, крестьяне Болконских восстают, отношения между людьми на грани разрушения. Единственное, что должна сделать княжна, – вернуть связь с семейными корнями. Несомненно, и сегодня семья может служить опорой тем, кто переживает нелегкие времена. Драматичные периоды в истории страны всегда по-новому высвечивают роль семьи. Например, настроения граждан США после теракта 11 сентября 2001 года, возможно, мало чем отличались от настроений русских после вторжения Наполеона – я знаю, о чем пишу, поскольку трагедия повлияла и на меня. В течение многих лет я гордился своей самостоятельностью и независимостью – тем, что принадлежу только себе. Но случился теракт, и вот, возвращаясь в одиночестве в свою квартиру в Лос-Анджелесе

Старый мир в «Войне и мире», может, и распадается, но рождается новый, подобно тому, как в старом улье, который кажется опустевшим и заброшенным, начинает формироваться новая жизнь. Главное дело – спаривание, оплодотворение и размножение – сделано, пчелиная матка уже откладывает яйца в новом улье. На самом деле роман полон подобных биологических метафор, в большинстве связанных с роением пчел и поведением птиц. Несомненно, играя на том, что слово «семья» в русском языке тесно связано со словом «семя», Толстой подчеркивает, что семья – это неразрушимое семя, которое, что бы ни случилось в мире, постоянно обновляется, следуя универсальным природным законам.

Мы видим этот процесс трансформации в доме Ростовых – как раз в то время, когда княжна Марья хоронит отца. Жизнь полна опасностей, всюду царит хаос. Граф Ростов и Наташа хотят отдать подводы под раненых, графиня Ростова возражает, в семье назревает ссора, но все разрешается требованиями момента. В последние часы перед отъездом чувство неминуемой опасности становится все более острым, и Наташа берет управление домом в свои руки. Она следит за упаковкой вещей, дает указания, к которым начинают прислушиваться даже члены семьи. Роль наседки, защищающей своих цыплят от бури, естественна для нее, но, разумеется, потребовалась критическая ситуация, чтобы она проявилась полностью. «“Яйца… яйца курицу учат…” – сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо»[146].

К 20 годам Наташа получает от жизни достаточно ударов, чтобы суровая реальность умерила ее прежнююjoie de vivre[147]. Учитывая все, что Наташа пережила, неудивительно, что ее прежнее заразительное очарование угасает; после замужества она даже перестает следить за собой, к огорчению некоторых ее бывших светских знакомых (и многих читателей). Но, в отличие от таких красавиц и соблазнительниц, как Элен Курагина, все, что действительно нужно сейчас Наташе, – один-единственный хороший человек. Толстой показывает это с помощью довольно необычной метафоры:

Весь вопрос, ежели цель обеда есть питание, а цель брака – семья, разрешается только тем, чтобы не есть больше того, что может переварить желудок, – и не иметь больше жен и мужей, чем столько, сколько нужно для семьи, то есть одной и одного. Наташе нужен был муж. Муж был дан ей. И муж дал ей семью. И в другом, лучшем муже она не только не видела надобности, но, так как все силы душевные ее были устремлены на то, чтобы служить этому мужу и семье, она и не могла себе представить и не видела никакого интереса в представлении о том, что бы было, если б было другое[148].

Может возникнуть соблазн заказать множество блюд из меню, чтобы ничего не упустить. Но эта шалость в краткосрочной перспективе обязательно приведет к тошноте, а со временем – к ожирению, которое сегодня принимает характер эпидемии, как венерические заболевания во времена Толстого. То же с семейной жизнью, говорит нам Толстой: есть сотни причин, по которым так соблазнительно положить конец всей этой суете и либо жить в одиночестве, либо искать более подходящего партнера. Но есть одна очень веская причина, по которой лучше терпеть все это или по крайней мере противостоять навязчивому желанию вырваться из хаоса семейной жизни в смутной надежде найти что-то получше. Дело в том, что лишь обуздав свои безудержные желания, можно напитать душу тем, что ей действительно нужно для выживания и процветания.

Толстой с внучкой Танечкой, 1909 г.

Глава 9

Мужество

– Что же вы называете храбрым?

– Храбрый? храбрый? – повторил капитан с видом человека, которому в первый раз представляется подобный вопрос: – храбрый тот, который ведет себя как следует, – сказал он, подумав немного.

Л. Н. Толстой. Набег. Рассказ волонтера (1852){104}

То лето вряд ли можно было назвать летом любви.

12 июня [1812 года] силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира и на которые, в этот период времени, люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления[149].

Тем не менее на фоне описаний кровавой бойни, повсеместных поджогов и грабежей, и массового исхода людей из городов и деревень Толстой направляет внимание читателей в равной степени на частную жизнь отдельных персонажей. Некоторые его герои совершают самые неожиданные и иррациональные поступки – творят добрые дела. Старая служанка семьи Ростовых Мавра Кузьминишна, например, дает из своих денег 25-рублевую бумажку незнакомцу, который является на порог дома Ростовых и уверяет, что он родственник графа. А на углу Ильинки стоит безымянный русский солдат, который в хаосе московской эвакуации не только выполняет свои служебные обязанности, но и помогает какому-то прыщавому лавочнику защитить магазин от грабителей. Не стоит забывать и о черноглазом французском солдате, который помог спасти трехлетнюю русскую девочку, потерявшую в суматохе родителей. Эти случайные, незаметные добрые дела, которые Толстой считал реальными историями героизма того времени, – уроки для Николая Ростова, которого мы не видели с момента его возвращения в полк год назад, после длительного отпуска в Отрадном.

Любимый товарищами по оружию эскадронный командир, уверенный в себе и в своем положении в полку 27-летний Николай уже некоторое время наслаждается бездействием на службе. Он не намерен выполнять просьбу родителей и возвращаться домой, чтобы помочь справиться с семейными неурядицами, последняя из которых – загадочная и затяжная болезнь Наташи после неудавшегося побега. Николай не собирается покидать полк в критический момент только для того, чтобы окунуться в эту неразбериху, – не в последнюю очередь потому, что никогда не одобрял

Тем не менее Николай все чаще вспоминает осень в Отрадном с походами за грибами и охотой, зиму с рождественскими праздниками и, конечно же, думает о радостях, которые обещает любовь верной Сони. «Отрадненская осень с охотой и зима со святками и с любовью Сони открыли ему перспективу тихих дворянских радостей и спокойствия, которых он не знал прежде и которые теперь манили его к себе»[150]. «Но теперь… я бы счел себя бесчестным не только перед всеми товарищами, но и перед самим собою, ежели бы я предпочел свое счастие своему долгу и любви к отечеству, – пишет он Соне. – Но – это последняя разлука. Верь, что тотчас после войны, ежели я буду жив и все любим тобою, я брошу все и прилечу к тебе, чтобы прижать тебя уже навсегда к моей пламенной груди»[151].

Не кажется ли и вам, что он признается в любви… как бы по обязанности? И не может ли это говорить о том, что Николай, возможно, не так уверен в своих чувствах к кузине Соне, как ему кажется? Мать уже некоторое время умоляет его забыть о юношеском обещании, данном бедной бесприданнице Соне, и влюбиться в богатую женщину, которая могла бы помочь вытащить Ростовых из становящихся все более серьезными финансовых проблем. Она действует из лучших побуждений, но, разумеется, не помогает ему прояснить ситуацию.

Да и полковая жизнь не так проста, как казалось когда-то Николаю. Молодой человек, который семь лет назад хвастался своими героическими подвигами в битве при Шенграбене, теперь с изумлением слушает помпезный рассказ офицера с двойными усами, Здржинского, о недавних подвигах генерала Раевского, который в показном порыве якобы храбрости повел двух своих сыновей на плотину под интенсивным обстрелом. Эта живописная история доблести – именно такая, какую некогда сам Николай с удовольствием бы и выслушал, и рассказал; однако теперь он испытывает только… стыд.

Николай достаточно повидал на войне, чтобы знать, что все подобные истории приукрашивают реальность, если не откровенно лгут о том, что на самом деле происходит под огнем. Во-первых, думает он, сражения настолько хаотичны, что никто, кроме нескольких десятков человек, не заметил бы сыновей Раевского, да и судьба отечества почти не зависела от того, будет ли взята именно эта плотина. Так в чем же был смысл действий Раевского, принесшего такую неоправданную жертву? «Я бы не только Петю-брата не повел бы, но и Ильина даже, этого чужого мне, но доброго мальчика, постарался бы поставить куда-нибудь под защиту»[152], – думает Ростов.

Николай начинает мыслить не столько как дерзкий молодой боец, сколько как его отец, который еще в 1805 году испытывал такие же сомнения в связи с отъездом старшего сына на фронт. Но, подобно графу Ростову, слушавшему патриотическую чушь Николая с поджатыми губами, Николай знает также, что рассказ Здржинского, который почти наверняка является чушью, «содействовал к прославлению нашего оружия, и потому надо было делать вид, что не сомневаешься в нем»[153].

После долгой июльской ночной игры в карты и флирта с пухлой немкой, женой полкового врача, Николай и его подчиненные получают известия о бое, предстоящем в соседнем местечке Островне. Когда солнце только начинает всходить, они прибывают на поле, где уже выстроились колонны французских и русских войск и слышится треск ленивой перестрелки. Позже, когда бой начинает разгораться и пули свистят и свистят мимо, Николай едва сдерживает радость. «Ростов своим зорким охотничьим глазом один из первых увидал этих синих французских драгун, преследующих наших улан. <…> Ростов как на травлю смотрел на то, что делалось перед ним. Он чутьем чувствовал, что ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно»[154].

– Андрей Севастьяныч, – сказал Ростов, – ведь мы их сомнем…

– Лихая бы штука, – сказал ротмистр, – а в самом деле…[155]

Николай прерывает разговор, пришпоривает лошадь и бросается в атаку. Когда вокруг начинают свистеть пули, его охватывает знакомый охотничий трепет убийства: «Все это он сделал, как он делал на охоте, не думая, не соображая»[156]. Николай дает волю лошади и, как только беспорядочная группа французских войск внезапно меняет направление и скачет прочь, выбирает цель и устремляется к ней. Когда лошадь Николая врезалась в круп серой лошади, несущей его предполагаемую добычу, он «сам не зная зачем, поднял саблю и ударил ею по французу[157]. Тот упал на землю, не столько от удара сабли, сколько от столкновения лошадей и ужаса. Ростов «отыскивал глазами своего врага, чтобы увидать, кого он победил»[158]. Николай делает то, чего никогда раньше не делал в пылу сражения. Он останавливается. Он смотрит. И вот что видит:

Драгунский французский офицер… cморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, что он с ним будет делать, офицер закричал: «Je me rends![159]»[160]

Иными словами, Николай видит человека – мальчика-подростка, ровесника своего брата Пети и своего подопечного Ильина.

В любом другом случае Николай должен бы был быть в восторге от того, что с ним происходит далее: его вызывает командир и сообщает, что вместо наказания за нападение без приказа его собираются представить к Георгиевскому кресту. Но что-то продолжает его мучить: «Ильин? Нет, он цел. Осрамился я чем-нибудь? Нет, все не то! – Что-то другое мучило его, как раскаяние. – Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И я хорошо помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее»[161].

Этот порывистый гусар, некогда выпаливший за обеденным столом, что «русские должны умирать или побеждать»[162], внезапно обнаруживает еще одну возможность, которую никогда раньше не рассматривал: что русские способны также испытывать сострадание к врагу – чувство милосердия, которое может вспыхнуть столь же мощно и внезапно, как инстинкт убийства в пылу битвы. Мог ли Николай даже представить себе, что будет испытывать сострадание и жалость? Ведь он только задел молодого француза – если бы вонзил в него саблю со всей силой, то наверняка убил бы. Два дня Николай был молчалив и задумчив.

Но мы прекрасно понимаем: по его затаенным представлениям о том, что значит быть героем, защищать отечество, убить другого человека в битве, только что нанесен смертельный удар. Конечно, Николай переживал подобные моменты разочарования и раньше – например, когда его отчитывали за то, что он в присутствии других офицеров разоблачил укравшего кошелек вора Телянина, или когда, будучи ранен, сидел у костра после битвы при Шенграбене, или когда был свидетелем обескураживающего подписания договора Александром I и Наполеоном в Тильзите. Но если в Тильзите Николай подавил разочарование, напившись и размахивая кулаками в столовой с криком «Наше дело – исполнять свой долг, рубиться и не думать, вот и все»[164], то теперь, примерно пять лет спустя, он понимает, что бывают случаи, когда солдату следует воздержаться от режущих и рубящих ударов, найти время обдумать свои действия и, возможно, всего за долю секунды принять решение не делать ничего. Для Николая это совершенно новая парадигма.

В своей статье «Для чего люди одурманиваются?», опубликованной в 1891 году в качестве предисловия к книге П. С. Алексеева «О пьянстве», Толстой пишет следующее:

…Истинная жизнь начинается там, где начинается чуть-чуть, там, где происходят кажущиеся нам чуть-чуточными бесконечно малые изменения. Истинная жизнь происходит не там, где совершаются большие внешние изменения, где передвигаются, сталкиваются, дерутся, убивают друг друга люди, а она происходит только там, где совершаются чуть-чуточные дифференциальные изменения{105}.

Тот факт, что Толстой формулирует эту мысль в статье об алкогольной зависимости, весьма значим. Сила, необходимая для преодоления зависимости, наиболее ярко проявляется в первый момент, когда человек испытывает желание закурить или приложиться к бутылке. Если вы не сопротивляетесь в эту секунду, значит, вы страдаете зависимостью. Если Николай предстает своего рода наркоманом, чьим наркотиком является бой, значит, он преодолевает свою зависимость в ту секунду, когда колеблется, прежде чем вонзить саблю в грудь молодого француза с дырочкой на подбородке. Этот поступок, говорит Толстой, не проявление отваги на поле боя, с которым обычно связывают мужество. Это решающий шаг в ходе трансформации персонажа, который проходит путь от юношеских представлений о героизме к подлинному человеческому мужеству. Человек, который раньше думал, что быть храбрым – значит убивать французов в бою так же бездумно, как убивают волков на охоте, теперь понимает, что настоящее мужество проявляется в сострадании и выдержке.

Значит ли это, что Николай становится этаким христианским моралистом, пацифистом, каким стал Толстой в последние годы жизни? Отнюдь нет. Не теряя способности откликаться на зов жизненных сил, Николай фактически обретает способность направлять их в иное русло, использовать более разнообразными и тонкими способами, чем раньше. Различие между состоянием Николая во время битвы при Островне и восторгом, который он испытывает, например, охотясь на волка, или экстазом, вызванным пением Наташи, заключается в том, что теперь он может выбирать, как использовать переполняющую его витальную энергию. Слушая пение сестры, он делает это лишь постфактум, когда возвращается в реальность и размышляет о том, как рассказать отцу о проигранных деньгах. В сцене охоты это происходит уже после охоты, когда он может спокойно обдумать случившееся за день. Но при столкновении с французом Николай делает выбор в пылу битвы, в момент, когда острые ощущения, вызванные преследованием врага, казалось бы, полностью овладели им. Он ощущает мощный прилив свойственной ему энергии, но направляет ее в конструктивное, жизнеутверждающее русло.

Теолог Пауль Тиллих[165] считал такую интеграцию витальности с нравственностью одним из проявлений мужества. «Чистая витальность в человеке, – писал Тиллих в своей знаменитой книге «Мужество быть», – никогда не бывает чистой, но всегда искажена, потому что жизненная сила человека – это его свобода и духовность, объединяющая витальность и интенциональность»{106}. Но такого рода мужество встречается редко (особенно в трудные времена) – Тиллих хорошо это знал. Он жил в нацистской Германии, пока в 1933 году его не экстрадировали за то, что находился в оппозиции режиму, и на собственном опыте Тиллих убедился, что чистая витальность «будучи использована демагогами, может породить варварский идеал мужества»{107}. Толстой, который и сам был не чужд демагогии, в «Войне и мире» показывает множество примеров этого явления.

То, как Николай поступил с молодым голубоглазым французом, можно сравнить, например, с тем, как московский губернатор Ростопчин через несколько недель поступил с совсем юным русским политзаключенным Верещагиным, обвиняемым в распространении профранцузских брошюр. Боясь потерять контроль над городом и обозленный тем, что решение покинуть Москву было принято без его согласия, Ростопчин вымещает свое недовольство, подстрекая толпу забить Верещагина до смерти: «Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю!»[166] Толпа, готовая подчиниться, дико ревет, убивает юношу и смыкается над окровавленным трупом. Ростопчин, похолодевший от ужаса из-за содеянного им, спасается в карете, утешая себя мыслью, что сделал это не ради себя: «Мысль эта есть le bien publique, благо других людей»[167]. Это, конечно, чепуха, ибо он действовал от отчаяния – его воля не просто отключилась, но, видимо, грозила и вовсе покинуть его. И все же, отчаянно пытаясь удержать свою быстро ослабевающую власть, Ростопчин отказывается от той власти, которой у него никто отнять не может: от способности в решающий момент выбирать добро, а не зло. А Николай Ростов в пылу битвы не теряет эту способность, а значит, и эту власть.

Через месяц после Островны, накануне Бородинского сражения, Николай со своим ординарцем Лаврушкой и с Ильиным делает вылазку вблизи позиций противника. Будучи вдумчивым командиром, Ростов хочет воспользоваться ненадолго открывшимся окном возможностей, прежде чем французы приблизятся; он надеется найти провиант и, может быть, даже нескольких красивых девушек для своих оборванных солдат. Но вылазка неожиданно начинает играть совершенно другую роль, когда отважные вояки оказываются в Богучарове, в загородном поместье богатой дворянской семьи. Там они встречают перепуганную княжну, у

«Да уж!» – восклицает один студент, не очень верящий в возможность столь маловероятной встречи.

«Дайте передохнуть!» – кричит другой.

«Эх вы, маловеры! – отвечаю я. – Я хочу сказать, что такие совпадения иногда все-таки случаются, не так ли? Вы живете своей жизнью и вдруг встречаете знакомого вашего друга, которого давно не видели, или происходит другая совершенно неожиданная встреча, способная изменить вашу жизнь. Конечно, вы можете не сразу понять это, и тогда возникает резонный вопрос: как вы реагируете на такую встречу, когда она случается?»

Вот как реагирует Николай. Осознав серьезность ситуации, он немедленно спешивается и бежит к усадьбе, чтобы повидать княжну, которая, увидав знакомое русское лицо и узнав в Николае человека своего круга, смотрит на него «глубоким и лучистым»[168] взглядом, который трогает спасшего ее молодого офицера. «Ростову тотчас же представилось что-то романическое в этой встрече. “Беззащитная, убитая горем девушка, одна, оставленная на произвол грубых, бунтующих мужиков! И какая-то странная судьба натолкнула меня сюда! – думал Ростов, слушая ее и глядя на нее. – И какая кротость, благородство в ее чертах и в выражении!” – думал он, слушая ее робкий рассказ»[169].

Его реакция наверняка вызовет у читателя улыбку. Но если улыбка перерастает в ироничную, циничную ухмылку, какую я нередко видел, значит, читатель не понял мысль Толстого. «[Герои] считают себя героями? – немного удивляется один славист, настроенный в отношении этой сцены скептически. – В очень застенчивом [Николае] есть что-то пародийное»{108}. Может быть, и так; однако какую бы романтическую трактовку ни пытался дать Николай этой удивительной встрече с княжной Марьей, трактовка эта не так важна для Толстого, как его, Николая, и наша способность осознавать значимость момента. Дело в том, что эта встреча, как мы вскоре увидим, судьбоносна, а взаимная симпатия этих двух молодых людей не просто романтическая чепуха. Она реальна – столь же реальна, как глубокий и лучистый взгляд, который заставляет Николая забыть некрасивость лица княжны Марьи, как и слезы, подступившие к его глазам, когда он узнает, что все это случилось с девушкой на следующий день после смерти отца:

– Не могу выразить, княжна, как я счастлив тем, что я случайно заехал сюда и буду в состоянии показать вам свою готовность, – сказал Ростов, вставая. – Извольте ехать, и я отвечаю вам своей честью, что ни один человек не посмеет сделать вам неприятность, ежели вы мне только позволите конвоировать вас, – и, почтительно поклонившись, как кланяются дамам царской крови, он направился к двери[170].

Немного чересчур? Пусть так. Но самое интересное в этом светском знакомстве – то, что оно показывает, насколько естественна утонченность чувств молодых людей. В отличие от аристократических любезностей, этих неискренних выражений учтивости, которыми обмениваются другие персонажи романа – представители высшего общества – во многих сценах в светских гостиных, высокие чувства Николая здесь действительно высоки и совершенно искренни. Его уважительный тон должен показать, что, какой бы честью для него ни было знакомство с княжной Марьей, он не намерен использовать ее горе для сближения с ней. И все же близость, к его удивлению, – это именно то, что он чувствует.

Оставив княжну Марью, Ростов возвращается в деревню, где всего долю секунды обдумывает свои действия. Первым делом он желает узнать, кто староста в имении княжны Марьи. Когда крестьянин Карп дерзко спрашивает, на что это барину, Николай отвечает хуком справа, так что «шапка слетела с него [Карпа] и голова мотнулась набок»[171]. Гнев Николая силен, наглый мужик наказан, и Николай приказывает его связать. За это с готовностью берутся двое крестьян, распоясавшихся, чтобы вязать Карпа. Только тогда наконец выступает из толпы староста Дрон, с лицом бледным и хмурым. Крестьяне, вдруг осознавшие свою вину, расходятся по домам. Бунт подавлен. Через час все уже снова заняты работой – бодро грузят хозяйские вещи на подводы. Что же только что произошло?

Возможно, конечно, что крестьяне просто блефовали. Но столь же возможно, что они видят в Николае человека, похожего на их покойного барина, старого князя Болконского, который при всех недостатках обладал и твердой решимостью, и твердыми представлениями о нравственности – двумя качествами, совершенно необходимыми в это полное хаоса время. Какими бы ни были мотивы крестьян, Николаю удается убедить их, что враг близко и в такое время нельзя держать в заложницах безупречную, способную только на добрые поступки барыню, которая к тому же только что потеряла отца и вот-вот потеряет все остальное, если они не уберутся по домам, да побыстрее. Еще прежде чем Николай успевает пустить в ход кулаки, управляющий Алпатыч и другие мужики чувствуют: что бы он ни делал, все у него получится.

Не соображая того, что будет делать, бессознательно, быстрым, решительным шагом он подвигался к толпе. И чем ближе он подвигался к ней, тем больше чувствовал Алпатыч, что неблагоразумный поступок его может произвести хорошие результаты. То же чувствовали и мужики толпы, глядя на его быструю и твердую походку и решительное, нахмуренное лицо[172].

Николай не думает о том, чтобы стать героем или спасителем, или даже о том, каковы будут последствия его решительных действий. Он просто видит молодую женщину, которая нуждается в помощи, видит проблему, которую нужно решить, и, забыв о своих интересах, бесстрашно действует соответствующим образом. По мнению Толстого, его действия достигают цели потому, что не основаны на расчете. Они спонтанны. «Только одна бессознательная деятельность приносит плоды, – пишет Толстой далее в романе, – и человек, играющий роль в историческом событии, никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью»[173].

Если мгновенное решение Николая не действовать на поле боя в Островне, как и его мгновенное решение действовать в Богучарове, является поступком более результативным, искренним и мужественным, чем все, что он сделал до этого момента, то потому только, что он больше не пытается вести себя как герой. Именно так может поступить любой из нас. Герой в представлении Толстого – чаще всего обыкновенный человек, совершающий необычные поступки, которых требуют обстоятельства, в которых он оказался.

Для многих ветеранов войны

До Бородина, под Бородином и после него, мы все, от Кутузова до последнего подпоручика артиллерии, каким был я, горели одним высоким и священным огнем любви к Отечеству… И я не знаю, как посмотрели бы товарищи на того из нас, кто бы в числе своих вещей дерзнул тогда иметь книгу для легкого чтения, да еще французскую, вроде романов Жанлис{110}.

Современник Толстого критик Николай Страхов возражал ветеранам, утверждая, что у Толстого героизм русских изображен гораздо более вдохновенно, чем у великого множества напрочь забытых «патриотических» писателей его времени, потому что автору «Войны и мира» удалось показать своих персонажей живыми людьми со свойственными им недостатками – людьми, которых узнает любой читатель; и все же в этих людях в самых невероятных обстоятельствах вспыхивает «искра героизма»{111}. Вовсе не очерняя силу и благородство русского духа, непоколебимый реализм Толстого фактически позволяет этим качествам показаться перед нами «с одинаковою отчетливостию и правдивостию»{112}.

Разумеется, я согласен со Страховым и рискну предположить, что действия Николая в Богучарове – убедительное доказательство правильности этой точки зрения. Очевидно, что Николаю очень трудно сдерживать гнев, а свойственный ему стиль управления чреват неприятностями с сослуживцами и начальством. И все же ему удается руководить людьми в тот исторический момент, когда многие, по мнению Толстого, самые известные, прославленные представители власти демонстрируют, что они столь же неэффективны, сколь и высокомерны. Может быть, это значит, что для того, чтобы быть русским патриотом, вовсе не обязательно гореть священным огнем патриотизма, свято чтить свой солдатский долг или отказываться от чтения французских романов накануне важного сражения; возможно, вполне достаточно полностью принимать происходящее вокруг и отвечать мягкой силой и стремлением поступать правильно. Раньше Николай много говорил о чести, долге и отечестве, и это всегда звучало наивно и хвастливо. А в Богучарове он говорит мало. Он просто действует – да, не всегда владея собой, пуская в ход кулаки и все такое, но в итоге спасает жизнь женщине, которая вскоре станет его женой. Это ли не пример бессознательной деятельности, приносящей плоды – в буквальном смысле?

Примерно через неделю после эпизода в Богучарове Николая отправляют в Воронеж для переформирования дивизии. Там он наслаждается своим положением знаменитости местного масштаба, а также вполне невинным флиртом с очаровательной голубоглазой губернаторшей. Иными словами, Николай – это Николай. Но угадайте, кто в это время гостит в Воронеже у тетки? Бинго!

Когда губернаторша предлагает устроить встречу бравого командира эскадрона с недавно спасенной им княжной, Николай почему-то чувствует себя обязанным излить душу этой почти незнакомой женщине. Доверяя ей как своей матери, он сообщает самозваной свахе, что действительно увлекся княжной, но никогда не сможет жениться на ней из-за своего давнего обещания Соне. Позже он будет ругать себя за этот разговор в «порыве ничем не вызванной, необъяснимой откровенности», но в конце концов поймет, что эта откровенность «имела, однако, для него очень важные последствия, казалось (как это и кажется всегда людям), что так, глупый стих нашел; а между тем этот порыв откровенности, вместе с другими мелкими событиями, имел для него и для всей семьи огромные последствия»[175]. Его признание вызывает бурную реакцию губернаторши:

– Mon cher, mon cher, как же ты судишь? Да ведь у Софи ничего нет, а ты сам говорил, что дела твоего папá очень плохи. А твоя maman? Это убьет ее, раз. Потом Софи, ежели она девушка с сердцем, какая жизнь для нее будет? Мать в отчаянии, дела расстроены… Нет, mon cher, ты и Софи должны понять это.

Николай молчал. Ему приятно было слышать эти выводы[176].

Странная реакция для человека, который не раз ссорился с матерью по этому поводу. Но это было до событий 1812 года, до встречи в Богучарове. Мир стремительно меняется, меняется и Николай. Возражения губернаторши лишь усиливают его растущие подозрения, что в планах женитьбы на Соне есть нечто столь же ошибочное, сколь нечто необъяснимо правильное есть в симпатии к княжне Марье.

Сомнения, которые гнетут Николая в течение нескольких недель в Воронеже, полностью рассеиваются, когда он видит, как княжна Марья во время церковной службы молится за русское войско. И «не спрашивая себя, хорошо ли, прилично ли или нет будет его обращение к ней здесь, в церкви»[177], Николай подходит к княжне и выражает искреннее сочувствие горю в связи с ранением ее брата, князя Андрея, о чем она лишь недавно узнала из газет. «Это бледное, тонкое, печальное лицо, этот лучистый взгляд, эти тихие, грациозные движения и главное – эта глубокая и нежная печаль, выражавшаяся во всех чертах ее, тревожили его и требовали его участия»; Николай смотрит на княжну Марью и с трепетом осознаёт, что «именно в этой печали, выказывавшей всю глубину этого чуждого для Николая духовного мира, он чувствовал неотразимую привлекательность»[178]. Княжна Марья пробуждает в нем его порывы, о существовании которых он даже не подозревал, и помогает по-новому взглянуть на старые истины, которые, как он думал, давно ему известны:

С Соней он давно уже составил себе будущую картину, и все это было просто и ясно, именно потому, что все это было выдумано и он знал все, что было в Соне; но с княжной Марьей нельзя было себе представить будущей жизни, потому что он не понимал ее, а только любил.

Мечтания о Соне имели в себе что-то веселое, игрушечное. Но думать о княжне Марье всегда было трудно и немного страшно[179].

Тронутый встречей с княжной Марьей в церкви, Николай возвращается в свою квартиру в Воронеже

Так что же это было?

Уже в следующей главе Толстой раскрывает обстоятельства, в которых Соня написала это письмо. Когда она вместе с Ростовыми уезжает из Москвы, графиня все более настойчиво убеждает ее проявить уважение к семье, которая ее воспитала, освободив бедного Николая от матримониальных обязательств. Соня, совершенно подавленная, тем не менее находит некоторое утешение в том, что князь Андрей, по-видимому, идет на поправку и его отношения с Наташей могут возобновиться. Если же их помолвка будет возобновлена, и они поженятся, то, полагает Соня, княжна Марья, о встрече Николая с которой она только что узнала из его последнего письма, не сможет выйти замуж за ее возлюбленного (в то время брак между шурином и золовкой был запрещен церковью). И вот «со слезами на глазах и с радостью сознания совершения великодушного поступка она, несколько раз прерываясь от слез, которые отуманивали ее бархатные черные глаза, написала то трогательное письмо, получение которого так поразило Николая»[181]. В такие моменты Соню трудно любить. Но дело в том, что она непреднамеренно, помимо воли, делает доброе дело. Ее расчет на выздоровление князя Андрея оказался ошибочным, и не совсем искреннее письмо тоже было ошибкой, в результате Соня способствовала сближению Николая и княжны Марьи. «…Благодаря этому письму, – сообщает Толстой, – Николай вдруг сблизился с княжной в почти родственные отношения»[182].

Одна случайность здесь, другая там – и очень скоро все это становится чем-то похожим на судьбу, не так ли? Но важнее всего то, как Николай реагирует на многочисленные случайности. Если бы он вел себя не так, как в Богучарове, не признался бы внезапно губернаторше в своей симпатии к княжне Марье, не подошел бы к последней в церкви, не был бы честен с самим собой во время молитвы, думая о своем отношении к Соне, вполне возможно, что совокупность случайных совпадений так и осталась бы совокупностью случайностей. Судьба как фатум, по мнению Толстого, – это то, что с нами случается; а судьба как неизбежный ход событий – это то, что мы делаем со всем этим. Значит, оставаясь открытыми для жизни, каждый раз отвечая на ее вызовы искренне, ничего не утаивая, Николай постепенно превращает все эти случайности в судьбу как неизбежный ход событий.

Более абстрактно Толстой формулирует эту мысль во второй части эпилога, где разграничивает понятия свободы и воли. Свобода, утверждает он, – это иллюзия; наша жизнь неизбежно зависит от множества сил, находящихся за пределами нашего контроля и понимания. Однако мы можем выбирать, как отстаивать свою волю в каждый данный момент, и тем самым бессознательно воплощать в жизнь более масштабный, скрытый замысел, частью которого является наша жизнь. «Человек сознательно живет для себя, – пишет Толстой, – но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей»[183].

Для читателей XIX века, увлеченных возвеличиванием героев всех мастей, такое переосмысление концепции мужества было непривычным. Впрочем, в том, как русские победили французов в 1812 году, тоже не было ничего привычного. Точно так же, как Николай обуздывает бурлящие силы перемен, происходящих вокруг, и раз за разом творит свою личную судьбу, Россия получает от французов один удар за другим, но заставляет эту агрессивную энергию действовать в своих интересах. Именно сравнительная отсталость и слабость державы, столь непохожей на своего негибкого и агрессивного европейского врага, позволяют России не только одержать победу, но и превратить пертурбации 1812 года в предпосылку пробуждения национального самосознания. Нечто похожее происходит и с Николаем, демонстрирующим в итоге удивительное мужество, которого никто не мог предположить в нем в начале романа.

Более чем через год в Москве Николай снова встречает княжну Марью. На дворе зима 1813 года. Ситуация в семье Ростовых остается тяжелой, но Николая возмущает мысль о женитьбе на богатой наследнице. Родные же убеждают его сделать именно это. Поэтому, когда княжна Марья заходит к нему в маленькую квартирку, которую Ростовы теперь вынуждены снимать, Николай, понятно, смущен, держится отстраненно и даже холодно. Княжна Марья уходит с уверенностью, что Николай вообще никогда ей не нравился. Но другой, более мудрый, понимающий внутренний голос говорит, что Николай что-то скрывает. Через полтора месяца, в середине зимы, они встречаются снова. Поначалу Николай держится так же холодно и равнодушно. Но вдруг что-то происходит. Как бы ни пытался он за напускной холодностью скрыть подлинные чувства, они внезапно прорываются в ходе напряженного, типично толстовского диалога, который стоит процитировать полностью. Начинает его княжна Марья:

– Я думала, что вы позволите мне сказать вам это, – сказала она. – Мы так сблизились с вами… и с вашим семейством, и я думала, что вы не почтете неуместным мое участие; но я ошиблась, – сказала она. Голос ее вдруг дрогнул. – Я не знаю почему, – продолжала она, оправившись, – вы прежде были другой и…

– Есть тысячи причин почему (он сделал особое ударение на слово почему). Благодарю вас, княжна, – сказал он тихо. – Иногда тяжело.

«Так вот отчего! Вот отчего! – говорил внутренний голос в душе княжны Марьи. – Нет, я не один этот веселый, добрый и открытый взгляд, не одну красивую внешность полюбила в нем; я угадала его благородную, твердую, самоотверженную душу, – говорила она себе. – Да, он теперь беден, а я богата… Да, только от этого… Да, если б этого не было…»

И, вспоминая прежнюю его нежность и теперь глядя на его доброе и грустное лицо, она вдруг поняла причину его холодности.

– Почему же, граф, почему? – вдруг почти вскрикнула она невольно, подвигаясь к нему. – Почему, скажите мне? Вы должны сказать. – Он молчал. – Я не знаю, граф, вашего почему, – продолжала она. – Но мне тяжело, мне… Я признаюсь вам в этом. Вы за что-то хотите лишить меня прежней дружбы. И мне это больно. – У нее слезы были в

– Княжна! постойте, ради Бога, – вскрикнул он, стараясь остановить ее. – Княжна!

Она оглянулась. Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу, и далекое, невозможное вдруг стало близким, возможным и неизбежным[184].

Что, если бы Николай не переступил через свою гордость? Что, если бы княжна Марья не побоялась стать уязвимой? Преодолевая свои страхи, молодые люди в одно мимолетное мгновение изменяют судьбу. Но их мужество простирается еще дальше – ведь для того, чтобы в этот момент все сложилось так, как сложилось, и Николай, и княжна Марья должны были быть готовы сломать рамки прежних предубеждений и принять новые возможности, которые даровала им жизнь. Княжна Марья теперь понимает, что, не отрекаясь от земных радостей брака и семейной жизни, сможет жить той полной духовной жизнью, мечту о которой лелеяла. Николай, со своей стороны, обнаруживает, что может исполнить свой долг перед почти разоренной семьей и при этом жениться на женщине, которую искренне любит, – может одновременно быть и человеком чести, и человеком, который остается верным своим желаниям и потребностям. Можете себе представить? До событий 1812 года наверняка не мог бы.

Уже после женитьбы на княжне Марье и смерти отца Николай примет еще одно из своих, казалось бы, спонтанных решений, игнорируя призывы родных и друзей отказаться от имения покойного отца, чтобы не взваливать на свои плечи бремя огромных долгов. Он принимает на себя долги и изыскивает необходимые средства, поступая на государственную службу и одалживая деньги где только можно. Для отчаянно гордого и независимого Николая это то же самое, что просить милостыню на улице. Но, подавив аристократическую гордость и став одним из тех продажных «дипломатов», которых он всегда ненавидел, Николай парадоксальным образом показывает, что он именно такой аристократ, каким всегда хотел быть. Вскоре он учится успешно управлять недвижимостью, и за три года ему удается скопить достаточно денег, чтобы не только покрыть все долги отца, но и приобрести еще одно небольшое имение. Именно новообретенный прагматизм Николая в сочетании с остатками юношеской порывистости позволяет ему воплотить в жизнь мечту, которую он лелеял с детства: стать мужчиной.

И должно быть, потому, что Николай не позволял себе мысли о том, что он делает что-нибудь для других, для добродетели, – все, что он делал, было плодотворно: состояние его быстро увеличивалось; соседние мужики приходили просить его, чтобы он купил их, и долго после его смерти в народе хранилась набожная память об его управлении. «Хозяин был… Наперед мужицкое, а потом свое. Ну и потачки не давал. Одно слово – хозяин!»[185]

«Древние, – пишет Толстой, – оставили нам образцы героических поэм, в которых герои составляют весь интерес истории, и мы все еще не можем привыкнуть к тому, что для нашего человеческого времени история такого рода не имеет смысла»[186]. А какая история имеет смысл? Та, которую Толстой показывает в «Войне и мире», – история, в которой мужество не дар богов избранным, но качество, которое может проявиться в любом человеке когда угодно и где угодно. На самом деле это не облегчает, а делает тяжелее бремя лежащей на нас ответственности, напоминая о том, что, какой бы враг ни вторгся в пределы отечества, какая бы жестокость ни окружала нас, какие бы страхи и сомнения ни терзали, у нас всегда есть выбор: спрятать, подобно страусам, голову в песок – в непредсказуемые, находящиеся в вечном движении зыбучие пески перемен – или на каждом крошечном клочке земли, по которой мы ступаем, строить маленькие песочные замки – замки, полные добра и смысла.

Глава 10

Смерть

Чем ближе к смерти, по крайней мере чем живее помнишь о ней (а помнить о ней значит помнить о своей истинной, не зависящей от смерти жизни), тем важнее становится это единое нужное дело жизни и тем яснее, что для достижения этого ненарушения любви со всеми, нужно не предпринимать что-нибудь, а только не делать.

Л. Н. Толстой – А. К. Чертковой, август 1910 г.{113}

Немногие темы являются столь же неотъемлемой частью творчества Толстого, как смерть. Она льется из-под пера писателя, как русская водка из откупоренной бутылки, запечатленная во всех мыслимых вкусах, текстурах и цветах. Будь то медленная смерть в спальне или внезапная смерть на поле боя, позорная смерть в результате самоубийства или смерть, спонсируемая государством, – в результате публичной казни, Толстой рассматривает ее внимательно и без малейшего увлечения. Но ведь у него был немалый опыт утрат. К девяти годам он потерял обоих родителей. Толстой являлся свидетелем кровопролития на войне, когда служил на Кавказе и в Крыму. В 1856 году умер от чахотки его брат Дмитрий, а в 1860 году от той же болезни – другой брат, Николай. Через несколько недель после ужасной панической атаки во время поездки в связи с покупкой земли в 1869 году Толстой был на грани самоубийства. Он потерял пятерых маленьких детей – они умерли либо от болезней, либо от осложнений при родах. При этом в 1873 году после смерти одного из них, Пети, Толстой бежал из своего имения в Москву, боясь, что также может умереть, подцепив простуду. Учитывая его близкое знакомство с темой смерти, стоит ли удивляться тому, что Толстой создал одну из ужаснейших в мировой литературе картину путешествия в мир иной? Не случайно повесть «Смерть Ивана Ильича» (1886) до сих пор читают в медицинских вузах – будущим врачам объясняют, как именно выглядит, пахнет и ощущается умирание во всей красе, во всех мрачных подробностях.

Толстой на смертном одре, станция Астапово, 1910 г.

Однако этому писателю, который в трактате «В чем моя вера?» (1884) утверждал, что «смерть, смерть, смерть каждую секунду ждет вас»{114}, было чрезвычайно трудно справиться с реальностью смерти в собственной жизни. «Вчера нашли повешенного солдата в засеке, – писал он в дневнике значительно раньше, в 1856 году, когда ему было 27 лет, – ездил смотреть на него»{115}. Смотреть ездил, но прежде восхищался красотой жены лесника и всерьез раздумывал о том, не стоит ли приказать солдату привести к нему привлекательную молодую женщину. Через несколько недель, когда графу сообщили, что в его пруду

Еще более странной была реакция Толстого на полученное в 1856 году известие, что его брат Дмитрий при смерти. «Я был особенно отвратителен в эту пору, – пишет Толстой в «Воспоминаниях». – Я приехал в Орел из Петербурга, где я ездил в свет и был весь полон тщеславия. Мне жалко было Митеньку, но мало. Я повернулся в Орле и уехал»{117}. Толстой признается, что в смерти брата самое тяжелое было то, что она помешала ему участвовать в придворном спектакле, на который он был приглашен. Через три недели Толстой узнал, что Дмитрий умер. Однако Лев Николаевич не пошел на похороны: ему снова помешали светские обязанности.

Четыре года спустя Толстой получил еще один шанс поступить правильно – он узнал, что другой брат, Николай, умирает в Зодене (Германия). На сей раз он смог прервать путешествие по Европе достаточно надолго, чтобы сопроводить брата и сестру Марию с тремя детьми на юг Франции, где Николай через месяц скончался. «Как это ни тяжело, – писал Толстой оставшемуся в живых брату Сергею, – мне хорошо, что все это было при мне и что это подействовало на меня, как должно было. Не так, как смерть Митиньки, о которой я узнал в Петербурге, вовсе не думая о нем»{118}. Тем не менее, как признавался Толстой в длинном и сердечном письме своему другу, поэту Афанасию Фету, смерть Николая потрясла его до глубины души.

Ничто в жизни не делало на меня такого впечатления. Правду он [Николай] говаривал, что хуже смерти ничего нет. А как хорошенько подумать, что она все-таки конец всего, так и хуже жизни ничего нет. Для чего хлопотать, стараться, коли от того, что было H. Н. Толстой, для него ничего не осталось… К чему всё, когда завтра начнутся муки смерти со всею мерзостью лжи, самообманыванья и кончатся ничтожеством, нулем для себя. – Забавная штучка. Будь полезен, будь добродетелен, будь счастлив, покуда жив, говорят века друг другу люди да мы, и счастье, и добродетель, и польза состоят в правде, а правда, которую я вынес из 32 лет, есть та, что положение, в которое нас поставил кто-то, есть самый ужасный обман и злодеяние, для которого бы мы не нашли слов <…> …Как увидишь ее хорошенько, ясно, так очнешься и с ужасом скажешь, как стоит: «Да что ж это такое?»{119}

«Да что ж это такое?» С тех пор к этому вопросу Толстой, как мы знаем, будет возвращаться снова и снова на протяжении всей жизни. «Зачем мне жить, – спрашивает он около 20 лет спустя в «Исповеди». – Иначе выраженный, вопрос будет такой: “Зачем мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?” Еще иначе выразить вопрос можно так: “Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?”»{120}. Одна из самых серьезных попыток ответить на эти вопросы – его статья «О жизни», оказавшая столь серьезное влияние на молодого Эрнеста Кросби. В написанной в 1887 году, когда Толстому было почти 60 лет, статье утверждается, что смерти такой, какой мы ее знаем и боимся, на самом деле не существует – мы думаем, что она такова, потому что у нас неправильное представление о реальности. Большинство из нас считают реальными те вещи, которые можно увидеть и потрогать, включая нашу физическую сущность. Но истинная жизнь, утверждает Толстой, начинается тогда, когда мы признаем нашу связь с вечным духовным целым, которое существовало до того, как мы пришли в этот мир, и продолжит существовать после того, как нас не станет. Если мы добровольно не примем этот более правильный взгляд на реальность, нам все равно неизбежно придется убедиться в его правильности в момент физической смерти, когда уже будет слишком поздно, и это наверняка причинит нам ненужные страдания. Только «отрекаясь от того, что погибнет и должно погибнуть, от нашей животной личности, мы получаем нашу истинную жизнь, которая не погибает и не может погибнуть»{121}.

Толстой с братьями; слева направо: Сергей, Николай, Дмитрий, Лев. 1854 г.

И все же, разумеется, этот исключительно жизнелюбивый человек, родивший 13 детей, неоднократно в свои 60 и 70 лет проходивший пешком путь в 125 верст от Москвы до Ясной Поляны, в 80 лет ездивший верхом и способный подбрасывать внуков в воздух и затем ловить их одной рукой, – этот человек на самом деле не верил, что тело – иллюзия, не так ли? Наверняка этот писатель, который своими глазами видел трупы на залитых кровью полях сражений, видел, как его брат умирает у него на руках, и описывал смерть так живо, как вряд ли удавалось кому-либо другому, не верил, что смерть – всего лишь плод непросвещенного воображения, да?

Максима Горького, например, не убеждали аргументы Толстого. Более того, он обвинил бородатого мудреца в лицемерии. Молодой Горький писал, что восхищается Толстым, но не любит его. Ему кажется, что Толстой преувеличенно серьезен, что он ничего не видит и ничего не знает вне своего «я»{122}, что он боится смерти и из-за этого страха «играет со смертью, кокетничает с ней»{123}, что он отъявленный индивидуалист и это дает ему своего рода иллюзию бессмертия. С характерной для него резкостью Горький указывает на ту сторону личности Толстого, которая уже давно беспокоила даже самых преданных его поклонников, в том числе и меня: на почти патологическую одержимость смертью, которая, казалось бы, никак не вяжется ни с его жизнелюбием, ни с откровенно жизнеутверждающим посланием его величайшего романа.

Но, может быть, на самом деле никакого противоречия нет; ведь почти всю жизнь Толстой искал оправдания жизни перед лицом смерти – иными словами, такого образа жизни, «чтобы смерть не могла разрушить жизни»{124}, как он пишет в статье «В чем моя вера?». И если мудрец с годами достигает этой цели, просто делая смерть несущественной, то автор «Войны и мира», десятилетиями боровшийся с одними и теми же проблемами, использует другой подход: он призывает нас полностью принять нашу смертность – именно для того, чтобы усилить взаимосвязь со стихиями этого мира и ощутить признательность за то короткое время, которое нам отведено на земную жизнь. В «Войне и мире» ничто так не зажигает в человеке огонь жизни, как осознание того,

В начале романа, когда молодой Николай Ростов полагает, что вот-вот будет убит атакующими французскими солдатами, его первая мысль – о том, как хорошо быть живым. Он смотрит на сверкающие голубые воды Дуная, великолепное небо, сосновые леса, окутанные туманом, и внезапно его поражает эта красота:

Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково-глянцовито блестела вода в далеком Дунае! <…> И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни – все слилось в одно болезненно-тревожное впечатление[187].

Через несколько сотен страниц, во время Бородинского сражения, обычно отстраненный князь Андрей обнаруживает, что даже вонючая полынь пахнет приятно, если тебе едва не снесло голову разорвавшейся гранатой:

«Неужели это смерть? – думал князь Андрей, совершенно новым, завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика. – Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух…»[188]

Замечаете закономерность? Если бы автор «Войны и мира» был жив сегодня, он, наверное, радовался бы существованию современных методов подавления физической боли умирания, но можно с уверенностью предположить, что он не воспользовался бы возможностью криоконсервации. Дело в том, что, отнимая у человека память смертную, у него отнимают также способность к бытию, к проживанию мгновений жизни во всей их полноте. Проблема, сказал бы Толстой, в том, что большинство из нас не обладают этой способностью.

На своих занятиях и мастер-классах, посвященных «Смерти Ивана Ильича», я предлагаю участникам представить, что им осталось жить полгода. На что бы они потратили это время? Большинство людей считают, что ответить на этот вопрос честно практически невозможно. Многие лишь нервно хихикают или вообще отключаются; впрочем, другие говорят, что, по их мнению, человек, которому осталось жить полгода, сказал бы или должен был бы сказать то-то и то-то. По большей части это чисто гипотетические предположения, из чего можно сделать вывод, что у большинства людей достаточно соображений и стереотипных представлений о смерти, но им чрезвычайно трудно представить ее реальность для себя.

Возможно, для этого есть веские основания. Вполне возможно также, что мы, люди, запрограммированы не задумываться слишком надолго о своей смертности. В конце концов, это может поставить нас в положение солдат, погибающих в бою не от огнестрельных ранений, а от страха быть убитыми, под воздействием которого они делают роковые ошибки, сдаются врагу, попадают в плен. Сам Толстой из-за страха смерти несколько раз оказывался на грани самоубийства. Тем не менее молодые люди из Бомонтского исправительного центра для несовершеннолетних в Виргинии, с которыми я и мои студенты обсуждаем «Смерть Ивана Ильича» в рамках моего курса «Книги за решеткой: жизнь, литература и лидерство», настаивают, что не думать о смерти, может быть, не менее страшно и разрушительно, чем думать о ней. Выкинуть смерть из головы, как они объясняют с удивительной откровенностью и проницательностью, – это один из способов, который используется ими для защиты от эмоционального насилия, постоянно присутствующего в их жизни. Но в итоге, признаются они, использование такого «защитного экрана» приводит к тому, что им становится слишком удобно избегать сложных вопросов о своем поведении и образе жизни, которые необходимо задавать.

Чрезвычайно отрадно видеть, как повесть Толстого о человеке, который пробуждается к жизни, лишь поняв, что умирает, вдохновляет этих молодых людей в возрасте от 17 до 20 лет на то, чтобы рассказывать мне и моим ученикам о людях, умерших у них на глазах, ошибках, которые они совершили, и возможностях, которые они упустили или которых вообще никогда не имели. Это неизбежно заставляет всех нас, представителей рода человеческого, чувствовать себя более тесно связанными с нашими собратьями, и укрепляет мое убеждение в том, что Толстой, пожалуй, самый универсальный из всех великих русских писателей, а тема смерти у него – самая проработанная и обсуждаемая.

«Война и мир» не короткая повесть, не притча, как «Смерть Ивана Ильича». Тем не менее о смерти здесь говорится c таким же пониманием, в том же ключе, с такой же силой и прямотой. Большинство из нас не любят думать о смерти, говорит нам Толстой в этом масштабном произведении, и, учитывая все радости, которые дарит нам жизнь, возможно, с этим действительно не стоит перебарщивать. Тем не менее на каком-то интуитивном уровне мы понимаем одну вещь – и Толстой понимает, что мы ее понимаем: смерть, как секс и война, вечна, а мы, увы, нет. Поэтому, если мы хотим прожить нашу короткую земную жизнь достойно, лучше смириться с этим. Иными словами, как писал Толстой в работе «В чем моя вера?», «жизнь есть жизнь, и ею надо воспользоваться как можно лучше»{125}.

Действительно, горькая правда о самом трагическом персонаже «Войны и мира», князе Андрее Болконском, заключается в том, что ему так и не удается принять эту истину. Как и в другие моменты внезапного прозрения – когда он лежал раненый под Аустерлицем, беседовал с Пьером на плоту или встретил ту черноволосую тоненькую девушку в Отрадном, – страстная любовь к жизни, внезапно вспыхнувшая на Бородинском поле, длится недолго – всего около двух секунд. Стоит герою задуматься о том, сколь сильно он любит траву, землю и воздух, как его мысли перескакивают на другое: «…он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят»[189]. Поэтому, вместо того чтобы упасть на землю, как другие офицеры, он просто стоит и смотрит, как граната, вертящаяся, словно волчок, вот-вот взорвется прямо перед ним, и говорит адъютанту: «Стыдно, господин офицер!» За что? За попытку спасти ему жизнь? Человек, которого так беспокоит то, что о нем подумает мир, думает совершенно не о том, как мгновенно принять спасительное решение. Впрочем, это не так уж и удивительно для того, кто вечером накануне боя пришел к выводу, что его жизнь была долгая, жестокая иллюзия:

Вся жизнь представилась ему волшебным фонарем, в который он долго смотрел сквозь стекло и при искусственном освещении. Теперь он увидал вдруг, без

Любой, кто пережил эту темную ночь души, знает то, что чувствует в этой сцене князь Андрей, но, если вы бывали на светлой стороне, вы знаете и кое-что еще – то, что он упускает в своем анализе ситуации: да, жизнь полна и обмана, и боли, и разочарований, но в ней есть и красота, и волшебство, и смысл. Этого князь Андрей уже не способен видеть – именно потому, что понимает (или скорее думает, что понимает) слишком многое. «Ах, душа моя, последнее время мне стало тяжело жить. Я вижу, что стал понимать слишком много. А не годится человеку вкушать от древа познания добра и зла… Ну да ненадолго! – прибавил он»[191]. Разумеется, предчувствие его не обманывает.

После остановки в Мытищах князь Андрей едет с Ростовыми примерно за 125 миль к востоку от Ярославля, подальше от наступающих французских войск, и ему предлагают убежище в доме городского купца. К этому моменту ситуация такова:

Князь Андрей не только знал, что он умрет, но он чувствовал, что он умирает, что он уже умер наполовину. Он испытывал сознание отчужденности от всего земного и радостной и странной легкости бытия. Он, не торопясь и не тревожась, ожидал того, что предстояло ему. То грозное, вечное, неведомое и далекое, присутствие которого он не переставал ощущать в продолжение всей своей жизни, теперь для него было близкое и – по той странной легкости бытия, которую он испытывал, – почти понятное и ощущаемое[192].

Лежа там, князь Андрей мысленно вновь проживает последние несколько недель своей жизни. Он вспоминает Анатоля в операционной палатке и мучается вопросом о том, жив ли еще юный хам. (Толстой не отвечает на этот вопрос, после ампутации ноги мы больше ничего не узнаем об Анатоле.) Потом вспоминает недавнее прошлое – необъяснимый прилив любви к Наташе в Мытищах; но это воспоминание тоже превратилось во что-то вроде горького сожаления. Неужели, удивляется князь Андрей, судьба еще раз свела их только потому, что теперь он должен умереть? «“Неужели мне открылась истина жизни только для того, чтобы я жил во лжи? Я люблю ее больше всего в мире. Но что же делать мне, ежели я люблю ее?” – сказал он, и он вдруг невольно застонал, по привычке, которую он приобрел во время своих страданий»[193]. Даже если князь Андрей и хотел что-то сделать со своей любовью к Наташе (здесь это не более ясно, чем в других эпизодах романа), то теперь он может сделать не так уж много, и именно чувство бессилия перед лицом нового важного знания причиняет ему самую сильную боль.

Тем временем княжна Марья узнаёт о его тяжелом состоянии и местонахождении. Взяв с собой семилетнего сына князя Андрея Николеньку, она проделывает нелегкий путь, чтобы быть рядом с братом. Первый человек, которого она встречает по приезде в Ярославль, – Наташа, которая уже несколько недель рядом с князем Андреем и которую княжна Марья не видела со времени их холодной встречи в Москве, когда Наташа и князь Андрей впервые были помолвлены. Но достаточно княжне Марье один раз взглянуть в глаза той взбалмошной девчонке, которая оттолкнула ее два года назад, чтобы увидеть, «что это был ее искренний товарищ по горю и потому ее друг»[194]. Наташа, со своей стороны, смотрит в лучистые глаза княжны Марьи, чей взгляд, кажется, проникает в самую ее душу, и мгновенно ощущает близость к этой женщине, которая когда-то казалась такой странной и далекой. Губы Наташи начинаются дрожать, вокруг рта начинают образовываться уродливые морщины, и, не сказав ни слова, она разражается рыданиями и закрывает лицо. «Княжна Марья поняла все»[195].

Ну или почти все. В своем воображении княжна Марья видит нежное лицо любимого брата Андрюши, которого так хорошо помнит с детства, и, готовясь растрогаться нежными словами, которые он обязательно скажет ей, входит в комнату, но с трудом узнает лежащего там человека:

В словах, в тоне его, в особенности во взгляде этом – холодном, почти враждебном взгляде – чувствовалась страшная для живого человека отчужденность от всего мирского. Он, видимо, с трудом понимал теперь все живое; но вместе с тем чувствовалось, что он не понимал живого не потому, чтобы он был лишен силы понимания, но потому, что он понимал что-то другое, такое, чего не понимали и не могли понять живые и что поглощало его всего[196].

Очевидно, князь Андрей переживает то, что психологи называют декатексисом, – отчуждение, отдаление от земных привязанностей, сопровождающее принятие смерти. Но отчужденность не всегда то же самое, что мудрость. Что именно представляет собой это «что-то другое», которое теперь понимает князь Андрей, Толстой нам не говорит. Тем не менее это не мешает ни ученым, ни читателям предполагать, чтó именно он хотел показать в этой сцене. По мнению интерпретаторов, князь Андрей действительно обретает мудрость жизни; в качестве доказательства часто приводят его проникновенные размышления о любви в наполненные бредом последние часы:

«Любовь? Что такое любовь? – думал он. – Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь. Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю. Все есть, все существует только потому, что я люблю. Все связано одною ею. Любовь есть Бог, и умереть – значит мне, частице любви, вернуться к общему и вечному источнику»[197].

Но как бы ни были трогательны размышления князя Андрея, сколь болезненно близко ни подводили бы они его к истине, для героя это только размышления. Правда, они перекликаются с размышлениями самого Толстого в его работе «О жизни». Принцип, который формулирует умирающий человек, является фундаментальным для многих духовных традиций, включая буддизм и индуизм, оказавших на автора «Войны и мира» сильное влияние. Однако в

Джордж Стайнер[199] утверждал, что в «Войне и мире» есть несколько сцен – вроде той, о которой шла речь выше, – где Толстой «передает психологическую истину через риторическое, внешнее утверждение или путем вложения в сознание персонажей рассуждений, которые кажутся чересчур назидательными»{126}. Наблюдение Стайнера достаточно точно – в отличие от его трактовки. Философская абстракция в этой сцене – плод размышлений не Толстого, а князя Андрея. Ведь автор знает то, что знаем и мы: князь Андрей не способен установить связь с окружающим миром на интуитивном, эмоциональном уровне, в то время как умирание – это больше, чем просто причина декатексиса; это также естественная рефлексия, размышления человека о том, как он прожил жизнь.

«Да, им это должно казаться жалко! – подумал он. – А как это просто!»[200] И, собравшись с силами, князь Андрей пытается вспомнить строчку из Евангелия – но лишь для того, чтобы заключить, что княжна Марья и Наташа поймут ее по-своему. Поэтому он молчит и думает: «Этого они не могут понимать, что все эти чувства, которыми они дорожат, все наши, все эти мысли, которые кажутся нам так важны, что они – не нужны»[201].

В каком-то смысле он, конечно, прав. Многое, многое из того, чего мы желаем и что ценится в этом мире, становится ненужным, когда освещается холодным белым светом смерти. Но князь Андрей имеет в виду не только мирские амбиции и стремления, о которых размышлял вечером накануне Бородинской битвы. Нет, он также имеет в виду все эти «глупые» мелочи, которыми княжна Марья в этот момент пытается утешить его – и себя тоже, – например, предлагая привести его сына Николеньку; на это князь Андрей отвечает улыбкой, но сестра понимает, «что это была улыбка не радости, не нежности к сыну, но тихой, кроткой насмешки над тем, что княжна Марья употребляла, по ее мнению, последнее средство для приведения его в чувство»[202]. Княжна Марья в ужасе, и можем ли мы винить ее? Единственное, что она хочет сделать для брата, – помочь ему утвердить связь с семьей, увидев единственного сына, соединиться с ним, узнать его и дать ему отцовское благословение перед смертью. Но князь Андрей не способен это понять и даже немного презирает усилия сестры, подтверждая справедливость предположения княжны Марьи, что «страшно далек он был теперь от всего живого»[203]. Князь Андрей по-прежнему отрицает свою природную связь с жизнью и, хуже того, высмеивает необходимость утешительного ритуала для тех, кто видит, что он умирает.

Когда я пишу это, я ловлю себя на том, что смотрю во двор. Там под дубом похоронен мой котенок Манки-обезьянка. Я вспоминаю, как мы с женой Корин долго выбирали это место, – мы хотели, чтобы там правильно сочетались свет и тень; вспоминаю бесчисленные визиты к ветеринару и тысячи долларов, выплаченные специалистам, чтобы понять, можем ли мы сделать что-то – что угодно, лишь бы вылечить врожденную болезнь котенка; вспоминаю, как рассматривал деревянные шкатулки, выбирая самую подходящую для моего маленького друга. Я даже сохранил письма, которые писал ему после его смерти; в них я просил прощения за то, что мы не были рядом, когда он умер – совершенно неожиданно, от другой болезни, о которой мы и не подозревали; это случилось во время нашего медового месяца. Могу только вообразить, каким жалким все это показалось бы такому человеку, как князь Андрей, – не в последнюю очередь потому, что наши чувства и переживания были направлены всего лишь на домашнего любимца. Но мне все эти нелепые действия были совершенно необходимы – точно так же, как княжне Марье и Наташе было необходимо все то, что они делали в дни, предшествовавшие смерти князя Андрея.

«Вот скотина! – выпаливает один из моих учеников, когда мы обсуждаем эту сцену. – Посмотрите, как он ведет себя с сестрой на смертном одре!»

«Да, давайте смотреть, но не надо… судить, – отвечаю я с не характерной для меня резкостью; я хочу заступиться за князя Андрея. – Как мы можем, в конце концов, исцелять других, когда сами умираем? – спрашиваю я. – Где учебники, которые учат нас таким вещам?»

Дело в том, что в этой сцене Толстой выводит нас за рамки понимания того, что правильно, а что неправильно, – за рамки стандартных ответов – и лицом к лицу сталкивает с глубочайшими тайнами жизни. Его современники, вскормленные романтической литературной пищей, привыкли к сценам прямолинейных признаний в любви, сентиментальных путешествий в глубины памяти, может быть, даже несколько истерических сожалений на смертном одре. Но Толстой не кормит нас подобными блюдами. Нет, он пишет, чтобы сказать всем нам, что смерть никогда не бывает такой, какой мы ее представляем, – ни для умирающего, ни для людей, становящихся ее свидетелями. Смерть, как и сама жизнь, бесконечно более удивительна и загадочна, чем может охватить наш рациональный разум. Смотрите на нее, говорит Толстой, думайте о ней. Будьте рядом с умирающим и будьте спокойны, как княжна Марья и Наташа, которые в последние часы жизни князя Андрея «не плакали ни при нем, ни без него, но и никогда не говорили про него между собой. Они чувствовали, что не могли выразить словами того, что они понимали»[204].

В 1865 году, через несколько лет после начала работы над «Войной и миром», Толстой писал Л. И. Волконской: «В Аустерлицком сражении, которое будет описано, но с которого я начал роман, мне нужно было, чтобы был убит блестящий молодой человек». Однако затем планы изменились, и писатель решил «сделать блестящего молодого человека сыном старого Болконского. Потом, – продолжал Толстой, – он меня заинтересовал, для него представлялась роль в дальнейшем ходе романа, и я его помиловал, только сильно ранив его вместо смерти»{127}. С какой целью он это сделал, писатель никогда не говорил, но, возможно, мы сможем это понять,

Ближе к началу книги есть один характерный эпизод – князь Андрей, который только что начал ухаживать за Наташей, так тронут ее пением, что на глазах его выступают слезы: «Главное, о чем ему хотелось плакать, была вдруг живо сознанная им страшная противуположность между чем-то бесконечно великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем-то узким и телесным, чем он был сам и даже была она. Эта противуположность томила и радовала его во время ее пения»[205]. Та же «противуположность» продолжает мучить и, как ни странно, радовать героя на протяжении всего романа, вплоть до самого конца, когда он тихо ускользает в вечность, к чему, кажется, готов уже давно. Образ князя Андрея у Толстого – это образ человека, которому еще нет и 35 лет, но он уже примирился со смертью, а не с жизнью.

Между тем, за исключением разве что героя повести «Хаджи-Мурат», я не знаю ни одного другого персонажа произведений Толстого или других русских писателей, чья смерть была бы описана с такой трагической красотой. Знаменитая смерть Анны Карениной просто ужасна, и даже смерть Ивана Ильича с ее сильнейшими физическими и психологическими страданиями не достигает тех высот поэзии, до которых поднимает нас Толстой на страницах «Войны и мира», – мне кажется, не только потому, что смог сделать это как писатель, но и потому, что сложность и глубина князя Андрея как человека требовала соответствующего обращения с ним на страницах книги.

Несмотря на все свои колоссальные неудачи – возможно, даже благодаря им, – князь Андрей способен испытывать чувства на каком-то более высоком уровне, недоступном большинству других персонажей. В ранних набросках романа еще не было никакого князя Андрея, но уже был Борис Друбецкой, наделенный многими чертами, которыми автор впоследствии наградил князя Андрея. Вначале в воображении Толстого эти два персонажа были единым целым, но позже все изменилось серьезным и показательным образом. Хотя князь Андрей и в окончательном варианте будет, как и Борис, эгоцентричен и амбициозен, но его роковой недостаток – неспособность смириться с миром таким, каков он есть, – будет проистекать из намного более глубокой, чем у Бориса, вовлеченности в жизнь; последний не способен не только пытаться отвечать на вопросы бытия, постоянно преследующие князя Андрея, но даже ставить их. Из оболочки одного из главных карьеристов в романе вышел один из величайших и трагических искателей ответов в русской литературе.

Пожалуй, нигде трагическая глубина князя Андрея не запечатлена более точно, чем в описании сна в сцене, в которой мы встречаемся с этим героем в последний раз. Во сне князь Андрей лежит в той же самой комнате, что и наяву. Вокруг разные люди, и он спорит с ними о «чем-то ненужном». Они готовятся куда-то ехать, но «князь Андрей смутно припоминает, что все это ничтожно и что у него есть другие, важнейшие заботы». Но это не мешает ему проявлять участие к этим людям, и он «продолжает говорить, удивляя их, какие-то пустые, остроумные слова»[206]. Звучит знакомо? Таким князя Андрея мы встречаем в начале романа, на вечере у Анны Павловны. Ему смертельно скучно, его раздражает царящая в салоне фальшь, но он держится так же уверенно, как и все остальные. Этот блестящий молодой аристократ собирался делать выдающуюся карьеру, которая, как он надеется, принесет ему восхищение высшего общества, которое он так презирает.

Но затем случается Аустерлиц; нечто подобное происходит и во сне.

Понемногу, незаметно все эти лица начинают исчезать, и все заменяется одним вопросом о затворенной двери. Он встает и идет к двери, чтобы задвинуть задвижку и запереть ее. От того, что он успеет или не успеет запереть ее, зависит все. Он идет, спешит, ноги его не двигаются, и он знает, что не успеет запереть дверь, но все-таки болезненно напрягает все свои силы. И мучительный страх охватывает его. И этот страх есть страх смерти: за дверью стоит оно. Но в то же время как он бессильно-неловко подползает к двери, это что-то ужасное, с другой стороны уже, надавливая, ломится в нее – ломится в дверь, и надо удержать ее. Он ухватывается за дверь, напрягает последние усилия – запереть уже нельзя – хоть удержать ее; но силы его слабы, неловки, и, надавливаемая ужасным, дверь отворяется и опять затворяется.

Еще раз оно надавило оттуда. Последние, сверхъестественные усилия тщетны, и обе половинки отворились беззвучно. Оно вошло, и оно есть смерть. И князь Андрей умер.

Но в то же мгновение, как он умер, князь Андрей вспомнил, что он спит, и в то же мгновение, как он умер, он, сделав над собою усилие, проснулся[207].

Если вы внимательно читали «Войну и мир», вы, наверное, помните, что Толстой использовал тот же образ несколькими сотнями страниц ранее, когда князь Андрей возвращается домой в снежную мартовскую ночь и узнаёт, что у его жены Лизы начались схватки. Ему велят подождать в соседней комнате, он закрывает лицо и в недоумении слушает крики: стоны животных доносились с другой стороны двери. «Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто-то»[208]. Сейчас нельзя сказать с уверенностью, перечитывал ли Толстой эту сцену, написанную около трех лет назад, когда работал над сценой смерти князя Андрея, но ясно одно: сознательно или подсознательно, эти два эпизода слились в сознании писателя настолько, что предложение «Он встает и идет к двери, чтобы отодвинуть задвижку и запереть ее» не просто отсылка к тексту предыдущей сцены, но почти прямая его противоположность: «Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее». Как это следует понимать?

В двух этих сценах, вместе взятых, возможно, заключена квинтэссенция характера князя Андрея и его духовного пути: он всегда чувствовал, что должно быть нечто по ту сторону этой пресловутой двери – нечто столь же привлекательное для него, сколь и отталкивающее. Ему хотелось оказаться в той комнате, где Лиза была занята созданием новой жизни и откуда доносились звероподобные стоны. Он не знал тогда, что в этот момент за закрытой дверью таилась и смерть: Лиза, напомним, умерла при родах. Сейчас, несколько сот страниц спустя,

«Да, это была смерть. Я умер – я проснулся. Да, смерть – пробуждение!» – вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих пор неведомое, была приподнята перед его душевным взором. Он почувствовал как бы освобождение прежде связанной в нем силы и ту странную легкость, которая с тех пор не оставляла его[209].

Через несколько дней на похоронах люди подходят к обмытому и обряженному телу, лежащему в гробу, и прощаются с князем Андреем. Все плачут, каждый по своей причине. Юный Николенька, сын князя Андрея, плачет от сердечного смятения. Графиня Ростова и Соня плачут от жалости к Наташе. Старый граф Ростов плачет потому, что «скоро, он чувствовал, и ему предстояло сделать тот же страшный шаг»[210]. Взгляд Толстого в этот момент, пожалуй, направлен прежде всего на Наташу и княжну Марью, которые «плакали не от своего личного горя; они плакали от благоговейного умиления, охватившего их души перед сознанием простого и торжественного таинства смерти, совершившегося перед ними»[211].

Глава 11

Стойкость

Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий.

Л. Н. Толстой. Война и мир[212]

В то самое время, когда с князем Андреем совершается последнее таинство, его ближайший друг Пьер Безухов погружается в атмосферу ужаса и нелепостей войны. На дворе август 1812 года. Два месяца назад, в июне, Наполеон перешел западную границу России. Пьер, не состоящий на армейской службе, становится свидетелем Бородинского сражения как гражданское лицо. В своей белой шляпе и зеленом фраке он бродит неподалеку, во все глаза глядя на то, как меняется его мир, как все вокруг внезапно превращается в коллаж из свистящих пушечных ядер, блестящих штыков, окровавленных тел и лучей солнца, пронзающих утренний туман, чтобы осветить плотный, играющий лиловым, серым и молочно-белым цветами дым.

Его взгляд падает на молодого офицера, лежащего в луже крови, на изуродованных солдат, которые уходят, уползают с поля боя или покидают его на носилках. В какой-то момент у Пьера происходит стычка с французским солдатом, завершающаяся тем, что ни тот, ни другой не знают, кто кого схватил; оба в испуге убегают, причем, поспешно сбегая с холма, Пьер спотыкается о трупы. Он уже насытился экзотикой войны и желает только одного: вернуться к обычной домашней жизни в Москве и крепко заснуть в благословенной безопасности на своей огромной роскошной кровати.

Однако к моменту приезда Пьера Москва почти полностью разрушена и пуста. От города, который он знал, не осталось ничего, кроме нескольких знакомых зданий, возвышающихся среди обгорелых руин. В состоянии полного смятения у него рождается идея убить Наполеона, чтобы освободить страну. Но на пути к спасению мира Пьер случайно спасает французского капитана Рамбаля, на которого напал полубезумный пьяница. Пьер и француз вместе проводят вечер, попивая вино и рассуждая о прелести и поэзии любви.

На следующий день, проснувшись с похмелья, Пьер, надев для маскировки крестьянский кафтан, берет пистолет и кинжал, купленные накануне у Сухаревой башни при подготовке героического убийства, и делает последнюю попытку исполнить свое намерение. Увы, по дороге в центр Москвы, где, как он считает, расположился Наполеон, осуществлению грандиозного плана снова мешают обстоятельства: сперва некая женщина умоляет Пьера вытащить ее маленькую дочь из горящего здания, а затем он спасает от французского солдата рыдающую молодую армянку. Пьер избивает солдата, потом избивают его и после арестовывают по подозрению в поджоге. Семь лет назад этот похожий на медведя, носящий очки 27-летний граф был наследником самого большого состояния в России. Теперь он военнопленный.

Полтора месяца вместе с другими военнопленными Пьера водят на допросы. В плену его внимание переключается с грандиозных планов на жалкую реальность: на опухшие ноги в рваной обуви, на острую боль в пустом желудке. Неудивительно, что он сравнивает себя с маленькой лиловой бродячей собачонкой, которая вертится возле пленных: подобно ей он вынужден питаться кониной, чтобы выжить, и, как и она, ведет собачью жизнь.

Затем, когда Пьер думает, что хуже уже быть не может, его ведут на расстрел. Приготовившись к смерти, он чудесным образом обнаруживает, что к месту казни его доставили лишь в качестве свидетеля. И все же одного вида фабричного рабочего с завязанными глазами, которому стреляют в голову (Пьер прекрасно понимает, что на месте рабочего вполне мог оказаться он сам), достаточно, чтобы все былые теоретические представления о жизни, все иллюзии относительно собственного всесилия оказались разбиты. В прах разбита вера «и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в Бога»[213]. Мир Пьера «завалился в его глазах… Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь – не в его власти»[214].

В каком-то смысле он прав. Это действительно не в его силах. Пьер перестает бороться, планировать, искать и просто… смиряется. Французские солдаты бросают его в маленький темный сарай, где он молча сидит в углу на куче соломы, ожидая смерти.

Но затем кое-что происходит. В сарае Пьер ощущает сильный запах пота, исходящего от сидящего рядом невысокого человека. Он следит за «круглыми, спорыми» движениями товарища по несчастью, смотрит, как тот разматывает портянки, и затем теми же «круглыми, спорыми» движениями что-то режет – Пьер не сразу понимает, что именно:

Пьеру чувствовалось что-то приятное, успокоительное и круглое в этих спорых движениях, в этом благоустроенном в углу его хозяйстве, в запахе даже этого человека, и он, не спуская глаз, смотрел на него.

– А много вы нужды увидали, барин? А? – сказал вдруг маленький человек. И такое выражение ласки и простоты было в певучем голосе человека, что Пьер хотел отвечать, но у него задрожала челюсть, и он почувствовал слезы[215].

Человек, сидящий рядом с Пьером, – Платон Каратаев, 50-летний крестьянин, оказавшийся во французском плену во время отбывания обязательной 25-летней службы в армии, куда был отдан в качестве наказания после того, как однажды поехал в чужую рощу

Пьер не впервые ест картофель. Если вам случалось изучать меню в русском ресторане, вы знаете, что в России столько способов приготовления этого самого популярного национального овоща, сколько у эскимосов названий снега. Но, возможно, именно в плену Пьер попробовал картофель… впервые. Это было нечто большее, чем просто пища, чем обычные углеводы. Угощение было актом доброты, духовной поддержки. Оно помогло Пьеру снова почувствовать себя членом человеческой семьи, вернуло ему землю под ногами и самого себя. Оно вернуло его к жизни.

Таким образом, духовное возрождение Пьера началось не под опьяняющим влиянием грандиозных планов и героических фантазий, а в процессе удовлетворения базовых телесных потребностей. Редко случалось, чтобы привычные, рутинные дела или обычные предметы из его непосредственного окружения так восхищали Пьера. Редко он предавался с такой полнотой и в то же время с такой непритязательностью величайшему в мире наслаждению – радости просто быть живым.

Там, в этом темном сарае, в самый темный день жизни Пьер прикасается к чему-то устойчивому, трансцендентному в своем разрушенном мире. Он видит неуловимое «это» – «нечто настоящее». У всех нас бывал такой момент, когда обычная, может быть, даже паршивая жизнь вдруг начинала казаться необычной несмотря ни на что. Именно тогда, когда мы были готовы смириться с работой, отношениями, зависимостью, болезнью – с самой жизнью, – нас могла чудесным образом коснуться благодать, освещая новую возможность, о которой мы даже не подозревали, и позволяя совершенно по-новому увидеть ситуацию или давно знакомую проблему. «Да, теперь это имеет смысл!» – так и хочется воскликнуть в подобный момент. Но, конечно, мы так не делаем – ведь открытый нами тайный дар не стоит рекламировать миру. Этот маленький частный рай – то, что мы заслужили, пройдя через ад.

Если бы Пьеру просто сказали, что он может достичь такого просветления, следуя банальным советам масона Баздеева, полученным много страниц назад, это открытие наверняка показалось бы ему менее ярким, куда более скучным и даже дешевым. Новое понимание, пришедшее в плену, столь притягательно для него – и, следовательно, для читателя – потому, что стоило много времени и сил. Мы следили за этим молодым человеком на протяжении семи лет, видели его взлеты и падения на трудном пути, одну его внутреннюю катастрофу за другой. Чтобы отыскать крупицы мудрости, Пьеру пришлось как следует покопаться в грязи и отсеять лишнее. Коротко говоря, ему пришлось пережить войну, чтобы обрести мир:

И именно в это-то самое время он получил то спокойствие и довольство собой, к которым он тщетно стремился прежде. Он долго в своей жизни искал с разных сторон этого успокоения, согласия с самим собою, того, что так поразило его в солдатах в Бородинском сражении, – он искал этого в филантропии, в масонстве, в рассеянии светской жизни, в вине, в геройском подвиге самопожертвования, в романтической любви к Наташе; он искал этого путем мысли, и все эти искания и попытки все обманули его. И он, сам не думая о том, получил это успокоение и это согласие с самим собою только через ужас смерти, через лишения и через то, что он понял в Каратаеве[216].

На примере Платона Каратаева Пьер видит, что в беспокойном мире можно сохранить внутреннюю силу, не сбиться с курса. В отличие от одного из прежних «учителей» Пьера, болтливого торговца духовностью Баздеева, который пытался завоевать сердце (и бумажник) Пьера с помощью масонской чепухи, Платон говорит мало и все же… и все же учит Пьера многому.

К этому человеку жизнь далеко не всегда была добра; тем не менее вместо того, чтобы оплакивать свою горькую участь, он говорит о своем вопиюще несправедливом приговоре: «думали горе, ан радость!»[217] Почему радость? Потому, что он пошел в армию вместо брата, у которого четверо детей, и спас того от гибели. Такого рода моральное мужество – неотъемлемая составляющая жизненной философии Платона Каратаева. Вместо того чтобы думать о том, чего у него нет, он каждое мгновение благодарит судьбу за то, что у него есть. Некоторые могли бы счесть этого человека неким подобием Поллианны – возможно, даже довольно жалким. Это было бы ошибкой. В основе отношения Платона Каратаева к жизни лежит чистой воды прагматизм, который позволяет ему переносить почти невыносимые лишения:

Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву[218].

Известный советский литературовед Виктор Шкловский критиковал Толстого за образ Платона Каратаева. По его мнению, он слишком хорош для того, чтобы быть правдивым{128}. Такую позицию понять нетрудно. Шкловский писал о «Войне и мире» в 1920-е годы – в эпоху, когда Россию раздирали последствия революции, в самые трудные времена, когда таких жизнелюбивых людей, как Платон Каратаев, было мало и встречались они редко.

Однако Толстому, тоже жившему в смутные времена, посчастливилось встретить таких Платонов Каратаевых – среди казаков, проживавших на Кавказе, на юге России, и, само собой, среди башкир – кочевников из Самарской губернии; Толстой часто посещал этот регион, ища духовного обновления. Писатель, потрясенный бытом башкир, даже начал перенимать некоторые их обычаи: например, изучать Коран, пить кумыс – слабоалкогольный напиток из кобыльего молока. «И как следует при кумысном лечении, – писал он Афанасию Фету во время одной из поездок в башкирские степи, – с утра до вечера пьян, потею и нахожу в этом удовольствие»{129}. Видимо, не случайно Толстой пишет, что присутствие Платона Каратаева в сарае «Пьер заметил сначала по крепкому запаху пота, который отделялся от него при всяком его движении»[219].

Подобно тому как Платон утешает Пьера и показывает ему, что могут сделать друг для друга люди в самые трудные времена, Пьер, в свою очередь, морально поддерживает других

Эти качества также помогают преодолевать испытания военного времени. Граф не только обретает собственный каратаевский мир, но и испытывает… радость. Проснувшись однажды утром, Пьер выходит из сарая и любуется чудесным утренним солнцем, освещающим древнюю российскую столицу:

…Пьер почувствовал новое, не испытанное им чувство радости и крепости жизни.

И чувство это не только не покидало его во все время плена, но, напротив, возрастало в нем по мере того, как увеличивались трудности его положения[221].

Если отмести мысль, что Толстой задумал своего героя как тип русского мазохиста из тех, каких мы часто встречаем у Достоевского, придется искать другое объяснение тому факту, что Пьер, когда ему особенно трудно, радуется жизни даже сильнее. По природе своей тонко чувствующая Наташа Ростова, встретив Пьера после его возвращения из плена, так объяснит этот очевидный парадокс: «Знаешь, Мари, – вдруг сказала Наташа с шаловливою улыбкой, которой давно не видала княжна Марья на ее лице. – Он сделался какой-то чистый, гладкий, свежий; точно из бани, ты понимаешь? – морально из бани. Правда?»[222].

Отсылка к бане имеет еще более глубокий смысл, чем может показаться на первый взгляд, – ведь в русской бане физическая боль органично сочетается с ощущением очищения, как я не раз убеждался на собственном опыте. Я (с болью) убеждаюсь в этом каждый раз, когда приезжаю в Россию. Взять хотя бы этот странный банный ритуал – хлестанье тела березовым веником: человек лежит совершенно голый, на горячих деревянных полатях, а старший товарищ (тоже голый) хлещет его березовым веником по спине, и без того обожженной невыносимо горячим паром, чтобы стало еще больнее. К концу этого небольшого сеанса пыток вы действительно чувствуете себя чистым – как духовно, так и физически. Нечто подобное случилось с Пьером в плену.

До того как столкнуться с испытаниями военного времени, Пьер совершает ошибку, свойственную многим из нас: он приравнивает счастье, во-первых, к признанию собственной состоятельности, а во-вторых, к достижению неких туманных целей. Только в плену наконец разрывается этот порочный круг завышенных ожиданий и горьких разочарований. Внезапно оказывается, что лучшего места для жизни не существует. Нет ни мира, который нужно спасти; ни утопии, которую нужно построить; ни вина, ни красивой женщины, ни игры в покер как средств, позволяющих увлечься и забыться. Обстоятельства вынуждают Пьера отказаться от этих сумасшедших «американских горок» и помогают обрести твердую почву под ногами и начать жить, как Платон Каратаев, здесь и сейчас:

Он испытывал чувство человека, нашедшего искомое у себя под ногами, тогда как он напрягал зрение, глядя далеко от себя. Он всю жизнь свою смотрел туда куда-то, поверх голов окружающих людей, а надо было не напрягать глаз, а только смотреть перед собой[223].

И то, что он обнаруживает прямо перед собой, совершенно и прекрасно таким, каково оно есть:

Теперь же он выучился видеть великое, вечное и бесконечное во всем, и потому естественно, чтобы видеть его, чтобы наслаждаться его созерцанием, он бросил трубу, в которую смотрел до сих пор через головы людей, и радостно созерцал вокруг себя вечно изменяющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконечную жизнь. И чем ближе он смотрел, тем больше он был спокоен и счастлив[224].

Вы наверняка знаете старую притчу о человеке, который жаловался на то, что у него не было ботинок, – до тех пор, пока не встретил человека, у которого не было ног. Толстой использует образ Пьера, чтобы сказать нечто подобное: человек, который недавно думал, что пуля вот-вот вышибет ему мозги, больше не жалуется на то, что он не такой блестящий и успешный, как его самый близкий друг князь Андрей, и не сетует на то, что все пошло не совсем так, как он надеялся. Пьер просто радуется, что его голова осталась цела. И этот новый взгляд на вещи дает новые силы.

Теперь, когда он лишился всего – положения в обществе, денег, имущества, жизненных удобств и даже имени, когда он почти полностью лишился свободы, Пьер чувствует себя, как это ни парадоксально, столь же свободным, как тогда, когда у него было все:

…Впоследствии и во всю свою жизнь Пьер с восторгом думал и говорил об этом месяце плена, о тех невозвратимых, сильных и радостных ощущениях и, главное, о том полном душевном спокойствии, о совершенной внутренней свободе, которые он испытывал только в это время[225].

Кому-то эти строки могут показаться странными, если не пугающими. Как может Пьер испытывать «совершенную внутреннюю свободу» в плену? Может, говорит Толстой, потому что Пьер с радостью осознаёт – вероятно, впервые в жизни – ту свободу, которую никто никогда не сможет у него отнять: свободу выбирать, как реагировать на обстоятельства, в которых он оказался[226]. И это, в конце концов, единственный выбор, который у него – да и у всех нас – действительно есть; ведь горькая правда заключается в том, что наши индивидуальные судьбы во многом определяются внешними силами, над которыми мы практически не властны.

Подумайте, например, обо всех событиях, значительных и незначительных, в результате которых Пьер оказывается в том положении, в каком оказывается. Что, если бы он, например, не поспешил на помощь молодой армянке, к которой приставали французские солдаты, и если бы у него тогда не нашли пистолета и кинжала, и, если бы он не был «в том восторге бешенства, в котором он ничего не помнил»[227], от чего французский солдат пришел в ужас? Могли ли враги в этом случае принять его всего лишь за безобидное и ни в чем не повинное гражданское лицо, которым он на самом деле и был, и отпустить? Или что было бы, если бы Пьер не был незаконнорожденным сыном и после смерти матери не остался бы сиротой, а вырос, скажем, в заботливой семье? Может, он чувствовал бы себя более внутренне защищенным и, соответственно, был бы менее склонен к поиску источника радости на пути, который мы назвали бы неверным?

Если посмотреть

Кто же это, наконец, казнил, убивал, лишал жизни его – Пьера со всеми его воспоминаниями, стремлениями, надеждами, мыслями? Кто делал это? И Пьер чувствовал, что это был никто.

Это был порядок, склад обстоятельств.

Порядок какой-то убивал его – Пьера, лишал его жизни, всего, уничтожал его[228].

Этот «порядок», «склад обстоятельств» – разумеется, хорошо смазанная французская машина для убийства, но также, на более глубоком уровне, сочетание сил и обстоятельств, приведших Пьера туда, где он оказался.

Как же жить в мире столь жестоких перемен? Что ж, мы идем вперед, как и должны, и выбираем лучшее из возможного. Мы ходим к психологам и глотаем таблетки в надежде, что все изменится, стоит лишь перестать видеть все в таком мрачном свете. Часто психологи и таблетки помогают, но нередко оказываются и бесполезны. Что тогда делать? Съежиться от страха, спрятаться за розовым фасадом или просто сдаться? Ни то, ни другое, ни третье, говорит Толстой.

Как только мы признаем, что не являемся хозяевами своей судьбы, что трудности и страдания – необходимая часть нашей жизни, мы должны будем сосредоточиться на том, что можем изменить: на том, как реагируем на происходящее в данный момент, как относимся к окружающим, несем ли свой крест с благодарностью или со страхом… Говорят, что Достоевский как-то признался, что боится лишь одного: оказаться недостойным мучений, выпавших на его долю{130}. Толстой создал незабываемый образ человека, который, несмотря ни на что, оказывается абсолютно достоин своих страданий.

Эта его мудрость не требует от нас следования каким-то сверхчеловеческим принципам и соблюдения сверхвысоких стандартов. Толстой не рекомендует пытаться убеждать себя в том, что грозящие гибелью речные пороги, которые мы преодолеваем на своем пути, – всего лишь каменистые преграды между участками спокойного течения. Трагедия рядом, настаивает Толстой, страдания неизбежны, и пределы нашей власти достаточно реальны, а причины страданий вовсе не связаны с недостаточно позитивным отношением к ним, вопреки мнению Ронды Берн[229], автора книги «Тайна». Уверенность Берн в том, что «все можно сделать, стоит только захотеть», очень вдохновляет, она соответствует менталитету XXI века и удобна для пользователя, но, хм… так наивна! Да разве поможет она нам, когда наш мир начнет разваливаться на куски?

Представьте себе, например, что Платон Каратаев, который, чтобы утешить Пьера, не просто молча протягивает ему картофелину, но обращается к нему с пламенным призывом проявить активность, какие мы часто слышим сегодня: «Просто сделай это, Пьер!» Можно представить, как далеко «это» завело бы Пьера. Честно говоря, сделать он действительно ничего не может. У него даже нет обуви, которую он мог бы надеть на разбитые и стертые в кровь ноги, а тем более удобных, облегчающих ходьбу ортопедических стелек. Нет, настоящая тайна выживания, как помогает нам увидеть Толстой, заключается в том, чтобы научиться отважно жить в мире, где существуют реальная неопределенность, реальные трудности и реальные страдания.

Если бы необходимыми условиями удовлетворения жизнью были внешняя свобода и удача, Платон Каратаев и Пьер Безухов являлись бы совершеннейшими неудачниками. И не только они; жизнь почти всех персонажей романа – да и большинства когда-либо живших русских – являла бы довольно печальную картину. И все же Пьер счастлив в плену – точно так же, как многие русские, которых я знаю, демонстрируют почти сверхъестественную способность радоваться, несмотря на полную трагических событий историю. Человек, выросший в России, я полагаю, учится не возлагать больших надежд на достижение идеалов свободы и справедливости, а также на исполнение всех своих желаний.

Большинство россиян, достигнув совершеннолетия, питают мало иллюзий относительно возможности избежать несправедливостей жизни. Они прекрасно знают, что Сталин уничтожил примерно 25 миллионов граждан своей страны. В советское время поэтов за их стихи регулярно сажали в тюрьму и даже расстреливали. В какой еще стране, спросил меня один мой русский друг, до сих пор могут отправить в отделение полиции лишь за то, что ты не предъявил паспорт, когда тебя по неизвестной причине остановили на улице? Тем не менее, несмотря на столь широкое распространение разного рода несправедливостей, лучшие из россиян, которых я знаю, демонстрируют потрясающую силу духа и стремление во что бы то ни стало жить достойно. Пьер Безухов и Платон Каратаев – воплощение этой черты русских.

Конечно, не все россияне достойны восхищения. В конце 1980-х меня попытался облапошить московский таксист, но обнаружил, что я не настолько невежествен в вопросах оплаты проезда в российском такси. Возможно, незадачливого мошенника ввели в заблуждение рубашка поло марки Ralph Lauren и рюкзак марки JanSport. Когда я на беглом русском рассеял его заблуждение, он решил, что должен как-то объяснить свой поступок, и сделал это, рассказав, как тяжело было кормить семью и одевать детей в трудные годы горбачевской перестройки. Кто я был такой – книжный, гладко выбритый 20-летний студент Амхерстского колледжа, изучавший русский язык, – чтобы читать этому человеку нотации о морали? Однако я попытался (безуспешно, конечно), и, хоть мне теперь немного неловко за демонстрацию наивности, смешанной с высокомерием, я все еще верю, что, возможно, сделал это не напрасно. В конце концов, на трудности можно реагировать по-разному. За прошедшие годы я встречал сотни русских таксистов, оказавшихся в затруднительном положении, и они вовсе не пытались меня обманывать.

Мы, люди, создания испорченные, и это особенно ярко проявляется в том, как мы реагируем на трудности. Но в трудные времена ярче всего проявляется и способность преодолевать самые темные стороны человеческой природы. Впрочем, даже Пьер Безухов сомневается в истинности своей новообретенной мудрости.

Моих студентов-старшекурсников особенно возмущает эпизод, когда Пьер, понимая, что слабого и больного Платона Каратаева сейчас казнят, «сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел»[230].

«Как он

«Ну а вы когда-нибудь были в такой ситуации?» – спрашиваю я. Они долго молчат. «Не были, и я не был, – говорю я. – Поэтому, знаете ли, не могу с уверенностью сказать, что, будь я на месте на месте Пьера, то есть опасаясь за свою жизнь, не поступил бы точно так же, как он».

Ведь Пьер всего лишь человек – ни больше ни меньше. Он оступается, как все мы. И все же, несмотря на многочисленные ошибки, идет вперед, чувствуя боль мира, впитывая его радости и принимая его возможности, как делают лишь немногие из нас. Возможно, вместо того чтобы судить Пьера за недостатки, лучше ценить его уникальные сильные стороны, и прежде всего, может быть, самую сильную из них – стремление в самые мрачные времена жить так полно и гуманно, как только возможно.

Удовлетворение, которое он испытывает в плену, конечно, недолговечно. Жизнь идет своим чередом. В конце концов Пьера и его товарищей по плену освобождает отряд русских солдат. После войны герой возвращается в Москву, жизнь входит в привычную колею, и его ждут новые битвы: от борьбы за реформирование коррумпированного правительства, с одной стороны, до борьбы за чистую попку своего ребенка – с другой, причем в последнем деле, как с гордостью заявляет его жена Наташа, Пьер добивается значительных успехов. Однако воспоминания о преобразующих неделях плена продолжают незаметно, но серьезно влиять на него, оставаясь вечным напоминанием о том, что значит жить.

«У кого есть Зачем жить, может вынести почти любое Как»{131}, – писал Ницше. И хотя Толстой вряд ли был поклонником немецкого экзистенциалиста, в этом он, скорее всего, согласился бы с ним: если жить – значит страдать, то терпеть страдания – значит найти смысл в своих страданиях. Делают ли трудности нас животными, спрашивает Толстой, или они делают нас лучше? Думаем ли мы только о том, чего, по нашему мнению, желаем, или о том, как сделать нечто значимое из того, что имеем, независимо от того, насколько ничтожным и убогим может казаться это последнее?

Нельсон Мандела[231], чьей любимой книгой была «Война и мир», выбрал последнее. Жизнь Махатмы Ганди полностью изменилась, когда в 24 года он прочел «Царство Божие внутри вас». Страдания не утянули этих людей в бездну. Мандела и Ганди поднялись над собой, превратив свою личную боль в духовную возможность достижения блага для всего человечества. Чтобы демонстрировать такого рода внутреннюю силу, необязательно быть великим человеком с удивительной судьбой. Если это может сделать и нескладный русский граф, живший в России в XIX веке, и безвестный русский мужик, показывает нам Толстой, значит, может и любой из нас, если захочет.

Учитывая ценность того, чтó он в конце концов находит, сможет ли Пьер сделать это снова? Вот что он сам говорит об этом после войны Наташе и княжне Марье:

– Говорят: несчастия, страдания, – сказал Пьер. – Да ежели бы сейчас, сию минуту мне сказали: хочешь оставаться, чем ты был до плена, или сначала пережить все это? Ради Бога, еще раз плен и лошадиное мясо. Мы думаем, как нас выкинет из привычной дорожки, что все пропало; а тут только начинается новое, хорошее[232].

Не такое плохое послание для нашего времени.

Глава 12

Истина

Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, – правда.

Л. Н. Толстой. Севастополь в мае (1855){132}

Возьмем «–изм», любой «–изм»: материализм, атеизм, либерализм, позитивизм, пиетизм, спиритуализм, коммунизм, панславизм (и славянофильство) или, если вы хотите раз и навсегда покончить со всей этой насквозь прогнившей ерундой и начать с нуля, – анархизм. Весь этот набор враждебных друг другу идеологических установок украшал российскую интеллектуальную сцену в 1860-е годы – настоящий шведский стол. Весь этот идеологический мусор сильно огорчал Толстого – не только потому, что, по его мнению, во многом нес ответственность за страдания, которые мы, люди, постоянно причиняем друг другу, но и потому, что, как считал Толстой, самодовольные заявления о владении истиной почти наверняка не ведут к ней. На фоне этого водоворота конкурирующих программ, с сожалением отмечал Толстой в письме 1858 года к литературному критику Василию Боткину, «людей, которые бы просто силой добра притягивали бы к себе и примиряли людей в добре» не наблюдалось{133}. И, пожалуй, мог бы добавить: не было и таких, кто притягивал бы к себе силой искусства.

«Война и мир» бросает вызов интеллектуальному высокомерию всех мастей, показывая, что жизнь бесконечно сложнее, чем все наши убеждения и теории, часто мотивированные слепым эгоизмом. Действительно, уверенность персонажа романа в чем-то является почти безошибочным указанием на то, что он/она ошибается или по крайней мере не совсем прав(а). Возможно, здоровая порция старой доброй русской неуверенности в себе – это не так уж плохо, ибо под ней Толстой подразумевает своего рода стремление к честности и сознательности, которое Пьер проявляет в конце романа. «Ведь я не говорю, что мы должны противодействовать тому-то и тому-то. Мы можем ошибаться, – говорит Пьер своей жене Наташе сразу после возвращения из Петербурга, где пытался объединить консерваторов и либералов, яростно отстаивающих свои точки зрения по поводу будущего страны. – А я говорю: возьмемтесь рука с рукою те, которые любят добро, и пусть будет одно знамя – деятельная добродетель»[233]. Какую именно форму примет эта добродетель, еще не ясно Пьеру, поскольку он не настолько самонадеян, чтобы предполагать, что знает точный пункт назначения, которого нужно достичь, не говоря уже о пути, которым можно туда добраться. Опыт научил его мудрости, сформулированной Тургеневым в письме 1857 года к Толстому: «…правда как ящерица: оставит хвост в руке – а сама убежит: она знает, что у ней в скором времени другой вырастет»{134}.

Этого своего рода смирения и честного самоанализа, считал Толстой, не хватало большинству людей, профессионально занимавшихся поисками истины, – теоретикам и фанатикам самых разных убеждений, которых в то время в России развелось немало. Революция в области науки и научные достижения второй половины XIX века породили множество новых отраслей знания и узких специалистов. Однако, несмотря на то что произведения последнего представителя эпохи Возрождения в России пользовались чрезвычайной популярностью, а в числе его друзей было множество ведущих ученых того времени, сам он

Естествоиспытатели и их поклонники… подобны штукатурам, которых бы приставили заштукатурить одну сторону стены церкви и которые, пользуясь отсутствием главного распорядителя работ, в порыве усердия замазывали бы своею штукатуркой и окна, и образа, и леса, и неутвержденные еще стены и радовались бы на то, как, с их штукатурной точки зрения, все выходит ровно и гладко[234].

А ведь были еще историки – в процессе работы над романом Толстой прочел сотни их трудов. Причем многие, как он обнаружил, ничего не понимали – прежде всего горячо настаивавшие на том, что Наполеон был величайшим военным гением. Почему же тогда, спрашивает Толстой, принятые им решения привели к уничтожению 422-тысячной армии, а несколько лет спустя полководец был сослан на остров Святой Елены в Южной Атлантике, где скончался от рака желудка? Череда постоянных военных успехов, надо полагать, убаюкала его, внушила ложную уверенность, что он все постиг в этом мире… Но он не постиг. Никто из нас не постигает, а чаще всего именно те, кто уверяет в обратном. И все же многие, очень многие авторы исторических трудов видели мир сквозь призму теории великого человека, утверждавшей, будто исторические события зависят от воли великих мужчин и женщин. Это неправда, говорит Толстой:

…Стоит только вникнуть в сущность каждого исторического события, то есть в деятельность всей массы людей, участвовавших в событии, чтобы убедиться, что воля исторического героя не только не руководит действиями масс, но сама постоянно руководима[235].

Если хотите узнать правду о том, что на самом деле движет историей, лучше изучать художественные произведения:

Историк и художник, описывая историческую эпоху, имеют два совершенно различные предмета. <…> Для историка, в смысле содействия, оказанного лицом какой-нибудь одной цели, есть герои; для художника, в смысле соответственности этого лица всем сторонам жизни, не может и не должно быть героев, а должны быть люди{135}.

И действительно, со временем мы приходим к пониманию, что в «Войне и мире» нет людей великих, а есть люди многогранные, полнокровные, по своей сути поразительно похожие на тех, которые жили до них, и тех, которые будут жить после них. Некоторые вещи, говорит нам Толстой, не сильно меняются со временем, и человеческая природа – одна из них.

Другое дело – природа мира. Нигде Толстой не показывает это столь убедительно, как на примере судьбы юного Пети Ростова. В то время как Пьер терпит лишения в плену, Толстой вновь обращает наше внимание на младшего из детей Ростовых, персонажа, с которым мы ненадолго встречались в разных эпизодах романа: сначала – когда он был мальчиком, позже – когда стал подающим надежды подростком. И вот в последнем томе романа, в восьми незабываемых главах, этот практически второстепенный персонаж внезапно оказывается в центре событий, выходя на передний план.

На дворе 1813 год. Армия Наполеона покидает Россию, но партизанская борьба продолжается, бои еще случаются, к радости 15-летнего Пети, только что произведенного в офицеры. Он идет в армию добровольцем, и его выбирают для отправки в отряд русских партизан, которыми по какому-то немыслимому стечению обстоятельств командует Василий Денисов – человек, бывший наставником брата Пети Николая, когда тот восемь лет назад только начинал службу, а со временем ставший одним из лучших его друзей. Недаром Денисов чувствует особую привязанность к мальчику Пете, который ему как родной, и ощущает особую ответственность за него.

Но у него, разумеется, хлопот полон рот. Генерал, пославший Петю в отряд Денисова, категорически запретил юноше принимать участие в каких-либо военных действиях, помня, как во время недавнего сражения тот поскакал прямо на французов под вражеским огнем, паля из пистолета, словно какой-то отчаянный казак. Но мальчик просто не мог поступить иначе: с тех пор как был произведен в офицеры и поступил в действующую армию, «Петя находился в постоянно счастливо-возбужденном состоянии радости на то, что он большой, и в постоянно восторженной поспешности не пропустить какого-нибудь случая настоящего геройства»[236]. Поэтому он решает никому не говорить о приказе генерала, особенно после того, как узнает, что Денисов и его люди планируют атаку, – они же настоящие герои, и Петя никак не может бросить их в острый момент.

Свойственные Пете знакомые нам ростовские порывистость и широта души проявляются в его стремлении позаботиться о недавно захваченном в плен мальчике-барабанщике и в том, как Петя готов раздать все свое имущество людям из отряда. Он дарит им свой перочинный нож, кофейник, кремень и все остальное, что у него есть при себе. «Батюшки! Я и забыл совсем, – вдруг вскрикнул он. – У меня изюм чудесный, знаете, такой, без косточек. Я купил десять фунтов. Я привык что-нибудь сладкое. Хотите?.. – И Петя побежал в сени к своему казаку, принес торбы, в которых было фунтов пять изюму. – Кушайте, господа, кушайте»[237]. Действительно, Петя привык к сладкому – ведь он счастливый, изнеженный ребенок, – и его бьющая через край доброта не может не заражать ни других персонажей, ни читателя.

Вечером того же дня, когда Петя задремал, мечтательно предвкушая участие в предстоящей битве – первом настоящем деле, у него разыгрывается воображение:

Он был в волшебном царстве, в котором ничего не было похожего на действительность. Большое черное пятно, может быть, точно была караулка, а может быть, была пещера, которая вела в самую глубь земли. Красное пятно, может быть, был огонь, а может быть – глаз огромного чудовища. Может быть, он точно сидит теперь на фуре, а очень может быть, что он сидит не на фуре, а на страшно высокой башне, с которой ежели упасть, то лететь бы до земли целый день, целый месяц – все лететь и никогда не долетишь. Может быть, что под фурой сидит просто казак Лихачев, а очень может быть, что это – самый добрый, храбрый, самый чудесный, самый превосходный человек на свете, которого никто не знает. Может быть, это точно проходил гусар за водой и пошел в лощину, а может быть, он только что исчез из виду и совсем исчез, и его не было.

Что бы ни увидал теперь Петя, ничто бы

Затем, когда дремота одолевает его, он мысленно наслаждается необыкновенным концертом, не похожим ни на один из тех, которые он когда-либо слышал ранее. Послушайте:

Капли капали. Шел тихий говор. Лошади заржали и подрались. Храпел кто-то.

– Ожиг, жиг, ожиг, жиг… – свистела натачиваемая сабля.

И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой-то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Петя был музыкален, так же как Наташа, и больше Николая, но он никогда не учился музыке, не думал о музыке, и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла все слышнее и слышнее. Напев разрастался, переходил из одного инструмента в другой. Происходило то, что называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, что такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы – но лучше и чище, чем скрипки и трубы, – каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались то в торжественно церковное, то в ярко блестящее и победное.

«Ах да, ведь это я во сне, – качнувшись наперед, сказал себе Петя. – Это у меня в ушах. А может быть, это моя музыка. Ну, опять. Валяй, моя музыка! Ну!..»

Он закрыл глаза. И с разных сторон, как будто издалека, затрепетали звуки, стали слаживаться, разбегаться, сливаться, и опять все соединилось в тот же сладкий и торжественный гимн. «Ах, это прелесть что такое! Сколько хочу и как хочу», – сказал себе Петя. Он попробовал руководить этим огромным хором инструментов.

«Ну, тише, тише, замирайте теперь. – И звуки слушались его. – Ну, теперь полнее, веселее. Еще, еще радостнее. – И из неизвестной глубины поднимались усиливающиеся, торжественные звуки. – Ну, голоса, приставайте!» – приказал Петя. И сначала издалека послышались голоса мужские, потом женские. Голоса росли, росли в равномерном торжественном усилии. Пете страшно и радостно было внимать их необычайной красоте.

С торжественным победным маршем сливалась песня, и капли капали, и вжиг, жиг, жиг… свистела сабля, и опять подрались и заржали лошади, не нарушая хора, а входя в него[239].

Это одна из тех сцен в «Войне и мире», в которой, как и в сцене охоты, все многообразие жизни сконцентрировано в одном сияющем мгновении. Здесь все: мир человека и мир природы; звуки надвигающейся битвы и невероятная тишина; острые, как луч лазера, чувства и всепроникающее ощущение таинственного величия жизни.

На рассвете, когда начинается битва, очень возбужденный (и очень усталый) Петя с трудом сдерживает волнение. Услышав свист пуль, увидев густой клубящийся дым, он скачет по проселочной дороге впереди отряда к месту, откуда, как ему кажется, доносятся звуки выстрелов. Приблизившись ко двору барского дома и не зная, что там за плетнем притаились французы, Петя издает громкое «Ура-а-а-а!» и, затаив дыхание, бросается прямо в густое облако волшебного порохового дыма.

Когда он полностью скрывается в этом облаке дыма, пуля пробивает ему голову, и он погибает.

«Не верю!» – восклицает один расстроенный читатель. «Это невозможно! – горюет другой. – Разве мы не должны вдохновляться духом Пети? Разве он не то самое воплощение… силы жизни, которую Толстой прославляет на протяжении всего романа?» Печаль и потрясение, которые читатели испытывают из-за внезапной гибели Пети, совершенно понятны. У меня тоже сердце разрывается каждый раз, когда я это читаю.

Но разве мы можем винить счастливого, горящего энтузиазмом 15-летнего мальчика за то, что он, изнеженный ребенок, упивается, казалось бы, безграничными возможностями своей молодой жизни? Читая эти страницы романа, мы чувствуем почти отцовскую нежность Толстого к этому персонажу, к этому мальчику, такому славному и смелому. Но сколько бы мы ни принимали желаемое за действительное, мы ничего не сделаем с горькой реальностью: двор, где притаился хорошо вооруженный отряд французов, в разгар военных действий на рассвете напавший на русских, – это не волшебное царство и никогда им не будет. Нет, это то место, где неопытных мальчиков, радостно бросающихся в клубы дыма, убивают. Толстой был слишком честным художником, чтобы утверждать обратное. Возможно, если бы он, как его сын Илья, со временем стал голливудским сценаристом, он мог бы завершить сюжетную линию Пети, своего юного героя, тем, что тот, скажем, ловко рубит засевших за плетнем французов и становится одним из самых молодых русских офицеров, награжденных Георгиевским крестом. К нашему счастью, Толстой остался в Ясной Поляне и решил писать правду. А правда, как и сама жизнь… причиняет боль.

Однако она может и исцелять, в отличие (за редким исключением) от рациональных концепций и абстрактных идей, не говоря уже про наши фантазии о мире. Печальная реальность такова, что жизнь каждого из нас – всего лишь нота или короткая мелодия, звучащая в великолепном концерте жизни. Ноты и мелодии могут быть прекрасны или ужасны, но гораздо важнее то, как они звучат в сочетании со всеми остальными. То, что Петя настроен на эту высшую реальность, вполне понятно, поскольку он обладает такой же жизненной силой и настолько же восприимчив к музыкальности жизни, как и все Ростовы. Увы, в свой последний, роковой миг, полный юношеского восторга, он стремится дирижировать фугой, контролировать все эти инструменты, ноты и мелодии, хотя на самом деле он всего лишь одна из них.

Но умолкнет ли когда-нибудь его песня, как испарился гусар в Петином волшебном царстве, который «только что исчез из виду и совсем исчез, и его не было»?[240] Совсем не умолкнет. Толстой в юности изучал теорию музыки и подумывал о карьере композитора. Он часто слушал Баха со слезами на глазах и хорошо знал силу музыки, влияющей на слушателей даже спустя долгое время после исполнения. К тому же прекрасно понимал, что «исполнение» каждой человеческой жизни – пусть даже она, как нота или мелодия, в конечном счете растворяется в целом – оставляет в мире неизгладимый след, зачастую непредсказуемым образом. На каком-то глубоком, интуитивном уровне Ростовы тоже это знают. Они знают, что смерть Пети, ставшая для них сокрушительным ударом, тем не менее странным и пугающим образом остается частью музыки жизни – и даже, как обнаруживает Наташа, громким призывом к жизни.

Безутешная после смерти князя Андрея, она не находит себе места, целыми днями бродит по дому, как призрак, ее раздражают обыденные

Но вот Ростовы узнают о гибели Пети. Наташа, еще не осознавая, что произошло, замечает, что ее отец, спотыкаясь, подходит к стулу, падает на него и, закрыв глаза, начинает плакать. В одно мгновение она из эгоцентричного ребенка превращается в полного сочувствия взрослого человека. Толстой описывает этот внезапный сдвиг перспективы как опыт почти физического насилия: «Она почувствовала страшную боль; ей показалось, что что-то отрывается в ней и что она умирает. <…> Увидав отца и услыхав из-за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе»[242]. На самом деле, продолжает Толстой, так «зажила рана Наташи. Она думала, что жизнь ее кончена. Но вдруг любовь к матери показала ей, что сущность ее жизни – любовь – еще жива в ней. Проснулась любовь, и проснулась жизнь»[243].

«Проснулась любовь, и проснулась жизнь». Эти пять слов поражают до глубины души; в них самая суть «Войны и мира». Любить, говорит Толстой, – значит видеть. Видеть – значит знать правду. А знать правду – значит по-настоящему жить. Неудивительно, что роман, полный глубоких и честных размышлений о боли бытия, в то же время является одним из самых жизнеутверждающих произведений художественной литературы.

Смерть Пети перевернула жизнь не только Наташи. Как мы обнаруживаем, Пьера спасает та же отстраненность, с которой Петя сражался, когда умер. И это не единственное совпадение в судьбах героев романа. Другой персонаж, Долохов, оказывается одним из тех, кто командовал атакой. После он идет позади казаков, несущих к вырытой в саду яме тело Пети. Подумать только – Долохов, тот самый Долохов, который когда-то едва не уничтожил Петиного брата Николая за карточным столом и чуть не убил Пьера на дуэли! Этот ужасный человек, который, кажется, нашел выход своей природной жестокости на поле боя, – воплощение веры Толстого в то, что зло тоже играет необходимую роль, если смотреть на вещи шире. Увидев безжизненное тело Пети, Долохов говорит: «Готов» – с характерной холодностью, «как будто выговаривание этого слова доставляло ему удовольствие»[244]. Денисов, присутствовавший при этом, не говорит ничего. Он только дрожащими руками поворачивает бледное, залитое кровью и грязью лицо Пети к себе и, истерически завывая, хватаясь за ближайший плетень, вдруг вспоминает его слова накануне вечером: «Я привык что-нибудь сладкое. Отличный изюм, берите весь»[245]. Эта сладость будет жить в третьем ребенке Пьера и Наташи, которого они назовут Петей. Все это, вместе взятое, создает впечатление, что мир действительно представляет собой загадочное место, где свершается особая поэтическая справедливость и царит особая гармония наподобие той, о которой Толстой писал в дневнике в 1863 году: «Идеал есть гармония. Одно искусство чувствует это»{136}.

Мы подключаемся к этой гармонии, когда ослабляем привязанность к своим собственным идеям, к нашему эго, когда преодолеваем настойчивое желание видеть мир таким, каким бы нам хотелось бы его видеть, – когда, иными словами, учимся видеть так, как видит Толстой. Конечно, было бы утешительно, если бы он предложил какое-нибудь ясное рациональное или религиозное объяснение того, почему юный Петя Ростов должен умереть, а его тезка Пьер Безухов – жить. Однако цель Толстого как художника – не предлагать поверхностные рецепты избавления от причины нашего беспокойства, но всего лишь точно описывать положение вещей. Оно, полагает писатель, не так прекрасно, как нам хотелось бы, но и не столь мрачно и бессмысленно, как мы часто опасаемся. Радость и трагедия, сладость и печаль – это инь и ян жизни, навсегда придающие смысл одно другому, даже если уравновешивают друг друга. Не то чтобы осознание этого серьезно помогает смягчить вполне реальное горе, испытываемое Ростовыми, – да оно и не должно этого делать. Но оно может, во всяком случае, помочь увидеть смысл этого горя в более широком контексте, позволяющем Ростовым обнаружить возможности внутри своей боли, а всем нам – распознать в горе значимый и по-своему прекрасный рефрен в великом концерте жизни.

Узнав о смерти Пети, мы читаем еще несколько коротких глав и видим, что Пьер, все еще томящийся в плену, измученный голодом и усталостью, в болезненном полусне вспоминает давно забытого старичка учителя, который в Швейцарии преподавал ему географию. Во сне учитель показывает ему глобус:

Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.

– Вот жизнь, – сказал старичок учитель.

«Как это просто и ясно, – подумал Пьер. – Как я мог не знать этого прежде»[246].

Пьер не знал этого прежде, поскольку, говорит нам Толстой, для того чтобы самые простые и ясные истины стали простыми и ясными, часто требуются долгие годы борьбы и поисков. Большая часть нашей жизни – всего лишь капля на этом колеблющемся земном шаре, не так ли? Каждый из нас идет по жизни, стремясь реализовать себя согласно своим идеям, своим идеалам, в то же время постоянно подвергаясь воздействию внешних обстоятельств, и вступает в контакты с другими людьми на их путях. Эти пути сближаются, пересекаясь, – иногда неожиданно и мощно, как пути Николая Ростова и княжны Марьи, встретившихся в разгар смуты 1812 года, а иногда, как в случае с Пьером и Наташей, постепенно. Время от времени сталкиваются целые народы, как это случилось с французами и русскими; такое столкновение приводит к перестройке политического и культурного ландшафта. И все же, несмотря ни на что, жизнь течет бесконечно, вечно меняясь, вечно обновляясь.

Почему, можем мы задаться вопросом, помимо длинного описания ночной фуги, которую слышит Петя, Толстому понадобилась еще одна сложная метафора, передающая прекрасную текучесть жизни? По той же причине, по которой он собрал почти 600 персонажей на полутора тысячах страниц романа, чтобы дать бесчисленное множество вариаций его центральной темы – поиска человеком смысла в безжалостном, нестабильном мире. Как никакой индивидуальный опыт не заключает в себе всего смысла человеческого существования, так ни одна метафора не передает полностью всей правды о жизни. И Толстой продолжал писать, вводил в роман все новых героев,

Вот герои романа после войны: три поколения Ростовых живут под одной крышей в усадьбе Болконских Лысые Горы вместе с Безуховыми – так нередко жили в те дни аристократические семьи. Мир изменился. Ушла та Россия, что была до войны с Наполеоном, когда Ростовы устраивали вечеринки у себя дома на Поварской, когда тучный граф танцевал с ловкими вывертками и легкими прыжками, а юная Наташа аплодировала и требовала, чтобы ее гости смотрели на папеньку. Николай, сам теперь отец, настолько занят тяжелой работой (он ведь должен избавить семейство Ростовых от долгов и обеспечить будущее своих детей), что большую часть времени проводит в своем кабинете и лишь изредка позволяет себе поиграть с дочерью Наташей – «галопом прокатить дочь вокруг комнаты»[247]. Исчезли и чудесные эксцентричные старые князья Болконские, эти порождения старых аристократических порядков, по-царски управлявшие своими обширными владениями, подозрительные ко всем и всему, что могло поставить под угрозу их традиционный образ жизни. Россия в конце «Войны и мира» уже не совсем та страна, которая уверена в своей национальной идентичности и единстве; на самом деле она, видимо, созрела для очередного тектонического сдвига.

Прошло семь лет после 12-го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои берега. Оно казалось затихшим; но таинственные силы, двигающие человечество (таинственные потому, что законы, определяющие их движение, неизвестны нам), продолжали свое действие.

Несмотря на то что поверхность исторического моря казалась неподвижною, так же непрерывно, как движение времени, двигалось человечество. Слагались, разлагались различные группы людских сцеплений; подготовлялись причины образования и разложения государств, перемещений народов.

Историческое море, не как прежде, направлялось порывами от одного берега к другому: оно бурлило в глубине[248].

Поражение Наполеона в 1812 году подняло волну патриотизма, обусловившего стремление к реформам, которые были подавлены консерваторами с помощью репрессий в столице. Пьер, которому уже за 30, в центре движения за создание тайного общества аристократов и государственных деятелей, намеревающихся работать над реформированием российского общества с целью избавить его от злоупотреблений. Слушая речи Пьера, невозможно не уловить интонации идеалиста, которым он был когда-то под влиянием масонства и который всегда мечтал о более справедливом мире. «Вся моя мысль в том, – говорит он Наташе, – что ежели люди порочные связаны между, собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто»[249]. Наконец его реформаторские намерения, высказанные много лет назад, начинают приносить реальные плоды, хотя в такой форме, какую Пьер, возможно, вовсе не предвидел. Более того, у нас мелькает смутное подозрение, что герой, ныне взрослый и умудренный жизнью, на сей раз сможет добиться успеха – хотя, опять же, таким образом, какой ни он, ни мы не можем себе представить.

Между тем шурин Пьера Николай Ростов во время одного из многочисленных жарких споров настаивает, что государство, за которое он и миллионы русских столь многим пожертвовали в 1812 году, вовсе не так развращено, как представляется Пьеру. Что касается тайного общества – оно настолько же опасно, насколько и не нужно. И если бы, по словам Николая, печально известный жестокий советник царя Аракчеев приказал ему пойти с эскадроном на сторонников Пьера и рубить их, то Николай сделал бы это ни на секунду не задумавшись. Да ну? Мы достаточно знаем о Николае, чтобы с уверенностью сказать: несмотря на бахвальство, он хороший и добрый человек, который, если бы ему пришлось делать выбор, поставил бы семейные узы выше лояльности государю. И действительно, спор с Пьером заканчивается так же, как и все другие споры в Лысых Горах: спорящие расстаются «в самых дружеских отношениях»[250]. «Как в каждой настоящей семье, в лысогорском доме жило вместе несколько совершенно различных миров, которые, каждый удерживая свою особенность и делая уступки один другому, сливались в одно гармоническое целое»[251].

А что с Николенькой Болконским, сыном князя Андрея, родившимся той зимней мартовской ночью 15 лет назад? Теперь он часто сидит один в уголке, ломает сургучи и перья на столе дяди и мечтает завоевать мир, как римские полководцы, о которых читает у Плутарха. Он не помнит отца, его воспитывают дядя Николай и тетка, княжна Марья, которые, по общему признанию, испытывают трудности в общении с этим странным, болезненным на вид мальчиком с вьющимися волосами. «И я боюсь, что я забываю его за своими, – признается княжна Марья Николаю. – У нас у всех дети, у всех родня; а у него никого нет. Он вечно один с своими мыслями»[252]. А мыслей у Николеньки немало, чему во многом способствуют жаркие политические споры, которые он часто слышит в Лысых Горах.

Собственно говоря, Николенька, сидя за письменным столом у окна в кабинете дяди Николая, молча присутствует и при споре, в котором Николай говорит Пьеру, что зарубил бы его, если бы Аракчеев приказал это сделать. В ту ночь Николеньке снится сон. Он видит во сне, что он и дядя Пьер идут во главе огромного войска, составленного из белых косых линий, похожих на паутинки, летающие осенью. Впереди пункт назначения – слава, которая представляет собой чуть более плотную паутину. Когда они приближаются к цели, нити паутины, помогавшие им двигаться вперед, ослабевают и запутываются, и вдруг грозно вырастает перед ними дядя Николай. Указывая на сломанные сургучи и перья, он говорит Николеньке, что Аракчеев приказал убить его. Николенька тотчас поворачивается к дяде Пьеру, однако вместо него видит отца, который не имеет «образа и формы», но который тем не менее ласкает сына и наполняет его нежной любовью. И все же эта любовь недостаточно сильна, чтобы помешать дяде Николаю подходить ближе и ближе. В этот момент мальчик в ужасе просыпается,

«Отец, – думал он. – Отец (несмотря на то что в доме было два похожих портрета, Николенька никогда не воображал князя Андрея в человеческом образе), отец был со мною и ласкал меня. Он одобрял меня, он одобрял дядю Пьера. Что бы он ни говорил – я сделаю это. <…> Я знаю, они хотят, чтобы я учился, и я буду учиться. Но когда-нибудь я перестану; и тогда я сделаю. Я только об одном прошу Бога: чтобы было со мною то, что было с людьми Плутарха, и я сделаю то же. Я сделаю лучше. Все узнают, все полюбят меня, все восхитятся мною»[253].

Звучит знакомо? Много лет назад, накануне Аустерлицкой битвы, князь Андрей думал о том же: «…ежели хочу этого, хочу славы, хочу быть известным людям, хочу быть любимым ими, то ведь я не виноват, что я хочу этого, что одного этого я хочу, для одного этого я живу»[254]. К счастью, Николенька еще молод, и у него будет много больше возможностей определить и переопределить свое понимание славы, прежде чем броситься под огонь противника на поле боя. У него также есть наставник Десаль, который утешает и направляет его:

– Etes-vous indispose?[255] – послышался голос Десаля.

– Non[256], – отвечал Николенька и лег на подушку. «Он добрый и хороший, я люблю его, – думал он о Десале. – А дядя Пьер! О, какой чудный человек! А отец? Отец! Отец! Да, я сделаю то, чем бы даже он был доволен…»[257]

С одной стороны, Николенька с его идеалистической и честолюбивой натурой вполне мог бы творить добрые и важные дела в мире. Но с другой стороны, если трагические обстоятельства его рождения, а также этот ужасающий ночной кошмар, описанный на последней странице первой части эпилога, на что-либо указывают, то все может быть наоборот: ведь Николенька повзрослеет как раз к 1825 году, когда его соотечественники выйдут на Сенатскую площадь в Петербурге, требуя политических реформ, а затем будут сосланы в Сибирь – или повешены. Может быть, Николенька, которому к тому времени исполнится 21 год, и сам станет декабристом?

Мы не можем знать – Толстой ничего не говорит об этом. Ясно только одно: та уютная, похожая на кокон среда, в которой выросли родители мальчика, рассеялась, запуталась, как воздушная паутина в его сне. Сейчас рядом с Николенькой Десаль, но когда-нибудь сын князя Андрея останется один в мире, где российская политическая жизнь будет становиться все более напряженной, и одно из стремлений – к добру или ко злу – возьмет верх в его душе. Настанет очередь Николеньки искать ответы на те же вопросы, над которыми так яростно бились его предки. Что ему дорого? Каким человеком он захочет быть? Какое общество захочет построить для своих детей?

Cтав отцом, я задумался об этих вопросах с точки зрения отцовства, а не той, что была несколько лет назад, когда я начал писать эту книгу. Пока я смотрел, как появляется на свет крошечное существо с дрожащими ручками и ножками, припухшими глазками, приоткрывающимся в плаче ротиком, во мне проснулась любовь и жизнь, и это было так, как никогда прежде. Внезапно финал «Войны и мира» приобрел для меня новое, глубоко личное значение, заставив задуматься над вопросами, о которых я никогда раньше не думал. Учитывая все пережитое князем Андреем, какой совет он дал бы сыну, если бы был жив? И – после долгих лет изучения Толстого – какой совет дам своему сыну я?

Смею предположить, что князь Андрей более всего хотел бы, чтобы Николенька прокладывал свой жизненный путь, вдохновляясь традициями и воспоминаниями о тех, кто жил до него, но освещая этот путь особым образом, по-своему. И конечно, князю Андрею хотелось бы, чтобы Николенька знал то, что его отцу открылось лишь в конце жизни: что человек гораздо больше, чем его успехи и неудачи, планы и разочарования или обстоятельства, в которых он может оказаться в тот или иной момент.

Князь Андрей, наверное, посоветовал бы Николеньке проводить больше времени, слушая рассказы замечательного дяди Пьера, – например, о том, как однажды вечером, находясь в плену, Пьер попытался перейти на другую сторону дороги, чтобы пообщаться с другой группой пленных, но его остановил французский часовой и приказал вернуться. Пьер возвращается, но не к костру и своим товарищам, а к отпряженной телеге, где и сидит один на холодной земле. Просидев час с поджатыми ногами и опущенной головой, он вдруг начинает хохотать «своим толстым, добродушным смехом»:

– Ха, ха, ха! – смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с собою: – Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня? Меня – мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!.. – смеялся он с выступившими на глаза слезами[258].

Затем он смотрит на полную луну, стоящую высоко на светлом небе, видит лес и поля, уходящие в колеблющуюся бесконечную даль, вглядывается в глубину мерцающих звезд и радостно думает про себя: «И все это мое, и все это во мне, и все это я!»[259]

Вот, Николенька – и дорогой читатель, истина во всей ее суровой, освобождающей красоте, правда, которую Толстой успел поведать нам, прежде чем уйти.

Писатель в преклонном возрасте. Толстой прогуливается по заснеженной аллее в Ясной Поляне, 1909 г.

Слова благодарности

В своей работе «Несколько слов по поводу книги “Война и мир”» Толстой признавался, что писал роман «при наилучших условиях жизни»[260]. Благодаря поддержке и доброте многих людей могу сказать то же самое и о своей книге.

Познакомившись с агентом Робом Макквилкиным (пожалуй, это был самый счастливый день в моей писательской жизни), я понял, почему многие авторы так трепетно отзываются о своих агентах. Демонстрируя потрясающий профессионализм и честность истинного интеллектуала, а также творческий подход и упорство, на протяжении всего процесса работы над книгой и ее публикации он давал мне самые точные инструкции.

Шарон Лейтер, мой близкий друг и одна из самых преданных читательниц, отличающаяся умением слышать поэзию и научной добросовестностью, внесла весомый вклад в каждую страницу книги в соответствии со своими высокими литературными и интеллектуальными требованиями. Мой друг и товарищ по писательскому ремеслу Мариетта Маккарти была бесценным

Джон Грей помог мне отбросить все лишнее, сосредоточиться и настроиться на глубочайшие истины Толстого (и мои собственные), а Джеймс Йейтс обогатил мое понимание «Войны и мира», поделившись своими глубокими философскими познаниями.

С огромным уважением и восхищением выражаю благодарность Дане Джое, Джей Парини, Ричарду Густафсону, Джеймсу Биллингтону, Ирвину Вейлу, покойному Джозефу Франку, Лазарю Флейшману, Хью Маклину, Донне Орвин и Кэрол Аполлонио за их научную щедрость, а также за поддержку моих многолетних исследований творчества Толстого.

Особую благодарность хочу выразить Петру Васильевичу Палиевскому из Института мировой литературы имени А. М. Горького Российской академии наук, одному из моих самых тонких и благожелательных читателей, и моему давнему наставнику Аиде Абуашвили-Ломинадзе, которая сыграла ключевую роль в том, что я решил посвятить жизнь изучению русского языка и литературы. Благодарю также Галину Васильевну Алексееву и всех сотрудников Музея-усадьбы Л. Н. Толстого «Ясная Поляна» за их научную помощь, а Владимира Ильича Толстого – за поддержку моих усилий в области популяризации идей его великого предка.

Многие идеи, представленные в этой книге, я понял глубже благодаря беседам со своими студентами Виргинского университета, молодыми людьми из Бомонтского исправительного центра для несовершеннолетних и участниками двух читательских групп из Шарлотсвилла, штат Виргиния, в которых состоял. Во время работы над книгой многие друзья и коллеги оказывали мне профессиональную и личную поддержку. Майк Сигнер во время наших регулярных совместных завтраков вдохновлял меня захватывающими дискуссиями о литературе. Аарон Файн и Далия Литвик помогали ценными замечаниями и комментариями. Джонатан Коулман стал моим проводником в дебрях издательского мира. Джули Гронлунд и Аннетт Оуэнс помогли с корректурой. Предложения Дороти Коломейски помогли доработать часть текста. С Джейн Барнс мы обменивались опытом в области работы на литературном фронте. Лилия Трависано помогла с переводами. Дороти Бах, Марва Барнетт, Роб Волман, Карен Инкелас и Дэвид Херман из Виргинского университета щедро делились своими идеями и поддерживали мои усилия в области разработки новых методов преподавания Толстого и русской литературы.

Мне посчастливилось работать с замечательной командой специалистов издательства Simon & Schuster. Миллисент Беннетт продолжила работу над книгой, переданной ей другим редактором, но отнеслась к ней как к собственной. Благодарю Миллисент, а также ее ассистентов Эда Винстеда и Сару Налле, а также Кэтрин Хигучи и всех сотрудников Simon & Schuster за неугасающий энтузиазм, с которым они работали над проектом, и за помощь в превращении рукописи в книгу.

Я в неоплатном долгу у моих родителей, которые неизменно поддерживали мои намерения и побуждали осуществлять мечту о творчестве и которые много лет назад мудро посоветовали мне изучать русский язык – этот совет положил начало моей многолетней дружбе с Толстым. Трое моих старших братьев, Грег, Боб и Майк, всегда находили время, чтобы поддержать меня и дать мне рекомендации; особенно я благодарен Майку – ученому и писателю, который постоянно бросал мне вызов, не позволяя расслабляться и поддерживая мои лучшие интеллектуальные и эмоциональные устремления.

Не могу не выразить глубочайшую благодарность моей жене Корин, которая всегда была рядом и с неугасающей любовью ободряла меня на каждом этапе долгой и трудной работы. Кроме того, она подарила мне самое ценное, что у меня есть, – нашего сына Айана, чья сияющая доброта каждый день дарит мне радость и наполняет мое сердце любовью. Пока я писал о мудрости Толстого, Корин и Айан изо дня в день показывали мне, что значит жить мудро.

Приложение 1

Знакомьтесь: Лев Толстой

Важнейшие события в жизни писателя

Дожить до 82 лет – немалое достижение в любую эпоху. Но во времена, когда средняя продолжительность жизни составляла около половины этого срока, такое долголетие было поистине актом героизма. За восемь с лишним десятилетий Толстой пережил многое. В молодости это были приключения (и злоключения) и на поле боя, и за карточным столом, и в будуарах; в зрелости он стал отцом 13 детей, основателем новой религии и мыслителем, чьи взгляды принесли ему мировую славу и служили источником вдохновения для Махатмы Ганди и Мартина Лютера Кинга. Не миновали его и великие потрясения XIX и начала XX века – Толстой родился всего через несколько лет после неудавшегося восстания декабристов 1825 года, достиг совершеннолетия во время Крымской войны 1850-х годов, стал свидетелем великих реформ Александра II в 1860-е годы, а затем видел, как в России назревала неудавшаяся революция 1905 года. И все это время Толстой с маниакальной страстью писал – из-под его пера вышло 90 томов художественной прозы (в том числе не один, а целых два величайших романа) и публицистических текстов, повлиявших на становление современной цивилизации.

Какие события в жизни Толстого следует включить в краткую биографическую справку? Ответить на этот вопрос нелегко. Поэтому представленные ниже события, перечисленные в хронологическом порядке, – не более чем биографическая канва для читателей, которым интересно будет узнать, чем занимался Толстой, что писал и когда. Книга, которую вы держите в руках, разумеется, содержит ряд подробностей, связанных с работой над «Войной и миром», а также соответствующий исторический фон. Более полную информацию можно найти в ряде прекрасных биографий писателя, рекомендуемых в предлагаемом ниже списке дополнительной литературы.

1828 Рождение Толстого. Он появился на свет в родовом поместье Ясная Поляна.

1830 Смерть матери писателя.

1836 Семья Толстого переезжает в Москву.

1837 Смерть отца писателя. Дети остаются на попечении дальней родственницы Толстых – Т. А. Ергольской, их любимой Тетушки.

1844 Переезд в Казань и поступление в Императорский Казанский университет. Сначала Толстой намеревается заниматься восточными языками, но вскоре переходит на юридический факультет.

1847 Отказ от учебы в университете и возвращение в Ясную Поляну. Толстой начинает вести журнал, в котором по примеру Франклина записывает правила поведения на каждый день.

1848 Переезд в Москву, где Толстой вращается в высшем обществе.

1849 Переезд в Петербург. Толстой планирует поступить в университет и на гражданскую службу, но затем возвращается в Ясную Поляну, где открывает школу для крестьянских детей, проживающих в его поместье.

1851 Толстой с братом Николаем отправляется на Кавказ, на южные рубежи России.

1852 Толстой поступает на военную службу в звании кадета. Служит на Северном Кавказе. Выходит из печати «Детство».

1854 Выходит из печати «Отрочество».

1855 Толстого представляют к званию поручика. Чтобы оплатить карточный долг (6000 рублей), он продает дом в Ясной Поляне, в котором родился. Во время Крымской войны служит на

1856 Выходят из печати «Севастополь в августе 1855 года», «Два гусара» и «Утро помещика». Толстой знакомится с философом и критиком Чернышевским.

1857 Выходит из печати «Юность». Толстой путешествует по Европе.

1859 Выходит из печати «Семейное счастье». Толстой вновь открывает в Ясной Поляне школу для крестьянских детей.

1860 Смерть брата Толстого Николая.

1862 Женитьба на Софье Берс. Опасаясь распространения крамолы, власти закрывают школу для крестьянских детей, так как педагогические подходы и учебные пособия Толстого отличаются от официально принятых.

1863 Выходят из печати «Казаки». В семье Толстых рождается первенец Сергей.

1864 Толстой приступает к работе над черновой рукописью романа «Война и мир», который в то время называется «1805 год». Рождается первая дочь Татьяна.

1865 Выходит из печати «1805 год» (первые два тома романа в дальнейшем будут называться «Война и мир»). Роман публикуется в «Русском вестнике».

1866 Рождается второй сын Толстого Илья.

1867 Толстой работает над третьим и четвертым томами «Войны и мира».

1868 Работа над пятым томом «Войны и мира».

1869 Толстой работает над шестым томом «Войны и мира»[261]. С целью покупки земли отправляется в Пензенскую губернию. На ночлег останавливается в Арзамасе, где переживает сильнейшую паническую атаку, положившую начало долгому периоду религиозных исканий. Рождается третий сын Толстого Лев.

1871 Толстой страдает от сильной депрессии. Он отправляется в самарские степи, где живет среди башкир. Знакомится с философом и критиком Страховым. Рождается вторая дочь Толстого Мария.

1872 Рождается четвертый сын Толстого Петр.

1873 Толстой приступает к работе над «Анной Карениной». Выходят из печати его «Избранные произведения» в четырех томах, включающие в том числе переработанный вариант «Войны и мира». Сын Петр умирает от крупа.

1874 Рождается пятый сын Толстого Николай. Умирает любимая тетушка – Т. А. Ергольская.

1875 В «Русском вестнике» начинается публикация «Анны Карениной». Сын Николай умирает от менингита. Преждевременно рождается третья дочь Толстого Варвара и, прожив всего два часа, умирает.

1877 Толстой заканчивает роман «Анна Каренина». Через год он будет опубликован отдельным изданием. Религиозные искания Толстого становятся все более напряженными. Рождается его шестой сын Андрей.

1879 Рождается седьмой сын Толстого Михаил.

1880 Толстой пишет «Исповедь» и приступает к работе над работой «Соединение и перевод четырех Евангелий».

1881 Толстой посещает Оптину пустынь в 111 километрах от Ясной Поляны. Обращается к Александру III с просьбой не казнить революционеров-террористов, убивших его отца Александра II. Царь отвечает, что не имеет права простить преступников, и террористов умертвляют. Толстой вместе с семьей отправляется в Москву. Городскую жизнь он ненавидит. Рождается восьмой сын Толстого Алексей.

1882 Толстой покупает дом в Москве (сегодня часть Государственного музея Л. Н. Толстого).

1883 Толстой заканчивает работу над религиозным трактатом «В чем моя вера?», который будет издан в следующем году. Читает Библию на иврите. Знакомится с Чертковым, который со временем станет видным специалистом по творчеству писателя.

1884 Толстой грозится уйти из дома, но вскоре возвращается. С восхищением читает эссе «Самостоятельность» американского трансценденталиста Эмерсона. Рождается четвертая дочь Толстого Александра.

1886 Выходят из печати «Смерть Ивана Ильича» и «Много ли человеку земли нужно», а также пьеса «Власть тьмы». В возрасте четырех лет умирает от крупа сын Алексей.

1887 Толстой работает над «Крейцеровой сонатой» и статьей «О жизни». Пытается отказаться от курения и алкоголя.

1888 Толстой отправляется пешком из Москвы в Ясную Поляну. Бросает курить. Рождается тринадцатый, и последний, ребенок Толстого Иван (Ваня). Рождается первая внучка Толстого Анна, дочь сына Ильи.

1889 Толстой приступает к работе над «Воскресением» и пишет повесть «Дьявол».

1890 Толстой работает над повестью «Отец Сергий». Цензор отказывается дать разрешение на публикацию «Крейцеровой сонаты». Толстой пишет статью «Для чего люди одурманиваются?».

1891 Толстой отказывается от авторских прав на все произведения, опубликованные до 1881 года. Он отказывается от употребления мяса и алкоголя и организует работу по оказанию помощи голодающим в Туле и Рязани. Пишет несколько статей, в том числе «О голоде», в которой резко критикует правительство.

1892 Толстой завершает трактат «Царство Божие внутри вас» и отправляет текст за границу для перевода и публикации.

1893 Толстой пишет предисловие к сочинениям Мопассана. Знакомится со Станиславским.

1894 Знакомится с Буниным.

1895 Толстой завершает работу над рассказом «Хозяин и работник». Младший сын Толстого Иван умирает от скарлатины. Толстой знакомится с Чеховым.

1896 Пишет первый вариант повести «Хаджи-Мурат».

1897 Отправляется в Петербург. Работает над трактатом «Что такое искусство?».

1898 Работает над романом «Воскресение» и повестью «Отец Сергий»; вырученные от издания средства Толстой намеревается пожертвовать духоборам (секта, подвергавшаяся в России преследованиям), желающим эмигрировать в Канаду.

1899 Толстой знакомится с поэтом Рильке.

1900 Пишет статьи «Рабство нашего времени», «Патриотизм и правительство» и «Не убий». Работает над драмой «Живой труп» (опубликована посмертно). Знакомится с писателем и революционером Горьким. Прочитав Ницше, осуждает немецкого философа за моральную дикость.

1901 Толстого отлучают от православной церкви. Писатель публикует «Ответ на определение Синода от 20–22 февраля и на полученные мною по этому случаю письма». Болеет малярией и едет в Крым, чтобы восстановить силы. В Крыму посещает Чехова и Горького.

1902 Толстой возвращается в Ясную Поляну. Заканчивает статью «Что такое религия и в чем сущность ее?». Отправляет царю Николаю II письмо с критикой российского правительства. Решает пересмотреть свою биографию, чтобы рассказать людям о порочности своей жизни до пробуждения.

1903 Толстой протестует против еврейских погромов в Кишиневе. Ясную Поляну посещает американский политик Брайан. Толстой пишет рассказ «После бала».

1904 В связи с началом Русско-японской войны Толстой публикует вызвавший громкий резонанс антивоенный трактат «Одумайтесь!» и заканчивает повесть «Хаджи-Мурат». Смерть любимого брата Толстого Сергея.

1905 Толстой сожалеет о революционном насилии. Пишет статьи, в том числе «Конец века», в которой прилагает к России принципы ненасильственного сопротивления политическим потрясениям. Пишет рассказ «Алеша Горшок».

1906 Толстой публикует рассказ «За что?». Готовит к публикации афоризмы и высказывания выдающихся людей для «Круга чтения». Дочь Толстого Мария умирает от пневмонии.

1907 Толстой пишет британскому драматургу Шоу, что тот «недостаточно серьезен». Шурин Толстого транспортный инженер Берс убит во время забастовки в Петербурге. Репин пишет портрет Толстого.

1908 Толстой публикует статью «Не могу молчать», в которой осуждает смертную казнь. Эдисон дарит Толстому фонограф.

1909 Толстой пишет завещание и поручает дочери Александре распоряжаться всеми своими работами. Рассматривает возможность раздать все имущество.

1910 Толстой тайно покидает Ясную Поляну. Умирает в доме начальника железнодорожной станции Астапово, к которому приковано внимание всех газетчиков мира.

Похоронен согласно его воле,

Приложение 2

Кто есть кто в романе «Война и мир»: имена и титулы персонажей

Безуховы, графская семья

Кирилл Владимирович Безухов.

Петр Кириллович (Пьер), сын графа Кирилла Владимировича Безухова.

Болконские, княжеская семья

Николай Андреевич Болконский.

Андрей Николаевич (Андрюша), сын Николая Андреевича Болконского.

Марья Николаевна (Маша), дочь Николая Андреевича Болконского.

Елизавета Карловна (Лиза), супруга Андрея Болконского.

Николай Андреевич (Николенька), сын Андрея и Елизаветы Болконских.

Ростовы, графская семья

Илья Андреевич Ростов.

Наталья (Натали, отчество не указано), супруга Ильи Андреевича Ростова.

Вера Ильинична, старшая дочь Ростовых.

Николай Ильич, старший сын Ростовых.

Наталья Ильинична (Наташа), младшая дочь Ростовых.

Петр Ильич (Петя), младший сын Ростовых.

Софья Александровна (Соня, Софи, фамилия не указана), племянница старших Ростовых, сирота, которую они взяли в семью.

Курагины, княжеская семья

Василий Курагин.

Анатолий Васильевич (Анатоль), старший сын Василия Курагина.

Ипполит Васильевич (Ипполит), младший сын Василия Курагина.

Княгиня Елена Васильевна (Элен), дочь Василия Курагина, супруга Пьера Безухова.

Друбецкие, княжеская семья

Анна Михайловна Друбецкая.

Борис (отчество не указано), сын Анны Михайловны Друбецкой.

Другие важные персонажи

Яков Алпатыч (фамилия не указана), управляющий в имении старого князя Болконского.

Марья Дмитриевна Ахросимова, уважаемая в обществе дама, друг семьи Ростовых.

Осип Алексеевич Баздеев, известный масон, оказавший сильное влияние на Пьера Безухова.

Альфонс Карлович Берг, молодой русский офицер, женившийся на графине Вере Ростовой.

Амалия Бурьен, француженка, компаньонка в семье Болконских.

Василий Дмитриевич (Васька) Денисов, гусарский офицер, близкий друг Николая Ростова.

Федор Иванович (Федя) Долохов, офицер, приятель Николая Ростова.

Дрон, сельский староста в имении Болконских Богучарове.

Илагин (имя и отчество не указаны), богатый помещик, сосед Ростовых.

Ильин (имя и отчество не указаны), молодой офицер, которого опекает Николай Ростов.

Жюли Карагина, богатая подруга и наперсница княжны Марьи Болконской.

Платон Каратаев, простой солдат из крестьян, оказавший сильное влияние на Пьера Безухова.

Карп, дерзкий крестьянин из богучаровского имения Болконских.

Мавра Кузьминична, прислуга в доме Ростовых.

Лаврушка (отчество и фамилия не указаны), ординарец Денисова и Николая Ростова.

Капитан Тушин (имя и отчество не указаны), русский артиллерийский капитан, отличившийся в сражении под Шенграбеном.

Анна Павловна Шерер, хозяйка светского салона в Петербурге.

Главные исторические фигуры в романе «Война и мир»

Александр I (1777–1825), император Всероссийский.

Наполеон I (1769–1821), император Франции.

Князь Михаил Илларионович Кутузов (1745–1813), главнокомандующий Русской армией в сражении под Бородином.

Князь Петр Иванович Багратион (1765–1812), русский генерал.

Граф Федор Васильевич Ростопчин (1763–1826), в 1812 году военный губернатор, затем главнокомандующий Москвы.

Михаил Михайлович Сперанский (1772–1839), автор проектов государственных реформ в царствование Александра I.

Дополнительная литература

Читая и изучая Толстого почти 25 лет, я с радостью отмечаю появление в последнее время огромного количества исследований, посвященных творчеству великого писателя. Эти труды я использовал при работе над этой, а также предыдущей, написанной в соавторстве, книгой «Изучаем творчество Толстого и русский язык: Пособие для чайников» (Understanding Tolstoy and Russian for Dummies). Читателям, желающим глубже погрузиться в роман «Война и мир» и больше узнать о жизни и творчестве писателя, предлагаю список англоязычных изданий, которые считаю наиболее полезными. Надеюсь, вы тоже их оцените.

Меня часто спрашивают, какую экранизацию «Войны и мира» я считаю самой удачной. Хотя можно многое сказать в пользу фильма BBC 1972 года (с Энтони Хопкинсом в роли Пьера Безухова), я все-таки считаю, что ближе к тексту романа советский фильм 1967 года, снятый Сергеем Бондарчуком. Он наиболее точно передает и содержание, и дух оригинала. Эту восьмичасовую эпопею по праву можно считать шедевром киноискусства. Кроме того (чем больше хорошего, тем лучше), в 2016 году BBC One выпустил новую экранизацию «Войны и мира» – мини-сериал по сценарию Эндрю Дэвиса.

Я также рекомендую фильм 2009 года «Последнее воскресение» (The Last Station, номинация на премию «Оскар») с Кристофером Пламмером и Хелен Миррен в главных ролях. Фильм, снятый по роману Джея Парини[262], посвящен последнему году жизни Толстого.

Что касается биографических работ о Толстом, считаю лучшими три:

• Bartlett R. Tolstoy: A Russian Life. – Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2011.

• Simmons E. J. Leo Tolstoy. – Boston: Little, Brown, 1946.

• Wilson A. N. Tolstoy. – New York: Norton, 1988.

Рекомендую также следующие книги.

• Bayley J. Tolstoy and the Novel. – London: Chatto & Windus, 1966. (Информативная, прекрасно написанная книга, посвященная критике произведений Толстого в российском и европейском литературном контексте.)

• Berlin I. The Hedgehog and the Fox: An Essay on Tolstoy's View of History. 2nd ed. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 2013. (Классический труд, посвященный художественному творчеству Толстого, его наследия как мыслителя, в частности философии истории в представлении великого писателя. Книга побуждает к размышлениям и доставляет удовольствие читателю.)

• Christian R. F. Tolstoy: A Critical Introduction. – Cambridge: Cambridge University Press, 1970. (Фундаментальное системное исследование, с которым полезно ознакомиться перед тем, как читать главные произведения Толстого. Работа посвящена источникам вдохновения писателя и факторам, повлиявшим на его творчество, а также литературным приемам, которые он использовал при написании прозы, оказавшей столь сильное влияние на общество.)

• Feuer K. B. Tolstoy and the Genesis of War and Peace. Ed. Robin Feuer Miller and Donna Tussing Orwin. – Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996. (Увлекательная книга уважаемого толстоведа и писателя, показывающая процесс превращения «Войны и мира» из социально-политического романа с явным идеологическим уклоном в шедевр художественной прозы, не укладывающийся ни в какие идеологические рамки.)

• Gustafson R. Leo Tolstoy: Resident and Stranger: A Study in Fiction and Theology. – Princeton, NJ: Princeton University Press, 1986. (Глубокая и важная книга выдающегося толстоведа, освещающая подходы Толстого к работе над художественными и философскими произведениями, отражающими религиозные искания писателя на протяжении всей его жизни.)

• Kaufman A. Understanding Tolstoy. – Columbus: The Ohio State University Press, 2011. (Всеобъемлющий и доступный анализ главных романов и повестей Толстого в контексте событий его жизни и времени, когда он писал, показывающий, что, хотя образ жизни Толстого далек от образа жизни большинства современных американцев, его творчество по-прежнему актуально и важно.)

• Lieven D. Russia Against Napoleon: The True Story of the Campaigns of War and Peace. – New York: Viking, 2010. (Полезная книга для читателей, желающих более подробно познакомиться с политическими факторами войны с Наполеоном и военными стратегиями, связанными с событиями, описываемыми в «Войне и мире».)

• Nickell W. The Death of Tolstoy:

• Orwin D. T., ed. Anniversary Essays on Tolstoy. – Cambridge: Cambridge University Press, 2010. (Сборник оригинальных работ ведущих ученых, представляющих размышления о Толстом и его отношении к самым разным предметам – от музыки до смерти; работы написаны до того, как после революции в России была выработана соответствующая официальная трактовка творчества Толстого.)

• Popoff A. Sophia Tolstoy: A Biography. – New York: Free Press, 2010. (Увлекательная книга Александры Поповой – единственная биография жены Толстого, доступная на английском языке; она дает представление о сложностях в семейной жизни Толстого, а также позволяет глубже понять стойкость и человечность женщины, без которой роман «Война и мир» никогда не был бы написан.)

• Riasanovsky N. V., and Steinberg M. D. A History of Russia. 8th ed. – Oxford: Oxford University Press, 2010. (Лучшее краткое англоязычное введение в российскую историю от Древней Руси до посткоммунистической эпохи.)

• Steiner G. Tolstoy or Dostoevsky: An Essay in the Old Criticism. 2nd ed. – New Haven, CT: Yale University Press,1996. (Широкомасштабное, изобилующее фактами сравнительное исследование творчества двух гигантов русской литературы XIX века; легко читается и наполнено любовью к обоим писателям, поскольку опирается на концепцию «долга любви» к ним, которой руководствуется автор.)

• Tолстая С. А. Дневники: в 2 т. – М.: Художественная литература, 1978. (Книга о Толстом глазами его жены.)

• Эйхенбаум Б. М. Лев Толстой. Работы о Льве Толстом: исследования, статьи. – СПб.: СПбГУ, 2009. (Классика толстоведения, книга, из которой вы узнаете все, что хотели знать (и даже больше) о социальном, культурном и интеллектуальном контексте 1860-х годов, когда Толстой писал «Войну и мир».)

Несколько слов о переводах

«Войны и мира»

Существует множество изданий романа на английском. Я советую выбрать тот вариант перевода, который понравится вам больше всего и вызовет желание прочесть книгу от начала до конца. Не стоит переживать по поводу того, что вы, возможно, выбрали не самый удачный вариант: Толстой из тех писателей, чьи произведения при переводе почти ничего не теряют. Его сверкающая проза, легко узнаваемые персонажи и универсальная мудрость воспринимаются на любом языке, в любом переводе.

И все же у меня есть любимый перевод «Войны и мира» – сделанный Ричардом Пивером и Ларисой Волохонской, издание Alfred A. Knopf. Он необыкновенно точно передает стилистические тонкости оригинала, к тому же очень легко читается. Именно его я рекомендую своим студентам.

Об авторе

Эндрю Д. Кауфман, доктор славяноведения и литературы, получивший научную степень в Стэнфордском университете, – известный, имеющий множество наград преподаватель русского языка и литературы, использующий новаторские методы работы со студентами. Последние 25 лет популяризирует русскую классическую литературу, делая ее более доступной для граждан США всех возрастов. Кауфман – соавтор книги «Изучаем творчество Толстого и русский язык: Пособие для чайников» (Understanding Tolstoy and Russian for Dummies). Эксперт Oprah.com. Частый гость на американских и мировых радио– и телеканалах, участник передач, посвященных обсуждению русской литературы и культуры. Всемирно известный толстовед Кауфман читает лекции в Национальном фонде искусств (National Endowment for the Arts), Институте мировой литературы имени А. М. Горького Российской академии наук (ИМЛИ РАН), а также в Музее-усадьбе Л. Н. Толстого «Ясная Поляна». Преподает в Виргинском университете. Разработал курс литературы «Книги за решеткой: жизнь, литература и лидерство», предназначенный для молодых людей, содержащихся в виргинских исправительных центрах для несовершеннолетних. На занятиях последние обсуждают со студентами университета произведения русских писателей. Узнать больше о Кауфмане и его работах можно на его сайте www.andrewdkaufman.com.

Notes

Слова из неотправленного письма Л. Н. Толстого П. Д. Боборыкину, июль–август 1865 г. // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: в 90 т. – М.: Государственное издательство художественной литературы. Т. 61. – С. 100 (далее – ПСС, с указ. тома и страницы. Эл. версия: https://www.tolstoy.ru/creativity/90-volume-collection-of-the-works/?df=&dt=&q=&page=3). –Прим. ред.

Примечания, отмеченные цифрами, помещены в конце книги. –Прим. ред.

Роберт Фрост (1874–1963) – один из крупнейших американских поэтов. –Прим. ред.

Устойчивого(англ.). – Прим. пер.

Старого режима(фр.). – Прим. ред.

Бернард Мейдофф (1938–2021) – американский финансист и мошенник, который в 1990–2000-х гг. организовал крупнейшую в истории финансовую пирамиду на сумму около $64,8 млрд. –Прим. ред.

Махатма Мохандас Карамчанд Ганди (1869–1948) – индийский политический и общественный деятель, сторонник философии ненасилия. –Прим. ред.

Мартин Лютер Кинг (1929–1968) – американский баптистский проповедник, общественный деятель. –Прим. ред.

Бенджамин Франклин (1706–1790) – американский политический деятель, философ, ученый, изобретатель. –Прим. ред.

«Джон и Кейт плюс 8» (Jon & Kate Plus 8) – американское телевизионное реалити-шоу, посвященное жизни многодетной семьи; транслировалось с 2007 по 2017 г. –Прим. пер.

Даты из жизни Толстого даются по старому стилю (юлианскому календарю), который действовал в России до 1918 г. В XIX в. он отставал от западного (григорианского) на 12 дней, в XX в., как и сегодня, – на 13 дней. –Прим. авт.

Джон Дьюи (1859–1952) – американский философ и педагог, основатель нового направления философии прагматизма – инструментализма. –Прим. пер.

Определение Святейшего Синода от 20–22 февраля 1901 г. № 557, с посланием верным чадам Православной Греко-российской церкви о графе Льве Толстом было опубликовано 24 февраля 1901 г. в официальном органе Синода, журнале «Церковные ведомости», и на следующий день опубликовано в российских газетах. –Прим. пер.

Т. I, ч. 3, гл. XII (261). Здесь и далее цитаты из «Войны и мира» на русском языке даются по: ПСС. Т. 9 (т. I романа), 10 (т. II романа), 11 (т. III романа), 12 (т. IV романа). В скобках указаны номера страниц в англоязычном издании, которое использует автор: Leo Tolstoy, War and Peace, trans. Richard Pevear and Larissa Volokhonsky (New York: Knopf, 2007); см. раздел «Несколько слов о переводах “Войны и мира”». –Прим. пер.

Т.

Т. I, ч. 3, гл. XII (264).

Т. III, ч. 3, гл. III (827).

Т. IV, ч. 2, гл. II (990).

Шарль Фурье (1772–1837) – французский философ и социолог, представитель течения утопического социализма, автор термина «феминизм». –Прим. пер.

Пьер-Жозеф Прудон (1809–1865) – французский философ, публицист и политик, теоретик анархизма. –Прим. пер.

Ну, князь, Генуя и Лукка – поместья фамилии Бонапарте. Нет, я вам вперед говорю, если вы мне не скажете, что у нас война, если вы еще позволите себе защищать все гадости, все ужасы этого Антихриста (право, я верю, что он Антихрист), – я вас больше не знаю, вы уж не друг мой, вы уж не мой верный раб, как вы говорите(фр.).

Я вижу, что я вас пугаю(фр.).

Т. I, ч. 1, гл. I (3).

Т. I, ч. 1, гл. II (9).

Т. I, ч. 1, гл. V (22).

Закуски(фр.). – Прим. ред.

Т. I, ч. 1, гл. II (10).

Там же.

Метрдотеля(фр.). – Прим. ред.

Т. I, ч. 1, гл. II (10).

Т. I, ч. 1, гл. VIII (39).

Т. I, ч. 1, гл. XI (47).

Т. II, ч. 4, гл. VII (512).

Т. III, ч. 2, гл. XXXIX (820).

Т. I, ч. 1, гл. I (4).

Т. IV, ч. 4, гл. XVII (1118).

Т. I, ч. 1, гл. XVI (64).

Т. I, ч. 2, гл. XIX (189).

Т. I, ч. 2, гл. XXI (200).

Там же.

Т. II, ч. 1, гл. XI (331).

Т. II, ч. 1, гл. XIII (336).

Т. II, ч. 1, гл. XIII (337).

Т. II, ч. 1, гл. XIII (338).

Т. II, ч. 1, гл. XIV (339).

Т. II, ч. 1, гл. XV (341).

О моя жестокая любовь(фр.).

Т. II, ч. 1, гл. XV (343).

Неперебродившее домашнее красное вино, изготавливавшееся на Кавказе. –Прим. пер.

Чарльз Понци (1882–1949) – создатель одной из самых хитроумных финансовых пирамид, которая потом была названа его именем. –Прим. ред.

Эти слова Андершафт говорит Барбаре в третьем действии (Шоу Б. Полное собрание пьес в 6 т. – Л.: Искусство, 1979. Т. 3 – С. 134. https://libking.ru/books/poetry-/dramaturgy/403564-bernard-shou-mayor-barbara.html#book). –Прим. пер.

Т. IV, ч. 3, гл. XVIII (1071).

Рик Уоррен (р. 1954) – пастор и основатель церкви «Сэддлбэк», одной из самых крупных и известных в США евангелистских общин (Лос-Анджелес, Калифорния), автор вышедшей в 1995 г. книги «Целеустремленная жизнь» (The Purpose Driven Life: What on Earth Am I Here For?), посвященной поискам смысла жизни. –Прим. пер.

Оплошность(фр.). – Прим. ред.

Шарль Минар (1781–1870) – французский инженер, первым начавший использовать графические методы представления информации в области инженерных наук и статистики. –Прим. пер.

Т. I, ч. 3, гл. XII (264–265).

Анна Николь Смит (1967–2007) – американская фотомодель, актриса, телеведущая, продюсер, режиссер и сценаристка; секс-символ 1990-х гг. –Прим. пер.

Т. I, ч. 3, гл. XVI (281).

Т. I, ч. 3, гл. XIX (292–293).

Т. II, ч. 1, гл. II (306).

Т. II, ч. 1, гл. II (307).

Т. II, ч. 2, гл. VI (365).

Т. II, ч. 2, гл. XV (395).

Т. II, ч. 2, гл. XIX (408).

Т. II, ч. 2, гл. XIX (409).

Т. I, ч. 3, гл. VI (235).

Т. I, ч. 3, гл. IX (248).

Смысл(фр.). – Прим. ред.

Поллианна – героиня одноименного романа (1913) американской писательницы Элинор Портер, жизнерадостная девочка, которая сделала радостным целый город, научив его жителей играть в «радость». –Прим. ред.

Т. II, ч. 2, гл. I (348).

Там же.

Т. II, ч. 2, гл. II (353–354).

Т. II, ч. 2, гл. X (380).

Т. II, ч. 2, гл. Х (381).

Т. II, ч. 1, гл. IX (327).

Т. II, ч. 2, гл. XI (382).

Т. II, ч. 2, гл. XI (386).

Т. II, ч. 2, гл. XII (388–389).

Т. II, ч. 2, гл. XII

Там же.

«Башенный ад» (Towering Inferno) – американский фильм-катастрофа 1974 г. –Прим. пер.

«Полярная станция “Зебра”» (Ice Station Zebra) – американский шпионский фильм 1968 г. –Прим. пер.

Т. III, ч. 2, гл. XVIII (753).

Т. II, ч. 3, гл. XVIII (465).

Мартин Селигман (р. 1942) – американский психолог, основоположник позитивной психологии, автор концепций «выученной беспомощности» и «сознательного оптимизма». –Прим. пер.

Михай Чиксентмихайи (1934–2021) – американский психолог венгерского происхождения, занимавшийся исследованиями в том числе в области счастья, автор концепции «потока» и ряда бестселлеров: «Поток», «Эволюция личности», «В поисках потока». –Прим. пер.

Т. II, ч. 4, гл. I (489).

Т. II, ч. 4, гл. II (491).

Т. II, ч. 4, гл. II (492).

Т. II, ч. 4, гл. III (494).

Т. II, ч. 4, гл. V (499).

Т. II, ч. 4, гл. V (500).

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский прозаик, поэт, философ и общественный деятель. –Прим. ред.

100

Т. II, ч. 4, гл. V (501).

101

Даун (англ.down) в американском футболе – попытка продвижения мяча в сторону очковой зоны. –Прим. пер.

102

Т. II, ч. 1, гл. XV (343).

103

Т. II, ч. 4, гл. V (500).

104

Т. II, ч. 1, гл. XV (343).

105

Т. II, ч. 4, гл. VI (505).

106

Т. II, ч. 4, гл. VI (507).

107

Там же.

108

Т. II, ч. 4, гл. VI (507).

109

Т. II, ч. 4, гл. VI (508).

110

Жизнерадостность(фр.). – Прим. ред.

111

Мэтью Арнольд (1833–1888) – английский поэт, культуролог и литературовед. –Прим. пер.

112

Строка из стихотворения Эльдара Рязанова. –Прим. пер.

113

Т. IV, ч. 1, гл. XVI (984).

114

Фильм «Последнее воскресение» (The Last Station), вышедший на экраны в 2009 г., посвящен последнему году жизни Толстого. –Прим. пер.

115

Т. I, ч. 1, гл. VI (28).

116

Т. I, ч. 1, гл. VI (29).

117

Т. II, ч. 3, гл. II (420).

118

Т. II, ч. 3, гл. II (421).

119

Т. II, ч. 3, гл. II (422).

120

Т. II, ч. 3, гл. III (423).

121

Т. II, ч. 3, гл. XXIII (479).

122

Т. II, ч. 5, гл. I (535).

123

Т. II, ч. 5, гл. I (536).

124

Т. II, ч. 5, гл. XIX (590).

125

Т. II, ч. 5, гл. XXII (599).

126

Т. II, ч. 5, гл. XXII (600).

127

Т. I, ч. 1, гл. II (10).

128

Т. III, ч. 2, гл. XXV (777).

129

Т. III, ч. 2, гл. XXХVII (814).

130

Т. III, ч. 3, гл. XXXII (922).

131

Т. III, ч. 3, гл. XXXII (923).

132

Примерно 46 м. –Прим. ред.

133

К восторгу внуков, Толстой рассказывал сказку про мальчика, который съел семь огурцов, первый из которых был совсем крошечный, а последний – огромный (А. П. Сергеенко «Как Л. Н. Толстой рассказывал сказку об огурцах». https://mishka-knizhka.ru/rasskazy-dlya-detej/sbornik-rasskazov/kak-l-n-tolstoj-rasskazyval-skazku-ob-ogurcah/). –Прим. пер.

134

Т. IV, ч. 4, гл. XIV.

135

Home is the place where, when you have to go there, / They have to take you in. Строки из поэмы Фроста (1914) «Смерть работника» (The Death of the Hired Man). –Прим. пер.

136

Т. I, ч. 3, гл. V (227).

137

Т. I, ч. 3, гл. V (230).

138

Т. II, ч. 3, гл. XXVI (487).

139

Элизабет Беннет – героиня романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение» (1813). –Прим. ред.

140

Джейн Эйр – героиня одноименного романа (1847) Шарлотты Бронте. –Прим. ред.

141

Размышлять(нем.). – Прим. ред.

142

Т. III, ч. 1, гл. VIII (632).

143

Т. II, ч. 5, гл. II (541).

144

Т. III, ч. 2, гл. VIII (716).

145

Т. III, ч. 2, гл. X (725).

146

Т. III, ч. 3, гл. XVI (862).

147

Жизнерадостность(фр.). – Прим. ред.

148

Эпилог, ч. 1, гл. X (1156).

149

Т. III, ч. 1, гл. I (603).

150

Т. III, ч. 1, гл. XII (645).

151

Там же.

152

Т. III, ч. 1, гл. XII (647).

153

Там же.

154

Т. III, ч. 1, гл. XV (652).

155

Т. III, ч. 1, гл. XV (653).

156

Там же.

157

Там же.

158

Там же.

159

Сдаюсь!(фр.).

160

Т. III, ч. 1, гл. XV (653).

161

Т. III, ч. 1, гл. XV (654).

162

Т. I, ч. 1, гл. XVI (64).

163

Т. III, ч. 1, гл. XV (654).

164

Т. II, ч. 2, гл. XXI (417).

165

Пауль Тиллих (1886–1965) – немецко-американский лютеранский теолог, экзистенциалист и философ религии, представитель диалектической теологии. Считается одним из наиболее влиятельных теологов XX в. Стремился к созданию универсальной «теологии культуры». Автор книг «Мужество быть» (1952) и «Динамика веры» (1957). –Прим. пер.

166

Т. III, ч. 3, гл. XXV (889).

167

Т. III, ч. 3, гл. XXV (893).

168

Т. III, ч. 2, гл. XIII (733).

169

Там же.

170

Т. III, ч. 2, гл. XIII (733).

171

Т. III, ч. 2, гл. XIV (734).

172

Т. III, ч. 2, гл. XIV (734).

173

Т. IV, ч. 1, гл. IV (944).

174

Авраам Сергеевич Норов (1785–1869) – полковник русской императорской армии, герой Отечественной войны 1812 г.; министр народного просвещения (1853–1858), ученый, писатель и переводчик. –Прим. пер.

175

Т. IV, ч. 1, гл. V (949).

176

Т. IV, ч. 1, гл. V (950).

177

Т. IV, ч. 1, гл. VII (954).

178

Т. IV, ч. 1, гл. VII (955).

179

Там же.

180

Там же.

181

Т. IV, ч. 1, гл. VIII (960).

182

Т. IV, ч. 1, гл. VII (956).

183

Т. III, ч. 1, гл. I (605).

184

Эпилог, ч. 1, гл. VI (1143–1144).

185

Эпилог, ч. 1, гл. VII (1145).

186

Т. III, ч. 2, гл. XIX (754).

187

Т. I, ч. 2, гл. VIII (148).

188

Т. III, ч. 2, гл. XXXVI (810–811).

189

Т. III, ч. 2, гл. XXXVI (811).

190

Т. III, ч. 2, гл. XXIV (769).

191

Т. III, ч. 2, гл. XXV (776).

192

Т. IV, ч. 1, гл. XVI (982).

193

Т. IV, ч. 1, гл. XVI (983).

194

Т. IV, ч. 1, гл. XIV (977).

195

Т. IV, ч. 1, гл. XIV (978).

196

Т. IV, ч. 1, гл. XV (979).

197

Т. IV, ч. 1, гл. XVI (984).

198

Т. IV, ч. 1, гл. XVI (984).

199

Джордж Стайнер (1929–2020) – французский и американский культуролог, литературовед и критик. –Прим. пер.

200

Т. IV, ч. 1, гл. XV (981).

201

Там же.

202

Т. IV, ч. 1, гл. XV (980).

203

Там же.

204

Т. IV, ч. 1, гл. XVI (985).

205

Т. II, ч. 3, гл. XIX (467).

206

Т. IV, ч. 1, гл. XVI (984).

207

Т. IV, ч. 1, гл. XVI (984–985).

208

Т. II, ч. 1, гл. IX (327).

209

Т. IV, ч. 1, гл. XVI (985).

210

Т. IV, ч. 1, гл. XVI (986).

211

Там же.

212

Т. IV, ч. 3, гл. XV (1064).

213

Т. IV, ч. 1, гл. XII (968).

214

Т. IV, ч. 1, гл. XII (969).

215

Т. IV, ч. 1, гл. XII (969).

216

Т. IV, ч. 2, гл. XII (1012).

217

Т. IV, ч. 1, гл. XII (971).

218

Т. IV, ч. 1, гл. XIII (973–974).

219

Т. IV, ч. 1, гл. XII (969).

220

Т. IV, ч. 2, гл. XII (1014).

221

Т. IV, ч. 2, гл. XII (1014).

222

Т. IV, ч. 4, гл. XVII (1018).

223

Т. IV, ч. 4, гл. XII (1104).

224

Там же.

225

Т. IV, ч. 2, гл. XII (1013).

226

К такому же выводу приходит австрийский психиатр и философ Виктор Франкл, переживший немецкий концлагерь: «У человека можно отнять всё, кроме одного: последней человеческой свободы – выбирать своё отношение к любым обстоятельствам». –Прим. ред.

227

Т. III, ч. 3, гл. XXXIV (930).

228

Т. IV, ч. 1, гл. X (965).

229

Ронда Берн (р. 1951) – австралийская писательница; автор книги «Тайна» (М.: Эксмо, 2024). –Прим. пер.

230

Т. IV, ч. 3, гл. XIV (965).

231

Нельсон Мандела (1918–2013) – южноафриканский государственный и политический деятель. –Прим. ред.

232

Т. IV, ч. 4, гл. XVII (1118).

233

Эпилог, ч. 1, гл. XVI (1176).

234

Эпилог, ч. 2, гл. VIII (1203).

235

Т. IV, ч. 2, гл. I (987).

236

Т. IV, ч. 3, гл. VII (1045).

237

Т. IV, ч. 3, гл. VII (1046).

238

Т. IV, ч. 3, гл. X (1054–1055).

239

Т. IV, ч. 3, гл. X (1055).

240

Т. IV, ч. 3, гл. X (1054).

241

Т. IV, ч. 4, гл. II (1078).

242

Т. IV, ч. 4, гл. II (1079).

243

Т. IV, ч. 4, гл. III (1080).

244

Т. IV, ч. 3, гл. XI (1058).

245

Там же.

246

Т. IV, ч. 3, гл. XV (1064–1065).

247

Эпилог, ч. 1, гл. IX (1153).

248

Эпилог, ч. 1, гл. I (1129).

249

Эпилог, ч. 1, гл. XVI (1177).

250

Эпилог, ч. 1, гл. XV (1171).

251

Эпилог, ч. 1, гл. XII (1160).

252

Эпилог, ч. 1, гл. XV (1173).

253

Эпилог, ч. 1, гл. XVI (1178).

254

Т. I, ч. 3, гл. XII (265).

255

Вы нездоровы?(фр.).

256

Нет(фр.).

257

Эпилог, ч. 1, гл. XVI (1178).

258

Т. IV, ч. 2, гл. XIV (1020).

259

Там же.

260

ПСС. Т. 16. – С. 7.

261

В первых изданиях роман выходил в шести томах. –Прим. пер.

262

Парини Д. Последнее воскресение. – М.: АСТ, 2010.

Comments

ПСС. Т 54. – С. 74.

Дневник, 5 июля 1892 г. // ПСС. Т. 52. С. 68. Здесь и далее авторство текстов, принадлежащих Л. Н. Толстому, не указывается. –Прим. ред.

Письмо Н. Н. Страхову 8–9 апреля 1876 г. // ПСС. Т 62. – С. 265.

Письмо Н. Н. Страхову 23 и 26 апреля 1876 г. // ПСС. Т. 62. – С. 269.

Герцен А. И. Le peuple Russe et le socialisme [Русский народ и социализм] // Герцен А. И. Собрание сочинений в 30 т. – М.: Издательство Академии наук СССР, 1956. – Т. 7. – С. 309. https://imwerden.de/pdf/herzen_ss_v_30_tt_tom_07_1956_text.pdf.

Дневник, 3 апреля 1861 г. // ПСС. Т. 48. – С. 33.

Письмо С. А. Толстой 4 сентября 1869 г. // ПСС. Т. 83. – С. 167–168.

Исповедь // ПСС. Т. 23. – С. 42.

Цит. по: Tolstoy L. War and Peace, 2nd ed. – New York: Norton, 1996. – P. 1114.

Дневник, 7 мая 1853 г. // ПСС. Т. 46. – С. 160.

Дневник, 16 августа 1857 г. // ПСС. Т. 47. – С. 151.

Дневник, 28 января 1855 г. // ПСС. Т. 47. – С. 33.

Дневник, 8 февраля 1855 г. // ПСС. Т. 47. – С. 35.

Дневник, 11 июня 1855 г. // ПСС. Т. 47. – С. 44.

См.: Л. Н. Толстой и США: Переписка / Сост., подг. текстов, комм. Н. Великановой, Р. Виттакера. – М.: ИМЛИ РАН, 2004. – С. 937.

Там же. С. 500.

New York Times. 1910. November 13.

Дневник, 26 сентября 1865 г. // ПСС. Т. 48. – С. 63.

Письмо В. Г. Черткову 17(?) февраля 1890 г. // ПСС. Т. 87. – С. 10.

Дневник, 3 февраля 1898 г. // ПСС. Т. 53. – С. 179.

Popoff A. Sophia Tolstoy: A Biography. – New York: Free Press, 2010. – P. 163.

Бахтин M. M. Предисловие (1930). «Воскресение» Л. Толстого // Л. Н. Толстой. Pro et contra. – СПб.: Русский Христианский гуманитарный институт, 2000. – С. 768.

Севастополь в мае // ПСС. Т. 4. – С. 59.

Письмо (неотправленное) П. Д. Боборыкину, июль–август 1865 г. // ПСС. Т. 61. – С. 100.

Дневник, 3 марта 1863 г. // ПСС. Т. 48. – С. 52.

Дневник, 17 апреля 1847 г. // ПСС. Т. 46. – С. 31.

Дневник, март–май 1847 г. // ПСС. Т. 46. – С. 266–272.

Дневник, 18 апреля 1847 г. // ПСС. Т. 46. – С. 32.

Дневник, 17 марта 1847 г. // ПСС. Т. 46. – С. 4.

Дневник, 3 марта 1863 г. // ПСС. Т. 48. – С. 52.

Вступления, предисловия и варианты начал «Войны и мира» // ПСС. Т. 13. – С. 56.

ПСС. Т. 16. – С. 7.

Цит по: Tolstoy L. War and Peace. – P. 1395.

Цит. по: Eikhenbaum B. Tolstoi in the Sixties, trans. Duffield White. – Ann Arbor, MI: Ardis, 1982. – P. 169. (См. также: Русская критическая литература о произведениях Л. Н. Толстого. Хронологический сборник критико-библиографических статей: [В 3 ч.] / Сост. В. Зелинский. – М.: 1888. Ч. 3. – С. 3.)

Русская критическая литература о произведениях Л. Н. Толстого. Ч. 3. – С. 124.

Цит. по: Eikhenbaum B. Tolstoi in the Sixties. Р. 236. (См. также: Русская критическая литература о произведениях Л. Н. Толстого. Ч. 3. – С. 180.)

Русская критическая литература о произведениях Л. Н. Толстого. Ч. 3. – С. 3.

И. С. Тургенев – письмо И. П. Борисову 16 марта 1865 г. // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. Письма в 18 т. 2-е изд. – М.: Наука, 1989. – Т. 6. – С. 123. https://russian-literature.org/tom/430360.

Несколько слов по поводу книги «Война и мир» // ПСС. Т. 16. – С. 7.

Eikhenbaum B. Tolstoi in the Sixties. – P. 30.

Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят? // ПСС. Т. 8. – С. 308, 312.

Письмо Т. А. и Е. А. Берс, 1(?) октября 1862 г. // ПСС. Т. 60. – С. 451.

Несколько слов по поводу книги «Война и мир». – С. 8.

Там же.

Дневник, 29 марта 1857 г. // ПСС. Т.

Вступления, предисловия и варианты начал «Войны и мира». – С. 53.

Страхов Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом (1862–1885). – СПб., 1885. – С. 348. https://www.prlib.ru/item/903444.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30 т. – Л.: Наука, 1984. – Т. 27. – С. 65.

Дневник, 20 ноября 1854 г. // ПСС. Т. 47. – С. 29–30.

См.: Simmons E. J. Leo Tolstoy. – Boston: Little, Brown, 1946. – P. 116.

Дневник, 23 января 1855 г. // ПСС. Т. 47. – С. 33.

Дневник, 4 марта 1855 г. // ПСС. Т. 47. – С. 36.

Дневник, 15 июня 1855 г. // ПСС. Т. 47. – С. 45.

Прочитав полученную им пьесу Шоу «Человек и сверхчеловек», Толстой 15–26 апреля 1910 года писал ему: «Об… вашем рассуждении о Боге и о зле повторяю слова, которые я высказал, как вы пишете, о вашем “Man and Superman”, а именно, что вопросы о Боге, о зле и добре слишком важны для того, чтобы говорить о них шутя» (ПСС. Т. 81. – С. 254).

Дневник, 7 июля 1854 г. // ПСС. Т. 47. – С. 7–8.

Исповедь. – С. 5.

Там же.

Там же. С. 11.

Там же.

Много ли человеку земли нужно // ПСС. Т. 25. – С. 78.

Д. И. Писарев. Старое барство («Война и мир», сочинение графа Л. Н. Толстого. Т. I, II и III. – Москва, 1868) // Писарев Д. И. Литературная критика в 3 т. – Л.: Художественная литература, 1981. – Т. 3. – С. 261.

Вступления, предисловия и варианты начал «Войны и мира». – С. 54.

Цит. по: Simmons E. J. Leo Tolstoy. – P. 772.

Там же. С. 21–22.

Царство Божие внутри вас // ПСС. Т. 28. – C. 42.

Там же. С. 78.

Mohandas Gandhi. An Autobiography. – Boston: Beacon Press, 1957. – P. 137–138.

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 25. – С. 57.

ПСС. Т. 48. – С. 53.

Дневник, 12 мая 1856 г. // ПСС. Т. 47. – С. 70.

Письмо В. П. Боткину 24–25 марта – 5–6 апреля 1857 г. // ПСС. Т. 60. – С. 168.

Письмо А. А. Толстой 18 августа 1857 г. // ПСС. Т. 60. – С. 222.

Там же.

Письмо А. А. Толстой 18–20(?) октября 1857 г. // ПСС. Т 60. – С. 228–229.

Там же. С. 230.

Там же. С. 231.

Seligman M. E. P., and Csikszentmihalyi M. Positive Psychology: An Introduction // American Psychologist. 2000. V. 55, no. 1. – P. 5–14.

Кареев Н. Историческая философия гр. Л. Н. Толстого в «Войне и мире». – СПб., 1888. – С. 43.

Дневник, 3 марта 1863 г. // ПСС. Т. 48. – С. 53.

Christian R. F. Tolstoy's 'War and Peace': A Study. – Oxford: Clarendon Press, 1962. – P. 168.

Д. И. Писарев. Старое барство. – С. 278.

М. Горький приводит слова Толстого: «О “В[ойне] и М[ире]” он сам говорил: “Без ложной скромности – это как Илиада”» (Горький М. Полное собрание сочинений. Художественные произведения в 25 т. – М.: Наука, 1973. Т 16. – С. 294).

См. эссе Мэтью Арнольда «Граф Лев Толстой» (Count Leo Tolstoy), впервые опубликованное в The Fortnighlty Review в декабре 1887 года. Цит. по: Leo Tolstoy. Anna Karenina, 2nd ed. – New York: Norton, 1995. – P. 766.

«Война и мир». Черновые редакции и варианты // ПСС. Т. 15. – С. 241.

Popoff A. Sophia Tolstoy. – P. 167.

Полностью сцена описана Софьей в письме к сестре (Popoff A. Sophia Tolstoy. – P. 150–151).

Письмо С. А. Толстой 28 октября 1910 г. // ПСС. Т. 84. – С. 404.

Письмо В. В. Арсеньевой 9 ноября 1856 г. // ПСС. Т. 60. – С. 106.

Дневник, 3 марта 1863 г. // ПСС. Т. 48. – С. 52.

Толстая С. А. Дневники: в 2 т. – М.: Художественная литература, 1978. – Т. 1. – С. 44. https://imwerden.de/pdf/tolstaya_sofia_dnevniki_tom1_1978_text.pdf.

Дневник, 18 июня 1863 г. // ПСС. Т. 48. – С. 55.

Дневник, 24 марта 1863 г. // ПСС. Т. 48. – С. 53.

Дневник, 15 сентября 1858 г. // ПСС. Т. 48. – С. 17.

Troyat H. Tolstoy, trans. Nancy Amphoux. – New York: Doubleday, 1967. – P. 692. См. также: Труайя А. Лев Толстой. – СПб.: Амфора, 2015.

New York Times. 1925. December 27.

Дневник, 5 мая 1881 г. // ПСС. Т. 49. – С. 32.

М. Е. Салтыков-Щедрин. Господа ташкентцы // Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в 20 т. – М.: Художественная литература, 1970. – Т. 10. – С. 33.

«А знаете – ведь все это помещичья литература. Она сказала все, что имела сказать (великолепно у Льва Толстого). Но это в высшей степени помещичье слово было последним» (Ф. М. Достоевский. Письмо Н. Н. Страхову 18 мая 1871 г. // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 29, кн. 1. – С. 216).

Письмо А. А. Толстой 17–31 октября 1863 г. // ПСС. Т. 61. – С. 23.

100

Письмо А. А. Толстой 5 июля 1863 г. // ПСС. Т. 61. – С. 93.

101

Maude A. The Life of Tolstoy: Later Years. – London: Constable, 1911. – P. 669.

102

Берви-Флеровский В. В. Изящный романист и его изящные критики. «Война и мир», роман графа Толстого. Москва, 1868 г. Изд. Бартенева // Дело. 1868. № 6. Современное обозрение. – С. 5.

103

ПСС. Т. 18. – С. 3.

104

ПСС. Т. 3. – С. 16.

105

Для чего люди одурманиваются? // ПСС. Т. 27. – С. 280.

106

Tillich P. The Courage to Be. 2nd ed. – New Haven: Yale University Press, 2000. – P. 84.

107

Там же.

108

Carden P. Nicholas and Mary: An Inquiry into the Moral Structure of «Vojna i Mir» // Russian Literature. 2002. Vol. 51. – P. 14. Справедливости ради следует отметить, что автор смягчает свой скептицизм, указывая, что в данной сцене появляются также юмор и сочувствие.

109

П. А. Вяземский. Воспоминания о 1812 годе // Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. – М.: Искусство, 1984. – С. 265.

110

Цит. по: Ungurianu D. Visions and Versions of History: Veterans of 1812 on Tolstoy's War and Peace // Slavic and East European Journal. 2000. Vol. 44, no. 1. – P. 49. Ср.: Архангельская Т. Н. А. С. Норов – оппонент Л. Н. Толстого // Отечественная война 1812 г. Источники. Памятники. Проблемы. – М., 2001. – С. 3–19. https://www.borodino.ru/wp-content/uploads/2017/08/1_arhangelskaya.pdf (Т. Н. Архангельская пишет: «Первым критически отозвался о работе Норова близкий к нему человек, писатель Г. П. Данилевский в своих воспоминаниях, названных “Поездка в Ясную Поляну” (14-й том его “Сочинений”, издание 1901 г.). Экземпляр этого издания, сохранившийся в Ясной Поляне, очевидно, был прочитан Толстым. Биографы Толстого обычно приводят рассказ Данилевского по поводу того места в романе, на которое Норов нападает больше всего. “Граф Толстой… рассказывает, как князь Кутузов, принимая в Цареве-Займище армию, был более занят чтением романа Жанлис Les chevalier du Cygne, чем докладом дежурного генерала”. На возражения Данилевского о возможности такого развлечения хотя бы для виду Норов между прочим отвечал: “До Бородина, под Бородином и после него мы все, от Кутузова до последнего подпоручика артиллерии, каким был я, горели одним высоким и священным огнем любви к Отечеству. И я не знаю, как посмотрели бы товарищи на того из нас, кто бы в числе своих вещей дерзнул тогда иметь книгу для легкого чтения, да еще французскую, вроде романов Жанлис”». –Прим. пер.)

111

См. статью Страхова 1869 г. о «Войне и мире»: Страхов Н. H. Литературная критика. – СПб.: Русский Христианский гуманитарный институт, 2000. – С. 281. http://az.lib.ru/s/strahow_n_n/text_0110.shtml.

112

Там же. С. 276.

113

Цит. по: Чертков В. О последних днях Льва Николаевича Толстого: Записки. – [Раненбург]: Бр. Колпаковы, [1911]. – С. 30. http://feb-web.ru/feb/tolstoy/critics/pdt/pdt-001-.htm. Чертков уверял, что письмо, адресованное А. К. Чертковой, на самом деле адресовано ему (см.: Письмо А. К. Чертковой 10 августа 1910 г. // ПСС. Т. 89. – С. 202–203). –Прим. пер.

114

В чем моя вера? // ПСС. Т. 23. – С. 388.

115

Дневник, 13 июня 1856 г. // ПСС. Т. 47. – С. 80.

116

Дневник, 25 июня 1856 г. // ПСС. Т. 47. – С. 82.

117

Воспоминания // ПСС. Т. 34. – С. 385.

118

Письмо гр. С. Н. Толстому 24–25 (6–7 октября) 1860 г. // ПСС. Т. 60. – С. 353.

119

Письмо А. А. Фету 17 октября 1860 г. // ПСС. Т. 60. – С. 357–358.

120

Исповедь. – С. 16–17.

121

О жизни // ПСС. Т. 26. – С. 367.

122

Цит. по: Introduction to Leo Tolstoy, The Death of Ivan Ilyich, trans. Lynn Solotaroff. – New York: Bantam, 1982. – P. 25.

123

М. Горький. Лев Толстой // Горький М. Полн. собр. соч. Художественные произведения: в 25 т. Т. 16. – С. 292.

124

В чем моя вера? // ПСС. Т. 23. – С. 389.

125

Там же. С. 399.

126

Steiner G. Tolstoy or Dostoevsky: An Essay in the Old Criticism. – New York: Knopf, 1959. – P. 274. См. также: Стайнер Д. Толстой и Достоевский: противостояние. – М.: АСТ, 2019.

127

Письмо Л. И. Волконской 3 мая 1865 г. // ПСС. Т. 61. – С. 80.

128

Шкловский В. Б. Лев Толстой. – М.: Молодая гвардия, 1963. – С. 406–409. https://imwerden.de/publ-3367.

129

Письмо А. А. Фету 16–17 июля 1871 г. // ПСС. Т. 61. – С. 256.

130

Цит. по.: Франкл В. Человек в поисках смысла. – М.: Прогресс, 1990. – С. 229.

131

Ср.: «Если имеешь своепочему?жизни, то миришься почти со всякимкак?» (Пер. Н. Полилова) // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. – М.: Мысль, 1990. – Т. 1. – С. 559; см. также: Франкл В. Человек в поисках смысла. – М.: Прогресс, 1990. – С. 150.

132

ПСС. Т. 4. – С. 59.

133

Письмо В. П. Боткину 4 января 1858 г. // ПСС. Т. 60. – С. 247.

134

И. С. Тургенев – письмо Л. Н. Толстому 3 января 1857 г. // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. – С. 180.

135

Несколько слов по поводу книги «Война и мир». – С. 9–10.

136

Дневник, 3 марта 1863 г. // ПСС. Т. 48. – С. 53.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге