Читая повесть "Трудно быть богом"

О читательском восприятии

Восприятие любой книги зависит не только от возраста читающего, но и от эпохи. Как читатели 1960-1980-х зачитывались диалогами и монологами в повести «Трудно быть богом»! Они будоражили разум, увлекали, пьянили — все одновременно. Читателям, рожденным в 1990-х, все эти слова по большой части безразличны. Зато небезразличны действия персонажей. «Почему Румата раз за разом лажает?! — возмущаются они. — Разведка так не работает!»

И вы можете сколько угодно доказывать, что повесть не о разведке, не о стратегии построения идеального общества в отдельно взятой стране и даже не о столкновении Будущего и Средневековья — это бесполезно. Как бесполезно напоминать о жанровой условности, отсылать молодых к речам дона Кондора или к беседе Руматы с доктором Будахом. Для молодых самые умные речи не имеют смысла, если из-за недомыслия ораторов произошел переворот, погибли два мальчишки и девушка.

Вот интересно, о гибели принца читатели постарше почему-то регулярно забывают. Киру помнят. Окану помнят. И Уно. А десятилетнего мальчика нет. Да, авторы не дали ему слова (если не считать упоминания о любви принца к песням на слова Цурэна), зато не забыли сообщить, что Румата выписывал для него книжки и покорил рассказами о летающих кораблях. «Книжки выписывал, сказки рассказывал, а сам не спас!», — горько говорят молодые.

И не возразишь... Да и утешения, что в жизни как раз так и бывает, тоже не помогают. Юные читатели уже успели столкнуться с «большой лажей» и хотят, чтобы хотя бы в книгах люди действовали правильно, чтобы персонажам потом не приходилось разводить руками и говорить «Как же так получилось?!»

И, кстати, эта невосприимчивость к словам делает очень трудной экранизацию повести при всей ее кинематографичности. Представляете, насколько обаятельным и харизматичным должен быть актер, чтобы переломить это отношение? Вы таких много знаете?

Размышления над Прологом повести

Вот читаешь книгу, которую знаешь почти наизусть, где все знакомо и понятно, и вдруг останавливаешься, потому что некоторые эпизоды приобретают какой-то новый оттенок.

Играют дети... хорошо, не дети, а подростки... Играют в героев. Дети любят изображать героев, делать самодельные луки со стрелами, мечи, шпаги и копья. Кто в детстве этим не развлекался?!

Вот только у этих арбалеты вполне себе боевые. Ведь это двадцать второй век, когда взрослые доверяют молодому поколению, а подростки вполне понимают, что и зачем делают.

И один из игроков новомодных веяний не признает, у него, как и положено, воловьи жилы... Кстати, а откуда?.. Ну, да, я забыла — двадцать второй век, взрослые доверяют детям и не ограждают их от жизни...

И играют дети в героев, но не в героев книг — о Вильгельме Телле соврали и сыграли только для Анки, надо же было произвести впечатление на девочку! — а в маршала Тоца, ставшего королем Арканара, в Гексу Ируканского, Арату пока еще Красивого и прочих вполне реальных личностей. Строго говоря, играют в современников, только с другой планеты. И не по правилам кое-кто играет — у него Гекса хорошим получается.

Вот тут-то ты и вздрагиваешь. А откуда у юных героев столько информации? Читали научные сборники или... Или в светлом мире Полудня жизнь далекой планеты можно наблюдать на экранах — ведь наблюдатели все фиксируют, не так ли?

И вот — где-то идет жизнь средневековья, с радостями, бедами и трагедиями, где-то льется настоящая кровь, а невинные и наивные люди Полудня за этим наблюдают. А что? Пришел с работы или с учебы, почему бы не посмотреть, как там дела у Араты Красивого — новое восстание еще не поднял?

А дети ведь заигрались, хотя Антон и смог вовремя остановиться... Но еще чуть-чуть...

Тошка, Пашка и Анка...

Так уж получилось, но в нынешнюю эпоху многие читатели воспринимают книги, написанные 50-200 лет назад с точностью до наоборот. А уж как достается главным героям... Если собрать все претензии к ним, то получится, что либо их надо засадить в подземелье и выкинуть ключ от камеры, либо (в случае, если камеры в тюрьме общие) выгнать из тюрьмы, чтобы они не испортили нравы людей, которые там содержатся.

К главному герою повести "Трудно быть богом" — Антону-Румате — это тоже относится. Причем сразу с детства!

Все помнят Пролог повести, где трое деток сбежали из интерната и отправились играть на природу? Как это бывает с детьми, сбежавшими от внимания взрослых, они заигрались.

Бывает?

Конечно. Правда, так получается, что обвинения читателей вываливаются на голову только одному персонажу — Антону-Тошке. Он и социопат, и пострелять хочет, и с друзьями не считается. И все вспоминают игру в Вильгельма Телля.

А давайте посмотрим эту сцену внимательно? Что там случилось?

Итак, детки развлекаются — играют в людей того самого Арканара. Анка, которая до этого в мальчишеских играх не участвовала, наблюдает за этим с откровенной завистью: "Вы что, всегда так палите друг в друга?", с азартом спрашивает, можно ли всадить в Пашку стрелу и изрекает очень старые истины, что "Когда враг не сдается, его уничтожают".

В общем, добрые-добрые детские игры. Правда, арбалеты настоящие.

И, конечно, Пашка и Тошка во всю хвастают — еще бы, кто ж откажется выпендриться перед девочкой! Как говорит Пашка: "Что, нам кричать: "Кх-кх! Пу-пу! — что ли? В игре нужен элемент риска!"

Опять же дружно нафантазировали, как по очереди играют в Вильгельма Телля. Как сказал Пашка: "Сегодня я стою с яблоком, а завтра он".

И тут Анке становится интересно — ей хочется посмотреть.

Антон, казалось бы, удачно уходит от такой возможности: "Мы бы с удовольствием, — говорит он. — Яблока вот нет".

Пашка веселится, все хорошо, но... Анка срывает с Пашки пиратскую повязку, быстро свертывает в кулек. "Яблоко — это условность. Вот отличная мишень. Сыграем в Вильгельма Телля".

Ой...

Да, ой. Игра выходит из-под контроля.

Пашке весело, Анке... с ней все сложно. Глаза как щелочки — так это увидел Антон, и встает вопрос: чего она хочет? Посмотреть на развлечение или заставить друзей признаться в хвастовстве? Если второе — это манипуляция.

Что интересно, Пашка понимает, что все серьезно и опасно, не сразу. Он балагурит, ему весело, еще и Анку рассмешил. И все дружно цитируют классиков.

Антон понимает, что все плохо, сразу. У него и руки дрожат, и арбалет становится тяжелым, и страшно, как за Пашку, так и за Анку — она слишком близко стоит, и он... Нет, он не пытается целиться в этот кулек-"яблоко". Наоборот, он поднимает арбалет выше, еще выше, еще... Ему очень страшно. А Анка... она...

Анка медленно-медленно поднимала руку с растопыренными пальцами, и лицо у нее было напряженное и очень взрослое...Она что — собиралась дать отмашку?!!

Антон выстрелил, естественно, мимо, но за сам факт выстрела на него обиделись. Не только персонажи, но и читатели. "Как он мог!"

Но ведь ситуацию спровоцировала Анка. Спровоцировала в тот миг, когда на завуалированный отказ — "Яблока нет" — заявила, что это условность и скатала кулек из повязки Пашки.

Так в чем на самом деле проблема Антона — и Пашки, кстати, тоже?

Они не знают, как сказать "нет".

Они цитируют классиков, в том числе в оригинале, они многое умеют, они в курсе научных наблюдений (смотрят передачи про Арканар), они спортивные — короче, отличники, но вот говорить "нет" их не научили.

Им в голову не приходит, как кому-то отказать — тем более подруге. Что делать, если вежливый отказ (яблока нет) не срабатывает. Как сказать "нет" без объяснения причин.

Почему без объяснения? Потому что если вежливый отказ не срабатывает, то, видимо, оппоненту аргументы не нужны. И тогда надо говорить просто "нет!"

Но ведь это одна из обычных проблем подростков. Говорить "нет" надо не только тогда, когда кто-то нехороший предлагает попробовать запрещенные вещества. Есть много других ситуаций, когда "нет" спасает здоровье и жизни. Вот только принять такое решение и произнести это слово — Нет! — надо уметь.

Так что никакой Антон не социопат. Он обычный мальчишка с обычными подростковыми проблемами. Совершенно нормальный.

Что они цитировали

Мы живем во время, когда ограждение молодых от информации, которая может им повредить, принимает такие формы, словно дети должны расти в башне из слоновой кости. Тем сильнее шок, когда мы читаем книги тридцати-, сорока- или пятидесятилетней давности, когда о необходимости ограждения детей от всего и вся никто не догадывался.

Повесть «Трудно быть богом» увидела свет чуть больше пятидесяти пяти лет назад. И что же? Стоило заметить, что в прологе школьники, насмотревшись кадров со средневековой планеты, принялись играть в ее героев, да еще и с боевым оружием, как многие читатели возмущенно объявили, что никакие это не школьники, а студенты, даже курсанты специального училища перед практикой в средневековом Арканаре, а, может, даже уже после этой практики. «Они же ведут себя, как взрослые люди!» — уверяют такие читатели.

В самом деле?

«Знаешь, мне ужасно надоело каждый божий вечер дважды мыть ноги», — доверительно сообщает «взрослая» Анка. Если же произвести простейшее арифметическое действие, сопоставив сколько лет наблюдатели находятся в Арканаре, и сколько примерно лет Антону/Румате на момент действия повести, то получается, что детям в прологе самое большее 13 лет. И... все равно не верят.

А если подойти к делу с другой стороны. Что цитируют во время своего бегства из интерната Пашка, Тошка и Анка?

Начинает Пашка. Вы помните его песенку про Вицлупуцли и стаи жареных акул? Вообще-то, это выдумка Пашки, а не цитата (— Почему жареных? — спросила Анка.— Не знаю, — ответил Пашка. — А верно здорово? [Да, взрослость так и прет]), но литературные ассоциации все же возникают. Сразу вспоминается капитан Врунгель, который пас табуны селедок.

Далее к цитате обращается Анка: «Не гнет их ветер, не валит буря». Это она про цветы на клумбе, на которые прыгала. Цитата опять же несуществующая. Хотя почему сразу несуществующая? Будем считать, что это из какого-то автора, жившего после двадцатого века. Сколько до двадцать второго века должны были всего насочинять — страшно представить!

Потом опять Пашка: «И здесь он, по-видимому, ляжет — один из тех, кто был с ним». Вообще-то это из Писания, но что-то я сомневаюсь, что Пашка цитировал именно его. Потому что на самом деле он цитировал «Трех мушкетеров». Сцена с Бикара, единственным гвардейцем кардинала, который не сдался мушкетерам и д'Артаньяну, предпочтя сломать шпагу, но не отдать ее.

Дальше цитатничеством занимаются все вместе. Отыгрывают сцену Вильгельма Телля. А что цитируют? Вы будете смеяться:

«В тридцати шагах промаха в карту не дам. Разумеется, из знакомых пистолетов».

«Право? А ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?»

«Когда-нибудь мы попробуем. В свое время я стрелял не худо».

Это же пушкинский «Выстрел»! Когда там в школе проходят «Повести Белкина»? Анка, кстати, отыгрывает графиню — все в порядке.

Дальше Антон цитирует Гамлета — на английском. Понимаю, мы на уроках английского занимались тем же.

Так какой результат? Капитан Врунгель, «Три мушкетера», «Выстрел», «Гамлет» — обычный набор любознательных подростков, ничего сверх того. Немного невпопад — цитировать Бикара, отыгрывая «известного убийцу и насильника», и «Выстрел», играя в Вильгельма Телля — это сильно! Но вполне по-детски — в ход идет любая цитата, что под руку подвернулась, и которая хоть как-то подходит к ситуации. А вот реальные деловые игры проходят иначе.

В общем, дети это дети... Смиритесь...

Арата и Вага Колесо

«Как их можно поставить рядом? — спросите вы. — Благородный мятежник и король организованной преступности. Ну, да, оба формально вне закона, хотя Вага неплохо вписался в общество. Но все-таки, что у них общего?!»

Давняя дружба. Дружба, преданная Вагой. Но преданная или нет, она была, пусть и очень давно.

Признаюсь, еще в юности, впервые читая повесть, я вздрогнула в тот миг, когда вычитала признание Араты. Эти двое были друзьями?! Мир перевернулся на голову, постоял так, рискуя развалиться, а потом вернулся в норму.

Паук и монстр по определению Антона/Руматы и единственный человек в Арканаре, к которому Румата не испытывал ни ненависти, ни жалости, и на которого даже хотел походить... Эти персонажи выглядят антиподами, но ведь были у них когда-то точки соприкосновения! Даже в юности дружба не возникает на пустом месте.

И все же они слишком разные. Что такое Вага? Глава ночной империи с огромными доходами и собственной армией. По мнению Руматы способен выставить 10 тысяч бойцов. Кстати, Румата ошибся вдвое — Вага дал Рэбе 20 тысяч бойцов. Великолепный организатор, который создал свою империю менее чем за двадцать лет! Страшный человек и на редкость эффективный.

Арата тоже страшный — вы ведь понимаете, что его мечты «выжечь золоченую сволочь» включают в себя женщин и детей это сволочи? Но какие у него возможности — что у него есть?

Ни-че-го... У него нет верных соратников. У него нет организации. Он ни разу не смог удержать командование. Да, он вдохновитель, он знамя, он голос униженных и оскорбленных, но организатор он никакой. Когда он говорит «мы» и «нам», за этим не стоит ничего, кроме того, что он готов подхватить любое недовольство в любом месте и направить его в нужное русло. И всегда с одним результатом. У него действительно ничего нет. Впрочем, ошиблась — у него есть Румата, но и это не его заслуга. Боги со звезд пришли сами — Арата никогда об этом не просил.

И вот тут вспоминается старая версия, по которой именно Арата Горбатый устроил убийство Киры, чтобы спровоцировать Румату и заставить взяться за оружие. У этой версии много поклонников, так что даже давние уверения авторов, что Кира погибла случайно, читателей не убеждают.

Друзья мои, можно сомневаться в нравственных убеждениях Араты (ухитрился же он когда-то подружиться с Вагой), но нельзя отрицать у него полного отсутствия организаторских способностей. Подобная провокация лишь на бумаге выглядит гладко и легко, а на практике требует немалого количества людей, постоянного сбора и анализа информации и немалых организаторских способностей. Если бы в распоряжении Араты было все это, ему бы не приходилось покупать или получать за счет угроз помощь Ваги (он говорил об этом в повести). Ему бы не понадобился и Румата со всем его золотом, железными птицами и молниями. Потому что с такими организаторскими и аналитическими способностями в Арканаре воцарился бы не раб божий Рэба, а король Арата Первый.

Но... чего нет, того нет. К тому же Арата еще и романтик. Как иначе расценить его рассуждения, что друг наполовину всегда наполовину враг с последующим сообщением, что он убил Вагу Колесо? Эффектно, но крайне непрактично. Скорее можно поверить, что, заподозри он Румату в предательстве (а формальное сотрудничество с Рэбой могло подпасть под это определение), он убил бы, нет, не Киру, а Румату собственной рукой и считал бы это актом богоборчества.

Интересно, Антон очень бы удивился?

Почему погибла дона Окана

В литературе бывают ситуации, которые кажутся настолько очевидными, что требуется несколько прочтений книги, чтобы понять, что кажущееся очевидным, на самом деле абсурдно. К примеру, вопрос «Почему погибла дона Окана?»

Практически любой читатель скажет, что это случилось потому, что Антон/Румата явился к ней с белым пером за ухом — символом страстной любви. Так думал сам Румата, так думал дон Тамэо («Мой друг! Зачем это вам? Не ровен час, войдет дон Рэба… Я понимаю, любовь, страсть... Но святой Мика! … И это опасно, наконец... Оскорбление чувств...»), так думал дон Рипат («...по приказу министра охраны дона Рэбы я арестовал и препроводил в Веселую Башню дону Окану. Час назад дона Окана умерла, не выдержав испытания огнем. Официально ее обвинили в шпионаже. Но... — дон Рипат замялся и опустил глаза. -- Я думаю... Мне кажется... Я был бессилен...»)… Не могли же все эти персонажи ошибаться?

И только через некоторое время понимаешь, что все они несут полнейшую чушь.

Дону Тамэо это простительно — он глупец. Дон Рипат умен, но у него не хватает информации, и он хватается за стандартное объяснение случившегося. У Руматы информация есть, но он в расстроенных чувствах и не дает себе труда подумать. Но если принять на веру мнение об оскорбленных чувствах дона Рэбы, то получается, что от действий Руматы вообще ничего не зависело. Дона Окана была приговорена не тогда, когда Румата явился к ней с белым пером за ухом, а тогда, когда она написала ему письмо.

Ну, да, письмо, где она предлагала навестить ее «томящуюся нежно», а в постскриптуме простыми словами объяснила, чего, собственного, ждет. Румата еще краснел, когда читал. Для оскорбления чувств министра этого вполне достаточно. К тому же нам ведь показали, что письма в Арканаре вскрывают. Румата еще обратил внимание, что тоньше стали работать. Нет, письмо доны Оканы вскрыто не было, но к ней доном Рэбой была приставлена нянька (пьяная, правда, но ведь то к вечеру). Неужели выдумаете, что нянька не знала, что и кому пишет ее подопечная?

Но... оскорбленные чувства дона Рэбы — это все-таки смешно. Уже после переворота, после ареста Руматы и его беседы с доном Рэбой становится понятно, что этот человек не разменивается на такие глупости. Зато он накопал немало информации на Румату и даже выяснил, что тот самозванец. Остальным проверять личность вельможи из метрополии даже в голову не пришло! А Рэба установил, что у него еще и золото дьявольской чистоты, да и вообще он почти бог. Испугался? Не особенно. Просто поставил галочку в нужной графе и пошел дальше. А с информацией поработал очень хорошо.

И вот тут все становится на свои места. Что интересно, у Руматы были все исходные данные, но он не сложил два и два. Уже после письма доны Оканы Румата встретил ее на улице. Она томно и значительно улыбнулась ему из портшеза. И о чем подумал Румата?

«Можно было, не задумываясь, назвать два десятка благородных донов, которые, удостоившись такой улыбки, кинулись бы к женам и любовницам с радостным известием: "Теперь все прочие пусть поберегутся, всех теперь куплю и продам, все им припомню! Такая улыбка штука редкая и подчас неоценимо дорогая».

О чувствах дона Рэбы по отношению к осчастливленным Румата не вспомнил — да потому что нечего было вспоминать! Судя по всему, отношения были взаимовыгодные.

Итак, дон Рэба собирал информацию о Румате. Дона Окана была его фавориткой. Дона Окана написала Румате письмо. И если это не «медовая ловушка» на Румату, то что?

И поручение не вызвало у доны Оканы отвращения — наоборот, она была в восторге. Еще бы — самый знаменитый кавалер Арканара. Сколько фантастических историй она наслышалась о нем. И вот он пришел к ней. Прекрасный, как бог, застенчивый, как новичок, только и остается в восторге прошептать «Святая Бара!»

И... он от нее сбежал.

Искренность ее гнева сомнению не поддается, но когда гнев улегся, она должна была понять, что ей не в чем отчитываться перед доном Рэбой. И представьте, что тот должен был подумать, когда Окана сообщила, что Румата ушел от нее?

Что она лжет. Какай кавалер отказался бы от такой приманки? Перевербовали?

Так что Румата все же убил дону Окану, но не тем, что пришел к ней с белым пером за ухом, а тем, что сбежал. Если бы она знала о нем хотя бы десятую часть того, что знал дон Рэба, возможно, она смогла бы что-то придумать. Но она не знала ничего, она вынуждена была говорить правду, а в эту правду невозможно было поверить.

Антон/Румата мнил себя охотником, а оказался дичью. И он так и не понял подоплеку событий.

Почему погибла Кира

Есть два ответа на этот вопрос. Один высказан авторами — нелепая случайность. Второй принадлежит некоторым читателям и критикам — Кира была убита по приказу Араты, чтобы спровоцировать Румату выступить с оружием в руках против дона — просите, уже не дона, а епископа и боевого магистра раба Божьего Рэбы. Версия эффектная, но не подтверждающаяся текстом повести. Впрочем, какое значение имеют способности (или их отсутствие) Араты, если версию опроверг сам Борис Стругацкий?

Значит, тема закрыта и все просто?

Нет, не закрыта, и все непросто. Кира погибла случайно, это так, вот только если внимательно перечитать текст, понимаешь, что эта случайность закономерна.

Ну, в самом деле, рассмотрим сцену гибели Киры подробно. С чего все начинается? Полагая, что Румата отсутствует дома, к нему ломятся монахи Рэбы, чтобы взять в заложницы Киру.

Логичный шаг со стороны Рэбы? Конечно. Рэба не может с уверенностью сказать, что любовница-простолюдинка что-то значит для Руматы, но почему бы не попробовать, верно?

Так почему Антон после переворота, после собственного ареста и крайне напряженного разговора с Рэбой сразу не убрал Киру из столицы? Это был бы самый разумный и логичный шаг с его стороны. Неужели надо было дождаться напоминания старшего товарища, чтобы понять, что «держать в руках дона Рэбу занятие нелегкое и опасное»?

Но в том и проблема, что Антон действительно не думал об этом. Во-первых, он вбил себе в голову, что Рэба мелкий хулиган и дурак, как-то упуская из вида, что как раз такие люди, будучи загнаны в угол, становятся смертельно опасными. Во-вторых, он реально не ощущает опасности. И чтобы понять это стоит вспомнить не только сцену гибели Киры.

Для здешнего общества Румата владеет сказочными приемами боя, но при этом он не воин. Вспомните, как он обращается с оружием, сколько раз авторы сообщают, что он «бросил мечи», «швыряет перевязи с мечами» или еще что-то подобное. Это даже не спортсменство, потому что спортсмен-фехтовальщик все же будет относиться к оружию с уважением. Это подход человека из доброго и ласкового мира, который так и не понял жесткую связь между оружием и жизнью. И который почему-то верит, что в мире насилия можно внушить уважение и трепет, не убивая.

Да-да, вспомните реакцию монахов на угрозу Руматы. Он, лучший фехтовальщик Арканара, задает жуткий вопрос «Жить надоело?!», а они не боятся. Потому что все знают, что у него обет такой — не убивать! Именно из-за этого брат Аба отправил на его арест не самых умелых бойцов, а самых толстых и сильных. И был прав! Методика была простой, но на редкость эффективной.

Да что говорить об Абе и Рэбе... Эту особенность дона Руматы очень быстро заметили и арканарские дворяне. Сто двадцать шесть дуэлей за пять лет — это очень много. Но благородные доны сообразили, что им ничего не грозит и поэтому упорно посылали Румате вызовы. А вот если бы в ходе первых дуэлей он — хорошо, не убил, а серьезно ранил парочку забияк, количество дуэлей у него бы сократилось на порядок, да и монахи уже не столь рьяно пытались бы вышибить дверь в его доме.

Но чего нет, того нет. Антон не чувствует, что ситуация вышла из-под контроля. Не видит опасности. Не понимает, что своим пацифизмом сам дал врагам ощущение безнаказанности. Он свято уверен, что сейчас разгонит шваль и все будет хорошо. Он надевает кольчугу...

Стоп! Оцените ситуацию еще раз. Он надевает кольчугу — на себя. А Кира?! Почему он не позаботился о кольчуге для нее, просто — на всякий случай? Почему он просто не отодвинул Киру от окна? Она стоит на линии огня, а внизу у врагов арбалеты и факелы. Как же так?!

А все так же. Антон не воин. И даже не спортсмен. Человека можно научить фантастическим приемам боя, но вот объяснить ему, что такое жизнь и смерть невозможно. Это надо понять самому, вот только в реальности люди понимают это только после потерь.

Ну, хорошо, Антон не понимал, что такое опасность, но как же Кира? Она родилась в этом мире. Она знала, что он не добр. Почему же она сама не догадалась отойти от окна и спрятаться за ту же кровать, ведь наверняка массивное сооружение?

А вы вспомните рассуждение Антона о том, как Кира умеет верить. Вспомните, как она смотрела на него во время беседы с доктором Будахом. Точно так же она смотрела во время явления монахов — с ужасом и надеждой, почти как на бога. Ей было страшно, но Румата сказал, что все будет хорошо и бояться не надо. И она верила.

В принципе, она погибла из-за своей веры в Румату и его неверия в опасность.

История заговора против короля

«Мы здесь ломаем головы, тщетно пытаясь втиснуть сложную, противоречивую, загадочную фигуру орла нашего дона Рэбы в один ряд с Ришелье, Неккером, Токугавой Иэясу, Монком, а он оказался мелким хулиганом и дураком! Он предал и продал все, что мог, запутался в собственных затеях, насмерть струсил и кинулся спасаться к Святому Ордену. Через полгода его зарежут, а Орден останется», — так говорил дон Румата Эсторский, точнее, наблюдатель с Земли Антон своим коллегам. И ошибался, кстати. Иногда даже положительным героям (а с точки зрения авторов Румата бесспорно положительный герой) верить опасно — хотя бы потому, что они могут заблуждаться. А иногда могут обманывать сами себя.

Удивительно, но почти все данные о готовящемся заговоре дона Рэбы у Антона были под рукой — он только не смог их правильно интерпретировать. Вот он рассуждает, зачем Рэбе мог понадобиться доктор Будах: «Теперь вот ему понадобился Будах. Снова нелепость. Снова какой-то дикий финт. Будах — книгочей. Книгочея — на кол. С шумом, с помпой, чтобы все знали. Но шума и помпы нет. Значит, нужен живой Будах. Зачем? Не настолько же Рэба глуп, чтобы надеяться заставить Будаха работать на себя? А может быть, глуп? А может быть, дон Рэба просто глупый и удачливый интриган, сам толком не знающий, чего он хочет, и с хитрым видом валяющий дурака у всех на виду?»

Вот откуда идет представление Руматы, что Рэба дурак — от неумения его просчитать. Никаких разумных аргументов в пользу этой теории нет. Есть только досада. Зато описание Рэбы в изложении Антона вам ничего не напоминает?

«Дон Рэба, дон Рэба! Не высокий, но и не низенький, не толстый и не очень тощий, не слишком густоволос, но и далеко не лыс. В движениях не резок, но и не медлителен, с лицом, которое не запоминается, которое похоже сразу на тысячи лиц. Вежливый, галантный с дамами, внимательный собеседник, не блещущий, впрочем, никакими особенными мыслями…

Три года назад он вынырнул из каких-то заплесневелых подвалов дворцовой канцелярии, мелкий, незаметный чиновник, угодливый, бледненький, даже какой-то синеватый. Потом тогдашний первый министр был вдруг арестован и казнен, погибли под пытками несколько одуревших от ужаса, ничего не понимающих сановников, и словно на их трупах вырос исполинским бледным грибом этот цепкий, беспощадный гений посредственности. Он никто. Он ниоткуда. Это не могучий ум при слабом государе, каких знала история, не великий и страшный человек, отдающий всю жизнь идее борьбы за объединение страны во имя автократии. Это не златолюбец-временщик, думающий лишь о золоте и бабах, убивающий направо и налево ради власти и властвующий, чтобы убивать. Шепотом поговаривают даже, что он и не дон Рэба вовсе, что дон Рэба — совсем другой человек, а этот бог знает кто, оборотень, двойник, подменыш…»

Да это же идеальный агент — незапоминающийся, взявшийся неизвестно откуда. И при этом — не златолюбец (интересно, правда?) и не тот, кто «думает только о бабах» (а это уже ответ тем, кто уверяет, будто дону Окану Рэба изничтожил из уязвленного мужского самолюбия). Удивительно, что Румата — сам самозванец — не подумал, что самозванцем может быть и другой. Ну, да, врагов часто обвиняли в том, что они подменыши, но все же, почему бы Антону было не проверить этот слух? Хотя бы из академического интереса?

Не проверил. Как не обратил внимания и на другие тревожные моменты. К примеру, на трактат прокуратора Патриотической школы, созданной попечением дона Рэбы еще за 2 года до начала действия повести, создать в Арканаре государство наподобие Области Святого Ордена.

Или вот размышления Антона о Будахе:

«Высокоученый доктор Будах. Коренной ируканец, великий медик, которому герцог Ируканский чуть было не пожаловал дворянство, но раздумал и решил посадить в башню. Крупнейший в Империи специалист по ядолечению. Автор широко известного трактата «О травах и иных злаках, таинственно могущих служить причиною скорби, радости и успокоения, а равно о слюне и соках гадов, пауков и голого вепря Ы, таковыми же и многими другими свойствами обладающих». Человек, несомненно, замечательный и настоящий интеллигент, убежденный гуманист и бессребреник: все имущество — мешок с книгами. Так кому же ты мог понадобиться, доктор Будах, в сумеречной невежественной стране, погрязшей в кровавой трясине заговоров и корыстолюбия?»

Держу пари, что для Антона в характеристике Будаха ключевым словом было слово «медик». А вот должно было стать слово «яд».

Итак, есть специалист по ядам, который зачем-то понадобился дону Рэбе (Антон все же остановился на нем). Логично задать вопрос, против кого Рэба собирался использовать яд?

Задал ли этот вопрос Антон? Нет. Ему это даже в голову не пришло. Человек, пришедший в Аранар из доброго и светлого мира, оказался не способен заподозрить преступление. Обычное зверство средневекового мира было более или менее понятно, хоть и отвратительно, но вот заговор...

Антон не понял, что происходит даже тогда, когда короля отравили у него на глазах. При том, что он читал трактат Будаха, знал, что мазью надо растирать ногу, а вовсе не принимать состав внутрь. И все равно — не понял! Как не понял смысла сговора дона Рэбы и Ваги Колесо.

Наверное, это один из самых ярких примеров того, насколько наблюдатели далеки от реалий средневекового мира, насколько им трудно его понять. Но причина заключается не только в том, что они пришли из мира светлого и доброго. Вопрос еще в несоответствии скорости мышления наблюдателей по отношении к скорости изменения окружающей реальности.

Как уверял дон Кондор, единица времени у историков не секунда, а век. И, действительно, в обычных исследованиях историку некуда торопиться, все уже произошло и можно неспешно пытаться понять, что именно случилось. Вот только для наблюдателя нужны умения прямо противоположные. В результате люди, профессиональные навыки которых направлены на неспешное и въедливое исследование, сбор полного спектра источников, должны мыслить и действовать очень быстро при постоянном дефиците времени и информации.

Не получается? А вы как думали! Это и у политиков-то не всегда получается, так что же говорить о людях, у которых такой подготовки просто нет?

Можно приучиться есть из тарелки, вылизанной собаками. Не отворачиваться, когда рядом бьют, пытают и убивают. Но вот научиться быстро думать гораздо трудней. И еще трудней научиться мыслить подло.

Ни Румата за свои пять лет в Арканаре, ни дон Кондор за пятнадцать лет в Соане так и не набрались опыта, чтобы просчитать дона Рэбу. А ведь в повести показан вовсе не мелкий авантюрист и дурак, а умный и страшный человек, который давно и последовательно готовил захват королевства (и вспомните, как просто и быстро он получил от Будаха яд). К тому же мелкий дурак и политический хулиган, как назвал его Румата, который запутался в интригах и бросился спасаться к Ордену, не получил бы от Ордена титул боевого магистра, то есть главы Арканарской области.

А что бы он получил? Да то самое, что получил Румата — браслеты за заслуги перед Орденом, ах, ну да — еще и Будаха в подарок. Мелким интриганам и дуракам большего не полагается.

Румата опять ошибся. Даже беседа с Рэбой после ареста, более всего напоминающая избиение младенца (при этом младенцем выступал Румата), не изменила его мнения. Зато тот факт, что именно Рэба подготовил всю операцию по захвату Арканара, и именно он был реальным боевым магистром Ордена, а вовсе не мелким жуликом, должен внушать читателям определенный оптимизм, так как опровергал слова Антона: «Через полгода его зарежут, а Орден останется».

И дело даже не в том, что Рэба погиб через день, а в том, что не будучи жуликом и дураком, он и правда имел немалое влияние и власть в Ордене. Его гибель должна была нанести Ордену серьезный урон и существенно понизить шансы удержаться. Совершенно случайно, но Антон смог поразить спрута если и не в сердце, то куда-то близко.

Дон Рэба, боевой магистр Ордена

О нем существует два прямо противоположных мнения:

1. посредственность и дурак, который запутался в интригах и бросился спасаться к Ордену (мнение главного героя повести и многих читателей),

2. очень умный и страшный человек, который работал под прикрытием с тем, чтобы Святой Орден мог захватить Арканар, эдакий регрессор (мнение части читателей и мое в том числе).

Мне всегда было интересно, а как же видели своего персонажа авторы? При этом я не исключала, что авторы вполне могли соглашаться с Антоном/Руматой. Ведь очень часто людям приятно думать, что вражья сила не отличается умом.

Вот только проблема заключается в том, что намерения авторов и результат их трудов не всегда совпадают. Дон Рэба не выглядит трусом, дураком и жуликом, да это и не удивительно -- дурака придумать гораздо труднее, чем умного человека.

А кем же он выглядит?

Умным, расчетливым, временами ироничным ("Я все это время так волновался за вас..." -- это Румате), широко мыслящим (а нетривиальная мысль проверить личность вельможи, как и проверить его золото -- для последнего нужны еще и соответствующий уровень образования и техническая база), целеустремленным, безжалостным и с очень крепкими нервами (выяснить, что враг может летать и -- просто принять к сведению)...

Всего три года деятельности -- и королевство Арканар превращается в Арканарскую область Ордена и захват осуществляется без сучка и задоринки. Да еще и организацию Ваги Колеса разгромили (а думать надо было Ваге, с кем заключает союз -- жестокий урок всем, правда?).

Но многие читатели все равно не верят в такого персонажа, потому что главный герой сказал свое слово, а главным героям надо верить. Даже когда они раз за разом ошибаются.

Но... есть такая пьеса "Без оружия" (в первом варианте "Время серых" и "Человек с далекой звезды"). Опубликована она была в 1991 году, а вот первый вариант был написан еще в начале 1970-х, второй сделан в 1980-х. Написана она была почти полностью Аркадием Стругацким, а Борис Стругацкий считал ее неудачной. И, правда, с литературной точки зрения пьеса довольно слабая. Зато она отвечает на многие современные претензии к повести "Трудно быть богом". И о том, что как раз привыкать к окружающему зверству нельзя. И о том, что нельзя смотреть на жителей средневековья как на муравьев (а ведь периодически проскальзывает в комментариях, правда?)… Да и Рэба там показан давним агентом Ордена, что логично. И дону Окану он использовал как "медовую ловушку"...

Зато истории отравления короля в пьесе нет, как нет и самого короля. Почему? Ведь это такая эффектная сцена! А потому, что в этой истории не очень красиво выглядит главный герой, что для сцены не слишком хорошо.

Наверное, не очень корректно обосновывать моменты одного произведения текстом другого, пусть оно и является попыткой сценического воплощения повести. И все же в пьесе несколько раз прямо говорится то, на что в повести даются лишь намеки. А, возможно, все еще проще -- и у авторов просто не было единого мнения на личность дона Рэбы.

Но выбор в любом случае делает читатель.

Великолепный барон Пампа

Его полное имя — барон Пампа дон Бау-но-Суруга-но-Гатта-но-Арканара — даже длиннее, чем у всеми любимого Портоса. Да и сам барон удивительно на него похож, что ничуть не странно — авторы никогда не скрывали любви к Дюма и первоначально хотели написать фантастическую повесть в мушкетерском стиле. Вот барон Пампа и остался одним из немногих свидетельств первоначального замысла.

Барон Пампа великолепен, и в этом слове нет ни малейшего преувеличения. Каждый раз, когда он появляется в сюжете, на душе теплеет. Не удивительно, что Антон/Румата с ним сдружился — он почувствовал нечто родное и близкое, не зря же еще в детстве Антон с друзьями цитировали Дюма.

Во многом Стругацкие одарили барона Пампу даже больше, чем Дюма Портоса. Как они там писали:

"Дорога эта вела к серебряным рудникам и по ленному праву принадлежала баронам Пампа, потомкам одного из сподвижников маршала Тоца. Ленное право баронов Пампа обходилось Арканарским королям в двенадцать пудов чистого серебра ежегодно, поэтому каждый очередной король, вступив на престол, собирал армию и шел воевать замок Бау, где гнездились бароны. Стены замка были крепки, бароны отважны, каждый поход обходился в тридцать пудов серебра, и после возвращения разбитой армии короли Арканарские вновь и вновь подтверждали ленное право баронов Пампа наряду с другими привилегиями, как-то: ковырять в носу за королевским столом, охотиться к западу от Арканара и называть принцев прямо по имени, без присовокупления титулов и званий".

Здорово, правда? А еще барон Пампа счастлив в семейной жизни (чем Портос не мог похвастать), у него есть сын и жизнь удалась. Его сила наверняка войдет в легенду, а веселье принимает эпические размах:

"Пампа дон Бау был бодр, совершенно трезв и полон готовности продолжать веселье — просто он больше не мог стоять на ногах. "Солнце заходит, — объявил он, глядя на гобелен, изображающий восход солнца. — Мы могли бы провеселиться всю эту ночь, благородные доны, но ратные подвиги требуют сна. Ни капли вина в походе. К тому же баронесса была бы недовольна". Что? Постель? Какие постели в чистом поле? Наша постель — попона боевого коня! С этими словами он содрал со стены несчастный гобелен, завернулся в него с головой и с грохотом рухнул в угол под светильником."

Конечно, и у него случаются огорчения (именно из-за такого огорчения он и прискакал в столицу), но жизни без огорчений вообще не бывает. И вот тут-то в столице и начинается самое интересное. Переворот, попытка спасти друга, арест, камера пыток...

Поколения арканарских королей ничего не могли сделать с баронами Пампа и не рисковали их хватать, когда они приезжали в столицу. А вот люди дона, простите, боевого магистра раба Божьего Рэбы — смогли. Повязали-таки забияку. Не помогла ему ни сила, ни умение махать мечом. Впрочем, Румате его умения тоже не помогли. Самые толстые и сильные бойцы, сеть — и вот Румата перед Рэбой, а Пампа в камере пыток. Строго говоря, спасение барона Пампы Руматой было случайностью, почти чудом в условиях переворота.

"Что за прелесть, думал Румата, с нежностью глядя на барона. Казалось бы, бык, безмозглый бык, но ведь искал же меня, хотел спасти, ведь пришел, наверное, сюда в тюрьму за мной, сам… Нет, есть люди и в этом мире, будь он проклят… Но до чего удачно получилось!"

И при этом в своей характеристике барона Антон был не совсем прав. То есть он был прав, восклицая "Есть люди и в этом мире!". И совершенно неправ, представляя собственного друга безмозглым быком.

Как и Портос, Пампа не так прост, как может показаться — да он просто не дожил бы до своих лет, если бы был безмозглым. Да и в повести совершенно четко показано, что Пампа очень даже понимает, как далеко можно зайти. Да, он может провоцировать драку с серыми — замечательная сцена в "Серой радости", но здесь же, одержав победу над ними, он мгновенно сдает назад, стоило Румате произнести опасную фразу про пленников, которых освободил барон:

"— Освободил? — Барон перестал жевать и уставился на Румату. — Но, мой благородный друг, я, вероятно, недостаточно точно выразился! Я никого не освобождал. Ведь они были арестованы, это государственное дело... С какой стати я бы стал их освобождать? Какой-то дон, вероятно, большой трус, старик книгочей и слуга... — Он пожал плечами".

Оцените, как мигом изменилась речь барона, стала осторожной и обтекаемой, словно он хотел сказать: "Да вы хоть думайте, что говорите, друг мой! Пойти против дона Рэбы — не шутка", но информацию при этом дал. Так, между делом.

И тот факт, что пойти против дона Рэбы не шутка и Пампа прекрасно это понимает, делает его попытку спасти Румату еще более героичной, так что Антон еще недостаточно восхищается другом. И излишне благодушно воспринимает известие, что Орден захватил замок барона. Еще бы, он уверен, что друг справится со всеми проблемами, тем более, что и тот обещает расправиться с захватчиками:

"Я их всех разнесу, — ревел барон. — Они заняли мой замок! И посадили там какого-то отца Ариму! Не знаю, чей он там отец, но дети его, клянусь господом, скоро осиротеют."

Думаю, Антон не имел ничего против такого исхода, вот только вопрос — а что ждало барона в собственном замке? И что случилось с его семьей? Напоминаю — любимой женой и столь же любимым сыном. Их выгнали из замка? Бросили в темницу? Убили? С бароном-то не церемонились (еще бы — серебряные рудники это не то, от чего Орден бы отказался, да и получить дополнительную информацию на Румату тоже было бы неплохо). И не ждала ли героя такая же трагедия, как и его друга?

Об этом мы не узнаем никогда. Антон/Румата был уверен, что все образуется, и даже собирался отвезти Киру в замок Бау. С другой стороны, о том, что люди Рэбы осмелятся ломиться уже в его дом, он тоже не догадывался.

Дон Кондор, он же Александр Васильевич, дядя Саша

Вы замечаете, что мы очень мало знаем о коллегах дона Руматы — Антона? Дон Гуг/друг Пашка известен лишь как друг детства Антона. А вот о старшем коллеге доне Кондоре мы не знаем ничего. Только то, что на средневековой планете он находится уже 15 лет. Да, не с самого начала, но все равно — очень долго. Пожалуй, даже слишком.

Почему-то многие читатели и критики полагают, что дон Кондор — начальник Антона.

С чего? Ведь в повести этого нет. Везде по тексту дается понять, что наблюдатели равны. Об Александре Васильевиче и друге Пашке Антон вспоминает совершенно одинаково:

Мы-то, здоровые, уверенные, думали ли вы, что окажемся здесь в одиночестве? Да ведь никто не поверит! Антон, дружище, что это ты? На западе от тебя, три часа лету, Александр Васильевич, добряк, умница, на востоке — Пашка, семь лет за одной партой, верный веселый друг...Хотя, мысли по ходу дела: три часа лета с их технологиями — это действительно очень далеко, при их занятости особо не налетаешься. Для чувства одиночества основания есть. Но вот восприятия Александра Васильевича как начальника у Антона нет. Просто Александр Васильевич старше и опытней, но с ним можно спорить, не соглашаться, говорить, что с базой надо посоветоваться. С базой, а не с Александром Васильевичем.

И все же раз за разом в статьях и обсуждениях повторяется одно и то же: "Его начальник дон Кондор сказал ему..." и т.д.

А ларчик просто открывался. Какую роль отыгрывает Александр Васильевич?

Генеральный судья и Хранитель больших государственных печатей торговой республики Соан, вице-президент Конференции двенадцати негоциантов и кавалер имперского Ордана Десницы Милосердной. Да он же фактически один из правителей Соана! Держится он соответственно.

"...сорвал бархатный берет с простым дорожным пером, торопливо, как бы отгоняя комаров, махнул им в сторону Руматы..."

"— Вы один, дон Румата? — спросил он отрывисто."

"— Вы сильно опоздали, дон Гуг, — сказал он неприятным голосом".

Все это принимается читателями за начальственное неодобрение. Тон действительно начальственный, вот только это говорит не Александр Васильевич, дядя Саша, а генеральный судья республики Соан. Это роль, которая стала настолько привычный, что опытный историк-наблюдатель уже не замечает, как и с кем говорит. Маска приросла к лицу.

Впрочем, бывает замечает и пугается:

Иногда я вдруг со страхом осознаю, что я уже давно не сотрудник Института, я экспонат музея этого Института, генеральный судья торговой феодальной республики, и есть в музее зал, куда меня следует поместить...

Страшно?

Еще как. Но еще страшнее становится, когда спрашиваешь себя, а как этот человек занял свои посты.

В одном шпионском детективе персонаж со смехом рассуждает, что если разведчик слишком долго проработает в некоторых странах, по возвращении его можно расстреливать автоматически. Что и говорить, авторы иногда ужасно "добры". И все же при всей заостренности мысль высказана понятная — наблюдение меняет человека и частенько не в лучшую сторону.

И когда в беседе с Антоном дон Кондор говорит, что все это уже пережил — будьте уверены, так и есть. Чувство беспомощности и собственной подлости — его слова. А также то, о чем он не говорит. Когда читатели и критики попрекают Антона в пренебрежительном отношении к местным жителям, будете уверены, у дона Кондора все это тоже есть, в том числе и благодаря его роли.

Ему некогда разъезжать верхом и с кем-то драться — понять можно. Поэтому оба раза, когда мы видим его, он появляется на вертолете.

Опасения, меры предосторожности, чтобы скрыть полет?

Ни малейших! "Легендой больше, легендой меньше".

Он давно вошел в роль, он не помнит женщину на фотографии, хотя, наверное, брал с собой самое дорогое. Он стал догматиком — Антон не так уж и неправ в этой характеристике, но догматизм — это защитная реакция психики, так что дон Кондор спокоен и невозмутим. Правда, как Александр Васильевич он спотыкается и мнется, давно разучившись говорить по человечески, когда решает предупредить Антона, как опасно держать в руках дона Рэбу.

А перед этим срывается:

— Тебе надо было убрать дона Рэбу, — сказал вдруг дон Кондор. — То есть как это "убрать"? На лице дона Кондора вспыхнули красные пятна. — Физически! — резко сказал он. Румата сел. — То есть убить? — Да. Да! Да!!! Убить! Похитить! Сместить! Заточить! Надо было действовать. Не советоваться с двумя дураками, которые ни черта не понимали в том, что происходит.Удивительно, но эту сцену тоже иногда воспринимают, как начальственный приказ, хотя на самом деле это классический нервный срыв. И заметьте, как меняется настроение Александра Васильевича. Сначала взлет эмоций: "Да. Да! Да!!!", а потом по нисходящей: "Убить! Похитить! Сместить! Заточит!" Поистерил и полегчало.

Да еще и отмахнулся от запаниковавшего Пашки: "Успокойся, пожалуйста, — сказал дон Кондор. — Ничего не случится. И хватит пока об этом".

И при этих словах возникает вопрос, а когда-то не совершал ли дон Кондор нечто противоречащее теории бескровного воздействия, а? Кажется, у Пашки возникла та же мысль:

Смотри, Антон. Ох, смотри!... О дядя Саше я не говорю, он здесь давно, не нам его переучивать. А вот ты...В переводе на нормальный человеческий язык это означает: "Дядю Сашу спасать поздно, но ты-то еще не пропал".

Стругацкие не рассказывают нам о прошлом Александра Васильевича, но, возможно, это более печальная история, чем история Антона/Руматы.

В том числе и потому, что он многого достиг — этого не получится с чистыми руками.

Дон Румата Эсторский

О главном герое повести можно говорить до бесконечности, но как только начинаешь это делать, понимаешь, что все не то. Зато вспоминаешь какую-то давнюю критическую статью, из которой не запомнилось ничего, кроме одной фразы: "братья Стругацкие смогли создать лирического героя нашей фантастики".

Удивительное дело, но с этим определением все вдруг становится на свои места. Действительно, что такое лирический герой? Это в некоторой степени отражение личности и взглядов авторов, персонаж, сосредоточенный на своих чувствах и переживаниях... Подходит к Румате, не правда ли?

И тогда понимаешь, что во многом повесть была написана лишь для того, чтобы персонаж смог выговорится. Его мысли, его монологи и диалоги и были самым главным, а все остальное — не более, чем антураж, декорация. Все ведь помнят фразу "Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят черные", не так ли?

Проблема заключается в том, что для многих читателей несколько красивых, пусть и верных фраз — это вовсе не достаточно для художественного произведения. И еще меньше они готовы принять ситуацию, когда персонажи — пусть выдуманные, но все же люди — рассматриваются как декорации. Читатели слишком часто сталкивались с похожей ситуацией в жизни, чтобы это не вызывало отторжения в литературном произведении.

"Да Румата же сноб! — твердят они. — Посмотрите, как презрительно он относится к местным. Как он их называет? "Колония простейших"!"

И при этом забывают при каких обстоятельствах были высказаны эти мысли. А произошло это, когда Румата, как он полагал, шел почти на верную смерть. Вот как это выглядело:

"Ужасно обидно, думал Румата. Если меня сейчас убьют, эта колония простейших будет последним, что я вижу в своей жизни. Только внезапность. Меня спасет внезапность. Меня и Будаха. Улучить момент и внезапно напасть. Захватить врасплох, не дать ему раскрыть рта, не дать убить меня, мне совершенно незачем умирать."

И чуть позже, после того, как Антон/Румата заговорил:

"Риск был страшный. Дону Рэбе стоило только мигнуть… Румата физически ощутил, сколько пристальных глаз смотрят сейчас на него поверх оперения стрел, — он-то знал, зачем идут под потолком спальни ряды круглых черных отдушин."

И вот что интересно, прекрасно отдавая себе отчет, что его могут убить в любой момент, главный герой все же идет вперед и говорит то, ради чего пришел. Чтобы спасти человека. Человека, которого он даже никогда не видел. Это явно не поведение сноба. Во всем мире это называется самопожертвованием.

Да, Румата неверно оценил ситуацию и его ошибка основательно упростила врагу организацию переворота. И все же это отчаянная и бесстрашная попытка спасти человека была, и о ней не стоит забывать. А ошибки, в том числе самые трагичные, неизбежны, когда людей разделяют столетия.

Дон Гуг, друг Пашка

О друге Антона/Руматы Пашке мы знаем несколько больше, чем об Александре Васильевиче, он же дон Кондор. И это не удивительно — авторы показывают нам его в детстве, а детство — как раз то время, когда формируется личность.

И что мы видим?

У Пашки в некотором роде счастливый характер. В меру увлекающийся — к идеализации не склонен (замечает, что Антон неправильно играет — у него Гекса Ируканский получается хорошим, а чего нет, того нет), в меру ленивый — это Антон с Анкой корпели над арбалетами, хотя и в разной степени точности, а Пашка просто взял пневматический карабин. Мол, арбалеты — это детство человечества, так зачем надрываться? Некая логика в этом есть.

А еще — балагур, болтун и хвастун. Дурного он, как правило, не замечает, пока оно не стукнет его по голове. Или чуть было не стукнет. Это я про игру в Вильгельма Телля. Заигрались детки! Причем до Антона уже дошло, что дело плохо — он только не знает, как выпутаться из ситуации, а Пашка все играет. Только в конце игры вдруг догадался. Испугался, конечно...

Но в принципе он отходчивый.

Да, испугался. Да, потом еще и поругался с другом Тошкой, вышел из себя. А потом все забыл. Мало ли что бывает между друзьями!

И в качестве наблюдателя на далекой средневековой планете он не сильно отличается от себя в подростковом возрасте. Разве что потолстел. Но в остальном такой же — краснощекий, веселый, не замечающий неприятных вещей. Ах да, еще и силач — подковы гнет и даже доламывает.

И по прежнему счастливый характер!

Это Антон еле держится (но все же держится). Это Александр Васильевич признает, как уже переживал чувство бессилия и собственной подлости. А у Пашки все проблемы как с гуся вода.

Додумался отправить Будаха из Ирукана подальше от герцогской опалы через Арканар. А то что Антон уже который раз твердит, что там все плохо — не верит. А Будах возьми, да и пропади после пересечения границы.

Что — задумался?

Нет, он по прежнему плохого не замечает. Вместо того, чтобы все же прислушаться к словам коллеги и друга, записи посмотреть, другие данные изучить, он на примере двух планет — эрудит-энтузиаст! — принимается доказывать Антону, что все в Арканаре в порядке, это рядовое выступление горожан против баронов.

Очаровательно, правда? Не решать, что происходит здесь и сейчас, не изучать имеющиеся материалы — здешние! — а ссылаться на другие планеты. Там же все было в порядке.

А про исчезновение Будаха что сказал?

Что ему "как-то неловко за Будаха". Оцените подбор слов — неловко.

И все?! Человек-то пропал. Человек, о котором он решил позаботиться. А потом другому человеку — другу, между прочим, придется рисковать головой, чтобы исправить эту ошибку.

Нет, не все. Еще обещал на днях заехать, посмотреть что и как. Не заехал. Видимо, вспомнил пример двух других планет и успокоился.

Антон дядю Сашу называл догматиком, а стоило бы еще и Пашку.

А уж его реакция на переворот в Арканаре и вовсе впечатляюща.

Да, проморгали, — сказал он. — А может быть, это не так уж страшно, Антон?Да что уж там — конечно, не страшно (да, это сарказм!). В стране произошел переворот, королевская семья уничтожена, королевство захвачено, множество людей перебито при явно отягчающих обстоятельствах, Арканар стал плацдармом для дальнейшей агрессии. А догадайтесь, кто следующий?

Да Ирукан же, где ты, Пашка, работаешь.

Почему?

Да потому что было громко объявлено, что короля отравил Будах — свидетелей этого деяния полно! А Будах — подданный герцога Ируканского. И, если вы помните, дон Гуг, именно вы оного Будаха отправили в Арканар.

А Соан на закуску — дон Кондор уже числится в списке врагов.

Впрочем, тут Пашке пришлось проснуться, когда у дяди Саши произошел нервный срыв — помните?

Тебе надо было убрать дона Рэбу..... Убить! Похитить! Сместить! Заточить!...Пашка вдруг обнаруживает (как и тогда — в детстве), что игры закончились — все всерьез. Реакция замечательная:

Вы что, товарищи, серьезно все это?... Убить, физически убрать... Вы что, с ума сошли?... В-вы... Вы знаете, до чего вы так докатитесь? В-вы понимаете, до чего вы так докатитесь, а?"С добрым утром, Павел!" — пусть там и вечер.

Все уже докатились, а вовсе не только твой друг Антон и дядя Саша. Еще 22 года назад докатились.

И когда в Эпилоге Пашка рассказывает Анке о случившимся с Антоном и Кирой, он выглядит повзрослевшим. С запозданием, конечно, но лучше поздно, чем никогда.

Тут не до шуток, не до легкомыслия и какая-то мысль упорно лезет в голову, только высказанная криво:

Помнишь анизотропное шоссе?... Я теперь часто вспоминаю это шоссе, — сказал Пашка. — Будто есть какая-то связь... Шоссе было анизотропное, как история. Назад идти нельзя. А он пошел. И наткнулся на прикованный скелет...Да, Паша, да, назад идти нельзя, вот только назад пошли все вы, а не один только Антон в далеком детстве.

И причина почему нельзя — простая.

Нельзя жить в обществе и быть от него свободным. С людьми надо говорить на доступном им языке. А какой язык доступен людям позднего Средневековья и раннего Возрождения? В основном — язык силы. Ну и кем станут люди будущего в прошлом? Ведь мораль — дитя времени, в каждом своя. И чтобы существовать в этом мире — по какой морали они должны жить?

А Пашке повезло. За счет пофигистического характера ему не пришлось платить так, как Антону, дяде Саше и многим другим, хотя его маска тоже приросла к лицу — помните, как непринужденно он сообщал, что "дрался с какими-то хамами"?

Но по настоящему опалило его только в конце — наблюдая за другими.

Счастливый характер...

Последний бой Руматы

«Видно было, где он шел, — сказал про своего друга и коллегу Пашка, он же дон Гуг. — Пришли во дворец... Там его и нашли. … И все вокруг... тоже... лежали... Некоторые спали, а некоторые... так... Дона Рэбу тоже там нашли...»

Картина понятна, не правда ли? Антон все же взялся за оружие всерьез.

Какие только мнения не высказывались о поступке Антона/Руматы за несколько десятилетий:

«С точки зрения землян, его руки в крови», — один из критиков.

«Вряд ли можно всерьез осуждать героя, в конце концов, все же обнажившего оружие», — другой критик.

«Из-за какой-то мести он устроил массовое убийство», — один из читателей.

«Его можно понять, у него девушку убили», — тоже читатель.

«Озверел!» — еще читатель.

«Включили кнопку берсеркера... боевое безумие...» — критики.

В целом, и здесь общее мнение понятно.

Но, скажите, дорогие друзья, а как вы вообще видите шанс Руматы выйти из этого конфликта бескровно? Вы всерьез полагаете, что это было возможно?

Давайте вспомним расстановку сил. К дому Руматы является большой отряд боевых монахов, у которых есть четкий приказ. Они по хозяйски принимаются молотить в дверь, заявляя: «Взломаем — хуже будет!» Ну, да, они в городе хозяева и они не собираются терпеть неповиновение. Некоторым сюрпризом оказывается присутствие дома Руматы и его угроза «Жить надоело?!»

Они испугались? Нет. Обещание перебить, как собак, тоже не произвело впечатления (да и как бы произвело, если все знают, что он не убивает?! Угрозы, которые не приводят в действие, не просто бессмысленны — они убеждают врагов в безнаказанности).

Единственную тревогу монахов вызвала перспектива, что Румату придется убить — вроде о нем приказа не было и может нагореть, но решение было принято быстро: «Покалечим и свяжем. Эй, кто там с арбалетами?»

То есть, вы поняли? Кира получила болты, которые предназначались Румате, просто он в это время наклонился за вторым мечом. Нет, его не собирались убивать, просто вывести из строя, связать, а потом выполнить приказ.

Реакция Руматы?

Он не рыдал, не пришел в ярость, не бился головой об стену. Он умер... Вот как это описывается: «Он постоял немного над нею, потом подобрал мечи, медленно спустился по лестнице в прихожую и стал ждать, когда упадет дверь...».

В принципе, сложилась патовая ситуация, когда никто не мог отступить. Румате отступать было некуда. Ну, куда вы денетесь из осажденного дома? А у монахов был приказ. Они не могли его не выполнить. С дисциплиной и выучкой у них все было гораздо лучше, чем у серых и королевской стражи. Помните, как Румата был поражен неправдоподобно точным строем боевых всадников монашеского ордена?

Как в этой ситуации разрешить конфликт бескровно? Выкинуть в окно тело Киры и сказать монахам, что им нечего делить?

Вы представляете подобный поступок Антона? Я — нет. Да и не помогло бы. Потому что приказ есть приказ. А монахи его не выполнили.

Авторы не стали описывать бой Руматы, но представить его не так уж и сложно.

Румата стоял в прихожей. Рано или поздно, дверь должны были высадить. Однако всем этим людям напасть на Румату одновременно было невозможно — тесно же. И что им оставалось делать?

Из Эпилога мы знаем, что дом Антона сгорел. И это понятно. Единственным способом убрать Румату с выгодной позиции, а заодно и выкурить обитателей дома, точнее, одну обитательницу — было швырнуть в дом факел. Факелы у монахов были.

Вот так Румата вышел на улицу. Может, у него и было желание умереть, но гореть в огне — это не тот вид смерти, который можно выбрать даже в отчаянии.

И вот тут монахи должны были понять, что все плохо, потому что Кира как раз не вышла. Они не выполнили приказ. Хуже того, они собственными руками уничтожили возможности для ареста заложника. И вот сейчас этот самый дон Румата пойдет к их начальству с жалобой (я не утверждаю, что Антон об этом думал, но монахи-то не могли не подумать). И что тогда с ними будет? Как наказывают в ордене нерадивых?

Полагаю, Антону понадобились все свои навыки, чтобы выжить, потому что только заставив его замолчать навсегда, монахи могли бы надеяться свалить на него свое невыполнение приказа. Так что с его стороны просто обезоруживать или ранить врагов было бесполезно, так как рано или поздно его задавили бы числом. Это уже было. Только на этот раз его бы добили.

Сражаться пришлось всерьез. Но бой — это очень много шума. Бой в недавно захваченном и усмиренном городе не мог не привести на подмогу монахам новых воинов. Что-что, но свою власть Орден устанавливал с размахом — о патрулях никто не забывал. Румата пробивался во дворец через вооруженные отряды, а вовсе не через толпы несчастных горожан, которые не успели убраться с его пути. Горожане как разумели вовремя прятаться — Антон это уже замечал.

Почему во дворец, а не к воротам из города? Да потому, что прекратить бойню можно только убрав того, кто отдает приказы. А это боевой магистр ордена Рэба.

Полагаю, Антон сам был удивлен, что ему все же удалось добраться до врага. У него почти не было шансов и в любом случае, он вряд ли рассчитывал выжить.

Но вот в чем можно почти не сомневаться, так это в том, что его беспримерный бой оказал положительное воздействие на арканарское общество, так как показал всем, что узурпатор и захватчик обязательно будет наказан.

Кто знает, возможно, в Арканаре даже сочинили поэму о рыцаре, который покарал убийцу короля и принца.

Прилетят, остановят, спасут?

В замечательном рассказе В. Журавлевой "Нахалка" юная героиня говорит: "Между прочим, Ромео дурак. Я вам объясню, как надо было украсть Джульетту".

Героиня рассказа была подростком, но многие литературные дискуссии проходят примерно на том же уровне. Вот довольно популярное мнение, почему главный герой повести "Трудно быть богом" Румата Эсторский был во всем неправ:

...первый пришедший в голову вариант, немедленно вызвать помощь и попытаться реанимировать Киру. Возможности медицины Полдня достаточно велики, головной мозг у неё не повреждён, попытка явно имела смысл.Отрубание рук и ног в средние века это практически тоже убийство, только мучительное. Да и не хотел Румата никого пугать. Он целенаправленно шёл убивать. Даже камеру снял, чтобы раньше времени его не остановили.Как правило, такие рассуждения меня озадачивают, в том числе из-за вольного обращения с текстом.

Почему я полагаю подобное обращение вольным?

Судите сами. Румата не снимал камеру (обруч с камерой), он изначально был без нее, потому что находился в постели. В постели он периодически начинал дремать, не слыша, что говорит любимая девушка, а тут вдруг — крайне неприятный сюрприз! — явление монахов. Чтобы выяснить, что стряслось, Румате пришлось откинуть одеяло и выбраться из кровати.

Какие тут камеры в обруче? Вы пробовали лежать в постели с обручем на голове?

И, кстати, это не первый случай, когда персонаж оказывается без обруча. Так он снимает его и прикрывает книгой, когда к нему впервые по ходу действия повести приходит Кира:

Это глаз бога, — сказал он. — Пусть закроется... — Он поднял ее на руки. — Это очень грешно, но когда я с тобой, мне не нужен бог.Обруч Румата снимает и когда отправляется к доне Окане. А никто ему не высказал за это недовольство — ни Александр Васильевич, ни друг Пашка. Никто не сказал: "Да ты спятил, друг?! Ты же вышел из дома. Тут дело не только в наблюдении, а как бы мы тебя вытаскивали, если бы ты без обруча попал в передрягу? Где было бы тебя искать?!"

Вот напомнить, как опасно держать дона Рэбу в руках, сообщить, что все дорогое должно быть на Земле или в сердце, чтобы нельзя было взять в заложники, дядя Саша смог (при этом извиняясь, что лезет в личные дела молодого коллеги), а сказать, чтобы не шлялся без обруча и камеры, не сказал. Может, это уже давно не такое уж и редкое явление среди историков-наблюдателей? Все ведь люди...

Но и это еще не все.

"Остановят... прилетят..."

А прилетят ли?

Совсем недавно на Румату в ходе переворота было совершено нападение. Поскольку обруч был на нем, все прекрасно фиксировалось. В ходе нападения он получил мощный удар копьем (да, я помню, его защита пробита не была, но вообще-то такой удар называется "покушением на убийство"), его топтали ногами, был убит принц — 10-летний ребенок! — сам Румата потерял сознание, в общем, догадаться, что дело плохо, не представляло труда.

Кто-то прилетел на помощь?

Нет.

И это не единственный пример удивительной расслабленности наблюдателей. Нет, не тех 250 человек, среди которых Румата трудится "в поле", а тех, кто принимает наблюдения.

Не верите? А вы вспомните мысли Руматы о тех "спринтерах", как их назвал недовольный дон Кондор, которые "сорвались".

Первый Стефан Орловский, он же до Капада. Во время публичной пытки восемнадцати эсторских ведьм зарубил судью и двух приставов. Был поднят на копья дворцовой охраной.

Да, тут все произошло очень быстро — среагировать наблюдатели не успели. Но ведь был еще Карл Розенблюм, он же торговец шерстью Пани-Па. Он — горожанин! — поднял крестьянское восстание и взял штурмом два города. Был убит стрелой в затылок. Вот тут вертолет за ним наконец-то прилетел, хотя о реанимации речь не шла. Смертельная рана.

Но, как вы думаете, сколько надо времени, чтобы взять два города? Или чтобы дойти от одного города до другого? Где все это время были те люди, которые должны были остановить это вопиющее безобразие?

Их не было.

Третий пример: Джереми Тафнат — совершил переворот, узурпировал власть и два месяца (2!!!) пытался внедрить Золотой век. Лишь через два месяца его похитила аварийная команда Института.

А где они были раньше — с самого начала, когда переворот только произошел? Их опять же не было.

Что это — равнодушие?

Да нет, это отсутствие внятной программы действий на случай экстремальных ситуаций — как выручать своих наблюдателей в сложных ситуациях и что делать, если сами наблюдатели "сорвутся". Люди доброго благополучного мира просто не в состоянии до конца понять, с чем будут сталкиваться в мире Средневековья (или, Ренессанса, который ничуть не добрей).

И само наблюдения. А с чего мы взяли, что где-то на базе люди 24 часа в сутки контролируют на мониторах происходящее с наблюдателями?

Наблюдателей на планете 250 человек. Сколько нужно людей на базе, чтобы "вести" их 24 часа в сутки?

А вот наблюдатели на Земле — это далековато. Да, после своей единственной пьянки Румата со стыдом думает: "Хорошие сцены наблюдали сегодня на Земле", но, возможно, ему просто хочется думать, что у него остается такая связь с родной планетой? За ним там наблюдают, он не один.

Но в том-то и дело, что если наблюдатели действительно на Земле — никто не сможет прилететь вовремя, чтобы спасти Киру, да и самого Румату. И, кстати, помните, как удалось найти Румату?

Нет, я вовсе не про "видно было где он шел", а про то, что передатчик не играл в этом ни малейшей роли. И опять же, не потому, что обруч оставался в доме — это полнейшая чепуха. Находится ли обруч на голове Руматы или под книгой — звук-то писаться должен, так что сообразить, что на дом и Румату совершено нападение, было можно.

Вот только запоздавшая помощь пришла не из-за передатчика. Просто пожар в доме заметил патрульный дирижабль, вот он и пошел на помощь. Если бы он пролетал раньше нападения — Румата имел бы все шансы сгинуть и только потом, разбирая архив записей с передатчиков, наблюдатели поняли бы (примерно), что произошло.

Спросите, а к чему я это веду?

А к тому, что все действия наблюдателей показывают насколько они чужды этому миру. Когда Румата рассуждал, насколько они слабее Ваги в этом мире, он был прав.

Строго говоря, делать им здесь нечего.

Спринтеры или маска прирастает к лицу

Пашка опустил руки:

— Вообще-то ты играешь не по правилам, — сказал он Антону. — У тебя все время получается, что Гекса хороший человек.

Это из Пролога повести "Трудно быть богом". Одна из тех подсказок, о чем повесть. Не о приключениях (хотя первоначально авторы хотели написать именно веселую приключенческую повесть), не о помощи развитых стран развивающимся (есть такая версия), не о Средневековье, а о том, что такое хорошо и плохо, и о том, как это плохо влияет на свидетеля.

Собственно, вот это влияние мира на человека извне и было первоначальной идеей авторов. Потом появилось другое, когда они пожелали сказать громкое "Вот вам!", разозлившись на тех, кто управлял культурой в 1960-х годах. И все же первоначальная идея никуда не делась, она все время прорывается среди рассуждений о серых и черных.

В самом деле, как должны существовать люди из доброго светлого мира в мире Средневековья? В мире, где есть неравенство, жестокость, где с легкостью льется кровь?

Требуется соответствующая подготовка. И главный герой повести Антон, он же Румата Эсторский в цветах и красках вспоминает эту подготовку:

На Земле это нам и в голову не приходит. Там мы здоровые, уверенные ребята, прошедшие психологическое кондиционирование и готовые ко всему. У нас отличные нервы: мы умеем не отворачиваться, когда избивают и казнят. У нас неслыханная выдержка: мы способны выдержать излияния безнадежнейших кретинов. Мы забыли брезгливость, нас устраивает посуда, которую по обычаю дают вылизывать собакам и затем для красоты протирают грязным подолом. Мы великолепные имперсонаторы, даже во сне мы не говорим на языках Земли....И что же?

Не помогает.

Мы не знаем, что такое психологическое кондиционирование, но явно какое-то воздействие на психику. Вот только сползает оно с людей. Как вспоминает дон Кондор, он же наблюдатель Александр Васильевич (дядя Саша), некоторые, послабее, сходили с ума — их лечат.

С теми, кто оставался в здравом уме, обстоятельство складывались не лучше. Есть еще те, кого дядя Саша неодобрительно называет "энтузиастами, черт бы их побрал... Спринтеры с коротким дыханием". В повести вспоминают троих из них: Стефан Орловский, он же дон Капада, Карл Розенблюм, он же торговец шерстью Пани-Па, Джереми Тафнат.

Между прочим, из этих троих двое погибли.

А есть другая проблема — маска прирастает к лицу. В какой-то миг Антон с ужасом думает, что перестал изображать высокородного хама, а стал им.

Думаете, он один такой? Другие, мол, выдержанней?

В том-то и дело, что нет. Взглянем на все понимающего Александра Васильевича — там маска не прирастает, потому что уже давно приросла!

О чем он сам и говорит:

Иногда я вдруг со страхом осознаю, что я уже давно не сотрудник Института, а экспонат музея этого Института, генеральный судья торговой феодальной республики, и есть в музее зал, куда меня следует поместить. Вот что самое страшное — войти в роль.Давно вошел. Достаточно посмотреть, на какой тон он периодически сбивается при разговорах с Антоном и Пашкой. При этом он не является их начальником, как кажется некоторым читателям, у него просто стаж больше.

Между прочим, он зря говорит про спятивших "те, кто послабее". Личность этих людей оказалось сильней психологического кондиционирования. Им от этого не легче, но это не признак слабости.

Но самое грустное, что ситуация "маска прилипла к лицу" как раз и обеспечивает выживание в этом мире. Не случайно Александр Васильевич стал генеральным судьей республики. И, будьте уверены, в качестве судьи крови он пролил намного больше, чем после гибели Киры Антон-Румата, только не лично.

Помните рассуждения о соанских верфях, где работников замордовали до полной потери инстинкта самосохранения? Да, Александра Васильевича тогда еще не было на планете, но неужели, вы полагаете, ему ни разу не приходилось выносить приговоров в аналогичных ситуациях?

И, как по вашему, этот человек будет возвращаться на Землю? Каким он будет уже в родном мире?

Да его самого потребуется лечить. В общем-то реакция "спринтеров" из светлого мира будущего выглядит гораздо более здоровой, чем правильная реакция дона Кондора.

Вот и получается, что не только историки-наблюдатели так или иначе воздействуют на наблюдаемый мир. Этот мир тоже воздействует на них — и калечит.

Одни погибают, других требуется лечить вне зависимости от того, какой путь они выберут.

Не дело объяснять одно произведение с помощью другого и все же в этот раз я попробую. Рассказ 1982 года "Берегись, Наварра!" Георгия Шаха (Г. Шахназаров). В светлом будущем исследователи отправляют в прошлое наблюдателя. Вмешиваться в историю ему нельзя. Но когда герой становится свидетелем готовящегося убийства Генриха IV, он не выдерживает и предупреждает его. То самое — "Берегись, Наварра!".

А потом оказывается, что никакого путешествия в прошлое не было. Это была имитация путешествия, а цель — проверить, может ли человек не вмешаться в происходящее. Так вот, хороший человек не может безучастно наблюдать за трагедией, он попытается ее предотвратить. Поэтому проект по путешествиям в прошлое закрывается. Нечего людям там делать!

Собственно, то же самое мы видим и в повести Стругацких. Нечего людям светлого будущего делать в прошлом — пусть это история и другой планеты. Вот только там, в будущем, через десятилетия после истории Антона-Руматы люди приняли другое решение. Тогда-то и появились прогрессоры. Правда, их никто не любит.

Наверное, чуют что-то.

Румата и "спринтеры" — спятили или нет?

Помните в повести "Трудно быть богом" Стругацких разговор Антона/Руматы и дона Кондора/дяди Саши? И размышления Руматы?:

— Нужно, наконец, твердо понять, что ни ты, ни я, никто из нас реально ощутимых плодов своей работы не увидим. Мы не физики, мы историки. У нас единицы времени не секунда, а век, и дела наши это даже не посев, мы только готовим почву для посева. А то прибывают порой с Земли… энтузиасты, черт бы их побрал… Спринтеры с коротким дыханием…

Румата криво усмехнулся и без особой надобности принялся подтягивать ботфорты. Спринтеры. Да, спринтеры были.

Десять лет назад Стефан Орловский, он же дон Капада, командир роты арбалетчиков его императорского величества, во время публичной пытки восемнадцати эсторских ведьм приказал своим солдатам открыть огонь по палачам, зарубил имперского судью и двух судебных приставов и был поднят на копья дворцовой охраной. Корчась в предсмертной муке, он кричал: "Вы же люди! Бейте их, бейте!" — но мало кто слышал его за ревом толпы: "Огня! Еще огня!.."

Примерно в то же время в другом полушарии Карл Розенблюм, один из крупнейших знатоков крестьянских войн в Германии и Франции, он же торговец шерстью Пани-Па, поднял восстание мурисских крестьян, штурмом взял два города и был убит стрелой в затылок, пытаясь прекратить грабежи. Он был еще жив, когда за ним прилетели на вертолете, но говорить не мог и только смотрел виновато и недоуменно большими голубыми глазами, из которых непрерывно текли слезы…

Дальше идет описание действий третьего "сорвавшегося" наблюдателя. И вместе с Руматой вы первоначально вполне себе возмущаетесь подобной невыдержанностью.

И многие точно так же возмущаются в финале, когда читают "... видно было, где он шел". — Как же так? Озверел, псих, его руки в крови...

Вот только во второй главе как вам рассуждение Антона о способностях наблюдателей?

У нас отличные нервы: мы умеем не отворачиваться, когда избивают и казнят. У нас неслыханная выдержка: мы способны выдерживать излияния безнадежнейших кретинов. Мы забыли брезгливость, нас устраивает посуда, которую по обычаю дают вылизывать собакам и затем для красоты протирают грязным подолом.Как по вашему, это нормально?

Я спрашиваю не про посуду и излияния кретина. Я про избиения, казни и пытки — для хорошего человека нормально просто наблюдать такое? Не пытаться прекратить? Особенно для человека из светлого будущего? И не надо говорить "они должны, надо терпеть, а как же разведчики?" Они не разведчики, от их выдержки не зависят жизни тысяч людей.

Так все же — нормально это или нет?

Нет, ненормально. Но они же это делают!

И вот тут на помощь приходят несколько слов из повести, которые обычно все забывают. Читатели упорно говорят о выдержке, сильном или слабом характере, об обязанностях разведчиков, о цели, но забывают, что все наблюдатели-земляне перед отправкой на средневековую планету проходят "психологическое кондиционирование".

Да им попросту вмешиваются в психику! Отключают нормальную реакцию на происходящее зверство. Потому что без этого ни один из них не смог бы мириться с происходящим и ничего не предпринимать.

Вот только не у всех это психологическое кондиционирование срабатывает. И это вовсе не свидетельствует о недостатках людей, с кем не сработало — вообще-то наоборот. Их личности оказались сильнее вмешательства в психику. И, как и каждый хороший человек, они не могли не дать отпор несправедливости и зверству. Чаще всего за это приходилось платить жизнью. И полагаю, они это прекрасно понимали.

А вот что делать с теми, кто вполне себе существует под воздействием кондиционирования? Дядя Саша, веселый друг Пашка, остальные наблюдатели? Вы ведь понимаете, что человек, неплохо чувствующий себя среди средневекового зверства, совершенно не подходит для жизни в светлом мире будущего? Представляете, как он будет себя вести дома? И в связи с этим становится понятным запрет наблюдателям на убийство — потому что после кондиционирования этот запрет остается одним из немногих якорей для людей, лишенных нормальных чувств.

И, конечно, встает вопрос: А как им возвращаться?

Если перед наблюдением историкам в поле проводят психологическое кондиционирование, то по возвращении нормальные чувства надо возвращать. Вот только это создает новую проблему. Потому что возвращение чувств несет и осознание сделанного, точнее — не сделанного. И это осознание может стать непереносимой тяжестью.

Антон может утешить себя хотя бы тем, что он попытался остановить зверство. У Пашки такого утешения не будет.

Почему они не прогрессоры

Часть 1. Способ мышления

Казалось бы, простой ответ — в повести "Трудно быть богом" даже слова такого нет, да и авторы всегда утверждали, что прогрессоры появятся только через несколько десятилетий после окончания действия повести.

Ан нет! Читатели все равно не верят. Им подавай разведку, правильно или не правильно организованную, драйв, а всякие там историки-наблюдатели... да как можно?! В общем, шпионские сериалы — зло!

Хорошо, тогда давайте разберемся, чем прогрессор (разведчик) отличается от историка-наблюдателя.

Цели, силы, средства, тип мышления... Если все это разбирать, вы обнаружите, что они принципиально разные.

Прогрессор решает задачу здесь и сейчас. Его выводы, его действия не зависят от того, что когда-то произошло на пяти других планетах. Он не теоретик, он практик. При этом его горизонт планирования не слишком далек.

А что у наших персонажей?

У них есть Базисная теория феодализма. Как не без яда рассуждает Антон "Разработанная в тиши кабинетов и лабораторий, на пыльных раскопах, в солидных дискуссиях".

Они спорят о терминах — "Не шутите с терминологией, Антон! Терминологическая путаница влечет за собой опасные последствия" (а вот разведчик мог бы сказать: Да хоть горшком назови, только в печку не ставь").

Все они не просто эрудиты, они специалисты по земной истории и истории других планет. Пашка доказывал, что Антон не прав, ссылаясь на историю двух планет! А вот для разведчика-прогрессора имело бы значение только "здесь и сейчас".

И не только три действующих героя — Антон, Пашка и дядя Саша — являются знатоками истории. То же касается и мельком упомянутых персонажей.

Карл Розенблюм — крупнейший знаток крестьянских войн в Германии и Франции.

Джереми Тафнат — специалист по истории земельных реформ.

Какая специализация у Антона, мы не знаем, но догадаться можно — скорее всего что-то вроде "Королевский двор [Франции, Англии?] эпохи раннего Ренессанса".

Все эти люди рассуждают как кабинетные ученые, а они — вот ведь беда! — "в поле".

Правда, судя по некоторым деталям — правила меняются, многое не продумано (в том числе и то, что местные могут проверить их золото) — работа "в поле" началась относительно недавно и дядя Саше может и не первый, но один из первых. Руководство Института пытается подготовить сотрудников для полевых работ, но даже в самых хорошо отработанных системах случаются проблемы. А здесь работа только начинается. В общем — инструкции всегда пишутся кровью.

И, кстати, в этой связи несколько циничное замечание Пашки на переворот в Арканаре — "А, может быть, это не так уж и страшно?" — имеет простое объяснение. Потому что материала для исследований они получили выше крыши. Теоретикам будет, с чем работать.

Правда, для историка важно не только собрать данные, но и сделать выводы — самому сделать, тем более что все эти люди специалистами уже являются. Но вот в Базисной теории феодализма усомнился только Антон. При этом именно его чаще всего и упрекают в непрофессионализме. А вот его коллеги и друзья не заметили ничего.

Что бы кто не говорил, но не так-то и легко выступить против того, что "все знают".

Часть 2. Методы вмешательства

И вес же подобные рассуждения не убеждают читателей и они утверждают, что раз персонажи хоть немного вмешиваются в исторический процесс чужой планеты, значит, они прогрессоры.

Но действительно ли любое вмешательство является прогрессорством?

Нет.

Судите сами, прогрессорство — это в той или иной степени внедрение нового. Вы можете вспомнить подобное действие со стороны наблюдателей?

Я могу вспомнить только одно, и об этом мы поговорим позже. Но все же — чем отличились наблюдатели?

Дон Гуг (Пашка) предотвратил полный разгром Арканара, когда королевские войска потерпели поражение в войне с герцогством Ируканским. Вот только это не прогрессорство — это самое обычное участие влиятельного придворного в политическом процессе. Кто-то предлагает полностью разгромить врага, кто-то полагает, что выгоднее его пощадить, кто-то предложит основательно ограбить — все эти действия находятся в рамках существующего общества и не предлагают ничего нового.

Или вот попытки спасти кого-то из книгочеев. Прогрессорство?

Тоже нет. Эти книгочеи уже существуют, они появились вовсе не благодаря землянам, а благодаря развитию местного общества. Вот если бы земляне начала создавать школы...

Впрочем, даже созданная школа не обязательно стала бы признаком прогрессорства — вопрос был бы в том, чему в школе учат. А так-то вельможи вполне себе создавали школы и академии и это было в порядке вещей. В этом не было решительно ничего нового. Как и в желании Руматы пристроить брата Нанина в Патриотическую школу — вельможи постоянно кому-то покровительствовали.

"Но они же летали на вертолете! — возмущаются читатели. — Разве это не признак прогрессорства?"

Нет, друзья мои, нет. Потому что для людей Средневековья и Возрождения было совершенно нормально думать, будто колдун, к примеру, может летать и даже мгновенно перемещаться в пространстве. Вы почитайте Жана Бодена. Ученый, он совершенно серьезно в это верил. Не удивительно, что вывод того же Араты Горбатого, когда Антон освободил его, прилетев на вертолете, а потом рассказал о своем происхождении, был вовсе не таким, как можно было бы ожидать. Он заявил, что оказывается (обидно-то как!) — церковники были правы и на небесах живут боги. Его взгляды и мысли благополучно остались в привычных понятиях своего общества.

Да и сама ситуация, когда вельможа освобождает мятежника — даже мужика — не была для Средневековья чем-то удивительным. К примеру, в повести дон Рэба подкармливал остатки разбитой крестьянской армии дона Кси и Пэрты Позвоночника — и это решительно никого не удивляет!

"Ну, хорошо, а золото удивительной чистоты? И его количество! Разве это не разрушало экономику и тем самым не подталкивало общество?"

Нет. Потому что это в современном обществе деньги все время находятся в обороте и увеличение их количества может создать серьезные проблемы. Но в Средневековье и даже Возрождение ситуация была иной. Ценности чаще становились сокровищами, то есть они изымались из оборота. К тому же короли и вельможи вполне могли расплавить монеты, чтобы ювелиры изготовили из них украшения или посуду. Бывало и обратное, когда посуду и украшения переплавляли, чтобы отчеканить монету.

Да, я знаю, что может напомнить знаток истории и экономики — революцию цен в XVI веке, но там золото из Нового Света ввозили в Европу целыми кораблями. Наблюдатели в повести намного скромнее — у них нет шансов привести общества средневековой планеты к такому же результату.

Даже когда наблюдатели срывались — те самые "спринтеры" — они действовали в рамках, принятых местным обществом. Крестьянская война дело обычное (Карл Розенблюм, он же Пани-Па). Как и убийство судей во время пытки эсторских ведьм (Стефан Орловский, он же дон Капада). Представьте себе, в истории такое случалось, знать убивала судей Инквизиции — публично в том числе. Так что тоже ничего, выходящего за рамки принятого в обществе. Даже попытки установить Золотой Век в истории тоже были — как в античность, так и в Средневековье.

Впрочем, одно прогрессорское деяние я все же могу назвать, хотя результат оказался несколько не таким, как ожидалось персонажем.

Дон Румата Эсторские пытался ввести в употребление носовые платки! И на время даже получилось, но... Через месяц мода увела это внедрение совсем в другую сторону — появились франты, носившие на согнутой руке целые простыни, концы которых элегантно волочились по полу.... В общем, с гигиеной не получилось. С унитазом, кстати, тоже — чудачество, просто чудачество столичного кавалера. Но утешу вас — в нашей истории с унитазом в XVI веке тоже не получилось, не оценили современники — странно и дорого!

Так что, подведем итоги — ничего, хотя бы отдаленно напоминающего прогрессорскую деятельность наблюдатели с Земли не совершили. Они честно оставались в рамках тех обществ, в которых им приходилось жить.

Возрождения что-то не видать...

На самом деле такой фразы в повести Стругацких нет. Это из экранизации. Но даже без экранизаций многие люди уверены, что в повести описано жутко мрачное и непривлекательное общество — в котором невозможно найти ни одной светлой черты.

Но так ли это?

Главный герой повести дон Румата Эсторский много размышляет о грязи и жестокости мира, в котором оказался, но это и понятно — он чужой здесь, он человек мира Полудня, ему трудно разглядеть красоту в окружающей его дикости Средневековья. Точнее... уже не совсем Средневековья.

Говорите, Возрождения там не наблюдается?

Но тот же Румата/Антон рассуждает, что еще недавно Арканарский двор был одним из самых просвещенных в Империи. Не просто роскошный, не просто многолюдный, а просвещенный!

"При дворе содержались ученые, в большинстве, конечно, шарлатаны, но и такие, как Багир Киссэнский, открывший сферичность планеты; лейб-знахарь Тата, высказавший гениальную догадку о возникновении эпидемий от мелких, незаметных глазу червей, разносимых ветром и водой; алхимик Синда, искавший, как все алхимики, способ превращать глину в золото, а нашедший закон сохранения вещества. Были при Арканарском дворе и поэты, в большинстве блюдолизы и льстецы, но и такие, как Пэпин Славный, автор исторической трагедии «Поход на север»; Цурэн Правдивый, написавший более пятисот баллад и сонетов, положенных в народе на музыку; а также Гур Сочинитель, создавший первый в истории Империи светский роман — печальную историю принца, полюбившего прекрасную варварку. Были при дворе и великолепные артисты, танцоры, певцы. Замечательные художники покрывали стены нетускнеющими фресками, славные скульпторы украшали своими творениями дворцовые парки. Нельзя сказать, чтобы Арканарские короли были ревнителями просвещения или знатоками искусств. Просто это считалось приличным, как церемония утреннего одевания или пышные гвардейцы у главного входа."

А еще вспоминаются лавки, торговавшие книжными раритетами на всех живых и мертвых языках Империи, обсерватория, университеты, обычный торговец оружием, способный часами говорить о поэзии, оживленный арканарский порт, где можно встретить представителей чуть ли не всех народов Запроливья — а это корабли, активная торговля, развитие товарно-денежных отношений..

Так что описывают авторы? Да то самое — арканарское Возрождение во всем его блеске и противоречии.

Вы скажете, что обсерваторию и лавки сожгли, ученых разогнали, лейб-знахаря Тату и отца Гаука повесили? А кто сказал, что в Возрождение все было благостно? Строго говоря, все это уже было и неоднократно — веселые башни, пытки, виселицы и костры. И при этом удивительные книги, открытия и свершения. И отец Гур, против воли ощущающий, что в его душе рождается новый роман. И напишет — куда он денется. И кто станет его персонажем — возможно, дон Румата?

И описанный в повести мир, да и сама повесть, вовсе не выглядят безнадежно мрачными, так что доктор Будах был не так уж и неправ, когда говорил о совершенстве своего общества (да-да, для своего времени). Просто это надо увидеть, а чтобы видеть, надо быть в этом обществе своим. Да и читателям было бы неплохо отбросить предубеждение и забыть все то, что понаписали за несколько десятилетий критики. И просто взять и прочитать текст повести. Заново, как в первый раз. Это того стоит.

Восток или Запад?

Когда читаешь повесть, создается стойкое ощущение, что в ее антураже сочетается несочетаемое.

"Опять рассматриваете декорации! — возмущенно скажет какой-нибудь критик. — Повесть не об этом. Читайте диалог Руматы и Будаха".

И во многом будет прав — мир Арканара для авторов не более, чем декорация, антураж, который не имеет особого значения. Но если подходить к делу с этой точки зрения, то как адекватно экранизировать повесть? Киноискусство очень конкретно.

Легче всего поставить спектакль. В самом деле, если главное в повести монологи и диалоги, то можно по старой традиции установить в одном углу сцены табличку "Арканар", в другом — "Пьяная берлога", а между ними — "Дорога", после чего менять таблички по мере надобности, а актеров наряжать в зависимости от ролей в черные, серые, белые и алые трико, ну, еще выделять наблюдателей-землян теми самыми обручами на головах. Дешево, лаконично и доходчиво. Хотя молодые, скорее всего, такой спектакль не примут — они мыслят очень конкретно.

Так все же — какие декорации придумали авторы для своей повести, что там — Восток или Запад?

Ношение двух мечей, некоторые имена — Румата, Сатарина — наводят на мысли о Японии, все же не зря Аркадий Стругацкий был переводчиком с японского языка. Особенности арканарской бюрократии и вечные попытки дона Тамэо подать прошения на высочайшее имя по регламентации жизни низших сословий вызывают в памяти Китай. Но упоминаемые береты, ботфорты, шпоры, брыжи, камзолы с бантиками и сонеты (!) свидетельствуют в пользу Запада. А ведь упоминаются еще и боевые верблюды! Хорошо, что в Арканаре их нет.

В общем, не удивительно, что повесть так трудно экранизировать. Первая экранизация ориентировалась на фэнтезийный Восток. Вторая — на утрированный западный мир Босха. Кто был прав? Никто.

Да, в повести Стругацких отображен мир Запада (мы, кстати, тоже его часть), пусть и с некоторыми вкраплениями Востока (А почему бы и нет? В одной из книг XVI века уже приводятся изображения предметов из Японии).

Время? Довольно расплывчатое. Оружие и архитектура XIV-XV веков, одежда — XVI-XVII, литература XV-XVI веков.

Но, в любом случае, это не мрачный мир А. Германа, а мир яркий и красивый — в повести это временами проскальзывает даже в восприятии Антона/Руматы. Хотя да, в этом красивом мире нет привычки мыться (что, кстати, тоже говорит против Востока).

Итак, королевство Арканар с узкими улочками, особняками с остроконечными башенками, кораблями, словно сошедшими с миниатюр средневековых рукописей, яркими одеждами в стиле "вырви глаз", ренессансной музыкой и кое-где оставшимися картинами...

А в чем же трагедия?

В том, что творят люди в этих декорациях. В контрасте красоты и зверства.

Может, у кого-то получится это снять?

Кровь на руках или сок земляники?

"Она робко потянулась к нему и тут же отпрянула. На пальцах у него... Но это была не кровь — просто сок земляники"

На основании этих трех предложений многие читатели (впрочем, первыми были критики, точнее, один критик) сделали вывод, будто с точки зрения людей Полудня руки Антона остались навеки в крови, а сам он стал изгоем, как убийца.

Интересно, правда? Ведь делая такие выводы, читатели начисто отказывают людям будущего в эмпатии и элементарном здравом смысле.

Да и сами они помнят, что речь шла о завоевателях и убийцах? Как там в повести описываются последствия их действий?:

«Город был поражен невыносимым ужасом. Красноватое утреннее солнце угрюмо озаряло пустынные улицы, дымящиеся развалины, сорванные ставни, взломанные двери. В пыли кроваво сверкали осколки стекол. Неисчислимые полчища ворон спустились на город, как на чистое поле. На площадях и перекрестках по двое и по трое торчали всадники в черном — медленно поворачивались в седлах всем туловищем, поглядывая сквозь прорези в низко надвинутых клобуках. С наспех врытых столбов свисали на цепях обугленные тела над погасшими углями. Казалось, ничего живого не осталось в городе — только орущие вороны и деловитые убийцы в черном.»

И дальше:

«А как пахли горящие трупы на столбах, вы знаете? А вы видели когда-нибудь голую женщину со вспоротым животом, лежащую в уличной пыли? А вы видели города, в которых люди молчат и кричат только вороны?»

Антон/Румата охарактеризовал все это предельно просто (и никто из коллег ему не возразил): «феодально-фашистская агрессия». И нельзя сказать, что в данном случае он ошибся.

Так неужели читатели полагают, что по отношению к тем, кто осуществляет фашистскую агрессию, возможны какие-то иные меры воздействия?

Возможно, кто-то будет уверять, что монахи Ордена не ведали, что творят, были обмануты, их отправили в степь, в снега, на неминуемую смерть…

Ой, это из другой истории. Но все же, вы всерьез считаете, что таких людей можно вразумить уговорами?

Они и на угрозы-то особого внимания не обратили, что уж говорит об уговорах. Хотя, возможно, читатели хотели сказать, что проблема в том, что жители светлого мира Полудня не ожидали, что один из них может повести себя как воин далекого прошлого и при этом продемонстрировать редкую эффективность, что и вызвало страх?

Но давайте посмотрим, о чем в Эпилоге повести говорили Пашка и Анка:

«— Слушай, Паша, — сказала Анка. — Может быть, мне не стоило приезжать сюда?

— Нет, что ты! Я думаю, он тебе обрадуется...

— А мне все кажется, что он прячется где-нибудь в кустах, смотрит на нас и ждет, пока я уеду.

Пашка усмехнулся.

— Вот уж нет, — сказал он. — Антон в кустах сидеть не станет. Просто он не знает, что ты здесь. Ловит где-нибудь рыбу, как обычно.

— А с тобой как он?

— Никак. Терпит. Но ты-то другое дело...

Анка сказала:

— Ты не давай ему много думать. Ты с ним все время о чем-нибудь говори. Глупости какие-нибудь. Чтобы он спорил.

Пашка вздохнул.

— Это я и сам знаю. Да только что ему мои глупости?.. Послушает, улыбнется и скажет: «Ты, Паша, тут посиди, а я пойду поброжу». И пойдет. А я сижу... Первое время, как дурак, незаметно ходил за ним, а теперь просто сижу и жду. Вот если бы ты...

Анка вдруг поднялась. Пашка оглянулся и тоже встал. Анка не дыша смотрела, как через поляну к ним идет Антон — огромный, широкий, со светлым, не загорелым лицом. Ничего в нем не изменилось, он всегда был немного мрачный.

Она пошла ему навстречу.

— Анка, — сказал он ласково. — Анка, дружище...

Он протянул к ней огромные руки. Она робко потянулась к нему и тут же отпрянула. На пальцах у него... Но это была не кровь — просто сок земляники.»

И где здесь страх? Есть беспокойство за друга, а вот страха нет. Люди Полудня забыли о страхе перед другим человеком, даже когда для этого есть основания (ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство — никто не отменял). И Анка не боится.

А вот задумывались ли вы, почему Пашка первое время все время ходил за Антоном?

Да потому, что боялся, как бы тот чего с собой не сотворил. Да и Анка беспокоится о том же, поэтому и советует: «Ты не давай ему много думать. Ты с ним все время о чем-нибудь говори. Глупости какие-нибудь. Чтобы он спорил», иными словами предлагает один из способов вырвать Антона из глубин переживаний.

Но она же отшатнулась от него, — можете возразить вы. — Она же приняла сок земляники за кровь!

А эта реакция полностью соответствует опасениям друзей, как бы Антон под гнетом страданий не поднял руку на себя. Люди Полудня не умеют бояться кого-то. Зато могут бояться за кого-то. Да и робость Анки перед давним другом была вызвана тем, что некогда дети — они давно стали взрослыми. Старые отношения закончились. Впереди ждет что-то новое. Потрясения и войны тоже заканчиваются, и жизнь продолжается.

На руках у Антона сок земляники. История заканчивается тихо, грустно и светло.