Станислав Игоревич Зельвенский

100 ужасов Станислава Зельвенского

Глава 1

Станислав Игоревич Зельвенский

«Птицы», 1963. Фото: Legion-Media

«Невеста Франкенштейна», 1935. Фото: Legion-Media

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Это не «100 лучших», не «100 главных» и даже не совсем «100 любимых». Здесь нет «Психо» и «Сияния», «Техасской резни бензопилой» и «Чужого», «Кабинета доктора Калигари» и «Уродцев», «Кэрри» и «Хэллоуина», «Челюстей» и «Полтергейста», «Ребенка Розмари» и «Изгоняющего дьявола», «Крика» и «Ведьмы из Блэр», «Ночи живых мертвецов» и «Нечто» — и некоторых других названий, без которых такой топ, казалось бы, немыслим.

Как так?

Очень просто: когда я только сел собирать эту книжечку, я понял, что хоть убей не могу выдавить из себя что-нибудь мало-мальски интересное про тот же «Психо» — фильм, о котором написаны тома более умными людьми, в котором каждый миллиметр рассмотрен под лупой, с которым все давным-давно понятно. В тысячный раз выкапывать труп мамы Нормана Бейтса — неспортивно и ни мне, ни другим не доставит никакого удовольствия.

Поэтому я решил исходить из того, что двадцать-тридцать картин из платинового кинофонда уважаемый читатель или уже видел, или посмотрит без моих советов. Какие-то всенародные хиты в сотню все равно попали: обойтись без «Молчания ягнят», которое я стабильно пересматриваю раз в пару лет, мне показалось нечестным. Но в целом я старался чуточку отойти от стандартного набора и вместо «Носферату» Мурнау и «Суспирии» Ардженто, безусловно великих, упомянуть лучше «Носферату» Херцога (все же не Эггерса) и «Суспирию» Гуаданьино. Мне хотелось сделать акцент на курьезном, недооцененном, незаслуженно забытом. Хотя для всерьез интересующихся хоррором здесь, конечно, будет не так много неожиданностей.

Как знает любой человек, составлявший публичные списки чего-то любимого (то есть в эпоху Letterboxd и Goodreads почти любой человек), это мучительное, убивающее душу занятие. Я провел долгие бессонные часы, раздумывая, без какого из фильмов Марио Бавы или Джорджа Ромеро обойтись никак невозможно. Как правило, в конце концов я доверял сердцу. Неудивительно, что большинство моих решений не выдержит никакой профессиональной критики.

В целом я исходил из правила «один режиссер — один фильм», но в паре случаев позволил себе его нарушить: в исключения попали Дэвид Кроненберг, Джон Карпентер и Джеймс Уэйл. Почему? У меня нет рационального объяснения, но никто не станет спорить, что это хорошая компания.

Еще проблема: где кончается хоррор и начинается триллер, или драма, или сайфай? Корректно ли называть хоррором, допустим, «Ночь охотника»? А, скажем, «Зеленую комнату»? А, например, «Посетителя Q»? Спорить можно бесконечно (я заглядывал в интернет: бесконечно!). Обычно я предпочитал вовсе не трогать пограничные случаи.

Отдельная история — хоррор-комедии. Здесь было проще, поскольку в этом жанровом браке редко появляется на свет что-то действительно стоящее. Несколько смешных фильмов я включил, но все они в первую очередь хорроры (да, по-моему, «Битлджус» — это довольно страшно).

Понятно, что какие-то фильмы я люблю меньше, чем они того заслуживают, а какие-то — несомненно больше. Какие-то (их десятки и десятки) банально не влезли. Какие-то я пересмотрел и разочаровался. Какие-то малодушно постеснялся включать в солидное издание (прости, «Франкеншлюха»!). Какие-то, хотя однажды они произвели на меня впечатление, я просто не возьмусь рекомендовать незнакомым людям («Мученицы», я смотрю на вас — точнее, не смотрю).

Как у всех кинозрителей, у меня есть не только пристрастия, но и антипатии. Я ровно дышу, например, к Гильермо дель Торо или Сэму Рэйми, их в списке нет (кто-то, я знаю, дочитает только до этого места). Не для меня кровавые пиры Хершела Гордона Льюиса и страстные вампирши Хесуса Франко, каннибалы Руджеро Деодато и гонконгская «категория III». «Возвышенный хоррор» имени студии A24 за редким исключением кажется мне перехваленным. Я, к своему большому стыду, скучаю на японской классике — отсюда возмутительное отсутствие «Кайдана» или «Онибабы». При этом, на мой взгляд, нет ничего страшнее более позднего японского кино; по-хорошему книжка должна была бы наполовину состоять из j-horror.

Короче говоря, эти сто названий — не более чем информация к размышлению, заметки на полях, фрагмент картины. Любой волюнтаристский список, высеченный в мраморе, выглядит нелепо. И слишком удобно было бы жить, если бы лучшее и любимое вправду собиралось в красивые круглые числа.

Тут самое время заметить, что я никогда не считал себя экспертом по хоррору. Мой интерес к этому жанру сугубо любительский. Я немало смотрел, кое-что читал, уже лет десять составляю в изданиях, в которых работаю, специальные хоррор-топы под Новый год. Но рядом с настоящими хоррор-фанатиками, которые, разбуди их среди ночи, перечислят последовательность смертей в четвертой «Пятнице, 13-е» (кстати, неплохой), я, конечно, салага. Эта книжица — моя робкая попытка не стать членом клуба, нет, но заглянуть, расплющив нос о стекло, в этот волшебный мир, где с чердака доносится хохот, из подвала — бряцание цепей, по стене течет кровь и никогда не видать солнечного луча.

В России разговор о хорроре всегда сопровождался лексической неловкостью, подчеркивающей, что речь идет про чужое (как, чего уж там, обычно и было). Мало что можно описать без помощи корявых англицизмов, которые вдобавок не всегда понятны окружающим. Слэшер все худо-бедно выучили, но уже сплэттер поставит многих в тупик. Как перевести «gore»? Что делать с «jump scare»? Собственно, и слово «хоррор» вошло в обиход не так давно, на наших глазах вытеснив уютный, но громоздкий «фильм ужасов», доставшийся в наследство от видеосалонов. Я старался обойтись без субкультурных терминов, но важно помнить, что без языка не может быть настоящего понимания — и это одна из причин, по которой хоррор важно не только смотреть, но и обсуждать.

О том, что его будут смотреть, волноваться не приходится: чем дальше, тем очевиднее, что в XXI веке хоррор — едва ли не самый живой из киножанров. У него разработанная мифология, преданная фан-база, а главное, низкий порог входа: звезды и большие бюджеты, как показывает практика, хоррору чаще всего только вредят.

Вдобавок окружающая действительность определенно располагает не к ромкомам. Киноужасы с самого начала были накрепко соединены с ужасной реальностью: немецкий экспрессионизм, в котором сформировался жанр, родился на руинах Первой мировой. На протяжении ста лет болезни человечества отражались в фильмах, перечисленных в этой книге, так же, как и индивидуальные болезни человека. И сегодня можно констатировать, что хоррору есть чем заняться. Мир, в котором фильм «Ужасающий III» собирает в прокате 100 миллионов долларов, — по-настоящему больной мир.

Ведь что такое хоррор? Это поражение нормы. Жизнь, какой она вроде бы задумана, вдруг дает трещину (метафора, которой ваш автор склонен злоупотреблять). Группа друзей должна спокойно съездить на природу. Студентки должны без проблем принять душ. Ребенок должен произнести перед зеркалом любое имя любое количество раз, и ничего не произойдет. Хоррор указывает нам на то, что порядок вещей нарушен. И пусть эти фильмы могут кратковременно испортить сон или как минимум аппетит, на длинной дистанции их действие, конечно, терапевтическое. Хорроры — не болезнь, а лекарство. Проживая чудовищное перед экраном, мы приручаем его, превращаем иррациональное в относительно понятное.

Каждому фильму в моем списке соответствует одна фобия, с ним связанная. Это выглядит шуткой, однако в ней куда больше правды, чем хотелось бы. Я побаиваюсь голубей, хиппи и людей, которые громко говорят. Я считаю себя обычным трезвомыслящим человеком, но не стану спорить (в том числе со своими близкими), что увлечение хоррорами может насторожить. Более подозрительны только люди, которые принципиально отказываются их смотреть.

Я хотел бы, чтобы эта книжка была больше, — фильмы, не прошедшие отбор, теперь приходят ко мне по ночам и молча стоят в темноте. Я хотел бы, чтобы здесь было больше классики,

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 86

Ольга Романовская

За гранью грань

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Светлые… Порой казалось, это ирония, злая усмешка судьбы. Не могут быть светлыми люди, подобные братьям. Может, я слишком чувствительна, может, глупа, но вид корчившихся на крюках темных не вызывал удовлетворения. Наоборот, я их жалела, что категорически запрещалось, особенно дочери такого важного человека, как магистр Лаур Онекс. Положение обязывало стоять в первых рядах и смотреть, поэтому я старалась уходить в горы в дни казней. Там хорошо, птицы, травы… А еще не слышно криков. Они разрывали душу на мелкие кусочки, заставляли закрывать уши, но и тогда в памяти долго звучала чья-то агония. Жуткий обычай! Какие бы злодейства ни совершили темные, никто не заслуживал такой смерти.

И ошейники… Механизмы боли, они истирали кожу до костей. Как целитель я ужасалась таким увечьям. На трупах – увы, долго темные в плену не жили. Почти все пленники пытались сбежать и погибали: охранные чары приводили в действие ошейник. Тот не только блокировал токи магии в теле, но и запускал в разум щупальца подчиняющих чар. С их помощью людей превращали в безвольных марионеток. Кто сопротивлялся, через пару минут корчился на полу в агонии. А вы говорите – светлые!

Порой я ненавидела и отца, и дядю Алева: именно он творил правосудие. Коренастый, с вечным мечом на бедре, тот не восседал в тронном зале: правитель окрестных земель, единственный магистр, сиятельный лорд и маг Высшего дома, он активно участвовал в охоте на темных. Такие, как Алев Онекс, не сидят дома, они любят войну и открытое небо над головой. Однако статус обязывал. Ох, лучше бы дядя не возвращался с поля боя! Алев Онекс приносил с собой кровь, пот и боль. Видимо, они крепко въелись в его сознание.

А еще дядя любил убивать и насаживать темных на крюки. Да, темные мечтали нас истребить, люто ненавидели, даже перед смертью посылая проклятия, но и мы ведь не лучше.

«Тебя всего шестнадцать, ты еще юна, многого не понимаешь», – повторял отец, когда я робко возражала против зверств. Возможно, поэтому чаще молчала и не вмешивалась. Старательно закрывала глаза на развлечения родных и старалась реже бывать в городе. Зато туда бегала сестра. Алексия три года назад окончила обучение и успела набраться опыта в боевых вылазках. Она не целитель, как я, а полноправная стихийница. Высокая, стройная, с вьющимися пшеничными волосами и изумительным голосом. Настоящая светлая, какими обычно нас рисует людское воображение. Мы похожи, только Алексия чуть выше и глаза зеленые, а не карие, как у меня и матери.

В детстве я могла часами смотреть, как сестра играет с огнем. Он, будто пес, лизал руки и покорно принимал любую форму. Хотела сестра – перед ней дракон, хотела – огонь венчиком обнимет голову. Потом выяснилось, Алексия умеет не только развлекать младшую сестру, но и убивать. Отец как-то с гордостью обмолвился о сожженном замке темных. Я тогда убежала в слезах и долго не могла простить сестру. Умом понимала: темные – сплошь злодеи, но сердцем жалела. Там же женщины, дети… В ответ темные вырезали два города и соорудили запруду из человеческих тел. Даже в магическом зеркале смотрелось жутко, а ведь я привыкла к крови: нельзя целителю ее бояться. Вот и как после этого?..

В плен темные попадали редко: предпочитали смерть бесчестию. Добывали их обычно не в бою, а хитростью. Устраивали ловушки, вмешивались в сеть порталов, искажая настройки, чтобы те не сработали или выкинули не там. Брали не всех, а тех, кто мог рассказать нечто полезное. Пытали, однако темные стискивали зубы и смотрели так, будто собирались воскреснуть через пару минут и сторицей отплатить за «гостеприимство». Над ними издевались. Любой мог подойти, плюнуть, ударить, подразнить водой. Алексия же и вовсе приносила складное кресло и читала, пока темный не испускал дух.

Каюсь, некоторых приговоренных я поила. Большего сделать не могла, прознали бы и наказали. Крадучись, будто вор, пробиралась на кухню, наполняла тыквенную флягу и несла во двор. Темные отказывались, и я вливала влагу насильно, частенько рискуя пальцами. Да что там пальцами – собственной жизнью! Проклятие – далеко не самое страшное, чем мог наградить маг, стоящий одной ногой в небытие. Спасали ошейники – страшное изобретение светлых. Все ими гордились, но я, лекарь, не могла восхищаться сломанными костями, выдранным мясом и кровоподтеками.

В тот день я перебирала собранные накануне травы. Что-то нужно измельчить, что-то пустить на вытяжки, что-то повесить в темный уголок. Холщовая котомка валялась на кровати, а сами травы лежали на столе, на чистом полотне.

Визит Алексии застал врасплох. Я полагала, она в городе, у подруги. Меня в Вердейл не тянуло: слишком шумно и грязно. Впрочем, не звали, знали: нелюдимая Дария испортит все веселье. И то правда, какой от меня прок девичьей компании? Там ведь о парнях да моде щебетали, а я в этом не разбиралась: нельзя племяннице магистра думать о пустяках, когда в лазарете раненые. Вот и развлекалась, пересказывая им последние новости, пока меняла повязки. Порой я завидовала беззаботным девушкам из Вердейла. Им не приходилось никому закрывать глаза. И не только темным – скольких светлых я проводила в последний путь! Что еще могла шестнадцатилетняя соплюшка? Я мечтала когда-нибудь победить смерть и сделать всех счастливыми. Когда-нибудь – это когда прекратится бесконечная война, в которой добро со злом сплелись в единый клубок.

– Дария! – Рука сестры легла на плечо, заставив вздрогнуть. – Пойдем со мной!

Алексия выглядела встревоженной и отчего-то отводила глаза. Судя по заляпанной грязью мужской одежде, сестра только что порталом вернулась с приграничья. Оно рядом, всего пара дней пути. В нашей части долины относительно тихо, но чем ближе к горам, тем опаснее.

– Дария! – Рука сестры легла на плечо, заставив вздрогнуть. – Пойдем со мной!

Помолчав, сестра шикнула:

– Только никому не говори!

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 86

Спасибо за чтение

Вернуться к книге