Зарубежный детектив-2026-8

Приложение F: отрывок из дневника Йоханны Хайлендер, глава № 1

Кит Даффилд

Гостиница

Перевод с английского Светланы Першиной

Оформление обложки Ильи Кучмы

. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Пип, моей подруге по приключениям

Меня зовут Хенрик Хайлендер.

Добро пожаловать в самую необычную гостиницу мира!

Мы делаем все по-другому.

Мы уникальны.

Большинство гостиниц безлики, анонимны, лишены индивидуальности, но «Кувастин» не такова.

Здесь, в чарующей лапландской глуши, мы принимаем гостей в духе двадцать первого века. Как близких людей, которых прекрасно знаем. Наше гостеприимство – штучный товар.

В гостинице «Кувастин» пейзажи, звуки и даже запахи – ваше идеальное отражение. Они сотканы из ваших лучших воспоминаний, созданы по вашему образу.

Войти в наши двери – все равно что посмотреть в зеркало.

Kuvastin(фин., устар.)– зеркало (от глаголаkuvastaa– отражать).

Наверное, вы задаетесь вопросом: как у нас это получается? Кто дает нам ключ к этим воспоминаниям?

Вы.

Расскажите нам о себе.

Теперь, когда ваш номер уже забронирован, вы будете вести этот зеркальный дневник и делиться с нами самыми дорогими воспоминаниями. Рассказывать нам, что за люди, места, мечты сделали вас такими, какими вы стали.

Мы же в ответ отразим их для вас.

В этом нам помогут внимание к каждой мелочи, опыт и любовь.

Мы начнем с ДОМА.

Откуда вы? Что привлекает вас в том городке, мегаполисе или деревне, где вы обосновались? Чем зацепило вас это место?

Как оно отражает вашу индивидуальность?

Расскажите о доме, который стал для вас родным.

Бет. Лондон, Англия

Груди у нее идеальные: не только правильного размера, но и красивой формы. Такие как раз поместятся в ладони. Увеличиваю фото, разглядывая загорелую точеную фигурку. Неужели правда бывают столь плоские животы? Как доска для серфинга!

«Облака такие разные» – гласит подпись.

Ну конечно, @sugarsmile55, на облака-то я и смотрю. По-моему, любому ясно, что они тут ни при чем.

Отхлебываю теплого чая. Дверь спальни приоткрыта. Слышно, как шумит душ. Фоном бормочет радио.

Возвращаюсь к фотографии в телефоне Джеймса. Под ней он оставил три язычка пламени. Этот коммент почему-то еще противнее, чем те, в которых были настоящие слова, – такой ленивый. При виде него мне сразу вспоминается, как Джеймс поправляет хозяйство у себя в трусах, когда мы смотрим телевизор.

Глядя на себя в зеркало, трогаю мешки под глазами. А интересно, какая @sugarsmile55 без макияжа? Это уже четвертая полуголая инфлюенсерша, которую Джеймс оценил, с тех пор как проснулся.

«Такая горячая… Богиня… Ты супер, детка!»

Вот чем он занимался, пока я за нас двоих проходила регистрацию онлайн.

Щеки горят. Сама виновата! Лезешь в мобильник мужа – готовься увидеть сиськи.

– Эй, принцесса!

Прячу телефон под одеяло. В дверном проеме, завернувшись в полотенце, стоит Джеймс.

– Не знаешь, где мой паспорт?

До вылета всего пять часов, а он только вспомнил.

– Во втором ящике, рядом с батарейками.

Муж босиком, на цыпочках, роняя на пол капли воды, подходит к комоду и тянет ящик на себя, но тот, как обычно, заедает. У нас в квартире вся мебель такая – дышит на ладан. Я сто раз писала хозяйке, но она ничего менять не хочет.

Допивая чай, смотрю в щель между ветхими шторами нашей спальни и слушаю, как монотонно ворчит внизу главная улица. Перивейл вгоняет меня в депрессию. Мы здесь лишь по одной причине: агент сказал, что есть квартира в Илинге, но, как оказалось, Илинг мы позволить себе не можем. У нас и на Перивейл едва хватает.

– Вот он! – победно машет мне паспортом Джеймс и сильными ударами ладони загоняет ящик на место. – Надо бы заставить хозяйку – пусть чинит.

Все его университетские друзья живут в Ислингтоне, Хайбери или Ноттинг-Хилле. На вечеринках советуют нам «приподняться в плане недвижки», как будто мы без них об этом ни разу не думали. А сами потом разъезжаются на такси по домам, подаренным родителями по случаю окончания универа.

– Где этот чертов телефон? – наморщив лоб, оглядывается Джеймс. – Можешь позвонить?

Шарю под собой:

– Кажется, я на нем сижу.

Достаю мобильник. Джеймс бросает на меня быстрый взгляд, от которого внутри все сжимается. Закрыла я вкладку с бюстом той девицы? Ладно, все равно не заметит.

Разблокирую планшет.

«Загадочный магнат Хенрик Хайлендер открывает двери своего главного шедевра, гостиницы „Кувастин“, – читаю заголовок статьи в „Re: Style“, моем любимом журнале о культуре; внизу шикарная фотография: дом на фоне исполинских черных деревьев, окна мерцают в сумерках. – Шведский отельер поведает нам обо всем…»

«В две тысячи двадцать третьем году Хенрику Хайлендеру пришлось нелегко. В его новой роскошной гостинице только началось бронирование номеров, когда репутацию „À Vous“, блестящей парфюмерной империи Хайлендера, пошатнул скандал, связанный с тестированием косметических продуктов и приведший к тому, что один из нечистых на руку сотрудников отправился в тюрьму за нарушение прав животных. По словам Хенрика, пережить это время ему помогла непоколебимая поддержка близких – жены Йоханны, которой скоро исполнится сорок пять, а также их взрослой дочери Инки.

– Мои девочки – все для меня, – заявляет он бархатным скандинавским баритоном, пока мы прогуливаемся по сверкающему лобби гостиницы. – Они мои путеводные звезды. Дело с тестированием на животных было весьма неприятным, и мне очень жаль, что все это творилось прямо у меня под носом. Но рядом со мной, как всегда, встали Инка и Йоханна. Мы прошли через испытания вместе. Без них меня бы здесь не было.

И это больше чем слова: как выясняется, „Кувастин“ – семейное дело. Двадцатисемилетняя Инка выполняет обязанности консьержа, а Йоханна, финская художница, является специалистом по культурным связям, поскольку родилась там, где расположена гостиница (в регионе под названием Сюнккасало, что в переводе означает „темная чаща“). Весь проект в целом представляет собой сочетание старого и нового – овеянная легендами древняя земля радушно приняла современное место отдыха, которое, как считает Хенрик, изменит наши представления о том, каким может и должна быть гостиница.

– В „Кувастине“ каждая деталь – от музыки до угощения на столе – вдохновлена вашими лучшими воспоминаниями. Это революция в гостеприимстве.

Разумеется, стопроцентно индивидуальный подход недешев. Цены на шикарные номера, которых всего пятнадцать, стартуют от восьми тысяч фунтов за ночь и

– Того, что предлагаем мы, не купить больше нигде, – спокойно объясняет он. – Чем мы старше, тем хуже удерживаем в уме образы, звуки и запахи из наших воспоминаний, но „Кувастин“ возвращает людям эти драгоценные моменты в их первозданном состоянии. Для наших гостей такой обмен – бесценная услуга.

Пропустив по рюмочке финского виски в подземном баре, мы гуляем по художественной галерее гостиницы, и Хенрик объясняет, почему он, как никто иной, достоин возглавить эту революцию.

– Работая в качестве парфюмера над первой коллекцией индивидуально подобранных ароматов, я научился слушать и понимать людей. Отражать их. Таково мое искусство. Таков мой дар.

Повернувшись ко мне, он делает паузу.

– В каком-то смысле мы знаем наших гостей лучше, чем они сами».

Под цитатой – фотография Хайлендера. Седые волосы, дизайнерская щетина. Глаза как гранит.

Хорошо помню, когда впервые услышала о его гостинице. Это было на банкете у Джоно и Офелии, в их четырехэтажном таунхаусе в Примроуз-Хилл, накануне моего девичника. Офелия, которой родители оплатили свадьбу на побережье в Амальфи – там на одно шампанское ушло тысяч тридцать, – весь вечер донимала меня вопросами о том, кто где сядет, какие будут ножи для торта и разносила я уже свадебные туфли или нет.

– Бет, где вы проведете медовый месяц? Снова домашний отпуск? Мы видели у вас в инстаграме[1] фото из… ну, из той забавной гостиницы. Она в Уэльсе, кажется? Так необычно!

Знаю я, что они обо мне думают. Бедняжка Бетти, выпускница государственной школы. Джеймс пригрел ее из жалости. Не сказать, что у его родителей много денег, – они продали дом, чтобы оплатить его обучение, – но все его друзья почему-то относятся ко мне так, будто я тяну его на дно и могла бы уж, на худой конец, быть дочкой миллионера, чтобы нам не пришлось жить над забегаловкой, где подают жареную курицу. И в тот вечер, когда они болтали о столовых приборах, шестизначных бюджетах и самых прибыльных вкладах, это было заметно, как никогда.

Я много выпила. Самой себе казалась ничтожной и жалкой, пока сидела и представляла ту убогую гостиницу в Аберистуите. Мне, кстати, нравилась тогда идея в медовый месяц отправиться с рюкзаками в поход по Малайзии. Но я боялась даже упомянуть об этом, зная, что Офелия подумает, будто нормальный отдых мы себе позволить не можем, или скажет, что мы собрались «бомжевать» по хостелам. Джеймсу было все равно – такие вещи его не заботят, – а мне орать хотелось. Пришлось идти в туалет и там поматериться на свое отражение в зеркале.

Пока мы ели десерт, разговор зашел о северном сиянии. Кто-то недавно вернулся из тура по Исландии, и Офелия завела речь о богатом парфюмере, который открыл уникальную гостиницу где-то в финской глуши. В этой гостинице каждая деталь связана с вашими воспоминаниями. И за ночь в самом дешевом номере с вас возьмут восемь тысяч, не успеете порог переступить.

Мы вернулись домой, и, пока Джеймс выхрапывал из себя виски, я несколько часов просидела на кровати, тупо листая ленту. В конце концов то ли случайно, то ли потому, что технологические компании и правда за нами следят, мне попалась реклама «Кувастина», и я нажала ссылку. Просто чтобы себя помучить.

Там ко Дню святого Валентина в две тысячи двадцать пятом рекламировали выходные для влюбленных – романтический отдых в сверкающей зимней сказке, идеальный для молодоженов. Однако цену указали неверно: три ночи по две тысячи за ночь. Деньги все равно огромные, зато всего лишь четверть от обычной стоимости, да к тому же в дни повышенного спроса. Это какой-то глюк. Я одна вижу цену или другие тоже? Если закрыть окно и вернуться, скидка не исчезнет?

В какую-нибудь другую ночь, когда я не выпила бы столько пино-нуар, сколько вешу сама, и не провела бы без малого пять часов под снисходительными взглядами владельцев трастовых фондов, я, наверное, не сделала бы того, что сделала.

Я внесла депозит – половину суммы. Три тысячи фунтов.

Джеймсу не сказала, во сколько все обойдется (а он и не спросил – вот до какой степени ему наплевать). Когда мама перечислит мою долю наследства, там плюс-минус должно хватить. Предполагалось, что мы отложим бабушкины деньги на покупку дома. Но ипотеку в Лондоне нам все равно не потянуть, так что какой смысл?

Главное, оно того стоит! Потому что будут комментарии в моих соцсетях, когда друзья Джеймса поймут, где мы. Потому что мы побываем в «Кувастине» первыми. Потому что хотя бы в этот единственный раз все остальные будут завидовать нам.

И возможно, если я смогу придать нашей семейной жизни волнующий, гламурный, достойный инстаграма вид, Джею не захочется больше листать фото голых девиц перед сном.

– Я готов. – Он застегивает ремень и ослепительно улыбается. – Наш выход!

Эта знакомая кривоватая усмешка бьет мне прямо в сердце. Он ведь и правда старается иногда. Он совсем не плохой.

– Все нормально? – спрашивает Джей, убирая с моего лица прядь волос.

Киваю, и он чмокает меня в лоб:

– Такое бывает раз в жизни?

– Раз в жизни.

Мы берем чемоданы, и я напоследок оглядываю спальню: облезлые плинтусы, колонию зеленоватой плесени на потолке. Что за люди будут в гостинице? Какую жизнь они ведут? Как делают деньги?

Поймут ли с первого взгляда, что мы – самозванцы?

Флетчер. Кремниевая долина, Калифорния

Я веду рукой по прохладной серой столешнице, повторяя линии мраморных прожилок. У чаши со свежей питахайей останавливаюсь, внимательно изучаю подушечки пальцев – на них тончайший слой пыли.

– Свет!

Отзываются споты над головой. Я стою в центре просторной кухни, оглядываю мебель, полки, декор на стенах. Для тех, у кого глаз не наметан, в этом доме идеальный порядок. Все безделушки на своих местах, окна без единого пятнышка. Покой и безмолвие, как в библиотеке. Но я-то чувствую: что-то здесь не так.

Вот ты где! На маленькой полке над холодильником одна из чашечек для эспрессо выступает из ряда. Подхожу – полированный пол отзывается эхом на каждый шаг – и аккуратно поправляю чашку.

В кармане гудит телефон.

Зара (ассист.)

Машина скоро будет.

Из-под этого сообщения ко мне взывает целая партия других, но я прячу телефон в карман. Еще одна встреча – и я в самолете, а почту будет проверять Зара.

Поворачиваюсь к безупречно чистому панорамному окну и долгим взглядом смотрю на холмы, пышные кроны

Если подумать, я еще ни разу не выбирал себе место по душе. Все мои жилища были отражением обстоятельств: родительский дом в Бель-Эйр, школа-пансион, безликая спальня в Стэнфорде, потом череда съемных квартир в Долине. И вот наконец я построил собственный дом. Не уверен, где жил бы, если бы серьезно задался этим вопросом. Кроме Золотого штата, я ничего не знаю.

Потому-то меня и привлекла Финляндия. Далекая, морозная, за тысячи миль от Калифорнии. Эта поездка – как прыжок в холодный бассейн.

– Выключи свет.

Споты снова гаснут. Ворота открываются, во двор въезжает седан. Я в последний раз оглядываю дом, похлопываю по нагрудному карману, проверяя, там ли паспорт, и тянусь за чемоданом. На полу возле ноги лежит сухой лепесток.

Мысленно делаю пометку: Заре – уволить домработницу.

В такой бардак я возвращаться не могу.

– Мы живем в шумном и сложном мире, – говорю я приятным, уверенным голосом, обводя взглядом толпу: врачей в разноцветных медицинских костюмах, чиновников городского совета, местных журналистов.

Тут и там торчат фотоаппараты на треножниках.

– Как бы банально это ни звучало, мы – цивилизация людей, обладающих самыми развитыми средствами связи и при этом невероятно одиноких. Разрешить это противоречие становится все труднее.

День сегодня прохладный и ясный. Февральский бриз ласкает кроны высоких пальм вокруг больничной парковки. Справа от меня к двум латунным столбикам привязана натянутая красная лента – символическая граница между почетными гостями и новеньким блестящим зданием за моей спиной. По бокам от его стеклянных дверей расположены цифровые табло, на которых крутится реклама: старик и старушка обнимают друг друга, молодая женщина с надеждой смотрит на экран ноутбука.

Внизу слоган: «Все начинается в „Смол-ток“»[2].

– Я изучал психологию, потому что хотел понять людей, – продолжаю, подняв правую руку.

Во время выступлений всегда слежу, чтобы левая рука лежала на кафедре, так никто не видит моего врожденного дефекта.

– Из этого настойчивого желания родился бренд, и сегодня благодаря «Смол-ток» более трех миллионов людей в мире получают онлайн-терапию на доступном языке, свободном от профессиональных терминов.

Фраза вызывает всплеск аплодисментов, но я жестом призываю к тишине.

– Мы, конечно, горды этим фактом, но сегодня речь не о нас. Речь о «Крыле индиго» – современной площадке, которая в грядущие десятилетия преобразит качество поддержки ментального здоровья в городской больнице Буэна-Виста.

Эту речь или ее версию я произносил бесчисленное множество раз. Я финансировал и открывал медицинские центры, школы, музеи и всегда был в центре внимания прессы. В прошлом году в посвященной мне статье журнал «Знак времен» объявил меня одним из самых завидных женихов Америки, и с тех пор я стал мемом. Посторонние люди ведут себя со мной так, будто мы хорошо знакомы. Будто бы по цитатам и афоризмам из моего интервью можно понять, каков я на самом деле.

– Правда в том, – говорю, наклонившись ближе к микрофону и понизив голос для задушевности, – что все мы скрываем от мира какую-то часть себя. Это болезненно как для самого человека, так и для его близких, но мы надеемся, что сотрудничество «Смол-ток» и команды «Индиго» поможет самым разным людям сбросить маски и предстать перед миром без страха.

Снова вскипают аплодисменты. Я позволяю себе улыбнуться.

– А теперь, к большому сожалению, мне придется вас покинуть, поскольку сегодня я улетаю в Финляндию. Я решил изменить многолетней привычке и взять отпуск.

Пробегает рябь вежливого смеха.

– Я оставлю вас со следующей мыслью.

Наступает выжидательная тишина. Журналисты поднимают диктофоны.

– У каждого есть секреты. Тайные страсти, годами бесплатно квартирующие в наших умах.

Я встречаюсь взглядом с молодым человеком в первом ряду; он, кажется, медбрат.

– Но если с нашей помощью люди смогут выселить незваных гостей и оставить в прошлом тайны, отравлявшие им жизнь, тогда здесь, в «Крыле индиго», мы на своем месте. И мы делаем мир лучше.

Под шум заключительных аплодисментов подхожу к ленте. Вокруг теснятся фотографы, больничный персонал, начальник моей службы безопасности. Директор подает мне огромные ножницы. Обвожу взглядом море радостных лиц: улыбки сияют, глаза широко раскрыты. У этого парня есть все, думают они. Он победил в игре.

Подношу ножницы к ленте и выдавливаю из себя улыбку. Затворы фотоаппаратов клацают, а я, разомкнув лезвия, стараюсь не замечать свой внутренний голосок, который снова задает все тот же старый, навязчивый вопрос.

Как ужаснулись бы эти люди, узнав, кто ты на самом деле, Флетчер Рен?

Я разрезаю ленту.

Джорди. Рио-де-Жанейро, Бразилия

В белом свете кольцевой лампы я поднимаю подбородок, любуясь своей работой. Все линии, все контуры идеальны. Нос – узенький треугольник, скулы – темные, четкие. Надуваю губы, глядя в зеркало. Думаю с довольной улыбкой: «Да я б сама себя трахнула».

А сообщения все идут. Я только что запостила первую фотку со вчерашней сессии в золотистом бикини – три полоски блестящей ткани едва прикрывают мои соски и промежность, – и волна любви захлестывает мой телефон.

ТЫ ОГОНЬ

самая горячая девочка в Бразилии

выходи за меня!!!

проверь личку

Собираюсь уже отвернуться, но тут замечаю новый коммент. Манера знакомая. Улыбаюсь краешком губ. Этотcretinoуже не первый день меня троллит!

Башенки?! твой дом = отстой

Фотосессию в бикини мы снимали во дворе, который объединяет три крыла дома, и за спиной у меня виден ряд терракотовых башенок, торчащих над помещением, где расположен домашний кинозал. Но если этот случайный девственник думает, что я буду за них извиняться, ждать ему придется долго.

Может, @grand_theft_porno, ты вернешься ко мне, когда поселишься в собственном особняке с семью спальнями, пейзажным бассейном-инфинити и частным кинотеатром, и все это – в двадцать два года? Вот тогда и обсудим, какой отстой мой дом.

Говнюк.

Отправляю его в бан и переворачиваю телефон экраном вниз. Сейчас нет настроения писать ответы, мальчишки подождут. Их это еще сильнее заводит.

Смотрю на свое отражение. Искусственные ресницы тяжелые, так и хочется моргнуть. Смахиваю с губы пылинку финишной пудры. «Отстой»? Да этот неудачник наверняка живет у мамочки в подвале! Наверное, дрочил, пока писал коммент. Не знает, откуда я

Закрываю глаза. Сердце колотится как бешеное, и я дышу глубже – надо успокоиться. Он – никто, пустое место. Какая разница, что он там думает о моем доме? Кого вообще волнует его мнение?

И вдруг я вижу ее – серый призрак, пойманный темнотой под веками. Маму.

Она всегда такая, когда приходит: плывет ко мне по воздуху, шевелит губами, будто хочет что-то сказать. Зажмуриваюсь. Она подлетает ближе, запрокидывает голову – и поперек шеи разевается, как рот у куклы, длинный, блестящий от крови разрез…

– Джорди!

Я снова в реальности. Сердце чуть не выскочило, руки дрожат. Роюсь в хаосе косметички. Среди палеток с тенями и пустых вейпов нахожу оранжевый пузырек и вытряхиваю россыпь таблеток на ладонь. Вот они. Крошечные, белые, так и светятся на фоне темной кожи. Закинуться еще парой-тройкой – и сразу полегчает.

«А помнишь, что было в прошлый раз, когда ты превысила дозу?»

– Джорди, он здесь! – кричат мне снаружи на португальском.

Высыпаю таблетки обратно в пузырек, подъезжаю на стуле к открытому окну. Внизу, в окружении чемоданов и сумок, стоят мои ребята, Роза и Матео. Позади них – длинный белый «хаммер».

– О, эм… поднимайтесь! Поможете мне.

В спальне они сразу наводят суету. Это все из-за водителя, – оказывается, он уже десять минут как здесь и нервничает: до аэропорта быстро не доедешь. Отмахиваюсь – подождет, это его работа. Поручаю им отнести мой багаж в машину, а сама публикую свежачок.

– Намасте, возлюбленные[3].

Цифры в окошке растут – семьдесят пять, шестьсот, три тысячи, больше, – и я дышу ровнее, сердце бьется медленнее. Делаю самое соблазнительное лицо.

– Сегодня мы улетаем в Европу, в волшебную страну под названием… Лапландия.

По-фински я не говорю, долгие перелеты и холод ненавижу, но в инстаграме эта роскошная гостиница сейчас жутко популярна, и мне нужно там засветиться. Сначала они набивали себе цену. Когда мое агентство закинуло удочку на тему сотрудничества брендов, нам ответили, что «„Кувастин“ в настоящее время не ищет связей с публичными фигурами вроде мисс Сантьяго», но потом внезапно передумали. Я получила персональное приглашение, с оплатой всех расходов, на пятидневный отдых в честь Дня влюбленных, с пометкой «плюс один». Как будто мне надо привезти с собой кого-то типа «мужа».

Мы сказали, что будет «плюс два», и они не стали бодаться.

Так я очистила расписание Матти и Розы, бахнула десять штук на дизайнерские меховые шмотки и позаботилась о том, чтобы все, кто хоть что-то собой представляет, знали: я вот-вот заеду в самую горячую гостиницу планеты.

– Да-да, мы сейчас на неделю улетаем в «Кувастин», и первый перелет длится, не знаю, пятнадцать часов, реально, так что я на какое-то время пропаду. А вы там смотрите не остывайте!

Боковое окошко заполняют комменты.

у меня уже встал

надо мужика, чтобы грел тебя в лаплнди

проверь личку

– Когда приедем в гостиницу, сделаю одно объявление – бомбическое, – но придется подождать, ок? Мне пора, лимузин ждет. Люблю вас, мальчики.

Посылаю воздушный поцелуй и останавливаю запись, тянусь к выключателю на лампе. Замираю, увидев в зеркале свое отражение. Вспоминается Вила-Сомбра – фавела, где я выросла: крысы, мусор, вонь тухлой рыбы. Пристально, не моргая, смотрю на себя.

«Джордана, мать твою! Ты красавица! Уж постарайся, чтобы все об этом помнили!»

«Архитектура, – сказал немецкий мыслитель Иоганн Вольфганг фон Гёте, – это застывшая музыка».

И когда вы увидите нашу гостиницу, мы думаем, вы с этим согласитесь.

Однако музыка не только в наших зданиях. Она повсюду.

В ритме городов и потоках приливов. Это стук каблуков по тротуару и гул фабричных механизмов.

Музыка – это машина времени, переносящая нас в другие эпохи, далекие края. Она ключ, который откроет те части нашей жизни, которые иначе были бы потеряны в хаосе старения.

Музыка – это память, мелодия памяти.

И потому теперь в зеркальном дневнике мы обратимся к МУЗЫКЕ.

Какие песни, звуки, симфонии у вас в душе?

Кто из композиторов написал музыку к вашей жизни?

Расскажите о вашей любимой музыке.

Бет. Лапландия, Финляндия

Мы выходим из аэропорта. Воздух морозный, колючий, и я застегиваю до самого подбородка заедающую молнию маминой старой лыжной куртки.

Джеймс оглядывает небольшую парковку:

– И где здесь каршеринг? Наверное, мимо прошли?

– Я не арендовала машину.

– Что? – хмурится он. – Да мы же у черта на рогах!

Перелет из Хельсинки длился почти два часа – два часа над просторами густых безлюдных лесов и заснеженных равнин. Это было словно путешествие в Нарнию.

– Мы не… такой услуги здесь нет.

– Что-то не пойму.

– Сюрприз! – Я сжимаю руку Джеймса в перчатке и бросаю взгляд через его плечо. – Помоги найти семнадцатое место.

Он смотрит на меня с подозрением, но потом тоже начинает искать. Автомобиль мы замечаем одновременно: под табличкой с номером семнадцать стоит он – сверкающий темно-синий «ягуар».

Джеймс отпускает мою руку, восклицая:

– Я сяду за руль «ягуара»?! – И устремляется на парковку, жужжа колесиками чемодана.

Схватив свой, спешу следом.

– Вообще-то, за руль не сядет никто.

Джей меня не слышит. Он уже воркует над машиной.

– А где ключи? – спрашивает нетерпеливо, положив руку на лобовое стекло.

Осматриваю левую центральную стойку, вспоминая инструкции в приветственном письме: внизу, по центру, большой палец правой руки. Стягиваю зубами перчатку и нажимаю на сенсор. Приятный мягкий щелчок – и двери разблокированы. Словно миниатюрные крылышки, поднимаются зеркала.

– Да ну на фиг! – Джеймс открывает водительскую дверь и заглядывает в машину. – Быть не может, что я поведу «ягуар». С ума сойти!

– Говорю же, за руль садиться не надо. – Тяну его за капюшон и показываю на задние сиденья. – У нас медовый месяц, а на носу Валентинов день. Мы не на дорогу должны смотреть, а в глаза друг другу.

У Джеймса отвисает челюсть. На крыше авто – футуристического вида приспособа, и он понял, что это камера.

– Этот зверь с автопилотом?

Улыбаюсь до ушей:

– Ну, теперь-то ты хочешь меня, Джеймс Рафферти?

– Я хочу эту малышку.

Джеймс проводит ладонью по сверкающему покрытию, а я в шутку бью его по плечу. Он притягивает меня к себе.

Утыкаюсь носом ему в шею, вдыхаю знакомый древесный сладковатый аромат. Как хорошо, что мы наконец приехали! Вчера был неплохой день – мы провели время в Хельсинки, ходили по магазинам, гуляли в парках, – но медовый месяц по-настоящему начинается именно здесь.

Нам очень понравится, я

Другие машины нам еще ни разу не встретились. Мы скользим сквозь финскую глушь. Впереди стелется широкая чистая дорога, а слева и справа, точно башни, возвышаются сосны и ели. Чуть слышно шепчет электроника, заснеженный лес безмолвен. Здесь, вдали от шумного, загазованного Лондона, просто нереальная тишина и небо кажется бесконечным.

Рулевое колесо крутится само по себе, будто им управляют невидимые руки. Место, где находится «Кувастин», держат в строгом секрете – на гугл-картах его нет, а геотеги в соцсетях запрещены, – и мы не знаем точно, куда направляемся. Мы отданы на милость нашего робота-шофера, безликого дроида, выполняющего программу.

– Просто сказка, – с благоговением шепчет Джеймс, когда в просветах между деревьями на секунду взмывают горные вершины и мелькает большое застывшее озеро цвета отполированного кварца.

Я веду пальцем вниз по стеклу:

– Красота, правда?

– В повороты входит идеально!

Вскидываю голову и возмущенно смотрю на него. Джеймс в ответ улыбается, как школьник. Иногда он очень напоминает моего отца.

– Наверняка тут можно поймать «Скай спортс». – Подавшись вперед, он стучит пальцем по экрану между спинками передних сидений.

Я морщу нос. Непонятно, он меня дразнит или в самом деле хочет посмотреть бильярд?

Ну точно как папа.

Провожу рукой по кожаной обивке цвета сливок – на ощупь она мягкая, теплая. Наверное, стоило предвидеть, что Джеймс влюбится в «ягуар», а не в пейзажи. И винить его нельзя – автомобиль производит впечатление. После того как мы сложили багаж и сели, нужно было только нажать «Старт» на сенсорном экране – и мы отправились в наш тайный пункт назначения. Машина заботится обо всем. Время от времени она даже говорит смутно обольстительным женским голосом: сообщает, сколько времени осталось до конца поездки, или спрашивает, комфортна ли температура в салоне.

Когда мы выехали с парковки аэропорта, на экране автоматически запустился видеоролик. Похоже, его начало было привязано к нашим координатам (а это значит, не без удивления отмечаю я, что персоналу гостиницы точно известно, где мы находимся). Я думала, покажут стандартную рекламу «Кувастина», но это оказалось персональное приветствие от самого Хенрика Хайлендера.

– Бет и Джеймс, добро пожаловать в потрясающую, волшебную Лапландию! – начал он, сидя с бокалом бренди у рояля в роскошном баре. – Сейчас от главной улицы Перивейла вас отделяет много миль. Лондон знаменит своей зимней погодой, однако ничего подобного вы еще не видели, поэтому я предлагаю вам устроиться поудобнее и расслабиться. Наслаждайтесь поездкой. Мы с нетерпением ждем вашего прибытия.

Маленький аэропорт давно остался позади, кругом густые леса – и тут в колонках начинает играть песня. Мы хорошо ее знаем. Мелодия фортепьяно, похожая на перезвон колокольчиков, то поднимается, то летит вниз, вплетаясь в торжественное звучание струн и потусторонние голоса. Это «Hoppípolla» исландской рок-группы «Сигур роус».

Чувства переполняют меня. Много лет назад мы услышали эту песню в передаче о живой природе на Би-би-си, и я в нее влюбилась. По пятницам вечером Джеймс часто приносит парочку говяжьих стейков и жарит их, а я усаживаюсь на кухонную стойку, включаю музыку и рассказываю, как прошел день. «Hoppípolla» всегда звучит первой. Мы и не заметили, как она стала нашей песней.

Когда Джеймс делал мне предложение, он включил ее на телефоне. Пару часов спустя я опубликовала в инстаграме пост о нашей помолвке – и саундтреком выбрала ее. Было это без малого полтора года назад.

В «Кувастине» свое дело знают.

Мне кажется, будто я снова стою в нашей тесной маленькой гостиной и смотрю сверху вниз на Джеймса. Ткань его брюк морщится под коленом. Каминная полка наспех украшена гирляндой из крошечных лампочек. Он в тот вечер так стеснялся, так мило протянул мне кольцо одной рукой, прижав другую к бедру, чтобы нога не дрожала. Он сказал, что в жизни никого не любил – только меня.

Песня играет, сквозь мечтательный перезвон все громче звучат ударные, и я стараюсь поверить, будто совсем не важно то, что я увидела в телефоне Джеймса на другой день. Всем парням нравится смотреть на обнаженных женщин. Это нормально и в любом случае не имеет никакого значения, потому что наше путешествие будет незабываемым. После «Кувастина» все изменится.

Я вспоминаю пятничные вечера: шкварчание жира, смех, запах стейков. Джей в такт музыке виляет задом и помахивает лопаткой. Мое сердце наполнено до краев.

– Ну надо же, они включили ее! – смеется Джеймс, откинувшись на спинку сиденья; искать спортивные каналы он перестал. – Какое странное совпадение!

Мой взгляд заволакивает дымка, и я смахиваю слезы:

– Это не совпадение, глупыш…

Джеймс хмурится:

– …Говорила же: это все делает гостиница. Они берут за основу наши воспоминания.

Складка между его бровями становится глубже.

– Но как? Откуда они узнали?

– Я заполнила анкету. Для Хенрика она зеркальный дневник, но ведь я из Шеффилда, а мы там называем вещи своими именами.

– Что конкретно ты им рассказала?

– Точно уже не помню. Всякое о нас: как мы живем, наши соцсети, любимая музыка.

Щеки Джеймса розовеют.

– Ты что… дала такую информацию случайным людям?

– Они не случайные. – Беру его за руку. – Ты послушай, что у них получилось. Это же наша песня!

Он кашляет, прочищая горло.

– Да, конечно… однако… – Нервно пожимает плечами, и его рука выскальзывает из моей. – Не хочу, чтобы незнакомцы шерстили мой инстаграм.

Отводит глаза. Впервые вижу его таким виноватым.

– По-моему, ты драматизируешь, – говорю я, скрестив руки на груди.

– Драматизирую? У них твои отпечатки, принцесса!

– Они все удаляют после отъезда гостей.

Вспоминаю длинное примечание в конце договора. Либо с «Кувастином» кто-то уже судился, либо гостиница принимает все меры, чтобы этого не произошло.

– И вообще, сейчас две тысячи двадцать пятый. Неизвестные люди заходят к тебе на страницу постоянно. Именно так и устроена любая социальная сеть.

Джеймс умолкает и по-прежнему не смотрит мне в глаза. Отворачиваюсь, кусаю ноготь. За окном проносится темный лес. Не могу отделаться от мысли: а вдруг он прав? Я так увлеклась идеей гостиницы, что даже не подумала о том, что кто-то может использовать мои личные данные.

В конце концов, секреты есть у всех. Джеймс – не единственный.

Флетчер

«Ягуар» плавно сворачивает с шоссе на извилистую проселочную дорогу; под зимними шинами хрустит замерзшая земля. Проверяю, есть ли тут связь, – на экране телефона трепещет одна-единственная полоска. Указателями «Кувастин» не отмечен – их тут вообще немного, – и меня не покидает мысль, что в аэропорту я сел в машину с автопилотом, не имея ни малейшего представления о том, куда она поедет.

Этот автомобиль может

Дорога вьется среди полей, огибая дряхлые амбары и сгнившие сараи, которые, судя по их виду, заброшены уже много десятилетий.

Впереди простирается лесная чаща. Деревья, укутанные снегом, похожи на армию призраков. Под снежными шапками они кажутся совершенно черными. Между ними пролегает дорога, узкая и неутрамбованная. Вряд ли она ведет в «Кувастин».

Однако машина движется дальше. Мы въезжаем в лес и совсем чуть-чуть сбрасываем скорость. Деревья теснятся вдоль обочины, тянут к нам длинные ветви. Как-то так получается, что здесь одновременно и сумрачно, и светло. Взглянув на часы, понимаю, что близится закат. Медно-золотое солнце подмигивает из-за стволов, точно далекий маяк, постепенно скрываясь от глаз.

Я зеваю. Весь вчерашний день я провел в Хельсинки, нарочно не спал, чтобы привыкнуть к смене часовых поясов, а сегодня меня одолевает усталость, голова как ватная. Кажется, будто все это сон. Зимний сон, в котором меня окружает сонмище призраков, их покрытые корой пальцы вцепляются в кожу…

Вздрагиваю, очнувшись.

Чувствую взгляд – за мной наблюдают. За окном, в путанице узловатых ветвей, мелькают рога.

– Стоп! – командую автопилоту хриплым после долгого молчания голосом.

Верчусь на сиденье, чтобы не упустить животное из виду. Поездка только началась, и я не ожидал встретить его так рано.

– Это запрещено, – отвечает машина знойным голосом. – Приятного путешествия, мистер Рен.

Какая досада! Мне хотелось получше рассмотреть северного оленя. По крайней мере, я предполагаю, что это он и был. Говорят, их в Лапландии больше, чем людей, и на сайте «Кувастина» восхваляют местные стада. А этот, похоже, одиночка. Передвигается неуверенно и совсем не грациозно; на одном из отростков рога видно ржавое пятно засохшей крови. Наверное, он ранен или умирает, а сородичи его изгнали.

Мне любопытно. Тянусь к панели управления, опускаю стекло, и в салон льется морозный воздух.

Олень застыл, слился с чащей. Вот и все. Но тут сквозь поскрипывание зимних шин до меня доносится странный звук: гортанный рев, нечто среднее между мычанием коровы и визгом испуганного кота. Прищурившись, растерянно всматриваюсь в заросли. Влажный от слюны рык пульсирует, и в сердце мне закрадывается нехорошее предчувствие.

Я закрываю окно, а машина плавно катится дальше.

Через несколько минут мы выезжаем из леса на окруженную зарослями парковку, и «ягуар» останавливается. Пару секунд я медлю, собираясь с мыслями. Надо бы сегодня лечь пораньше. Массирую усталые глаза; тряхнув головой, прогоняю воспоминания об олене, открываю дверь и выхожу на холод.

– Ого! – восклицает позади женский голос. – Вау! Божечки!

За моим авто припарковался точно такой же синий «ягуар», оттуда вышли две девушки и парень. Все – в кричаще роскошных меховых шапках и новеньких куртках на гусином пуху от «Канада Гус». Все загорелые, бодрые, у всех, включая парня, безупречный макияж. Здесь, в снегах, они выглядят странно, будто их только что выхватили с пляжа в Майами и запихнули в дизайнерские горнолыжные костюмы.

– Ну разве не чудо? – с акцентом говорит одна из девушек, восхищенно тараща глаза.

До меня доходит, что обращалась она ко мне, и, проследив за ее пальцем, на склоне ближайшего холма, в широкой прогалине между деревьями, я впервые вижу «Кувастин».

Мои брови тоже взлетают вверх. Я достаточно пожил в дорогих отелях, и роскошью меня не удивить, но это место потрясает воображение.

На фоне леса, под сумрачным небом, среди обрамленных камнями водоемов и струящихся водопадов, расположились изысканные здания с крышами в форме стрельчатых готических арок. В центре высится четырехэтажный охотничий дом со стеклянным фасадом, сложенный из чернильно-черных бревен. Вокруг него разбросаны домики поменьше, соединенные крытыми галереями. Между ними бегут ручьи. За огромными тонированными окнами виднеется внутреннее убранство: минималистичные чаши открытых каминов, роскошные меховые ковры, уютные островки оранжевого света.

Обхожу автомобиль и прижимаю палец к сенсору на багажнике. Пока открывается крышка, снова смотрю на гостиницу, которая на неделю станет моим домом. «Кувастин» – с острыми гребнями крыш, пылающими ямами каминов и вытянутыми во все стороны галереями – словно явился из мрачной сказки. Он похож на огромного паука, сидящего на снегу.

В моем зеркальном дневнике Хайлендер написал, что архитектура – это застывшая музыка, и он был прав. Его гостиница гармонична. Но если бы ее превратили в музыку, она была бы яростной и тревожной, как финал Шестой симфонии Малера. Неистовство скрипок схлестнулось бы в ней с грозным рокотом барабанов.

– В жизни не видела ничего подобного, – добавляет девушка.

Вежливо улыбаюсь в ответ и вытаскиваю из багажника чемодан.

– Да. Весьма впечатляет.

Она подскакивает ко мне, протягивая руку в перчатке:

– Я Розалина. Роза. Из Бразилии.

Совсем еще молодая – лет двадцати, не больше; кудрявый сгусток неуемной энергии. Интересно, кто за нее платит?

– Флетчер, – пожимаю руку девушки. – Рад знакомству.

– Джорди Сантьяго, – громко объявляет вторая, будто ее кто-то спрашивал.

Она подкатывает к нашей маленькой компании свой золотистый, как шампанское, чемодан и чуть опускает бесполезные солнцезащитные очки. Судя по одежде, богачка тут именно она, однако бренды, которые она выбрала – «Шанель», «Гуччи», – и кремень во взгляде подсказывают, что деньги достались ей не по наследству.

В кармане жужжит телефон.

– Прошу меня извинить. Приятно было познакомиться.

Звонит моя ассистентка. Уходя, слышу, как мисс Сантьяго спрашивает друзей, что это за чопорный сноб.

– Зара, что-то случилось?

Короткая пауза.

– Вам звонит Пол.

– Ладно, соединяй.

На линии становится тихо. Надо мной на провисшей ветке хлопает крыльями ворон и смотрит на меня осуждающе.

– Здравствуйте, мистер Рен. Это Пол.

– Чем могу помочь?

Телефон плюется в ухо городским шумом. Пол, должно быть, где-то на улице, но слышно его плохо, связь то и дело прерывается. Единственная полосочка сигнала на моем экране держится из последних сил.

– Вы, ну… вы не заметили ничего странного, с тех пор как прилетели в Финляндию?

Морщу лоб. Мою службу безопасности Пол возглавляет уже почти десять лет, но мы с ним еще ни разу не говорили по телефону.

– Ты мне звонишь – вот что странно.

– Точно, – невесело усмехается он. – Нет, тут другое… – Кашляет. – Боюсь, кто-то хочет разнюхать о вас побольше. В смысле, о ваших личных делах.

Снова вспоминаю зеркальный дневник Хайлендера: псевдофилософские вопросы о жизни, вкусах, прошлом опыте. На мой взгляд, это было немного слишком, но я все-таки решил подыграть.

– Это сотрудники гостиницы, Пол. Собирают основную информацию, чтобы создать индивидуальную программу. Ничего такого.

– Ясно, – вздыхает он. – Но мне кажется, это что-то другое, сэр.

Ворон все еще изучает меня, щуря похожие на бусины глаза. Пристально смотрю на него в ответ.

– Продолжай.

– Есть тут один частный

– Да, я читал. Дело неприятное.

Конечно, прежде чем ехать сюда, я изучил биографию владельца. Скандал с тестированием косметики вполне мог потопить это место, тем более что он совпал с началом предварительных продаж, однако Хайлендер, по-видимому, выдержал шторм.

В трубке ревет мотоцикл, и Пол повышает голос:

– Так или иначе… у него сейчас проблемы. У Райта. Алкоголизм, тяжелый развод. Я-то думал, он выбыл из игры, но мне доложили, что он сунул нос в дела «Кувастина»…

Невольно оборачиваюсь к гостинице, меря взглядом ее прочный фундамент и черные стены. Она властвует над округой, будто простояла тут уже сотню лет.

– …учитывая биографию Райта, это все как-то связано с Хайлендером.

– Что ты имеешь в виду? – потираю в раздумье затылок.

– Просто держите ухо востро и…

Его голос тонет в автомобильном гудке. Пол набирает в грудь воздуха.

– У вас не возникало чувства, будто за вами следят?

– Только местная живность, – отвечаю я, думая о пернатом шпионе, сидящем над моей головой, и об олене с окровавленным рогом.

Я пытаюсь шутить, однако мне снова становится не по себе, и настроение портится.

– Если заметите слежку, звоните.

Беззвучно вздыхаю в ответ. Пол всего лишь исполняет свой долг, но ведь я не пробыл здесь и трех минут. Вот тебе и отдых, освежающий разум.

Возвращаюсь к машине, снег хрустит под ногами.

– Понял, хотя уверен, что ты драматизируешь.

– Такая уж у меня работа, сэр. Приятного отпуска.

Пол вешает трубку.

Джорди

Не нравится мне, как америкашка на меня смотрел. Знаю я эти взгляды: так обычно смотрят те, у кого деньги от папочки с мамочкой. А в таких местах, как это, подобной публики пруд пруди.

Он меня, конечно, не узнал, да и ладно. Он уже старый (под сорокет?) и явно голубой, так что не мой клиент. Просто я терпеть не могу, когда на меня пялятся, как на белую ворону.

Как там его зовут? Имя такое – частной школой пахнет. Флетчер. По-моему, для чернокожего парня просто адски белое имечко. И одет хорошо. Наверное, банкир или юрист. Или врач. Вырос в любви и заботе, все получал на блюдечке, окончил колледж. В детстве не таскал еду с помойки, и за всю жизнь ему ни разу не пришлось чем-то жертвовать.

– Джорди, Розалина, Матео! Добро пожаловать в «Кувастин»!

На крыльце нас встречает женщина в бордовом брючном костюме, рядом с ней стоят другие сотрудники гостиницы. У входа, как раз над ее плечом, висит латунная табличка с эмблемой: два одинаковых лица смотрят друг на друга. Это и есть тот самый логотип, который завирусился в интернете.

Я берусь за телефон.

– Меня зовут Инка. Я ваш консьерж, – говорит женщина.

Включаю режим непрерывной съемки, чтобы отщелкать партию селфи на фоне таблички.

– Мы отнесем ваш багаж.

Быстро листаю фотки, удаляя неудачные. Тем временем персонал гостиницы забирает наши чемоданы. И минуты не прошло, а я уже выбрала самое красивое фото, наложила фильтр и запостила на обозрение всему миру.

«Кувастин», зайчики! Снега до фига!

#лучшиемоменты #дорогостильно #селфи

Телефон бомбят уведомления.

– Как прошла поездка? – спрашивает женщина, пока один из сотрудников тянет на себя створки массивных черных дверей и они медленно, бесшумно открываются наружу. – Отсюда до Рио путь неблизкий.

– Боже, да я с ног валюсь! – восклицает Роза, и ее кудряшки подпрыгивают. – Смена часовых поясов – это не шуточки.

– Что ж, зато теперь вы в раю, – улыбается Инка. – Можете делать все, что душе угодно. Спать хоть весь день и гулять всю ночь.

У нее необычный, слегка гнусавый северный выговор, но ее английский идеален. Видимо, у них тут хорошие школы. А может, она, как я, выучила язык по голливудским фильмам и соцсетям.

– «Кувастин» – само умиротворение. Это единственное жилище на много миль вокруг.

– И правда рай, – соглашается Роза, лучезарно улыбаясь.

– А там тогда что? – Матео показывает на группу темных деревьев вдалеке.

За ними виднеется несколько деревянных, крытых дерном землянок, похожих на холмы гигантских муравейников.

– Ах да, – кивает Инка, – прошу прощения. Почти единственное. – Она покашливает, прочищая горло. – Там расположены традиционные хижины, построенные обитателями этих мест много лет назад. – Ее лицо становится торжественным. – В работе над образом нашей гостиницы нам было важно проявить уважение к богатой истории Сюнккасало и… мм, сохранить связь с древней землей, на которой стоит «Кувастин».

«Инка, хватит гнать пургу».

Она, похоже, пересказывает заранее написанный текст.

– Там реально живут люди? – с круглыми глазами спрашивает Матти и плотнее запахивает куртку.

Я понимаю, тут есть чему удивляться, но ведь он достаточно слышал о моем детстве и должен знать: люди выживают где угодно, если понадобится.

– Теперь уже нет. Эти постройки были заброшены лет шестьдесят назад, когда местное население начало мигрировать в города. Однако мы смогли вернуть деревню к жизни при помощи моей матери Йоханны. – Инка бросает взгляд на домишки за деревьями. – Мама буквально родилась в одной из этих хижин: в самой большой, которая стоит позади остальных. Отец хотел, чтобы она вернулась в родные края, и построил гостиницу на земле ее предков. Загляните как-нибудь в мамину хижину. Пока вы будете сидеть у очага, она угостит вас чашечкой крепкого горячего паннукахви – кофе, приготовленного по-фински.

– Было бы здорово! – кивает Ро, а я смотрю в телефон, который гудит и вибрирует у меня в руке не переставая.

Как обычно, половина комментов под моим селфи из «Кувастина» – предложения. Кто-то отпускает тупые шуточки про снег и про то, как надо меня согреть, но большинство выдают одну и ту же реплику, которая подошла бы к любому старому фото.

Секси, хочешь потрахаться?

– Мама почти не говорит по-английски – ее поколение не выросло в интернете, как наше, – но ей нравится принимать гостей вот так. Это подлинный вкус Лапландии. Только скажите, и мы договоримся о встрече.

– Круто! Правда, Джорди?

– А?

Смотрю на Розу, а перед глазами все еще мелькают бесконечные «давай», эмодзи с высунутыми языками и пламенем.

Ро хлопает ресницами.

– Ну да… – отвечаю, – конечно.

– Ладно, – говорит Инка, хлопнув в ладоши, – пора бы уже и войти.

По ту сторону огромных черных дверей нас целиком проглатывает сумрак холла. Здесь темно и уютно. Темно-зеленые, цвета водорослей, стены освещены лишь редкими точечными светильниками. Я помню эту часть гостиницы из

Роза и Матео воркуют друг с другом, у них прямо-таки детский восторг. Но и меня, хоть я не подаю вида, все это впечатляет ничуть не меньше.

На интерьер я смотрю как фотограф: подмечаю освещение, углы съемки, сочетание цветов. Прикидываю, как это будет выглядеть в моей новостной ленте.

Из сумрака мы наконец попадаем в просторный зал, где находится зона приема гостей. Уходящее солнце заливает его янтарным светом сквозь гигантские окна. Инка ведет нас к стойке администратора, где ожидает своей очереди какая-то девушка.

Заметив нас, она меняется в лице. С таким выражением на меня смотрят постоянно, означает оно «а я вас, кажется, знаю». Обычно так реагируют парни, однако среди моих подписчиков есть и девушки. Они следят за мной из любопытства, но в основном из зависти. Попадаются и хейтеры, только мне плевать: деньги они приносят точно так же, как все остальные.

– Сейчас выдадим вам ключи, и вы сможете подняться в свои номера, – говорит Инка, постукивая пальцами по экрану планшета. – Хотите что-нибудь выпить?

– Ну… да, – отвечаю я, бросив сумочку на гранитную стойку. – Три двойных синих маття[4] с молочком кешью.

– Минуточку.

Инка указывает на кого-то пальцем. Сотрудник гостиницы ныряет за распашные двери в глубине зала. Оттуда вырывается шум кухни: шаркают о точильные камни ножи, переговариваются на незнакомом языке повара. Смотрю на улицу. Солнце в этих краях садится рано, и потому даже при таком обилии окон свет быстро уходит.

Облокачиваюсь на стойку, и мои браслеты звякают, коснувшись серого камня.

– Есть вопрос.

Инка в ответ поднимает брови.

– Наш номер смотрит на юг?

Бет

Кажется, я знаю эту девушку. Определенно, ее лицо мне знакомо.

Она досадно хороша собой, и это не простенькая домашняя красота. У нее внешность порнозвезды, как это модно сейчас: густые брови, узенький носик, рабочие губы.

Я совсем не удивлена, что здесь оказалась настоящая знаменитость. Киноактеры, футболисты и ведущие кулинарных шоу не первый месяц расхваливают «Кувастин», и я вполне серьезно задавалась вопросом, не встретим ли мы кого-нибудь из них. Но где же я могла ее видеть?

Украдкой рассматриваю девушку. Ее черные как смоль волосы нереально блестят, струятся по меховой отделке дорогой куртки, спускаясь до самой талии. Тело спрятано под зимней одеждой, но чувствуется, что все изгибы и округлости у нее на месте. Держится она уверенно, смотрит свысока. У некоторых девушек умение так себя вести в крови: внимание окружающих они воспринимают как должное.

На ней тонна косметики, и трудно представить, какая она на самом деле. Со всеми этими контурами, тенями и бронзером она выглядит как оживший инстаграмный фильтр. Но я уверена, что, если смотреть на нее вблизи и без макияжа, от ее красоты онемеет даже взрослый мужчина.

– На юг? – повторяет сотрудница гостиницы за стойкой, хлопая глазами.

Она привела гостей и одета получше, чем коллеги. Скорее всего, это и есть консьержка. К слову, нам она так и не представилась.

– Ага. – Девушка машет рукой в сторону высоченного окна с видом на лес. – В этих местах темно, как в аду, а мне понадобится золотой час.

До меня наконец доходит. Она же актриса из того нового сериала, что мы смотрим на «Нетфликсе»! Играет бунтарку, лидершу, которая борется за права женщин в Южной Америке. Ее там зовут Мартой, кажется. Да, Мартой.

Вознаграждаю себя довольной улыбкой. Ну конечно, это звезда «Нетфликса»! Вот почему она ведет себя по-хозяйски.

– Да, я вас прекрасно понимаю, – смотрит в планшет консьержка. – Боюсь, что сам по себе ваш люкс выходит не совсем на юг, но в гостинице много общих зон, которые отлично освещаются солнцем в течение дня.

Со вздохом вытаскиваю телефон и начинаю просматривать сообщения.

Мы ждем почти десять минут. Джеймсу в итоге стало скучно, и он пошел искать бильярдный стол. Все внимание персонала сосредоточено на этой девушке. Три или четыре сотрудника слоняются вокруг, на случай если ей потребуется еще один фантастический латте. Может, среди отельеров у нее репутация скандалистки и они просто осторожничают?

А может, думаю я, вспоминая о скидке за номер, сколько заплатил, на столько тебя и обслужат?

– Погодите, так солнца не будет?

Консьержка очень медленно качает головой, будто и правда чувствует раскаяние. Она почти такая же хорошая актриса, как Марта.

– К сожалению, нет.

– Тогда я хочу поговорить с вашим менеджером. С тем седым стариком из журналов.

– Мистера Хайлендера вы увидите сегодня за ужином. Отец всегда знакомится с новыми гостями в первый вечер.

Двери за стойкой приоткрываются, и выходит официант, держа в руках поднос с лавандово-синим напитком. В пене нарисованы листочки клевера. Так вот он какой – маття.

– Мне он нужен сейчас, – требует Марта.

Консьержка выпрямляет спину:

– В этом нет необходимости. Мы сами сможем решить вопрос.

Один из спутников Марты – худенький парень с мягкими чертами, которому на вид нет и двадцати, – делает к ней шаг.

– Джорди, может…

Девушка поднимает руку, он умолкает, а она смотрит на консьержку, вздернув подбородок:

– Вы знаете, кто я такая?

Женщина медленно вдыхает, словно делает йогу.

– Да.

– Тогда вы должны понимать, как важен для моего бизнеса золотой час. Я инфлюенсер. Мне. Нужно. Общаться. С аудиторией.

Прячу телефон в карман и смотрю по сторонам. Не терпится привлечь внимание, но всех затянуло на орбиту Звезды. Выпускаю воздух сквозь неплотно сжатые губы и случайно встречаюсь глазами с другом Марты. Он робко улыбается мне. Кажется, паренек он неплохой. Что он делает в компании столь неприятной особы?

За стойкой официант, который принес чай, шепчет что-то на ухо консьержке. Та успокаивается.

– Мы сможем вас переселить, мисс Сантьяго. Всех троих. – Она быстро набирает что-то в планшете. – Номер пятнадцать. Это потрясающий люкс. Вам очень понравится.

Марта пьет свой фиолетовый напиток и, кажется, не слушает.

– Мисс Сантьяго?

– Да, хорошо. Спасибо.

– Номер скоро будет готов. Могу я пока предложить вам экскурсию по гостинице?

Марта кивает – наконец-то она довольна. Я смотрю, как она перекидывает через плечо прядь блестящих волос, и в моей голове, будто неоновая надпись, вспыхивают слова, которые она сказала консьержке.

«Я инфлюенсер».

Меня бросает в жар. Эта девушка – не актриса.

Вспоминается утро в нашей квартире и комментарий, оставленный Джеймсом в инстаграме. Он отправил его, пока я сидела рядом, вчитывалась в мелкий шрифт в рекламе аренды снегоходов и просматривала расписания

Мисс Сантьяго.

Она одна из моделей, по которым Джеймс чахнет онлайн. Одна из тех полуголых девиц, которых он пожирает глазами, когда мы вместе лежим в постели и я разбираю рабочую почту на ноутбуке, или оплачиваю счета, или планирую отпуск. Когда он думает, что я не вижу его экран.

Закрываю рот липкой от пота рукой. Джеймс может вернуться в любую секунду. Меня, кажется, тошнит.

Флетчер

У лифта я прикладываю к сенсору палец, попутно окидывая взглядом коридор. В нескольких метрах от меня купается в бассейне теплого света абстрактная скульптура, высеченная из розового мрамора: округлые мускулистые очертания напоминают обнаженное мужское тело в позе эмбриона или, быть может, каменный кулак. Работа превосходна, ее приняла бы любая крупная галерея от Нью-Йорка до Парижа, но вместо этого она торчит здесь, в девственной глуши, за много миль от цивилизации.

Опускаю руку в карман, и браслет часов от «Hublot» легонько чиркает по ткани. За свою жизнь я успел заработать и потратить не один миллион долларов. Уж я-то знаю цену вещам. Рискну предположить, что шубы из чернобурки, висящие в холле, стоят одиннадцать тысяч каждая. Холст в лобби – большая картина Деккера из серии «Летящие» – заработала бы на аукционе как минимум тысяч восемь. Плита на стойке администратора, вероятно, сделана из цельного куска норвежского голубого гранита, а за такую придется отдать двадцать пять тысяч, если не больше.

Хенрик Хайлендер не шутит. Он знает, как потратить деньги. Похожего эффекта можно было добиться, используя более дешевые материалы, и та бойкая кудрявая девчушка, которую я встретил снаружи, ни за что бы не заметила разницы. Однако в этой гостинице каждый уголок обставлен с шиком.

«Я познал роскошь, – как бы заявляет хозяин миру, – и „Кувастин“ – ее воплощение».

А это, если опасения начальника моей службы безопасности небеспочвенны, означает одно из двух: либо Хайлендер что-то доказывает, либо что-то скрывает.

– Добрый день, мистер Рен, – говорит лифт, открывая передо мной окованные медью двери. – Вы направляетесь в свой номер?

– Да.

– Я доставлю вас туда.

Шагаю внутрь, и меня обступают мои отражения в зеркальных стенах кабины. Глаза слипаются после долгой дороги, но в общем и целом я неплохо выгляжу в своем элегантном синем шерстяном костюме в мелкую клетку. На лацкане прилипла ресница. Аккуратно подцепив ее, замираю на секунду – в зеркале видна моя левая рука. Двум пальцам недостает фаланги. Это «синдром амниотических перетяжек»: врожденное нарушение, при котором в плодном пузыре образуются тяжи, обвивая растущий плод и перекрывая кровоток. Состояние невероятно редкое и в моем случае почти безобидное.

Большинство людей, даже моих знакомых, понятия не имеют об этом крошечном несовершенстве, но я думаю о нем каждый день.

– Послушайте музыку, – предлагает лифт, начиная плавное бесшумное движение.

Из невидимых колонок плывет мелодия – нарастающий рокот струнных в окружении мрачных кларнетов. Я хмурюсь, глядя в зеркало. Это «Остров мертвых» Рахманинова. По дороге сюда робот-автопилот порадовал меня «Взлетающим жаворонком» Ральфа Воана-Уильямса. Этим произведением я наслаждаюсь довольно часто – о чем и написал в своем зеркальном дневнике, – а вот «Остров мертвых», который тоже прекрасно знаю, не слушал уже много лет. И тому есть причины.

Директор моей частной школы был склонен к меланхолии. Каждое утро, когда мы собирались на линейку в большом зале, он включал классическую музыку, и эта симфония, отразившая мрачные думы об уделе смертных, была его любимой.

Струнные набирают силу, трубы плачут, и я переношусь обратно, прямо в тот зал с высоким потолком, к скрипу кожаных туфель по паркету и потупленным взглядам одноклассников.

От совпадения пробирает дрожь. Дневник для Хайлендера я заполнял поздно ночью, после шестичасовой встречи, поэтому не помню в точности всего, что там написал. Однако же очень сомневаюсь, чтобы я упомянул это произведение. Неприятные воспоминания, связанные с ним, до сих пор преследуют меня.

– Пожалуйста, выключи, – прошу я, но меня еле слышно, голос почти погребен под ревом оркестра.

Мне теперь противен мой шерстяной костюм – от него все чешется, он будто бы стал мне тесен. По спине сороконожкой пробегает тревога.

А Рахманинов все мчится без остановки, и тут в зеркале происходит что-то невероятное.

Мое отражение начинает меняться. Оно на глазах приобретает другую форму, кости черепа двигаются под кожей. Щетина исчезает, а короткие кудрявые волосы, плавно от корней, поднимаются в аккуратное афро – прическу, которую я носил ребенком. Контур скул становится мягче – это как обратный фейслифтинг. И когда музыка взрывается пронзительным диссонансом, я в изумлении открываю рот.

Время движется вспять!

С пересохшим горлом касаюсь тонированного стекла, и под пальцами возникают белые светящиеся пятна. Они расходятся кругами, словно капли молока в воде, а я верчу головой, наблюдая, как мой молодой двойник делает то же самое. Это, должно быть, нечто вроде дополненной реальности, какой-то технологический фокус. В зеркале установлена программа. Возможно, генеративный искусственный интеллект накладывает более молодое изображение на мое настоящее лицо. Хитрая штука, хоть и нервирует. Еще одна строка в списке баснословных трат Хайлендера. Но как они добыли фото? Ничего такого я не посылал. Я в этом уверен!

Взволнованно смотрю на двенадцатилетнего себя.

«Очнись, маленький волшебник. Ты ведь не боишься темноты?»

– Ваш номер – второй по коридору слева, – сообщает лифт, плавно останавливаясь.

Музыка стихает, двери разъезжаются в стороны, но я не двигаюсь. Сердце гулко бьется, на лбу выступил пот.

– Приятного вечера, – игриво добавляет голос.

Юный двойник исчезает, сменяясь настоящим отражением. Не замечая ничего вокруг, я пячусь к выходу и налетаю на кого-то.

Бет

Незнакомец, выходя из лифта спиной вперед, врезается в меня, и мы оба чуть не падаем. Я извиняюсь, но он качает головой:

– Нет-нет, это лишь моя вина. Простите.

Мужчина расправляет плечи. Он очень высокого роста и так красив, что засмотреться можно. У него проницательные карие с зеленым глаза, коротко стриженные черные волосы, выбритые на висках.

Он отряхивает пиджак, на вид совсем не дешевый.

«Ну разумеется, Бет, костюм у него дорогой. Здесь кругом одни богачи».

– Ничего страшного, – отвечаю я, краснея без причины.

Топчусь на месте, не зная, в какую сторону пойдет мужчина.

– Только после вас, – произносит он с американским акцентом.

Говорит учтиво, как люди из высшего класса. И я вдруг понимаю,

– Спасибо.

Подталкиваю Джеймса, и мы идем дальше. Все его внимание поглощено спортивным приложением в телефоне, и, наверное, он даже не заметил нашей встречи с известным человеком. Иногда он теряет связь с реальностью.

Глядя на мужа, увлеченного результатами крикетных матчей, вспоминаю фотографии, которые выдал поисковик, пока я в одиночестве стояла у стойки администратора. Загорелое тело Джорди Сантьяго, ее огромные восхитительные глаза, выражение лица, которое, кажется, означало одновременно «возьми меня» и «не вздумай со мной шутить». К тому времени, как Джеймс вернулся в лобби, она давно ушла, но здесь всего пятнадцать номеров. Рано или поздно мы с ней пересечемся.

– Ну вот, – объявляет Джеймс, подняв голову, когда мы подходим к седьмому номеру. – Где ключ?

Я вздыхаю: не слонялся бы по гостинице, знал бы.

– Дверь распознает твое лицо. Посмотри в камеру.

Он хмурит брови:

– У них есть мое фото?

– Джей…

– Помню, помню. Его удалят.

Он смотрит в крошечную камеру на уровне глаз, и замок тихо щелкает.

– Ладно, беру свои слова назад. Это круть.

Дверь открывается очень легко – стоит только ее коснуться, и она скользит над роскошным ковром цвета гальки. Нашим взглядам предстает просторный номер.

Я хватаю ртом воздух от восхищения. Комната имеет форму высокого треугольника, она почти как храм. По сторонам тянутся длинные деревянные стропила и уходят вверх метров на шесть, если не больше. Скошенные стены украшены великолепным каменным декором и полками, на которых выстроились книги в твердых переплетах. Тут и там с балок свисают оранжевые лампочки. На другом конце комнаты – безупречно чистое окно во всю ширину стены, за ним расположена отдельная терраса, а вдали чернеет лес. Деревья лениво покачиваются на фоне неба.

– Мамочки! – нервно смеется Джеймс.

– Неплохо, правда?

Я думаю о золотистом чемодане Джорди, о ее безупречной дизайнерской одежде и напоминаю себе, что мы заплатили только четверть цены. Наверное, это самый дешевый номер во всей гостинице. Какие же тогда люксы?

– Ты посмотри на эту кровать…

Джеймс падает на матрас лицом вниз, раскинув руки, и роскошное постельное белье цвета графита собирается вокруг него складками. Кровать просто огромная, на ней найдется место пятерым. Даже с растопыренными руками и ногами Джей не дотянулся до краев.

Плоский экран на противоположной стене показывает приветствие: «Добро пожаловать, Бет и Джеймс! Счастливого медового месяца!» Под ним сменяют друг друга наши свадебные фотографии, а фоном звучит «Mushaboom» Лесли Файст. Сидя на краешке кровати, глажу рукой роскошное стеганое покрывало. Принюхиваюсь: в воздухе витает какой-то изысканный аромат. Нежная фруктовая сладость и цветочные нотки. Готова поклясться, что так пахнет астильба сорта «цветущий персик». Они не забыли даже о наших свадебных цветах!

На экране появляется большая групповая фотография с нашего торжественного приема: перед домом на лужайке, уходящей под уклон, выстроилась сотня гостей, и кажется, что все они сейчас повалятся друг на друга. Вот и я сама, зажатая в центре, между родными и друзьями, стою с такой напряженной лыбой, будто у меня на затылке прищепка. Стройнее, чем на этом фото, я была только в универе, и все-таки среди девчонок я самая толстая.

– Это ведь был наш первый танец?

Взъерошенный Джеймс лежит, опираясь на локти. Файст в колонках щебечет, распевая о мужчине и доме, где вы будете вместе строить будущее.

– Как сейчас помню, – раздраженно отвечаю я.

– А Фили тут неплохо получилась, – рассеянно замечает он, глядя на экран.

Там уже новое фото – с Офелией, которая хохочет своим хрустальным смехом в свете осеннего солнца, держа изящной рукой высокий бокал шампанского. А еще она бегает марафоны, да. Просто удивительно, как часто это всплывает в разговоре.

– Мне нравится, когда у нее такая прическа, – добавляет Джеймс, кивая в такт музыке.

Он легонько тычет в меня ногой.

– А знаешь, я начинаю понимать, что ты имела в виду насчет этого места. Здесь и правда кажется, будто мы вернулись туда.

Мы улыбаемся друг другу, и я стараюсь не зацикливаться на ее тонких пальцах и сияющей коже.

– А там что? Джакузи?

Джеймс подскакивает, словно заяц, и спешит к раздвижным дверям, ведущим на террасу. Иду за ним. Он стучит пальцем по стеклу, показывая на ванну из темного камня в укромном уголке, там, где расступаются деревья. Рядом видна стальная лестница – она тянется с балкона, расположенного над нашим, и уходит вниз, на первый этаж. Вот странно! Зачем она? Должно быть, для персонала.

– Нереально! – шепчет Джеймс, и стекло покрывается паром от его дыхания.

Его взгляд устремлен в пространство между кронами деревьев. Ванна установлена так, что из нее открывается вид на морозную тундру – суровый мир, где мы, несомненно, погибли бы за считаные минуты, если бы нам не повезло там застрять. Я смотрю в бескрайние просторы и думаю, до чего же это глухое место. Как далеки мы здесь от цивилизации!

– Принцесса! – присвистнув, говорит Джеймс. – Этот номер, наверное, стоит космических денег.

Не люблю, когда он так меня называет. Это прозвище Джеймс подхватил от моего отца, который звал меня принцессой. Но если бы я и правда была такой уж распринцессой для него, он бы не обошелся с нашей семьей по-свински.

– Номер не из дешевых, – признаюсь я с замиранием сердца. – Однако нам он по карману.

– Да и вторая почка тебе не очень-то нужна.

– Нет, просто… – смотрю на него с досадой, – у нас есть бабушкины деньги.

– Господи, Бет! – поворачивается ко мне Джеймс. – Мы собирались купить дом, забыла? Мои родители не могут помочь нам деньгами, ты ведь знаешь. – Он запускает пальцы в волосы. – Но ты же не все потратила?

– Ну, нет.

Старательно избегаю откровенной лжи. Нет, я потратила не все. Пока что.

– К тому же смотри. – Кладу его руку себе на ладонь и накрываю другой. – Мы никогда себя не балуем. Только слушаем, как Офелия и Джоно буквально каждый уик-энд заводят песню про Гонконг и Мальдивы. А теперь и нам будет что рассказать.

– Никаких песен Фили не заводит.

Высвободив руку, Джеймс притворяется, будто ему интересно, что за книги стоят на полке, а я бью себя пальцем по губам. Ненавижу, когда он называет ее Фили.

– Выпьем? – предлагаю игриво, чтобы сменить тему.

У окна на столике из матовой стали стоит ведерко со льдом, из которого торчит горлышко бутылки. Беру ее, и Джеймс оборачивается на перестук ледяных кубиков.

– Да, конечно, – говорит он, и я протягиваю бутылку

– Не включат. Это подарок.

– Ты хотела сказать, это входит в стоимость номера. – Джей проводит пальцем по горлышку. – Мы уже заплатили.

– Кому-то пора менять памперс.

Он снимает фольгу. Старается быть серьезным, но я-то знаю, что под моим взглядом ему не устоять. Вот уже и губы подрагивают – он еле сдерживает улыбку.

– Ага! – чмокаю его в щеку. – Понимаю, конечно, что пить шампанское в свой медовый месяц – тяжкое испытание, но ты уж постарайся хоть немного порадоваться!

Джеймс наклоняется и целует меня в губы. По телу словно пробегает электрический разряд, и вот мне уже хочется любви. Прямо сейчас. Обычно я не так легко воспламеняюсь, но мы ведь молодожены в роскошной гостинице на краю земли!

Если бы это было кино, мы непременно занялись бы страстным сексом и я сидела бы сверху, извиваясь и запрокидывая в экстазе голову.

– Выглядит дешево, – ворчит Джеймс, прокалывая шарик моих фантазий. Он рассматривает этикетку. – Могли бы разориться хотя бы на «Моэт».

Тут я впервые замечаю, что это за шампанское, и к щекам приливает кровь. Дешево – это еще мягко сказано.

– Оно из «Лидла». – (Я больше не чувствую себя похотливой кошечкой.) – Стоит одиннадцать девяносто девять, насколько помню.

Услышав его смешок, спрашиваю:

– Что?

На экране призрачно светится фото: Джей стоит с друзьями по универу, прижимая к себе Офелию.

Он замечает, куда я смотрю.

– Погоди… Такое шампанское мы пили на нашей свадьбе!

– Так ты там был?

– А вообще, это даже мило, – пропускает он мою колкость мимо ушей и ставит два бокала на обтянутый кожей комод, откупоривает бутылку. – И как они только узнали? Та шипучка нам досталась просто даром.

Что за человек этот Хенрик Хайлендер? Я ведь не упоминала «Вдову Делатр» в анкете – его сотрудники выяснили все сами. Должно быть, заметили бутылку на фото в моем свадебном альбоме на фейсбуке и заказали вино онлайн специально для нас. А значит, им известно, что мы на самом деле вовсе не богачи… и что мы нашли самое дешевое шампанское, чтобы на свадебном завтраке гостям не пришлось есть жалкие бутербродики с ветчиной и сыром.

В горле стоит комок. А вот Джорди Сантьяго точно не пьет шампанское за двенадцать фунтов.

– С Днем святого Валентина!

Джеймс вручает мне бокал, и мы чокаемся. Сделав глоточек, беру телефон – пора щелкнуть селфи.

Пристраиваюсь рядом с Джеем:

– Подними бокал повыше.

Никто еще не знает, что мы приехали в «Кувастин». Университетской компашке Джеймса я говорила, что мы пока думаем и копим деньги. Я хотела их ошарашить, усыпить бдительность: пусть себе ожидают, что мы пришлем фото с пляжа на северном побережье. Будем стоять на ветру с лицами в каплях дождя и с пенопластовым подносом в руках, на котором остывает жареная картошка под кислым соусом.

Офелия с ума сойдет, когда увидит, как вышло на самом деле.

– Ну давай уже, – подгоняет Джеймс, пока я исполняю всем известный танец с вытянутой рукой, стараясь поймать хороший ракурс.

– Секунду. Так у меня четыре подбородка.

Мне, конечно, не все равно, как я получаюсь на фотографиях, но сейчас меня волнует совсем другое: нужно сделать так, чтобы бутылку шампанского было видно, а этикетку – нет. Хочу идеальный снимок.

Щелкаю несколько раз, а затем склоняюсь над экраном, выбирая лучший фильтр. Уже не терпится запостить фото. Следуя моему примеру, Джеймс разблокирует свой телефон и начинает скроллить. В глубине души я чувствую себя виноватой за то, что в такой торжественный момент скрючилась над смартфоном, пытаясь впечатлить в соцсетях людей, которые мне даже несимпатичны. Однако я так долго мечтала об этом и теперь хочу насладиться триумфом. Фото получилось что надо: огромная кровать, стильный номер, терраса и горы в лиловой дымке за окном. Наши сияющие улыбки. У нас такой счастливый вид, мы похожи на заядлых путешественников, объездивших весь мир. И мы такие влюбленные!

Подписываю фото.

Не могу не поделиться. Привет из «Кувастина»!

#шампанское #медовыймесяц #лучшиемоменты

Жму «Отправить», почти дрожа от предвкушения, и замираю в ожидании. В Лондоне сейчас вечереет. Офелия скоро и сама щедро угостится шампанским по случаю Валентинова дня. Наверное, закусит блинчиками с копченым лососем под пение Дуа Липы во встроенной аудиосистеме.

Представляю, как она выпрямляется, держа на отлете свой телефон, и делает такое лицо, будто «Поль Роже» вдруг прокисло прямо у нее во рту.

«Бог ты мой! Представляешь, Джоно? Джеймс и Бет – в „Кувастине“! Откуда, черт побери, у них деньги?»

Делаю большой глоток шампанского. Сто процентов, эта новость сотрет улыбку с ее идеального личика!

– Ну как же так? «Эвертон» не выпустит Маккериджа в стартовом составе?

Джеймса поглотил калейдоскоп инстаграмной ленты. Спортивные новости, дебильные пранки, и, конечно, не стоит забывать о Джорди Сантьяго.

На сердце становится тяжело. В какой-то момент он узнает, что она здесь, что девушка его мечты живет с нами под одной крышей, обедает в том же ресторане, плавает в том же бассейне. И когда это случится, мне нужно, чтобы он вспомнил, что любит меня. Я – та самая женщина, которая спит с ним, доставляет ему удовольствие, возбуждает ласками. И это мое имя он страстно кричит в ночной темноте.

Я ставлю бокал, кладу телефон и начинаю расстегивать блузку.

– Алло, – недоумевает Джеймс, – что происходит?

Прикусываю нижнюю губу.

– У нас медовый месяц.

Блузка летит на пол. Терпеть не могу жирок, что нагуляла после свадьбы, но часть его пошла в грудь, и Джеймсу это нравится.

– Долой одежду, мистер.

Он смотрит с недоверием. Я редко пристаю к нему первой, но он мужчина, и, как только в штанах станет тесно, он забудет о том, что я веду себя странно.

Накрываю ладонью его промежность.

– Чего мы ждем?

Джеймс молниеносно раздевается и ложится на спину.

Стягиваю с себя джинсы и трусики, отбрасываю в сторону лифчик, беру с комода бокал и осушаю его до дна. На цыпочках иду к Джеймсу, чувствуя пальцами роскошную мягкость ковра, и слышу, как на кожаной обивке гудит телефон. Ага! Они увидели мой пост!

Джеймс оглядывает мои бледные округлости, и его зрачки расширяются. Может, я и небезупречна, как Джорди, однако на этот раз победа за мной. Я обвиваю руками его голову, наклоняюсь, чтобы грудь коснулась его лица, и начинаю ласкать его бедра.

Нежно шепчу:

– Я люблю тебя.

– И я… тебя, – хрипло выдыхает Джей, когда я обнимаю его, дыша ему в волосы.

Джорди

Все думают, что мне плевать на чужое мнение, что оскорбления, троллинг и сальные взгляды мне как с гуся вода. А на самом деле совсем не плевать, я принимаю все это близко к сердцу. Иногда ночами не сплю, хожу по комнате, листаю сети, пью таблетки. Хочется кожу с себя сорвать.

– Я имел в виду, – говорит мне Матти на португальском, пока мы петляем между деревьями, – что зря ты строила консьержку. Нам и первый номер сгодился бы.

– Ага, – соглашается Роза, чуть не споткнувшись. – Она хотела помочь.

Мы шагаем по мрачному лесу, кольцом окружившему нашу гостиницу. Куртки застегнуты до самого верха, под ногами хрустит рассыпчатый снег. После экскурсии по гостинице Роза уговорила нас отправиться на прогулку, подышать свежим воздухом, пообщаться с птичками, пока готовят наш новый люкс. Люблю Розалину – она чистая, восторженная девушка, – но после такого длинного перелета мне нужен крепкий коктейль, а не прогулки на морозе.

Со вздохом останавливаюсь:

– Послушайте, котятки. Я знаю.

Они переглядываются.

– Что знаешь? – спрашивает, сдвинув брови, Роза. Она похожа на ребенка, который считает в уме.

– Знаю, что вела себя с консьержкой как скотина.

– А, ты об этом. – Она морщит носик. – И что?

Обнимаю обоих за плечи и притягиваю к себе. У Матти и Розы детство было не сахар, но им никогда не приходилось драться за еду. Они не знают, каково это – избить другого ребенка до беспамятства, чтобы не сдохнуть с голоду. Или сидеть в луже собственной мочи, пока рядом истекает кровью твоя мать.

– От людей в этой жизни просто так ни черта не получишь. – Сурово смотрю им в глаза. – Если тебе что-то нужно, придется это отобрать.

Кажется, мои слова их не убедили.

Роза теребит большой палец:

– А вдруг все решат, что мы типа… ужасные люди?

На секунду опускаю глаза, щелкаю языком. Как бы ей получше объяснить?

Показываю на гостиницу:

– Вы представить не можете, как живут эти богатые говнюки. У них есть все: слуги, частные школы, огромные яхты. Они бы ни капли не сомневались, а сразу потребовали и номер побольше, и подушки помягче. Вот и нам сомневаться нечего.

Поочередно смотрю им в глаза.

– Для меня вы двое – самые дорогие люди во вселенной, но вам надо быть пожестче. Говорю это, потому что я вас люблю.

– Наверное, ты права, – смущенно улыбается Матти.

– Тогда идите сюда.

Обнимаю их, и они зарываются лицами в пушистый мех моего капюшона.

Ро вдруг начинает радостно подпрыгивать.

– Смотрите! – указывает она куда-то через мое плечо. – Вон хижины, о которых говорила Инка. Давайте навестим ее мамулю, выпьем горячего кофе.

Я размыкаю объятия, и Матео потирает плечи, чтобы согреться.

– Нужно сначала договориться, Ро. Возможно, ее там нет.

– Ну пойдемте, – надувает губки Роза. – Ну пожалуйста! Хотя бы проверим, там ли она. Хочется взглянуть, как у них все устроено.

Неуверенно смотрю на Матти. Он пожимает плечами.

Поднимаю руки:

– Ладно, ладно. Уговорила. Идем пить кофе у безумной лесной старухи.

Хижины, чем-то похожие на эскимосские иглу, стоят на поляне, окруженной мохнатыми елями. Они построены из длинных тонких бревен, а сверху покрыты дерном, мхом и листьями, отчего кажется, будто эти хибарки сами собой выросли прямо из-под земли.

Пока мы идем к самой большой из них, у меня появляется нехорошее предчувствие. Мы об этой женщине вообще ничего не знаем, кроме того, что она живет в глуши и очень плохо говорит по-английски. А вдруг она двинутая?

– И что будем делать? – спрашиваю тихо. – Постучим? Или позовем ее? Просто заглянем?

Матти легонько толкает меня локтем:

– Думаю, лучше постучать. Домик такой крошечный. Если она там, услышит.

В хижине только одно мутное оконце, но оно так заляпано всякой липкой дрянью, что сквозь него ничего не видно. Дверь в сколах и трещинах. Не снимая перчатку, я решительно стучу три раза.

Нет ответа.

Опускаю капюшон и прижимаюсь к двери ухом. Внутри неприятная тишина. Не слышно даже потрескивания дров в очаге. Я понимаю, что мы зря теряем время.

Стучу еще. За дверью по-прежнему тихо.

И тут сквозь нее просачивается странный звук. Липкое клокотание. Сначала его почти не слышно, однако оно становится все громче. Звук движется – он начался вверху, затем спустился, – будто существо, которое издает его, ползает по стенам.

Роза и Матти таращатся на меня с окаменевшими от испуга лицами. Теперь они тоже услышали. Черное, жидкое клокотание, в котором нет ничего человеческого. Внезапно звук начинает плыть в нашу сторону, ускоряясь до мерзкого чавканья, словно голодная собака заглатывает куски окровавленного мяса.

Сердце уходит в пятки.

– Что за… дичь?

Дверь вздрагивает от удара, и мы отбегаем, нервно смеясь. Ждем следующего, но ничего не происходит.

– Что это? – выдыхает Роза.

– Понятия не имею…

Смотрю через плечо. Сердце колотится в ребра. Наступают сумерки, и лес кажется гуще, чернее, чем выглядел издали. Стена деревьев будто пульсирует у меня перед глазами.

– Пошли отсюда.

– Идем, – кивает Матти, дрожа всем телом.

Натягиваю на голову капюшон и поворачиваю в сторону гостиницы.

– Не знаю, как вам, а мне надо выпить.

В розовом ведерке на льду лежат запотевшие банки пива. Я взираю на них презрительно.

– «Антарктика»! – вопит Матео в восторге. – Сто лет не пил.

Он сует одну банку мне, другую Розе и откупоривает свою, скрючив палец. Делает первый жадный глоток, а я тем временем рассматриваю свою баночку. На рисунке стоят лицом к лицу два пингвина, почти касаясь друг друга клювами. По странному совпадению они с карикатурной точностью повторяют логотип «Кувастина».

Поворачиваясь на месте, оглядываю наш люкс. При друзьях я не подала вида, но это самое шикарное место, где мне доводилось жить. Номер – скорее даже апартаменты – расположен на нескольких уровнях, соединенных короткими парящими лестницами без опор и перил. Его освещают лампочки, свисающие сверху на черных проводах. Каждая из трех огромных кроватей стоит на отдельной высокой платформе в круге желтоватого света. Внизу находится зона отдыха с роскошными мягкими диванами; большой телевизор висит над чашей напольного камина, в котором танцуют язычки пламени. Здесь преобладают графитово-серый и матовое золото; пахнет

Просто нереальная красота.

И вот среди всего этого, будто по ошибке, оставили на полу гадкое резиновое ведерко, набитое дешевым пивом, которое обычно бывает на студенческих попойках.

Тянусь к телефону на кофейном столике.

– Это какой-то розыгрыш, наверное, – говорю я, высматривая в списке номер администратора. – Закажу шампанское. Не для того я отдала свой трехмесячный заработок…

Меня заглушает внезапный взрыв музыки, сотрясающей воздух. Бросаю трубку. Никаких колонок на стенах не видно, однако звук очень громкий: катится барабанная дробь, бодро пружинят аккорды фортепьяно, и блюзовый саксофон выдувает округлые, сочные ноты, а затем раздается голос певца, пронзительно зовущий кого-то. Это же «Hungry Heart» Брюса Спрингстина!

Счастье захлестывает меня.

– Не может быть! – вскрикивает Роза, схватив Матео за руку.

Он разинул рот от удивления:

– Это же наша песня!

Мы почти одновременно вскакиваем на ближайший диван, беремся за руки и начинаем прыгать в такт. Хохочем, подпеваем во все горло. Тут и спрашивать ничего не нужно; я и так знаю, что все сейчас вспоминают одно и то же – вечер, когда мы познакомились.

Это не просто наша любимая песня. Она играла в ту секунду, когда мы впервые встретились глазами в уголке бара где-то на задворках Лапы. Это была дешевая грязная забегаловка с ободранными бильярдными столами, сломанной мебелью и флагами стран Латинской Америки, нарисованными на бетонных стенах. Я в одиночку танцевала у старинного музыкального автомата. Меня в тот вечер бросил один моральный урод, с которым я встречалась. И когда заиграло «Голодное сердце», Роза и Матео подошли и встали со мной в кружок.

Случилось это три года назад. А сейчас мы запрокинули головы и орем во всю глотку, подпевая хору ликующих голосов. Это что-то невероятное – будто бы и правда вернулись в тот бар. Я, кажется, даже чувствую запах мела от бильярдных киев.

На большом экране медленно проступает что-то вроде скриншота из инстаграма. Да, точно. Там мое селфи, сделанное в той самой забегаловке.

Недоверчиво трясу головой. Это же пост из две тысячи двадцать второго! Люди, которые тут отвечают за соцсети – компьютерщики, или кто они там, – наверное, лет сто листали, чтобы его найти.

«Новые друзья… Спрингстин навсегда!» – гласит подпись под фотографией, на которой мы, все потные и замызганные, лыбимся как идиоты на фоне бразильского флага. В руках у нас банки «Антарктики».

Смеюсь. «Антарктика» – довольно паршивое пиво, и вряд ли его продают в Финляндии. Наверное, «Кувастин» заказал его специально для нас.

– Послушайте!

Я хватаю их за руки, потому что мы все еще слегка подпрыгиваем на диванных подушках.

– Вы же знаете, что вы для меня дороже всего на свете?

Они радостно кивают.

– И ты для нас, – говорит Матти, а Роза крепко сжимает мою руку.

При виде наших открытых банок, стоящих рядком на кофейном столике, я чувствую, что вот-вот расплачусь.

– Вы моя семья, понимаете?

Мы трое не случайные соседи. Народ считает, что мы живем в одном доме, потому что мы инфлюенсеры и это нечто вроде рекламной уловки, но мы через столько всего прошли вместе. Я за них умереть готова.

Матео в прошлом году сделал операцию по смене пола, и его начали травить в Сети. Стандартные персонажи – ультраправые фанатики, диванные воины, боты, – но Матти от этого было не легче. Он милый и нежный; куда ему против хейтеров? Он хотел удалить страницу, но я отговорила. Он тогда был почти неизвестен, однако я видела, что его ждет большое будущее, и встала на его защиту. Пылая праведным гневом, записала несколько видео, и они завирусились по всему миру.

Тем же летом, когда Роза пыталась завоевать себе имя в модельном бизнесе, я сделала ей лучший подарок, какой только смогла придумать. Меня давно уговаривали сняться обнаженной, но я все не решалась. Я знала, что это станет бомбой, и мы с Розой устроили парный фотосет, после которого количество ее подписчиков улетело в небеса.

Мы втроем больше чем просто друзья. Мы связаны. Мы одной крови.

– И ты для нас как родная, – говорит Роза, поглаживая пальцем мое запястье. – Без тебя мы бы ничего не добились. Это правда.

Матео тянет меня за рукав:

– Днем мы не хотели тебя ругать, Джорд. Мы тебя любим больше всего на свете. А здесь… – Он восхищенно вздыхает. – Это просто нечто!

В «Голодном сердце» весело бренчат клавиши, и Брюс распевает свое «ла-ли-ла». Матти и Ро обнимают меня, а с экрана смотрю я из прошлого – огромные подведенные глаза, чернющие от туши ресницы; голова слегка запрокинута, чтобы подчеркнуть линию подбородка. Сердце сжимается. Тогда у меня была всего тысяча фолловеров, но я уже знала секрет. Умела зацепить аудиторию.

Может, в интернете я и веду себя как пустышка, но я не дура. Я понимаю, как люди на меня смотрят. Они видят макияж, украшения, тело и думают, что в голове у меня ветер, что я легкомысленная и глупая. Джорди Сантьяго. Шлюшка, которая лезет всем в глаза.

Сказать по правде, мне на это плевать. Особняк, фолловеры, слава не имеют никакого значения. Главное – эти двое рядом, потому что, когда вырос без родных, привыкаешь полагаться на друзей. Принимаешь от них что угодно, просто чтобы чувствовать связь. Будто бы ты – часть семьи.

Неправда, когда говорят, что мне нужны только лайки. Мне на самом деле нужна любовь.

– Джорди? – обвивает рукой мое плечо Роза. – Все в порядке?

Вздрагиваю, очнувшись:

– Д-да. Все хорошо.

Песня затихает.

– Мне пора готовиться к записи. А вы тут веселитесь дальше.

Спрыгиваю с дивана и беру чемодан.

– Вот круто будет! – хлопает в ладоши Матти. – Народ с ума сойдет, когда услышит…

Я вхожу в самую большую из двух ванных комнат. Тут есть тропический душ, и ванна с закрученными краями, и красивый каменный пол. В приоткрытую дверь летит голос Эда Ширана. Это песня «Bad Habits» – еще одна из того вечера, когда мы познакомились. Матти и Ро визжат от восторга.

Встречаюсь взглядом со своим отражением в большом тонированном зеркале, и вокруг рамы автоматически вспыхивает подсветка. Внимательно изучаю лицо, проверяя, все ли в порядке после перелета, затем увлажняю губы и хлопаю ресницами.

Я давно хотела сделать объявление. Мое агентство готово, мы распланировали всю кампанию целиком. Опыта у меня достаточно, так что могу сказать

– Джорди! – пищит Матео, стараясь перекричать Ширана. – Как же продумано! Они о нас все знают!

– Такая работа! – кричу в ответ и тянусь включить воду. – За это им и пла…

Я замираю, внезапно увидев кое-что. Музыка в комнате гремит, друзья подпевают невпопад, но от всей души, а я наклоняюсь, обхватив внушительных размеров латунный кран, и рассматриваю нижний угол зеркала.

Там кто-то нацарапал послание.

«Eu vejo você, Pequenina».

Кончиком пальца провожу по бороздкам, а сердце колотится все быстрее. На стекле не просто какие-то слова. Надпись сделана на португальском! Это уж точно не совпадение.

«Я вижу тебя, малышка».

Отводя руку, замечаю, что она дрожит, и прижимаю ее к груди. В косметичке – пузырек с таблетками. Как хорошо становится, когда закинешь их в рот! А мне так нужен покой. Хотя бы на минуту.

Мама покончила с собой, когда мне едва исполнилось пять. Другой родни нет, и никто не расскажет, что за человек она была и почему это сделала. Кроме ее жестокой смерти, у меня осталось о ней всего три воспоминания.

Запах ее духов: ананас и маракуйя. До сих пор ищу такие, но так и не нашла. Иногда мне кажется, она делала их сама, чтобы сэкономить деньги.

Яркий цвет ее лака для ногтей. Насыщенно-красный, как вишня в сахарном сиропе.

И наконец, ласковое прозвище, которым она меня называла. Шептала его мне в волосы, когда я не могла уснуть от голода. Когда возле нашей хижины раздавался топот сапог, а на улицах выли бродячие собаки.

Pequenina.

Малышка.

Есть нужно всем.

Все знают, что такое голод.

Однако едим мы не только ради насыщения.

Подумайте, сколько важнейших событий вашей жизни прошло за обеденным столом. Вспомните семейные праздники, дружеские встречи, свидания при свечах. Как было тепло однажды летом, когда вы вместе стояли вокруг костровой чаши, а на решетке жарилось аппетитное мясо.

ЕДА – это важно.

Вот почему в первый вечер вашего пребывания в «Кувастине» я лично сяду во главе нашего стола. Разве можно найти для знакомства более удобный момент, чем приветственный ужин?

Обещаем угостить вас блюдом, которого вы никогда не забудете.

Расскажите о той пище, что дает вам силы.

Бет

– Что это? – недоверчиво задрав нос, Джеймс глядит на разноцветные кубики.

Официант снисходительно улыбается:

– Икра кеты и фиалка на филе сибаса.

– Да они совсем крошечные! – щурится Джей.

Официант покашливает и бросает взгляд на каменный поднос, который чудом балансирует на кончиках его пальцев. Там с безукоризненной симметрией выстроены девять канапе, на каждом – несколько прозрачных оранжевых икринок.

– Это амюз-буш, мистер Рафферти. В переводе с французского – «развлечение для рта».

– А, тогда понятно.

Джей кладет одно канапе на язык и, немного пожевав, кивает:

– Ну что ж. Считайте, мой рот повеселился.

Я пинаю его под столом. Официант удаляется.

– Что? – протестует Джеймс.

– Веди себя прилично.

Смотрю украдкой по сторонам. Пока что мы в ресторане одни, но кто-нибудь может появиться в любой момент.

– Вдруг подумают, что мы не умеем себя вести.

– Умеем! – спорит он, ковыряя ногтем в зубах.

– Давай просто посидим тихо, не будем привлекать внимание, – шепчу, поправляя платье. – Пусть сегодня все будет идеально.

– Есть, капитан!

Джей насмешливо отдает мне честь. Он такой милый! Я всегда пилю его за то, что он дурачится и строит из себя клоуна, но, правду сказать, мне это по душе. Это одна из причин, почему я в него влюбилась.

Сегодня в постели все получилось очень неплохо, стоило мне только загнать подальше мысли о Джорди. Я чувствовала себя шикарной штучкой – медовый месяц, роскошная пятизвездочная гостиница, и я занимаюсь любовью! Я отбросила комплексы, отключила голову, забыв хоть на пару минут, что на самом деле я Бет Рафферти, учительница начальной школы.

Потом, когда Джеймс пошел в душ, я накинула халат и забралась в кровать с бокалом шампанского, чтобы насладиться шквалом сообщений в моей соцсети. Селфи из «Кувастина» уже набрало больше лайков, чем наши свадебные фото. Под ним отметился каждый, в том числе даже те, кто ничего не писал мне годами.

Однако лучше всех был комментарий Офелии; о таком я и мечтать не могла. Одна-единственная строчка от нее, бесспорно, окупила все мои затраты на поездку и переживания насчет кредита, который теперь придется выплачивать.

Оу. Так рада за вас обоих.

Ни восклицательных знаков, ни смайлов, ни поцелуев. Это значит, она просто в ярости.

– Бет и Джеймс.

Тихий женский голос возвращает меня к реальности.

У нашего столика стоит, сцепив на поясе руки, та молодая женщина, которая была на месте администратора.

– Очень рада вас видеть. Как проходит вечер?

– Все хорошо, спасибо, – отвечаю я, взглянув на Джеймса.

Хотя мы пока единственные гости в зале, меня все же слегка удивляет, что она уделила нам внимание.

– Мне так жаль, что мы не поговорили раньше, – продолжает женщина с видом искреннего раскаяния. – Это моя вина. Могу я предложить вам шампанское?

Официант, уже стоя рядом с ней, держит другой каменный поднос, на котором два широких бокала. Пить не хочется – в номере мы почти прикончили бутылку, – но отказаться было бы невежливо.

– Я Инка, ваш консьерж.

Берем бокалы, и она тепло улыбается.

– Если вам что-то будет нужно, прошу, обращайтесь без колебаний.

– Спасибо, – говорю я, глядя на пузырьки в бокале.

Голова немного кружится. Непонятно, я все еще пьяна или это уже похмелье?

– А сегодня вечером вас ждет настоящий пир. Добро пожаловать в Полярный зал.

Инка обводит рукой комнату с уютным и стильным интерьером. Стены здесь украшены геометрическим современным декором. За окнами, тронутыми морозцем, открываются лесные пейзажи. В камине жарко пылает огонь. Весь центр занимает круглый дубовый стол. С дальней стены безразлично смотрят стеклянными глазами три оленьих головы. Обстановка больше напоминает не ресторан, а гостиную охотника-миллиардера.

– Очень мило! – изрекаю банальность, будто речь идет о цветочках в церкви. – В смысле, здесь так замечательно.

– Киитос, – отвечает Инка и тут же переводит: – Благодарю.

Она отворачивается, чтобы отпустить официанта, а я ловлю себя на том, что рассматриваю ее маленькую стройную спину и тонкие гибкие руки. Сто процентов, Инка не знает, что такое диеты.

– Мы очень гордимся нашим домом, – заявляет она, снова поворачиваясь к нам, – хотя, конечно, я всегда мечтала посетить Лондон. Говорят, это лучший город на свете.

– Вы бы не думали так, если бы увидели Перивейл, – усмехается Джеймс.

Мы с Джеем переглядываемся. В Перивейле и правда необычная станция. Ряд высоких окон и вогнутый фасад придают ей вид старого кинотеатра. Но об этом не знает даже большинство лондонцев, не говоря уже о людях, которые в городе не бывали ни разу.

Она смотрит на часы.

– Бет, Джеймс, было так приятно познакомиться с вами! Помните, я всегда к вашим услугам. Надеюсь, вам понравится «Дом».

Тут я замечаю, что за шампанское нам подали, и мне становится стыдно. «Дом Периньон»! Если Инка знает о станции Перивейла, то знает и о шипучке по скидке. Один этот бокал у меня в руке, наверное, стоит больше, чем пара бутылок «Вдовы Делатр».

– Господин Хайлендер скоро спустится поприветствовать вас.

Инка плавной походкой направляется к дверям, где уже появились новые гости, а я отпиваю глоточек из бокала. Вкус посложнее, чем у простого шампанского, – какой-то фруктово-ореховый, как у трюфельных конфет. Наверное, по нему должно быть сразу понятно, что вино дорогое. Правда, мне-то и сравнить не с чем.

Глоток воспламеняет ту половину бутылки, которую я выпила в номере, и зал слегка плывет перед глазами.

– Дом реально Периньон, – выдыхает Джеймс, махнув почти все свое вино разом. Он причмокивает и отдает мне бокал. – Возьму еще, пока не унесли.

– Джей, нет… – шиплю сквозь зубы.

Но он уже устремился к ближайшей официантке с шампанским и показывает ей два поднятых пальца. Пока она наполняет бокалы, Джей достает телефон и начинает скроллить. Через пару секунд у него на шее напрягаются мышцы, он прекращает листать и недоверчиво качает головой, приоткрыв рот. Приходит в себя, лишь когда официантка прикасается к его плечу.

Что его так взбудоражило? Что там было?

– Две сотни фунтов за бутылку! – восклицает он, вернувшись. – Похоже, расходы окупаются.

У каждого из нас теперь по два бокала, и мы похожи на парочку работяг, приехавших в отпуск по программе «Все включено».

– Как там дела в твоем футбике? – спрашиваю я, стреляя глазами по сторонам. Нужно допить один бокал, пока никто не видит. – Ты прямо зачитался.

– А, ну… да, – морщится он и отводит глаза. – Кубок Англии же идет, болельщики клубов друг друга троллят. Тупые мужские шуточки.

– Мне показалось, там что-то важное.

– Да ну, принцесса, – говорит он, глядя в свой бокал. – С каких пор тебе стало интересно, что… ну, скажем, у Кольбека сдали нервы и он пробил мимо ворот?

– Ладно, – пожимаю плечами.

В футболе я полный ноль, но это все явно какие-то отговорки.

– Просто хотела поддержать ра…

Слово застревает у меня в горле.

Вот она! За плечом Джея. Берет аперитив с подноса, откидывает назад свои шелковые волосы. Джорди Сантьяго!

На ней обтягивающее черное мини-платье с огромным вырезом; пышный бюст чуть ли не вываливается из декольте. Я смотрю на свой сарафан, который накинула после секса, и мне кажется, будто я оглохла, – слышу только, как сама тяжело дышу. Этому платью уже пять лет, оно по швам начинает расползаться, и выгляжу я в нем как мамуля, которая привела ребенка в детский сад.

Джеймс отхлебывает шампанское. Он может заметить ее в любую секунду!

– Добрый вечер, друзья! – раздается звучный голос, и все поворачивают голову.

У стола появился привлекательный седой мужчина. Хенрик Хайлендер.

– Начнем наш ужин?

Следующая минута проходит как в тумане. Я не могу решить, что лучше – следить за Джорди или не обращать на нее внимания, поэтому в итоге просто бестолково плетусь за Джеймсом ближе к Хенрику, нервно глотая шампанское. Изысканный американец тоже присоединился к нашей компании. Когда все собираются вокруг стола, я замечаю, что возле каждой группы бокалов стоит медная табличка. Нас с Джеймсом, к счастью, посадили вместе – я слишком пьяна и беседу с незнакомцем не потяну. Но тут я начинаю читать имена, и внутри все обрывается.

Рядом с ним будет сидеть она!

– Прошу к столу! – приглашает Хенрик.

Все опускаются на кожаные стулья, поглядывают по сторонам, оценивая друг друга. Меня почему-то усадили рядом с самим Хайлендером. Даже не знаю, как они представляют беседу миллиардера и школьной учительницы из Шеффилда.

Продолжая стоять, Хенрик складывает ладони как для молитвы.

–Tervetuloa Kuvastimeen. Добро пожаловать к зеркалу, – произносит он, обаятельно улыбаясь.

Ему лет шестьдесят с небольшим, однако линия его подбородка, припорошенная черно-серебристой щетиной, по-прежнему остается четкой. Он красиво и модно одет – в темно-синий блейзер, черную футболку и шарф графитового цвета. Этакий отец твоей лучшей подруги, в которого ты тайно влюблена.

– Приветствую вас, друзья, в нашей гостинице среди лесов. Мы очень рады видеть вас! – Он разводит руки в стороны. – Надеюсь, вы не против сидеть за круглым столом? У нас любят есть дружной компанией – это помогает лучше узнать друг друга и самих себя.

Собравшись с духом, я смотрю на Джеймса и Джорди, и по шее пробегает холодок. Стол большой, так что им не пришлось толкаться локтями, однако сидят они достаточно близко друг от друга. Джеймс на нее не смотрит, не говорит с ней, хотя, безусловно, знает, что она рядом. Муж у меня, конечно, рассеянный, но не до такой же степени.

Взгляд Джеймса прикован к Хайлендеру, на губах притаилась сдержанная улыбочка.

– Если вы делали домашнюю работу… – продолжает Хенрик, и кто-то вежливо смеется. – Если вы делали домашнюю работу, то, наверное, помните, что я всегда принимаю гостей в первый вечер после приезда. Мне нравится угощать их по-семейному – каким-нибудь особенным блюдом, которое пробуждает дорогие сердцу, счастливые воспоминания. Именно этим мы и занимаемся в «Кувастине» – возвращаем воспоминаниям блеск.

Его манеры и речь завораживают. В исполнении кого-то другого эта театральность могла бы показаться напыщенным кривлянием, но в пристальном взгляде этого человека есть что-то такое, что заставляет воспринимать его всерьез. Его голос успокаивает, почти усыпляет.

– Итак, друзья, угощайтесь и веселитесь. Беседуйте с соседями и со мной. Задавайте вопросы, делайте открытия. Пусть этот банкет запомнится надолго!

Кто-то из персонала пододвигает ему стул, и Хайлендер садится – они оба действуют так четко и слаженно, словно работники театра при смене декораций. Откуда-то сверху плывет умиротворяющая песня в стиле фолк; вокруг стола приглушенно гудят голоса. Хенрик говорит с одним из сотрудников, спутники Джорди шепчутся и хихикают. К нам подступают официанты с полными бокалами на подносах, но я отказываюсь. Все мое внимание приковано к Джорди. Она повернулась к Джеймсу и, кажется, спросила о чем-то. Слов различить не могу, но вижу, как ее кукольные губки соблазнительно двигаются,

– Бет, вас что-то тревожит?

Вздрогнув, оборачиваюсь и вижу Хайлендера, который крутит в пальцах бокал с толстым дном.

От неожиданности я теряюсь:

– Простите?

Он взглядом указывает на два моих бокала, в которых почти не осталось шампанского.

– Нет-нет, – машу рукой, – я совсем не пьяна. Просто оно очень… вкусное. Такое, ну… как трюфельная конфета.

Хайлендер смотрит на меня с любопытством, будто на интересную вещицу, которую ему захотелось купить. Жду, когда он скажет что-нибудь, но он молчит.

– И у вас в гостинице очень красиво, – продолжаю тараторить я.

Голос меня подводит и норовит сорваться на писк.

– Вы тут делаете просто невероятные вещи. Я все о вас прочитала в интервью. И это самое замечательное место из всех, где мне доводилось бывать.

Он задумчиво делает глоток из бокала и говорит:

– А знаете, вам стоит быть к себе добрее.

Я чудом удерживаюсь, чтобы не икнуть. Понимаю, что в стельку пьяна.

– Что?.. Что вы имеете в виду?

Хенрик ставит бокал, наклоняется ближе и припечатывает меня к стулу своим гранитным взглядом.

– Я ведь тоже о вас все прочитал.

Флетчер

Британка очаровательна. Я наблюдаю за ней с тех пор, как пришел на ужин. Она все время поправляет платье; взгляд у нее испуганный, на щеках румянец. Она здесь абсолютно не в своей тарелке.

Потягивая старомодный бурбон (не люблю шампанское младше двадцати лет), любуюсь ее пепельно-золотистыми волосами и линией шеи. Она хороша, но если бы ей кто-то об этом сказал, она бы не поверила. Кто-то из ее близких, возможно отец или мать, глубоко ее ранил, и она много лет не может справиться с этой травмой. Она была бы идеальным клиентом для «Смол-ток». Страдающий комплексами цифровой абориген[5], который не может позволить себе «нормальную» терапию.

Скажем прямо, она и ее супруг – люди небогатые. Это я понял с первого взгляда. Они еще молоды; вероятно, проводят медовый месяц. Однако даже при таком раскладе они сюда никак не вписываются: в местах, подобных «Кувастину», люди без денег источают страх. Он сочится у них из пор.

– Ваше главное блюдо, доктор Рен.

К моему столу подошла консьержка. Один ее кивок – и передо мной появляется каменное блюдо. На нем небольшой, но идеальный по форме стейк и глазированный пастернак с ломтиками свеклы и трюфеля.

Если речь Хенрика не просто игра словами для рекламы, то это блюдо должно быть как-то связано с моим прошлым. Только вот оно слишком обычное, и мне трудно привязать его к какому-то моменту. Я, наверное, тысячу раз ел нечто подобное.

– Спасибо вам, Инка, – благодарю я, пока официант стелет мне на колени салфетку. – Что тут у нас?

Ее глаза лукаво поблескивают.

– Попробуйте. Возможно, вы сами нам скажете.

Рассекаю ножом мягкое, сочное мясо – лезвие скользит легко, не нужно прилагать ни малейшего усилия. Ровная розовая поверхность мяса на срезе блестит, истекая сливочным маслом. Режу снова, теперь поперек, чтобы получился кубик, и вонзаю в него вилку.

Говядина тает на языке, и я расплываюсь в улыбке.

– Боже! – промокаю салфеткой уголок рта. – «Каса» на Манхэттене, Роберт Уинстон! Это его фирменное филе миньон!

Инка польщенно кивает:

– Вы ужинали там в июле две тысячи восемнадцатого со старым другом Келвином Роем, репортером из «Уолл-стрит джорнал». Вы пили…

– «Эрмитаж», девяносто седьмого года, – произносим мы с ней одновременно, и по ее сигналу в моем винном бокале вырастает высокий столбик темного, почти черного шираза.

– Привкус каштана – вот что его выдает, – объясняю я, наслаждаясь послевкусием. – Говорят, Уинстон трет каштан на терке и добавляет в масло.

Приподнимаю бокал и легонько кручу его, чтобы вино подышало.

– Великолепно! Вы в точности повторили вкус.

– Нашим поварам пришлось потрудиться.

Я делаю глоточек «Эрмитажа», вспоминая, какое удовольствие было написано на лице Келвина, когда он попробовал его впервые.

Сладковатая пряность и темные фруктовые ноты, аромат сырой земли.

– Роберт Уинстон хорошо бережет свои секреты, – добавляет Инка с видом заговорщицы. – Мне сказали, что соус бермонте пришлось переделывать семнадцать раз.

Я поднимаю брови:

– Впечатляет!

– Благодарю, мистер Рен.

Она в шутку салютует коллегам, коснувшись виска кончиками пальцев.

– А теперь позвольте вас покинуть.

Персонал синхронно отступает, растворяясь в полумраке, и я снова остаюсь один среди журчания беседующих голосов.

Разобрав миниатюрную башенку глазированных овощей, насаживаю кусочек на вилку, добавляю пластинку трюфеля и отправляю все в рот, а затем откидываюсь на спинку стула и наслаждаюсь игрой вкусов. Все точно так же, как было в «Каса» семь лет назад. Это блюдо, точно машина времени, переносит меня из ледяной финской глуши в духоту летнего Нью-Йорка, к нетерпеливым гудкам таксистов, далекому клаксону грузовика и гулу многолюдных улиц.

– Сентябрь две тысячи девятнадцатого, – возвращает меня к реальности голос в другом конце зала.

Хенрик Хайлендер стоит, положив руки на спинки стульев британской парочки. Перед ними на столе – два свертка из фольги, несколько стаканчиков картофеля фри и два напитка в картонных стаканах с пластиковыми крышками и соломинками.

– А точнее – вечером двадцать четвертого сентября…

Девушка смотрит на стол то ли в изумлении, то ли в ужасе.

– …вы встретились в бургерной «Пять парней» на вокзале Виктория. Вы тогда были едва знакомы, но вскоре вам суждено было узнать друг друга намного лучше. – Хенрик указывает рукой на пакетики. – Джеймс на всякий случай заказал дополнительную картошку…

Британец подмигивает жене, та старается улыбнуться, но губы ее не слушаются.

– …Мне показалось, молодоженам будет приятно, если приезд в «Кувастин», а к тому же еще и День святого Валентина они отметят, вспоминая в мельчайших подробностях свою первую встречу.

«Молодоженам! – замечаю с долей самодовольства. – Я так и знал!»

Из полумрака выныривает официант с двумя запотевшими баночками на серебряном подносе и торжественно подает их на стол. Это действо выглядит почти издевательски, но у меня есть подозрение, что так и задумано.

– Лучший мохито от «Теско»! – восклицает Хенрик, посмеиваясь.

Непонятно, предназначен ли этот спектакль только для молодой пары или должен привлечь внимание всех присутствующих, но звучный голос хозяина отлично слышно на весь небольшой зал.

– Ваш любимый коктейль, Бет, контрабандой доставленный в бургерную вашим будущим мужем!

Красная как рак новобрачная испепеляет взглядом сначала картошку, а потом супруга. Вид у нее униженный.

– Обалдеть! – заявляет Джеймс, ничего не замечая, и разворачивает

В воздух поднимается пар. Моих ноздрей касается запах мяса, и я чувствую легкую тошноту – последний раз я ел чизбургер чуть больше двадцати лет назад.

Молодой муж вгрызается в бургер, точно голодный подросток. По его запястью стекает струйка желтоватого жира из котлет. Он делает перерыв, чтобы с хлюпаньем всосать через трубочку напиток, – по-моему, в стакане молочный коктейль, – а я тем временем рассматриваю его одежду, купленную в торговом центре, и дешевую стрижку, представляя, что мог бы сказать его жене, если бы она была одной из моих клиенток. Вы счастливы в браке, Бет? Как вы относитесь к отцу?

– За нас, принцесса!

Раздается звонкий щелчок, и Джеймс, открыв мохито, поднимает банку в воздух. Бет смущенно чокается с ним и опускает глаза. Она смотрит на еду, как осужденный, который впервые оказался в тюремной столовой. Бедняжка! Это ведь ее медовый месяц.

– Ба! Да это ведь не кто иной, как Флетчер Рен!

Перестав наблюдать за бриттами, я обнаруживаю, что Хенрик уже вернулся на свое место, которое находится как раз напротив моего. У стола вырастает официант, чтобы налить ему вина, но тут же скрывается, повинуясь движению хозяйской руки.

– Добрый вечер, мистер Хайлендер, – отвечаю, привстав. – Приятно наконец познакомиться с вами.

Во время рукопожатия он накрывает мою руку своей свободной другой. Странный жест. Будто бы мы с ним близкие люди.

– Пожалуйста, зовите меня Хенрик.

Когда мы садимся снова, я ловлю его любопытный взгляд на моих изуродованных пальцах. Обычно я стараюсь, чтобы они не попадались никому на глаза, но сегодня расслабился. Это, должно быть, из-за вина.

Кладу руку на колени.

– Ужин выше всяких похвал. Вы совершили настоящее чудо, Хенрик. Я на седьмом небе.

– Такова и была наша цель.

Я вспоминаю отели мира, в которых мне довелось побывать: ультрасовременные небоскребы Дубая, дворцы Индии, подводные капсулы Мальдивских островов. Отельеры высокого полета не раз беседовали со мной, но в основном потому, что видели в этом выгоду для своего бизнеса. Однако Хенрик, похоже, действительно хочет узнать нас поближе.

– Вы с таким вниманием относитесь к гостям. – Я делаю большой глоток вина. – Насколько могу судить, это редкость.

Он качает головой, играя этой мыслью, как теннисным мячиком, и наконец соглашается:

– Полагаю, да. Но, видите ли, для меня это единственный способ управлять гостиницей. Я принимаю вас в свою семью.

За его плечом появляется официант и подает ему виски в маленьком хрустальном бокале.

– Прошу извинить мою жену за то, что она не смогла присоединиться к нам сегодня. Она в последнее время быстро устает, – говорит Хайлендер, собираясь выпить. – Вы ведь не женаты?

Он пристально смотрит на меня поверх бокала. Взгляд волевой и твердый, как кремень. Я читал об этом аспекте его личности, когда готовился к поездке: загадочная театральность сочетается в нем с почти обескураживающей прямотой.

– Нет, не женат.

Он неторопливо цедит свой виски.

– Мне, Флетчер, доводилось принимать судьбоносные решения. Многие из них повлияли на жизни сотен, даже тысяч людей, а более отдаленные последствия невозможно даже представить. Такой уровень ответственности вам, конечно, знаком. Но знаете ли вы, какое решение я считаю самым важным?

Отвечаю покаянной улыбкой. Мне уже совершенно ясно, куда он клонит.

– Брак?

– Брак, – эхом повторяет он, кивая. – Возможно, я самую чуточку предвзят, но, думаю, вы сочтете Йоханну весьма необычной женщиной.

Он вытягивает руку с растопыренными пальцами, словно маг, бросающий заклинание.

– Вокруг нас лежит земля предков моей жены, Сюнккасало, Темная чаща. – Хенрик щурится, будто бы видит что-то сквозь стены. – Это волшебный край, окутанный легендами, место с богатейшей историей. Здесь жили целые поколения родственников Йоханны, и, когда мы приехали сюда погостить после свадьбы, я поставил себе целью вернуть ее домой. Она всегда хотела удалиться в Сюнккасало, но, скажем прямо, дела тут были плохи, пока я не построил «Кувастин». Землянки – чудесные памятники прошлого, но современному, цивилизованному человеку в них не выжить. А теперь у моей жены есть великолепный дом, и до места, где она родилась, рукой подать. Вы ведь заглянете к ней на чашку горячего паннукахви?

Я разрезаю корешок пастернака надвое вдоль.

– Непременно. Вообще-то, я собирался сделать это завтра утром.

Он довольно кивает и быстрым взглядом обводит комнату: проверяет, как там гости. Я тем временем успеваю положить кусок в рот.

– Семья – это все, Флетчер, – говорит он. – Да, так и есть. Вы близки с родными?

Я откладываю нож и вилку. Возможно, это стандартный вопрос, который услышишь на терапии от любого психолога, но в роли пациента я чувствую себя некомфортно.

– Не очень.

– А почему? – морщит лоб Хенрик.

– О… – машу рукой. – По разным причинам. Ничего такого, что заслуживает внимания.

Как ни странно, мой ответ, кажется, пробудил его любопытство. И тут, когда я уже представил, что Хайлендер сейчас удвоит усилия и начнет выпытывать подробности, он оборачивается на стуле и показывает на другой конец комнаты.

– Наша консьержка… Вы, наверное, уже знаете, что она моя дочь.

Инка разговаривает с коллегой. Бросает на нас быстрый взгляд, услышав свое имя, и улыбается мне, однако, если не ошибаюсь, старается не встречаться глазами с отцом.

– Когда она окончила университет, весь мир был у ее ног. Умнейшая девушка. Она магистр в области компьютерных наук. Ее взяли бы куда угодно, но она выбрала остаться с нами. – Хенрик проводит пальцем по ободку бокала. – В этом проекте меня больше всего радует, что мы работаем бок о бок с дочкой. Я сначала думал, что она тут не задержится, но скоро уже год, как мы открылись, а она не теряет энтузиазма.

Он прав. Мы с Инкой мало общались, однако она произвела на меня самое приятное впечатление. Идеально выполняет работу, вежлива, прекрасно умеет выражать свои мысли, одета со вкусом. И даже разбирается в кулинарии.

Хенрик приглаживает волосы.

– Я просто хочу сказать: что бы там ни произошло, вы должны помириться с родными. Иначе будете потом жалеть.

Тем временем Инка уверенно и аккуратно переливает вино в графин. Довольно необычно, что молодая женщина с такими перспективами выбрала гостиничный бизнес, пусть даже семейный, тогда как ей были открыты двери престижных компаний в любой стране мира. Мне трудно ее понять. Особенно если вспомнить, что я сам чувствовал в этом возрасте к своим родителям. Когда они наконец решились изгнать меня из фамильного гнездышка, я одной ногой был уже за порогом. Ждал и не мог дождаться, когда уеду оттуда.

– Так или иначе, – продолжает Хенрик, почесывая бровь, – разве хорошо, что в День

Я поровнее укладываю на стейк ломтик трюфеля и разрезаю мясо. До того как Хенрик в красках живописал первое свидание молодоженов, мне и в голову не приходило, что сегодня День всех влюбленных.

– Предпочитаю путешествовать соло, – признаюсь я и подношу вилку ко рту.

Жую, надеясь, что расплывчатость моих ответов подскажет Хенрику, что пора бы закончить с подобными вопросами.

Вокруг позвякивают столовые приборы, а звук голосов чем-то напоминает шум волн. В очаге потрескивают поленья. На первый взгляд все спокойно, но все же за этим чувствуется какая-то скрытая напряженность – она висит в воздухе, точно сеть над головой ничего не подозревающего животного.

Хайлендер пристально смотрит на меня:

– Зачем вы приехали сюда, Флетчер?

Отвечаю не сразу – мне нужно прожевать мясо.

– Ну… концепция «Кувастина» меня заинтриговала. Как психолога.

– Это само собой. Но ведь вы один из самых занятых директоров Кремниевой долины, да и на любителя отдыхать вы не похожи.

Он подается вперед, и деревянное кресло тихонько скрипит.

– Зачем вы приехали на самом деле?

Промокаю рот салфеткой. Мне не нравится, что он, как хирург, стремится заглянуть в меня поглубже. Не нравится, как ловко он ведет допрос. У меня и правда была причина приехать сюда, но говорить о ней я не намерен.

– Поверьте, в мире нет ни одного места, подобного «Кувастину». – Я надеюсь, что моя лесть его утихомирит. – Мой бизнес вращается вокруг людей и их внутренней жизни, а ключевой принцип вашей гостиницы как раз с этим и связан. Думаю, на мой визит сюда можно смотреть как на… исследование.

Постукиваю пальцем по бокалу. Если мне повезет, Хайлендер на время отстанет.

– Исследование, – повторяет он, перекатывая слово во рту, как оливку. – Понимаю.

Хенрик смотрит на меня чересчур пристально, почти не моргая, но в тот самый момент, когда я уже готов отвернуться, он делает это первым и устремляет взгляд вглубь комнаты, где за раздвижными стеклянными дверями виднеются живописные горки камней и тонкие ленты водопадов. Вдали стеной поднимается густая чащоба.

– Лес можно услышать, – говорит Хайлендер, больше не глядя на меня. – Вы не замечали?

Я тоже смотрю в окно, за которым, словно пьяные, качаются на ветру деревья.

– Не так, как слышат всякие хиппи. Я имел в виду – буквально. Древесина щелкает, трещит от мороза. По ночам эти стенания не дают мне спать. – Он наконец поворачивается ко мне. – Лапландцы считают, что это духи –халтьяпуут, деревья-эльфы, – но мы-то знаем лучше. У деревьев нет сознания, Флетчер. Они за нами не следят. Разве такое возможно?

Мы снова встречаемся взглядами, и мне почему-то становится не по себе.

Это какое-то театральное представление?

– Мне кажется, вы слишком много работаете, мой друг, – добавляет Хайлендер, прежде чем я успеваю что-нибудь сказать. – Вечно что-то исследуете. Однако мы сейчас находимся на самом краю света, так почему бы не расслабиться? В «Кувастине» весь остальной мир – далекий сон. Пусть душа уснет.

Он осушает свой бокал до дна, не сводя с меня взгляда, точно один из тех портретов, которые, кажется, следят за тобой, где бы ты ни встал. Я привык, что меня рассматривают, но этот взгляд – другой.

Хенрик умеет действовать на нервы.

На ум приходят статьи о скандале с тестированием косметики. «ШВЕДСКИЙ МАГНАТ СТАЛ ФИГУРАНТОМ ДЕЛА О ЖЕСТОКОМ ОБРАЩЕНИИ С ЖИВОТНЫМИ». «АКЦИИ „Á VOUS“ ПАДАЮТ В ЦЕНЕ ПОСЛЕ УТЕЧКИ ИЗОБЛИЧАЮЩЕГО ВИДЕО». Мне снова вспоминается жалкое существо в лесу – его окровавленный рог, неуверенные движения и то, как оно испуганно пряталось за деревьями. В голове звучит предостережение Пола насчет детектива, который наблюдает за «Кувастином». По некоторым сведениям, детектив этот был как-то связан с парфюмерным брендом, проводившим испытания на животных, а бренд принадлежит Хайлендеру.

Долгий разговор с Полом меня встревожил. Обычно мы с ним обходимся парой-тройкой слов. И на прощание он попросил меня держать ухо востро.

Я смотрю на Хайлендера, стараясь понять, что означает непроницаемое выражение его лица, его безмятежная улыбка, – и что-то холодное сдавливает мне грудь. Сердце разрывается от мучительной тревоги.

Бет

Склизкая пасть чизбургера истекает горячим жиром. Меня тошнит.

– Такой сочный! – с набитым ртом хвалит Джеймс.

Клянусь, в день нашей свадьбы он не радовался так, как сейчас.

– По-моему, даже лучше, чем в «Пяти парнях».

Он наклоняется ко мне ближе; на верхней губе желтеет горчица.

– Я-то думал, все будет немного пафосно, но, если они и дальше продолжат в таком же духе, можно будет еще приехать.

Он хлюпает, всасывая через трубочку коктейль, и я брезгливо отворачиваюсь. Так и тянет взглянуть на другой конец стола, где сидит американец, – он весь вечер на меня посматривает.

«Не всем достаются стейки с трюфелем, дружище», – думаю я, пока он рассеянно крутит бокал с вином.

Никак не вспомню, кто это, но я точно видела его где-то – онлайн или в журнале.

Странно, что он здесь один. В его возрасте, при таком богатстве и внешности, он давно должен был жениться или уже развестись. Может, он тут по делу? Они с Хенриком явно успели стать закадычными друзьями и вот уже целых десять минут увлеченно беседуют с глазу на глаз. Наверное, обсуждают биржевые индексы, или портфели своих активов, или оптимальную длину яхт.

Мой короткий разговор с мистером Хайлендером получился отнюдь не таким дружеским. После него я вся на нервах. Что значит, он все обо мне прочитал? Он имел в виду мой зеркальный дневник или что-то еще?

Официант без всяких просьб подходит и наполняет опустевший бокал американца. Персонал здесь работает как хорошо отлаженная машина. Я, конечно, ценю те усилия, которые они приложили, чтобы воссоздать атмосферу нашего первого свидания, но из-за этой сцены мне теперь неловко. Получается, американцу в элегантном костюме подали элитное филе миньон, а нас угощают бургерами, картошкой фри и молочным коктейлем, словно детей на семейном ужине.

Я с отвращением смотрю на то, что мне принесли. Это невозможно есть с достоинством. Я и проголодаться толком не успела, но шампанское бьет в голову, и мне нужно быстро протрезветь.

Вдыхаю поглубже, кусаю чизбургер. Он просто переполнен соусом, и все это тут же оказывается у меня на губах. Острые приправы дразнят язык, и мозг вспыхивает, как игровой автомат. Я кусаю снова. Еще, и еще, и еще. Мне уже не терпится ощутить эту соленую сладость. Булка разваливается в руках, поэтому останавливаться нельзя, и я продолжаю кусать,

Американец снова разглядывает меня, и я неловко улыбаюсь ему с закрытым ртом. Он касается пальцем своей груди. Опускаю глаза. Господи! На лифе платья висит жирнющая гусеница из кетчупа. В панике тянусь к салфетке, опрокидываю банку с коктейлем, и по дубовой столешнице расползается лужа мохито. Официант подходит, чтобы вытереть, а я, торопливо поблагодарив его, атакую салфеткой каплю, и на ее месте остается неприличный вишнево-красный мазок.

На другом конце стола моя аудитория из одного зрителя продолжает смотреть на меня, слегка наморщив лоб. Сразу видно – он очень богат. Такой невозмутимый, уверенный в себе. Это полное отсутствие страха мне знакомо, потому что так ведут себя друзья Джеймса.

Хотелось бы мне пожить, как они, денек. Да хоть один час. Без страха.

– Нужно это смыть, – шепчу я Джеймсу.

Он кивает и снова вгрызается в бургер. Встаю и выскальзываю из комнаты в туалет. Наконец-то я одна перед зеркалом!

Пятно безобразно краснеет на бледно-желтом платье. Возле раковины – стопка маленьких пушистых полотенец. Я беру одно, смачиваю и начинаю оттирать кетчуп, но от этого становится только хуже.

«Какой позор!» – укоряет голос в голове, и мне становится стыдно. За то, что накинулась на этот бургер на глазах у незнакомых людей. За то, что теперь он мертвым грузом лежит у меня в желудке, будто камень. И за ту навязчивую картинку, которую я так и не сумела забыть.

Наше первое официальное свидание было в две тысячи девятнадцатом, двадцать четвертого сентября. Вот мы вдвоем сидим у окна в «Пяти парнях», на вокзале Виктория. Увлеченно болтаем, тайком потягивая мохито, совершенно очарованные друг другом. В этой истории есть одна деталь, о которой мы всегда умалчиваем, когда нас спрашивают, как мы познакомились.

В ночь, когда мы встретились в клубе «Инферно» и когда Джеймс поцеловал меня, прижав спиной к залапанному стеклу аквариума под песню «California Gurls» Кэти Перри, – в ту ночь у него уже была девушка. Он встречался с Офелией.

Она, конечно, утверждает, что это был пустяк, который даже отношениями не назовешь. Говорит о своей интрижке с Джеем так, словно это был розыгрыш с ее стороны и все должны понимать: она никогда не стала бы серьезно встречаться с тем же мужчиной, что и я. Однако есть что-то особенное во взглядах, которые она тайком бросает на меня через стол. И в том, как она, будто бы невзначай, кладет голову ему на плечо после нескольких бокалов пино-нуар. И в том, как он ласково зовет ее Фили.

При мысли об этом у меня мурашки по коже.

Руки теперь в кетчупе, и я подставляю их под кран. На пальцах до сих пор жир от бургера.

Можно сколько угодно делать вид, будто ничего не произошло, но правда в том, что сначала это я была разлучницей. Джеймс встречался со своей хорошей подругой, очаровательной девушкой с деньгами и стройной фигурой, и бросил все это ради меня, из прихоти, под вспышки прожекторов на танцполе ночного клуба. А сейчас, в этот самый момент, он сидит в соседней комнате рядом с одной из самых желанных женщин планеты, и, возможно, теперь бояться нужно мне. Изменил один раз, изменит и в другой, как сказала бы мама.

– Привет! – слышу я и поднимаю глаза.

Рядом стоит девушка и смотрит на меня в зеркало. Это подруга Джорди.

– Привет, – отвечаю я, осматривая полотенце в красных пятнах.

Выглядит оно так, будто им промокали раны после драки.

– Вы говорите как англичанка, – сообщает девушка.

Когда она улыбается, на щеках у нее появляются ямочки.

– Я и есть англичанка. – Бросаю полотенце в корзину. – А вы из Бразилии?

– В точку! Рио.

– Ого! Мы всегда хотели там побывать. Правда, нам теперь, видимо, придется потуже затянуть пояса.

Она смотрит на меня в недоумении, будто бы знать не знает, что это такое – экономить деньги. Но, возможно, так оно и есть.

– Я Розалина.

– Бет.

Вспоминаю, как весело им было за столом, как Джорди пила шампанское и как блестели ее темные глаза.

– По-моему, вы отлично проводите время.

– Это да. – Она смотрит с виноватым видом. – Простите, если ведем себя шумно. Мы просто ужасно рады, что приехали. Джорди столько рассказывала об этой гостинице!

Решаю поиграть в дурочку.

– Кто? Джорди? Это она сидит рядом с моим мужем?

– Да. – Девушка включает воду. – Вы уж извините, что она так на него прыгнула. Надеюсь, ваш муж был не против. Она такая общительная!

– Полагаю, Джеймс в восторге.

Розалина стряхивает воду с пальцев.

– Смотрите в оба! Женатики – ее слабость.

– Что?

– Боже! – пугается девушка в зеркале. – Нет. Я ведь пошутила!

– Да, конечно. Я поняла.

Убираю волосы за уши.

Она отворачивается, вытирая руки. Повисает неловкая пауза.

– Ну ладно, – говорит девушка, бросая полотенце в корзину, и идет к двери. – Приятно было познакомиться.

– Мне тоже.

Снова оставшись одна, опираюсь ладонями на раковину. Сердце колотится в ребра, щеки горят. Стараюсь глубже дышать, успокоиться, но взгляд так и бегает – от раздутых бедер к ненавистным дряблым подмышкам и к рыжему пятну кетчупа.

Хватаю сумочку, вытаскиваю телефон и открываю «Тик-ток». С тех пор как скачала приложение, я ни разу туда не заходила, но знаю: все эти стриптизерши из соцсетей там сейчас и обитают – вытягивают из поклонников деньги.

Поисковик выдает инфу о Джорди. Ничего себе! У нее без малого пять миллионов фолловеров!

Жму на ее фото, попадаю в профиль. Под размалеванным лицом описание: «Очередная пара сисек» – и смайлик с высунутым языком.

Держи врага поблизости. Я жму «Дальше». Она, оказывается, запостила апдейт всего пару часов назад, уже из гостиницы. Там сотни тысяч просмотров. Пролистываю до видео, где она стоит на террасе своего номера и вертится туда-сюда, показывая, что ее окружает.

– Добро пожаловать в «Кувастин», ребятки! – весело кричит Джорди, поднимая телефон повыше.

За ее спиной простирается скованный морозом ландшафт.

– Ну как? Большая у нас терраса?

По-моему, размерчик что надо – в три раза больше, чем у нас.

– Тут есть сауна, и сегодня я там разденусь. – Она подмигивает. – Подписывайтесь на мою закрытую страницу – и сможете ко мне присоединиться.

Джорди начинает показывать, что есть на террасе, болтая обо всякой ерунде. Интересно, платит она за номер? Если у нее пять миллионов подписчиков, то она, в отличие от нас, наверняка может

Она присаживается на край джакузи:

– Ну ладно. Я обещала сделать сегодня объявление, и оно… бомбическое! Просто обалденное!

Хмурюсь. Она, похоже, на нервах; что-то с ней не так. На первый взгляд – уверенность в себе и сексуальные позы, но чем дольше смотришь, тем заметнее: сквозь макияж, сквозь маску Джорди Сантьяго проглядывает ужас. Он таится в ее глазах.

– Вы мне говорите в комментах, пишете, что… хотели бы оказаться поближе.

Ее длинные черные ресницы трепещут, словно крылья бабочки. Мое сердце сжимается в тугой комок.

– И вот я стала думать: а каково было бы… переспать с одним из моих фанатов?

Сжимаю телефон так, словно готова раскрошить его в пальцах. Вот что, значит, увидел Джеймс, пока ждал шампанское!

Наверняка он читал этот пост. Вид у него был как у мальчишки на Рождество. Будто бы он не мог поверить, что ему так повезло и женщина из его снов объявила, что открыта для предложений!

– С обычным п-парнем, – заикается Джорди, растягивая губы в неискренней улыбке.

На долю секунды ее взгляд становится каким-то рассеянным, но она тут же приходит в себя.

– В общем, с первым попавшимся.

Она подносит камеру к лицу так близко, что можно разглядеть золотистые вкрапления в шоколадно-коричневых радужках ее глаз.

– С кем-то, кто в точности похож… на тебя.

Джорди

Слишком много съела таблеток. Я уже чувствую. Побочки еще не начались, но я знаю, что скоро будет: и головные боли, и глюки, и мысли о том, что всем станет лучше, если я себя убью. Это мы уже проходили.

Врач в прошлый раз хорошо все объяснил: «У антидепрессантов есть побочные эффекты. Мисс Сантьяго, никогда не превышайте рекомендованную дозу».

Роза и Матео над чем-то хохочут – прямо-таки вопят, как гиены, – и смех звенит, больно отдаваясь у меня в ушах.

Наливаю в высокий бокал остатки шампанского, пролив немного на стол. Смотрю, как собираются капли на лакированном дереве. Нужно быстро отвлечься, не то накатит паника.

«Я тебя вижу, Пекенита. Малышка».

Никак не могу забыть ту надпись. Ни одна живая душа не знает, что так меня называла мама. Однако же мое прозвище буквально нацарапали на стекле.

А если это она сама пытается со мной связаться? Я не очень-то верю в эту мистическую фигню, но, если бы можно было так с ней поговорить, думаю, что я смогла бы убедить себя в чем угодно.

Зажмуриваюсь, тру глаза, стискиваю зубы. Ты совсем раскисла, Джорди! Когда мы сели за стол, я пробовала завязать разговор с соседом, каким-то британцем, чтобы отвлечься от плохих мыслей, но он оказался моим фанатом. В итоге я заливала в себя просекко, а он сидел с круглыми глазами и нес какую-то ерунду, изо всех сил стараясь на меня не пялиться. Похоже, он видел мое объявление в соцсетях и его заклинило. Только не хватало, чтобы за мной здесь таскался недоделанный плейбой.

Разблокирую телефон, смотрю, кто недавно на меня подписался. С тех пор как я опубликовала видео с террасы, новеньких набралось уже семь тысяч, и количество растет.

Что ж, хоть какая-то поддержка у меня все-таки есть.

@messirules_lagos, @_watchmeflex, @sheffieldbeth99. Добро пожаловать в клуб!

А еще, конечно, есть ненависть. Примерно через каждые тридцать комментов, словно по расписанию, получаю:

шалава

сука ты жирная

ТАК И ЗНАЛ ЧТО ТЫ ШЛЮХА

– Джо? – На меня с тревогой смотрит Матти и кладет руку мне на плечо. – Что случилось?

– Ничего, – трясу головой, как щенок. – Все в порядке.

Гулко хлопает пробка, и в воздухе рассыпается заразительный смех Розалины. Она выглядывает из-за спины Матео, в руке у нее фонтанирует пеной бутылка шампанского.

– Тост за тебя!

Улыбаясь во весь рот, она разливает вино по бокалам.

– Кажется, что ты подписала контракт сто лет назад. Правда? А мы всегда знали, что ты будешь мегазвездой.

Мы сильно чокаемся, едва не разбив бокалы, и я обвожу взглядом дымящуюся гору еды на столе. Толстенькие буррито, щедро политые сметаной, тающие горки начос, огромный, как фрисби, омлет с овощами. А вдобавок к этому соус сальса, острый салат с бобами и свиная колбаса чоризо, обжаренная с чесноком. Именно это мы ели в то утро, когда я узнала, что «Блюслейт» предлагает мне контракт.

– Чоризо у них получилась в точности как тогда, – говорит Матео, уплетая за обе щеки.

Роза кивает так, что у нее, кажется, вот-вот отвалится голова.

– Как будто мы сейчас в «Кантина Жанейро»!

Густые ароматы и острый запах мяса возвращают меня в тот судьбоносный день в марте двадцать третьего года. «Блюслейт» представляют всех самых талантливых людей Рио, и эта сделка была для меня огромным прорывом. Она изменила все.

– А ты гуакамоле пробовала? – бубнит Роза, набив полный рот начос. – Так вкусно!

Мы тогда постоянно завтракали в «Кантина Жанейро». Письмо от «Блюслейт» пришло утром в субботу. Как ни странно, из нас троих никому не надо было на работу, поэтому мы сразу отправились праздновать.

Они приготовили тот самый бездонный бранч[6], которым мы себя баловали, когда могли это позволить. Сумасшедшая вкуснотища, шампанское рекой, атмосфера праздника. Мы просто обжирались, в этом и был главный прикол.

За все платила я. Было не так уж и дорого, на самом-то деле сейчас я бы потратила такую сумму даже глазом не моргнув, но тогда это казалось огромным делом. Матео и Роза были так за меня рады. Матти даже расплакался, когда я сказала, что оплачу счет.

– Еще тост! – объявляет он, поставив локоть на стол.

Язык уже начинает заплетаться. В глазах блестят слезы.

– Джорди. Джорд. Ты всегда видела, кто я на самом деле. Даже до операции. Если бы тебя не было рядом, я не… я не знаю, что бы я мог…

Его губы дрожат.

– …Прости, я уже в стельку.

Обнимаю его за плечи, крепко прижимаю к груди, и он тихонько всхлипывает от радости.

Роза поднимает бокал:

– И я тоже, солнышко. Честно, не знаю, где бы я была, если бы мы с тобой не встретились. Карьеру мне бы точно не сделать.

Улыбаясь, я крепче обнимаю Матео. Он такой теплый! А тем временем мои внутренности, точно паутина, оплетает какое-то нехорошее чувство.

Все вокруг становится зыбким, словно бы сделано из желе. Мне страшно.

– Трио из Рио! – раздается сверху голос.

Над нами стоит

–Olá!– приветствует его Роза своим мелодичным, звенящим голоском.

Хенрик не спеша попивает виски, оглядывая наше мексиканское пиршество.

– Поздний завтрак на ужин, – произносит он задумчиво, будто не сам выбирал такие блюда. – Нам показалось, вы оцените это… нестандартное решение.

Хмурюсь невольно. Он издевается?

– Прямо как в «Кантина Жанейро»! – радуется Матти, отрезая себе еще кусок омлета. – У вас такие классные повара.

– Это верно. – Хенрик смотрит мне прямо в глаза. – Они учились в Париже.

Я вспоминаю о манерном американце по имени Флетчер и о его стейке с трюфелем. На кухне этой гостиницы собрались таланты мирового класса. Они могли бы приготовить нам что угодно. Я бывала в ресторанах высокой кухни и точно упоминала какие-то из них в том дневнике, который они заставили меня заполнить. Хенрик мог бы выбрать то время, когда мы ходили в «Сквер-58» или «Тауэрс». Мог бы воссоздать вечер, когда я попробовала мраморную говядину кобе и заказала по бутылке «Кристалла» для каждого из пятерых друзей за моим столом. Однако он предпочел этого не делать и выбрал дешевенькое угощение из забегаловки в торговом центре. Даже постарался найти ту самую марку «Просекко», долларов по восемь за бутылку.

Мне по большому счету все равно. Я с удовольствием схомячу буррито и буду пить шампанское через соломинку, я ведь не ломака. Да и тот день в «Кантине» был одним из лучших в моей жизни. Просто все это подозрительно – вот что я имею в виду.

– У вас есть какие-то особенные планы? – спрашивает Хенрик скучающим тоном. – Кроме того, чтобы наделать побольше селфи.

Роза смеется. Ей, с ее добротой и наивностью, в голову не приходит, что это издевка.

– Порекомендуете что-нибудь? – спрашиваю я, откидываясь на спинку стула.

– Да… пожалуй. – Хенрик смотрит сквозь стеклянные двери на лес. – Вам стоит навестить мою жену Йоханну в ее лесном убежище. Она сварит вам традиционный финский кофе. Самое то, чтобы согреть промерзшие косточки в зимний день. Она почти не говорит по-английски, но ведь не обязательно знать слова, чтобы понять друг друга?

Он делает паузу и многозначительно смотрит на меня.

– Мы, вообще-то, уже заходили, – говорю я, и его брови удивленно поднимаются. – Никого не было дома.

– Йоханна там не живет, – отвечает Хенрик со снисходительной усмешкой. – Ночью в лесу иногда бывает минус тридцать, – добавляет он и указывает в сторону консьержки: – Поговорите с моей дочерью, и мы подберем удобное для вас время.

Вспоминаю противное чавканье за дверью той измазанной грязью хижины. Они точно держат там какого-то зверя. Надо бы выяснить.

– У вашей жены есть домашние животные?

– Домашние животные? – смеется Хенрик. – Нет, если не считать благородных обитателей лапландской чащи. Йоханна здесь родилась, так что в каком-то смысле все они – ее питомцы.

Матти украдкой смотрит на меня, и я знаю, о чем он думает.

Этому парню самое место на сцене.

– Хорошо, – продолжает Хенрик. – Оставлю вас наедине с вашим бездонным бранчем. Приятного отдыха!

– О, нам очень приятно, – отвечаю я, глядя на него исподлобья. – Так мило с вашей стороны принимать нас тут!

Он дергает уголком губ:

– Пожалуйста, не стоит меня благодарить.

Есть что-то особенное в этом «пожалуйста». Думаю, Хенрик выразился буквально. Для него унизительно, что ему пришлось в итоге согласиться на коллаборацию с нами. Он ведь несколько раз отвечал отказом, если верить моим агентам, но затем приполз обратно, когда его рекламе стали позарез нужны просмотры. Не нужно быть гением, чтобы понять, что Хенрик Хайлендер презирает популярность такого рода. Связываться с кем-то, кто снимает трусы за деньги, ему противно, но только деваться некуда. По какой-то причине он плюнул на гордость и принимает у себя людей, на которых, гори они огнем, даже не помочился бы.

Я очень не люблю, когда мне отказывают, и ненавижу, когда на меня вешают ярлыки. У меня ровно столько же прав находиться здесь, как у любого другого.

Хенрик неторопливой, расслабленной походкой удаляется прочь, а я провожаю его взглядом, еле сдерживаясь, чтобы не сказать пару ласковых напоследок. Значит, Трюфельного Флетчера он угостил целой беседой, и даже нелепая британская пара удостоилась театрального монолога, а я такая дрянь, что на меня великому Хайлендеру жаль потратить и пару минут? Выходит, гости вроде меня не заслуживают нормального приема?

При виде еды на столе – всей этой кучи углеводов под медленно застывающим, вязким сыром – мне становится нехорошо. Кажется, что по стенам снова идет рябь, а потолок провисает, как тканевый полог во время ливня. Мне будто бы снова семь лет. Я – кожа да кости – бреду по ночной фавеле. Настороженно зыркаю по сторонам, одичав от страха и голода. Грызу объедки и гнилые фрукты.

Нужно подышать. Оставив Розу и Матео, встаю и направляюсь в другой конец комнаты. Пошатываясь на каблуках, раздвигаю стеклянные двери и выхожу на широкую террасу, покрытую инеем. Сверху над ней деревянный навес, тут и там пылают ямы каминов. Я с облегчением вздыхаю, наслаждаясь тем, как мороз пощипывает кожу.

Окунуться в холод приятно. Он будто бы очищает.

Втягиваю носом ледяной воздух и медленно выпускаю его сквозь зубы. Рассеянно глядя перед собой, слушаю звуки вокруг: ласковое журчание воды, текущей по камням, треск древесины в чаще, приглушенную музыку из ресторана.

И вдруг я замечаю что-то в лесу.

Движение.

Оно почти неразличимо для глаза – тут вздрогнет, а там качнется ветка, – но я знаю точно: в зарослях кто-то есть. Какое-то ночное животное бродит вокруг гостиницы.

Щурюсь, пытаясь разглядеть очертания в темноте, и наконец вижу рога. Да. Кривые, ветвистые рога плывут среди деревьев. На одном из отростков, от кончика до самого основания, вытянулось темное пятно. Возможно, кровь. Это северный олень, конечно. Или, может, лось? Однако лоси, по-моему, здоровенные, а это существо хоть и очень высокое, но не выше человека.

Оно бредет, неуклюже прихрамывая, будто его ранили. С того места, где я стою, не видно ничего, кроме рогов, но по ощущениям тело у него какое-то неправильное: вроде как передние ноги намного длиннее задних, и потому оно двигается рывками.

Заросли снова шелестят, и зверь окончательно скрывается из виду. Что-то его спугнуло. И все-таки мне кажется, что я слышу сквозь воркотню водопада, как он хрипло пыхтит.

– Эй! – сжимаю кулаки.

Внезапно мой слух щекочет омерзительное шуршание – словно тараканы бегут по сухой газетной бумаге. Шорох приближается. Каким-то образом этот нескладный зверь сумел разогнаться и теперь несется через подлесок в мою сторону.

Страх приковал меня к месту. И снова я слышу

На внутренней поверхности навеса вниз головой висит кошмарное существо. То, что я видела раньше среди деревьев, теперь находится прямо передо мной – это огромная насекомоподобная тварь с мехом, рогами, копытами и множеством суставов. Его крючковатые конечности согнуты, как лапы богомола. От него смердит тухлятиной. Существо причудливо изгибает шею, словно хочет показать мне свое лицо. Только вместо лица у него лишь голый череп. В пустых глазницах горят огни. Это неподвижный взгляд демона. А ниже тянется длинная и тонкая линия рта, похожая на разрез от скальпеля.

Существо клонится, точно вот-вот упадет, и с булькающим хрипом втягивает воздух. Мои легкие, кажется, заполнены цементом. Не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой, лишь смотрю, как оно растягивает покрытые волдырями губы и улыбается мне.

Улыбается влажной, кровавой улыбкой.

Флетчер

Мне почудился женский крик. Молодая британка, видимо, тоже его слышала, но, когда мы встречаемся глазами, она смущенно опускает взгляд и смотрит в телефон. Я верчу головой – нужно сказать кому-то из персонала, – но именно в такую минуту рядом, как нарочно, никого нет. Только парочка молодых бразильцев воркует над чашей, полной начос, но они слишком пьяны и шумны, поэтому ничего не заметили.

Стул рядом с ними пустует. Что же случилось с номером три, той девушкой с золотым чемоданом, одетой с ног до головы в «Гуччи»?

В синеватой тьме за стеклянными дверями виднеется тень, бредущая прочь от гостиницы. Вот она едва не наткнулась на перила террасы. Может, это она и есть? Но там же страшный мороз!

Я иду на террасу, застегивая блейзер на ходу. Девушка облокотилась на деревянные перила и стоит, ссутулившись. По движению плеч мне видно, как тяжело она дышит. Из приоткрытых губ вылетают, клубясь, облачка пара. Как же ее зовут? Джорди что-то там.

– Простите. Джорди? Как вы себя чувствуете?

Здесь просто варварский холод, но камины, встроенные в палубу террасы, дышат приятным теплом. Небо – как черный бархат, усыпанный крупинками звезд.

Девушка оборачивается и смотрит на меня безумным взглядом. Ее волосы совсем растрепались.

– Я? – удивленно моргает она. – Я… Со мной все нормально.

– Мне показалось, кто-то кричал.

Она трет глаза.

– Ерунда. Это все из-за таблеток: я после них вижу то, чего на самом деле нет. – Она роется в сумочке, достает фиолетовый вейп. – У меня так всегда.

Гаджет у нее во рту похож на соску. Мне вспоминаются клиенты, страдавшие от галлюцинаций. Возможно, Джорди пьет бензодиазепины или антидепрессанты: и то и другое в редких случаях может стать причиной искажения сенсорного восприятия. Обычно это происходит, когда пациент превышает дозу.

Я устремляю взгляд в густую чащобу по ту сторону водопадов. Рядом механически жужжит вейп, а в лесу что-то потрескивает, щелкает, глуховато хрустит, словно хрупкие птичьи косточки под чьей-то ногой.

– Да уж, тут есть отчего понервничать.

– И не говорите.

Мне вспоминается, как смотрел на меня Хайлендер, когда рассказывал о стонах в лесу, и как блестели его глаза, когда он потчевал меня лапландскими суевериями.

«У деревьев нет сознания, Флетчер. Они за нами не следят. Разве такое возможно?»

– Думаю, персонал нас разыгрывает, чтобы мы ощутили мистический дух этого места. Что ж, полагаю, немного театральности не помешает.

Она смотрит на меня искоса, выпуская изо рта струйку пара:

– Думаю, они тут что-то скрывают.

Усмехаюсь, но Джорди и бровью не ведет.

– Я не шучу. Видели те избушки в лесу? – продолжает она серьезно. – Мы ходили туда, и жены Хайлендера там не было. Зато был кто-то другой. Мы слышали странные звуки. – Она пододвигается ближе. – Мне кажется, там держат какого-то зверя. Они с ним что-то сделали.

С недоверием смотрю на девушку. Отвернувшись, она выдыхает, и облачко дыма плывет над водой. Да, конечно, совпадение странное: всего пару часов назад Пол говорил мне о скандале с экспериментами на животных, – но Джорди явно нагнетает обстановку. У нее как раз такой типаж.

Прячу руки в карманы.

– Все понятно. Мутанты в лесу.

– Можете не верить, – отвечает она, не глядя. – От меня, такой красивой, не убудет.

Разговор умолк. В ночном воздухе струйками вьется пар вейпа, с веток осыпается снег.

Джорди вдруг поворачивается ко мне.

– А расскажите, Флетчер, – задумчиво говорит она, прислонившись к перилам и немного подняв подбородок, – как вы стали таким богатым? Фамильные миллионы?

Я вдруг чувствую ногой жар. Оказалось, шагнул слишком близко к яме камина.

– Почему вы решили, что я богат?

– Но вы же здесь.

Шах и мат. Отступаю подальше от огня.

– У меня свой портал онлайн-терапии – «Смол-ток».

– Ах да. Слышала о нем.

Она рассматривает меня в своей бесцеремонной манере, внимательно изучает темными глазами. Фамильные миллионы тоже есть, чего уж там, но ей об этом знать необязательно.

– А я инфлюенсер, – объявляет она, отвечая на вопрос, которого я не задавал. – Бываете в «Тик-ток»?

Морщу лоб:

– Только изредка.

– В следующий раз найдите меня. – Она делает большую затяжку. – Но я, конечно, не в вашем вкусе.

Это уж слишком.

– Простите, что?

Она долго смотрит прямо на меня или, лучше сказать, внутрь меня.

– Вы же голубой, разве нет?

– Не понимаю, каким образом это касается вас.

– Не касается, – отвечает Джорди, выпуская дым. – Просто я вижу людей насквозь. – И тычет вейпом в мою сторону. – Вы это скрываете. Вам кажется, никто не видит, но это заметно. Уж поверьте.

Несмотря на стужу, меня бросает в жар. Я вышел ей помочь, и вот какова ее благодарность!

– Что ж, тогдаquid pro quo[7], – говорю я.

Джорди на миг теряется, смотрит поверх моего плеча на стеклянные двери, за которыми ждет уютная и теплая комната.

– Вы скрываете, что росли в нищете. Вам кажется, никто не видит, но это заметно. Уж поверьте…

Она возмущенно складывает руки на груди.

– …Вы носите свои деньги как доспех. Вы не заслужили той бедности, в которой родились, но в глубине души подозреваете, что не заслужили также и богатства, и это не дает вам спокойно спать.

– Послушайте!.. – протестует она.

– Вы ведете себя так, будто ничего не боитесь, а на самом деле парализованы страхом.

Она сжимает зубы и сверлит меня глазами – этим взглядом можно спичку поджечь.

– Вы ни черта обо мне не знаете!

– Ну что ж, тогда мы с вами хоть в чем-то сходимся.

Как противники на своего рода психологической дуэли, мы смотрим друг другу прямо в глаза. Джорди переступает с ноги на ногу, будто

Я наблюдаю, как она сражается с тяжелыми стеклянными дверями и наконец раздвигает их. Злость пройдет. Такую реакцию у клиентов я видел много раз. Ты разбираешь их на части, показываешь, что внутри, а они приходят в ярость, плюются, протестуют, называют тебя проклятым лжецом, потому что правда оказалась намного безобразнее, чем они себе представляли. Однако в конце концов они всегда благодарят тебя за то, что ты сделал. Потому что в итоге, хотят они того или нет, правда их освободит.

Если бы человека разобрали на части – положили его на стол в какой-нибудь космической операционной и стали изучать до мельчайших подробностей, – знаете, что было бы у него внутри?

Крошечные частички ДРУЗЕЙ.

Те, кто нам близок, становятся нашей частью.

Сувенирный магнитик или цитата из инстаграма скажут вам, что мы лишь звездная пыль. С точки зрения науки это вполне справедливо, однако настоящая правда в каком-то смысле еще прекраснее:

мы сделаны друг из друга.

Расскажите о друзьях, из которых вы состоите.

Бет

Гладкие сумрачно-белые поля простираются на мили вокруг. Надо мной в чернильном небе сверкают звезды, а внизу, словно капли жидкого серебра, рассыпаны оледеневшие озера. В ночной тишине я парю среди облаков, над укрытыми снегом долинами и лесами, невесомая и свободная. Прохладный воздух ласкает мою кожу.

Я лечу. Для меня нет границ и преград, нет страха. Земля безмолвна, всюду покой. Это самый счастливый миг жизни, и я не хочу, чтобы он кончался. Хочу остаться тут навсегда.

Раз моргнула – и уже стою у окна. Я вернулась под крышу. Здесь тепло и темно; в стекле отражается мое голое тело. Наклоняю голову и слушаю.

Кррак. Стволы деревьев трещат и щелкают от мороза. Кррак-топ-топ.

В груди шевелится странное чувство. Настороженность, мурашки по коже. Ощущение – нет, знание! – что за мной наблюдают. Ты не одна. Рядом кто-то есть.

С другой стороны стекла вырастает сгорбленный черный силуэт. Существо, похожее на гигантского паука, – высокое, тощее, с конечностями, изломанными под каким-то немыслимым углом, словно у кузнечика. На его черепе ветвятся рога. Оно не двигается. Оно абсолютно, угрожающе неподвижно.

В голове зовет, кричит далекий голос, будто с другой стороны тоннеля: тебе это снится, ты спишь! Не смотри ему в глаза! Сердцем знаю – делать этого нельзя. Нельзя смотреть в эти крошечные и злые багровые точки, расположенные слишком далеко друг от друга.

Не показывай, что ты его видишь. Не смотри.

– …виновата, но мне нужно с кем-то поговорить. Не могу держать это в себе…

Испуганный вдох – и я просыпаюсь.

Вокруг меня сумрачная тишь. Я в номере гостиницы «Кувастин», в Лапландии, за сотню миль от дома. Наверное, ходила во сне, как лунатик.

– В Лондоне у меня друзей нет. Они все остались в Шеффилде, и мы… потерялись, как водится.

Говорят откуда-то сверху. Сначала я думала, это обрывок сна, но оказалось, что все наяву. У голоса йоркширский акцент. И этот голос – мой!

– В общем, сейчас я общаюсь только с друзьями Джеймса. Мы ни с кем не встречаемся, кроме них…

С каждой секундой звук становится громче.

– …и я им не нравлюсь. Я ведь ему не пара.

– Почему вы так думаете? – вежливо спрашивает мужчина.

– Однажды на выходных мы поехали за город, и я слышала, как они меня обсуждали. Офелия, бывшая девушка Джеймса, смеялась, как это у моих родителей нет денег, и над тем, что мы с Джеем не можем съездить в нормальное место на отдых или купить свой дом. Она сказала, что он со мной сошелся в отместку ей, и назвала меня «эта маленькая толстенькая пакость».

В ужасе верчу головой, стараясь определить источник звука. Кажется, он идет из стен, через те же динамики, в которых сегодня днем играла музыка. Но откуда он взялся? Это какая-то мистика!

– А может, вам полезно было бы возобновить контакты со старыми друзьями? Уверен, они понимают вас гораздо лучше.

– Да, наверное. Но когда я встретила Джеймса, я вроде как сожгла мосты. Я так хотела выйти замуж, стать счастливой, что с головой окунулась в жизнь Джея. Старалась быть такой, какой, по моему представлению, хотел меня видеть он.

Громкость по-прежнему растет; где-то прибавляют звук.

– А теперь я совсем потерялась: не знаю, кто я на самом деле. Иногда из-за этого мне хочется… ранить себя…

В отчаянии смотрю на мужа. Он тихонько похрапывает, но если голоса зазвучат еще громче, они обязательно его разбудят.

Опускаюсь на четвереньки, ползу по комнате. В темноте ни черта не видно.

– Желание причинить себе вред мы обсудим позднее, – мягко говорит терапевт. – Но вам не следует винить себя за свои чувства. С ними вы ничего не можете поделать. А вот со своей реакцией – можете.

Я упираюсь головой в стену и шарю по ее шершавой поверхности в поисках вилки. Нащупываю целый ряд и начинаю выдергивать все из розеток.

– Вы говорили, что сомневаетесь насчет свадьбы, – продолжает терапевт, и я стискиваю зубы. – Это отнюдь не редкость. Можете рассказать подробнее?

Стыд пылает во мне, как раскаленное горнило. Джеймс что-то бормочет, и я каменею, повернув голову в его сторону. Только не просыпайся! Пожалуйста!

– В глубине души… о боже! Это ужасно. Я даже не знаю, как выразиться.

– Продолжайте, Бет. Вас никто не осудит.

Это случилось в июне, за несколько месяцев до свадьбы. Тревожный голосок, что долго прятался где-то в глубине моего подсознания, в то лето зазвучал совсем отчетливо, и я наконец его услышала. Я пришла в отчаяние. Не знала, где искать поддержки.

Сайт назывался «Смол-ток». Это портал онлайн-терапии, его рекламируют во всех соцсетях, и сессии проходят с помощью видеозвонков. Я бы предпочла встретиться лично, но денег хватало только на этот сервис. К тому же так, наверное, было удобнее. Я могла проходить сеансы где угодно, хоть на прогулке в парке, хоть во время перерыва на работе. Главное, чтобы Джеймс об этом не знал.

– В глубине души мне кажется, что Джей для меня не тот человек.

Я вздрагиваю, покрывшись холодным потом.

– Продолжайте.

– Даже не знаю. Иногда он делает или говорит что-то такое, что меня пугает. Разглядывает в интернете других женщин, флиртует с бывшей. А если он такой же, как мой отец?

Шуршание простыней.

– Принцесса?

Я леденею. Нет. Нет, нет, нет!

– Кто там? –

Шарю по стене руками, чуть не плача. Поздно! Уже не успеть!

– Малыш?

Внезапно запись выключается на полуслове. У меня в ушах стучит кровь.

– Ты что там делаешь?

Я сижу на полу, совершенно голая, и в ужасе жду, что запись включат снова. В голове, как гром, гремят вопросы. Кто это делает? Где они взяли файлы? Это же преступление! Доступ к таким материалам имеют только сотрудники «Смол-ток».

Стараюсь говорить спокойно, чтобы голос не дрожал:

– Это просто… ну, что-то вроде… радио. Его уже выключили. Спи.

Джеймс ворчит и снова ложится, завернувшись в одеяло. Он что-нибудь понял или только услышал голоса сквозь сон? Мне теперь стыдно, ужасно стыдно, что я говорила о нем вот так. Но мне нужно было излить кому-то душу. Эти мысли пожирали меня изнутри, как рак.

Я закрываю лицо ладонями и судорожно вздыхаю. После того, что сегодня сказал мне Джеймс, я и сама засомневалась: не рановато ли сообщила подробности нашей личной жизни каким-то незнакомцам? Однако ни разу, даже в самых кошмарных подозрениях, мне не представлялось такого.

Джей дышит ровно, он уже снова уснул, и я закрываю усталые глаза. На границе сознания все еще держатся отголоски сна: чувство полета, свобода, уверенность, что я не упаду и что никто меня не обидит; свежий, прохладный ветер на щеках. А затем – то сумрачное видение, то, похожее на паука, существо за окном. Такое неподвижное, терпеливое. Сутуло сидит на слишком длинных конечностях.

Это всего лишь воображение, фикция, но я никак не могу забыть его глаза, тлеющие во мраке, словно раскаленные угли. Глаза самого дьявола.

Джорди

Выкручиваю вентиль до упора и выгибаю спину под обжигающе горячими струями. Здесь у них стоит тропический душ, матово-черный диск размером с большую пиццу. Поток воды проглатывает меня целиком. Кажется, что я попала под ливень где-то на Амазонке.

С похмелья голова раскалывается.

«Вы скрываете, что росли в нищете… носите свои деньги как доспех…»

Тот америкашка вчера увидел меня насквозь. А чего еще я хотела? Он ведь психолог! Только говорил он совсем не так вкрадчиво, осторожно, как бывает на терапии, а будто бы плоть с меня срезал, слой за слоем, пока не выставил на обозрение все до последней косточки.

«Вы парализованы страхом».

Я пропускаю волосы сквозь пальцы, разрывая спутанные узелки. Ты бы тоже боялся, если бы пожил в Вила-Сомбра! Если бы знал, каково это – засыпать под выстрелы.

– Господи, как же мне было неловко! – звенит в комнате возбужденный голосок Матео, пробиваясь сквозь хаос и грохот бразильского трэпа[8].

Роза хохочет, а я тянусь за шампунем и выдавливаю шарик себе на ладонь. Представляю, как они там сейчас валяются в обнимку на кровати и хихикают, глядя в телефон. Ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Может, у меня и не было нормальной семьи, зато есть друзья. Мои брат и сестра. Матти и Роза. Они понимают, откуда я родом, видели улицы, на которых я выросла, дышали тем же воздухом. Ради меня они войдут в огонь.

– Ну что там еще?

Это снова Матти: музыку ненадолго прервал колокольчик – пришло уведомление.

– Отстаньте от меня!

– Да отключи ты их! – пробивается голос Розы сквозь нахлынувший снова ритмичный лязг битов. – Мы же не на работе!

Запрокидываю голову, и вода бьет мне прямо в лицо, хлещет по щекам, вымывает сон из глаз. Втирая шампунь, думаю о своем заявлении, которое поставило на уши всю Сеть.

Я не первая, кто обещал заняться сексом на камеру, зато, похоже, самая популярная, и мой фандом просто бурлит. Каждый хочет оказаться тем самым парнем, который уложит в постель великую Джорди Сантьяго.

На самом деле я уже сомневаюсь, не зря ли затеяла все это. Да, подписчиков стало на двести тысяч больше, однако за все приходится платить. Кто-то пострадает. Мне противно даже думать об этом.

– Джорди!

Матео почему-то зашел прямо в ванную.

Растерянно оборачиваюсь:

– Что такое?

Но сквозь пену ничего не видно. Убираю с глаз белые хлопья.

– Пойди сюда, – говорит он сурово.

Это странно.

– Ты… А что случилось?

– Выйди к нам.

Накинув махровый халат, замечаю, что музыки больше нет. Матео ждет перед ванной, из-за него выглядывает Роза. В чем дело? Он никогда со мной так не говорил.

– Да что происходит?

С меня на ковер течет вода, а волосы все в пене. Вместо ответа Матти кивает на стену. На огромном экране над нашими головами сияет ослепительно-белым мое письмо.

Пробежав глазами первые строчки, я холодею.

Пересланное сообщение:

От: Джорди Сантьяго

Тема: контракт с BlueSlate

Кому:[email protected]

Копия:[email protected]

Привет!

Извините, что не связалась с вами вчера. У меня был серьезный разговор с Розой и Матео, и они передумали насчет того, чтобы подписать контракт всем вместе. Им обоим сделали какие-то эксклюзивные предложения, а по-моему, они просто боятся, что в этой коллаборации не смогут засиять достаточно ярко. —_()_/—

Грустно, конечно, – я бы ужасно хотела, чтобы у нас было трио!!! – но так уж они решили.

Поэтому… остаюсь только я! Надеюсь, это все еще ОК. Я так РАДА с вами работать. Обещаю, что буду стараться за троих. Не остановлюсь, пока не стану звездой. Гарантирую;)

Ну как? Встретимся завтра, выпьем и все подпишем?

Целую много-много раз,

Джо xxx

Сердце бьется уже прямо в горле.

Как, мать вашу, это здесь оказалось?!

– Есть что сказать?

Я вихрем поворачиваюсь к Матео. Он смотрит ледяным взглядом, недоуменно приподняв руки, будто хотел пожать плечами, да так и замер. Тяжело дышит, возмущенно раздувая ноздри.

– Д-да… есть вообще-то, – тычу я пальцем в сторону экрана. – Это моя личная переписка. Я в суд подам! Я всю душу из них вытрясу!

– Думаешь, мы поверим, что письмо показала нам гостиница?

– Что? – чуть не задыхаюсь от изумления. – Ну конечно! С какого мне самой это делать?

– Не знаю. Может, чтобы нас унизить? Я и половины той дичи, что ты творишь, не могу понять.

Кусаю пальцы. Это, наверное, какой-то сбой системы, баг. Или мне гадит какой-нибудь долбанутый фанат. Сталкер.

Ро не спускает с меня взгляда.

– А я-то все думала, почему ты ни разу не показала нам письма от Аны, – говорит она дрожащим голосом. – Так и знала, что темнишь!

Года два назад, когда мы еще жили в крошечной трешке в Ботафогу

Они собирались взять нас всех, чтобы был тройной контракт. Но я-то знаю, что выходит из таких коллабораций. Тебя отодвигают в сторону. Ты становишься частью трио, а я не хотела быть какой-то там частью. Я хотела быть Джорди Сантьяго, мать вашу!

– Слушайте, котятки, – говорю я, распахивая руки для объятий. – Это все, ну… короче, вырвано из контекста.

– Из контекста? – Матео прижимает ладони к щекам. – Джорди, ты нас кинула!

– И все это время, – с чувством добавляет Роза, – мы себя поедом ели, что не можем угнаться за тобой. Фолловеров у нас меньше, просмотров – тоже. И контрактов с брендами нет. Мы-то думали, что сами виноваты и ты просто талантливее нас. А на самом деле все это неправда! Ты украла нашу карьеру!

Я отступаю, босые ноги тонут в мягком ворсе ковра. Мне вспоминается фавела. Долгие ночи. Как я ползала на карачках по смердящим проулкам, прячась от подозрительных типов, от мужиков, которые тянули ко мне мозолистые ручищи, чтобы облапать.

Никто не заботился обо мне тогда. Я была одна.

– Верить никому нельзя, Ро. Пора бы уже понять. Если ты упустила свой шанс, то я тут при чем? Я хотела контракт, и я его взяла.

Она гневно таращится на меня, глаза – как две небольшие луны.

– Так вот что ты имела в виду вчера, когда сказала, что хватит нам стесняться и что пора брать свое?

– Не помню, – пожимаю плечами.

– Просто так от людей ни черта не получишь… Вот что ты сказала! – Она кивает на экран; щеки у нее раскраснелись. – Но мы могли кое-что получить, Джо! Нам давали контракт, а ты его забрала.

Я задыхаюсь от возмущения.

– Но я же вернула вам все, как вы не видите? Я знала: если преуспею сама, то смогу забрать и вас. – Обвожу рукой люкс. – Так я и сделала! Я же взяла вас с собой!

Лоб Матти превращается в гармошку.

– Как домашних зверюшек? Сколько у тебя фолловеров?

– Хватит!

– Сколько?

Паника в груди разворачивает кольца, словно гремучая змея.

– Ты сам знаешь. Миллионы.

– А у меня около тридцати тысяч. Сама посчитай разницу. – Он тычет в меня сразу двумя указательными пальцами. – Ты пожадничала, только и всего! Тебе хотелось внимания, фолловеров, денег, и ты все захапала. Мои поздравления!

Опускаю голову; сдаюсь, потому что он прав: мне этого хотелось. Врать не стану, было приятно. Пусть не всегда, но иногда – точно.

Но Матео даже представить не может, почему я все это затеяла. Да и никто не может.

– Матти, Ро… послушайте. У меня была причина так поступить. И не та, о которой вы подумали.

У него на скулах играют желваки.

– Выкладывай.

Смотрю ему прямо в глаза, хочу объяснить, рассказать все. И не могу.

– Ага! Так и знал.

Он кивает Розе.

– Постойте! – кричу я.

Но они проходят мимо, уворачиваясь от моих протянутых рук.

– Не уходите! Я ведь могу все исправить.

– Нет, Джо, – качает головой Матти. – Не выйдет.

Он смыкает пальцы на дверной ручке, а у меня сжимается сердце. Вспоминаю мамины вишнево-красные ногти, приоткрытый черный разрез на шее. Себя пятилетнюю, что скиталась по улицам, роясь в кучах протухших рыбьих кишок.

– Прошу! Не оставляйте меня одну! Я не…

«Я не смогу без вас».

– Извини, Джорди, – грустно говорит Роза и выходит из комнаты вслед за Матео.

Тяжелая дверь хлопает, громко щелкнув замком, а я в слезах прислоняюсь к стене.

«Как же так вышло?»

Прижав ладонь к груди, бросаю взгляд на экран. Может, это мой телефон как-то сам подключился к системе?

Я начинаю метаться по номеру в поисках телефона. Вот он, на кофейном столике! Хватаю, лезу в настройки. Когда мы приехали, я подключилась к местному вайфаю, но дело же не в этом? Кто-то подстроил все нарочно!

Плюхаюсь на подлокотник дивана. С волос все еще капает вода, сердце колотится как бешеное. Может, стоило сказать Матео и Розе правду? Но они бы все равно не поверили. Это все выглядит по-клоунски, даже для меня самой.

С тех пор как я сбежала из Вила-Сомбра, я несколько лет даже подумать не могла о том, чтобы туда вернуться. Мне было плевать, пусть там все хоть до фундаментов сгниет. Но затем однажды из окна такси я увидела стайку малышей, которые стояли на углу, выпрашивая объедки. Все они были такими чумазыми, что сразу стало ясно: присмотреть за ними некому и дома у них нет, им негде укрыться от жестокого мира.

У меня в то время уже была работа: продавец в магазинчике торгового центра, и я старалась как-то подняться в жизни. Однако при виде голодных детей, с мольбой смотрящих на каждого встречного, я почувствовала себя виноватой. Виноватой за то, что выбралась из ада, а другие обречены остаться там навечно.

Я обязана была что-то сделать, а для этого мне нужны были деньги.

Для таких, как я, есть только один способ хорошо заработать. Улица рано научила меня, что мое тело имеет ценность. В девятнадцать я по ночам смотрела инсту, видела там таких же девчонок, которые жили в безумной роскоши, получая столько, сколько простым людям и не снилось. И я придумала план.

Я воспользуюсь тем даром, который дал мне Бог, – моим телом. Буду продавать его в интернете, приложу все силы и, когда разбогатею, отдам эти деньги своей фавеле, Вила-Сомбра. Принесу их домой, потрачу на уличных сирот, таких же, как я, детей без семьи, без будущего и надежды.

Я воображала что-то вроде школы – большое красивое здание с великолепными учебниками, лучшими учителями и неограниченным бюджетом. Правду сказать, картинка у меня была смутная, но я понимала одно: на все это нужны деньги. Много денег. И когда мы встретили Ану и Дейви, я увидела свой шанс. Если бы я делила свет прожекторов с друзьями, это замедлило бы мой взлет, поэтому я убрала их из контракта.

И моя звезда взошла стремительно. Я вдруг оказалась везде. Бренды хотели меня спонсировать, люди хотели засветиться в моей компании. Врать не стану, это было потрясающе! Наконец-то у меня появились возможности, я приобрела вес. Но соцсети – ловушка. Однажды узнав, что такое слава, ты попадаешь на беговую дорожку, безжалостную машину, что летит все быстрее и быстрее с каждым днем, и если ты остановишься – умрешь. Потому что девушка за тобой, и девушка за ней,

Антиутопия, созданная нами в Сети, вышла из-под контроля. Мы больны. Взять меня, к примеру: я обещала всему интернету переспать с каким-то случайным идиотом и заснять это на видео. Ради чего? Ради новых просмотров? Рекламного контракта с очередным брендом? У моей школы до сих пор нет ни проекта, ни названия, ни места; в ее фундамент не уложено ни кирпичика. Я никому, даже лучшим друзьям, о ней не говорила, потому что мне стыдно. Неловко даже, что я об этом думала. Кто, скажите на милость, позволил бы гламурной модели открыть школу? И вообще воспринял бы меня всерьез?

Тем временем онлайн я веду себя как богачка, а ведь это неправда. Моя роскошная жизнь – показуха. Особняк я снимаю, а машину взяла в аренду. Мне они не принадлежат. Мы бы и сюда, в «Кувастин», не приехали, если бы руководство не передумало насчет спонсорской поддержки. Я притворяюсь, будто принадлежу к миру Флетчеров и Хенриков, однако на самом деле я – чужая. Чужая и здесь, и где бы то ни было.

Верить тому, что видишь в соцсетях, нельзя. Спрятанные за фильтрами, сидящие в арендованных «ламборгини», мы в большинстве своем несчастные люди. Однако женщины не перестают мне писать: бредят от зависти, мечтают поменяться со мной местами. «Твоя жизнь идеальна, – говорят они. – Хотела бы я оказаться на твоем месте». А тем временем я прикована к телефону, мучаюсь бессонницей, маниакально выбираю, какую из семидесяти восьми фоток долбаного джакузи мне запостить; в моей крови пузырится наркота; я попала в зависимость от тех самых таблеток, из-за которых мне мерещатся неописуемые глюки. В ответ на такие письма я думаю лишь: «Беги, ненормальная! Отстань от меня! Не нужна тебе моя жизнь, это я мечтаю оказаться на твоем месте. Хочу твою свадьбу, детей и мужа, обеды в контейнерах, офисную работу и нормальные, скучные будни!»

Я устала быть Джорди Сантьяго. Я хочу вырваться из клетки, которую построила себе сама, но не могу. Потому что, как только я выйду, ни одной живой душе не будет до меня дела.

И я продолжаю идти вперед. Вслепую. Не зная, доберусь ли до цели, все глубже уходя в это жуткое альтер эго – прожорливого, ненасытного зверя, от которого нет спасения.

В какой-то момент граница между нами стерлась. По ночам я смотрю в зеркало и не знаю, какая из Джорди глядит на меня оттуда. Женщина, которую я продаю миру, прокралась внутрь меня, натянула мою кожу, словно смеющийся психопат, и теперь невозможно сказать, где я, а где она. Я потеряла себя в ней.

Я стала отражением в зеркале.

Флетчер

Языки пламени лижут закопченное дно старого чайника. За долгие годы службы он весь покрылся вмятинами. Снаружи стоит мороз, но в хижине на удивление тепло, и жар очага окутывает тебя, словно одеяло. Домик наполнен ароматом жареного кофе.

–Tämä on hyvin perinteinen suomalainen juoma,– добродушно говорит Йоханна, снимая чайник с помощью короткой палки, продетой под ручкой. –Pannukahvi. Se saa sinut tuntemaan olosi valppaaksi ja eläväksi[10].

Я отвечаю кивком, хотя не понимаю ни слова. Смотрю, как она несет чайник к большому – по пояс высотой – пню, что стоит у стены. Традиционный костюм из шкур тяжело висит на ее худых плечах. По-видимому, она чувствует себя здесь как дома, что неудивительно: когда-то она и в самом деле жила в этой хижине. Об этом напомнила мне консьержка.

Было что-то неестественное в том, как Инка говорила о матери, провожая меня сюда. И вся эта история о строительстве гостиницы на священной земле, о стремлении сохранить культуру звучала как набор заученных фраз. Пресно. Разумеется, она все время рассказывает гостям одно и то же, так что эмоции, возможно, выдохлись из-за частого повторения. И все же я не могу отделаться от чувства, что на самом деле ей это глубоко безразлично.

Она сказала, что мать не говорит по-английски, но поболтать все равно любит.

«Просто улыбайтесь и кивайте, – посоветовала Инка. – Мама будет рада компании».

– Киитос.

Я уже в четвертый раз благодарю Йоханну единственным известным мне финским словом.

Она ставит на пень две деревянные кружки и наливает в них дымящийся черный напиток. У нее такие тонкие, высохшие руки, что мне тревожно: как бы она не уронила чайник, полный кофе. Кажется, хрупкое запястье вот-вот переломится, точно сухая веточка.

Хочется зевать. Я встал в половине пятого и три часа кряду работал, затем позавтракал свежими устрицами и маринованным со свеклой лососем. Сидя в ресторане гостиницы, я смотрел в огромные окна на зловещее кольцо деревьев, обступивших здание, и думал о вчерашней беседе с Хайлендером. Этот человек действует мне на нервы: он то говорит намеками, то пускается в поэтические сравнения, то внезапно меняет тему. От этого становится не по себе. Однако он так расхваливал свою семью и настойчиво советовал повидать Йоханну, что я, не теряя времени даром, договорился о встрече. Конечно, роскошная гостиница производит впечатление, но все же она на этой земле явление чужеродное, а история жены Хайлендера дает возможность лучше почувствовать дух Сюнккасало, заглянуть в прошлое этих мест.

После быстрой прогулки по лесу я подошел к маленькой, заросшей травой хижине и постучал в дверь. Мне открыла худенькая женщина с длинными серебристыми волосами и лицом, на котором время оставило много историй, написанных с помощью морщин. Йоханне, должно быть, столько же лет, сколько ее мужу, однако на вид она старше и производит впечатление человека более мягкого.

Когда я вошел в тепло и мы представились друг другу, она накинула мне на плечи тяжелую шубу из оленьих шкур, усадила на скамью, застеленную мехами, и принялась варить кофе.

Она делала это не спеша, терпеливо, уверенной и опытной рукой. Чайник позвякивал, в очаге потрескивали и щелкали поленья. Слушая эти звуки, я вскоре позабыл о своих обычных тревогах. Встречи совета директоров, финансовые прогнозы, непрестанное кипение технологической индустрии – все это вдруг показалось неважным в уютном домике Йоханны, и я – впервые за много месяцев – по-настоящему успокоился.

Естественно, загадочное существо, о котором говорила Джорди, так и не появилось. Нельзя ей злоупотреблять таблетками.

–Kuksa,–

Я осторожно беру кофе, не снимая перчаток.

–Kuk-sa,– повторяет она настойчивее.

Видимо, пытается чему-то меня научить.

– А, ну да… кук-са, – эхом откликаюсь я, гадая, что означает это слово: кружку или сам напиток.

Произношение у меня не очень, но Йоханна так и расцветает. Она берет с пенька свою кружку и садится рядом со мной на скамью. Четыре или пять минут мы сидим в компанейском молчании, попиваем кофе и смотрим, как танцует пламя в очаге. Я поглядываю по сторонам. Кривые полки уставлены глиняными горшками, с балок свисают покрытые вмятинами кастрюли. Огромный плетеный сундук переполнен потрепанной меховой одеждой так, что крышка не закрывается. На стенах тут и там висят небольшие картины, написанные маслом, а под единственным оконцем стоит мольберт со старомодной палитрой – такой, которую держат, просунув в отверстие большой палец.

– Это вы написали? – показываю на ближайший к нам холст, изображая рукой движение кисти.

Из статей о Хенрике я помню, что его жена – художница, хотя ее работы не выставлялись много лет.

Она кивает:

–Maalaus on pyhäkköni. Minun pelastukseni[11].

На картине – сцена в горах: у входа в пещеру сидит на корточках какое-то чудовище вроде тролля.

–Hiisi[12], – объявляет Йоханна, вставая.

Она показывает на увальня, затем стучит худым пальцем себе по губам и направляет его на меня.

–Hiisi.

– Хии… си, – пытаюсь повторить я.

По-моему, Йоханне нравится. Она переходит к следующему холсту, на котором три маленьких гоблина скачут вокруг дерева.

–Menninkäinen[13].

Йоханна снова прижимает палец к губам. Нервно смеюсь – такое мне уже не выговорить.

– Мен… ин…кай-нен?

Она довольно смеется:

–Ymmärrät sen[14].

Проводит кончиком пальца по стволу дерева:

–Ja näetkö tämän puun? Haltijapuu[15].

Халтьяпуу. Не это ли слово я слышал вчера от Хенрика, когда тот ударился в лирику? Деревья-эльфы – вот как он их назвал, пока разглагольствовал о лапландских суевериях и звуках леса, лишивших его сна. Энергично киваю, надеясь показать Йоханне, что мне интересны традиции ее народа и что я вижу, как богата фольклором земля ее предков. Нам в Кремниевой долине до мифов мало дела, но здесь, в этом странном мире, совсем другие правила.

– А это? – показываю на холст над моей головой.

В хижине сумрачно, и я не могу разглядеть в подробностях, что там нарисовано. Кажется, маленький лесной дух, окруженный порхающими феями. Он плывет по воздуху в сторону темной прогалины между деревьями, будто некая злая сила увлекает его туда.

–Rusko,– вздыхает Йоханна.

Я щурюсь, глядя на холст.

– Рус-ко? – повторяю, опять коверкая слово. – О господи, я безнадежен. Этот акце…

Йоханна вдруг забирает у меня кружку. Ставит ее возле очага и снова опускается на скамью, не сводя с меня печальных, голубых, как лед, глаз.

–Vaikutat ystävälliseltä ihmiseltä. Luulen, että voin luottaa sinuun[16].

Она сжимает мою руку, но совсем слабо, точно ребенок. Силится выговорить какое-то слово.

– Помоги.

Меня пробирает холод, и в хижине повисает жутковатая тишина.

– Простите, что?

Вверх по спине ползет ужас. Йоханна впивается пальцами мне в руку.

– По-мо-ги, – настойчиво повторяет она.

Я хочу отодвинуться, но она придвигается ближе и держит мою руку все крепче.

– Я рас-падаюсь. Распадаюсь на… части.

Кофейная горечь жжет мне горло. Съеденная на завтрак рыба мертвым грузом лежит в желудке. Это все как-то неправильно. Не по-настоящему.

– Прошу, – хрипло продолжает она, наклоняясь так близко, что я чувствую запах кофе у нее изо рта.

Смотрит напряженно, всю мольбу вложив в этот взгляд.

– Помоги мне.

Бет

Вздрагиваю, открываю глаза. Портьеры не пропускают свет, и непонятно, сколько сейчас времени, однако выспалась я прекрасно. Кажется, проспала вдвое дольше обычного, а это значит, что утро уже наступило или скоро наступит.

Нежась под стеганым одеялом, поглаживаю мягкую, теплую простыню. Да уж, на огромном матрасе, за плотными шторами спится куда лучше, чем когда за окном шипят тормоза автобусов и воняет жареной курицей.

Перекатываюсь, тяну руку к Джеймсу. Вот тебе и на! А где он? Приподнимаюсь на локтях.

– Джей?

В комнате ни одной включенной лампочки, и душ не шумит. Беру телефон.

Джей

Ушел поплавать. Целую

Накинув на купальник халат, кое-как завязываю пояс и выхожу из номера, протирая сонные глаза. Тащусь по коридору, зевая, а в голове начинают мелькать обрывки вчерашних сцен: канапе и «Дом Периньон» в широких бокалах, пятно на платье, бургер, дешевая выпивка, тяжелый желудок, постель. А потом… неужели я ходила во сне?

Какой кошмар!

«Вы говорили, что сомневаетесь насчет свадьбы…»

На лбу выступает испарина, и я прислоняюсь к стене – вот теперь я вспомнила все: голоса в ночи и то, как в панике выдергивала вилки из розеток и как под одеялом ворочался Джеймс.

Господи, да ведь я понятия не имею, что именно он услышал!

«В глубине души мне кажется, что Джей для меня – не тот человек… А если он такой же, как мой отец?»

Вдруг Джеймс ушел из-за этого? Он же никогда не встает раньше меня, особенно в отпуске. Может, прямо сейчас в бассейне он обдумывает мои слова?

«Она сомневалась и ничего не сказала. Она считает наш брак ошибкой…»

Стою и смотрю в пустой коридор. Гостиница не стала бы красть личные файлы. Не говоря уже о том, чтобы включать их в номере среди ночи. Зачем? Наверняка это какое-то совпадение, сбой системы.

Ах да! Раз в неделю «Смол-ток» присылал мне письма со ссылками на аудиозаписи моих сеансов. Я никогда их не открывала – разве есть что-то хуже, чем слушать собственное нытье? Однако эти файлы хранятся где-то в моем почтовом ящике. Что, если аудиосистема в нашем номере автоматически подключилась к моему телефону и начала воспроизводить один из них?

Спускаюсь по лестнице и призраком бреду мимо стойки администратора. От мыслей голова кругом. Объяснение разумное – с блютусом такое происходит постоянно. Но даже если я права, это ничего не меняет и Джеймс не забудет того, что слышал. Возможно, теперь он знает такие вещи, которых никогда не должен был узнать.

–Hyvää huomenta, миссис Рафферти, – неожиданно раздается рядом женский голос.

Наша стильная консьержка стоит за стойкой, поправляя стопку буклетов.

– Доброе утро, – переводит она саму себя.

Нервно улыбаюсь:

– Доброе… Привет!

Инка окидывает меня взглядом:

– Поплавать собрались?

Мне хочется исчезнуть. Видно ли пузо под халатом? Наверное, она сейчас вспоминает, как я вчера пожирала тот огромный бургер.

– А… да, – отвечаю я, складывая руки на животе.

Она указывает куда-то мне за спину:

– Дверь дальше, справа. Коридор ненадолго выведет вас наружу, но не беспокойтесь. Это наша лесная тропинка. Так и задумано.

Следуя указаниям Инки, шагаю по коридору, глазея через шестиметровые окна на безмолвное кружение снежных хлопьев, что скопились в небе. Тучи сегодня не такие, как вчера, – сумрачнее и гуще. Прогноз говорит, что скоро начнется буря. Подозреваю, что здесь под этим словом понимают совсем не то, что у нас в Англии – капризный дождичек и один неловкий громовой раскат. В Лапландии, наверное, такие метели, что ветром может сорвать лицо.

Вскоре автоматические стеклянные двери выпускают меня во внешний мир. Я иду по тропе, выстланной грубой мешковиной, и морозный воздух Финляндии ласкает мою кожу. Справа журчит небольшой ручей и струятся по замшелым камням серебристые водопады. Тут очень красиво, как в сказке, но полог деревьев, что колышется над головой, вызывает гнетущее чувство – кажется, будто лес смыкает вокруг ряды и оттуда, из тени, за тобой следят мигающие глазки.

Я вдруг останавливаюсь, заметив странный узор из света, что танцует у моих ног. Впереди, среди скал, окаймляющих тропу, установлена каменная плита, на которой высечена финская пословица.«Katso ylös ja usko». Ниже дан перевод: «Подними глаза и поверь».

Запрокидываю голову, и от восторга дух захватывает: оказалось, я иду под бассейном!

Его стеклянное дно висит в воздухе, свет льется на воду сверху, и она сверкает, точно жидкий хрусталь. Погрузившись туда, ты сольешься с природой и будешь чувствовать себя как в лесу!

В углу бассейна плещется одинокая пара волосатых ног с бугристыми коленями. На ногах – мешковатые ярко-оранжевые шорты. Уголок моих губ ползет вверх. Давным-давно они достались Джеймсу бесплатно на конференции во Флориде, и он теперь всегда обязательно берет их в отпуск. В основном ради того, чтобы меня смутить. Они просто ужасны: цвет из серии «вырви глаз», да еще на них огромный логотип «Фанты». Однако за годы я, как ни странно, прониклась к ним симпатией. В них есть что-то такое… очень джеевское.

Пока я наблюдаю, как тощие ноги Джеймса бьют по воде, к ним направляются другие – стройные и загорелые. Они ведут к трусикам-бикини с высокой талией, таким открытым, что воображению просто делать нечего: упругие, округлые ягодицы девушки разделены только узенькой полоской ткани.

Это она! Устремилась к Джею, словно акула!

С шага перехожу на бег. Врываюсь в здание через вторую пару автоматических дверей и, поднявшись по спиральной лестнице, влетаю во влажное тепло оздоровительного центра. Где же вход в бассейн?

Всюду пахнет ароматическими свечами, из динамиков плывет нежный звон колокольчиков. Сотрудников нет, и место кажется заброшенным.

Я иду туда, где теплее; петляю по выложенному плиткой коридору, пока не оказываюсь в зале с бассейном. Кулаки сжаты, я на взводе, но в воде уже нет никого. Стоя на краю бассейна, смотрю сквозь стеклянное дно на тропу из холста, ручей и горку из валунов. В том углу, где плавал Джеймс, по воде еще бегут небольшие волны.

Он только что вышел! Я прижимаю руку к шее, вспоминая видео, опубликованное Джорди. Трепет ее шелковых ресниц, увеличенное линзой лицо.

«А каково было бы… переспать с одним из моих фанатов?»

Что, если она увела его в раздевалку? Там удобно – никто не застанет. В кабинке она соблазнит Джея, сделает видео и мигом отправит в интернет.

Нужно остановить их! Остановить ее!

Следуя за указателями, спешу по мокрому полу. Вот и маленький вестибюль, в нем – две двери. Сначала заглядываю в женскую раздевалку. Там пусто, и я прохожу вдоль кабинок, аккуратно толкая их двери пальцем.

Все кабинки открыты и не заняты.

Я снова в вестибюле. Стою, потея, перед входом в мужскую раздевалку. Что это за звуки внутри? Там шлепают босые ноги?

Стискиваю зубы: ты уже далеко зашла, отступать нельзя.

И я открываю дверь.

– Какого черта, принцесса?

Перед ящиками стоит, согнувшись, голый Джеймс. Серое полотенце сползло, над верхним краем видна его маленькая задница. Он подхватывает полотенце и заворачивается в него, вытаращив глаза.

Я верчу головой:

– А… где?

«Ее тут нет!»

– Где остальные?

– Чего? Ради бога, это мужская раздевалка!

Качая головой, он быстро натягивает шорты.

– Я… ничего.

Стараюсь разгадать выражение его лица. Может, они услышали меня и он ее куда-то спрятал?

– Ты бы вышла, – ворчит Джей и начинает сушить волосы.

– Да ладно, все равно тут никого.

Я инспектирую ряд просветов под дверями кабинок, но загорелых ног нет ни в одной. Джеймс, похоже, растерялся вполне искренне, так что, вероятно, ее тут и не было. Может, это я вообразила себе черт знает что?

Набираю в грудь воздуха.

– А бассейн ничего так, – говорю самым беззаботным тоном, на какой способна. – Вода теплая?

– Да, норм. – Джей хмурится. – Хорошо спала?

– Угу.

Он достает из ящика скомканные брюки.

– А я и подумал: пусть еще немного поспит. Тебя из пушки было не разбудить.

Смотрю, как он разворачивает джинсы, заправляет обратно карманы. На языке так и вертятся вопросы.

«А ты как спал, дорогой? Слышал что-нибудь… странное?»

– Надо заскочить на завтрак, – говорит он. – А после, может, прогуляемся по лесу? Хочется высунуть нос наружу, а то погода скоро испортится.

Озадаченно чешу затылок. Чуть свет – в бассейн, теперь еще и на прогулку.

– Ты сегодня такой энергичный, – говорю я как бы невзначай. – Наверное, хорошо выспался в большой кровати.

– Дружище, я спал как убитый.

Ненавижу, когда он зовет меня «дружище». Знаю, он думает, что это смешно, но я не дружище. Я, черт побери, его жена!

– Правда, я один раз проснулся, – добавляет он, натягивая джинсы.

Пока Джей прыгает с ноги на ногу, мое сердце ходит в груди, как поршень, гоняя кровь.

– Снилась какая-то дичь, типа кошмара. Что же… – Он поднимает глаза и щурится, вспоминая. – Что же там было такое?

Смотрю на него затаив дыхание. Слышал он что-нибудь, знает ли мой секрет? С другой стороны, выяснять не хочется – страшно.

– Вспомнил! – Джей застегивает ширинку. – Не знаю, куда я попал, но там было темно, хоть глаз выколи. И я слышал твой голос, только шел он не от тебя, а откуда-то еще… – Он морщит лоб. – Ты говорила кому-то, что нам, возможно, не стоило жениться и что ты даже не уверена, твой ли я человек. –

Я проглатываю чувство вины, прячу его поглубже. Наверное, не стоило мне признаваться в таких вещах незнакомым людям. Не знаю. Однако я им призналась, и все это попало в запись, а теперь сидит в голове у Джеймса, как бомба с часовым механизмом.

– Потом я открыл глаза, – продолжает он, застегивая ремень. – Или думал, что открыл, и вроде как оказался в гостинице… но не в реальности, понимаешь?

Я осторожно киваю, а Джей задумчиво смотрит в стену.

– А еще я видел что-то на улице. Оно за нами наблюдало. Это было какое-то… животное.

У меня холодеет сердце. Я ведь тоже видела что-то прошлой ночью на террасе! Какую-то чудовищную тень, ночного зверя, он глядел на меня сквозь стекло пронзительными красными глазами.

Убираю за ухо непослушный локон, смотрю на Джеймса. Как могут два человека видеть одинаковый сон в одно и то же время? Разве такое возможно?

– Я испугался, – добавляет он и плюхается на скамью со свернутыми носками в руке. – Ты же знаешь, мне никогда не снятся кошмары, но это животное, существо… такое жуткое. – Он делает паузу, глядя в пространство. – Хуже всего были глаза. Они какие-то такие, слишком широко посаженные. А цвет…

Он снова умолкает, захваченный воспоминанием, а я уже знаю, что он сейчас скажет.

– Его глаза были красными, как угли.

Флетчер

В кармане у меня внезапно звонит телефон, и мы с Йоханной, вздрогнув, опускаем голову. Оба еще не знаем, как я поступлю дальше, что выберу – звонок или ее мольбу о помощи.

– И-извините, – говорю я, вставая. – Это… может быть, важное дело.

Вижу на экране имя моей помощницы.

Я бросаю на скамейку оленью шкуру и, пряча глаза, пригнувшись, выныриваю наружу, в бодрящий воздух. Дверь за мной протяжно скрипит, закрываясь.

Небо над пологом леса уже наливается темной синевой. Сразу вспоминаю прогноз погоды, который смотрел сегодня за завтраком: ярко-желтые предупреждения о метели, холодный фронт, ползущий на Сюнккасало, как облако токсичного газа. Надвигается буря.

Шагая по хрустящему снегу, я оборачиваюсь и смотрю на хижину. Над ее крышей поднимается дымок. Такое чувство, что в мутном окошке рядом с дверью вот-вот покажется лицо Йоханны с отчаянной мольбой в глазах.

– Зара? Что-то случилось?

Она говорит, что со мной опять хочет связаться Пол, и я замедляю шаг. Мы с ней хорошо понимаем: если начальник моей службы безопасности звонит уже второй раз за пару дней, дело очень серьезное.

– Соедини нас.

Может, я просто вышел из тепла, но мне кажется, что в лесу похолодало. Ледяной ветер налетает порывами, кусает щеки. Я поднимаю капюшон: волосы уже намокли от снежинок.

– Извините за беспокойство, – громко говорит Пол, стараясь, чтобы его было слышно за монотонным прибоем уличного шума. – Я тут собираю информацию насчет Хайлендера, и кое-что меня тревожит.

Носок моего ботинка цепляется за корень, прикрытый снегом, я теряю равновесие, и ногу тут же заглатывает сугроб. Прислоняюсь к сосновому стволу, чтобы отряхнуться.

– Продолжайте.

Пол прочищает горло.

– «Кувастин» далеко не такой прибыльный, каким кажется. Блогерам и кинозвездам, которые нахваливают его в интернете, отдых оплатил сам Хайлендер. Это чистый маркетинг.

Я бросаю взгляд вперед, на отель, что темнеет за деревьями на фоне мрачного неба, будто гигантский кристалл обсидиана. Его фасад выражает неизменность и постоянство. «Меня не сдвинуть», – как бы говорит он.

– Наверное, там есть на что посмотреть? – продолжает Пол.

Вспоминаю все эти изысканные произведения искусства в каждом коридоре, сверхсовременное зеркало с искусственным интеллектом в лифте, «ягуары» с автопилотом на парковке.

– Еще бы! Он не скупился на расходы.

– Что ж, – горько усмехается Пол, – увлекся, значит. Скандал с тестированием косметики больно ударил по его репутации, и поначалу номера почти не продавались. Он до сих пор не вышел в плюс…

В трубке перекликаются автомобильные гудки.

– …Конечно, большинство гостиниц начинает приносить прибыль только годы спустя, но даже при таком раскладе у него большие проблемы. Они продают номера с огромной скидкой, просто чтобы набрать побольше народа.

Приближаясь к гостинице, сквозь огромные окна я замечаю какое-то волнение в лобби. Гости толкаются у стойки, администраторы мечутся от одного клиента к другому. Там собралось человек двадцать, и обстановка явно напряженная.

– А чего ради он вообще взялся проводить испытания на животных? – спрашиваю я, стараясь объединить образ циничного воротилы бизнеса с добрым стариной Хенриком из журнальных статей.

Еще вчера вечером он соловьем заливался на тему священной земли, живых деревьев и духов леса.

– Денег не хватило. Анализы, клинические испытания – все это очень дорого по сравнению с проверкой на крысах и кроликах. Которая, к слову, запрещена в ЕС. – Пол умолкает на секунду. – Уверен, Хайлендер это сделал, чтобы хоть как-то отбить расходы на постройку гостиницы. Какая ирония – после утечки видео он потерял в разы больше! Правда, хуже всего пришлось тому парню, который в этом деле стал крайним.

Я не согласен с его формулировкой. Насколько мне известно, Хенрик стремился представить бывшего сотрудника вовсе не крайним, а единственным злоумышленником, паршивой овцой, которую следовало выгнать из стада раньше, пока беды еще не случилось.

– А я видел этого человека в новостях, – говорю я, вспоминая фото подсудимого: хищные черные глаза, тату в виде колючей проволоки вокруг мощной шеи. – Тот еще тип!

– Сигвард Йонссон? Еще бы! Он просто монстр. Бывший спецназовец, уволен за жестокое обращение с пленными. Делал такое, что кровь стынет в жилах. Наверняка ему и животных нравилось мучить. Но главное – он всего лишь выполнял приказы. – Пол вздыхает. – Хайлендер точно знал, что творилось на фабрике, потому что сам заварил эту кашу. А Йонссона он просто подставил.

Сквозь стеклянные двери я вижу ресторан, где вчера познакомился с Хенриком. Человек он странный и своенравный, манера вести разговор у него неприятная. Уж в чем я хорошо разбираюсь, так это в людях – умею заглянуть им под капот и выяснить, как они устроены, – однако Хайлендер так и остался для меня загадкой. Он злодей или сумасшедший, а может, у него какое-то горе? Трудно сказать.

– Не стоит ему доверять, мистер Рен. – На секунду связь прерывается. – У вас там точно все в порядке?

Я с самого начала знал, что этим кончится: Пол хочет, чтобы я вернулся домой. Прямо сказать он не может, так как это не входит в его полномочия, но я все чувствую по голосу. Если бы не беспокоился, не позвонил бы.

– Тут довольно-таки неплохо, – отвечаю притворно беспечным тоном. – Однако спасибо за

Пол щелкает языком.

– Вы помните, я говорил о частном детективе? Гевин Райт – парень, который продал видео журналистам? Подозреваю, он может появиться в гостинице, но под чужим именем. Возможно, он уже там.

Поднявшись на обледенелую террасу, я снова смотрю в окно, на людей, собравшихся в лобби. Смог бы я вот так, без подготовки, узнать в толпе детектива? Я даже не знаю, на что обратить внимание!

– А Райта мне стоит опасаться?

– Несколько лет назад он пропал с радаров: запил после тяжелого развода, но раньше был настоящим профи. Мог найти что угодно и кого угодно, умел всю жизнь человека наизнанку вывернуть. – Пол умолкает ненадолго, чтобы я успел проникнуться смыслом его слов. – Сэр, а оно того стоит – подвергать себя риску ради какого-то отпуска?

Прижимаю к губам кулак. Откровенничать я, конечно, не собираюсь, но я сюда приехал не в отпуск, а потому что так надо. Причина – в том, что я нашел кое-что на чердаке у родителей в прошлом году, в день похорон моего отца. Всего через пару часов после того, как его тело опустили в могилу.

– Волноваться не о чем, – говорю я, постукивая ботинком о ботинок и глядя, как слипшийся снег падает на террасу.

Пола это не убедит, но расспрашивать дальше он не станет. Когда ты богат, люди стараются вести себя, как тебе удобнее.

– Хорошо, сэр.

– Есть один вопрос, – говорю я и вхожу в гостиницу.

Теплый воздух согревает мне лицо.

– Что вам известно о Йоханне Хайлендер?

– О его жене? Почти ничего. А почему вы спрашиваете?

Вспоминаю морщинистое лицо и хрупкую, высохшую фигурку Йоханны, ужас в ее глазах, когда она просила меня о помощи. За кулисами жизни Хайлендеров творится неладное.

– Просто так. Однако дайте мне знать, если попадется какая-то информация.

– Конечно, сэр. Будьте осторожны.

Повесив трубку, я закрываю за собой двери и смотрю на сплошную черную стену леса. Где-то там, в хижине, возле очага, сидит, сгорбившись, Йоханна, и меня мучает совесть, что я бросил ее одну под взглядами чудовищ на этих зловещих картинах.

Она с трудом говорит по-английски, и нам трудно было объясняться, но от ее слов у меня до сих пор мороз по коже. «Я разваливаюсь. Распадаюсь».

– Кажется, мой телефон подключился к колонкам. Может такое произойти?

У стойки – та самая британка, что приехала с мужем провести здесь медовый месяц. Бет. Она в махровом халате.

Встаю за ней, образуя коротенькую очередь из одного человека.

– Может, через блютус? – добавляет она тихим голосом, сутуля плечи.

Я еще вчера заметил, до чего беспокойно она ведет себя с незнакомцами – словно исполняет какой-то нескончаемый танец, стараясь казаться меньше. Это, наверное, сильно изматывает.

– Мы оба проснулись.

Инка сочувственно хмурится:

– Мне очень жаль, миссис Рафферти. Хотя, как правило, активировать это соединение должен сам владелец телефона. Наши колонки не подключаются к другим устройствам, если только им специально не разрешить.

– Д-да, все верно.

Бет запускает руку в волосы и ерошит их пальцами.

– Вы… Не могли бы вы отключить их на день-другой? Я… устала и не хочу, чтобы меня беспокоили ночью.

Инка набирает что-то в планшете:

– Разумеется. Я немедленно пошлю кого-нибудь решить этот вопрос.

Тут она замечает меня:

– Секундочку, мистер Рен.

Бет резко оборачивается и краснеет.

– Простите, – извиняется она без всякой причины, как это принято у англичан.

Вежливо улыбаюсь. Она медлит, глядя на меня почти с мольбой. В ее глазах паника.

– Говорю же вам, у нас проблемы с телевизором, – с акцентом объясняет кто-то на другом конце стойки.

Там стоит та веселая кудрявая девушка из Бразилии.

– В чем именно заключается проблема? – спрашивает сотрудник.

Лицо у него напряженное, как и у всех его коллег.

– Я не… Просто… – Дрожащими руками девушка нервно крутит кольцо на среднем пальце. – На экране появилось кое-что такое, чему там было не место, и мы не желаем больше оставаться в том номере.

– В настоящее время у нас проблемы с облаком данных, – автоматически повторяет парень заученные слова, как-то слишком высоко подняв брови. – Однако уверяю вас, наши специалисты уже занимаются этим вопросом.

Проблемы с облаком? Даже тот, кто далек от информационных технологий, поймет, что это значит «мы понятия не имеем, в чем дело».

– Нам двоим нужен отдельный номер, – умоляет девушка с нотками отчаяния в голосе.

У нее такое же огорченное лицо и такая же паника в глазах, как у Бет.

– Мы там жить больше не будем!

А ведь еще вчера они втроем заливали в себя просекко, хохоча до истерического визга. Значит, того, что появилось на экране, хватило, чтобы испортить с виду крепкую дружбу.

Мне становится тревожно.

Бет и бразильцы не единственные, у кого сегодня возникли проблемы. Вдоль всей стойки клиенты с нервными лицами вполголоса задают вопросы о сбоях или странных предметах, которые появились в их номерах.

Ах да, Пол ведь говорил о частном детективе. Я снова оглядываю лобби. Нет ли тут кого-то, кто выделяется на фоне остальных гостей? Может, Гевин Райт притворяется бизнесменом или светским львом? Что, если это Джеймс, незадачливый муж англичанки? Или он стал одним из сотрудников гостиницы и работает под прикрытием?

У Хайлендера ведется сложнейшая работа – он каждому оказывает индивидуальный прием, подстраиваясь под прихоти и желания клиента. Для этого обрабатывается огромное количество личных данных, документов и фотографий, так что «проблемы с облаком» – не важно, реальные или выдуманные – вполне разумное объяснение.

Однако интуиция подсказывает: дело не в этом. У меня нехорошее предчувствие, что правда куда серьезнее.

– Секундочку. – Администратор проводит пальцем по экрану. – Думаю, мы сможем организовать… да. – Он поднимает глаза. – Есть один номер, он будет свободен до конца вашего отдыха. Сорок три тысячи триста семь евро. Перевести в бразильские реалы?

Девушка поднимает ладонь ко лбу и в ужасе смотрит на друга. Чутье меня не подвело: платит за все Джорди.

Третий «мушкетер» – стройный, красивый парень – шагает к стойке. Его лицо пылает гневом.

– Слушайте, – шипит он, подавшись вперед. – Сегодня утром на экране каким-то образом появилось очень личное письмо. Уж не знаю, как так вышло, но это определенно нарушение тайны частной жизни. В Рио мы достаточно популярны, так что, если вы не хотите большого скандала в соцсетях насчет утечки данных, лучше вам обнулить эту сумму и сказать нам, где находится номер.

– Мистер Рен?

За стойкой меня терпеливо ждет консьержка. Бет исчезла.

– Как я могу вам помочь? – спрашивает Инка, профессионально игнорируя маленькую психодраму, что разыгрывается в паре метров от нас.

– А… Я хотел узнать, присоединится ли к нам мистер Хайлендер сегодня вечером в обсерватории.

Одна из жемчужин в короне «Кувастина» – специально оборудованное место, откуда можно насладиться прекрасными видами северного сияния. Сеанса я жду с нетерпением, хоть он для меня уже не первый. Однако в обсерваторию меня влечет не только это: есть другая, более веская причина.

– Да, конечно же! – широко улыбается Инка.

Ей приятно, что я, в отличие от остальных гостей в лобби, пришел не жаловаться.

– Отец большой любитель северного сияния. Он очень старался построить обсерваторию в наилучшей для наблюдений точке…

Если я смогу поговорить с Хайлендером наедине, возможно, у меня получится его «расколоть». Я увижу, как он реагирует на вопросы о жене или скандале с его косметической компанией.

– …и этот уголок Лапландии в самом деле уникален…

Тогда я сумею выяснить, что он скрывает.

– …кажется, что можно коснуться их рукой…

Инка все говорит, а меня тем временем привлекает то, что творится позади нее, за окошком кухонной двери. С той стороны стекла видны две фигуры, блестит стальной бок холодильной камеры.

– Погода скоро испортится, – предупреждает консьержка.

Я щурюсь, стараясь понять, что делают эти люди.

– Однако мы рассчитываем, что до девяти вечера будет ясно.

Я вздрагиваю, узнав в одной из фигур Хайлендера. Он держит за горло работницу кухни – хрупкую, совсем еще молоденькую девушку. Прижал ее к двери холодильника и явно душит. Она таращит побелевшие от ужаса глаза. Пока я беспомощно наблюдаю, Хенрик с силой толкает ее спиной на стальную стенку. Раз. И другой.

– Мистер Рен? Все в порядке?

Оглядываю гостей – неужели больше никто не видит? Однако все поглощены своими делами: кто-то возмущается тем, что его заставили ждать, а кто-то уткнулся в телефон.

Что, черт побери, тут происходит?

– Мистер Рен? – ждет ответа Инка.

– Д-да… Да. – Улыбаюсь ей через силу и нетвердой рукой разглаживаю складки на рубашке. – Все хорошо.

Набравшись смелости, я снова смотрю в окошко. Девушка все еще там: часто моргая от ужаса, стоит у двери холодильника и держится рукой за горло.

Хенрик уже ушел.

Джорди

Врезаюсь в ледяную воду, кричу каждой клеточкой своих легких. Вокруг бурлят пузырьки, а кожу продирает жгучий холод. Когда мои ступни касаются плиток, я прижимаю руки к стенкам.

Остаюсь на дне бассейна. Представляю друзей, точнее – бывших друзей. Какие лица были у них, когда они вытащили меня из душа. Вечер нашей первой встречи, запах опилок на бетонном полу, дребезжащий ритм песни Спрингстина.

Закрываю глаза, и крик переходит в рыдания.

«Никогда не плачь на людях», – говорю я себе, пока слезы растворяются в бурлящей воде. Этот урок я выучила в фавеле. Слабость – признак жертвы.

Когда холод становится нестерпимым, я позволяю давлению вытолкать меня на поверхность и выбираюсь из бассейна. С меня течет вода. Беру полотенце, заворачиваюсь в него. Все тело в мурашках, а я стою и смотрю сквозь стекло на свой опустевший люкс.

Без них он кажется в пять раз больше.

Матти написал, что они договорились насчет отдельного номера. И еще – что мне лучше держаться от них подальше.

Я сначала хотела закатить внизу скандал. Наорать на консьержку, потребовать объяснения, а может, и компенсации в виде более дорогого номера. Но разве это поможет? Исправить уже ничего нельзя.

К тому же, сказать по правде, мне стыдно. Я влезла на вершину по головам друзей. Они мне верили, а я их обманула и теперь не знаю, простят ли они меня когда-нибудь. Я больше не хочу говорить об этом. И даже думать не хочу.

Вся дрожа, возвращаюсь в номер и закрываю дверь. Телефон лежит на подлокотнике дивана экраном вверх – видно, что там полно сообщений. От одного взгляда на него тошно, однако бросать нельзя – его необходимо кормить. Мое вчерашнее объявление стало монстром: оно растет и мутирует, извергает лайки и подписчиков, повышает вовлеченность, с каждой секундой делая меня все более популярной, все более бесстыдной. И я все больше превращаюсь в Джорди Сантьяго.

Пока не передумала, хватаю телефон и начинаю снимать. Делаю так, чтобы в кадре было побольше тела – прохладная кожа усеяна капельками воды, над краем полотенца поднимаются пышные груди.

– Малыши, – начинаю я, растягивая губы в улыбке, – я только что ныряла в бассейн на террасе и буквально превратилась в ледышку… надеюсь, вы меня согреете?

В горле ком, но я стискиваю зубы, гоню чувства прочь.

– Оставь комментарий. Расскажи, почему именно ты, а не кто-то другой достоин уложить меня в постель. Победить может только один, а ведь ты знаешь – я очень привередлива…

Обрезать, наложить фильтр, отправить.

Только не думай. Не представляй, как они уже строчат ответы, сутулясь над телефонами, стуча по экранам липкими пальцами. Лучше всего будут просто смайлы: меня они не волнуют. Хуже всего – оскорбительные или агрессивные комменты. В некоторых будет ненависть к женщинам, в некоторых – расизм. Вот они и застрянут у меня в памяти. Будут крутиться в голове по ночам, когда я лежу и беспомощно таращусь в потолок, в моей крови циркулируют вещества, а над головой извиваются кошмарные призраки. Мама сидит на потолке, будто паучиха; разрез у нее на шее разверзается, как улыбка, и кровь капает на простыни.

Однако это все не помешает мне опубликовать очередной пост. Теперь мне вообще ничто не может помешать. Беговая дорожка запустилась. Ее не остановишь. Просто продолжай кормить монстра.

Блокирую телефон и кидаю его на диванные подушки. Кожа горит. Пару секунд стою, тяжело дыша, посреди пустого номера и тут замечаю что-то красное на кровати. Кто-то выложил там полумесяц из лепестков красных роз. А ведь их не было, когда я уходила в бассейн (не было же?). Значит, кто-то незаметно прокрался в комнату, пока я ныряла. Вошел и быстренько вышел.

Задумчиво накручиваю на палец прядь волос. Розы – странный выбор: я здесь не с партнером, и персонал это знает. Зато они хорошо будут выглядеть в инстаграме.

Подхожу к кровати, набираю горсть лепестков и тут же высыпаю обратно. Что за черт? Вместо шелковой нежности – ощущение дешевого пластика. Они пощелкивают, соприкасаясь друг с другом.

Да это не лепестки, а ногти! Сотни ногтей разбросаны по простыням и вдоль подушек, рассыпаны по полу. Блестят красным лаком цвета вишни в сиропе.

От испуга меня отбрасывает назад. Красные ногти – одно из немногих воспоминаний, связанных с матерью, но я никому о них не говорила! Или все

Если так подумать, прежде чем стать популярной, я вела анонимный блог. Он был просто адски дебильным, но там я изливала душу: писала об одиночестве, горе – словом, обо всем без утайки. Возможно, упоминала и мать, а потом забыла. У меня был псевдоним. Насколько я знаю, читали этот блог только Роза и Матео, но они ведь не сделали бы мне такого? Даже из мести. Это безумие!

В ужасе глядя на рассыпанные ногти, я вдруг замечаю, что их раскидали не просто так – они ведут куда-то. Неровная, прерывистая линия тянется от кровати в ванную. Робко следуя этой «дороге из красного кирпича»[17], я вхожу туда. Стараюсь не думать, где они достали столько ногтей. Цепочка тянется по плитке к дальней стене, где находится раковина. Едва подхожу, как на раме зеркала вспыхивают лампочки. Упираясь руками в фаянс, наклоняюсь, чтобы взглянуть поближе. В ослепительном свете видно, что ногти накладные, из пластика. Такие найдешь на туалетном столике у любой женщины.

Что за тварь могла сделать такое?

Хочется умыться холодной водой. Протянув руку к вентилю, вдруг замираю. Под раму зеркала кто-то засунул фото – как приз в конце тропинки из ногтей. На старом листке с потрепанными краями – реклама эскорт-услуг на португальском. С фотографии смотрит соблазнительная брюнетка с распущенными волосами и жгучими черными глазами.

– Mamãe…[18]

«Хочешь классно провести время? – спрашивает яркий фиолетовый заголовок. – Габриэла Сантьяго, женщина твоей мечты!»

Запускаю пальцы в мокрые волосы. Меня просто трясет от ярости. Как же я ненавижу того, кто это сделал! Того, кто имел наглость препарировать мое прошлое, словно труп в морге! Я и так всегда подозревала, что мама ради куска хлеба торговала собой, – там, откуда я родом, у женщин нет большого выбора, – но теперь у меня есть подтверждение.

По всей вероятности, это и стало причиной ее самоубийства.

Вспоминаю, с какой неприязнью смотрел на меня Хайлендер вчера за ужином. Это он все подстроил? Хочет меня унизить? Заставляет признать, что я проститутка, что тяга оказывать секс-услуги у меня в крови и, как бы я ни старалась, мне от этого не уйти?

А ведь это правда. Пусть она жжет мне сердце, пусть от этой мысли хочется врезать по зеркалу кулаком. Хенрик увидел меня насквозь и теперь посылает сообщение: яблоко от яблоньки…

Он показывает мне, кто я такая.

Кто вы?

Великий вопрос, на который нет ответа.

Вы прошли через множество горнил. Каждое событие вашей жизни – не важно, большое или мелкое – оставило свою отметину, и не все воспоминания приятны.

Даже здесь, в «Кувастине», мы признаем это.

А потому, если вы чувствуете, что это возможно, мы бы хотели услышать о тех жизненных ИСПЫТАНИЯХ, что сделали вас такими, какими вы стали. О ситуациях, которые проверили вас на прочность, оставили шрамы, но в итоге дали вам силу, мудрость и стойкость.

Расскажите нам о пламени, которое закалило вас.

Флетчер

Я помню момент, когда осознал, что я другой.

Это случилось ночью, в середине зимы, через пару недель после Рождества. Мне было двенадцать, я спал у себя в комнате в студенческом общежитии. Пять или шесть мальчишек вытянули меня из кровати, оттащили вниз и, раздев догола, вытолкнули во внутренний двор. Побитый, испуганный, я сидел на траве, прикрываясь руками, а на лестнице стояли, хохоча, мои обидчики. Затем они швырнули мне открытый порножурнал и приказали смотреть.

Я тогда еще ни разу не видел голых женщин. Она была первой. Пылкий взгляд, огромные силиконовые груди, широко расставленные ноги, между которыми было видно все. Я пришел в ужас.

«Горячая штучка, а, Флетчер? Сунул бы палец? Он не может, у него же увечная рука. Больной недоумок…»

Школьная жизнь у меня была не сахар. Я не очень ладил с одноклассниками, но думал, что потихоньку вливаюсь в коллектив. До той ночи я понятия не имел, что меня записали в изгои.

Мальчишки заперли дверь и оставили меня на улице до утра. Я сильно простыл и долго болел. Если бы это случилось не в теплой Калифорнии, мог бы и вовсе умереть.

Однако я ни одной живой душе не обмолвился, что произошло на самом деле: я был уверен, что, если скажу хоть слово, мальчишки повторят свою проделку. Учителям я упрямо твердил, что это, скорее всего, был случай лунатизма и я вышел на улицу во сне. Мне поверили. Или, по крайней мере, притворились, что верят.

«Ты же не голубой, Флетчер?»

Я тогда не понял, что это значит. Зато понял две вещи. Во-первых, мне не понравилось то, что я увидел в журнале, даже вызвало отвращение. Во-вторых, что бы там ни значило слово «голубой», если я и в самом деле таков, об этом не должен знать никто.

– Мистер Рен?

Передо мной стоит Инка с большим бокалом бренди. Сегодня вечером меня отлично накормили. Подкопченное на огне филе северного оленя и бутылка «Шато Латур» помогли мне справиться с нервным напряжением, однако я все еще не могу расслабиться до конца. Утренний инцидент с работницей кухни подтвердил все опасения Пола насчет моего пребывания здесь. От Хайлендера лучше держаться подальше.

– Добро пожаловать в Северную обсерваторию, – говорит Инка, подавая мне бокал. – Позвольте проводить вас в вашу капсулу.

Обсерватория «Кувастина» находится в отдельном здании, чуть выше остальных построек гостиницы. Через лес к ней ведет узкая тропа. Фактически это несколько маленьких индивидуальных обсерваторий – уютных, прекрасно обставленных помещений, расположенных вокруг бара со стеклянной крышей. Когда мы проходим мимо капсул, я поглядываю на гостей внутри. Восторженная молодая пара, компания стильно одетой молодежи, британские молодожены. Все с восхищением глядят сквозь стеклянный купол на просторы ночного неба.

– Для вас мы зарезервировали капсулу «Галилей», – произносит Инка, останавливаясь. – Говорят, именно Галилей назвал это явление северным сиянием, поэтому мы решили дать кабинке его имя. Присаживайтесь.

Пригнув голову, прохожу под аркой, опускаюсь на кожаную банкетку и ставлю бокал на столик.

– Вы говорили, господин Хайлендер присоединится к нам.

– Он будет с минуты на минуту. Обязательно заглянет, чтобы пожать вам руку.

– Напомните ему, если что.

Сам не ожидал, что мой ответ прозвучит так строго. Инка медлит на пороге, моргая, как провинившийся ребенок. Делаю глоточек бренди. В отличие от других гостей я приехал сюда не для того, чтобы просто любоваться небом в обсерватории. Моя цель – понять, что за человек построил ее.

– Конечно, – широко улыбается Инка

Она удаляется, подходит к коллеге возле бара и шепчет что-то ему на ухо. Наверняка предупреждает, что я сегодня не в духе, и просит позаботиться, чтобы я получил все, что захочу. В сфере гостеприимства маленький страх порой творит настоящие чудеса.

Запрокинув голову, смотрю сквозь прозрачный купол. Надо мной великолепным полотнищем раскинулось иссиня-черное небо. Звезды сверкают в нем, как россыпи бриллиантов. Чисто технически это то же самое небо, под которым я живу в Калифорнии, но выглядит оно как на другой планете. Здесь нет небоскребов, светового загрязнения и сетки конверсионных следов от самолетов. Ничего общего с Кремниевой долиной.

– Привет, амиго!

Выглядываю из кабинки. У бара, облокотившись на стойку, расположилась Джорди в облегающем рубиново-красном платье мини. Ее длинные волосы собраны в высокую прическу. Она слегка пошатывается на высоченных каблуках и наклоняется к официанту чуточку ближе, чем следовало бы.

– Добрый вечер, мисс Сантьяго, – мурлычет он, кланяясь. – Как ваши дела?

Она щурится, словно смотрит в телескоп:

– Бывало и лучше.

Покачивая бренди в бокале, наблюдаю, как Джорди одергивает платье. Вряд ли существуют более несхожие люди, чем мы с ней, однако я должен признать: в ней есть что-то интригующее. Энергия, вспыльчивость. Откровенность с незнакомыми людьми.

– Мне коктейль, – говорит она.

Границы слов получаются размытыми, плывут, как жидкое тесто.

– По…

– Мы знаем, что вы пьете, – перебивает официант, улыбаясь чуть ли не похотливо.

Все его силы уходят на то, чтобы не смотреть в вырез ее платья.

– Мы сами подадим вам коктейль. Сегодня вечером вы попали в Валгаллу.

Он указывает на кабинку по соседству с моей, и я побыстрее прячусь.

– Пятая капсула слева. Видите?

Я слышу, как Джорди приближается, цокая каблуками по деревянному полу. Она идет одна. Очевидно, с некоторыми гостями персонал ведет себя иначе и ей почти никогда не уделяют должного внимания. Более дешевая еда, двусмысленные комментарии, никакого сопровождения. Люди, работающие здесь, конечно, знают, что она не такая состоятельная, как я, но подозреваю, что причина кроется в другом. Я слышал, с каким снисходительным сарказмом Хенрик говорил с ней за ужином в день нашего приезда. Сотрудники взяли пример с него.

– Боже, эти туфли меня доконают…

Боковым зрением ловлю красную вспышку, и вот к моей банкетке уже топает Джорди, поправляя на ходу бретельку бюстгальтера. Смотрит по сторонам. Вид у нее растерянный и сонный.

– Думаю, вы ошиблись дверью.

Она наклоняет голову. Либо пьяна, либо под действием наркотика, либо то и другое вместе.

– Это «Галилей», – добавляю я.

Джорди смотрит так, будто слышит имя впервые.

– Вообще-то, – отвечает она, целясь в мою сторону неуверенным пальцем, – вам не помешает компания.

Насмешливо фыркаю, но она не намерена отступать. Возможно, она вломилась сюда вовсе не по ошибке.

Я опять выглядываю из капсулы. Хайлендер уже пришел и развлекает беседой молодую семью – шутит с детьми, смеется. Похоже, он обходит кабинки по очереди и до нас доберется не скоро.

– А где ваши друзья? – спрашиваю у Джорди, которая туманным взором созерцает небо; сегодня ее первый выход без свиты.

Она презрительно фыркает:

– Сказали, что они мне больше не друзья.

– Вот как?

Джорди медленно опускает голову и переводит взгляд на стену рядом со мной. Смотрит неотрывно, с ужасом, как люди, увидавшие крушение самолета.

– Кажется, на этот раз я все испортила. Окончательно и бесповоротно запорола…

– Простите, что прерываю вас.

Под аркой стоит, пригнувшись, официант с бокалом какого-то яркого коктейля на каменном подносе. Смотрит то на меня, то на Джорди.

– У вас есть личная обсерватория, мисс Сантьяго. Если вам…

– Я пью со своим новым другом, – перебивает его Джорди, внезапно повеселев, и кладет руку мне на колено. – С Флетчером. Флетчером Реном. Мультимиллионером. – И подмигивает мне.

– Очень хорошо, – отвечает официант и подает ей коктейль. – Один мартини «Порнозвезда».

Джорди подносит к губам бокал-купе с оранжевой жидкостью и делает долгий глоток с таким видом, будто пьет лекарство. Замечает, что я за ней наблюдаю, и облизывает губы.

– Я не порнозвезда.

Оценивающе смотрю на нее:

– Как скажете.

– Нет, в смысле все ведь считают, что если я раздеваюсь онлайн, то я стриптизерша, но…

– Я такого не говорил.

Она хмурится. От коктейля на верхней губе остались усы из пены, и я касаюсь пальцем своего лица.

– У вас немного…

Джорди вытирает пену тыльной стороной ладони.

– Не надо меня осуждать, старик, – ворчит она и разблокирует телефон, чтобы взглянуть на свое отражение.

– Старик?

Она вертит головой, рассматривая себя на картинке с фронтальной камеры. Наконец, удовлетворенная своим внешним видом, кладет телефон на столик.

– Да, старик.

Джорди вылавливает из бокала маракуйю, которой украсили коктейль, и кидает ее себе в рот.

– Вам сколько… тридцать семь?

– Сорок три.

– Сорок сколько?

Она секунду жует, а потом недоверчиво присвистывает.

– Черт возьми, сынок! Когда морщины раздавали, чернокожим не хватило.

Бросаю на нее скептический взгляд. Мне, конечно, говорили, что я молодо выгляжу, но никто еще не выражал эту мысль вот так.

– При всем при этом, – продолжает она, проглотив маракуйю, – уверена, что уход за лицом у тебя просто бомбический. Уж ты-то знаешь, как важно хорошее увлажнение.

Звучит как намек, и я отвечаю хмурым взглядом.

Она слегка подается назад:

– А что? Я хотела сказать…

– Я знаю, что вы хотели.

Джорди пытается опереться на край банкетки, но получается у нее только чудом. Брызги мартини летят через край бокала.

– Ты же понимаешь… нет ничего такого в том, что ты не как все.

Я опускаю глаза:

– Конечно.

Джорди хлопает меня по плечу:

– Врешь. Я вижу. – Цепляется за пиджак и тянет на себя. – Давай выкладывай, в чем дело. Папаша был гомофобом? Какие-то ушлепки травили в школе?

Я покашливаю, смущенный такой проницательностью.

Она отпивает еще коктейля.

– Что я тебе говорила, Флетчер Рен? Я тебя знаю. Насквозь вижу твое замкнутое, нелюдимое сердечко. Ну и кто теперь психолог?

Я на мгновение встречаюсь с ней взглядом. Разговор мне не по душе, но, должен признать, чем-то она меня зацепила, как это ни странно.

– Да, у вас неплохо получилось.

– Кстати, – добавляет она, облокотившись на мое колено. – У тебя хоть была семья, а вот родиться в том месте, где я росла, не на прогулку сходить, уж поверь.

Ее взгляд на секунду становится задумчивым.

– Это тебе не Бель-Эйр.

Джорди пьяна, но дело знает: продолжает доказывать, что хорошо меня изучила. Выяснить, где я родился, нетрудно, однако это значит, что она не

– Вы побывали на моей странице в Википедии.

– Угадал, – снова оживляется она. – Почитала, что ты за перец. А ты обо мне что-нибудь нашел?

Качаю головой.

– Так займись, поищи. У меня пять миллионов подписчиков. Я в топе инфлюенсеров Рио.

Складываю руки на груди. Джорди напоминает мне одну мою клиентку, невероятно умную молодую женщину, которая изучала психологию и думала, что сможет победить своих демонов, если вытащит на свет моих.

Пора мне взять ситуацию в свои руки.

– Инфлюенсер – это ведь лидер мнений. Скажите, Джорди, а в каком направлении вы бы хотели эти мнения увести? Что именно должны делать люди?

– Не знаю. Покупать мою фигню.

Глубокомысленно киваю, и это, кажется, ее злит.

– Я ведь предупреждала. Не надо обо мне судить по этому занятию.

– Нет ничего такого в том, чтобы продавать снимки своего обнаженного тела. – Я поднимаю раскрытые ладони. – Просто у меня есть чувство, что вы способны на большее.

Она слушает, сжав губы.

– Даже не знаю, о чем ты говоришь.

– Все эти позы, короткие юбки, селфи. Мне кажется, это не настоящая вы.

Она пристально смотрит мне в глаза, на лице отражается буря эмоций: удивление, недоверие, затем почти согласие.

Но она снова начинает огрызаться:

– Я разве спрашивала, что тебе там кажется?

Пожимаю плечами.

– То-то же. Вот и отстань от меня со своим пси… – У нее не сразу получается выговорить слово. – Психоанализом.

– Терапия помогла бы вам, Джорди.

Она закидывает одну красивую загорелую ногу на другую.

– Мать твою, я богата и знаменита. Зачем мне терапия?

Невесело усмехаюсь. Зачастую как раз богатым и знаменитым терапия и нужна больше всех, но, я думаю, Джорди об этом знает. По-моему, она раз в сто умнее, чем хочет казаться.

Она допивает мартини и ставит бокал на стол; со щелчком открывает свой клатч; достает пузырек с желтоватой жидкостью и тот самый фиолетовый вейп. Я смотрю, как она раскладывает все это хозяйство на банкетке.

– Не стоит.

– Не стоит что? – спрашивает Джорди, не поднимая глаз.

– Портить свои легкие.

Она заливает в картридж несколько капель жидкости и бросает на меня презрительный взгляд.

– Ты кто? Моя мамочка?

Затем опять принимается за дело, матерится, потому что не может вставить картридж. Я невольно улыбаюсь.

– Друзья… направьте взоры в небеса! – призывает из главной комнаты спокойный и повелительный голос Хайлендера.

Джорди бросает свои попытки и поднимает голову.

– Кажется, мы сегодня не одни в этой заснеженной глуши, – продолжает Хенрик.

Я уже видел северное сияние несколько лет назад – на севере Норвегии, после конференции по технологиям мобильной связи, что проходила в Осло. Впечатления от него никогда не теряют новизны, и ты всякий раз будешь восхищаться этими живыми зелеными и розовыми полосами, плывущими, как струи цветных чернил, в небе цвета индиго.

– Господи Исусе, – потрясенно шепчет Джорди.

Она встает и прижимает ладони к стеклу, упиваясь зрелищем.

– В жизни не видела ничего волшебнее!

– О сиянии сложено немало мифов и легенд, – продолжает Хенрик, стоя возле бара. – Одни древние племена верили, что это души людей, умерших насильственной смертью, другие – что оно предвещает мор или войну. – Он показывает большим пальцем себе через плечо. – Коренные жители Лапландии утверждают, что нельзя говорить о нем или смотреть на него, поскольку тогда сияние тебя заметит, утащит в небо… и отрежет голову!

Дети визжат от восторга, и Хенрик с хищным блеском в глазах подкрадывается поближе к их кабинке. Истинный хозяин цирковой арены!

– Так что будьте осторожны в лесу, друзья! – театрально объявляет он. – Мало ли кто может смотреть на вас оттуда.

– Боже, нет… Нет. Нет!

Джорди вздрагивает и смотрит куда-то вниз, на землю. Бьет себя по лбу ладонью – сначала слегка, потом сильнее.

– Отстань…

К моему ужасу, она начинает молотить себя кулаками по лицу. Пряди черных волос падают на покрасневшие щеки.

Я вскакиваю, хватаю ее запястья:

– Что вы делаете? Стойте!

– Оно вернулось! Мать твою!

Джорди пытается вырвать руку, но я держу крепко.

– Это неправда. Это… не… правда, – твердит она, зажмурив глаза и качаясь вперед-назад.

Над нашими головами вдруг слышится клацанье снежной крупы о стеклянную крышу, а затем налетает яростный порыв ветра. Небо помутнело, северное сияние скрылось за угрюмыми тучами.

– Что неправда? – спрашиваю я, ослабив хватку.

Джорди открывает глаза.

– Нет… ничего. Просто тяжелый день был. Опять выпила много таблеток. Это глюки. Их не остановишь.

– У меня были пациенты с галлюцинациями. Я знаю, как вам помочь. – Наклоняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза. – Что вы видите?

Джорди утирает слезы.

– Ты скажешь, что я сошла с ума.

– А вы попробуйте.

Она делает несколько глубоких вдохов. Шея напряжена, и сухожилия выделяются на ней, как гребни на поверхности утеса.

– Я все время вижу возле гостиницы какое-то… существо. У него рваный мех, ломаные конечности. Оно все покрыто грязью, мхом и кусочками коры.

Она боязливо косится на стеклянный купол, и я, проследив за ее взглядом, тоже смотрю в ночь – на каменные бассейны и лес, что виднеется за ними, будто ряд ощетинившихся копий. Там темно, почти ничего не видно. Легко принять за зверя любую необычную тень.

– Я сначала подумала, что это северный олень, из-за рогов, но… оно не похоже на оленя. Двигается рывками, а морда у него просто… череп. – Она в ужасе смотрит на меня. – Глаза. Они так широко посажены и светятся…

– Красным.

Джорди удивленно открывает рот и бледнеет.

– А ты откуда знаешь?

К этой минуте мое сердце уже несется галопом.

– Я тоже его видел.

Джорди

Я отступаю, зажимая уши, но места мало и податься некуда. Сердце стучит уже где-то в глотке. Неправда! Это все галлюцинация, сон!

– Стойте здесь, – говорит мне Флетчер, выставив вперед руки. Бросает взгляд на мой пустой бокал. – И не пейте больше.

Качаю головой. Она кажется слишком тяжелой на слабенькой шее.

– Одна я тут ни за что не останусь. Я пойду с тобой!

Он терпеливо вздыхает:

– Ну хорошо, хорошо, но… – Флетчер смотрит по сторонам и понижает голос: – Нам нужно задать пару вопросов Хайлендеру, поэтому говорить буду я. С такими, как он, я имею дело каждый день.

Выходя из капсулы, я оборачиваюсь. Может, существо по-прежнему наблюдает за нами? Откуда оно взялось? Я готовлюсь снова увидеть эти горящие глаза, однако в ночи проступают лишь очертания деревьев и валунов, и поземка кружится, словно злое лассо, стремясь поймать землю в петлю.

– …На самом деле традиция уходит корнями в глубокое прошлое. По-моему, самым древним лыжам, найденным

Хенрик, пригнув голову, стоит в дверях обсерватории по соседству с нашей и болтает с гостями.

Флетчер решительно подходит к нему:

– Господин Хайлендер!

– А, это вы, мистер Рен, – отвечает тот, обернувшись. – Чем могу?

– Нам нужно поговорить.

В этот момент Хенрик замечает меня. После того разговора за ужином мы с ним еще не встречались лицом к лицу. Я тогда старалась держать себя в руках, но все же он меня выбесил своими издевками. Я прекрасно видела, чего он добивается: дает мне понять, что я здесь чужая, что мы из разных миров. Недаром же он расспрашивал в том дотошном дневнике о пламени, которое меня закалило. Я тогда не стала вдаваться в подробности – у местного персонала и так уже хватало пищи для сплетен, – однако написала о Вила-Сомбра, этой изрешеченной пулями адской яме. О смраде и нищете, о наркодилерах на каждом углу. О мужчинах, что следили за мной, скрываясь в тени.

Хенрик Хайлендер ни малейшего понятия не имеет о настоящих страданиях. Он богатый белый мужчина, у него сотни работников и привилегий столько, что лезут из ушей. Он считает себя выше закона. Я все это знаю, потому что сегодня покопалась в интернете и выяснила: в новостях он фигурирует по самым разным причинам, но чаще всего упоминается в связи с испытаниями косметических продуктов на животных. Помню эти кричащие заголовки. «ШВЕДСКИЙ МАГНАТ ОТРИЦАЕТ СВОЮ ПРИЧАСТНОСТЬ К ИЗДЕВАТЕЛЬСТВАМ НАД ЖИВОТНЫМИ». «УЖАСЫ ЛАБОРАТОРИИ „À VOUS“: НЕ ДЛЯ СЛАБОНЕРВНЫХ…»

Заявления Хенрика о собственной невиновности звучат неубедительно. Возможно, он и в самом деле жестоко обходился с животными, ставил на них опыты. А если то существо в лесу – жертва его экспериментов? Оно выглядит так, будто над ним кто-то поработал: переломал ему кости и придал конечностям иную форму.

Я не усну сегодня, зная, что оно бродит где-то поблизости.

– Да-да, секунду. – Хенрик снова поворачивается к гостям, сидящим в капсуле. – Бет, Джеймс, прошу меня простить. Поговорим в другой раз. Мне бы очень хотелось услышать о…

Флетчер громко кашляет, и Хенрик склоняет голову, признавая поражение. Он подзывает официанта, чтобы тот подлил британцам шипучки, а затем дружески кладет руку на плечо Рена:

– Хочу угостить вас бренди.

Тот отстраняется.

– Но сначала послушайте. Я… то есть мы с Джорди только что видели снаружи какое-то странное существо. Думаю, стоит послать туда кого-нибудь.

Хенрик секунду обдумывает эти слова. Вид у него такой, будто он услышал что-то забавное.

– Сомневаюсь, что в такую ночь кто-то будет бродить вокруг гостиницы. Вы видели, какая там погода? Надвигается снежная буря.

С тех пор как я сюда приехала, со мной творится сплошная дичь: кто-то нацарапал послание на зеркале, вывесил на всеобщее обозрение мое личное письмо, рассыпал ногти по кровати. А теперь еще в лесу появился зверь. Может ли быть, чтобы Хенрик Хайлендер ни сном ни духом не знал, что в гостинице творятся такие дела?

– Давайте присядем и выпьем, – продолжает он, поглядывая то на меня, то на Флетчера. – Сегодня в моем шкафчике припасено кое-что особенное.

Ловко, как фокусник, отвлекающий зрителей, Хайлендер уводит нас к бару, где мы садимся на высокие табуреты. Бармен кладет перед каждым черную салфетку, а на нее ставит бокал на высокой ножке. Затем открывает запертый на ключ шкафчик и достает бутылку, формой напоминающую осколок льда.

– А теперь, – говорит Хенрик, усаживаясь между нами, – «Камю Кюве 4.160»! В мире и восьмисот бутылок не наберется. Такое мы подаем только избранным гостям.

Бармен наполняет наши бокалы янтарной жидкостью.

– Вы пили его в «Элизиуме» в декабре две тысячи девятнадцатого, после того как акции «Смол-ток» начали продаваться на бирже, – говорит Хайлендер, обращаясь к Флетчеру.

Я молчу. Ни за что на свете я бы не удостоилась такого приема, если бы пришла сюда одна.

– Да, верно, – соглашается Рен.

Они легонько чокаются бокалами.

– Понравилось вам северное сияние? – как ни в чем не бывало спрашивает Хайлендер, медленно вращая коньяк в бокале. – Хорошо, что мы все-таки успели на него взглянуть.

– Да…

Флетчера, кажется, сбила с толку эта лисья изворотливость; надо мне брать инициативу в свои руки.

– …оно великолепно. Я видел его несколько раз, но… впечатления не теряют яркости.

– Говорят, надвигается такая буря, какой уже много лет здесь не было, – размышляет Хенрик, глядя сквозь купол. – Иногда дороги так заносит, что отсюда по нескольку дней не выехать.

Ветер бьет в стекло, с шуршанием швыряя на него тучи снега.

Я начинаю злиться. Сколько можно тянуть? Флетчера совсем усыпила трепотня этого великосветского придурка.

– Вы серьезно? – Хлопаю ладонью по барной стойке, чувствуя, что начинаю трезветь. – Решили, что прокатит?

Хайлендер поворачивается ко мне с улыбкой на губах:

– Мисс Сантьяго, как вам «Камю»? Это, конечно, не коктейль «Порнозвезда», но рансио[19] исключительное.

Рансио. Выдумают же!

Залпом выпиваю коньяк.

– В гостинице явно что-то происходит! – говорю, морщась.

Это его рансио – исключительная гадость.

– Верно, – соглашается Хенрик с победным видом. – Революция в сфере гостеприимства.

– Нет! – ставлю бокал на стойку. – Происходит что-то неправильное.

Он на долю секунды теряется, будто его застали врасплох.

– Ах да! Сбои в программе. Тут не о чем беспокоиться: обычные проблемы с обла…

– Проблемы с облаком данных, да. Мы уже слышали.

Наконец-то Флетчер тоже вышел на ринг. Он собирается с духом и продолжает:

– Не хочу повторяться, Хенрик, но то, что мы видели в лесу, выглядело… нехорошо. Неестественно.

Хенрик медленно поглаживает свою щетину, словно обдумывая идеальный ответ.

– Если вы и правда видели животное, что, как я уже говорил, в такую ночь маловероятно, повода для паники все равно нет. Мы окружены дикой природой. Животные повсюду.

– Вы меня не слушали, – цежу я сквозь зубы. – Это было не просто животное. Оно… изуродовано, все искалечено. С ободранной шерстью, глаза светятся красным. На морде сквозь кожу видно череп. Наверняка другие гости тоже его заметили. Оно стояло вон там, возле деревьев, на виду.

– Ах вот оно что! Понимаю.

Хенрик соединяет пальцы домиком, а мы в недоумении смотрим на него.

– Ваc, друзья мои, навестил Хийден Хирви. Демонический лось.

Взгляд Флетчера мрачнеет.

– Кто, простите?

– Проклятое создание, сотворенное гоблинами из всего, что есть в лесу. Как говорят руны, его рога – это голые ивовые ветви, а жилы – увядшая трава.

Он поглядывает то на меня, то на Флетчера, наслаждаясь драматическим эффектом.

– Финская легенда гласит, что Хийден Хирви был послан гоблинами, чтобы сеять хаос и заманивать незадачливых охотников во тьму подземного мира.

Пристально смотрю на него:

– Вы серьезно?

– Я

– А как вы объясните красные глаза?

Он несколько раз моргает, будто перезагружается.

– Тапетум люцидум.

– Что?

– У всех ночных животных за сетчаткой глаза есть слой ткани, отражающей свет. – Он постукивает пальцем по виску. – Крошечное зеркало, которое улучшает их зрение при слабом освещении. В темноте этот слой может светиться разными цветами, в зависимости от вида животного. У лосей цвет красный, если мне не изменяет память.

– Вы говорили об олене, – напоминает Флетчер.

– Это мог быть и олень, и лось. Или медведь. Они тоже водятся в Лапландии. Вы могли видеть медведя, больного лишаем, – в таких случаях мех редеет и выглядит… неестественно, – добавляет Хайлендер, повторяя слова Флетчера. – Зрелище очень неприятное.

Я опускаю ногу на пол, готовясь встать с высокого стула.

– Хватит.

– Друзья, прошу вас. Это уединенное место в сотнях миль от цивилизации. – Хенрик понижает голос, приглашая нас наклониться поближе. – Лапландцы не такие, как мы. Они не привыкли к большим городам, современному искусству и вечерам в театре оперы и балета, они не играют на бирже. Они верят во всякие странные вещи о лесе и животных, которые там живут. Однако это фольклор, только и всего. Не принимайте всерьез.

Сжимаю кулаки, кипя от злости:

– Чушь собачья!..

Хенрик в шоке пучит глаза.

– …Вы нас троллите?

Секунд пять или даже десять он молча смотрит на меня, а затем поворачивается к Флетчеру и говорит, подняв бокал:

– Пить женщины не умеют. Вам не кажется?

– Издеваетесь? – говорю ему в спину.

– Нет, мисс Сантьяго, – отвечает он, не оборачиваясь.

– Тогда повторите. Мне кажется, я вас не поняла.

Он разворачивается ко мне лицом.

– Я, вообще-то, обращался к мистеру Рену, а сказал я ему, что женщины не умеют пить.

Свободная рука Хайлендера сжимается в кулак, будто он готовится врезать мне.

Я нервно смеюсь, не веря своим глазам:

– Это просто бред какой-то.

Беру бутылку и наливаю свой бокал до краев.

– Что вы скрываете, Хайлендер?

Он спокойно забирает бутылку, ставит ее на барную стойку, а затем вонзает в меня тяжелый, ледяной взгляд.

– Мы все скрываем что-то, Джорди. Просто у некоторых это получается лучше, чем у других.

– Бет, стой! Вернись!.. – восклицает мужской голос.

В нашу сторону спешат британцы с бокалами шампанского в руках. Первой идет девушка, следом тащится ее муж – тот самый парень, с которым я познакомилась за ужином, а сегодня утром встретилась в бассейне. Волосы девушки растрепались, глаза покраснели. С ней что-то не так, но я не могу понять, что именно.

Она гневно указывает пальцем на Флетчера:

– Вы! Я знаю, кто вы такой! И знаю, что вы тут делаете!

Бет

Джеймс пытается ухватить меня за локоть, но я вырываюсь, пролив шампанское.

– Принцесса, хватит! Оставь человека в покое.

– Чем я могу вам помочь? – Флетчер Рен смотрит на меня со смесью удивления и тревоги.

Он всегда такой сдержанный, но сегодня, видимо, что-то произошло, и он явно нервничает.

– Вы тот парень из «Смол-ток»! – Язык у меня заплетается. – Вот откуда я вас знаю! Видела ваше выступление…

Я напилась до того, что уже теряю контроль над словами. Будто меня вернули в ту машину с автопилотом: я внутри, но не за рулем.

– Да, все верно.

Флетчер вопросительно смотрит на Хенрика. Тот невозмутим, но я-то знаю, что он тоже участвует в этом заговоре.

– Я в курсе ваших проделок! – говорю я, подступая к Флетчеру вплотную, и неопределенно машу рукой в сторону главного здания. – С этими… ну, с записями. Не знаю, зачем это вам, но я вас выведу на чистую воду!

Он отводит голову назад, как испуганная птица:

– Даже не представляю, о чем вы.

– Бет, прекрати! – говорит Джей и наклоняется к Флетчеру. – Простите, дружище. Она перебрала шампанского и не понимает, что говорит.

– Не надо меня опекать!

У меня загораются щеки. Флетчер ерзает на табурете и глядит на меня с опаской.

– Я могу подать в суд, мистер Рен. Я, черт возьми, засудить… вас… могу.

Энергия меня покидает, ярость превращается в печаль. Все навалилось разом: ужасы, которые здесь творятся, тайны, выплывшие наружу, страх, что мой брак развалится.

От этого хочется что-нибудь с собой сделать. Я уже много месяцев держусь, последний раз был еще до свадьбы, но странное чувство – желание, что тянет под ложечкой, – возвращается снова. Это зуд, настойчивая потребность. Бритва, что входит острым лезвием в кожу, даруя тебе сладкую свободу.

«Расскажите нам о пламени, которое закалило вас», – попросил в дневнике Хайлендер. Я ответила на это какой-то ванильной чушью насчет одиночества в детстве и о трудностях работы учителя. Все это правда, но не самая сокровенная. Я слишком боялась признаться даже самой себе, не то что им. А если бы я это записала, оно стало бы настоящим.

– Эй, да это же парень в оранжевых шортах!..

Услышав сладкий, тягучий, как сироп, латинский акцент, я с гневным пыхтением разворачиваюсь к Джорди, которая примостилась на стуле в подозрительной близости от Хенрика. Неужели она тоже участвует в спектакле? А вдруг они все тут сговорились против меня?

– Джейми, верно? – продолжает она, глядя на моего мужа, и закидывает одну роскошную ногу на другую.

Я невольно пробегаю взглядом по ее безупречным длинным икрам и мягкой линии плеч, вспоминая последнее видео у нее в блоге. Джорди опубликовала его сегодня из своего нелепого люкса, который, естественно, больше и шикарнее нашего. Она там была в одном полотенце. Я смотрела это видео снова и снова и никак не могла остановиться, с каждым разом закипая все больше. Она раскручивает свой блог, сводит фанатов с ума, чтобы они писали мерзкие, похотливые комментарии в надежде обратить на себя ее внимание.

Рано или поздно она выберет победителя.

– Ну как, получилось в итоге проплыть баттерфляем? – спрашивает она Джеймса, чьи глаза стали большими, как блюдца.

Он что-то бормочет, пытаясь ответить, а я в это время задаюсь вопросом: оставил ли он комментарий под ее новым рилсом? Присоединился ли к страждущим внимания? Сделал ли ставку в попытке заполучить ее тело как участник аукциона?

– Н-ну, в принципе… нет. Нет еще…

Уши Джеймса становятся темно-красными, как свекла.

– То есть в зале, на скамье, я могу выжать шестьдесят пять кэгэ, но для баттерфляя трицепсы надо проработать получше.

Я бы испепелила его взглядом, если бы могла! Что за чушь он несет?

– Шестьдесят пять? – Джорди выпячивает

Получив эту жалкую крошку похвалы, Джеймс так и расцветает. Больше я терпеть не могу. Мне что, стоять и молча слушать?

Разворачиваюсь к Джорди:

– Так я и знала, что ты лезла к нему в бассейне.

Она смотрит на меня, словно я какая-то случайная тетка.

– А ты кто такая?

– Кто я? – тычу пальцем себе в грудь. – Всего лишь женщина, чьего мужа ты пытаешься трахнуть!

От возмущения Джорди разевает рот. Обстановка накаляется.

–Filha da puta, – цедит она сквозь зубы, слезая со стула.

Я не говорю по-португальски, но догадываюсь, что это значит.

– А ну повтори! – требует Джорди, вытягиваясь в полный рост.

На каблуках она значительно выше меня.

Моя грудь содрогается под гулкими ударами сердца, как барабан.

– Я тебя вижу, – отвечаю хриплым голосом. – Вижу насквозь!

Это странно на нее действует. Секунду она водит глазами туда-сюда, будто подсчитывая что-то в уме, а затем снова фокусирует взгляд на мне.

– Так это была ты, сука чокнутая? Ты мне нацарапала послание на зеркале?

– Я? Чокнутая? – Пытаюсь рассмеяться, но получается сухо и неестественно; Джорди смотрит с каменным лицом. – Дай-ка я тебе объясню. Разложу все… по полочкам.

Джеймс пытается вмешаться, но я останавливаю его, подняв руку.

– Джей – мой муж, поняла? Он мой муж. И я не позволю, чтобы он оказался в интернете, в каком-то мерзком вирусном видео, вместе с… распиаренной проституткой!

– Что?! – вскидывается Джорди. – Как ты меня назвала?

– Как заслужила!

Она бросается на меня, задевает локтем бокал, и он падает со стойки на пол, разлетаясь на мелкие осколки. Джорди врезается в меня, мы валимся на пол, вцепившись друг в друга. Она рвет мне волосы, ее колено упирается мне в пах, а я молочу руками, нанося удары куда попало. Мы обе с ног до головы забрызганы выпивкой и можем в любой момент порезаться осколками бокала, но мне все равно. Пусть она знает, что у нее не получится вот так запросто войти в нашу жизнь и забрать, что ей захотелось. Плевать мне, насколько она богата и знаменита. Я не сдамся без боя!

К нам сбегается персонал; Хайлендер что-то кричит; гости в ужасе охают и ахают. Мы царапаемся, визжим, чьи-то руки отчаянно пытаются растащить нас в стороны, но мы продолжаем: хлещем, рвем, колотим. Мой мозг наполняется монотонным шумом. Непонятно, это непогода снаружи или просто звук у меня в голове, но он похож на шуршание помех в ненастроенном телевизоре. Чувство такое, что моя голова вот-вот взорвется и в стороны брызнут осколки черепа и ошметки мозгов.

И тут с ревом налетает буря. Ее хриплое завывание напоминает скрежет, с которым столкнулись бы два парусных корабля. Все замирают; на зал опускается тревожная тишина.

Я скатываюсь с Джорди, а в стеклянный свод над нами бьет новый залп снега. Ветер хлещет белыми хлопьями по стеклу, и я с ужасом начинаю сознавать: покинуть гостиницу вскоре станет невозможно. Мы в ловушке.

Сделайте перерыв.

Расслабьтесь.

Посмотрите вокруг.

Здесь, в «Кувастине», никто никуда не спешит.

Жизнь длинна и полна иллюзий.

Чтобы понять себя, нужно время.

Дайте себе отдохнуть.

Прогуляйтесь, выпейте чаю. Напишите старому другу.

Когда вы вернетесь, вас будет ждать наше сверкающее зеркало…

Государственный обвинитель против Хенрика Хайлендера, июль 2026

(Перевод с финского)

Мой муж – не тот, кем кажется.

Это главное, что нужно о нем знать.

В интервью или с гостями он разглагольствует о семье. Говорит, что родные – это все для него, что женитьба на мне стала самым важным решением в его жизни и что он так гордится нашей дочкой, ведь она выбрала работу в гостинице, а могла бы жить в любой стране мира. Однако он не рассказывает, что делал со мной. Не говорит о страхе, или ярости, или о том, что произошло в начале наших отношений, через пару месяцев после знакомства. А ведь это был худший день в моей жизни.

Об этом он молчит.

Иначе его драгоценной репутации придет конец. Люди поймут, почему мне страшно, почему я чувствую себя зверем в клетке, почему мне кажется, будто я разваливаюсь на части и никто уже не сможет меня собрать.

Что бы он вам ни говорил, как бы ни сверкал белозубой улыбкой, как бы ни сплетал свои умные слова, помните: Хенрик Хайлендер вовсе не добропорядочный семьянин.

Нет ничего важнее СЕМЬИ.

Наши семьи – то, откуда мы происходим, из чего мы сделаны и чем станем. Они отражают нашу суть.

Глядя в лица любимых людей, мы во многих смыслах смотрим на себя самих. Семья – это зеркало нашей души.

Расскажите о семье, которая стала вашим истоком.

Бет

До первого октября две тысячи четырнадцатого года я считала святой даже землю, по которой ходил отец.

Томми Вейкфилд, душа любой компании, в детстве был для меня гигантской фигурой, несмотря на то что виделись мы очень редко. Его знали все, и все любили. Он отлично делал коктейли; умел играть на пианино ту самую песню (битловскую «Эй, Джуд»); у него были волосы до плеч, винтажный мотоцикл, небрежный стиль бродяги и привлекательная внешность. В мои школьные годы отец занимался выездной торговлей, и в будни его почти никогда не бывало дома, но в пятницу вечером, когда уже темнело и в доме пахло пиццей, он врывался в нашу жизнь с подарками, газировкой и поцелуями, и это было так, будто черно-белый снимок вдруг превращался в шикарную цветную фотографию. Отец продавал стиральные машины и запчасти, но для меня, когда он распахивал дверь и появлялся на пороге в своей кожаной косухе, это выглядело как возвращение рок-звезды из турне.

«Я должна тебе кое-что рассказать».

В тот холодный октябрьский день я уезжала учиться в университет. Мы с мамой сидели друг напротив друга за столом, на котором дымился чайник. Я думала, мне начнут рассказывать про безопасный секс и как нельзя возвращаться одной с вечеринок. Но мама собиралась говорить о другом.

«Ты должна знать правду об отце».

Все оказалось банальнее некуда. Торговец-плейбой, у которого в каждом порту по женщине. Веселый папа, приезжающий по выходным, чьей единственной обязанностью было баловать нас сверх всякой меры, не только крутил многолетние романы, но даже завел вторую семью где-то недалеко от Манчестера. Как сказала мама, в их медовый месяц он был верен ей целых

Я восприняла эту новость в штыки. Отказывалась верить, потому что папа всегда был для меня идеалом. Он любил меня больше всех – оба моих брата это признавали, – и мы с ним были похожи как две капли воды. Я только и мечтала, что встретить такого же мужчину, как Томми Вейкфилд, выйти за него замуж, завести семью и жить счастливо до конца своих дней, аминь.

В тот день, когда в коридоре ждали мои чемоданы, а впереди маячили захватывающие перспективы взрослой жизни, я окончательно выросла.

– На долю женщины выпадает столько страданий, – сказала мне тогда мама, горько вздыхая.

Помню, как она сжимала кружку чая – до того крепко, что кожа на костяшках натянулась.

– Месячные, роды, измены – мы все сносим молча. Ради мужчин. Терпим боль, чтобы им не пришлось узнать, что это такое.

Я слушала ее и не знала, что сказать. Не находила слов.

Мама вытерла мои слезы – сама она ни слезинки не проронила – и посмотрела мне прямо в глаза.

– Никогда не верь мужчине. Поняла? Мужчины – глупые эгоисты и, не задумываясь, разобьют тебе сердце. На мелкие осколки. Я не жалею, что вышла за твоего отца. Я тогда его любила, да и до сих пор люблю, а вы, дети, вся моя жизнь… Но ты должна знать, что парни могут и обидеть, и бросить, и относиться к тебе по-свински. Будь начеку.

Эти четыре слова преследуют меня с тех пор, словно призрак. Никогда не верь мужчине. Я тогда еще не знала, что маминому совету суждено было определить ход всех отношений, которые появятся у меня во взрослой жизни.

– Так что же? Ты мне ничего не скажешь насчет прошлого вечера? Серьезно?

Джеймс расхаживает по номеру, прижимая пальцы к вискам. Я сижу на углу кровати и кутаюсь в халат.

– Ты делаешь из мухи слона, – отвечаю я хриплым, усталым голосом. – Просто… Короче, я была пьяна. Не понимала, что несу.

– Мне кажется, понимала. – Он разворачивается ко мне. – Ты говорила вполне определенные вещи, принцесса.

Поправляю волосы и упираюсь взглядом в пол. После вчерашнего голова раскалывается: в номере я пила шампанское, в баре – коктейли, за ужином – вино. Совершенно не контролировала себя.

– Ты говорила американцу, что подашь на него в суд. А еще о каких-то… записях. – Джеймс помахивает телефоном. – Я тут почитал об этом парне, пока ты спала. У него есть сайт онлайн-терапии «Смол-ток». И ты этот сайт упоминала.

Джей умолкает, чтобы перевести дух. Я по-прежнему не хочу на него смотреть, и он садится передо мной на корточки, кладет руку мне на колено, отодвинув полу халата.

– Принцесса, ты проходишь онлайн-терапию?

Его пальцы скользят по моему бедру, и я, опустив глаза, вижу кончики шрамов. Тех самых, что остались от ран, которые я нанесла себе сама. Бледные и тонкие, словно паутинки, они тянутся с тыльной части ног. Джеймс их до сих пор не заметил и вряд ли заметит когда-нибудь.

«Мы… терпим боль, чтобы им не пришлось узнать, что это такое».

– Бет?

– Что? – притворяюсь я, будто не понимаю, о чем идет речь.

Джей терпеливо вздыхает:

– Ты проходишь терапию? Потому что… Послушай. Если так и есть, то ничего страшного. Это очень даже хорошо.

Я поднимаю глаза. Кажется, он спрашивает искренне. Возможно, он и правда не слышал, что я говорила в той записи вчера ночью. Может, пронесло?

– Да, прохожу, – говорю я, смущенно ерзая. – Ты же знаешь… Это из-за папы.

– Да, но…

– Прости, что не сказала тебе.

Джеймс качает головой:

– Почему ты так поступаешь, Бет?

– Как?

– У тебя есть такая, даже не знаю… темная сторона, которую ты от меня прячешь. Мы теперь муж и жена, но между нами по-прежнему закрытая дверь. И ты меня не впускаешь.

Ах вот оно как? Я раздраженно смотрю на Джеймса. Он каким-то образом сумел занять позицию обвинителя, хотя это он плавает в бассейнах с порнозвездами, а не я!

Выпутываюсь из его рук и встаю.

– Это у меня темная сторона? А как насчет тебя с твоими… твоими полуголыми модельками в инсте? Как насчет Джорди Сантьяго?

Джеймс тоже поднимается на ноги, нервно сглатывает, и от этого у него на шее дергается кадык.

Я скрещиваю руки:

– Да-да, я все о них знаю. О твоих женщинах и про комменты. Мне, конечно, не стоило драться вчера, но… твоя сексуальная фантазия живет с нами в одной гостинице, и я схожу с ума…

– Ну хорошо. Да. Я все признаю. – Он в отчаянии запускает пальцы в волосы. – Это дурная привычка, и надо мне завязывать. Я брошу. Но вот как перед Богом скажу: когда я понял, что Джорди здесь, я не знал, что делать. Только представь, каково мне было, когда они сели рядом со мной за ужином! Я думал, у меня кровоизлияние будет. – Он корчит страдальческую мину. – А потом она пришла в бассейн, когда я там тренировался плавать баттерфляем… и стала со мной болтать о моих оранжевых шортах с рекламой «Фанты». Я испугался и убежал.

Мой муж снова ребячится: все это он говорит с лицом школьника, на которого в парке напали мальчишки постарше. Я представляю, как его смутило одно лишь присутствие красивой девушки, и мне становится смешно.

– Ты хоть знаешь, каково это – встретить звезду, от которой тащишься? – продолжает он с испуганным лицом.

Больше я сдерживаться уже не могу и фыркаю со смеху.

– Вот стоишь ты у прилавка в булочной, и тут – не знаю – бац, Райан Гослинг такой появляется и хочет купить тебе багет. Я просто обалдел!

Меня окончательно разбирает смех. Джеймс хоть и огорчен, но тоже не может сдержать улыбку.

– Ничего смешного!

– Очень смешно, Джей, поверь.

– Нет, дружище. Это кошмар. Я только взглянул на нее, и мои бубенцы втянуло внутрь. Они до сих пор там!

Я уже хохочу во весь голос, и Джеймс наконец присоединяется ко мне – смеется, качая головой, над своими злоключениями. Странное дело! Мне стало легче, когда я услышала, как он говорит о Джорди.

– Нет смысла отпираться, – вздыхает Джей. – Да, она была в моих фантазиях, но ничего больше. Я ее не хочу на самом деле, в реальности. – Он поднимает одно плечо. – Согласись, вблизи она выглядит фальшиво.

Я тяну его за руку, чтобы сел на кровать. А потом мы лежим, утопая в роскошном матрасе, и смотрим в огромные заснеженные окна. Мы не того полета люди для такой гостиницы, но

– Но ты ведь понимаешь, что если Райан Гослинг заедет в «Кувастин», то мне придется с ним сбежать, – говорю я, сплетая пальцы Джеймса со своими.

Он пожимает плечами:

– Так мне и надо.

Мы поворачиваемся друг к другу, и наши лица вдруг оказываются совсем рядом.

Он проводит пальцем по моей щеке.

– Ты для меня единственная, принцесса. На веки вечные.

Волна счастья захлестывает меня, и я глубоко, с облегчением вздыхаю. Мне вдруг хочется, чтобы Джей был еще ближе.

– Иди ко мне, – шепчу я, протягивая к нему руку.

Государственный обвинитель против Хенрика Хайлендера, июль 2026

Приложение H:отрывок из дневника Йоханны Хайлендер, глава № 2

(Перевод с финского)

Когда-то мы друг друга любили.

Если хорошенько сосредоточиться, я все еще могу вспомнить, как это было, какими волшебными казались те первые месяцы, какое чувство он мне дарил – будто наполнял звездным светом. Мы бегали по Стокгольму, скупали всякую всячину в магазинах, катались на велосипедах по паркам, и мне казалось, что счастье будет длиться вечно. Будто нас кто-то заговорил и магию ничем не разрушить. Потому что Хенрик – тот, изначальный Хенрик – был самым чудесным мужчиной на свете.

Однако счастье было недолгим.

Когда он впервые меня изнасиловал, я винила во всем себя. Думала, что поступила как-то неправильно. Я была так молода и наивна! Решила, что так он наказывает меня, потому что я не оправдала его надежд, была недостаточно хорошей женой. И я старалась быть лучше, любить его сильнее, но это повторялось снова и снова. Стало только хуже. И никакие слова, никакие поступки не могли этого исправить.

Какое-то время я вела подсчет нападений, чтобы у меня было что предъявить полиции, когда я наконец найду в себе силы уйти. Однако, сбившись со счета, я осознала правду. В полицию я не пойду. Слишком боюсь того, что он тогда сделает мне в отместку.

А еще, мне кажется, я такая не одна. Я замечала, что некоторые сотрудницы гостиницы бледнеют от ужаса, едва завидев Хенрика. Не только сотрудницы, но и кое-кто из гостей – модели, поп-звезды, светские тусовщицы. Мне страшно думать, что он добрался и до них, а я не сделала ничего, чтобы этому помешать.

Странно, однако: глядя на этих молодых женщин здесь, в «Кувастине», я смутно припоминаю, каково это – постоянно думать о своей внешности, остро чувствовать чужие оценивающие взгляды. Я вижу, как они стоят на террасах, делая бесконечные селфи под всеми возможными углами, а потом склоняются над смартфонами и накладывают фильтры, чтобы их фото выглядели идеально. Тем временем близится нечто такое, чего они не ждут. Через десять или пятнадцать лет они превратятся в невидимок. Мир отвернется, привлеченный новой, молодой штучкой, и внезапно станет не важно, под каким углом сделаны фото. На них не обратят внимания.

Никто не видит пожилых женщин. Люди смотрят сквозь нас, и потому мы движемся по жизни никем не замеченные, словно тени.

Мы призраки, о нас все позабыли.

И в этом наша сила.

Флетчер

В этой гостинице на третьем этаже есть дверь, в которую постояльцам входить нельзя. В ней – маленькое оконце, над ним табличка: «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Дверь нельзя открыть снаружи без ключа. Я наткнулся на нее, когда шел обратно в номер после торжественного ужина и вид освещенного лампами коридора за стеклом привлек мое внимание.

Немного сонный после пары бокалов «Эрмитажа», я задержался у окошка и выяснил, что коридор ведет еще к одной, уже стеклянной, двери, за которой виднеется помещение с низким потолком и несколькими компьютерами. Что-то вроде центра управления.

С тех пор я всегда ходил мимо, ожидая случая, когда смогу проскользнуть внутрь.

– Здравствуйте, мистер Рен, – говорит мужчина в жилете, выходя из того самого коридора.

Узнаю официанта, который каждое утро наливает мне кофе. По-моему, его зовут Яакко. Он кивает мне, я киваю в ответ, а дверь за ним начинает закрываться. Она вот-вот захлопнется, и я уже боюсь, что не успею, но Яакко исчезает за углом как раз вовремя.

Бросаюсь вперед, подставляю ногу, и дверь глухо стукается о мой начищенный до блеска ботинок.

Я внутри!

Дверь с тихим щелчком закрывается за мной. Стою в начале коридора и настороженно жду, не покажется ли кто-то из сотрудников или даже сам Хенрик. Вчера в обсерватории он вел себя очень странно – скрытничал насчет зверя и просто омерзительно разговаривал с Джорди. Это сподвигло меня пристально изучить его персону, покопавшись в интернете. Тем более что из-за непогоды делать было нечего.

Начал я со словаrusko. Это его произнесла Йоханна, когда показывала мне картину с таинственным эльфом. Слово ее огорчило – скорее всего, именно потому она и стала просить меня о помощи, – и я был уверен, что оно связано для нее с каким-то значительным событием. Сначала я предположил, чтоruskoпросто существо из местного фольклора, но оказалось, что такого персонажа не существует. Зато поисковик сообщил, что Руско – это крошечный муниципалитет на юго-западе Финляндии. Так у меня появилась хоть какая-то зацепка, однако я по-прежнему топтался на месте.

Тогда я пошел по другой дорожке и стал искать информацию о самой гостинице и местечке Сюнккасало. Битый час шерстил скучные сайты с информацией о времени восхода солнца и перечислением всех до единого видов мха, произрастающих в регионе, и в итоге наткнулся на какой-то блог с фотографиями деревеньки, где родилась Йоханна, сделанными четыре года назад. Поселение состояло из традиционных деревянных жилищ, где жило не одно поколение предков миссис Хайлендер. Однако что-то тут было не так. Сейчас в деревне всего три хижины: та, где Йоханна варит кофе и показывает свои картины, и еще две, в которых никто не живет. Однако на фото их раз в десять больше.

Иными словами, старая деревня была мегаполисом по сравнению с тем, что от нее осталось сейчас. Куда же делись эти постройки и кто их разрушил?

Я еще не знаю, что означают все эти вещи, но чувствую, что они помогут мне напасть на след. И поскольку я приехал сюда, чтобы разгадать тайну, которая началась с коричневого конверта, найденного мной на чердаке отцовского дома в тоскливые часы после похорон, я планирую продолжать, пока не нападу на след.

– Okej. Låt mig se vad jag kan göra…[20]

Из «центра управления» слышатся приглушенные голоса. Прищурившись, различаю в полумраке две фигуры: женщина сидит, сутулясь, перед компьютером, и мужчина стоит рядом с ней. Он поворачивает голову, и я узнаю его: это Хенрик! Он положил руку на спинку кресла компаньонки и что-то говорит ей суровым голосом, а женщина отстранилась и жмется к подлокотнику, слушая, как он ее распекает.

Осмелившись подойти чуть ближе, я смотрю на мониторы, что виднеются между ними, и в ужасе открываю рот.

Все три экрана заполнены личной информацией, связанной с гостями: там и входящие письма, и мессенджеры, и страницы соцсетей с рекламной аналитикой. Я успеваю заметить фотографию британца, мужа Бет, и несколько фотографий Джорди. На одном экране есть даже логотип «Смол-ток».

Хочется рассмотреть это все получше, я подаюсь вперед, но тут женщина разворачивает кресло – и замирает, увидев меня.

– Мистер… Рен? – произносит Инка, стараясь не показать, насколько потрясена.

За спиной у нее, как скала, возвышается Хайлендер. Его мрачная усмешка не предвещает ничего хорошего.

– Что… – Инка нервно разглаживает ладонями брюки. – Что вы тут делаете?

Смотрю по сторонам, притворяясь растерянным:

– А… разве этот путь ведет не к лифту?

От стыда я готов сквозь землю провалиться, до того неубедительно это звучит. С чего бы вдруг мне искать в запертом коридоре лифт, которым я пользовался уже сотню раз?

– Н-нет, – отвечает Инка, поглядев на отца. – Вам нужно вернуться туда, откуда вы пришли. Лифт у лестницы.

– Да, конечно, – отвечаю я, беззвучно смеясь и качая головой. – Похоже, меня совсем закружила эта вьюга.

Я стараюсь не смотреть на Хенрика, но он притягивает к себе внимание как магнит.

– Инка, дорогая, – говорит он, не сводя с меня глаз, – почему бы тебе не проводить нашего гостя в галерею? – Хайлендер надевает на лицо пустую улыбку. – Вы еще не бывали там, Флетчер?

Потираю затылок:

– Нет. Не был.

– Отлично. Тогда лучше времени не придумаешь. Там выставлены потрясающие работы, а ведь я знаю, что у вас отличное художественное чутье и Деккера от Ди Анджело вы отличить сумеете.

Я молча киваю, поглядывая на Инку. Что бы там ни затевал Хенрик, она с ним заодно. Только зачем это все? Чего они добьются, вмешиваясь в личную жизнь гостей, кроме того, что поставят под удар свой бизнес?

В узком коридоре Инка змеей проскальзывает мимо меня и открывает дверь.

– Пойдемте?

Уже в конце коридора я оборачиваюсь, планируя что-нибудь сказать Хенрику, однако не нахожу слов. Он смотрит не моргая. Глаза цвета кремня поблескивают, отражая свет лампы. Дверь закрывается и разделяет нас.

Бет

– Долой штаны, морячок! – говорю я, развязывая пояс халата.

Джей расстегивает пуговицу и встает.

– Ну надо же! Дважды за три дня! – удивляется он, отбросив джинсы в сторону, и снова падает на кровать.

Покрывает поцелуями мою шею, поднимаясь к губам.

– Чем я такое заслужил?

– Программа медового месяца, – отвечаю с улыбкой. – Не думай, что…

Телевизор на стене вдруг включается, и я умолкаю. В сером сумраке непогоды экран призрачно светится, демонстрируя нам пост из социальной сети.

Это фотография Джорди – селфи с надутыми губами, сделанное тут, в гостинице. На ней только полотенце, будто она собирается войти в душ.

– Принцесса, что с тобой?

Джеймс отстраняется, озадаченно морщит лоб.

Ничего не понимаю. Что делает Джорди на экране нашего телевизора? И тут я вижу под селфи комментарий.

realjamesraffertyuk:

Выглядишь огонь джорд! Я лучше всех ты знаешь. Привет из кувастина;)

Сердце вздрагивает и начинает брыкаться, как маленький перепуганный зверек в клетке из ребер. Должно быть, на моем лице написан ужас, и Джеймс перекатывается на другой бок, чтобы взглянуть, на что я смотрю. В это время изображение на экране сменяется другой фотографией Джорди. Теперь она сидит на краю джакузи в крошечном конфетно-розовом купальнике и, озорно высунув кончик языка, показывает двумя пальцами знак мира. Комментарий под этим фото снова принадлежит Джеймсу.

realjamesraffertyuk:

представь, мы с тобой вдвоем в джакузи. Не пожалеешь! Я знаю, как сделать тебе приятно.

Задыхаясь, я с трудом отвожу глаза от экрана и впиваюсь пальцами в свои бедра.

– Что… но как… это что такое? – лепечет Джеймс, поднимаясь. – Телик сломался.

Он подходит к стене, держась за голову. А картинка на экране снова меняется. На этом фото Джорди уже погрузилась в ванну. Глянцевые, черные пряди ее волос растеклись по воде, как пролитая нефть; завязочки бикини исчезли – она явно разделась догола, и сквозь пену и пузырьки чуть виднеются темные ореолы ее сосков.

Я не могу себя заставить прочитать, что написано внизу. Однако точно знаю, что комментарий оставил Джеймс.

– Я звоню администратору! – с важным видом объявляет он, точно карикатурный аристократ, оскорбленный плохим сервисом. – Возмутительно!

– Эти фото из «Кувастина», – кое-как выговариваю я хриплым, словно не своим голосом. – Ты мне говорил, что… ты… вот только что сказал, что ты ее на самом деле не хочешь, но эти фотографии – отсюда! Они новые.

– Новые? – Он корчит мину, преувеличенно щурясь. – Нет. Она постоянно торчит в отелях, так что фотки старые. Да, точно. Я даже не уверен…

– Хватит врать. – Меня уже трясет. Я зажмуриваю глаза. – Пожалуйста… хватит.

– Да я не вру, честно!

Слышу, как он приближается, – ноги в носках мягко ступают по ковру.

– Принцесса, ну что ты? Мы ведь все уже решили, и волноваться тебе не о чем. Мне она и не…

Он умолкает на полуслове. Открыв глаза, я вижу, что картинка снова переменилась.

– Ну, это уже слишком! – в ярости гремит Джеймс, натягивая штаны. – Это уже, мать твою, нарушение моих… прав человека!

Теперь на экране личные сообщения – по-моему, в аккаунте инстаграма, – и мы видим неловкую историю односторонней переписки. Вверху стоит имя пользователя – @realjamesraffertyuk, а под ним до самого низа страницы тянутся послания, которые он отправил Джорди прошлой ночью, уже под утро. Все они остались без ответа.

Уже проснулась, красавица?

Я тебя хочу, а ты?

#фанатномеродин

В номере повисла тошнотворная тишина. Отпираться дальше он не может, потому что доказательства у нас перед носом.

«Сходил в тренажерку, – говорит одно из сообщений с фотографией, на которой Джей стоит с голым торсом, засунув большой палец за пояс спортивных шортов. – Зацени эти банки. Тверже камня!»

Я с отвращением смотрю на время отправки: он писал ей чуть

Мы с тобой в одной гостинице, малышка. Ты же понимаешь, что это значит!!!

Ты была такой секси вчера в красном платье.

Я тебя хочу, а ты меня? Только скажи, в каком ты номере, и я сразу прилечу;)

– Убирайся, – говорю я, сама удивляясь, как сурово и жестко это прозвучало.

Внутри клокочет гнев.

– Погоди, принцесса… Остынь. Я все объясню.

– Что объяснишь? – срываюсь я, резко поворачиваясь к нему. – Разве можно объяснить это?

Внезапный шквал ветра бьет в окно – звук такой, будто в стекло швырнули гравий, – и мы оба вздрагиваем. Кажется, внешний мир по-настоящему пришел в ярость; небо превратилось в водоворот обезумевшего снега и черных туч.

– Да, я оступился, – упрямо говорит Джеймс, приближаясь ко мне. – Накосячил. Но можно ведь все обсудить.

– Обсудить? – Со слезами на глазах отбегаю подальше. – Да я видеть тебя сейчас не могу!

Он что-то с досадой бормочет, а я сдаюсь и начинаю рыдать, слезы катятся по щекам. Джеймс, не глядя, хватает первую попавшуюся одежду – вчерашнюю футболку, старое худи – и сует ноги в кроссовки. Берет телефон и решительно направляется к двери.

– Пойду выпью пива, – говорит он, распахнув дверь. – Но когда ты успокоишься, мы все исправим, поняла? – Запускает пятерню в свои взъерошенные волосы. – Это еще не конец.

Джеймс уходит, дверь за ним закрывается мягко, будто вздыхает. Я вдруг чувствую слабость в коленях и тошноту. Плюхаюсь на кровать, сминая простыни.

Это еще не конец?

Рыдания сотрясают меня изнутри, и я, прикрыв рот, смотрю сквозь оконное стекло прямо в сердце яростной бури.

Если этот беспутный, лживый авантюрист и есть настоящий Джеймс, то наш брак был обречен с самого начала.

Флетчер

В зале мертвая тишина. Такая, которую буквально слышишь.

Мы стоим между двумя высокими белыми постаментами и смотрим на черные керамические вазы странной формы. Они чем-то похожи на животных, сделанных клоуном из шарика, – каждая представляет собой какие-то скрученные трубки и пузыри. Повернувшись к ближайшей вазе, я всматриваюсь в ее складки и выпуклости. Это подлинные скульптуры Биллингем из ее знаменитой серии «Выпотроши меня». Престижные работы, они стоят много тысяч долларов – ценное приобретение для крошечной частной галереи, затерянной в глуши финской тундры.

Рассматривая вазу, замечаю на ее глянцевой поверхности отражение Инки, возникшей рядом. Ее черты искажены выпуклыми изгибами, лоб гротескно раздут.

Кто же она, дочь Хенрика Хайлендера? Какую роль во всем этом играет?

Когда я застал их там, наверху, она сидела, держа пальцы на клавиатуре. Полагаю, консьерж обязан следить за работой всей гостиницы, но то, что было на экранах, не имеет к этому отношения. Все, что я видел в этой потайной комнате, не предназначалось для моих глаз. Я в этом совершенно уверен.

– Биллингем просто нет равных, – замечает Инка, обходя вокруг постамента. – Как думаете? Ее работы завораживают.

– Д-да… да, – неискренне соглашаюсь я; в горле пересохло, и голос мой звучит искусственно.

Я никак не успокоюсь после того, как меня поймали на шпионаже. Да и тот факт, что я оказался в этом зале один на один с Инкой, как-то не добавляет спокойствия. Она не может не понимать, что я их подозреваю. Наверняка она привела меня сюда, чтобы отвлечь, сбить со следа.

– У моего отца хорошее чутье на шедевры, – продолжает она, не спеша переходя к ближайшей стене, увешанной рамами всех размеров.

Говорит она с какой-то странной механической интонацией, и мне уже не в первый раз кажется, что она читает заученный текст.

– Он сумел объединить знаменитостей – таких, как Биллингем, – с малоизвестными и даже совсем неизвестными авторами, не снизив при этом качества коллекции. У нас есть работы, которые не увидишь в популярных галереях.

Инка проходит мимо маленькой черно-белой фотографии, висящей отдельно от картин. В этом снимке есть что-то знакомое. Подойдя ближе, понимаю, что на нем запечатлена молодая, элегантно одетая пара, на фоне городских крыш. Меня пробирает нервная дрожь.

Это фото моих родителей. Сделали его на крыше здания, где располагалась контора отца, в конце девяностых, во время корпоратива. Совет директоров тогда только что завершил сделку, которой суждено было упрочить отцовское благосостояние, поэтому он стоит, обнимая маму, попыхивает толстой кубинской сигарой и кажется просто невероятно высоким – выше небоскребов вдали. Я не видел эту фотографию много лет. Она висела у отца в кабинете, над камином.

Должно быть, это копия. Не могли же они украсть оригинал. А если все же украли, то как и зачем? Для чего так стараться? Чтобы просто меня растревожить? Стараюсь дышать ровнее и не подавать вида, что взволнован. Исподтишка бросаю взгляд на Инку. С правильного ракурса она очень похожа на отца: та же форма подбородка, линия плеч. Что там говорил Хенрик о семье?

«Наши семьи – то, откуда мы происходим, из чего мы сделаны и чем станем. Они отражают нашу суть. Семья – это зеркало нашей души».

– С вами все хорошо, мистер Рен?

Голос Инки возвращает меня к реальности, и я обнаруживаю, что все еще стою перед фотографией моих родителей, а сердце бьется так сильно, что в ушах шумит кровь. В нашем старом доме в Бель-Эйр за последние двадцать лет я был всего однажды – в день похорон отца. В тот самый день, когда нашел на чердаке в пыльной коробке коричневый конверт.

Я никогда не интересовался ими по-настоящему, вот в чем беда. Это нас в итоге и разделило.

– Вы что-то притихли. – Инка глядит на меня с любопытством, улыбаясь уголками губ. – Все хорошо?

Смотрю ей в глаза, пытаясь понять, знает она о том, что здесь фото моих родителей, или нет? А может, она его и повесила? Трудно сказать наверняка, но кое в чем я уверен: мне нужны ответы. Я летел через полмира, чтобы проникнуть в тайну, и эта женщина, надеюсь, даст мне ключ к разгадке.

– Можно задать вам один вопрос?

Крошечную долю секунды Инка медлит.

– Да, конечно.

– Что означает словоrusko?

По ее лицу пробегает тень. Я жду.

– Где вы услышали это имя? – наконец спрашивает Инка; интонация робота исчезла, и ее голос теперь звучит по-человечески.

Пазл сложился: так это имя!

– Его произнесла ваша мать. – Я машу рукой в сторону леса, что виднеется сквозь стеклянную стену галереи. – Вчера утром мы с ней

Инка опускает глаза:

– Он был моим братом.

Я нервно сглатываю. Это «был» упало в тишину между нами, словно капля крови – в воду.

– Он родился мертвым, – добавляет она, поправляя волосы. – Это случилось за много лет до того, как на свет появилась я, но… я знаю, что для родителей это стало ударом. Они тогда были очень молоды. Сами еще как дети. – Инка хмурит брови. – Честно сказать, мама так и не оправилась от удара до конца. Думаю, для нее на этой картине он живет… если так можно выразиться. По-фински его имя означает «свет зари».

Мне вспоминается печальное, выразительное лицо Йоханны, освещенное пламенем очага, морщинки в уголках глаз. Возможно, глубоко затаенная боль от утраты ребенка и есть причина ее состояния? Ведь расстроило ее именно то, что я указал на картину.

Глубоко вздыхаю, потирая переносицу. Пусть даже Инка нечиста на руку, я все равно чувствую, что перешел черту.

– Простите… не стоило мне затрагивать эту тему.

– Не извиняйтесь, мистер Рен, – качает она головой. – Обсуждать картины вполне естественно. – Ее лицо светлеет. – Вообще-то, одна мамина картина есть в этом зале. По-моему, это ее лучшая работа.

Инка делает жест в сторону дальнего конца галереи, где находится ниша в форме половины шестигранника. Там на стене висит огромный мрачный холст.

При виде этой картины кровь стынет у меня в жилах.

– Действует на нервы, да?

На картине под колючими ветвями сосны, в тени лесной чащобы крадется жуткое оленеобразное существо. У него тонкие длинные конечности и один окровавленный рог; рот приоткрыт, искривленный язык свешивается наружу, словно бы оно, обезумев, кричит прямо в ночь. Морда похожа на череп, но самое неприятное впечатление производят глаза – красные точки, тлеющие, как огоньки сигарет.

– Мама называет его Хийден Хирви.

Я помню это имя – его упоминал Хенрик, когда мы были в обсерватории. Тогда он весьма причудливо объяснил то, что мы с Джорди видели в лесу: фольклор, и ничего больше.

– Хийден Хирви – известный персонаж мифов, – добавляет Инка.

С ее певучим скандинавским акцентом финские слова звучат красиво и поэтично.

– Это демон, он появляется в облике лося.

Я стою, прикованный к месту, и впитываю мощную темную энергию, исходящую от холста. Йоханна писала вертикальными стекающими мазками, создавая впечатление сцены, увиденной сквозь струи дождя на стекле. Если бы я не знал правды, поклялся бы, что масляные краски медленно оседают, словно картина пытается утащить себя обратно в ад.

– Когда «Кувастин» только открылся, мы проводили выставку, посвященную местному фольклору, – говорит Инка, подходя ко мне, – и эта картина была в центре всеобщего внимания. Кроме того, мы выставляли произведения народного творчества – резные фигурки, скульптуры, сувениры, связанные с лапландскими легендами. Однако мамина работа так впечатлила гостей, что мы решили сделать ее частью постоянной экспозиции.

Инка придвигается ближе.

– Некоторые говорят, что видели это существо в нашем лесу.

Чувствую, что она ловит мой взгляд, но упрямо не поворачиваю головы. Не хочу, потому что не доверяю ни ей, ни кому-либо еще в этой гостинице.

– За ужином отец любит пощекотать гостям нервы рассказом о Хийден Хирви, – продолжает Инка, снова поворачиваясь к холсту. – Потом они, конечно же, видят эту картину и получают готовый образ. Солнце заходит, и в игру вступает воображение. – Она тихонько смеется. – На самом деле в округе никого нет, кроме северных оленей. И случайно забредшего сюда медведя.

Я касаюсь пальцами горла – мне вдруг кажется, что я заперт в тесной и душной камере один на один с картиной. Ее раскаленный взгляд жжет меня.

– А вы что думаете, мистер Рен? Сильная работа, не так ли?

Голос Инки слышится нечетко, словно издалека. Она ждет ответа, но я не могу произнести ни слова. Не могу пошевелиться. Не могу отвести глаз от существа.

Государственный обвинитель против Хенрика Хайлендера, июль 2026

Приложение K:отрывок из дневника Йоханны Хайлендер, глава № 3

(Перевод с финского)

Иностранцы думают, что демон в образе лося просто суеверие. Существо из коры и костей с рубиновыми глазами, что горят в темноте, как адские огни? Это все фольклор! Такого не бывает. Но почему они так уверены? Они ведь не знают, что происходит в лесу.

Этого не знает никто.

Иногда мне кажется, что я вижу, как он бродит в темноте. Ждет, когда я выйду из хижины, чтобы утащить меня. А сделать это будет нетрудно – я легкая, как перышко, и слабенькая, как птичка.

Когда я была совсем еще маленькой, бабушка рассказывала мне о духах, что обитают в лесах Сюнккасало. О кейу – крошечных крылатых феях, танцующих, как бабочки на ветру, или о накки – духах воды, оборотнях, которые заманивают и губят детей. Теперь я рисую этих существ, чтобы почувствовать, будто она снова рядом. В Лапландии столько легенд, сколько в земле корней, и она знала их все.

И он, этот демон, настолько реален, насколько того хочет лес. Он такой же настоящий, как прожилки в зеленом листе или крупинки снега, устилающего землю.

Боюсь, однажды он заберет меня и я пропаду на веки вечные.

Джорди

Сообщение прочитала уже раз пять, но все равно сижу, тупо глядя в телефон. Сердце будто плитой придавили, по коже бегут мурашки. Кажется, что слова на экране пульсируют.

сука берегись потому что я тебя найДУ и трАхну убью и поРежу на КУСКИ тупая шлюха

В горле привкус желчи. На моей странице все как обычно – зовут в постель и делают комплименты, – но, кроме этого, происходит что-то странное. К оскорблениям, даже самым злобным, я привыкла. Такова уж специфика работы. Однако до такого еще ни разу не доходило.

подлая сука

надеюсь ты потеряешь все

падаль

все бумерангом вернется

ДОЛБАНАЯ ШЛЮХА

Запускаю пальцы в свои немытые, сальные волосы. Телефон ночью сдох: я так напилась, что бросила его на полу посреди номера и сразу вырубилась. Теперь заряжаю, сидя около розетки, а он все жужжит от уведомлений, что льются бесконечным потоком ненависти. Сообщений у меня всегда полно, однако сейчас это просто нечто! Телефон буквально перегрелся.

Открываю браузер, начинаю набирать в поисковике свое имя и уже заранее чувствую, что

ЭКСКЛЮЗИВ! ПРЕДАТЕЛЬНИЦУ ДЖОРДИ САНТЬЯГО ВЫВЕЛИ НА ЧИСТУЮ ВОДУ!

Мое письмо в «Блюслейт» утекло в Сеть. Опубликованы и скриншоты с гневными комментариями фанатов, и даже цитата Розы и Матео: «Предательство – это так больно. Мы-то считали, что мы команда и Джорди с нами на одной стороне, но она думает только о себе. Она никогда не была нам подругой, а только притворялась!» Я закрываю глаза, страх превращается в панику. Возможно, тот, кто вчера показал письмо в нашем номере, с самого начала собирался дать ему огласку, а может, это Роза и Матео решили так отомстить мне. В каком-то смысле это не важно, потому что оно уже попало на всеобщее обозрение, а интернет ничего не забывает.

Делаю медленный, прерывистый из-за внутренней дрожи вдох, стараясь успокоить себя, и открываю почту. Сплетни – еще полбеды, гораздо больше я боюсь того, что найду в почтовом ящике.

Сердце падает – я вижу письмо от Аны.

От:[email protected]

Тема: СРОЧНО

Кому: Jordy Santiago

Копия:[email protected]

Думаю, когда получишь это письмо, ты уже прочтешь новости на «Королеве драмы». Дело плохо, Джорди. Мы за тебя переживаем, но это для нас серьезный удар: от тебя отказались уже два спонсора, а ведь эти бренды – как лемминги. Один уйдет, и все побегут за ним.

Если честно, не уверена, что твой аккаунт выдержит такой скандал. Ты же знаешь, как переменчива онлайн-аудитория. Тем более что ты поступила с Матти и Розой довольно низко. Может, самые преданные фанаты тебя и простят, но репутация – это все. Сейчас тебе пишут кучу гадостей даже не твои подписчики, а просто зеваки, почуявшие запах крови.

Новость разлетелась повсюду, а в соцсетях ненавидят подделки.

Ты должна что-нибудь предпринять.

Ана

У меня двадцать три пропущенных звонка, в основном от Аны и несколько от Дейви. Звонили вчера поздно вечером по времени Рио, а для меня здесь – уже ночью. Надо перезвонить, я знаю, но разве смогут они помочь? Все уже бесполезно.

К тому же мне сначала нужно поговорить кое с кем.

Пока я торопливо семеню по коридору, обхватив руками плечи, вспоминаю, что не приняла душ. Наверное, от меня разит перегаром и потом. Натыкаюсь на пожилую пару – из тех, кто хорошо смотрелся бы на дорогой яхте, – и муж бросает на меня знакомый красноречивый взгляд, как бы говоря: тебе здесь не место.

Листаю «Тик-Ток» Розы и Матео в поисках подсказок. Вопреки ожиданиям, постов из гостиницы у них немного, однако на странице Матео есть вчерашнее видео, где они заселяются в новый номер, и на стене в коридоре я замечаю цифру одиннадцать.

– Матти, Роза! Пожалуйста, откройте. Это я. Давайте поговорим.

Я стою у двери люкса номер одиннадцать и тихо зову их, прижавшись губами к щелке. Уже звонила, но они не открыли. Может, спят или ушли завтракать? Хотя я готова поклясться, что после первого звонка слышала, как выключили фен. В дверях люксов есть видеокамеры, так что, если Роза и Матео не спят, они видят на большом экране, как я топчусь тут в спортивных штанах, засунув кулаки в рукава. Так и представляю, как они сидят на краю постели и Матти медленно качает головой, глядя на Розу: «Не открывай».

– Я просто хочу поговорить. Мне вас так не хватает! – Прислоняюсь лбом к холодной двери. – Простите. Мне так… стыдно за все. Я никогда…

– Джо, – вдруг слышится с другой стороны приглушенный голос Розы.

Я расправляю плечи, окрыленная внезапно вспыхнувшей надеждой.

– Роза, ты можешь…

– Прошу тебя, оставь нас в покое, – печально говорит она, и я зажмуриваюсь, чтобы остановить слезы. – Говорить не о чем.

– Есть! – Я прижимаю пальцы к двери. – Мне все равно, что вы там рассказали. Я просто хочу вас видеть.

– Нам очень жаль, что твое письмо попало в Cеть, но нам сказали, что его все равно опубликуют, независимо от того, будем мы говорить или нет. У них был какой-то анонимный осведомитель. История все равно выплыла бы наружу.

– Мне плевать, – говорю я, даже не зная, так ли это на самом деле. – Я хочу к вам. Хочу все исправить.

Мне долго не отвечают. Затем я слышу голос Матео:

– Ничего ты уже не исправишь.

Отстраняюсь от двери, прикрывая ладонью рот. Мне нужно спасти эту дружбу. Без них мне в этом мире не победить. Я не вынесу того, что здесь происходит, если буду одна. Я знаю, что просто рассыплюсь.

Я представляю, как они вместе стоят за дверью и смотрят на монитор – прямо в мое лицо, искаженное линзой камеры, – и ждут, когда я сдамся и уйду.

– Послушайте, – говорю я, опуская руки. – Я не хотела никому рассказывать, но… все, что я делала в прошедшие три года, было не ради денег. То есть не только ради них. Знаю, со стороны кажется, что я хотела разбогатеть, но… на самом деле сначала я хотела… построить…

Я умолкаю – стесняюсь продолжить, потому что даже в мыслях все это звучит по-идиотски.

– Я хочу открыть новую школу в Вила-Сомбра. Бездомным детям нужно какое-то место, где они смогут учиться. Им нужна надежда и…

– Хватит лгать, – сурово говорит Матео по ту сторону двери. В его голосе нет ни капли нежности. – Тошно уже от твоего вранья.

Я закрываю лицо руками. Дышать тяжело – будто воздуха не хватает. Сердце готово выскочить из груди.

– Это правда, Матти! Пожалуйста, поверь. Я увлеклась, увязла в этом дерьме. И не надо было мне вас убирать из контракта… но я была в отчаянии. Мне нужно было заработать много денег.

Матео фыркает. Не верит ни единому слову.

– Но мы ведь можем все исправить. Начать заново. Поработать вместе над проектом школы. Мне просто… Вы мне оба очень нужны.

Я выдохлась, и они это знают. Пустой желудок выворачивается наизнанку.

– Ты бы себя послушала, Джорди! Ну что ты городишь? Работница секс-индустрии открывает школу. Не смеши!

Шарахаюсь прочь от двери, вжимаюсь в стену, прячусь в тень. Оказалось, милый тихоня Матео умеет больно кусаться – дай только повод.

– Ты правда думала, что люди примут тебя всерьез? Фотографии твоих сисек – по всему интернету. Ты же не мать Тереза. Ты стриптизерша, которая флиртует с девственниками онлайн.

Мне кажется, я теряю сознание. Ноги подкашиваются.

– Пусть засунет свои предложения себе в зад, – бросает он напоследок и уходит в комнату.

Дрожащей рукой сгребаю в кулак мокрую от пота футболку, зажмуриваю глаза.

Роза не злится, ей грустно.

– Тебе пора, Джорди. Все кончено.

И я ухожу в штопор. Вламываюсь в свой номер, опустошаю мини-бар. Измельчаю горсть своих счастливых таблеточек и высыпаю в бокал риохи. Врубаю музыку и сижу на подлокотнике дивана, согнувшись над телефоном, – отвечаю самым злобным комментаторам. Дразню их. Провоцирую, чтобы писали еще, рассказывали, что сделают со мной, когда найдут.

Ну же, старайтесь лучше! Покажите, на что способны!

И они стараются. Высмеивают внешность, оскорбляют мать и отца. Я толстая и мерзкая, меня нужно убить. Изнасиловать, пытать, отрезать голову и насадить на пику.

Они пишут, что знают, где я живу. Я должна смотреть в оба, когда хожу по улицам.

Вино кончилось. Надеваю пуховик, сапоги и, шатаясь, бреду вниз, поглядывая в огромные окна, – вьюга крутит пируэты над лесом. Выглядит так красиво, будто в стеклянном шаре. Мне хочется туда. Почувствовать на щеках морозный воздух, подставить себя ветру, чтобы сдул с меня всю дрянь.

В гостинице тихо, вокруг никого. Никто не видит, как я выхожу через черный ход и направляюсь прямо в метель.

Снаружи лютый холод, но мне нравится. Чувствую, как стынет на морозе кожа, – она очищается, и лед сковывает все зло, которое я натворила. Не знаю, куда иду. Пусть метель ведет меня, пусть ее вихри и порывы тащат меня в лес, все дальше, все глубже в чащу. Снег хрустит под ногами. Я прохожу мимо старухиной хижины. Думаю, не постучать ли, но потом вспоминаю, что было в прошлый раз: те жуткие звуки, которые мы слышали, и чувство, что кто-то ползает по стенам.

Я шагаю дальше.

Через несколько минут выхожу на прогалину, оборачиваюсь.

В лесу есть кто-то еще? За путаницей ветвей виднеется нечто похожее на рога, но сквозь метель невозможно ничего разглядеть как следует. Это может быть одинокий олень, а может, демонический лось, о котором говорил Хенрик.

Явился, чтобы меня забрать.

Что ж. Пусть забирает, если хочет.

Мое лицо намокло от снега, а зубы стучат от холода, но я продолжаю идти вперед, раздвигая колючие ветки. Когда мне уже начинает казаться, что лесу нет конца, я выхожу из-под деревьев на берег огромного красивого озера. Его замерзший, дымчато-серый простор тянется к горизонту. Непрерывность ледяной глади нарушает лишь островок с одиноким деревом в центре.

Опускаюсь на колени, сметаю перчаткой снег, очищая толстый прозрачный лед.

«Там мир и покой», – думаю я, вглядываясь в черноту, откуда вверх, играя, стайкой поднимаются пузырьки.

Наклоняюсь ниже, и в глубине возникает лицо. Человеческое лицо. Оно плывет вверх, а под ним колышется невесомое тело. Лицо приближается, выплывает на свет, и я наконец могу различить его черты.

У меня изо рта вырывается крик. Мама!

Она прижимает ладони к поверхности льда, и кончики пальцев темнеют, соприкасаясь с прозрачной коркой. Губы шевелятся, беззвучно умоляя о помощи. На шее зияет широкий разрез, по краям его розовеет холодная плоть.

Мама толкает сильнее, голова запрокидывается, и рана становится еще шире, кровь утекает в воду. Я начинаю паниковать: голова сейчас оторвется от тела, уплывет! Где ее потом найдешь? Подвывая от плача, в отчаянии сжимаю кулак и бью по льду – только бы до нее добраться! Если бы я разбила этот панцирь, она бы вернулась. У меня снова была бы мама!

Она бы качала меня и гладила мои волосы, ласково шептала на ухо: «Я тебя вижу, малышка».

Изо всех сил колочу по льду: мамина голова вот-вот оторвется! И тут, словно у детской игрушки, она со щелчком встает на место. Я все продолжаю бить, уже двумя кулаками, и наконец во льду появляется тоненькая трещина. Я спасу тебя, мамочка! Ты не бойся. Мы будем вместе, и никто нас больше не обидит, никто не разлучит.

Я просто хочу к тебе прикоснуться. Провести рукой по нежной щеке. Как мне было плохо без тебя! Как тяжело!

Лед с треском разлетается на куски. Я падаю вниз, в обжигающе холодную воду, и мир погружается во тьму.

Обоняние, по утверждению некоторых ученых, является важнейшим из наших чувств.

Многие в научном мире считают, что у наших многоклеточных предков обоняние развилось первым из пяти чувств. Возможно, в этом и есть причина того, что ЗАПАХ вызывает столь яркие воспоминания.

Такое случалось с каждым из нас. Ты идешь по улице, мимо проходит кто-то, у кого парфюм как у твоего старого друга или любимого человека, и этот аромат, словно машина времени, в мгновение ока переносит тебя в другое время и место.

Наши воспоминания – не только образы, звуки и ощущения, но еще и запахи, ароматы, что текут, словно реки, в глубине наших душ.

Расскажите о запахах, которые помогают вам путешествовать во времени.

Государственный обвинитель против Хенрика Хайлендера, июль 2026

Приложение P:отрывок из дневника Йоханны Хайлендер, глава № 4

(Перевод с финского)

Костры. Для меня нет ничего уютнее, чем их земляной, древесный аромат – сухой и резкий. Он возвращает меня в детство, к тем дням, когда я сидела у бабушки на коленях в этой самой хижине. Когда знала о мире достаточно, чтобы мне стало любопытно, но не так много, чтобы его бояться.

К дням, когда в моей жизни еще не было Хенрика. Когда я не чувствовала, как он наваливается на меня в темноте или сдавливает железными руками мои бедра, стоя у меня за спиной.

К дням, что были еще до того, как в мою жизнь пришел постоянный страх, а за ним – полное бесчувствие.

Уверена, вы хотите спросить, почему я не ушла. Почему столько лет терпела и не сбежала?

Сколько-то лет назад я собрала чемоданы и купила билет на ночной паром в Хельсинки. Затем поздно вечером, пока Хенрик работал у себя в кабинете, вынула из кроватки маленькую Инку и тихо спустилась вниз, прижимая к себе ее теплое сонное тельце. Однако Хенрик с самого начала все знал, ведь за мной следили его люди. В тот вечер он поджидал меня в коридоре, дрожа от ярости. После этого все стало еще хуже. Я начала бояться, что он убьет меня, и больше сбежать не пыталась.

В хижине всегда сумрачно, даже в полдень. Сумрачно и одиноко. Но мне это по душе.

Сколько времени я здесь провела? Не помню. Дни, недели? Месяцы?

Я сплю, разлагаюсь. Я разбита. Кто я такая – человек, смотрящий в зеркало, или отражение, что глядит сквозь стекло? Уже не знаю. Но я чувствую запах дыма, вижу, как танцует пламя, и оно дарит мне утешение. Напоминает, что огонь всемогущ и в нем бушует ярость несправедливо обиженных.

Огонь может принести внезапную и быструю погибель.

Джорди

Где я? Лежу на спине. Меня завернули во флисовое одеяло, и я в нем как в коконе. Под головой – большая мягкая подушка. Вверху горят светильники-споты, наполняя комнату мягким персиковым светом. Играет веселенькая музыка. Голова просто раскалывается.

Хочу приподняться, но локоть соскальзывает, и я плюхаюсь обратно. Я не на кровати, это больше похоже на массажный стол. Вся дрожа, перекатываюсь на бок. Ну вот, угадала: в углу вижу столик, уставленный ароматическими маслами и бессмысленными вазочками с галькой внутри.

Что я делаю в массажном салоне?

– А, вы уже проснулись.

В комнату входит женщина с безупречным макияжем и улыбается мне.

– Меня зовут Сильви. Как вы себя чувствуете?

Озираюсь, ничего не понимая. Как я сюда попала? Сама или кто-то меня принес? На мне чужая одежда: чистые и сухие спортивные брюки с логотипом гостиницы. Значит, кто-то меня переодел.

– Я не… А что случилось?

На Сильви босоножки и графитово-серый халат. Золотистые волосы скручены в тугой узел.

– Инка нашла вас в озере за хижиной миссис Хайлендер. Вы провалились в полынью.

Она выдвигает ящичек и достает коробку спичек.

– Инка спасла вас, мисс Сантьяго. В такой ледяной воде человек погибает за считаные секунды.

Поправляю воротник незнакомого худи. В голове дрожат обрывки воспоминаний. Застывшее озеро, мамино лицо подо льдом.

Не могу поверить, что я пошла туда одна в самый разгар снежной бури. Это же верное самоубийство.

– Но не волнуйтесь, – продолжает Сильви, зажигая спичку. – Вы очень сильная, и медсестра не обнаружила у вас никаких травм.

Я в замешательстве наблюдаю, как она зажигает большую цилиндрическую свечу, затем трясет длинной спичкой, чтобы погасить пламя.

– Сейчас вам нужно тепло и горячее питье. – Сильви прячет коробку обратно в ящик. – Могу я предложить вам травяной чай? У нас есть голубой лотос, зеленый геммайтя[21], бутоны роз, мадагаскарский чай с ванилью и специями…

Выбираю не глядя, только бы она замолчала. Мне надо подумать, сложить все кусочки пазла.

Мой телефон лежит на полочке рядом с массажным столом и мигает, показывая, что пришли новые сообщения. Когда я упала в воду, он, скорее всего, был у меня в кармане. Удивительно, как это он не намок и все еще работает. Однако, глядя на него, я думаю о другом: вспоминаю видео, которое месяц назад было популярно в «Тик-Токе». Там рассказывали о специальных приложениях-трекерах. О том, как точно они стали определять координаты; как мутные типы из даркнета могут за деньги взломать чужой GPS, и ты получаешь возможность следить за каждым шагом этого человека.

Какого черта Инка делала в лесу возле озера? Не слишком ли удачное совпадение, что она проходила мимо именно в тот момент, когда я упала в воду? Как сказала Сильви, в такой воде человек замерзает очень быстро – то есть меня должны были вытащить немедленно.

А это значит, что либо я самая везучая девушка на свете, либо Инка точно знала, где я нахожусь.

– Ну вот, – весело глядит на меня Сильви и ставит на полочку мой горячий чай.

Уже не помню, что я заказывала. Молча наблюдаю, как она двигается по комнате – складывает полотенца, наводит порядок в ящиках, споласкивает и протирает чайную ложечку.

Пока я слежу за уверенными, четкими движениями ее рук, в мои ноздри проникает аромат. Цитрусовый, терпкий, он быстро набирает силу и повисает в воздухе.

– Что это… откуда так пахнет? – спрашиваю я, оглядывая маленькую комнату, и наконец останавливаю взгляд на чашке.

Но чай не может так пахнуть – аромат слишком сильный.

Сильви отвечает, не оборачиваясь:

– От свечи, мисс Сантьяго.

Мое сердце подпрыгивает и начинает биться гулко и часто. Это не просто знакомый запах – он мне очень дорог. Он остается со мной всю жизнь.

– А… что за аромат?

Сильви поворачивается, удивленно поднимает брови:

– Простите?

– Какие ароматы в свече? – повторяю, тыча пальцем в воздух.

– Ах, вы об этом! Ну… – Она приседает, вглядываясь в наклейку. – Ананас и пассифлора. Очень… энергично, я бы сказала.

Прижимаю одеяло к груди. Так пахло от мамы! Это был ее фирменный запах. Думаю, эти духи она сделала сама – чтобы привлекать клиентов, наверное. У меня почти не осталось воспоминаний о ней, но этот аромат я помню прекрасно. Он у меня в крови.

В комнате всего одно окно. Мой взгляд минует узкие ленты ручьев и окруженные камнями водоемы, устремляясь к главному зданию гостиницы, где камины и лампы светятся сквозь хаос метели.

Кто-то делает все это нарочно. Хочет, чтобы я сошла с ума!

– Где вы взяли свечу? – спрашиваю я, резко поднимаясь.

Сильви склоняет голову набок, как птица:

– Что вы хотите?.. Я не совсем вас понимаю.

– Мне нужно знать, где вы ее нашли.

– Н-не знаю, – запинается она, смутившись. – Простите. Сегодня не моя смена.

– Мать вашу, а чья тогда?

Сильви испуганно сжимается, на щеках горят пунцовые пятна. Мне немного стыдно, что вспылила, но мое терпение на пределе.

– Нашей консьержки. Это она выбрала свечу. Наверное… Я уверена, она хотела, чтобы вы успокоились после несчастного случая.

Сильви сжимает кулачки, заслоняя ими солнечное сплетение, и обиженно надувает губы. Она или прирожденная актриса, или действительно не имеет к этому никакого отношения.

– Надеюсь, аромат вам нравится.

К нам кто-то тихонько стучит.

– Минуточку, – извиняется Сильви.

Приоткрыв дверь, она выглядывает в щелку.

–Mitä sinä teet? Minulla on vieras täällä[22].

Разговор короткий и напряженный. Сильви нервно одергивает халат и закрывает дверь.

– Мисс Сантьяго, я… – Она почему-то избегает смотреть мне в глаза. – Мне очень жаль вас беспокоить, но всех гостей просят пройти в бар, который находится в цокольном этаже… просто на некоторое время, пока не уляжется буря. Возможно отключение электричества, и в цоколе самое безопасное для гостей место.

– Самое безопасное? – спрашиваю я, прищурившись. – Что вы имеете в виду?

– Там есть отдельный генератор, на случай

Я снова смотрю в окно, за которым пушистые хлопья снега кружатся в безумном вальсе.

Хватит с меня этих игрищ.

Послание на зеркале, ногти, рассыпанные по кровати, мамина рекламная листовка. Не знаю, чего там добивается Инка, но я не собираюсь терпеть все это дальше!

– Ваша консьержка там будет?

Я спускаю ноги на пол. Вставая, замечаю странную медлительность своего сознания, будто мое тело и мозг работают на разных скоростях.

Сильви с радостным видом хлопает глазами.

–Kyllä… kyllä, – отвечает она и тут же поправляет себя: – Да, конечно. Инка будет с нами. Она будет там.

Я хватаюсь за край стола, изо всех сил сжимаю пальцы.

За прошедшие двое суток все перевернулось с ног на голову. Я потеряла друзей и работу, но это, возможно, к лучшему. У меня отстойная репутация, и мечта построить в фавеле школу – сделать в этой жизни хоть что-то достойное – теперь еще дальше от воплощения, чем когда-либо. Матео правильно сказал: даже если у меня будут деньги, кто примет меня всерьез? Это просто смешно.

Я так дальше не могу. Кто-то должен объяснить, что происходит в этой гостинице и почему в итоге я, сломленная и одинокая, пыталась утопиться в ледяном озере.

Кто-то должен ответить за то, что он со мной сделал.

Бет

Метель завораживает: кипящая снежная завеса вьется, кружит, белые хлопья несутся над террасой, словно опаздывая куда-то. Мои глаза опухли от слез и слипаются, в горле пересохло.

С тех пор как Джеймс ушел, я так и застыла.

Неизвестно, сколько времени прошло, – может, час, а может, и больше. Я лежу, свернувшись калачиком на кровати, и смотрю в окно, изредка соскальзывая в тревожную полудрему и снова просыпаясь. Чувствую себя опустошенной, истерзанной до предела алкоголем и ссорами. Изменой.

Потому что это измена, разве нет?

Засыпать сообщениями другую женщину, пытаясь затащить ее в постель. Да, Джей не прикасался к Джорди, однако неверность в наши дни – это не просто физический контакт. Ты можешь крутить цифровой роман, даже не выходя из спальни. Можешь разрушить брак парой глупых движений пальца по экрану смартфона.

Его сообщения до сих пор на большом экране. Дразнят меня. Я пробовала выключить телевизор, но он каким-то образом включился снова, напугав меня. Как они вообще туда попали? Быть может, виноват все тот же сбой, из-за которого в колонках звучала запись моего сеанса терапии? Или же здесь творятся какие-то более темные дела? Возможно, мне стоит спуститься к администратору, устроить сцену, потребовать скидку или какие-то бесплатные услуги в качестве компенсации, пригрозив раздуть скандал в соцсетях. У бразильцев сработало, но я на такое не способна. Я не жалуюсь и не поднимаю шума, просто терплю, опустив глаза. Позволяю вытирать об себя ноги.

Кроме того, сомневаюсь, что здесь виноват персонал гостиницы. Если это какой-то великий заговор, тогда, скорее, ответственность нужно возлагать на Флетчера Рена, парня из «Смол-ток». Он богат, влиятелен, и у него уже есть мои данные. Такие случаи не редкость: клиенты постоянно судятся с большими компаниями за вторжение в частную жизнь. Вполне логично будет задаться вопросом: а не он ли за всем этим стоит? И нет ли у него какого-то скрытого мотива?

Перекатываюсь на другой бок; рука, на которой я лежала, совсем затекла. Встаю и начинаю разминать ее, оглядывая номер. Кругом бардак. Вчера, когда мы легли, я была пьяна в стельку, и теперь повсюду валяются телефонные зарядки, косметика и всякая мелочь. Наш чемодан так и стоит открытым с тех пор, как Джей второпях одевался, а на полу рядом печально валяется его новая кожаная куртка.

Я поднимаю ее и подношу к лицу, с наслаждением вдыхая землистый аромат. Эту куртку я купила Джеймсу в подарок на свадьбу, но оказалось, что подарком она стала больше для меня самой. Джей ее почти не носил, и потому она пахнет не им, а только кожей и дешевыми молниями, и этот запах моментально отправляет меня в прошедшие деньки.

Вечер пятницы. Распахивается дверь, входит отец. Всю неделю он колесил по городам и весям, продавая посудомойки и обогреватели добрым жителям Британии. Трудился не покладая рук, чтобы прокормить семью. В коридоре он хватает меня на руки первой – я ведь его любимица – и крепко-крепко прижимает к груди. От его коричневой куртки пахнет латунью и коровьей кожей, и все мое тело поет, а щеки болят, потому что я улыбаюсь до ушей. В моей жизни не было ничего счастливее этих моментов, когда я оказывалась в теплых, уютных папиных объятиях. Я знала сердцем, что в них – мое надежное убежище и что он никому не позволит меня обидеть.

На самом деле большую часть времени папа не работал. Мы, дети, понятия не имели, что, когда отец появлялся на пороге с пакетами, набитыми попкорном, шоколадками и дисками с видеоиграми, он почти всегда возвращался к нам из дома своей второй семьи или приезжал после трехдневного загула в каком-нибудь богом забытом уголке страны, где он ухлестывал за женщинами и проигрывал наши сбережения.

Пока мы были маленькими, мама заботилась о том, чтобы мы не узнали правды, и для нас Томми Вейкфилд был непогрешим. Ему ничего не стоило казаться героем в глазах детей. А вот она смотрела на него совсем по-другому.

Разводились они кошмарно. Однажды ночью, когда я приехала домой из университета на Рождество, устроили страшный скандал прямо на улице. Помню, как в домах вдоль дороги включался свет и соседи выглядывали из окон. Какой же был позор!

После этого о грехах папаши узнали все, потому что мама орала на всю улицу. Это стало преследовать нас, как проклятие. В закусочной, где продавали рыбу и чипсы, и в местном пабе люди шушукались у нас за спиной, обсуждая, как Дебора и Томми Вейкфилд крыли друг друга последними словами прямо у себя на крыльце, ни стыда у них, ни совести. Это были обычные грязные сплетни, но мне хотелось провалиться сквозь землю. Годами я мечтала найти мужчину, похожего на отца, – веселого, общительного, компанейского, – но мечте быстро пришел конец. Я поняла, что у такого характера есть своя цена. И цена немалая. Тогда я решила, что заведу семью с обычным, надежным парнем, который любит футбол, имеет постоянную работу, не играет на пианино, не отращивает волосы и не ездит на мотоцикле. Может быть, даже таким, кому немного

И вот каким-то образом после всех моих предосторожностей, расчетов и торжественной клятвы не повторить маминых ошибок это все равно случилось.

Я вышла за копию отца!

– Дорогая моя! – радуется мама, сняв трубку. – Какой замечательный сюрприз! Как проходит твой медовый месяц?

Я звоню матери очень редко, но сейчас мне просто необходимо услышать ее голос. Разговор с ней меня успокоит, отвлечет от тяжелых мыслей.

Мой взгляд застывает, устремившись в одну точку.

– Д-да, да… мы шикарно проводим время.

– Я видела ваше селфи с шампанским в инстаграме. Очень красивое! Видно, что вы оба счастливы.

Понимаю, что она ждет от меня подтверждения.

– А… ну да, так и есть.

– И чему же я обязана таким редким удовольствием?

Хмурюсь.

– Ну я же не настолько редко звоню.

– Я несколько месяцев ни слова от тебя не слышала, Бетти, – говорит она с шутливым упреком. – У вас там все нормально?

Вот бы рассказать ей, что случилось и что наделал Джеймс! Но я не могу решиться – у меня тогда будет истерика.

– Ничего… я просто хотела поболтать.

– Понятно. Очень мило с твоей стороны.

– Немного домой хочется.

Мама беззвучно смеется:

– Вот глупая!

В трубке слышно, как позвякивает чайная ложечка, пока мама размешивает сахар.

– Ты хочешь домой в свой медовый месяц? Это золотое время, девочка. Бери от жизни все, пока можешь. А где Джеймс?

– Он… ну он просто… – я наспех сочиняю историю, – пошел забрать что-то из машины.

– Обними его от меня, когда вернется. Уверена, уж он-то разгулялся в этом вашем «Кувал… Куванстине», или как его там. От бильярдного стола, наверное, не оттащить.

Я молчу. Кусаю ноготь, глядя застывшим взглядом в метель за окном.

В трубке слышно, как шаркают ножки стула, когда мама садится.

– У тебя точно все в порядке, милая?

Закрываю глаза. Спросить бы, как она поняла, что пора? Как решилась бросить отца? Однако у нее на это ушел не один десяток лет, а меня трясет при мысли о том, что придется из страха тянуть с разрывом. Если Джеймс и в самом деле такой человек, нужно его бросить сразу, нельзя годами набираться смелости. Не буду я наступать на те же самые грабли!

– Да, все хорошо. Устала просто. Поздно легли вчера. – Выдыхаю, стараясь взять себя в руки. – Лучше расскажи, как там у вас дела.

– Представляешь, – начинает мама, радуясь, что можно посплетничать, – на Уинсдейл-роуд открылся новенький супермаркет, прямо рядом с нашим старым продуктовым, и я тебе скажу, это наделало шума…

Пока она говорит, я бесцельно кружу по комнате; улыбаюсь, слушая знакомые интонации. В детстве я маму почти не замечала, высокомерно заключив, что она совсем не то, что мой веселый отец. Я воспринимала ее как должное, а теперь об этом жалею.

Включаю громкую связь, бросаю телефон на кровать и начинаю одеваться. Пока мама рассказывает, какими панелями обшила стены ее сестра, я натягиваю джинсы и вдруг замечаю, что на прикроватной тумбе валяется бутылочка из-под вина. Вспоминаю, что эту бутылку я вытащила ночью из мини-бара, и чувствую, как волосы шевелятся на голове: я была в стельку пьяна и даже не задумалась, сколько это вино может стоить и сколько мы потратили за вечер на коктейли, шампанское и ужин из трех изысканных блюд.

С тех пор как мы сюда приехали, я боялась открывать банковское приложение, но рано или поздно придется посмотреть правде в глаза. Один только счет за номер выйдет тысяч на шесть, а сверх того мы легко и непринужденно потратим еще сотни фунтов.

Мне нужны бабушкины деньги. Сейчас.

– …И в этот самый момент, – продолжает мама, – из химчистки вылетает Памела, а из кармана пальто у нее торчат старые колготки в сеточку…

– Мам, ты не могла бы кое-что для меня сделать?

От неожиданности она теряется на секунду.

– А… да, конечно. Что тебе нужно?

– Да просто… Извини, что занудствую, но ты можешь перевести мне бабушкины деньги? Прямо сегодня.

Пауза.

– Бабушкины деньги?

Она прихлебывает чай. Как-то слишком уж медленно.

– Зачем тебе деньги?

Начинаю застегивать блузку.

– Так, ничего серьезного. Подумала, что хорошо было бы… уже все уладить.

Мама тихонько покашливает, прочищая горло.

– Ты говорила, в ближайшие лет пять вы не собираетесь покупать жилье. Хотела подождать, пока не начнете зарабатывать больше.

Где-то внутри меня шевелится паника. Пуговицы блузки вдруг кажутся слишком мелкими для пальцев.

– Да, я помню, но… можешь просто мне их перевести? Уже закончим с этим, и все. Можно ведь открыть вклад, и тогда еще накапают проценты. Мам, давай…

– Ладно. Послушай.

Замираю возле кровати, так и не застегнув блузку. Не нравится мне мамина интонация. Ни капли не нравится.

– Денег больше…

Хватаю телефон и выключаю громкую связь. Холодея внутри, сажусь на кровать.

– Мам, что с деньгами?

– Их больше нет.

Мне кажется, что в номере сверкнула молния. Наклоняюсь вперед, качаю головой, прижимая телефон к уху.

– В каком смысле – нет?

Она тяжело вздыхает:

– Их украл твой отец.

– Что?

– Я хотела сказать тебе, доченька. Правда хотела… – лепечет мама, теряя самообладание. – Деньги были на нашем старом общем счете, и я забыла закрыть ему доступ, а у него был пароль.

– Боже… мой.

Меня охватывает паника. Воздуха не хватает.

– Я попробую их вернуть, Бет. Обещаю. Но… – У мамы вырывается стон. – Банк сказал, что тут ничего не поделаешь, поскольку счет был общий. По закону отец имел такое же право на эти деньги, как мы с тобой.

Я встаю, каменея от ярости, и упираюсь ладонью в стену.

– Хоть на что он их потратил?

– В основном на азартные игры. – Теперь в мамином голосе звенят стальные нотки. – А еще подруга видела его пару раз в квартале красных фонарей.

Я не знаю, что сделать – разрыдаться или пробить дыру в штукатурке? Не могу поверить, что все это происходит на самом деле.

– Но ты можешь пока обойтись без них, правильно? – спрашивает мама с надеждой, и мое сердце сжимается

Как тяжело ей было держать это в тайне и ждать того дня, когда придется во всем признаться…

– Ты же все равно хотела повременить с покупкой дома. А позже мы все уладим. Что-нибудь обязательно подвернется. Так оно всегда и бывает.

Обреченно смотрю в потолок. Мы в серьезной беде: мне не потянуть даже долг по кредитке с этими процентами, а что уж говорить о счете, который нам выставят перед отъездом из «Кувастина». Я буду в долгах до конца жизни. Со своей учительской зарплаты я такую сумму никогда не выплачу.

Стискиваю зубы, чтобы не зареветь.

– Мам, как он мог так с нами поступить?

– Послушай, Бетти. У твоего отца есть такая неприятная черта… Я лишь недавно это поняла, после стольких-то лет. Когда тебе кажется, что дело плохо, дальше некуда… обычно все становится еще хуже.

Нетвердо стоя на ногах, одной рукой вцепившись себе в волосы, я поворачиваюсь к скриншоту, застывшему на огромном экране нашего телевизора, – цепочке личных сообщений, которые Джеймс отправил Джорди. В голову приходит мрачная мысль: возможно, вот так мой отец обманывал бы маму, если бы тогда, двадцать лет назад, у них был инстаграм. Намного проще, чем гоняться за юбками по барам и клубам или снимать проституток. Скучновато, зато никакого риска. Можно заниматься этим, когда ты под одной крышей со своей второй половинкой.

– Мам, я…

И тут происходит что-то невозможное – к стопке сообщений на экране добавляется новое. Затем еще одно. Я в замешательстве хлопаю глазами и внезапно осознаю, что именно мне показывают.

Это не скриншот, а живая трансляция!

Привет, малышка! Я в баре. Пропустим по бокальчику? Угощаю;) Давай покувыркаемся вместе, Джорд. Ты же хочешь.

Растерянно смотрю на экран, кровь кипит от адреналина. Прямо у меня на глазах в реальном времени мой муж отправляет в топку наши отношения!

В телефоне волнуется мама, не понимая, почему я замолчала. А под сообщениями Джеймса тем временем появляется бодренький значок: три точки, пляшущие, как лодочки на волнах.

Она отвечает!

– Боже! Нет… прекратите…

– Элизабет, что там? Что случилось? Доченька, поговори со мной…

Роняю телефон, и мамин голос теряется вдалеке. Меня бросает в жар, стены давят, голова идет кругом. Не могу больше здесь оставаться. Нужно выйти из этой комнаты!

Распахиваю дверь и, едва не падая, вылетаю в коридор. Должно быть, я двигалась слишком быстро для своего похмельного тела – чувствую, что теряю сознание, и хватаюсь за дверной косяк.

Картинка перед глазами плывет. А дальше – тьма.

Флетчер

Дальше по коридору кто-то лежит. Кому-то из гостей стало плохо?

Подбегаю. Это британка, Бет. Она без сознания, изможденное лицо бело как мел, спутанные волосы прилипли ко лбу и щекам.

Опускаюсь на колени:

– Бет? Вы меня слышите?

Сначала она не реагирует, но, когда я кладу руку ей на плечо, начинает приходить в себя.

– Бет? Что с вами? Где ваш муж?

Она открывает глаза, убирает волосы с лица. Едва узнав меня, цепенеет от ужаса.

– Нет… нет, не трогайте меня!

Морщась, с трудом садится и отползает к стене.

– Уходите!

– Тише, тише, – поднимаю обе руки. – Успокойтесь. Все в порядке.

– Нет, не в порядке, – упрямо трясет она головой, тараща глаза. – Все кончено. А виноваты вы!

– Почему? В чем моя вина?

Плечи Бет вздрагивают, изо рта вырывается судорожный всхлип. Она кладет на горло руку.

– Весь этот кошмар, что здесь творится… он из-за вас. Я знаю. Я никому не говорила о «Смол-ток».

По-прежнему сидя на корточках, подаюсь вперед:

– Расскажите, что случилось.

Она дрожит и часто, прерывисто дышит. Моргает, чтобы убрать слезы с глаз.

– Вы сами знаете. Продали записи моих сеансов отелю, а потом включали их у нас в номере… и взломали телефон Джеймса… и теперь все кончено. Все кончено.

Я прикрываю ладонью рот, вспомнив, как Бет вела себя вчера в обсерватории. Так вот за что она меня ругала – в номерах транслируют личные записи из «Смол-ток»! Но, ради всего святого, зачем? И как они их раздобыли?

В голове далеким тревожным эхом звучит голос начальника моей службы безопасности: «Вы не замечали ничего странного? Боюсь, кто-то хочет разнюхать о вас побольше… Стоит ли подвергать себя риску ради какого-то отпуска?»

– Послушайте, Бет. – Снова касаюсь ее плеча, и на этот раз она не отодвигается. – Я тут ни при чем, поверьте.

Она поднимает глаза и смотрит на меня как растерянный ребенок:

– Откуда я знаю, правду ли вы говорите?

– Со мной происходит то же самое.

Бет выпрямляет спину. Похоже, ей теперь хочется сказать мне пару ласковых, однако нам сейчас нужно подумать о персонале гостиницы. Весь предыдущий час я просидел в интернете, стараясь найти в шведском реестре умерших информацию о мертворожденном брате Инки. Я убежден, они с Хенриком что-то скрывают: в списках за последние пятьдесят лет нет ни строчки о Руско Хайлендере.

Тихо, но настойчиво обращаюсь к Бет:

– Те, кто за этим стоит, знают вещи, которых им знать не положено, и я думаю, что Хенрик и его до…

– Простите, что перебиваю.

Бет поднимает голову, и я резко оборачиваюсь.

Перед нами стоит Инка.

– Вам нужна помощь? – спрашивает она с невинным видом.

Нервно оттягиваю воротник. Давно ли она подошла? Успела услышать об утечке данных из «Смол-ток»?

– Нет… кажется, все нормально.

Помогаю Бет встать.

– Мне просто стало нехорошо, – бормочет она, поправляя блузку.

Пока Бет пытается привести в порядок волосы, дочь Хайлендера молча созерцает ее неопрятный вид и заплаканные глаза.

– Мне придется проводить вас в цокольный этаж. Надеюсь, вы не против, – наконец говорит Инка, сцепив пальцы рук на животе.

– Зачем это?

– Буря усилилась, – кивает она в сторону занесенного липким снегом окна в конце коридора. – Могут возникнуть проблемы с электричеством, так как на линии в такую непогоду случаются обрывы. Цокольный этаж – наиболее безопасное место: там есть собственный генератор. Мы, конечно же, накормим и напоим вас.

В нерешительности потираю шею. Инке я не доверяю ни капли, но как тут отказаться? Нужно делать вид, что мы ничего не подозреваем. Кроме того, в баре к нам присоединятся другие постояльцы, и тогда мы сможем с ними переговорить, закинуть пару-тройку удочек. Узнать, какие пожары стараются раздуть отец и дочь.

– Спасибо, что не бросили нас.

Подставляю Бет локоть, но она качает головой, одергивая манжеты блузки. Поворачивается к Инке:

– Значит, мы идем в бар?

– Да.

Бет возмущенно сопит, ее щеки и шея покрылись пятнами. Мысль о том, что

– Все нормально? – спрашиваю одними губами, и она торопливо кивает.

– Лифт в той стороне, – говорит Инка. – Следуйте за мной.

Пока мы шагаем по коридору, я со стыдом вспоминаю, как неуклюже оправдывался сегодня, когда проник в тот закрытый коридор. Хайлендер и его дочь копались в личной информации гостей, а я за ними шпионил. Кто бы поверил, что я забрел туда случайно? Предлог был смехотворный, и мы все это понимали. Наша взаимная ложь тоньше паутинки и вот-вот порвется.

В лифте Инка быстро жмет на кнопку цокольного этажа, и мы в напряженной тишине погружаемся в чрево гостиницы. Я смотрю в зеркало, вспоминая тот жутковатый фокус, который мне показали в день приезда, – старую фотографию, оживленную искусственным интеллектом. Мое лицо менялось, молодело, и юный двойник, глазеющий на меня с той стороны, выглядел до мурашек настоящим. С тех пор я всегда ходил по лестнице из страха еще раз увидеть что-то подобное. Мне бы и сейчас отвернуться, но устоять я не в силах и снова встречаюсь взглядом со своим отражением.

Теперь Флетчер в зеркале стал немного старше – ему недавно исполнилось двадцать. Одет аккуратно – в рубашку с воротничком на пуговицах и блейзер. Позирует на лестнице нашего дома в Бель-Эйр. По бокам стоят нарядные по случаю воскресенья родители. Отец зажал в зубах свою фирменную сигару, и я клянусь, что почти чувствую запах дыма, что поднимается над ее тлеющим кончиком, – густой пряный аромат с нотками горелого мускуса, характерный для кубинских сигар. И по сей день стоит мне только его почувствовать, как я сразу переношусь в детство. После ужина отец достает из коробки сигару «Монтекристо», чтобы совершить свой ежевечерний ритуал, и пряный аромат растекается по дому, наполняя каждый уголок.

Фотография, внутри которой я сейчас оказался, была сделана за несколько месяцев до того, как наша семья распалась навсегда.

«…Пока не одумаешься, тебе в этом доме не место…»

«…Ты слышал, что сказал отец, Флетчер? Убирайся с глаз долой!»

Первым мальчиком, которого я поцеловал в своей жизни, был Элайджа Мейфер. Случилось это на летних каникулах, когда я, окончив колледж, вернулся домой. Мои родители устроили в тот день свою легендарную садовую вечеринку – она была ежегодной традицией семейства Рен. Сияло калифорнийское солнце, шампанское текло рекой, а возле дома собрались друзья, соседи и почетные гости из числа местных высокопоставленных лиц.

Мы с Элайджей с детства вращались в одном кругу. Жили по соседству, учились в похожих школах, оба окончили магистратуру по психологии, я – в Стэнфорде, а он – в Гарварде. Мы не были близкими друзьями, но я чувствовал, что мы с ним похожи и он вполне может оказаться таким же, как я. В то лето что-то в нем расцвело: плечи стали шире, взгляд – уверенней. Мы захмелели, напившись мохито, и уединились в мамином розарии. Сидели, говорили о колледже и любимой музыке, о лучших сериях «Принца из Беверли-Хиллз» и о планах на будущее. Обо всем на свете и ни о чем в особенности. Никто из нас ни в чем не признавался, все случилось само собой. Мы просто поцеловали друг друга, и это было волшебно. Будто бы я только что научился дышать.

Сейчас, по прошествии лет, это кажется забавным. Все вышло как в избитом анекдоте: два голубка из Лиги плюща милуются в кустах, где их случайно застает садовник. Однако в реакции моих родителей не было ничего смешного. Я унизил их в глазах всего света, и они твердо решили меня покарать. Рены никогда не прощали обидчиков.

Они, я думаю, всегда подозревали, что я гей. Я об этом догадывался по тем косым взглядам, которые отец бросал на меня за ужином, по маминым постоянным упрекам, что я никак не заведу себе девушку. Уверен, они надеялись, что это лишь этап, который я перерасту, или, может быть, что отец вправит мне мозги с помощью виски, мужских разговоров по душам и язвительных шуточек насчет женщин. Однако ничего не получилось. Я остался таким, какой есть, и, когда они в конце концов убедились в этом, я стал им противен.

Отец назвал меня слабаком и дегенератом, а мать – закоренелым эгоистом, который намеренно разрушил их мечты о внуках. Братьев или сестер у меня нет, так что я нес факел в одиночку. Будущее, которое представляли себе родители, – семейные посиделки в Санта-Барбаре, сын и его красавица-жена, малютки Рен, скачущие вокруг, – исчезло, пошло прахом из-за моего постыдного извращения. Оно, помимо всего прочего, считалось грехом и ставило под угрозу их репутацию. Родители хотели, чтобы окружающие завидовали тому, как высоко взлетело благородное семейство, а не морщились, услышав о порочных наклонностях сына. Обезумев от стыда, я со слезами вымаливал прощение, но они были непреклонны. Они сказали, что не хотят меня больше видеть, и указали на дверь.

Удалили меня, как опухоль.

Все это пробудило страх, который долгое время таился в самой глубине моей души и который я никогда не решался высказать. Страх, что я чужой; что мои родные – люди одной плоти и крови со мной – меня не любят, а значит, любить меня вообще невозможно; что я какой-то неправильный человек и этот дефект не исправить.

«Ты же не голубой, Флетчер?»

С того дня я больше не встречался с Элайджей. Просто избегал его, не отвечал на звонки, пока он не бросил попытки связаться со мной. Со временем я замкнулся в себе, превратился в имитацию человека, корпоративного робота. Я на автомате прошел все процедуры, получил диплом и начал свой бизнес. Я посвятил себя разработке «Смол-ток» и стал глух ко всему, что не касалось работы: к дружбе, близости, любви. Кроме родителей и Джорди, я никогда ни с кем не обсуждал свою сексуальность и не собираюсь делать этого впредь. Не могу представить, что когда-нибудь обрету счастье с другим человеком.

Мать и отец были старше, чем родители большинства моих сверстников. Они много лет пытались зачать ребенка, а здоровье отца пошатнулось задолго до нашего разрыва. Он начал быстро угасать. В итоге у него нашли рак гортани – из-за сигар. Несколько лет назад он умер, и я впервые переступил порог его дома, приехав на похороны. Я надеялся, что мама после стольких лет оттаяла и что теперь, когда отца больше нет, она меня примет.

Однако было поздно.

Те слова, что она бросила мне, выставляя вон из дома, возможно, были сказаны в гневе, но время не лишило

Я украдкой смотрю на Бет, которая забилась в угол кабины и стоит, зажмурив глаза. Едва увидев ее за ужином в день приезда, я сразу понял, что ее сильно ранили и, скорее всего, это был кто-то из родителей. Я прекрасно знаю симптомы. Понимаю, как несколько жестоких фраз, услышанных от родного человека, могут отправить тебя в пике на всю оставшуюся жизнь. По ее виду было ясно, что она живет с этой болью уже много лет и что ей необходимо проработать это с психологом.

Какая горькая ирония.

– Это ваши родители, мистер Рен?

Лифт остановился. На меня задумчиво смотрит Инка.

– Простите, что? – слегка теряюсь я.

Она переводит взгляд на зеркало, в котором наш семейный портрет медленно тает, словно финальный кадр какого-то фильма.

– На фотографии. Это ваши мама и папа?

– Да, – отвечаю я, опустив взгляд на ботинки. Смотреть ей в глаза невыносимо. – Да, верно.

– По-моему, они вами очень гордились, – говорит она, и двери лифта открываются.

Джорди

Обстановка в баре нервная. Кажется, сюда набились абсолютно все. Люди теснятся небольшими группами, беспокойно стреляют глазами по сторонам. Мы будто ждем самолета в аэропорту, а рейс задерживают.

Само место атмосферное и с характером: стеклянные столы, шикарные отдельные кабинки, обитые кожей. За стойкой, на подсвеченных полках, выстроились бутылки с элитным алкоголем, а в углу на низенькой сцене сверкает, отражая свет ламп, рояль. Фоном играет неспешный джаз, но впечатление от него получается довольно причудливым, потому что лица у всех тревожные и злые. Похоже, не мне одной хочется поскандалить.

– Боюсь, я должна вернуться, – говорит Сильви, неловко улыбаясь мне.

Она еще не успокоилась после того, как я нарычала на нее в массажном салоне.

– Угощайтесь. Вот закуски, и можно выпить что-нибудь в баре. Все это за наш счет.

Она кивает на стол, где наспех расставлены блюда с копченой рыбой и этим кошмарным черным хлебом, который они тут едят.

Я вежливо киваю и стою, скрестив руки на груди. Чувствую себя ужасно неловко в безразмерных спортивных штанах с логотипом гостиницы. После купания в озере меня умыли, так что я еще и не накрашена. Даже не помню, когда последний раз появлялась на людях без макияжа и доспеха из брендовых шмоток.

– Инка сейчас придет, – добавляет Сильви и, слегка поклонившись на прощание, скрывается в толпе.

Глядя ей вслед, пытаюсь представить, что скажу консьержке. Достаточно ли будет просто пойти в атаку, требуя объяснить, что здесь вообще творится? С ее папашей это не сработало, а яблочки от яблони недалеко падают.

– Привет, красотка.

По бедру скользят чьи-то пальцы. Резко бью по ним и, развернувшись, вижу британца. Он слегка шатается и для равновесия прислонился к столу. В одной руке держит бокал с коктейлем, а другой трясет в воздухе – ей только что от меня досталось.

Парень щурится, стараясь сфокусировать взгляд.

Я презрительно кривлю губы:

– Какого черта?

– Ты ж меня помнишь. Я Джеймс.

Слова даются ему с трудом, и от него разит алкоголем.

– Ну… из бассейна.

– Да, помню. Не помню только, чтобы разрешала себя трогать.

– Ладно, ладно, – натужно смеется он. – Полегче на поворотах, дружище. Я просто общаюсь.

– Мы не друзья.

Он ставит бокал на стол и слегка приседает, чтобы лицо было вровень с моим. Глаза блестят, как у мальчишки-хулигана.

– Нет. А могли бы подружиться.

Как бы пританцовывая, виляя бедрами, он делает шаг мне навстречу.

– Могли бы сойтись поближе, да как следует!

Отступаю, но он загнал меня в угол, и деваться некуда. Оглядываю тускло освещенный зал, компании иностранцев, говорящих на непонятных мне языках и увлеченных собственными делами. Я вдруг остро чувствую одиночество. Матти и Роза должны быть где-то здесь, но я их не вижу. Тут слишком темно и слишком людно.

Джеймс упирается ладонью в стену над моей головой.

– Ну давай же, малышка. Я знаю, как тебе хочется.

– Отвали. Быстро.

Упираюсь ему в грудь обеими руками, но он сильнее и полон решимости. Это все равно что толкать скалу.

– Дразнишь меня?

Игривая интонация будто скисла, превратилась в совсем уж мерзкую.

– Знаю, что тебе нужно… Я за тобой слежу в соцсетях, – скалится он. – Сама напросилась.

Меня бросает в жар, а внутренний голос отзывается холодным шепотом: «Он прав – сама виновата. Так тебе и надо!»

– Ну же, не ломайся, – настаивает Джеймс, прижимая меня к стене.

Я выкручиваюсь, но он держит крепко и коленом раздвигает мне ноги. Шепчет, касаясь губами уха:

– Никто не смотрит. Можно прямо здесь, я быстро.

– Давай притворимся, будто ты этого не…

Закончить фразу я не успеваю, потому что он начинает лапать мою талию, бедра. Просовывает под одежду холодную руку и пытается ухватить мои груди – тискает, жмет, царапая ногтями кожу. От его дыхания шея стала влажной. И тут в мозгу вспыхивает картина из далекого прошлого.

Полночь где-то на задворках Вила-Сомбра. Я просыпаюсь оттого, что мне зажали рот рукой и кто-то пытается силой раздвинуть мои ноги. За поясом у незнакомца пистолет.

Хотя мне всего девять лет, но со мной такое случалось довольно часто, и я уже выучила, что лучше не сопротивляться. Как ни рыдай, сколько ни зови на помощь, никто не придет.

– Джей?

Женский голос с британским акцентом выдергивает меня из прошлого. В дверях стоят трое: консьержка, тот напыщенный американец и… жена Джеймса.

Он замирает. Ее лицо совсем побелело.

И тут вырубается свет.

Мы переходим к последней части зеркального дневника.

Надеемся, теперь вы лучше чувствуете свою связь с прошлым и воспоминаниями, которые создали вас такими, какие вы есть. Верим, что вы стали ближе к друзьям, родным и… к самим себе.

Ждем не дождемся, когда вы приедете в «Кувастин», где эти воспоминания будут воссозданы для вас лично с ошеломляющей точностью и во всех красках.

Эти драгоценные моменты оживут в вашей памяти, и мы надеемся, что после отдыха здесь ваша жизнь станет богаче, счастливые переживания – глубже, а цвета – ярче.

Вы лучше представите, что ждет вас в будущем.

И потому в финале мы дадим вам одно простое задание.

Расскажите, о чем вы мечтаете.

Государственный обвинитель против Хенрика Хайлендера, июль 2026

Приложение Q:отрывок из дневника Йоханны Хайлендер, глава № 5

(Перевод с финского)

Я мечтаю о своем потерянном детстве.

О родных, которых давно не видела, о счастливых днях среди снегов, о северном сиянии

Я мечтаю о первой любви, о том, как все было тогда, еще до того, как Хенрик переменился. Помню, как привезла его сюда через пару месяцев после свадьбы и как мое сердце пело от радости, когда он восхищался красотой озер, деревьев и тундры. Он тоже влюбился в это место. Я призналась, что в старости хочу однажды снова поселиться в Сюнккасало, и он сказал, что привезет меня сюда, когда мы оба станем седыми стариками, и построит для нас дом. Волшебное убежище среди лесов.

Однако со временем я все больше забывала родные места. Мы осели в Стокгольме. Путешествовали по делам Хенрика, но в Финляндию не возвращались. Родственники, которые еще были живы, стали для меня почти чужими, и я осталась одна носиться по волнам, как лодка без якоря.

Конечно, у меня была моя дорогая дочка, но все же каждую секунду каждого дня я чувствовала себя одинокой. Сама себе напоминала бесплотный призрак.

Однажды, много лет спустя, Хенрик объявил, что намерен сдержать обещание. Он посетил Сюнккасало с инвесторами и получил разрешение построить лесную гостиницу, гармонично объединив ее с дремлющими домами моих предков. События развивались быстро, как оно обычно и бывает у Хенрика, и не успела я опомниться, как уже ехала домой.

Я думала, что наконец снова стану счастливой.

А потом я приехала и увидела, что он натворил. Он сровнял мою деревню с землей. Осталось только три хижины. Остальные он выкопал, разобрал и превратил в золу и угли.

Я сказала ему, что это неправильно, что местная администрация отправит его за решетку, но он уже заплатил кому надо, и все сошло ему с рук. Я безутешно рыдала, и Хенрик пришел в ярость.

– Ты же хотела домой! – бушевал он за закрытыми дверями, а на публике рассказывал, как сохраняет мое наследие.

На самом деле он поступал наоборот.

Моя психика и так уже была разрушена постоянными переменами его настроения: он то издевался надо мной, то был внимателен и нежен. Изо дня в день я не могла угадать, что за человек сегодня мой муж, и это раскололо меня надвое. Я потеряла счет времени, огромные периоды жизни стираются из моей памяти, и мой разум блуждает в тумане. Я себя потеряла.

После стольких лет Хенрик совершенно не ожидает, что я дам ему отпор. Потому что старые женщины невидимы, помните? Мы идем по жизни никем не замеченные, и мир не обращает на нас внимания. Недооценивает нас.

Мой муж хочет войны, и он ее получит.

Глаз за глаз.

Бет

Вокруг темно, хоть глаз выколи. Я ничего не вижу.

– Леди и джентльмены, пожалуйста, сохраняйте спокойствие! – Сквозь возмущенный гул пробивается голос сотрудника гостиницы. – Ничего страшного не произошло…

Прижимаю обе руки к груди, прерывисто дыша; мне в собственной коже тесно. Так вот к чему все шло? Сложилось одно к одному. Я бронирую гостиницу в далекой Лапландии. Джеймс ночь за ночью сидит в кровати, пожирая глазами полуголых инстаграмщиц. Джорди приезжает в гостиницу одновременно с нами и объявляет, что собирается переспать со своим фанатом. Они с Джеймсом переписываются втайне от меня.

И все это привело нас сюда, в бар, где мой муж и Джорди наконец сплелись воедино, прижавшись к стене всего-то в паре метров от меня. Не успела разглядеть, что именно они делали, но довольно и того, что увидела. Тошнотворное зрелище!

– С меня хватит! – раздраженно восклицает мужской голос с легким французским акцентом. – Пусть нам уже объяснят, что происходит.

– Это просто обрыв на линии, сэр. Беспокоиться не о чем.

– Нет уж, позвольте. В этой гостинице творится что-то странное. Мы все тому свидетели.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, сэр…

– Люди напуганы, – перебивает кто-то поодаль.

В темноте трудно понять, с какой стороны доносится голос. У меня такое чувство, будто зал вращается.

– Что вы делаете с нашими личными данными? – громко спрашивает кто-то еще.

–C’est une honte absolue…

– Du vil høre fra våre advokater…

Голоса валятся один на другой, перекатываются, сливаясь в бесформенную многоязычную кашу, и я вся сжимаюсь. Шум нарастает, я закрываю голову руками, стараясь не поддаваться панике, – и вдруг замечаю, что сквозь гомон доносятся чувственные, ритмичные звуки.

Жадное сопение, сдавленные стоны.

Нет! Пожалуйста, пусть это будет не то, что я думаю!

Всюду шныряют лучи телефонных фонариков, отбрасывая на стены призрачные круги, и мне вдруг кажется, что мы на месте преступления, а это – прожектора полицейских машин. Свет слепит мне глаза, я отворачиваюсь – и прямо перед собой вижу именно то, чего боялась: мой муж обнимает женщину своей мечты, его страстные руки блуждают по ее телу, а Джорди извивается от удовольствия, вцепившись ему в спину.

У меня подкашиваются ноги.

– Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Подача электроэнергии скоро возобновится.

– Сохранять спокойствие? Да это просто смешно…

– Нам нужны ответы…

Сознание своего одиночества пронзает меня сокрушительной стрелой. Все остальные люди в этом зале так увлечены критикой персонала, что даже не заметили, что делают Джеймс и Джорди. Или же им просто все равно. Мне приходится одной смотреть, как прямо на моих глазах разворачивается мой худший кошмар.

– Мы обратимся к журналистам…

– Где господин Хайлендер? Он скрывается от нас…

Оставаться тут дальше невозможно, и я бросаюсь прочь. Обратно, к выходу, вон из круга огней, в густую текучую тьму. Все быстрей и быстрей, чувствуя, как лицо овевает воздух. И в ту самую долю секунды, когда мне кажется, что я сейчас умру, я на полной скорости налетаю на что-то твердое.

Со звоном сыплется разбитое стекло. Падаю, и оно режет мне ладони. Вокруг все ахают.

Я замираю на миг, потом, перевернувшись, вижу, что все фонарики направлены на меня. Над моей головой, на раме, болтаются осколки стеклянной двери; один из них с тихим стуком падает на ковер.

В ужасе смотрю на свои руки: они в крови, к свежим порезам прилипли кусочки битого стекла, похожие на бриллиантовую крошку. Кто-то вскрикивает. Этот первобытный звук разрывает тишину, и толпа внезапно приходит в движение. Однако, прежде чем они успевают что-либо сделать, я вскакиваю на ноги и снова бросаюсь бежать.

Я проношусь по коридору, он ведет вверх, к стойке администратора. В центральной части гостиницы немного светлее из-за панорамных окон, но электричества нет нигде. Пробегаю через лобби, мимо ресторана; ноги мягко стучат по ковру.

Ныряю в какие-то коридоры, сворачиваю, нащупывая стены в темноте. Вдруг вижу незнакомую стальную дверь с небольшим иллюминатором, как на корабле. За ней видна кухня – тускло переливаются в полумраке гладкие столешницы и дверцы шкафов из нержавейки. Я уже знаю, что именно мне хочется сделать, и это единственный способ справиться с мучительным напряжением.

Здесь, на кухне, есть именно то, что мне нужно.

«На долю женщины выпадает столько страданий. – Мамин голос звучит у меня в ушах, когда я открываю дверь и начинаю шарить повсюду взглядом. – Мы все сносим молча. Ради мужчин. Терпим боль, чтобы им не пришлось узнать, что это такое…»

Все, о чем я мечтала, – это стабильность. Безопасность. Мне не нужны фейерверки, не нужна сказка. Не нужен муж-миллионер, или идеальный дом, или лучший секс на свете. Мне просто нужно, чтобы я могла ему доверять. Знать, что он будет обо мне заботиться.

Джеймс на это не способен. Меня ему мало, и так будет всегда.

– Jos virta on poikki koko päivän, mitä he odottavat meidän tekevän?[23]

Я выдвигаю один из ящиков для столовых приборов и вдруг слышу чей-то голос. Сжимаю пальцы вокруг ребристой рукояти.

–Haluaisin vapaapäivän,– отвечает другой. –Mutta en pidätä hengitystäni[24].

Бесшумно вытаскиваю нож и прячу в рукаве. Отступаю к двери, но из-за холодильника выходят два повара. Увидев меня, они замирают как вкопанные.

– Мадам? – говорит тот, что пониже ростом. – Вам нельзя тут находиться.

– Извините, я… потерялась.

Второй повар присматривается ко мне сквозь сумрак.

– У вас все руки в крови, мадам. Что случилось?

Это последнее, что я слышу, потому что выскакиваю обратно в коридор и бегу испуганным зайцем дальше, чувствуя кожей холодное лезвие в рукаве. Выбираю путь наугад и наконец оказываюсь в пустом баре где-то в глубине гостиницы. Быстро озираюсь. Думай скорее! Куда теперь? Чувствую, как по лбу стекает струйка чего-то вязкого; осторожно прикасаюсь к ней, и на пальцах остается кровь. Я и голову порезала тоже или это из ран на руках?

Мне плохо, перед глазами все плывет. Схватившись за спинку стула, стараюсь смотреть в одну точку на ковре. Только бы не упасть. Мне просто нужно побыть одной в укромном месте, где меня никто не потревожит. Наш номер не подойдет, туда заявится Джеймс. А что, если… выйти из гостиницы?

Да, надо выйти. В лесу есть хижины, маленькие убежища. Никому и в голову не придет искать меня там. Буду сидеть сколько захочу; сделаю надрезы, посплю. А может, я проснусь, и все это окажется сном?

Голова вдруг клонится вниз. Я вздрагиваю. Чуть не потеряла сознание! Нужно подышать свежим воздухом – он меня взбодрит.

Открыв раздвижную дверь, выскальзываю на террасу. Здесь жуткий холод, обжигающий, точно белое пламя. Кругом завывает метель, роем вьются снежные хлопья. Я пробиваюсь сквозь них, пересекаю террасу, иду к деревьям. Одежда быстро намокает. Раздвигаю нависшие ветви и, спотыкаясь, бреду вперед; по щекам хлещет ледяной ветер. Наконец я выхожу на прогалину, защищенную деревьями от непогоды. Невозможно понять, далеко ли хижины. Наверное, я свернула не туда.

Легкие сковывает лед. Здесь такая стужа, что я начинаю задыхаться.

Флетчер

Во тьме начинается хаос. Мечутся ослепительные лучи, звучат тревожные голоса, работники гостиницы тщетно умоляют сохранять спокойствие. Схватившись за голову, я поворачиваюсь то в одну сторону, то в другую. Стеклянная дверь разбита, из рамы торчат осколки, и от этого она похожа на рот с выбитыми зубами.

– Куда она побежала? Мне кажется, поранилась до крови.

– Кинулась прямо на стекло.

– А генератор? Не работает, черт его дери!

Вокруг меня вьются нервные разговоры; мимо, толкаясь, ходят люди. И тут мои ноздри щекочет острый, слегка химический запах, отдающий золой. Принюхиваюсь. Неужели это… дым?

Сразу вспоминаю фотографию в зеркальных стенах лифта и толстую сигару, которую отец зажал в зубах. Но ведь этого не может быть! Это мне кажется. Или я сошел с ума?

– Извините… послушайте! – зову сотрудницу гостиницы, которая стоит, испуганно прижав пальцы к губам.

Она оборачивается, будто в трансе.

– Слушайте, я не уверен, но, кажется, пахнет ды…

Пронзительный, пульсирующий сигнал пожарной тревоги наполняет здание.

Паника в зале крепнет и вскипает фонтаном. Огоньки телефонов пляшут, дети кричат, и я затыкаю уши. Наверху, в номерах, без присмотра остались сотни электроприборов, а еще есть скрытая проводка, в каминах тлеют угли. В такое время только безумец устроил бы учебную тревогу, а значит, объяснение лишь одно: в «Кувастине» пожар.

– Дамы и господа, послушайте! – настойчиво призывает голос с нордическим акцентом, стараясь подняться над всеобщей истерикой и металлическим визгом сигнализации. – А ну, тихо!

Он теряет самообладание, точно взбешенный учитель, и, как ни удивительно, это действует: все пристыженно замолкают.

– Пожалуйста, прошу вас, проходите к выходу и берегитесь осколков. Наш сборный пункт – на террасе виски-бара. Следуйте за персоналом гостиницы и не… – Он издает какой-то слабый хнычущий звук. – Не волнуйтесь.

Сигнализация визжит не переставая. Эти невыносимые механические вопли отдаются в мозгу, и, пока мощный поток толпы увлекает меня к выходу, я тупею от шума и гама, словно контуженый. Присматриваюсь, не видно ли пламени. Пожар у нас или на другом этаже? Это адское пламя или просто неисправный детектор дыма? Скорее всего, даже персонал ничего не знает.

У выхода образуется пробка. Пока мы толкаемся и топчемся по осколкам, внезапно включается свет, и вдоль всего коридора синхронно вспыхивают лампы. Люди молитвенно складывают руки, вздыхают с облегчением. Генератор наконец ожил, хоть и несколько поздновато для того бедолаги, который пробил стеклянную дверь.

Вскоре мы уже бредем вверх по наклонному коридору на первый этаж, и сотрудники начинают раздавать перчатки, шарфы и верхнюю одежду – в основном это пуховики с эмблемой гостиницы, хотя нескольким счастливчикам достаются шубы из меха полярной лисы, которые висели на стенах в холле. И вот мы в баре, оттуда выходим на террасу, где нас встречает монотонный, сердитый гул снежной бури. Здесь много открытых каминов и обогревателей, но, пока не было электричества, да еще и при таком ветре, воздух стал ледяным.

Глядя вдаль сквозь бурлящие снежные валы, застегиваю куртку до самого верха и подтягиваю манжеты перчаток. Близится вечер, темнеет быстро, и лесная чащоба кажется еще более мрачной, густой и непроницаемой, чем обычно. Эта великая природная стена подступает к нам со всех сторон.

Внезапно за каменными бассейнами и водопадами, среди заснеженных деревьев, я замечаю пару красных точек, парящих в двух метрах

Быть не может!

«Вас, друзья мои, посетил Хийден Хирви. Демон в образе лося…»

История, рассказанная Хенриком, разумеется, была частью театрального действа. И пусть в тот вечер в обсерватории я видел все собственными глазами, однако я прекрасно понимаю, что вокруг было темно, всюду лежал снег, торчали ветки, а существо мелькнуло всего лишь на мгновение. Когда Инка показала мне жуткую картину Йоханны, я любезно напомнил себе, что демонический лось – это миф. Детская страшилка.

Так что же это такое? Чьи глаза углями тлеют среди покрытых наростами стволов? Если это не Хийден Хирви, то кто тогда, Флетчер? Эти глаза выглядят в точности так, как на картине Йоханны. Ты же не станешь отрицать. И эти самые рога – с кровью на левом – ты видел за кустами по дороге в гостиницу из окна машины.

Это существо из ада. Оно здесь, прямо перед тобой.

Пока сотрудники шепчутся друг с другом, я медленно отделяюсь от группы и выхожу во двор. В лицо бьет снег – от холода он стал жестким, колючим, как иголки чертополоха. Когда иду, поскрипывая ботинками, мимо бассейнов, стараюсь дышать ровнее и глубже, ведь такой непогоде ничего не стоит одолеть человека.

Под покровом деревьев метель немного ослабевает, но лесной сумрак не дает мне расслабиться. Над головой нависают черные узловатые ветви, похожие на гигантские пальцы, и чем дальше я углубляюсь в чащу, тем ничтожнее и слабее кажусь сам себе. Я оглядываюсь в поисках горящих красных глаз и рогов, но вскоре понимаю, что окончательно потерял животное из виду. Нужно быть опытным охотником, чтобы напасть на след в таком густом подлеске, однако вряд ли есть кто-то более далекий от этого ремесла, чем я.

«В детстве надо было идти в скауты», – думаю я и вдруг в просвете между ветвями вижу знакомую постройку.

Я вышел к хижине Йоханны. Если верить фотографиям в том маленьком блоге, когда-то здесь была солидная деревня. А потом жилища почему-то снесли. Осталось только три дома: два из них уже стали развалюхами, а в третьем люди появляются лишь от случая к случаю, из любопытства. Это достопримечательность для туристов.

Сегодня дверь открыта… Очень странно в такую погоду. Йоханна, конечно, не осталась бы здесь в метель, да и никто другой тоже. Но что, если она все-таки там? Вдруг она была в хижине, когда отключился свет, и все о ней забыли? Она такая хрупкая. Нельзя оставлять ее одну в мороз.

Продираясь сквозь ветки, бреду по неровной лесной подстилке. Когда подхожу совсем близко к хижине, на фоне далекого воя сигнализации слышится новый и какой-то отвратительный звук: влажное, жадное чавканье, будто бы в доме кто-то ест.

Вся моя смелость уходит на то, чтобы протянуть руку и медленно приоткрыть дверь, из-за которой по-прежнему доносятся мерзкие хлюпающие звуки. С моего прошлого визита в доме ничего не изменилось: на пне по-прежнему стоит металлический чайник, в камине догорают поленья; под потолком облаком висит дым. Однако, вглядевшись в мглистый сумрак по ту сторону очага, я каменею от ужаса: в углу кто-то есть.

У дальней стены, спиной ко мне, стоит то самое существо, за которым я отправился в лес. К его шкуре прилипли куски коры и щепки, из меха во все стороны торчат ветки, а его рога почти царапают потолок. Стиснув зубы, боясь дышать, я вдруг понимаю, что чавканье сменилось новым звуком – почти человеческим. Кажется, существо говорит само с собой.

Оно вполголоса бормочет что-то неясное, как плохо настроенное радио. Мое сердце леденеет, в груди вращается каменный жернов, я покрываюсь холодным потом. Что бы это ни было, оно умеет говорить. У него есть язык. И через каждые несколько слов его речь прерывается тоненьким смехом – безумное хихиканье рассыпается в дымном воздухе.

Существо умолкает, приподнимает голову, прислушиваясь. А затем начинает поворачиваться. Оно делает это медленно, точно фигурка в настенных часах. Его длинные передние ноги согнуты, с боков окровавленными клочьями свисает мех. Я вижу морду, и кровь стынет у меня в жилах: это череп без кожи, покрытый трещинами, в его черных глазницах горят багровые, как угли, глаза. Мне хочется выскочить отсюда и нестись что есть духу. Но когда я уже готов спасаться бегством, зверь начинает ковылять к очагу, и в слабом янтарном свете угасающего пламени я вдруг замечаю в дыре на месте носа человеческую кожу. Я открываю рот от удивления.

Это маска!

Возможно, череп лося и настоящий, но его давно уже отделили от тела, сделав частью маскарадного костюма. Я даже вижу маленькие дырочки, высверленные в скулах, и резинку, что продета сквозь них.

Вблизи, при свете, прекрасно видно, что это не чудовище, а женщина в костюме!

– Боже мой! Йоханна!

Джорди

– Не, я серьезн… чёнетак?

Джеймс еле ворочает языком, и слова сливаются в одно.

Я снова толкаю его обеими руками, но он не понимает.

– Ты на меня напал,desgraçado![25] Вот что не так!

Люди косятся, рассматривают меня, глядя из-под вязаных шапок. Им кажется, что это ссора любовников. В голову не приходит, что этот говнюк приставал ко мне и, пока не было света, пытался изнасиловать.

С другого конца террасы за мной с тревогой наблюдает Роза, но она не слышит наш разговор. Все звуки тонут в шуме ветра и безумном вое сирены, я и сама себя еле слышу.

– Напал? – удивляется Джеймс. – Ну не… ты хотела, Джорди Сан-тья-го. Ты всегда хочешь.

Старая песня. Как же достало слышать от мужчин, что если я раздеваюсь в интернете, то и в реале раздвигаю ноги для каждого!

– А тебе вообще плевать? – презрительно шиплю я. – По барабану, да?

Кровь закипает от ярости. Так бы и вцепилась ногтями ему в лицо!

– Твоя жена видела, как ты на меня навалился в баре.

Он пятится:

– Чего? Да не.

У меня глаза вылезают из орбит.

– Почему же она так рванула прочь, что разбила стекло?

– А это она была? – морщится Джеймс. – Дело… дрянь.

Я складываю руки на груди, еле сдерживаясь, чтобы не выпалить, что я о нем думаю. Бет была вся в крови, когда выскочила из бара, и если она куда-то угодила, отчасти виновата в этом буду я. Вчера, когда она заявила, что я мечтаю переспать с ее муженьком, мне было побоку – если честно, такое со мной случается постоянно, – но теперь я поняла, что это не простая ревность. Сегодня, когда свет погас, у нее были такие

Я смотрю на гостиницу.

– Куда она побежала, по-твоему?

Джеймс молчит, и приходится ткнуть его кулаком в плечо.

– Ох, мать твою. – Он тихонько рыгает. – Да откуда я знаю?

Она где-то в здании, спряталась и дрожит от ужаса, истекая кровью? Нет, конечно. Вряд ли она осталась внутри, услышав сигнализацию. Но если она вышла из гостиницы, то должна быть вместе со всеми на террасе!

Я поворачиваюсь к лесу. Трудно представить, чтобы кто-то отправился туда в такую погоду по доброй воле. Однако, глядя на высокие сугробы, я замечаю следы – прочь от «Кувастина» в лес тянется цепочка из отпечатков ног и капель крови.

– Вот! – кричу я растерянному Джеймсу. – Наверняка она пошла туда! – И добавляю уже сама себе: – Господи! Она же заблудится.

Я твердо решила вывести Инку на чистую воду, но та как сквозь землю провалилась. Хенрика тоже нигде не видно. Может, они сбежали, понимая, что игра кончена? Однако сейчас не до них – нужно скорее помочь девчонке. Нельзя ей бродить там одной в такую метель.

– Женщина пропала, – говорю я сотруднику отеля, который стоит ко мне ближе всех. – Она ушла в лес.

Глядя через его плечо, замечаю, что Роза по-прежнему на меня смотрит. А вот Матео нет никакого дела, он что-то там листает в телефоне.

– Да, понимаю, – дежурно улыбается работник гостиницы. – Мы… мы отправим кого-нибудь за ней, как только приедут пожарные.

– Что? Вы погоду видите? – обвожу рукой вокруг. – Добираться они будут лет сто. Она к тому времени может погибнуть!

Парень с тревогой озирается. Мой громкий голос привлек внимание гостей.

– Ладно, – спрыгиваю с террасы в снег. – Если никто не собирается за ней идти, тогда пойду я.

– Мисс Сантьяго, пожалуйста, останьтесь возле гостиницы.

–Hienoa. Nyt olemme menettäneet toisen.

– Älä syytä minua?[26]

Пока персонал суетится, я ухожу все дальше в метель. До меня долетает голос Розы, она тоже меня зовет, но я притворяюсь, будто не слышу. Она попросит вернуться, а возвращаться нельзя. Кроме меня, Бет никто искать не будет.

Стены гостиницы, что защищали меня от ветра, остаются позади, и метель превращается в кару небесную – в этом пенном рое белой саранчи я даже собственных рук не вижу. А вот на земле следы и кровавые пятна еще заметны, поэтому я решительно стискиваю зубы и направляюсь дальше, навстречу ледяному ветру.

Когда я вхожу в лес и начинаю пробираться сквозь путаницу сплетенных веток, ярость бури немного ослабевает. Здесь неожиданно тихо, темный полог деревьев заглушает даже вопли пожарной сигнализации. Упрямо бреду вперед, сгорбившись и стуча зубами от холода.

Из чащи выхожу на вырубку – круглую поляну с торчащими тут и там пеньками, усыпанную ветками и хвоей. Поодаль, сгорбившись, стоит на коленях Бет; на снегу вокруг нее темнеют красные пятна. Я вздрагиваю при виде ее лица: оно залито кровью.

– Не подходи! – шипит британка, дрожа всем телом.

Вот тогда я и замечаю, что в руке у нее нож.

Бет

Замахиваюсь ножом. В лезвии видно мое отражение, искаженное гладкой сталью.

– Эй, не надо!.. Бет. Положи его.

Джорди не сводит с меня глаз, во взгляде – ужас. У меня дрожат губы от холода, и потому ответить нормально не получается.

– Я… я тебе г-говорила держаться п-подальше от… м-моего мужа.

Она делает крошечный шаг вперед, будто приближаясь к раненому зверю. Ее лицо совсем побледнело, оно почти синее, а щеки влажно блестят от растаявшего снега.

– В баре было совсем не то, о чем ты подумала.

– Н-нет… Ты этого давно добивалась! – выплевываю слова, брызгая слюной. – С тех самых пор, как ты сюда приехала. Я видела… как т-ты ему пишешь, это было у нас на экране. Я видела все!

Она опускает голову и со стоном закрывает лицо ладонью:

– Я писала, чтобы он отвалил от меня к черту.

Убрав руку, смотрит на меня открыто, с мольбой. Но я ей не верю.

– Я заценила твое видео. Т-ты искала кого-то такого же, как он. Хочешь секс с фанатом. А он… он твой самый п-преданный фанат.

Обхватываю руками мокрые дрожащие плечи. Я была так уверена, что найду хижины, укроюсь в одной из них, вдали от всех, наедине с ножом, но вместо этого очутилась на поляне, окруженная со всех сторон снегом. В висках пульсирует боль. Я совсем ослабела; чувствую себя как болванчик с головой на пружине. Тело стало каким-то чужим.

– Ты не понимаешь? – кричит мне Джорди, сжимая кулаки от досады. – Я не собиралась ничего делать! Это все… выдумка. Я просто сниму себя с каким-нибудь знакомым, притворюсь, что он случайный парень с улицы. Все, что я делаю в соцсетях, – фальшивка!

Ее кулаки разжимаются, точно расцветающие бутоны.

– Все!

Я почти готова ей поверить, но злость снова захлестывает меня.

– Ты врешь! Ты лгунья!

– Посмотри на меня, девочка, – говорит она уже тише, приближаясь. – Посмотри прямо на меня.

Наши взгляды встречаются.

– Это правда. Клянусь.

Я сильнее сжимаю рукоять ножа, а Джорди садится на корточки. Наши глаза теперь на одном уровне.

– Между нами говоря, – продолжает она, кивая в сторону, – твой муж – урод. Бросай его.

Джорди смотрит на нож.

– Из-за такого себя убивать не стоит. Уж поверь.

Грустно качаю головой. Никто не понимает, что я не хочу себя убивать. Мне только нужно сделать пару надрезов, чтобы облегчить боль. Надо как-то справиться с внутренним напряжением, иначе сердце не выдержит.

Почему я сразу не послушала маму? Надо было бросить его еще тогда, на танцполе в том вшивом клубе, и больше не вспоминать.

«Мужчины – глупые эгоисты и, не задумываясь, разобьют тебе сердце, – говорила она. – Будь начеку».

– Отдай нож, – просит Джорди, высоко поднимая брови. – Просто отдай, и все. Об остальном подумаем после.

Она пододвигается ближе, протягивая руку. В глубине души мне хочется сложить оружие, но что, если все это хитрость? Вдруг она задумала тайно меня погубить?

– Не приближайся!

Я направляю дрожащее острие прямо на Джорди.

Она замирает.

– Послушай, сестренка. Если бы ты узнала меня поближе, ты бы поняла, что я терпеть не буду. Не отдашь нож – силой, с Божьей помощью, отберу.

Трясу головой, как упрямый ребенок, но она продолжает приближаться ко мне. Нож в руке дрожит, судорожные всхлипы сотрясают изнутри мое тело. Джорди уже совсем близко, ее решительный взгляд прикован к лезвию.

– Не трогай меня! – кричу сквозь рыдания.

Но она уже рядом – схватила меня за плечо, а другой

– Никто не имеет права меня трогать!

Мы поднимаемся на ноги, не прекращая бороться. Нас хлещет ветер, вокруг клубятся тучи снега. Меня уже охватила паника, сердце колотится в груди, будто молот, и я чувствую, что по лбу стекает свежая, горячая кровь.

Но Джорди все же удается вырвать у меня нож.

Я отшатываюсь от нее:

– Не подходи! Оставь меня!

И вдруг – на мизерную долю секунды – я взлетаю, а затем начинаю падать. Вокруг наступает странная тишина. Изо всех сил вцепляюсь в куртку Джорди, стараясь удержать равновесие, и мы обе валимся в снег.

У меня какое-то странное ощущение, будто что-то грызет мои внутренности, жжет их огнем. Со стоном открываю глаза.

Мы с Джорди валяемся рядом и обе в полном недоумении смотрим на одну и ту же вещь – огромный нож торчит из моего живота.

Флетчер

Йоханна в костюме лося замирает, склонив голову. Жутковато, когда на тебя смотрит голый череп с горящими глазами.

Я снова зову ее по имени.

Тогда она поднимает маску, и теперь я вижу ее лицо, как будто мой голос разрушил колдовские чары. Йоханна озирается, как человек, проснувшийся в незнакомом месте.

–Missä minä olen?[27]

Я вхожу в дом и захлопываю дверь перед ветром и снегом. Лязганье пожарной сигнализации превращается в далекий жалобный визг.

С жалостью смотрю на женщину:

– Простите, но я ничего не понимаю.

– К-куда… – Она опускает глаза, подыскивая английское слово. – Куда я попала?

Йоханна моргает в полной растерянности, глядя на свои запорошенные снегом ботинки, и я понимаю, что это не актерская игра. Она и в самом деле не знает, как тут оказалась. Кажется, даже не понимала, кто она такая, пока я дважды не окликнул ее по имени.

– Это ваш дом, – говорю я медленно и мягко, надеясь, что до нее дойдет смысл. – Вы здесь жили раньше.

На ее губах тенью дрожит улыбка.

– Дом, – кивает Йоханна. –Kotiin.

– Котиин, – повторяю я, и ее улыбка становится почти настоящей.

Но она замечает на себе ободранную грязную шкуру и приходит в ужас. Восклицает что-то по-фински, сбрасывает костюм и маску, хватается за голову.

Я подбегаю к ней:

– Йоханна, успокойтесь. Все нормально. Вам ничто не угрожает. Я думаю, вам нужно… – Я делаю паузу, пытаясь вспомнить правильное слово. – Паннукахви. Да! Паннукахви.

Услышав что-то знакомое, она немного успокаивается, тянется ко мне, и я сжимаю обе ее руки между своими, точно священник. Киваю на скамейку возле очага.

– Вы отдохните, а я приготовлю… паннукахви.

Она садится, ровно держа колени. Такая маленькая и робкая.

–Olet erittäin kiltti.

В замешательстве чешу затылок, и она пытается объяснить:

– Вы очень… добрый человек.

Старательно повторяя вчерашние действия Йоханны, под ее руководством я начинаю варить первый в своей жизни финский кофе. Наливаю в чайник воды, аккуратно ставлю, чтобы он не перевернулся, затем снимаю с огня короткой палкой. Добавляю молотый кофе и при этом внимательно слежу, чтобы всыпать ровно столько, сколько нужно. Возвращаю чайник на огонь.

Пока варится кофе, поднимаю с пола шкуру, которую носила Йоханна, и рассматриваю мусор, ловко приделанный к меху, – палки, сосновые веточки, кусочки коры. Над этим странным ведьминским одеянием явно поработала умелая рука. Сшито оно отлично и в точности имитирует легендарный облик демона. К рукавам пришита пара согнутых костылей, обернутых полосами меха, – они служат для того, чтобы изображать походку четырехногого существа. Неудивительно, что издали оно выглядело так неуклюже и жутко.

Но кто изготовил такой костюм и зачем? Как он оказался в хижине Йоханны?

Сложив одеяние, беру в руки маску с рогами. Красные глаза нарисованы особой краской – вот почему они светились в темноте. Оглядываюсь, выбирая место, куда все это положить. Неподалеку стоит плетеный сундук с откинутой крышкой, и я, заглянув в него, обнаруживаю целую сокровищницу: маски лис, медведей и сов; украшения, примитивное оружие, рулоны декоративной ткани; полированные камни, фигурки гоблинов, фей и прочих сказочных существ, вырезанные из дерева и кости или свалянные из войлока. Похоже на коллекцию, которую можно было бы выставить в музее.

Я наконец понимаю, в чем дело.

«Когда „Кувастин“ только открылся, мы проводили выставку, посвященную местному фольклору… Произведения народного творчества… Резные фигурки, скульптуры, сувениры, связанные с лапландскими легендами…» Это говорила мне Инка сегодня днем в галерее!

Все части этой истории начинают складываться в единое целое. Когда выставка закрылась, кто-то без всяких церемоний побросал экспонаты в сундук и забыл о них. А потом костюм демона случайно попался на глаза Йоханне, и ее страдающее от недуга воображение сыграло свою роль. Разум этой женщины блуждает в сумраке, и точно так же стало блуждать ее тело.

Известно ли об этом Инке и Хенрику? Осознают ли они, в каком состоянии находится Йоханна? Мы едва знакомы, а мне уже очевидно, что ее психика серьезно повреждена. Она страдает от расстройства идентичности и провалов в памяти, а это опасно как для нее самой, так и для окружающих.

Я закрываю плетеный сундук, показываю на одну из самодельных кружек, стоящих у очага, и спрашиваю:

– Кукса?

Йоханна печально смотрит на меня:

– Кукса.

Я наливаю черный как смола кофе и уже собираюсь присесть рядом с Йоханной на скамью, но понимаю, что не смогу взять гладкие кружки в этих неуклюжих перчатках, выданных в гостинице. Едва я снимаю их, как женщина вскрикивает и зажимает себе рот худой рукой.

– Что с вами, Йоханна? Что случилось?

Со слезами на глазах она показывает на стену за моим плечом, где над полкой для посуды висит маленький холст. На уже знакомой мне картине – детская фигурка, блуждающая в лесу в окружении фей. Вчера Йоханна назвала этого ребенка Руско. Потом, когда Инка призналась, что у матери родился мертвый ребенок, мне стала понятна реакция Йоханны. Она рисовала эту картину, чтобы дать выход безутешному горю и чтобы представить, каким мог бы вырасти сын, если бы выжил.

Йоханна протягивает мне фонарь, внутри которого колеблется огонек свечи. Жестом просит поднять его повыше и осветить картину.

Мягкий, рассеянный свет падает на холст, и я изумленно замираю. Ребенок не белый, как Йоханна. У него темная кожа, кудряшки и карие глаза, полные надежды.

К горлу подкатывает ком.

Сын Хайлендеров не мог быть ни черным, ни мулатом, однако Йоханна все же нарисовала его именно таким. А кроме того, мизинцу и безымянному на левой руке мальчишки не хватает фаланги!

Я подношу левую руку к свету и ошеломленно смотрю на свои

Я прилетел в этот древний, забытый богом уголок Лапландии по одной причине – раскрыть тайну своего рождения. Но никогда, ни за что я не мог представить, что получу такой ответ, что именно к этому приведет свидетельство об усыновлении, найденное мной в коричневом конверте на чердаке отцовского дома.

Йоханна стоит, прижимая руки к груди. По ее щекам катятся слезы.

–Oh, poikani, – шепчет она, и улыбка освещает ее голубые, как лед, глаза. – Мой мальчик… мой Руско.

Государственный обвинитель против Хенрика Хайлендера, июль 2026

Приложение V:отрывок из дневника Йоханны Хайлендер, глава № 6

(Перевод с финского)

Мой малыш. Моя потеря. Все думают, что он умер, но это неправда. Руско где-то там, далеко, и он ничего обо мне не знает.

Из-за этого я переживаю больше всего. И это самая глубокая из всех ран, которые нанес мне Хенрик. Она хуже всех изнасилований, всех издевательств и всех манипуляций. И даже хуже того, что он стер с лица земли мою деревню.

В начале наших отношений, летом тысяча девятьсот восьмидесятого года, я забеременела и, посчитав дни, поняла, что ребенок не от Хенрика. Отцом был мой бывший парень Бабатунде, студент из Нигерии, учившийся у нас по обмену. Мы познакомились дождливым днем в одной из стокгольмских галерей. Некоторое время встречались, но потом на сцене появился Хенрик, а Баба исчез. Я часто задавалась вопросом: а не пригрозил ли ему Хенрик, чтобы убрать с дороги?

Когда я сказала Хенрику, что ребенок не от него, отношения испортились очень быстро. Он настаивал, чтобы я сделала аборт, и я впервые увидела, как безобразно он может себя вести и какой он самовлюбленный эгоист. Тогда он еще не имел надо мной власти, и я не изменила своего решения, однако, когда малыш родился, Хенрик вынудил меня отказаться от него. Убедил, что так будет лучше. Я слишком ослабла и была как в бреду после родов; мне кажется, я вообще не понимала, что происходит.

Ребенок родился мертвым. Так должны были думать наши друзья и родные. И даже мы сами.

Годы спустя, когда появилась Инка, я была на седьмом небе от счастья. Я наконец обрела любимого ребенка, свет в той тьме, которую принес в мою жизнь Хенрик. Но я по-прежнему думаю о Руско. Каждый час, каждый день. Боюсь, это сведет меня с ума.

Я больше себе не принадлежу.

Бывают дни, когда из моей памяти выпадают огромные отрезки времени. Я не знаю, где была весь вечер и что делала. Я просыпаюсь в своей хижине, в темноте, замерзшая, как ледышка, вся в грязи, ветках и листьях, совершенно одна. Мне снятся жуткие сны о зверях, которые обитают в лесу, о горящих красных глазах, изломанных ногах, топчущих землю.

В то же время события сорокалетней давности я помню так ясно, будто все это было вчера. Помню лицо моего малыша, которого держала на руках всего один драгоценный раз. Помню его тихий плач, его волшебный запах. Его милую левую ручку с двумя короткими пальчиками, такую крошечную на моей ладони.

Хенрик не захотел взять его на руки, даже взглянуть отказался. Если бы он встретил Руско сейчас, он бы не узнал эти пальцы. Ни за что не догадался бы, что мужчина, стоящий перед ним, это мой взрослый сын. Руско не его плоть и кровь, так что для Хенрика он все равно что умер, поэтому он с легкостью солгал, что мы потеряли малыша. В каком-то смысле он и сам в это верил. Ребенок исчез. На самом деле его никогда и не было.

Руско усыновила пара из Америки, и это все, что я знаю. Они были состоятельными людьми, приехали по делам и жили в Стокгольме, но в итоге, конечно, вернулись в Штаты. Они много лет пытались зачать ребенка, но безуспешно. Мы отдали им Руско, а они подарили ему новую жизнь. И наверное, новое имя. Совсем непохожее на то, которое было вначале, где-то там, в бесконечной дали от места, где он родился.

Я больше не получала известий от Бабатунде. Иногда я думаю о нем и даже не представляю, что с ним стало. Но Руско, мой единственный сын? Я сердцем чувствую, что он жив!

Знаю, мы едва ли встретимся. Не стоит мне мучить себя мыслью об этом. И все же иногда в ночной тишине я прислушиваюсь к стуку своего сердца и разрешаю себе помечтать: я представляю, что однажды Руско вернется домой.

Джорди

Я в ужасе смотрю, как рукоять ножа двигается в такт дыханию Бет, а по ее блузке расползается кровавое пятно.

За лесом вопит пожарная сигнализация.

– Господи!

Скорее поднимаюсь на ноги и чуть не падаю снова, поскользнувшись.

Глаза Бет стали огромными, она подносит дрожащие руки к ножу.

– Я не… что… Вытащить его?

В панике хватаюсь за голову. Да я понятия не имею, что будет, если вытащить нож из раны! Ей станет хуже? Кровь хлынет сильнее?

– Что ты натворила?

Где-то позади дрожит от злости знакомый голос. Это Матео.

– Нет… – А вот и Роза. – Джорди! Только не это!

Два моих бывших лучших друга с лицами, запорошенными снегом, замерли на краю поляны, разинув рты от ужаса. За ними стоит, шатаясь, Джеймс и трет глаза. Вдалеке пробираются сквозь подлесок, перелезая через упавшие деревья, две темные фигуры, мужчина и женщина.

Опускаю глаза, смотрю на нож, на свои дрожащие руки. Они все в крови.

– Погодите… нет…

– Окончательно тронулась, – шипит Матео с отвращением и поворачивается к Розе. – Вызывай «скорую». И полицию.

– Боже мой!

Джеймс бредет к нам по снегу, растерянно моргая, словно только начал осознавать увиденное. Он до сих пор в стельку пьян и шагает нетвердой походкой; глаза у него красные и мутные.

Он падает перед женой на колени:

– Принцесса, я… Блин, прости!

Вцепившись себе в волосы, Джеймс оглядывает ее с ног до головы. Бет сейчас похожа на героиню фильма ужасов: мало раны от ножа, так еще все ее тело изрезано стеклом.

– Я же не… Но как?..

Он умолкает, хмурясь, а затем поднимает глаза и смотрит прямо на меня.

– Ты! – произносит он, скалясь. –

Меня трясет.

– Н-нет, Джеймс… поверь. Это несчастный случай!

Хриплый, рыдающий вопль разрывает воздух: Бет вырвала нож из раны; его серебристое лезвие покрыто кровью. Она запрокидывает голову и выпускает нож из пальцев; алое пятно на блузке начинает расплываться еще быстрее. Роза подбегает, зажав телефон между ухом и плечом, становится на колени и прижимает к ране ладонь, одновременно разговаривая с оператором службы спасения.

Джеймс сидит в снегу рядом с ними, качая головой.

– Ты ядовита, Джорди. Понимаешь? – говорит Матео.

Он вышел из-под деревьев и направляется в мою сторону, а за ним уже спешат те двое, что пробирались по лесу.

Это Хенрик и его дочь Инка.

Меня колотит дрожь, и я обхватываю себя руками; в глазах мельтешат белые искры. От холода плохо соображаю.

– Матти… о чем ты говоришь?

– Я давно за тобой наблюдаю. Ты все отравляешь. Не замечала такого? Испортила жизнь нам с Розой, испортила свою карьеру, а теперь… возможно, убила невинную женщину. – Он смотрит на меня с таким омерзением, будто учуял падаль. – Все, к чему ты прикасаешься, отправляется прямиком в ад!

Мне хочется испепелить его взглядом. Но, возможно, он прав? Это ведь я заварила кашу. Это у меня была дурацкая мечта сделать жизнь лучше. А что получилось в итоге? Анекдот, пародия. Мем. Если моими стараниями кому-то и стало лучше жить, то лишь извращенцам в интернете. Мечтам построить школу пришел конец; все это бесполезно. Я гожусь только на то, чтобы снимать трусы перед камерой.

– Верно… – бормочет Джеймс, кивая.

Он с усилием встает на ноги; в руке у него нож.

– Ты отрава, – указывает он острием в мою сторону, почти смеясь. – Ты меня обманула. Всех облапошила… шлюха!

Я вздрагиваю, пронзенная ужасом, и отступаю назад. Не спускаю глаз с ножа. Хватит ли этому парню трезвости, чтобы не пустить его в ход?

– А если Бет умрет? – продолжает он, приближаясь. – Если она умрет, виновата будешь ты… не я… Потому что я ни фига такого не делал.

– Ты пытался… – с трудом выговариваю слова. – Пытался меня изнасиловать!

– Бывает, – до ужаса будничным тоном отвечает он, дернув плечом. – А ты зарезала мою жену, чокнутая шлюха.

Он с ненавистью бросается на меня, держа нож возле бедра. Пытаюсь отскочить, однако нога цепляется за пень, и я падаю, как мешок с картошкой. Джеймс уже рядом, и я понимаю: это конец.

Закрываю лицо руками.

Флетчер

Я хватаю Джеймса за пояс, и мы вместе падаем в снег. Несколько секунд боремся, но затем он разжимает мои руки, отползает и встает на колени. Неуклюже размахивает ножом.

– Это не твое дело, дружище! – Он так пьян, что не может сфокусировать на мне взгляд. – Не играй в героя!

Не забывая о ноже, быстро оглядываю поляну – стараюсь понять, что произошло. Бет лежит на земле, ее лицо и тело в крови. Еще пробираясь по лесу, мы слышали душераздирающий вопль. Выходит, кричала она? Кудрявая девушка сидит рядом с ней, а насмерть перепуганная Джорди прислонилась спиной к дереву. Вокруг еще несколько человек, в том числе Инка и Хенрик. Атмосфера напряженная.

За моей спиной топчется в снегу продрогшая и растерянная Йоханна Хайлендер. Я укутал ее в свою куртку, чтобы согреть. Не следовало ей выходить на улицу в такую погоду, но я не хотел оставлять ее одну в хижине. Она слишком хрупкая, и нервы у нее на пределе. Я сорок лет даже не подозревал о ней, не мог защитить ни от кого и ни от чего – и теперь намерен наверстать упущенное.

– Вы сейчас отдадите мне нож. Поняли меня? – говорю спокойно, протягивая руку. – Пострадавших здесь уже достаточно.

Джеймс пыхтит, играет мышцами, глаза его бегают туда-сюда. Он угодил в замкнутый круг собственного тупоголового мужланства, как пьяница в баре, который не может вспомнить, почему затеял драку. Никогда не отступай, никогда не сдавайся. Однако я уверен, что сумею обезоружить его, нужно лишь уловить момент.

– Джеймс, просто положите нож на землю. Сделайте правильный выбор.

Он смотрит на Джорди, потом на жену, и вдруг его лицо искажает гримаса ужаса. Он испуган, как маленький мальчик, и я, пользуясь этим, подскакиваю к нему и мертвой хваткой сжимаю запястье.

– Отвали!..

– Нож, Джеймс. Бросьте нож!

Сильнее выкручиваю руку, и он рычит от боли:

– Ты мне не указ…

– Хватит! Хватит! – перебивает громкий женский голос, почти что визг. – Пожалуйста, все вы, прекратите!

Посреди поляны, задыхаясь от волнения, стоит Инка. Джеймс роняет нож, и мы расходимся в стороны, тяжело дыша. Он потирает запястье.

– Хватит драк и крови, прошу вас! – продолжает Инка. – Во всем виновата я. Простите.

Она морщится так, словно у нее вот-вот начнется истерика.

– Все это сделала я.

Мы изумленно молчим, слышно только, как ветер завывает в кронах деревьев.

– Что это значит? – спрашивает кудрявая девушка из Бразилии.

Кажется, ей удалось остановить кровотечение, но Бет, по-моему, без сознания.

Инка делает такой глубокий вдох, словно не дышала много дней.

– Все, что здесь произошло, – моих рук дело. Утечка данных и те безумные вещи, которые вы видели… Все подстроила я.

– Что?

Инка вздрагивает. Вопрос задал ее отец.

– Это правда, – с вызовом отвечает она, повернувшись к нему.

Брови Хенрика сходятся к переносице.

– Но, Инка… почему?

Она проходит между мной и Джеймсом и встает рядом с Йоханной. В глазах блестит сталь.

– Из-за того, как ты поступил с мамой.

Стоило ей заговорить о матери, как глаза наполнились слезами.

– Ты ее сломал!

Смотрю на них, и до меня доходит: если Йоханна – моя мать, то Инка – наполовину моя сестра. А ведь я в детстве так мечтал, чтобы у меня был младший брат или сестренка! Кто-то, кто понял бы мою боль или хотя бы мог меня утешить.

Хенрик бросает по сторонам осторожные взгляды.

– Думай что говоришь, девочка.Tänk efter.Люди все слышат.

– Мне все равно. – Инка скалит зубы. – Пусть все узнают!

Она берет бледную, слабенькую руку матери.

– Я всю жизнь наблюдаю, как ты над ней издеваешься, перемалываешь ее. И ты… ты не остановишься. И никогда не собирался.

Подбородок Инки дрожит. Другой рукой она обнимает Йоханну за плечи.

– Мне пришлось это сделать.

Я вспоминаю, как сегодня утром стоял в том закрытом для посторонних коридоре, подглядывая за Хенриком и его дочерью. Смотрел, как он ругает ее за небрежность и грубые ошибки. А на самом деле она допустила их намеренно.

Инка никогда не была заодно с отцом. Она работала против него.

– Но… как? –

– Не было никакого вируса, папа. Я сама все запрограммировала.

Хенрик сжимает кулаки.

– Невозможно! Ты не могла так поступить.

Он решительно направляется к ней, взбивая ботинками свежий снег.

– Тебе пришлось бы узнать очень личные вещи о гостях…

– Я наняла детектива. Он провел расследование, отправил результаты мне, а я… скормила информацию программе.

Хенрик на миг теряется:

– Кого наняла?

Она качает головой, стиснув губы.

В первые секунды Хайлендер не двигается. Затем одним внезапным прыжком вдруг оказывается перед дочерью и хватает ее за горло.

– Говори!

Йоханна кричит. Инка вцепилась в руку отца и старается ослабить его стальную хватку. Ее лицо багровеет, глаза полны ужаса. Я вскакиваю на ноги и бросаюсь ей на помощь, но тут с губ Инки срывается имя, и Хенрик разжимает пальцы.

– Гевин Райт, – повторяет Инка, высвобождаясь и кашляя. – Этого человека зовут Гевин Райт. Он когда-то работал на тебя.

Хенрик притворяется удивленным:

– Не припомню такого.

Его дочь сплевывает в снег.

– А вот он тебя не забыл, – говорит она, вытерев губы. – Помнит, как ты кинул его, не заплатив за работу в две тысячи одиннадцатом. Уговаривать его мне не пришлось.

Хенрик уже отвернулся и потирает подбородок, но слова дочери действуют на него как заостренная палка на быка: он вдруг замирает и снова бросается на нее.

– Да как ты, черт возьми, смеешь? – ревет он и движением настолько быстрым, что я не успеваю даже глазом моргнуть, отвешивает ей оплеуху тыльной стороной ладони.

Инка падает, а он подходит и рывком приподнимает ее, схватив за шиворот. Йоханна с воплями пытается его остановить, но он отшвыривает ее и начинает размеренно бить дочь кулаком по лицу. До меня доносится ужасающий глухой хруст. Инка сопротивляется, но скоро ее тело становится мягким, безвольным, как у тряпичной куклы. Костяшки пальцев Хенрика перемазаны кровью.

Я хватаю его за плечи и стараюсь оттащить в сторону. Он клонится назад, теряя равновесие, и размахивает кулачищем.

Для верности еще раз толкаю его со всей силы:

– Ради бога! Довольно!

Хенрик поворачивается, тяжело дыша. Его волосы, которые всегда были безупречно уложены, теперь торчат во все стороны.

Он яростно тычет пальцем мне в лицо:

– Флетчер… Рен! Даже не суйтесь! Вам ясно? Это семейное дело.

Его правая рука вся в крови, и на снегу вокруг темнеют бордовые капли.

– А я и есть член семьи.

Услышав это, он презрительно усмехается, но затем понимает, что я не шучу, и его лицо становится серьезным.

– Что?

– Инка – наполовину моя сестра.

Становится так тихо, что я слышу, как шепчутся вокруг и как Йоханна всхлипывает, сидя возле дочери.

– Если вы еще раз к ней прикоснетесь, я вас убью.

Хенрик расправляет плечи и смотрит на меня так, словно видит впервые.

– Ложь!

Достаю из внутреннего кармана коричневый конверт, вынимаю свидетельство об усыновлении и ладонью припечатываю его к груди Хайлендера. Пару секунд он глядит на лист с угрюмым подозрением, затем порывисто разворачивает его и пробегает глазами. Чем дальше он читает, тем заметнее становится, как на его скулах играют желваки.

Так он стоит довольно долго, не произнося ни слова. Вдалеке по-прежнему визжит сигнализация.

Наконец Хенрик поднимает голову и, глядя мне прямо в глаза, сминает лист и запускает его, словно мячик, в кроны деревьев, где тот, весело перескакивая с ветки на ветку, теряется из виду. Я готовлюсь к драке, но Хайлендер лишь улыбается и поправляет воротник.

Он приближает губы к моему уху и шепчет, царапая кожу щетиной:

– Надо было тебя прикончить, пока была возможность.

Затем отступает, щелкая пальцами.

– Йоханна, дорогая, вставай, – сурово произносит он, не сводя с меня глаз. –Tule tänne[28].

Женщина не двигается, и он наклоняется к ней, все больше закипая.

– Я ведь лез в эту чащу за тобой, дорогая, – говорит он нараспев, будто перед ним четырехлетняя девочка. – Мне сказали, ты снова удрала, как чертов кролик.

Он хватает ее за щеки, сжимая их пальцами, будто двумя пинцетами:

–Mennään[29].

Йоханна качает головой, слезы катятся из ее глаз на руки мужа. Она поглядывает на меня в поисках поддержки, но я не уверен, как лучше поступить. Провоцировать Хенрика опасно.

– Думаешь, после того, что натворила наша дочь-дьяволица, между нами все кончено? – шипит он, отпустив ее. – Ты по-прежнему моя жена, Йоханна!Olet vaimoni[30].

Она неохотно встает, и Хенрик тут же вцепляется ей в плечо.

– Вам всем придется нас извинить, – говорит он фальшиво-бодрым тоном. – Какой-то маньяк поджег мою гостиницу, так что мне нужно заняться кое-какими делами.

Издалека доносится пронзительный вой пожарных сирен.

– Но когда я выясню, кто это сделал, он пожалеет, что не погиб в пожаре. Попомните мое слово.

Взяв жену под руку, Хенрик гордо ведет ее по снегу в темные объятия леса, а над пологом деревьев поднимаются в бесконечное небо клубы черного как сажа дыма.

Год спустя

Флетчер. Рио-де-Жанейро, Бразилия

Машины еле ползут по Авенида Бразил. Кондиционер отважно борется с жарой, но после перелета мне все равно так хочется спать, что глаза сами закрываются.

Достаю телефон, начинаю листать в приложении список подкастов, и вдруг мой палец замирает над заголовком.

«Темное зеркало: история гостиницы „Кувастин“».

Заключительная часть уже вышла? Глядя на далекие горы, что проплывают за окном автомобиля, вставляю наушники. Роскошные зеленые вершины, которыми знаменит Рио, уходят высоко в небо, укрепляя оживленные окраины города, будто могучие крепостные стены. А тем временем впереди уже показались фавелы – нищие поселения, где жмутся друг к дружке сотни крошечных лачуг, построенных из бетона, досок и брезента.

– Простите за опоздание, миста Рен, – говорит шофер, глядя на меня в зеркало заднего вида. – Возле фавел обычно пробок не бывает.

– Разве это ваша вина? – отвечаю с улыбкой.

Опускаю глаза и вижу, что пришло сообщение от Дэвида. Ничего особенного, просто фото его завтрака: авокадо на тосте.

Дэвид

Семена чиа – вещь. Ты, как всегда, прав!

Улыбаюсь и глажу пальцем экран.

Мой психолог советует почаще пользоваться словом «бойфренд», особенно на людях. Я еще стесняюсь его произносить, но уже не чувствую такого жгучего стыда. И это прогресс.

Флетчер

Погоди, я еще пажитник тебе не рекламировал!

Отправляю ответ и возвращаюсь к последней части подкаста. Держу над заголовком палец, не решаясь нажать. Сначала я вообще не хотел ничего

Тогда произошло слишком много такого, что можно понять, лишь внимательно анализируя события. А я уже выучил один важный жизненный урок: чем дольше ты прячешься от своих демонов, тем они сильнее.

В первых частях подкаста мне рассказали всю невероятную историю, которая разворачивалась в гостинице в течение трех февральских дней. Каждая глава была посвящена отдельному человеку, и меня самого тоже не обделили вниманием. Этот эпизод я не слушал, но друзья говорят, что в нем со мной обошлись довольно мягко. Что ж, и на том спасибо.

– Темное зеркало: история гостиницы «Кувастин», – начинает ведущий.

Машина дергается, резко затормозив, и мы опять застреваем в пробке. За окном перекликаются раздраженные гудки.

– Сегодня, в День святого Валентина, ровно через год после странных и загадочных событий, мы публикуем шокирующее завершение нашей серии, в котором окунемся глубоко в историю таинственного семейства Хайлендер: магната Хенрика, его жены Йоханны, а также их взрослой дочери Инки, бывшей сотрудницы «Кувастина», а в настоящее время – осужденной преступницы. Хенрик много лет истязал родных, а в феврале прошлого года его жестокость наконец привела к печальным последствиям, став причиной не только скандала, поджога и паники, но и кровопролития. История семьи Хайлендер…

Ведущий начинает свой рассказ, все больше углубляясь в лабиринт событий, приведших в итоге к падению Хайлендера. Мы снова слышим, что Инка, с ее блестящим образованием, предпочла работать в гостинице отца и что «Кувастин» действительно можно назвать семейным бизнесом.

Хенрик считал выбор дочери свидетельством преданности, но на самом деле она поступила так из страха за мать.

Отрезвляющая правда заключается в том, что Хайлендер почти всю жизнь обращался с Йоханной очень жестоко. Его излюбленными методами были сексуальное насилие и психологические манипуляции. Со временем это спровоцировало у нее множество психических расстройств. В своем роскошном столичном таунхаусе Йоханна годами жила в депрессии и состоянии острого тревожного расстройства, часто не понимала, где находится, страдала провалами в памяти. Все это – симптомы диссоциативного расстройства идентичности, той самой болезни, которая и вынудила ее надеть странный костюм и ходить по территории гостиницы, считая, что она мифический зверь из финского фольклора. Серьезность ее состояния доказывает тот факт, что она не помнила и до сих пор не помнит, где бывала и что делала, изображая лося. Не помнит, как бродила среди деревьев вокруг обсерватории, как поднялась по технической лестнице, ведущей на террасу номера для молодоженов, и стояла перед их окном, как восковая кукла. И поскольку ее всегда видели под покровом темноты или издали, иллюзия, созданная костюмом, продержалась до тех пор, пока я не застал ее в хижине. Однако диссоциативное расстройство не единственное, хоть и самое серьезное, из заболеваний Йоханны. Из-за жестокости мужа она также страдала от посттравматического синдрома и, хотя панически боялась Хенрика, была не способна бежать и не способна жить без него.

«Стокгольмский синдром», – сухо добавляет ведущий подкаста.

Хенрик был деспотом, который заботился только о своей репутации и потому скрывал плачевное состояние жены от публики. Единственным человеком, который знал правду, была их дочь Инка. Всю свою жизнь она была свидетельницей страданий матери и наконец решила что-нибудь предпринять. Она знала, что идти в полицию бесполезно, потому что ее отец – влиятельный человек со связями и легко выйдет сухим из воды, какие бы обвинения ему ни предъявили. Вместо этого Инка обратилась к Гевину Райту, частному детективу, который давно уже имел зуб на Хенрика, и попросила его поискать, не найдутся ли скелеты в отцовском шкафу. Она поняла, что лишь полный крах репутации Хайлендера поможет ей вырвать Йоханну из его крепких лап.

Первым ударом стали обвинения в жестоком обращении с животными. Утечка видео, сделанного на фабрике, принесла Хенрику серьезные финансовые проблемы как раз накануне открытия «Кувастина», однако не запятнала его доброго имени. Скандал привел лишь к тому, что за решеткой оказался некий Сигвард Йонссон, бывший военнослужащий, которого Хенрик сделал козлом отпущения. Кровожадный подлец, по которому и так уже плакала тюрьма, все еще отбывает срок, получив за свои преступные деяния щедрую плату от Хайлендера.

В отчаянной попытке спасти мать Инка снова обратилась к детективу. Гевин Райт был в то время на грани банкротства после тяжелого развода и проблем с алкоголем и потому с готовностью согласился. Он понимал, что сможет и дальше тянуть средства из трастового фонда Инки: в его глазах это было все равно что получить с Хенрика долг, да еще с процентами. Вместе с Инкой они разработали план, как использовать «Кувастин», самую обсуждаемую гостиницу на свете, чтобы погубить Хайлендера с помощью его собственного детища.

Перевернуть концепцию гостиницы с ног на голову придумал Гевин. Это ему пришло в голову превратить лучшие воспоминания гостей в ужасающее разоблачение тайн и лжи. А главное, что бы ни происходило в гостинице, это должно было пахнуть скандалом, достойным крупнейших таблоидов.

Сначала необходимо было разозлить гостей – вызвать шквал жалоб, публикаций в соцсетях и даже судебных исков, – а уж потом выйти с этой историей на мировой уровень. Люди должны были посвящать этому подкасты, до хрипоты спорить онлайн о том, кто прав, множить мемы, треды и хештеги. Чтобы как следует вывалять Хенрика в грязи, нужно было постараться – устроить все так, чтобы офисные работники от Торонто до Тель-Авива сплетничали о скандале с «Кувастином», стоя возле кулера в понедельник утром. А когда Инке становилось стыдно вытаскивать на свет личную информацию незнакомых людей, она напоминала себе, что иначе ее мать может не дожить до следующего Рождества.

После скандала с утечкой данных о тестировании косметики Гевин опасался, что его раскроют. Кроме того, он по опыту знал, что на поиск компромата нужно время, а потому предложил Инке на год залечь на дно, хорошенько все подготовить и нанести следующий удар в середине февраля две тысячи двадцать пятого года. Уик-энд в честь Дня всех влюбленных должен был стать дополнительной приманкой для прессы, и заголовки придумались бы сами собой. Если повезет, можно было даже заманить в гостиницу каких-нибудь молодоженов.

Инка тоже внесла свой вклад в работу: она хорошо изучила программное обеспечение системы гостиницы. Хенрик планировал нанять опытного специалиста, который отвечал бы за индивидуальные программы гостей, но Инка убедила его, что можно обойтись и без этого. Она обладала необходимыми навыками и могла управлять процессом самостоятельно, работая сверхурочно и

Более того, никто, включая самого Хенрика, не заподозрил бы Инку в саботаже. Он, конечно, разозлился на нее, когда начались проблемы, но она смогла объяснить все сбои вирусом, действием вредоносной программы – словом, воспользовалась традиционными отговорками, которыми специалисты обычно пудрят мозги тем, кто ничего не смыслит в информационных технологиях.

Теперь в своих интервью Инка не щадит детектива, вместе с которым рушила отцовскую репутацию. Гевина Райта она описывает как аморального и бесстыдного человека, но признается, что ее отец точно такой же, а иногда приходится вышибать клин клином. Она говорит, что ей противно даже вспоминать о тех гадостях, которые она делала ни в чем не повинным гостям, а из личных бесед с ней я знаю, что она, несмотря на то что спасла нашу мать от бесконечных мучений, никогда по-настоящему себя не простит.

Гевин Райт, отбывающий срок в Нортумберленде, в Англии, не выражает в интервью ни малейшего раскаяния: «Хайлендер мне никогда не нравился, даже пока я на него работал. Если его дочке захотелось отвалить мешок папочкиных денег за то, чтобы я взломал почту пары-тройки богатеев, установил GPS-трекеры на их телефоны и накопал грязных секретов, что ж… Дареному коню в зубы не смотрят. В наше время, чтобы узнать о человеке всю подноготную, много не нужно: капля смекалки и связи с правильными людьми. А половину информации он сам опубликует в этом своем инстаграме. Ну да… с одной стороны, не такой уж я умный, раз оказался тут в наручниках, но с другой – свою работу я сделал, потому что все вы только об этом и говорите».

Единственное, о чем молчит подкаст, – это моя удивительная и неожиданная связь с Хайлендерами. Я стараюсь держать ее в тайне. Хенрику было стыдно в этом признаться, а Йоханна и вовсе наотрез отказывается говорить с журналистами. Удивительно, что Гевин ничего не раскопал на эту тему, да я и сам обнаружил подсказку только благодаря стечению обстоятельств.

В моем свидетельстве об усыновлении не указаны биологические родители (в то время это было запрещено шведским законодательством), поэтому я в своих догадках мог опираться лишь на результаты генеалогической экспертизы, которая показала, что одна половина моих генов происходит из Нигерии, а другая – из маленького девственного уголка Лапландии. Подобные тесты очень неопределенны с точки зрения географии, но этот регион такой малонаселенный, что результаты привели меня прямо в Сюнккасало.

Вскоре, к своему разочарованию, я выяснил, что там уже давно никто не живет, и был готов сдаться, как вдруг все вокруг заговорили о новой гостинице, построенной, как ни поразительно, в тех самых краях. Стоит ли говорить, что, когда я бронировал номер – со смутным намерением побывать на земле предков и успокоиться наконец, – я никак не ожидал, что в гостинице живет моя мать, что она замужем за человеком, который ее открыл, а моя сестра работает там консьержем.

Но давайте вернемся к нашим дням.

Инку приговорили к году тюрьмы за мошенничество с использованием личных данных, а Гевин Райт отбывает аналогичный срок за взятки и злоупотребление служебным положением. Хенрик ожидает суда. В Швеции ему предъявлены обвинения в изнасилованиях, сексуальном насилии при отягчающих обстоятельствах, а также в том, что называется «грубое нарушение неприкосновенности женщины». Истицами выступают многочисленные женщины из его прошлого, включая почти всех сотрудниц «Кувастина». И хотя Хенрик использовал свои связи, чтобы как можно дольше оттягивать начало судебного процесса, общее мнение таково, что он все же сядет. Возможно, у него есть власть и влияние, но жертв – двадцать семь, и они полны решимости.

Тем временем моя мать избежала тюремного заключения за то, что сожгла «Кувастин» дотла: суд признал ее недееспособной. В настоящее время она проходит курс реабилитации в психиатрической лечебнице в Финляндии, где я часто ее навещаю. Не сомневаюсь, что и моя сестра после освобождения тоже будет делать так.

Мы трое медленно, но верно движемся к тому, чтобы стать семьей.

– Приехали! – внезапно говорит шофер, возвращая меня из подкаста к реальности.

Я прячу наушники.

– Большое спасибо.

Машина пристроилась на самой вершине улицы, круто уходящей вниз, в грязный и замусоренный квартал. Поблизости собака обнюхивает дохлую птицу, а под навесом у магазинчика стоят два босых мальчугана лет десяти и с любопытством разглядывают меня, прищурившись.

Выхожу из машины, и тут же меня окликает голос:

–Olá[31], незнакомец!

Джорди

Флетчер оборачивается, и его лицо озаряет широкая улыбка. Он явно не ожидал увидеть меня такой: без макияжа, с волосами, собранными в хвост, в мешковатых джинсах и белой футболке. Раньше я бы ни за что так не оделась.

– Добро пожаловать! – говорю я, приподнимая солнцезащитные очки. – Нашим загородным клубам, конечно, до Бель-Эйр далеко, зато парковка дешевая.

Я распахиваю руки, и мы обнимаемся. Смущенно, но с нежностью.

– Рад тебя видеть! – отвечает Флетчер, и я знаю, что говорит он искренне.

– И я тебя.

Пару секунд мы просто смотрим друг на друга. За прошедший год постоянно болтали по видеосвязи, строили планы, но после «Кувастина» лично встречаемся в первый раз.

Я стою против солнца, поэтому щурюсь:

– Как там поживает твой нереальный красавчик?

– У него все отлично. Распробовал семена чиа.

– А, так он хипстер?

Упираю кончик языка в щеку, чтобы не рассмеяться.

– А у меня недавно было свидание, – говорю я, пнув камешек, лежащий в пыли. – С парнем, которого Роза нашла мне в интернете. Он графический дизайнер.

Не хочу пока строить большие планы, но у меня хорошее предчувствие насчет Диего. Он очень умный и просто невероятно красивый, а самое главное – абсолютно нормальный. И ему все равно, что у меня было в прошлом. Такой вот он сказочный, прямо единорог. После «Кувастина» парни боялись со мной встречаться, а тем, кто не боялся, нужно было только одно. Ну, были еще такие, кто хотел выудить из меня историю, чтобы затем продать ее сайтам, где собирают сплетни.

Мы с Розой до сих пор живем вместе в уютной квартирке в Ботафогу, а вот Матео я не видела почти год, с того самого дня, как мы уехали из особняка. Он, в отличие от нас, так и остался инфлюенсером, и дела у него идут весьма неплохо. Я за него рада. Пусть мы больше не общаемся, но что с того? Мне все равно приятно бывает

– За Джорди Сантьяго ухаживают? – приподнимает бровь Флетчер. – Ну и дела! Выкладывай.

– Я теперь свою личную жизнь держу в секрете, – отвечаю с усмешкой. – Но он хороший. Очень, очень… хороший.

Он потирает затылок и спрашивает сочувственно:

– И ты в такой день решила встретиться со мной, а не с ним?

Я протестующе машу рукой:

– День святого Валентина с гетеросексуальным парнем – это так по-бумерски! Нет уж, сегодня гуляем с тобой, амиго.

– Как скажешь, – качая головой, смеется Флетчер.

Секунду я задумчиво смотрю на него. Какое же безумие свело нас вместе и сколько всего изменилось с тех пор!

Флетчер теперь намного счастливее, чем был в прошлом году. Стал более открытым. Все время рассказывает о матери и о том, как он учится говорить по-фински, летает к ней, когда есть возможность, просто чтобы посидеть рядом и послушать ее рассказы. Еще он переписывается с Инкой. Но самая хорошая перемена – это что теперь он думает не только о «Смол-ток» и уделяет больше времени другим проектам, а среди них нет ничего важнее, чем узнать поближе родных, на поиски которых у него ушло полжизни.

– Как там насчет твоего старика? Накопал хоть что-то? – спрашиваю я, засунув руки в задние карманы джинсов.

– Ищу потихоньку. Нигерия – страна большая, – вздыхает он и чуть заметно пожимает плечами. – Но мы все равно его найдем. Я не сдамся.

Прижимаю Флетчера к себе. Пару секунд мы стоим, обнявшись, а затем я разворачиваюсь и обвожу рукой улицу:

– Итак…

Мы оба теперь смотрим на фавелу – деревянные хибары, бочки на крышах, клубки электрических проводов, спутанных, как вареные спагетти.

Я подношу к виску руку, в шутку салютуя Флетчеру:

– Готов строить школу, старина?

Он делает глубокий вдох, осматривая округу:

– Я готов, мисс Сантьяго. Ведите же меня.

Бет. Танджунг-Ру, Лангкави, Малайзия

Я откидываюсь на руки, поставив их за спину, и зарываю пальцы в теплый песок. Над пальмами взлетает стайка птиц; силуэты крыльев темнеют на фоне медово-золотого неба. Смотрю, как они парят над океаном в благоухающем вечернем воздухе и медленно тают вдали.

За прошедшие три недели я повидала немало великолепных закатов, но этот, пожалуй, самый прекрасный из всех.

Малайзия дала мне все, о чем я мечтала, и даже больше. Офелия наверняка наморщила бы носик, услышав о скромных маленьких хостелах для пеших туристов, в которых я останавливаюсь, но мне они подходят идеально. Ты встречаешь столько интересных людей, которые расширяют твои горизонты и бросают вызов предубеждениям. Чувствуешь, как постепенно меняешься день за днем.

На пляже компания подвыпивших студентов фотографируется на фоне заката. Самый высокий держит телефон над головой, стараясь уместить всех в кадр, поймать правильный ракурс, чтобы дома все с ума посходили от зависти. «Жизнь как море», – напишет он потом под этим фото. Или что-то подобное. Волны, солнце, счастье.

Нащупав в кармане шорт старый телефон-раскладушку, улыбаюсь.

В этом отпуске никаких селфи. Это моя малайзийская мантра. Пока я здесь, буду собирать воспоминания по старинке и хранить там, где никто до них не доберется. Прошли те деньки, когда я мотала себе нервы, придумывая идеальный пост в инстаграме, чтобы заработать одобрение незнакомцев или знакомых, которые мне даже несимпатичны.

Кроме того, отсутствие смартфона означает, что я пока не слушала подкаст о «Кувастине». И вряд ли когда-нибудь стану это делать. Не то чтобы я боялась, но он не для участников тех событий. Он для офисных клерков, любителей документалок о преступниках, для тех, кто скучает в метро по дороге на работу. Словом, для посторонних людей, которые совершенно не понимают – да и с чего бы им понимать? – каким потрясением обернулся для каждого из нас визит в эту гостиницу.

Вот уж не думала, что когда-нибудь смогу назвать себя разведенкой, не говоря уже о том, что это случится, когда мне еще нет и тридцати. Однако должна признаться, что я в каком-то смысле горда этим званием. Зла на Джеймса я больше не держу. На самом деле у меня практически не осталось к нему никаких чувств, кроме жалости. После нашего расставания он закрутил роман с Офелией, и вскоре ее брак с Джоно развалился. Развод стоил им уйму денег, и, как я недавно слышала, таунхаус в Примроуз-Хилл выставили на продажу, а Офелия живет у родителей. Со временем измены, обиды и ревность подточили старую дружбу, и университетская компания Джеймса развалилась.

Что касается меня, то, когда мы вернулись из Финляндии, я покинула Лондон и вернулась в Шеффилд, где снова начала общаться с друзьями детства. Я снимаю квартиру по соседству с мамой и теперь каждый день забегаю к ней поболтать и выпить чашечку чая. Я устроилась учителем в свою старую школу и уже весной начну работать. Я даже сходила на несколько свиданий, хотя никто меня пока особо не зацепил. Продолжаю встречаться, но с выбором не спешу. Посмотрим, как оно будет дальше.

Терапию в «Смол-ток» я не бросила и каждую неделю наблюдаю положительные изменения. Я уже девять месяцев не наносила себе ран. Хотя навязчивое желание иногда все же посещает меня, эти эпизоды стали очень редкими. Мы подали на отца в суд, и с него теперь должны взыскать украденные деньги. Когда их вернут, я скажу маме, чтобы она оставила их себе. Она ведь продала машину, чтобы погасить наш долг за «Кувастин», и слушать ничего не хотела. Я только сейчас понимаю, что, когда мы были детьми, мама пожертвовала ради нас всем, даже своим счастьем, а я так и не поблагодарила ее за это. Теперь пришел черед мне о ней позаботиться.

Легкие, пышные облака розовеют в лучах заката. Что может быть лучше, чем оказаться здесь год спустя после «Кувастина»? Сидеть в одиночестве на одном из самых красивых пляжей мира, смотреть, как небо меняет цвет, становясь из янтарного пламенно-багряным. В Лапландии, конечно, есть свое очарование, но я содрогаюсь от одной мысли о жутком, безумном отпуске среди льда и снегов. То, что там произошло, просто невозможно понять.

Ровно год назад в этот самый день – роковой День святого Валентина – машина с автопилотом везла нас в гостиницу, а мимо проплывали просторы морозной тундры и зазубренная линия горных вершин на горизонте. Я тогда думала, что это будет самая незабываемая поездка в нашей жизни. Я была так уверена, что знаю все наперед.

«После „Кувастина“ все изменится», – сказала я себе тогда.

Так

Девять месяцев спустя

Йоханна. Психиатрическая лечебница Грурко, Центральная Финляндия

Йоханна вскрикивает и садится на кровати, зажав руками уши. Ее сердце бьется так сильно, что в такт ударам содрогается все тело.

В кошмаре снова приходил он. Надвигался, оскалив зубы, сквозь которые сочилась темная кровь, как нефть, что поднимается из земли.

–Mamma, ei hätää. Olet turvassa, lapsesi ovat täällä. Kukaan ei voi satuttaa sinua[32].

Инка гладит дрожащую руку матери сквозь рукав больничной пижамы. Она уверяет Йоханну, что та в безопасности, что ее дети рядом и никто ее не обидит, но сама при этом тревожится. Она бросает взгляд на брата, который сидит, слегка сутулясь, с другой стороны кровати. Они понимают друг друга без слов. Почти два года прошло с тех пор, как они вырвали мать из лап жестокого мужа. Ее психическое и физическое здоровье восстанавливается семимильными шагами. Тревожность, диссоциативное расстройство и приступы мании значительно снизились, однако на фоне новостей о том, что Хенрик пытается обжаловать приговор, начали терзать ее с новой силой. Ни лекарства, ни терапия, ни слова на нее не действуют.

–Muista… missä olet, – говорит Флетчер на ломаном финском, поглаживая руку Йоханны. – Вспомни, где ты.

–Minä kyllä muistan[33], – спорит мать, в слезах глядя на своего заново обретенного сына, который вернул в ее жизнь столько радости и покоя. –Minä kyllä muistan.Я помню… все помню.

Йоханна слаба, но далеко не глупа. Она понимает, что ее муж в тюрьме, что он заперт в другой стране, в сотне миль отсюда; что в лечебнице круглосуточная охрана; что здесь, в окружении высоких каменных стен и ее любимых прекрасных финских лесов, она в безопасности и Хенрик не явится под покровом ночи и не выкрадет ее прямо из постели. Она сознает, что человек, который слонялся вчера по двору, на самом деле не тайный агент, посланный за ней шпионить; что ее сын нанял одного из умнейших адвокатов мира и тот неустанно работает, чтобы нелепая апелляция Хенрика даже не дошла до суда.

«Он никогда тебя больше не тронет», – уверяют ее дети.

Однако человек, терзавший ее больше сорока лет, является ей в кошмарах каждую ночь. Он там, в зыбкой тьме лабиринтов ее сознания, и она не может отделаться от чувства, что сын и дочь ошибаются.

Хенрик. Тюрьма Линдхаген, Северная Швеция

У Хенрика Хайлендера сегодня отличное настроение. Подозрительно хорошее для того, кто отбывает двенадцатилетний срок за принуждение к половому акту, побои и серийные изнасилования.

Однако Хенрик Хайлендер не такой, как другие заключенные Линдхагена. Может, он пока и ходит с ними по одним коридорам и пользуется одной и той же раковиной, но – с той единственной точки зрения, с которой и нужно на все смотреть, – они находятся на разных полюсах. В мире за пределами тюрьмы он обладает таким влиянием и весом, о которых эти безнадежные ничтожества могли бы только мечтать. Сбрасывать со счетов его нельзя.

В этот самый момент, когда Хенрик стоит перед треснувшим зеркалом в общей душевой, команда юристов, известных своими агрессивными методами, готовит апелляцию, призванную обелить его имя.

Да, все верно: вонзить в него нож на суде вызывалось целых двадцать пять женщин, включая стаю подлых шлюх из числа сотрудниц «Кувастина», а к ним присоединились его жена и дочь. Их слезливых историй хватило, чтобы присяжные сочли его виновным. Но других присяжных можно поколебать. Убедить, массируя правильные точки. А свидетели? Они ведь иногда отказываются от показаний, разве нет? Возможно, кто-то заглянет к ним в гости поздно вечером, когда они укладывают детей, и убедительно попросит изменить свое мнение.

Юристы сообщают ему, что на свет вышли какие-то новые улики. Факт, конечно, любопытный, но думать об уликах – не его дело. Его дело – предвкушать, как он снова окажется на свободе, будет чувствовать на щеках свежий скандинавский ветер, когда сам того пожелает; будет наслаждаться бритьем без необходимости слушать при этом, как мелкий жулик, выросший в спальном районе, опорожняет кишки.

Хенрик смотрит на себя в зеркало и восхищается отражением, в который раз удивляясь, как молодо он выглядит и сколько хороших лет у него еще впереди. Когда он наконец выберется из этого логовища беззакония, он заключит такие контракты и провернет такие сделки, которые вернут его на карту быстрее, чем вы произнесете «полностью оправдан». Как сладко будет смотреть в глаза тем, кто в этом сомневался! Потому что на свободу он выйдет обязательно. Он это чувствует. Не он первый и не он последний угодил в такую передрягу, и, когда все благополучно закончится, он немедленно вернет свою двуличную жену. Он точно знает, где она провела последние полтора года, потому что за ней следят его люди, и, как только он выйдет, забрать ее оттуда не составит никакого труда. Достаточно будет просто сделать один телефонный звонок.

Он не потерпит, чтобы за его супружеской жизнью и дальше следил весь мир; чтобы ему перемывали косточки в этом подкасте, изобилующем самыми грязными подробностями.

Нет. Пусть Йоханна смирится с тем, что она принадлежит Хенрику Хайлендеру и будет принадлежать ему всегда!

А пока что связи внутри Линдхагена помогут ему скрасить оставшееся время. Снабдят его бутылочкой хорошего виски, и копченым норвежским лососем, и даже баночкой запрещенной икры. Для заурядного преступника тюремная жизнь не сахар, но если аккуратно надавить, использовать свое влияние, то для правильного человека все будет по-другому. Не все птички сидят в одинаковых клетках.

– Давай! Шевели ногами! – сурово окликает кого-то охранник в коридоре.

Хенрик цокает языком, глядя на свое отражение. Вчера привезли новых заключенных из какой-то другой тюрьмы, и теперь Линдхаген трещит по швам. Совершенно ясно, что камер на всех не хватает, и обстановка накаляется. Хенрику еще не доводилось управлять делами исправительных учреждений, но он уверен, что справился бы гораздо лучше имбецилов из местного руководства. Если не брать в расчет убийц и педофилов, тюрьма – это все равно что гостиница, с иронией думает он.

Но что это? Где-то в душевой что-то скрипнуло. А ведь Хенрик считал, что он здесь один. Волоски у него на затылке становятся дыбом. Пора бы уже убраться отсюда.

Он начинает собирать туалетные принадлежности с края раковины и вдруг слышит, как рывком открывается дверь, затем по полу шлепают чьи-то босые ноги. Хенрик уже готов уйти, когда за его спиной в зеркале появляется кто-то очень большой и крепкий. Он стоит неподвижно,

Он знает этого человека!

Бритая голова, толстая, как дубовый ствол, шея, обвитая татуировкой в виде колючей проволоки. Черные акульи глазки.

Это Сигвард Йонссон. Его бывший сотрудник, работавший когда-то на фабрике «À Vous». Очевидно, его тоже привезли сюда вчера. Этот человек по приказу Хенрика проводил нелегальные испытания косметики на животных, чтобы хозяин мог сэкономить деньги и затем с помпой открыть «Кувастин». От этого человека Хенрик с самого начала планировал избавиться, если их темными делишками заинтересуются власти. Йонссон отсидел без малого три года из своего многолетнего срока, который только увеличился после того, как наружу выплыли его прошлые, оставшиеся безнаказанными, грехи – причинение тяжкого вреда здоровью и пытки.

Молчаливый, похожий на людоеда Сигвард шагает к раковинам. Хенрик стреляет глазами на ближайший выход, но как раз в этот миг щелкает задвижка – дверь только что заперли с другой стороны. Он вздрагивает, хочет убежать, но пугающе мускулистая рука Сигварда выдвигается, будто поршень, и преграждает ему путь, вцепившись в край фаянсовой раковины с такой силой, что, кажется, вот-вот раскрошит его.

За стиснутыми зубами Хенрика копится крик, но кричать не имеет смысла – на помощь никто не придет. Нужно излучать силу и превосходство, будто бы ты на встрече совета директоров. В тюрьме нет места слабости. Покажи этой безмозглой горе мускулов, кто здесь хозяин! Но что потом? Он представляет себе реакцию Сигварда, и в груди, словно множество пауков, начинает метаться страх.

Хенрик чувствует жар, исходящий от мышц гиганта, его откровенную физическую мощь, резкий запах пота от кожи. Его нечеловеческий, почти звериный дух. И тут зеркальный Сигвард, возвышаясь над Хенриком, поднимает левую руку. В ней зажат какой-то маленький инструмент.

Заточка. Импровизированное оружие из клейкой ленты и бритвенных лезвий.

Хенрика бросает в холод. Ему отлично известно, какие зверства творил Сигвард с пленными, пока служил в отряде особого назначения. Именно за черствость, за полное равнодушие к страданиям Хайлендер его и нанял. В военных кругах о жутких деяниях Сигварда шепотом говорили даже участники боевых действий. Он рвал уши, точно мясник, сдирающий плоть с костей. Он выковыривал глазные яблоки, голыми руками раздирал челюсти, пока нижняя часть рта не повисала, как сломанные качели на детской площадке.

Между несчастными жертвами и Хенриком, конечно, было одно важное различие: Сигварда они не обидели. Он пытал их по велению сердца, а не из мести.

И когда до Хайлендера доходит, что договориться с таким чудовищем невозможно и что его влияние в мире бизнеса не имеет здесь никакого значения, в его сознании рождается ужасающий вопрос.

Что такой дьявол, как Сигвард Йонссон, может сделать с человеком, который его подставил?

Лениво поигрывая заточкой, Сигвард поднимает голову, смотрит в глаза отражению Хенрика в треснувшем зеркале и хищно улыбается.

Ваш зеркальный дневник подошел к концу.

Благодарим за то, что так подробно рассказали нам о себе, а также за то, что выбрали «Кувастин», наш бутик-отель, расположенный в незабываемых лесах Лапландии. Мы с нетерпением ждем встречи с вами.

Все будет готово к вашему приезду. Ваши самые драгоценные воспоминания будут отражены с кристальной четкостью. И, глядя в наше поистине уникальное зеркало, вы встретитесь лицом к лицу с самым важным человеком в вашей жизни.

Вы наконец поймете, кем являетесь в глубине души.

Надеемся, увиденное вам понравится.

Питер Джеймс

Умереть за искусство

Перевод с английского Александра Смульского

Карты изготовлены Юлией Каташинской

. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Азбука®

* * *

Энтони Форбсу Уотсону, наставнику и другу

1. 15 октября 2015 года, четверг

Чарли Портеус обожал цитировать стихотворение Одена о зайце, который веселится спросонья, потому что не знает, с какими мыслями проснулся охотник. Однако, выходя из дому этим дождливым осенним утром, Чарли и понятия не имел, что сегодня таким зайцем станет он сам. И что вечером он не ляжет в свою постель, да и вообще никогда в нее не вернется.

Всем, кто его знал, да и каждому встречному, решившему взглянуть на него, этот веселый шестидесятидвухлетний мужчина, который всегда останавливался, чтобы бросить банкноту на коврик уличного музыканта, казался самым беззаботным человеком в мире. Энергичная походка, сытое, ухоженное лицо, крепкая фигура, сшитый на Сэвил-роу костюм-тройка в мелкую полоску, рубашка ручной работы, лососево-зеленый полосатый галстук Гаррик-клуба – весь его облик воплощал так называемые старые деньги и всю ту самоуверенность, которая их сопровождала.

Однако сейчас всеми любимый, несмотря на вспыльчивый характер, владелец галереи «Портеус файн артс» отчаянно нуждался в крупной сделке. Предпочтительно с оплатой наличными, и побольше. Частный банк, который когда-то считал его идеальным клиентом и годами лебезил перед ним, теперь угрожал взысканием задолженности по кредиту. Потеря такой суммы разрушила бы всю безупречно отлаженную жизнь Портеуса.

Будучи в столь плачевном положении, галерист тем не менее меньше всего желал, чтобы досадные затруднения стали заметны персоналу или клиентуре в избранном кругу, где он слыл образцом респектабельности и надежности. Надо было скрыть неприятности и от жены Сьюзан, которая недавно вышла на пенсию и теперь наслаждалась ролью крупного городского благотворителя, и от сына Оливера, вот уже десять лет работавшего в отделе изящных искусств аукционного дома «Сотби» в Нью-Йорке. Чарли лелеял надежду, что наследник наберется опыта и возьмет в свои руки бразды правления; сам же он, как в свое время его отец, сможет отойти от дел и достойно встретить старость.

Особенно расстраивался он из-за Оливера, пока что ничего не знавшего об этих проблемах. Ох, как же он подвел сына… И не только его, а всю семью, всех своих сотрудников. Чарли уже несколько месяцев мучился бессонницей и начал пить антидепрессанты.

Но в конце концов удача, похоже, ему улыбнулась. Точнее, уронила кое-что ему на голову. А еще точнее, попала прямо в правый глаз. Все произошло, когда он несколько недель назад наблюдал за черной вороной. Он вспомнил, как однажды в детстве ему нагадила на голову сорока и его суеверная мать сказала, что это принесет удачу. Что ж, мама оказалась права: и месяца не прошло, как он получил двадцать пять фунтов по выигрышным облигациям. Это ли не результат?

Он хватался за соломинку, пытаясь угадать: чем обернется счастливая примета

2. 15 октября, четверг

Чарли Портеус терпеть не мог дураков – очаровательная улыбка на его лице могла мгновенно, как по щелчку переключателя, превратиться в испепеляющий взгляд. Он был давно известен как человек, которому лучше не переходить дорогу, и в то же время отвечавший за свои слова, а его наметанному глазу на живопись давно завидовали многие конкурирующие арт-дилеры. Эта способность верой и правдой служила ему в течение тех восьми лет, что он провел в команде телешоу «Антикварный развал». Впрочем, Чарли давно покинул его и не жалел об этом: Би-би-си тогда платила экспертам сущие гроши – сто фунтов за эпизод плюс стоимость железнодорожного билета второго класса. Однако, пока он работал на этой программе, ему нравились публичность и реноме, которые она обеспечивала, не говоря уже об укреплении репутации его галереи.

В конце концов отношения все же испортились, и продюсер Би-би-си решил, что бесцеремонность Портеуса по отношению к тем, кто приносил в студию «мусор», не отвечает духу шоу. К его увольнению в итоге привели два случая.

В один прекрасный день он довел до слез старушку, довольно невежливо сообщив ей, что предполагаемый морской пейзаж Тёрнера, который хранился в ее семье многие годы, является просто раскрашенной гравюрой. И даже ребенок, взявшийся раскрашивать рисунок по номерам, мог бы добиться лучшего результата, язвительно добавил Чарли. Следующим случаем стала ошибка, хотя подобное происходило с ним нечасто. Он объявил подлинным пейзаж шестнадцатого века, якобы кисти Абеля Гриммера, и оценил картину не менее чем в двести тысяч фунтов, а она оказалась подделкой. Боясь за свою репутацию, Портеус упорно отказывался признать свой промах.

Щепетильный и любящий красивые вещи и в личной жизни, и на работе, Чарли Портеус был человеком привычки, так что по нему можно было сверять часы, – в его случае это были «Ролекс сабмаринер» за сорок пять тысяч фунтов стерлингов.

Каждый будний день ровно в 6:35 он выезжал из ворот особняка на Тонгдин-авеню в Брайтон-энд-Хове и направлялся на своем «бентли» на парковку у брайтонского вокзала, чтобы сесть на скорый поезд до столичного вокзала Виктория. Оттуда бессменный лондонский водитель Михат эль-Хадиди доставлял его на «мерседесе» С-класса в галерею на Дьюк-стрит, куда он приезжал ровно в 8:20, задолго до прихода пяти сотрудников.

Четыре раза в неделю Портеус отправлялся с вокзала Виктория домой и ровно в 19:15 открывал входную дверь. В четверг же он ужинал в клубе с клиентами или друзьями из мира искусства, а затем возвращался в Брайтон более поздним поездом. Сегодня, однако, он прекрасно провел вечер, общаясь со своей крестницей в итальянском ресторане неподалеку от галереи.

Отец однажды дал ему совет: можно вкладываться лишь в то, что хорошо знаешь, – и теперь Чарли горько сожалел, что не послушался. Чуть более двух лет назад его клиент, богатый австралийский девелопер Керри Дандэс, за последнее десятилетие купивший у него картин на несколько миллионов, сделал ему, как говорилось в «Крестном отце», предложение, от которого нельзя отказаться. Это был редкий шанс стать партнером в приобретении сорокадвухэтажного многоквартирного дома Рейнольдс-Хайтс на севере Лондона. Недвижимость срочно продавалась по сходной цене из-за тяжелого финансового положения владельца. Название места в честь знаменитого художника[34] было хорошей приметой – так думал Портеус.

Инвестировав по десять миллионов фунтов каждый, они с Керри, по скромным оценкам, заработали бы по пять миллионов в течение года. Правда, окончательное решение Портеуса участвовать в сделке немного омрачал тот факт, что здание рядом с галереей выставлялось на продажу. Если бы он купил его, то удвоил бы размер галереи, оставив в наследство сыну самый большой бизнес по торговле произведениями искусства в стране.

Банк с удовольствием предоставил Портеусу ссуду на два года под залог его надежных как скала активов. И вот три месяца спустя, когда они уже полным ходом готовились к сделке, обещавшей быть прибыльной в полном соответствии с предсказаниями Керри Дандэса, тот внезапно пропал и перестал выходить на связь.

Следующей новостью, которую Чарли получил уже с помощью своих адвокатов, было то, что Дандэс сидит в тюрьме в Дубае, арестованный за мошенничество, хищение и подлог.

Портеусу пришлось признать, что его надули, и он потерял все свои инвестиции до последнего пенни. В банке поначалу выразили сочувствие попавшему в беду клиенту, но впоследствии, как он с сожалением признавался одному из знакомых, стали действовать как в старой пословице. А та гласит, что банкиры одалживают вам зонтик в солнечную погоду и требуют вернуть его, когда начинается дождь.

Тем не менее сегодня после полуночи, когда Портеус сошел с поезда в Брайтоне, его походка в первый раз за многие бессонные месяцы снова обрела оптимистичную пружинистость – и на то была веская причина.

Недавно Чарли совершил одну из приятнейших покупок в своей жизни – он был абсолютно убежден в этом. Наверное, самую замечательную и значительную среди всех прочих покупок, тут даже и сравнивать нечего. Именно она могла вытащить его из того дерьма, в которое он вляпался.

Галерея, основанная в послевоенные годы его покойным отцом, завоевала солидную репутацию, специализируясь на старых французских мастерах, таких как Никола Пуссен, Жан-Оноре Фрагонар, Клод Лоррен и Элизабет Виже-Лебрён. Его старикан, когда-то учившийся в Варшавской академии изящных искусств, в 1938 году прибыл из Польши в Англию без гроша в кармане как польский еврей-беженец. Но он был прирожденным продавцом, имевшим хорошее чутье на живопись и превосходное – на выгодные сделки.

Он решил, что вымышленное имя Льюис Портеус будет лучше звучать в чопорном британском мире искусства и в антисемитской послевоенной атмосфере, чем то, под которым он прибыл в Англию, – Якуб Левандовски.

Чарли унаследовал от отца любовь к пейзажам, портретам и мифологическим сценам старых французских мастеров и так же, как старик Портеус, обладал талантом находить выгодные предложения. Инстинкт, присущий любому высококлассному арт-дилеру, помогал ему практически мгновенно определять, подлинная работа или нет. Ошибки случались очень редко. А благодаря созданной им сети хорошо оплачиваемых агентов, своим знаниям и глубоким карманам он был опасным охотником на аукционах, особенно на тех, где продавали вещи из провинциальных домов.

Во времена его отца было проще торговать предметами искусства – все было гораздо менее регламентировано. Тогда, в 1950-х, 1960-х и 1970-х, если вам нравилась картина, вы ее покупали, расплачиваясь чеком или наличными. Вот так просто. Теперь же дела велись иначе. Сегодня имело значение не только происхождение самой картины – важна была и

В этом изменившемся мире Портеус и его сотрудники неизбежно увязали во всех видах правового аудита, включая проверки продавца на предмет отмывания денег. Ни одна картина не могла быть вывешена на любом из трех этажей галереи в Мейфэре, пока каждый аспект ее истории и каждый этап пути в галерею не становился пуленепробиваемым.

По крайней мере, теоретически.

Как и отец, Чарли порой был готов нарушить правила. Пока картина, которую ему предлагали, не оказывалась в «Реестре утерянных произведений искусства», где перечислялись все известные похищенные работы, он время от времени делал ставку на работу, которая, на его опытный взгляд, казалась подлинной, и сразу же продавал ее одному из своих избранных клиентов-коллекционеров, веривших ему на слово.

Подобно всем арт-дилерам, он прекрасно понимал, что существует множество крупных работ, исчезнувших на долгие годы, но внезапно появившихся в поле зрения. Картины из далекого прошлого, давным-давно, иногда столетия назад спрятанные или утерянные во времена гражданских беспорядков, таких как Французская революция. Полотна, попавшие в лапы нацистов в разгар Второй мировой войны. Предметы искусства, которые никогда не были каталогизированы, хотя об их существовании ходили заманчивые слухи.

Именно по этой причине Чарли принял у себя нового визитера. Две недели назад в галерее объявился некий Жан-Клод Дюбуа, принесший прямоугольный сверток из коричневой бумаги. Портеусу не приглянулся худой нервный француз, и его совершенно не заинтересовала история о том, как тому досталась картина. По мнению Портеуса, владелец нес полную чушь о том, как прибирался на чердаке у своей покойной тети и наткнулся на раритет в сундуке. Однако Чарли весьма разволновался, вскрыв упаковку в своем офисе, расположенном в задней части первого этажа галереи. Он увидел написанный маслом холст в витиеватой раме, небольшой, десять на двенадцать дюймов. Галантная сцена на фоне весеннего пейзажа. Пара красивых молодых влюбленных в элегантных нарядах восемнадцатого века сплела объятия среди лесной идиллии: вокруг нарциссы, у них за спиной – водопад. Деревья были изображены с поразительным совершенством, и фактурными, и полупрозрачными мазками, что добавляло картине очарования. Перед Портеусом была жемчужина! Первое цветение любви. Божественное, мощное, внушающее благоговение классическое полотно.

Он изо всех сил старался сохранить невозмутимое лицо игрока в покер, расспрашивая Дюбуа о происхождении картины. Портеус знал всех уважаемых торговцев произведениями искусства в Лондоне и, конечно, по всей Европе, и этот щеголеватый человек с бегающими глазками птицы в поисках корма, подергивающимся лбом и слишком часто вспыхивающей улыбкой никогда не попадался ему на глаза.

Если эта картина не являлась чрезвычайно хорошей подделкой – а судя по кракелюру на поверхности, пятнам плесени и печати на обороте холста, повреждениям рамы и общему состоянию картины, это был подлинник, и интуиция Чарли подтверждала, что так и есть, – то перед ним была чрезвычайно важная, давно пропавшая работа одного из самых любимых им мастеров восемнадцатого века: «Весна» Жана-Оноре Фрагонара. Одна из четырех картин, посвященных временам года и считавшихся утраченными на протяжении более двухсот лет.

Специалисты сходились во мнении, что серия «Времена года» висела в каком-то французском замке и эти полотна были украдены или погибли во время Французской революции.

Чарли, как и стоявший перед ним человек, если только тот не был законченным шарлатаном, прекрасно знал: на последней крупной распродаже Фрагонара, проведенной аукционным домом «Бонхамс», портрет Франсуа-Анри, пятого герцога д’Аркура, ушел с молотка за 17 106 500 фунтов стерлингов, что стало мировым рекордом для работ этого мастера.

Портеус спокойно спросил, какая сумма интересует владельца, и получил ответ: пятьдесят тысяч фунтов.

– Почему вы принесли это мне?

Столь низкая цена убедила Чарли, что он имеет дело с глубоко нечестным человеком.

– Мне сказали, что вы ведущий эксперт по этому периоду, – проговорил Дюбуа на своем английском с сильным акцентом.

– Господин Дюбуа, почему бы вам не выставить картину на аукцион «Бонхамса», «Кристи» или, может быть, «Сотби»? – поинтересовался Чарли, пытаясь дополнительно прощупать собеседника.

Бегающий взгляд француза сказал ему все, о чем он хотел узнать:

– Я думал, что смогу продать вам эту картину быстро.

Без всяких дополнительных расчетов Портеусу было известно: реальная стоимость подлинника может составить от трех до пяти миллионов и даже больше, если правильно выбрать аукцион. А если объединить полотно с тремя остальными, чтобы составить полную серию, стоимость подскочила бы в несколько раз, достигнув астрономической суммы.

Это могло стать палочкой-выручалочкой для спасения от финансового кошмара, в котором он находился.

3. 16 октября, пятница

Француз чрезвычайно неохотно согласился оставить картину Портеусу на ночь, чтобы тот мог дополнительно осмотреть ее и свериться с «Реестром утерянных произведений».

После ухода Дюбуа галерист рассудил, что, если пропустить продажу картины через обычную систему, придется подвергнуть аудиту и самого владельца, и вряд ли француз выдержит такую проверку.

Чтобы скрыть настоящую цель своего запроса, он отправил список с фотографиями пятнадцати полотен, включая и эту картину, в «Реестр». На следующее утро он подумывал отнести ее к проверенному реставратору, не раскрывая имени художника, чтобы узнать его мнение, но передумал, зная, что тот будет задавать неудобные вопросы.

В пришедшем из «Реестра» ответе на пятнадцать запросов о Фрагонаре не упоминалось.

Наконец доводы в пользу того, что картина не была украдена и не являлась подделкой, достаточно удовлетворили Чарли Портеуса. На следующий день он заплатил Жан-Клоду Дюбуа из наличных, которые держал для таких целей в сейфе, и сохранил сделку в тайне от большинства сотрудников. Это был один из редких случаев в карьере Портеуса.

В течение прошедших с тех пор двух недель он осторожно опросил наиболее сомнительных дилеров из своего списка контактов. Никому из них не предлагали ни эту картину, ни какое-либо из трех других «Времен года» Фрагонара. Тогда Чарли сообщил этим людям, что он заинтересован в поисках владельцев остальных картин серии – «Лето», «Осень» и «Зима» – и готов обсудить сделку.

Его конфиденты не принадлежали к узкому кругу респектабельных торговцев и выручали его в тех случаях, когда он по ошибке приобретал краденую картину или подделку, от которой нужно было избавиться быстро и без лишних вопросов.

Все еще сомневаясь в законности покупки этого Фрагонара и опасаясь официально выставлять его на продажу, Портеус тайно уведомил о раритете нескольких самых богатых коллекционеров из числа своих клиентов. Они доверяли ему и вполне могли потратиться на такую ценную картину.

Среди них был Джордж Астоун, собравший одну из лучших частных коллекций французских мастеров в стране. Он немедленно связался с Портеусом, выказав большую заинтересованность.

Увы, Астоун, обаятельный, жизнерадостный человек, который жил на широкую ногу в роскошном

По чистой случайности «Весна» Вивальди из его «Времен года» зазвучала на «Радио-три» в аудиосистеме «бентли», когда Портеус свернул на свою улицу. Хорошее предзнаменование. Он улыбнулся: сегодня все шло просто отлично!

Он проехал по темной, обсаженной деревьями подъездной дороге, повернул и остановился перед коваными воротами своего дома. В кабину проникал слабый свет уличного фонаря, стоящего у противоположной обочины. Чарли с нетерпением ждал, когда раздастся безумный приветственный лай лёрчера[35] Пуссена, и надеялся, что пес не разбудит жену. Было 00:40 – Сьюзан к этому времени уже должна была крепко спать. Он сунул руку в углубление под приборной панелью, нащупал кнопку и нажал ее.

Ничего не произошло.

Он нажал еще раз, но ворота по-прежнему не двигались. Он нахмурился. Неужели села батарейка? Он опять нажал, и загорелся маленький красный огонек. Однако створки не открывались.

Такое случалось уже не в первый раз. Ругаясь и делая мысленную пометку позвонить утром в обслуживающую фирму, он опустил стекло и потянулся к панели на воротах, чтобы ввести код вручную. Но та была слишком далеко.

Снова выругавшись, он распахнул дверцу машины и наклонился вперед, не заметив метнувшуюся к нему из-за дерева тень. Набрал код 7979, а затем знак «плюс». Ворота начали рывками открываться, зажглись яркие сигнальные фонари.

Но в тот же миг огни вспыхнули и у него в голове, и он почувствовал удар прямо за ухом. Вслед за этим сразу же последовал сокрушительный удар железного прута. Падающие звезды. Метеориты. Происходил самый дикий фейерверк в его жизни, пока он, споткнувшись, не рухнул на землю, после чего свет для него погас навсегда.

Он уже не слышал ругательств нападавшего, который, взваливая Портеуса обратно на водительское сиденье, проклинал «тяжелого жирного ублюдка».

И не услышал, как хлопнула водительская дверца, когда кровь из проломленного затылка залила коричневый, с контрастной кремовой прострочкой, кожаный подголовник от «Конноли».

4. 21 июля 2019 года, воскресенье

Гарри Киплинг стремился, чтобы каждый клиент чувствовал себя его новым лучшим другом. Коренастый сорокапятилетний мужчина с живым взглядом, дерзкой ухмылкой и стильно взъерошенными волосами, неизменно, за исключением самых холодных зимних дней, одетый в шорты, постоянно излучал мальчишеский энтузиазм и энергию. У заказчиков создавалось впечатление, что он делает для них все от него зависящее, – и он действительно старался.

«Если Гарри звонит клиент, он примчится к нему в момент!» – так звучал его рекламный слоган. Черт возьми, если вы унаследовали фамилию, совпадающую с брендом знаменитого британского производителя тортов[36], приходилось либо менять ее, либо отшучиваться.

Но не так-то просто сменить фамилию, если семейное предприятие «Гарольд Киплинг и сыновья: элитные брайтонские строители» было основано еще в 1892 году и Гарри, естественно, пользовался этим репутационным капиталом.

Кроме того, при обсуждении, скажем, пристроек к задней части дома каждый новый заказчик обязательно просил Гарри захватить с собой немного вкусных пирожных – хе-хе! – что создавало непринужденную атмосферу.

Бизнес, казалось бы, сейчас процветал, спрос на пристройки и переоборудование чердаков взлетел высоко, как никогда, оборот был приличным. Но Гарри из года в год с трудом удавалось получать хоть какую-то прибыль. Дела приносили бы больший доход, часто укоряла его жена, если бы он не так часто шел навстречу клиентам.

Фрейя была ровесницей Гарри, и он был влюблен в нее с детских лет. Бывшая староста класса, она работала заместителем директора местной школы. С длинными светлыми волосами и подтянутой фигурой, Фрейя до сих пор выглядела очень привлекательно. В отличие от мужа, она была блюстительницей порядка, и в редкие свободные часы, которые у нее оставались после разбора горы школьной документации и занятий фитнесом, она помогала Гарри вести бухгалтерию его фирмы – тут он был полным профаном. И эти цифры иногда вызывали у нее беспокойство.

Ведь Гарри действительно стремился быть полезным, а кроме того, он был по-настоящему добрым человеком и потому постоянно оказывал клиентам то одну, то другую услугу без дополнительной оплаты. Конечно, подобная «благотворительность» неизменно сказывалась на марже, и без того низкой.

Также, по меткому замечанию Фрейи, было бы неплохо, если бы время от времени он занимался и собственным домом. Например, восстановил напольную плитку в туалете на нижнем этаже, которая отваливалась уже несколько месяцев, или занялся сырым пятном на потолке в комнате их четырнадцатилетнего сына Тома. Не говоря уже о неработающем настенном светильнике в гостиной. Или о дверце кухонного шкафа, у которой, сколько она себя помнила, была сломана петля. И обо всем остальном, что было не так в их небольшом, симпатичном, но утопающем в хламе угловом доме 1950-х годов на Мэки-Кресент в пригороде Брайтона Патчеме.

«Это в моем списке, дорогая, – звучал стандартный ответ Гарри. – Сделаю в выходные».

Пустые обещания! По субботам, если они с Томом не шли смотреть футбол на стадион «Амекс», чтобы поболеть за «Чаек» – брайтонскую футбольную команду «Сигалс»[37], или не играли в регби или теннис – два вида спорта, которыми Том был одержим и занятия которыми родители поощряли, – Гарри обычно вкалывал у клиента, пытаясь пораньше закончить работу.

В те же воскресные дни, когда Гарри не играл в гольф, а Том спал до полудня, супруги Киплинг предавались любимому занятию – шатались по барахолкам, где распродавались вещи из багажников. А по возвращении домой, после осмотра, чистки или полировки своей добычи, Гарри брал на себя командование кухней – или барбекю в летние дни – и готовил жаркое.

У Тома был диабет первого типа. Поскольку он приставал к родителям, убеждая их, что «так будет лучше» и для планеты, и для его уровня сахара, Гарри все чаще экспериментировал с вегетарианским и веганским барбекю и, к своему удивлению, обнаружил, что им с Фрейей нравится и то и другое. Так или иначе, в семейном рационе становилось все меньше мяса – его постепенно вытесняли рыба и морепродукты.

Неизменно после обеда все благие намерения Гарри посвятить час или два работе по дому испарялись после пары больших бокалов красной риохи, их с Фрейей любимого вина. Почти весь оставшийся день и вечер они просиживали перед телевизором, а Том, если не показывали какую-нибудь спортивную игру, уходил в свою комнату и погружался

Одной из общих страстей Гарри и Фрейи была любовь к безделушкам, и этим воскресным утром они, как и обычно, стояли одними из первых в очереди на барахолку – она открывалась в восемь утра в Сэйерс-Коммон, деревне в пяти милях к северу от Брайтона.

Оба по собственному опыту знали: если хочешь урвать достойную вещь по хорошей цене, нужно прорваться на барахолку в первых рядах, чтобы иметь хоть какие-то шансы против профессиональных торговцев. Киплинги следовали хорошо отрепетированному и отработанному плану: они входили, сразу разбегались в стороны – Фрейя налево, а Гарри направо – и прочесывали прилавки в поисках выгодных предложений.

Фрейя собирала фигурные кувшины, заварочные чайники, статуэтки в стиле ар-деко и гравюры с Брайтоном. Гарри обожал полицейскую атрибутику, особенно значки, а также старые фотографии, викторианские акварели и с недавних пор серебряные чайные ложки.

Как обычно, перекупщики, словно вынюхивающие падаль гиены, бежали впереди, обшаривая столы и нераспакованные коробки под ними, складывая предмет за предметом в свои старые сумки. Трава под ногами была влажной, а воздух раннего утра – слегка прохладным.

Гарри был рад, что его непромокаемые рабочие ботинки, куртка и бейсболка служат хорошей защитой от сырости. В воздухе витал аппетитный запах кофе, пончиков и жарящегося бекона. Гарри с нетерпением ждал воскресного греховного удовольствия, о котором Тому не рассказывали: убедившись, что ничего не пропустили, они подходили к ларьку и завтракали сэндвичами с яичницей и беконом. Он запивал их американо, а Фрейя предпочитала латте.

Гарри прошел мимо стола на козлах, заваленного старой одеждой и мягкими игрушками. Потом миновал другой – с ужасными фарфоровыми украшениями. Тем не менее остановился, внимательно их осмотрел и заметил потускневший старый значок брайтонской полиции. Сторговался за пять фунтов против начальной цены в семь с половиной, сунул его в карман и отправился дальше. На следующем прилавке в основном были игрушки «Динки» и «Корги», иногда попадались машинки «Мэтчбокс», но ни одна не выглядела достаточно старой. Он поискал полицейскую машину, ничего похожего не увидел и зашагал дальше. Ему бросились в глаза два отвратительных игрушечных клоуна, и он вздрогнул, задаваясь вопросом, кому такое могло понадобиться, – судя по виду, эти страшилы будут преследовать тебя вечно. Но рядом с ними маячило несколько фигурных кувшинов, и Гарри написал сообщение Фрейе, чтобы она была в курсе. Затем он обратил внимание на большой ящик с картинами на траве под прилавком. По другую сторону от него сидела приятная молодая пара, курившая одну сигарету на двоих; соблазнительно-сладкий дым плыл в сторону Гарри.

Он одобрительно потянул носом и воскликнул:

– Как приятно пахнет!

– Угощайтесь! – сказал молодой человек, протягивая ему открытую пачку.

– Только что бросил. Убил бы за сигарету, да только жена убьет меня, если я закурю, – усмехнулся Гарри. – Но все равно спасибо. Не возражаете, если я загляну в эту коробку?

– Пожалуйста, – кивнула женщина. – Мы только что убирались в доме моей бабушки – здесь то, что было у нее на чердаке. Некоторые рамки нормальные, ну а картины так себе.

Гарри вытащил коробку и начал рыться в ее содержимом, надеясь найти викторианскую акварель или гравюру с Брайтоном. «Хозяйка права насчет качества картин», – подумал он. Тут были полнейшие отбросы. Набитая цветами ужасная ваза в уродливой кремовой раме. Морской пейзаж – вид гавани Корнуолла с яхтами, которые, казалось, балансируют на поверхности воды. Пошлый закат над стадом каких-то животных, предположительно овец. Но вот Гарри наткнулся на богато украшенную позолоченную раму – похоже, старинную. Он поднял картину. Холст, масло, примерно десять на двенадцать дюймов. Это был малопривлекательный портрет пожилой женщины, с лицом настолько худым, что оно напоминало обтянутый кожей череп с тонкими прядями седых волос на висках и надо лбом.

«Попытка незадачливого любителя живописи нарисовать портрет своей бабушки?» – подумал он.

Но позолоченная рама была прекрасна. Настоящее качество. Он провел руками по краям, заметил кое-где повреждения. Не страшно: в соседнем городе Льюисе жил знакомый мастер по ремонту рам. Гарри перевернул картину и посмотрел на оборот. То был явно старый холст, с отметками, слишком выцветшими, чтобы их можно было разобрать.

Одна только рама, прикинул Гарри, стоит пятьдесят фунтов, если не больше, судя по ценам, которые запрашивает реставратор в Льюисе. Несколько недель назад в одну из своих воскресных вылазок Киплинг купил примерно такого же размера акварель с видом старого брайтонского цепного пирса. Она будет выглядеть потрясающе в этой раме.

Поднимаясь с картиной в руках, он спросил:

– Сколько вы хотите за нее?

– Двадцать пять фунтов, – немного помедлив, ответил молодой человек.

– За двадцать отдадите?

– По рукам.

Вытаскивая банкноту из пачки, Гарри поинтересовался:

– А мешка для нее у вас, случайно, нет?

Молодая женщина улыбнулась:

– Вообще-то, есть. У вас сегодня счастливый день! – Она опустила руку и словно из-под земли извлекла белый пластиковый пакет.

Двадцать минут спустя, поглощая сэндвичи с яичницей и беконом, супруги торжествующе показывали друг другу свои трофеи.

Фрейя достала плоский чайник, расписанный цветами:

– Похоже на работу Клариссы Клифф[38], и он мне очень нравится, – конечно, я купила его не за такие деньги, но кое-что пришлось потратить.

Гарри внимательно осмотрел чайник, любуясь им:

– Да, возможно, ты права, молодец!

– А тебе что удалось найти, дорогой?

– Полицейский значок и вот это! – Он вытащил из пакета картину.

– Боже, какой ужас! – воскликнула Фрейя. – Вообще жуть, фу!

– Забудь о картине, главное – рама! Тебе не кажется, что она прекрасна?

Фрейя неохотно кивнула:

– Да, хорошо, но картина… Она пугает меня.

– Согласен, мне тоже не нравится картина, но рама – точно выгодная покупка.

– Если только ты избавишься от этой жуткой головы, которая на меня пялится! – Она сморщилась.

– Когда вернемся, я сразу вырежу холст и сожгу.

Но, как и во многих других случаях, Гарри не выполнил обещания. Они приехали домой чуть позже одиннадцати утра. Том все еще был в своей комнате – спал, ну кто бы сомневался; наверное, опять полночи просидел перед компьютером, играя в «Фортнайт» или еще в какую-то из новейших игр, которыми он сейчас увлекался. Гарри прислонил портрет к стеклянной стене зимнего сада, пристроенного к кухне и служившего одновременно гостиной и хранилищем для покупок, плюхнулся на диван с очередной кружкой кофе и полчаса смотрел по телевизору гольф, а затем вскочил и начал готовить обед.

При этом он заметил, что их обожаемый кот Джинкс, «спасеныш» из приюта, тоже взирает на картину с подозрением.

– Вот видишь, – сказала Фрейя, заходя внутрь, – Джинксу она тоже не понравилась.

– Напоминает вам обоим

5. 16 сентября, понедельник

Рой Грейс сидел в своем тесном кабинете, развернув вращающееся кресло к окну. Отсюда были видны невзрачные бетонные здания штаб-квартиры полиции Суссекса, расположенные в этой части комплекса, а также часть лужайки и автостоянка. Небо было пасмурным, что соответствовало мрачному настроению Грейса. Прошло всего две недели со дня гибели его сына Бруно, сбитого машиной на магистрали возле школы. Теперь работа стала для детектива-суперинтенданта особенно желанной – все-таки она отвлекала его от горьких мыслей.

Как и много раз за прошедшие дни, он пытался сдержать слезы. Эту борьбу он регулярно проигрывал и сейчас сдал позиции снова. Он достал носовой платок и промокнул глаза. Черт! Почему, почему, почему?.. Еще полтора года назад он даже не подозревал о существовании Бруно. Перед тем как исчезнуть, его бывшая жена Сэнди скрывала от него, что беременна.

Впервые он узнал о Бруно благодаря телефонному звонку друга из мюнхенского Landeskriminalamt[39], или LKA. Марсель Куллен сообщил ему, что женщина, находящаяся в коме после того, как ее при переходе дороги сбило такси, может быть его давно пропавшей супругой Сэнди. И это действительно была Сэнди. Она умерла, а теперь при схожих обстоятельствах погиб и их сын.

Никто не мог объяснить, почему в то роковое утро Бруно оказался на дороге всего через какой-то час после того, как Грейс отвез его в школу. Также непонятно, почему Бруно не заметил машину, ведь водитель, согласно отчету отдела по расследованию ДТП, ехал с соблюдением скоростного режима. Единственная свидетельница аварии, женщина, выгуливавшая собаку, сказала, что мальчик, похоже, был поглощен своим телефоном.

Грейса ужасно печалили предстоящие похороны. К тому же присутствие родителей Сэнди, с которыми он никогда особенно не ладил и которые в свое время подозревали его в убийстве жены, точно не сделает прощание с Бруно менее мучительным.

Он снова промокнул глаза, сделал несколько глубоких вдохов и опять сосредоточился на работе – это было практически единственное, что, наряду с поддержкой Клио, помогало ему в последние дни. В декабре они ждали второго ребенка, так что дома хватало хлопот, и это более или менее заглушало горе. А в своем отделе, к счастью, он мог сконцентрироваться на одном нераскрытом деле – оно очень интересовало его.

Раскрываемость убийств в Великобритании в среднем составляла около девяноста процентов в год – один из самых высоких показателей в мире. Однако каждое десятое убийство все равно оставалось нераскрытым, и Грейс прекрасно понимал, что в любом из этих случаев есть жертва, для которой правосудие не совершилось, и близкие, оставшиеся без ответа. Убийства попадали в заголовки сенсационных новостей, но, как говорится, сегодняшние новости завтра становятся оберткой для фиш-энд-чипс. Страна переключается на новости следующего дня, а для близких жертвы боль никогда не утихнет. И все же успешное завершение дела в виде вынесения обвинительного приговора по крайней мере позволило бы им немного успокоиться и жить дальше.

Детектив-суперинтендант отлично знал, что у большинства опытных коллег из отдела по расследованию убийств всегда было хотя бы одно нераскрытое дело, не дававшее им покоя долгие годы. «Висяки» продолжали преследовать некоторых полицейских даже после окончания карьеры. Ускользнувший преступник заставлял их вечно терзаться вопросом: «Что же я упустил, какую важную улику?» Порой детективы в отставке уходили в мир иной, так и не ответив на этот вопрос.

Полицейские досье на нераскрытые убийства в Великобритании никогда не закрываются. И пока существует вероятность того, что преступник еще жив или есть члены семьи, для которых раскрытие дела было бы полезным, эти дела периодически пересматриваются.

Отношения между людьми меняются, и былая привязанность иногда перерождается в совсем иное чувство. Партнеры или супруги, некогда обеспечившие алиби, после разрыва отношений – особенно если те закончились плохо и были достаточно конфликтными – вполне способны обратиться в полицию. Кроме того, с развитием технологий усовершенствованные методы получения особо важных улик, таких как отпечатки пальцев и ДНК, могут отправить за решетку того, кто долгое время считал себя безнаказанным.

Каждая улика, найденная на месте преступления, тщательно маркируется и помещается в надежное хранилище. Такие улики готовы раскрыть свои секреты спустя годы, а может, и десятилетия после совершения преступления.

Будучи начальником отдела по расследованию особо тяжких преступлений в Суррее и Суссексе, Рой Грейс отвечал как за текущие расследования убийств, так и за регулярный анализ нераскрытых дел. Не так давно они устроили посиделки с недавно вышедшим на пенсию коллегой Ником Слоуном, блестящим детективом-суперинтендантом. Грейс очень уважал его и многому у него научился. За пинтой пива Слоун признался, что в своей карьере он сожалеет только об одном деле – убийстве, которое он так и не смог раскрыть. Неудача не давала забыть о себе. Он уверен, что-то было упущено, но что именно?

Богатый лондонский арт-дилер Чарли Портеус был забит до смерти в собственном «бентли» на подъезде к дому. Убийство произошло поздно вечером на улице элитного жилого района в Брайтон-энд-Хове.

Команда Слоуна установила, что у Портеуса были проблемы с денежными средствами и незадолго до убийства он хвастался картиной, которую приобрел у сомнительного продавца. Заплатил он наличными – совершенно несвойственный ему поступок, поскольку обычно он платил чеком или банковским переводом, чтобы оставить след, как это было принято у торговцев произведениями искусства на случай возврата.

Также команде Слоуна стало известно, что вечером незадолго до гибели торговец картинами ужинал со своей крестницей Кэрри Хепуорт. Та работала по совместительству в галерее, их связывали хорошие отношения. При этом следствие убедилось, что отношения эти были чисто платоническими, совершенно родственными, не подразумевающими ничего непристойного. Полицейские выяснили, что жена погибшего дельца Сьюзан, принадлежащая к столпам местного общества, тоже очень любила Кэрри и та неоднократно гостила у супругов дома. Они давно взяли ее под свое крыло, потому что крестница была трудным подростком и в течение нескольких лет создавала семье проблемы.

Но масштабное и продолжительное расследование, получившее название «Операция „Холст“», оказалось безрезультатным. В длинный список потенциальных подозреваемых входили сотрудники Портеуса, один из дилеров, которого они вычислили и которому погибший сообщил о картине – похоже, давно утраченной работе французского художника восемнадцатого века Фрагонара, – и богатый коллекционер из Суссекса, пожелавший увидеть эту работу.

Во время расследования Ник Слоун находился под давлением, поскольку количество убийств в Суссексе превышало обычные для графства двенадцать в год, и тогдашний нетерпеливый начальник отдела по борьбе с преступностью хотел, чтобы тот

Грейс заверил его, что так и будет. Теперь все основные дела находились у него в кабинете.

На короткое время он отвлекся от работы, чтобы подумать о предстоящей свадьбе друга и коллеги Гленна Брэнсона с Шивон Шелдрейк, журналисткой из «Аргуса». Его, Грейса, пригласили быть шафером. Торжество было назначено на октябрь, но из-за гибели Бруно решили отложить свадьбу до конца года и до сих пор не определились с датой. Так что впереди было дел невпроворот.

Сейчас все, как правило, устраивают трехдневный мальчишник в какой-нибудь европейской столице или даже где-нибудь подальше, например в Лас-Вегасе, но Гленн, к облегчению Грейса, пожелал организовать «домашнее» веселье без лишнего шума. Тем не менее Гленн был популярным человеком как в полицейских кругах, так и за их пределами, так что вопрос заключался скорее в том, кого не приглашать. Во всяком случае, это проблема из разряда приоритетных, подумал Грейс, а ведь на нем лежала ответственность и за репутацию мероприятия. С одной стороны, шатающаяся по Брайтон-энд-Хову пьяная мужская компания – в том числе несколько детективов – выглядела бы не слишком привлекательно. С другой – он торжественно пообещал Гленну, что «погребение» где-нибудь в глухом лесу, как в каком-то давнем деле[40], тоже не рассматривается среди доступных вариантов.

К счастью, после успешного завершения последнего дела о пропавшей жене[41] последние недели на работе были на редкость спокойными. И он был благодарен за это затишье после смерти Бруно. Предыдущее дело его команды, в котором ему отводилась относительно небольшая роль, касалось продажного адвоката, управлявшего сетью наркоторговцев с вовлечением представителей уязвимых социальных групп[42]. Закончилось оно вроде бы результативно, однако дало старт крупному внутреннему расследованию с подключением Независимой службы по расследованию действий полиции. Канитель тянулась до сих пор. Но Грейс и его команда сделали все по правилам, и конечный результат разборок его уже не волновал.

Сейчас, в этот период простоя, он в первую очередь занимался нераскрытыми, «холодными» делами, чтобы иметь возможность параллельно размышлять о других вещах. Просматривая список из примерно тридцати нераскрытых убийств, совершенных в графствах Суррей и Суссекс и заслуживающих оценки для возможного пересмотра, он заинтересовался делом, о котором его старый друг и наставник Ник Слоун рассказывал пару месяцев назад.

Основное досье – толстая папка под названием «Операция „Холст“» – лежало на письменном столе прямо перед ним, а четырнадцать коробок с уликами, включая показания свидетелей, фотографии с места преступления, отчеты криминалистов, данные с видеокамер и системы АРНЗ (автоматического распознавания номерных знаков), записи телефонных разговоров и ассоциативные карты, были сложены на полу вокруг стола. В запертом хранилище для улик своего часа ожидали еще двенадцать коробок. Дополнительно Грейс попросил команду, работающую с системой ХОЛМС[43], загрузить все материалы дела на его компьютер.

Цель оценки заключалась в следующем: выяснить, не было ли что-то упущено, как подозревал Ник Слоун. Стоит ли продолжать вкладывать в расследование деньги и другие ресурсы?

Грейс внимательно вчитывался в отчет Слоуна об операции «Холст», оказавшейся неуспешной. Бывший детектив-суперинтендант старательно описал все решения, принятые им в ходе расследования, и обосновал каждое, а затем сделал выводы по этому делу, позже получившему статус «глухаря».

В этом подробном отчете содержалось краткое описание убийства Чарли Портеуса, а также направления расследования, стратегии и результаты судебно-медицинской экспертизы. Слоун, как и положено старшему следователю, составил этот документ, для того чтобы новый руководитель следственной группы, который займется повторным расследованием этого дела, мог получить представление о происшедшем.

Посвятив три дня чтению документов и отчета из ХОЛМСа на экране компьютера, Рой Грейс пришел к выводу, что догадка Ника Слоуна была верной. Дело определенно заслуживало пересмотра, и надо было решить, достаточно ли оснований для того, чтобы потратить время и ресурсы на его повторное рассмотрение. Для этого требовалось доказать, что шансы на арест и осуждение виновных более чем реальны. И чем дольше Грейс читал, тем больше убеждался, что так оно и есть.

6. 19 сентября, четверг

На все совещания и летучки Норман Поттинг неизменно являлся последним. Сегодняшнее утро не стало исключением. Он вломился в дверь и захлопнул ее за собой с таким грохотом, что казалось, будто сейф с большой высоты рухнул на бетон. Бормоча извинения за опоздание – хотя на сей раз он вовсе не опоздал, а успел вовремя, – детектив-сержант схватил стул и устроился рядом с коллегами в дальнем конце овального стола. Брифинг, как всегда, проходил в конференц-зале отдела по расследованию особо тяжких преступлений.

– Сегодня узнал кое-что интересное, – объявил Поттинг, и его грубый голос прозвучал более хрипло, чем обычно. – Селедки могут общаться с помощью пуканья.

– Полезная информация, – сухо прокомментировал Грейс.

– Ты определенно читаешь очень классную газету, Норман, – ехидно заметила Велвит Уайльд.

Не так давно Норман стал выглядеть круто, избавился от лишнего веса и зачесанной на лысину пряди и в современном стиле побрился наголо – но, похоже, этот период закончился. В последнее время Рой Грейс стал замечать, что детектив-сержант опять сдал. Он приходил на службу в поношенных рубашках – на сегодняшней, в фиолетовую полоску, воротничок совсем вытерся. Грейс с грустью подумал, что таков и Норман, человек, потрепанный жизнью и не раз бывавший в передрягах, хотя порой, конечно, он сам лез на рожон. С другой стороны, многим испытаниям он подвергался совершенно незаслуженно, и от него это никак не зависело. Грейс чувствовал глубокое почтение к этому старому боевому коню и его способностям детектива, которые многие в полиции недооценивали.

Грейс взглянул на часы и осмотрел свою небольшую, лично им подобранную следственную группу.

– Сегодня четверг, девятнадцатое сентября, четыре часа дня, – объявил он. – Это первое совещание, посвященное возобновлению операции «Холст», то есть расследованию нераскрытого убийства арт-дилера Чарльза Стюарта Портеуса в ночь на шестнадцатое октября две тысячи пятнадцатого года.

Перед ним лежал свежий, незаполненный следовательский блокнот и программный документ по делу, оба озаглавленные «Операция „Холст“ – анализ», а также распечатанные заметки. Он оглядел следственную группу. Детектив-инспектор Гленн Брэнсон, заместитель старшего следователя, явился на собрание в необыкновенно официальном галстуке и с необыкновенно мрачным лицом. Он отвечал за сбор данных. Рядом с Гленном сидел тридцатичетырехлетний аналитик Люк Стэнстед. Дальше – Поттинг и детектив-констебль Велвит Уайльд, которые вместе отвечали за разбор показаний свидетелей и действий бывшей следственной группы детектива-суперинтенданта Ника Слоуна и

Наконец, еще одним членом группы была Полин Суини – все звали ее просто Полли. Эта энергичная девушка, недавно присоединившаяся к команде, вышла в отставку как детектив-констебль, а затем вернулась на работу в качестве гражданского следователя. С уложенными в пучок светлыми волосами, одетая в черный топ и облегающие клетчатые брюки, в босоножках со шнуровкой и на высоком каблуке, Полли привносила в коллектив нотку гламура. Грейс знал ее много лет и любил не только за веселый нрав, но и за блестящее мастерство в работе. К тому же она была стойким бойцом: в разгар карьеры ей пришлось взять тайм-аут на два года, чтобы побороть болезнь. И Полли победила.

– Итак, мы продолжаем расследование под названием «Операция „Холст“», – повторил Грейс.

– И кто говорит, что у компьютеров нет чувства юмора, а, шеф? – подхватил Поттинг.

Грейс улыбнулся: Норман был прав. Названия для каждого расследования компьютер выбирал наугад, но часто они были удивительно близки к теме, как и в данном случае.

– Скоро мы, детективы, вообще не будем нужны, правда, Норман?

Поттинг хмыкнул:

– Надеюсь, до этого дня я уже давно буду на пенсии, шеф.

Грейс втайне надеялся, что коллега повременит с выходом на пенсию. Обратившись к своим заметкам, он объявил:

– Итак, я хотел бы подчеркнуть, что это лишь первоначальная оценка, цель которой – решить, следует ли возобновить рассмотрение дела. И оно не должно мешать любым новым и текущим расследованиям крупных преступлений. Это ясно?

Все, кроме уткнувшегося в телефон Брэнсона, кивнули. Грейс бросил взгляд на друга, недоумевая, что случилось. Гленн выглядел странно – обычно он излучал уверенность, но сегодня был явно подавлен.

Позади Грейса стояли три доски на подставках. На одной висела тщательно подобранная серия фотографий с места преступления, снятых крупным планом и на широкоугольную камеру, – безжизненное тело Чарли Портеуса на водительском сиденье «бентли». Другую доску заполняли фото, сделанные при вскрытии, – на них крупным планом был запечатлен размозженный череп. К третьей была приколота схема семейных и других связей Портеуса.

– Из отчета Ника Слоуна я сделал вывод, что в момент смерти у Портеуса могла быть на руках ценная картина. Возможно, он привез ее с собой в Брайтон из своей лондонской галереи, чтобы показать потенциально заинтересованному коллекционеру в Суссексе. Этот человек был идентифицирован как Джордж Астоун, однако впоследствии Слоун исключил его из списка подозреваемых. Но на данный момент то, что картина была у Портеуса в машине, – лишь предположение, и у нас нет полной информации о ее происхождении. – Грейс перевел взгляд на свои бумаги. – Словом, в своем блокноте Ник Слоун констатирует, что был дежурным старшим следователем в ночь убийства. Он записал, что в восемь часов десять минут утра в пятницу, шестнадцатого октября, его вызвал дежурный инспектор полицейского участка Брайтона. Ранее тем утром в полицию позвонила разносчица газет, сообщившая, что видела предположительно мертвого человека на водительском сиденье «бентли» у парадных ворот Тонгдин-хауса, на Тонгдин-авеню, сто семьдесят три, в Хове. Впоследствии погибший был опознан как Чарли Портеус. – Грейс сделал глоток чая из кружки. – Около трех часов ночи жена Портеуса Сьюзан, которая весь день не выходила из дому, сообщила в полицию, что ее муж не вернулся домой из Лондона и не отвечает на звонки. Этот звонок был зарегистрирован, но никаких мер на тот момент принято не было. Дежурный инспектор в Брайтоне по понятным причинам счел, что привлекать полицию еще рано.

Вся команда согласно кивнула, устремив взгляды на доску с жуткими фотографиями мертвеца. И только Гленн Брэнсон продолжал сосредоточенно переписываться с кем-то по телефону.

Грейс подумал, что подавляющее число убийств, совершавшихся из года в год в графствах Суссекс и Суррей, связано, как это ни печально, с семейными конфликтами. В основном законопослушные жители благополучных, так называемых домашних графств[44] по ночам могли спокойно спать в постели. Насилие по большей части творилось в менее привилегированных слоях общества и менее благополучных регионах страны.

Именно поэтому вид грузного лысеющего мужчины с проломленным затылком и глубокой раной за ухом, замершего на сиденье серебристого «бентли-флаинг-спера» с измазанным кровью и мозгами кожаным подголовником, привлек всеобщее внимание. Эта картина заметно выделялась среди множества сцен убийства, с которыми Грейсу приходилось сталкиваться за свою карьеру. Как, наверное, и его команде.

Детектив-суперинтендант прекрасно понимал, что в его обязанности не входит определять и решать, какие жертвы убийства важнее. Жизнь богатого человека имела не бо́льшую и не меньшую ценность, чем жизнь человека с улицы. Приезжая на место преступления и глядя на жертву, Рой Грейс всегда испытывал глубокую печаль. Ведь перед ним был чей-то сын или дочь, чья-то жена или муж, брат или сестра… В расследовании убийств не существовало негласной иерархии. Будь то столп общества или отъявленный мерзавец, делалось все возможное, чтобы выяснить, кто совершил преступление, арестовать его и предать суду.

Несмотря на это, Грейс сообщил команде, что, по его мнению, данное конкретное нераскрытое убийство заслуживает пересмотра. Далее он изложил свои соображения, почерпнутые из подробнейших записей Слоуна, объяснив, что Чарли Портеус, по общему мнению, был достойным человеком, хорошим семьянином, а также щедрым филантропом и весьма уважаемым арт-дилером, не имевшим врагов. После выхода на пенсию его жена начала работать волонтером в городском хосписе «Мартлетс», и в течение многих лет супруги оказывали значительную помощь многим местным благотворительным организациям.

Портеуса не менее трех раз ударили по затылку так и не установленным тяжелым тупым предметом, а за ухом у него была глубокая рваная рана. Машина стояла у ворот дома, при осмотре явного вмешательства в работу механизма ворот не обнаружили, хотя вдова упоминала о проблемах с их функционированием. Команда Ника Слоуна так и не смогла выявить четкий мотив убийства.

С запястья Чарли Портеуса пропали редкие винтажные часы «Ролекс», застрахованные на сорок пять тысяч фунтов стерлингов; также исчезли бумажник, в котором, по словам жены, он хранил обычно около пятидесяти фунтов наличными, золотое обручальное кольцо и мобильный телефон. В качестве одной из версий рассматривалось случайное уличное ограбление, и это предположение стало набирать очки, когда бумажник жертвы, без наличных и кредитных карт, но с водительскими правами внутри, был найден в мусорном баке недалеко от брайтонского вокзала.

Группа Слоуна проверила все известные кредитные и дебетовые карты жертвы и убедилась, что никто не пытался использовать их. Имея

Еще одно важное направление расследования, пояснил Грейс, касалось самого произведения. В «бентли» картины не нашли, тем не менее многие обстоятельства указывали на то, что в роковую ночь она могла находиться у Портеуса.

Ранее тем вечером жертва ужинала со своей крестницей Кэрри Хепуорт в столичном ресторане. При этом отсутствовали какие-либо доказательства ее причастности к убийству, по крайней мере на тот момент. Судя по информации, предоставленной Хепуорт на нескольких допросах, Портеус, чрезвычайно взволнованный выгодной покупкой, показал ей картину за ужином, признавшись, что нарушил свое правило не платить наличными. Из ресторана он вынес картину под плащом, наброшенным на руку.

Грейс сообщил своей команде, что система видеонаблюдения на брайтонском вокзале зафиксировала Чарли Портеуса выходящим из поезда, который прибыл c лондонского вокзала Виктория в 00:17. В последний раз камеры засекли его, когда две минуты спустя он вошел на парковку, снова с перекинутым через руку плащом.

Связавшись с отделом искусств и антиквариата лондонской полиции, чтобы проверить эту историю, команда Слоуна выяснила, что перед смертью Чарли Портеус сделал изумительное приобретение. Ему было отчего переволноваться. Он купил у неизвестного француза за пятьдесят тысяч фунтов стерлингов картину. Портеус полагал – и это подтверждалось мнением эксперта, которому он, по-видимому, рассказал о ней или даже показал ее и который впоследствии был также найден и опрошен, – что теперь в его коллекции находится работа французского мастера восемнадцатого века Жана-Оноре Фрагонара.

Уплаченная Портеусом сумма составляла лишь малую толику истинной стоимости картины, если, конечно, речь шла о подлиннике, и в первоначальном расследовании являлась главным фактором, вызвавшим множество вопросов. Почему уважаемый дилер, наверняка знавший о ценности холста, купил его у неизвестного в мире искусства человека за такие небольшие деньги? И без чека или каких-либо финансовых отчетов? Ни французская полиция, ни Интерпол так и не вышли на след продавца, и команда Слоуна сделала вывод, что, кем бы ни был этот человек, он назвался вымышленным именем. Им сообщили, что, возможно, картина была украдена по заказу коллекционера из страны, находящейся за пределами досягаемости Интерпола, но никаких сообщений о таких кражах не поступало. Кроме того, в беседах оперативников с дилерами из мира искусства, при поддержке детективов из столичной полиции, упоминалось о богатых людях, которым доставляет удовольствие иметь частную галерею исключительно для личного обозрения. В эти сокровищницы посторонние не допускаются. Так что на сегодняшний день происхождение картины остается неизвестным. Камеры автоматического считывания номеров в Брайтоне и его окрестностях не дали никаких зацепок, как и камеры видеонаблюдения в районе, где жил Портеус.

Грейс перевел дыхание и продолжил:

– Злоумышленник – один или несколько – не оставил никаких улик на месте преступления. Однако частичный отпечаток пальца был снят с ресторанного счета из бумажника жертвы, обнаруженного в мусорном баке. Отпечатки пальцев были собраны и у всех сотрудников лондонского ресторана, выдавшего чек, но совпадений не было обнаружено. Поэтому, возможно, отпечаток принадлежит преступнику, который рылся в бумажнике в поисках наличных.

Норман Поттинг поднял руку:

– А как же снятие следов пленкой, шеф?

– Я как раз собирался сказать об этом, Норман. Идея действительно неплохая. Криминалисты сняли липкой пленкой следы с верхней одежды Портеуса, и, учитывая прогресс в криминалистике, происшедший за последние четыре года, эти следы следует отправить на анализ – может, удастся обнаружить волокна с одежды нападавшего. Мы также должны проверить, не найдется ли чего-нибудь новенького, например следов крови нападавшего, из которых мы могли бы получить ДНК. – Он повернулся к Александеру. – Джек, поручаю тебе эти действия как часть криминалистического анализа. – Затем он обвел взглядом своих сотрудников. – У кого-нибудь есть комментарии на данном этапе?

Александер поднял руку:

– Сэр, меня озадачивает, почему Портеуса убили чем-то похожим на дубину. Если бы это было обычное уличное ограбление, преступник наверняка пригрозил бы ему ножом или, возможно, пистолетом, и Портеус сам отдал бы свои ценности. По-моему, это указывает на что-то другое.

– Например, Джек? – спросил Грейс.

– Если это было целенаправленное ограбление и преступники в первую очередь хотели заполучить картину, возможно, им не хотелось, чтобы Портеус сообщил о ее краже. Я читал, что знаменитые картины трудно продать в некоторых юрисдикциях, потому что они мгновенно узнаваемы. Возможно, преступник, кем бы он ни был, знал об этом и решил, что картину будет легче сбыть с рук, если о краже не сообщат.

Грейс на мгновение задумался.

– Хорошая идея, Джек. – Он сделал пометку и посмотрел на Брэнсона. – Есть какие-нибудь соображения, Гленн? – попытался он привлечь его внимание.

Детектив-инспектор поднял голову с недоуменным выражением лица:

– Извините, босс, был не с вами. Какие соображения, шеф?

Не желая проявлять неуважение к заместителю, Грейс предложил:

– Давайте сделаем пятиминутный перерыв. – Затем, кивнув Брэнсону, сказал: – Поговорим наедине, мне нужно кое о чем тебя спросить.

– Конечно, шеф, – ответил тот.

7. 19 сентября, четверг

Уже в коридоре, закрыв за собой дверь, Грейс тихо произнес:

– В чем проблема, напарник? С тобой ведь что-то не так? Что случилось?

Высокий, крепко сложенный детектив-инспектор выглядел так, будто вот-вот разрыдается. Последний раз Грейс видел его таким три года назад, когда тот переживал тяжелый разрыв с женой Ари.

– Не хочу впутывать тебя в это дерьмо прямо сейчас. – Брэнсон вздохнул и удрученно покачал головой. – Мы с Шивон здорово поругались вчера вечером… Не знаю… У меня такое чувство, что мы можем расстаться. Она считает, что мы должны отложить свадьбу до…

– До чего?

Гленн неопределенно пожал плечами.

– Что? Рассказывай! Что случилось? Мне кажется, вы были просто идеальной парой.

Брэнсон пару секунд помолчал.

– Ну ты знаешь, когда мы только начали встречаться, я говорил тебе, что она хочет детей, так?

Грейс кивнул, смутно припоминая этот разговор.

– И вдруг она заявляет, что не собирается заводить детей в ближайшие годы, потому что слишком поглощена карьерой. Я как выжатая губка, приятель, и это началось как раз вчера.

– Ты так торопишься? У тебя уже двое прекрасных детей.

– Да, и я не хочу, чтобы между Сэмом и Реми и детьми от Шивон была огромная разница в возрасте.

– Дети – это еще не все, приятель. Я думаю, она отличный человек.

– Для журналиста? – Выражение лица Брэнсона на мгновение смягчилось.

Грейс улыбнулся:

– Прекрасный человек. И точка.

Брэнсон оживленно закивал:

– Я тоже так думаю, но я увидел и другую ее сторону

Грейс снова кивнул.

– Я не знал, что на самом деле сначала была книга, – сказал Брэнсон.

– Удивил! Многие хорошие фильмы – это экранизации хороших книг.

– Ну да, я смотрел его снова на днях – своего рода расширенную версию, где потом рассказывали об авторе.

– О Грэме Грине, – вставил Грейс.

– Да, там говорили о творчестве Грина и цитировали его – он сказал, что у каждого писателя должен быть осколок льда в сердце.

Грейс взглянул на часы, не понимая, куда он клонит, и подумывая вернуться к брифингу. Через час предстояло другое совещание – по вопросам культурного разнообразия в полиции.

– Хорошо, – произнес он, – так ты хочешь сказать, что у Шивон есть осколок льда в сердце?

– Да, именно! Так вот, ей заказали большую статью для «Аргуса» обо всех офицерах, которых в последние годы уволили по причине злоупотреблений. Она поинтересовалась, какие имена я могу вспомнить, – и я, после того как она огорошила меня этой новостью о детях, просто взорвался. Спросил ее, какого черта она не может написать статью обо всем хорошем, что делают полицейские, об опасностях, с которыми они сталкиваются, о службе обществу, вместо того чтобы поливать полицию грязью и превращать «Аргус» в какую-то скандальную газетенку, наподобие старых добрых «Ньюс оф зе уорлд».

– Согласен!

Брэнсон с тоской посмотрел на него:

– Да, спасибо. Но это не сработало. Она сказала, что не собирается ставить под угрозу свою журналистскую честность только потому, что помолвлена с копом. И если это станет проблемой для будущего, как и то, что у нас пока нет детей, то, возможно, у нас нет и самого будущего. – Инспектор прислонился к стене, на его глаза навернулись слезы. – Черт возьми, дружище, я люблю эту женщину! В ней мое будущее. Я… я просто… знаешь, с тех пор как расстался с Ари… я боролся.

– Гленн, это не тот вопрос, который решается за пару минут. Может, посидим и выпьем потом, после работы? – предложил Грейс.

– Да, я был бы очень рад.

– Посмотри на все это с точки зрения Шивон. Она амбициозна, и понятно, что ей пока не хочется иметь детей, а хочется писать истории, которые попадут в заголовки, и тебе нужно смириться с тем, что чаще всего производят сенсацию негативные новости. Много ли радостных новостей ты читаешь в газетах? Мы с тобой оба ненавидим коррумпированных копов и всех, кто позорит полицию.

– Наверное, ты прав. Конечно прав. Но я искренне переживаю за своих, Рой. Не могу спокойно смотреть, как на нас нападают в прессе и прочих СМИ.

– Ну так и попробуй использовать свое влияние на чрезвычайно влиятельного журналиста, чтобы все это изменить!

Гленн Брэнсон кивнул, не будучи до конца убежденным.

8. 19 сентября, четверг

Когда Грейс и Брэнсон вернулись в зал совещаний, Джек Александер снова поднял руку:

– Мне кажется, сэр, что ключ – картина. Если бы мы могли установить, что Портеус в ночь убийства вез ее домой и она была похищена, это, возможно, исключило бы уличное ограбление, так?

– Возможно, но не обязательно, Джек, – ответил Грейс. – Эти люди хватают все, что, по их мнению, можно продать, – часто это наркоманы, отчаянно стремящиеся заработать денег на очередную дозу. Но я согласен: если бы мы могли окончательно установить, что картина была в машине у Портеуса, это дало бы нам еще одну важную линию расследования. Ник Слоун действительно поручил своей команде связаться со всеми художественными галереями и аукционными домами в Суссексе и граничащих с ним графствах, а также за его пределами и в Интернете, чтобы узнать, предлагали ли кому-нибудь картину этого художника, – но ничего не обнаружил. Тем не менее, как ты справедливо предполагаешь, это оставалось основным направлением расследования, до тех пор пока не пришлось свернуть операцию «Холст». – Грейс опять заглянул в свои заметки. – В список оставшихся значимых свидетелей входят крестница Портеуса Кэрри Хепуорт, а также другие сотрудники его галереи – всех их нужно допросить снова. Как и его лондонского водителя Михата эль-Хадиди. Но мы должны иметь в виду, что финансовый следователь Джон Кэмпинг в то время не смог предоставить доказательства того, что кто-либо из них получил выгоду от убийства Портеуса. Команда также исключила коллекционера Джорджа Астоуна – Чарли Портеус предположительно привез картину в Суссекс, чтобы тот мог ее осмотреть, – но его тоже нужно допросить снова.

Тут Стэнстед, сидевший рядом с Поттингом, поднял руку.

– Да, Люк? – сказал Грейс.

– Сэр, в течение последних нескольких дней по вашей просьбе я просматривал список соседей Чарли Портеуса, опрошенных оперативниками из группы Ника Слоуна. Один отсутствует.

Грейс нахмурился:

– Кого-то пропустили?

– Я просмотрел на «Гугл-Земля» все дома, жители которых были опрошены. Один оказался пропущен – дом под названием Тонгдин-Ридж, расположенный немного выше по дороге, всего в нескольких сотнях ярдов, на противоположной стороне от дома Портеуса. В отчете говорится, что владельцы в то время находились за границей, – у них есть второй дом в Марбелье.

– Ну, тогда это понятно, – проговорил Грейс.

Стэнстед покачал головой:

– Да, но они держат двух собак – родезийских риджбеков, а также кошку и семь кур. Я связался с владельцами, мистером и миссис Молби. Они сказали, что во время их отъезда за домом следили другие люди – Джо и Лиз Ли. Эта пара была там, когда убили Портеуса. Мне уже удалось побеседовать с мистером Ли. По его словам, полиция с ним не общалась, вероятно, потому, что они с женой на шесть месяцев уезжали из страны – следить за чьим-то домом за границей.

Грейс нахмурился:

– Он видел что-нибудь примечательное, что могло бы пригодиться в расследовании?

– На самом деле, да, видел. Мистер Ли – бывший армейский офицер. Он сказал мне, что страдает бессонницей и часто выходит на прогулки затемно. Ему запомнилось, как в ту ночь на пятницу он увидел машину, промчавшуюся по Тонгдин-авеню. Мистер Ли подумал, что это странно, ведь обычно там тихо, – как вы знаете, улица застроена элитными домами. Хотя он добавил, что в последнее время все больше водителей используют этот путь, чтобы срезать расстояние.

– Он мог бы описать машину?

Стэнстед улыбнулся:

– Еще

– Хорошая работа, Люк, – похвалил его Грейс. – Владельца нашли?

– Пока нет, но мы сужаем круг подходящих автомобилей.

Грейс некоторое время сидел в раздумье.

– Ищите – и еще раз допросите этого мистера Ли в приоритетном порядке. Нам нужно снова проверить по базе данных частичный отпечаток пальца, найденный на счете в бумажнике Портеуса, чтобы посмотреть, не всплывет ли что-нибудь новое. Не забудем и об анализе следов на его одежде. Как я уже сказал, нам нужно повторно допросить коллекционера из Суссекса, того самого, кому Портеус собирался показать картину. Также мы хотим найти и проверить всех дилеров, которым он мог послать ее фото незадолго до убийства.

Он снова помолчал, делая заметки, чтобы составить конкретный список действий для каждого сотрудника группы. Закончив, он поднял глаза:

– Я предлагаю опять встретиться здесь, в девять утра в среду, двадцать пятого сентября, и обсудить выводы. Вопросы есть?

Вопросов не было.

9. 19 сентября, четверг

Рой Грейс вернулся домой вскоре после десяти вечера и сразу почувствовал слабый запах чего-то аппетитного и одновременно подгоревшего. Он вошел в дом, и к нему тотчас кинулся их пес Хамфри. Клио тихо поприветствовала мужа, не поднимая глаз. Она сидела на диване в гостиной, вокруг лежали ее работы из Открытого университета, с которыми играл, царапая когтями бумагу, недавно взятый на передержку кот Реджи. Хозяин Реджи был в тюрьме, и, к сожалению, кот не мог оставаться с ними надолго, однако пока они наслаждались его проделками. Клио сдавала диссертацию в следующем месяце – как они надеялись, задолго до рождения ребенка. Если все пройдет хорошо, она получит степень магистра философии, ради которой так усердно трудилась, а летом ей вручат диплом.

– Прости, дорогая, – сказал Грейс, поднимая руки, потом подошел, наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Ты же сказал, что будешь дома в семь.

Он грустно кивнул, ослабляя галстук и снимая пиджак:

– Сожалею. Гленн в ужасном состоянии, я должен был попытаться ему помочь.

– Но у тебя ведь, наверное, есть телефон, Рой? Мог бы позвонить, написать, отправить сообщение. Сегодня была моя очередь готовить ужин, я спрашивала, что ты хочешь, ты сказал – рыбу. Я купила на рынке прекрасный кусок палтуса – теперь он пережарен, как и овощи. Я поела больше часа назад. Твою порцию я оставила в духовке «Ага».

– Спасибо. – Он присел на подлокотник дивана. – Серьезно, извини, но он очень обеспокоен.

– Гленн? – Она все еще выглядела сердитой.

– Он хотел посидеть и выпить со мной после работы, чтобы поговорить об этом. Пришлось согласиться, я не видел его таким с тех пор, как он расстался с Ари.

– Ничего не имею против того, чтобы ты выпивал с кем-то, – вздохнула она. – Но в следующий раз просто позвони мне и предупреди, ладно?

Он снова беспомощно поднял руки:

– Понял. Честно, я думал, мы просто пропустим по стаканчику. Но он был совершенно подавлен, я не мог его оставить. Я просто забыл про время и…

– И?..

Он пожал плечами:

– Я понимаю, мне нет оправдания, и ясно, почему ты рассердилась, так что прошу прощения. Как у вас дела? Что поделывает Ной?

– Все у нас отлично, – ответила она. – Мы готовили, рисовали, он помогал мне с курами. Еще он спрашивал меня о Бруно, но я отвлекла его, четыре раза собрав головоломку с динозавром. В общем, все неплохо. – Она нахмурилась, словно размышляя. – Ах да… Нам нужно понаблюдать за поведением Хамфри – он проявляет слишком много интереса к курам. Постоянно облизывается и смотрит на одну из них, наблюдая, что та делает.

– Думаешь, он может схватить курицу? Может, ему просто интересно.

– Я думаю, если она будет слишком много хлопать крыльями, он ее схватит. Это просто инстинкт, нам придется за ним следить, – сказала она. – А что с Гленном?

Мгновение поколебавшись, Рой произнес:

– Как я уже говорил, у меня такое чувство, что свадьба может не состояться.

– Повезло, что я еще не купила шляпу, – хмыкнула Клио.

Он ответил ей неуверенной улыбкой:

– Я просто не знаю, как они собираются это уладить.

– И?.. На чем вы остановились?

– Я посоветовал ему отправить ей утром в офис огромный букет цветов.

Клио покачала головой:

– Правда?

– Полагаешь, что это неправильно?

Снова покачав головой, она сказала:

– Тебе кажется, что любую проблему можно решить с помощью букета?

– Это предложение мира, разве нет?

Она уставилась на него:

– Так в чем, собственно, было дело?

Грейс поведал ей всю историю. Когда он закончил, Клио спросила:

– Помнишь, что ты мне говорил, когда они только начали встречаться?

– Нет. И что же?

– Что это закончится плачевно. И наступит момент, когда полицейский, влюбленный в амбициозную газетную репортершу, неизбежно окажется в крайне неловкой ситуации. Итак, детектив-суперинтендант Грейс, ваши пророческие способности подтвердились.

Он улыбнулся, но она не ответила на его улыбку.

– Так что мне ему посоветовать? – спросил он.

– Пусть проявляет к ней уважение – именно этого хотят женщины, а не чертовых цветов или дорогих безделушек. Скажи ему: если он действительно любит ее и хочет жить с ней, не надо мешать ее карьере. Он должен позволить ей делать все, что она считает нужным для работы. И если это означает отсрочку рождения детей, пусть он подождет – в любом случае она еще молода. Она мне очень нравится – умная, амбициозная, при этом добрый человек. Гленн, кстати, говорил мне, что это лишь немногие из ее качеств, которые его привлекают. И я действительно думаю, что она сокровище. Так что это ему, а не ей нужно посмотреть на себя со стороны.

Грейс кивнул:

– Я ему так и сказал.

– Гленн начинал вышибалой в ночном клубе, если я правильно помню?

– Да, точно.

– А потом, после рождения сына, он, глядя на него, подумал: «Однажды ты пойдешь в школу и кто-нибудь спросит тебя, чем зарабатывает на жизнь твой отец. И я хочу, чтобы ты мог ответить на этот вопрос с гордостью». Вот почему Гленн решил работать в полиции, верно?

– Верно, – согласился Грейс.

– И Гленн тоже амбициозен, так?

– Чрезвычайно.

– Ты всегда говорил мне, что у него есть все, что нужно, чтобы достичь вершины, что он умен, обладает настоящей эмоциональной чуткостью, эмпатией и нравится людям.

– Ты точно перечислила его качества.

– Если они у него есть, не должно иметь значения, чем занимается его жена, правда? – предположила Клио.

– Нет, не должно, но имеет.

– И что ты ему посоветовал? Кроме того, что надо послать ей цветы? Редактор Аррон Хенди заинтересован в том, чтобы газета хорошо продавалась, и ему нужны интересные материалы. Думаешь, он будет рад убрать такую статью, потому что его ведущий криминальный репортер получил букет цветов?

– Думаю, нет.

– Рой, – сказала Клио, – добро пожаловать в реальный мир! В этом мире маленькая женщина сегодня не жертвует своей карьерой ради продвижения большого кормильца-мужа. В сегодняшнем мире Та, чье слово закон, не сидит дома всю ночь, ожидая, когда вернется ее мужчина, чтобы приготовить ему ужин и привести детей поздороваться с папой по первому требованию. Реальный мир, как ты видишь, – это пережаренная рыба, подгоревшая картошка и размокшая зеленая фасоль в нижней духовке. Наслаждайся. Я иду спать.

10. 22 сентября, воскресенье

– Нет удач без потерь, – сокрушался Гарри Киплинг.

Казалось, сколько бы он ни надрывался на работе, сальдо компании в конце года всегда оказывалось меньше, чем он рассчитывал. Бухгалтер указывала ему на необходимость повысить цены, чтобы не отставать от растущих накладных расходов и стоимости материалов, но Гарри не решался следовать ее совету, опасаясь, что станет неконкурентоспособным.

Их с Фрейей заработки позволяли оставаться в плюсе, но им постоянно не хватало средств, чтобы погасить часть ипотеки, как они собирались сделать каждый год, и поэтому мечта переехать в симпатичную суссекскую деревушку Стейнинг, расположенную в нескольких милях к западу от Брайтон-энд-Хова, так и оставалась мечтой. Что-то никак не давало получить прибыль, и на этой неделе снова произошло то же самое. По иронии судьбы, причиной стала пристройка к дому в Стейнинге.

За такой заказ, как Вайн-коттедж, Гарри точно не следовало браться. Он и так был перегружен работой, прибыль была гораздо меньше обычного, но пристройка казалась таким простым и понятным проектом… Решив, что сможет привлечь пару строителей, которых он нанимал на временную подработку и которые сейчас как раз простаивали из-за отмены заказа, Гарри планировал в итоге получить вполне себе кругленькую сумму.

В понедельник они очень аккуратно прорубили глинобитную нижнюю часть торцевой стены, чтобы сделать дверной проем в предполагаемую пристройку. Но стена начала крошиться, потолок над ней сразу же просел, и его срочно потребовалось подпереть стальными балками. Теперь, поскольку это здание было внесено в список памятников архитектуры, предстояло восстановить стену в прежнем виде. Естественно, на это уйдет время, которое скажется на рентабельности, и Гарри уже составлял новую смету.

Наконец строительный кошмар прошлой недели начал выветриваться – в немалой степени благодаря тому, что нынешним утром под великолепным безоблачным небом Гарри провел блестящую партию в гольф на поле клуба «Дайк». Он сыграл намного лучше своего гандикапа с показателем пятнадцать, сделав три бёрди, и был от радости сам не свой, а пара пинт пива с приятелями в баре еще больше подняла его настроение.

Сейчас он расположился в своей оранжерее с распахнутыми во внутренний дворик дверями – на коленях лежала «Санди таймс», открытая на спортивном разделе, и каталог товаров почтой. Все это вкупе с очередной пинтой «Харви» способствовало дальнейшему снятию стресса. Он разберется с Вайн-коттеджем; может быть, затраты окажутся меньше, чем он опасался, – в общем, он что-нибудь придумает. Гарри сделал еще один глоток пива и переключил свое внимание с каталога на телевизор: Южная Африка громила Индию в крикет. Снаружи доносился запах горящих на барбекю углей, в окна светило солнце, индийцев таки разделывали под орех, и все вместе несказанно грело душу Гарри.

Он с любовью поглядывал на сына, устроившегося на другом конце дивана. Том, в неизменных оранжевых наушниках, склонился над экраном телефона, а на его коленях уютно свернулся Джинкс. Мальчик был одет в футболку клуба «Сигалс», облегающие спортивные штаны «Найк» и безупречно белые кроссовки «Эйр форс уан», которые он тщательно чистил почти каждый день, – практически единственное, что он когда-либо приводил в порядок. Прямо перед ним на журнальном столике, с риском быть опрокинутым неуклюжими длинными ногами Тома, стоял стакан – родители теперь позволяли сыну немного сидра в качестве воскресного угощения. Подобно другим подросткам в наши дни, Том не отрывал взгляда от телефона, и по его полузакрытым глазам трудно было понять, смотрит ли он на экран или пребывает в трансе. С тех пор как два с лишним года назад он страшно напугал Гарри и Фрейю, они всегда внимательно следили за ним.

Двенадцатый день рождения сына в компании десятка его школьных друзей Киплинги отметили на картинговой трассе в Олборне – вдоволь поездили наперегонки, а потом угощались пиццей и тортом. Однако на следующее утро, когда Гарри уже был на работе, Фрейя не смогла разбудить Тома, чтобы отвезти в школу. Несколько ужасных мгновений она паниковала: ей показалось, что мальчик умер. Но она взяла себя в руки, вспомнив, как училась оказывать первую помощь, и стала нащупывать его пульс. «Пожалуйста, пусть его сердце еще бьется, хотя бы слабо, хотя бы медленно», – думала, надеялась, молилась она, затем набрала 999. Когда ей ответил диспетчер, она была едва способна произнести что-то членораздельное. Потом последовало долгое, мучительное ожидание «скорой помощи».

Позже врач-консультант отделения неотложки с мрачным видом сообщил Киплингам, что у Тома диагностирован диабет первого типа. Мальчик впал в кому, и, если бы его оставили без помощи еще на несколько часов, он почти наверняка скончался бы.

С того момента Фрейя стала одержима уровнем сахара в его крови, и Гарри иногда казалось, что жена слишком балует сына. Но он понимал ее. Том чудом появился на свет после одиннадцати лет безуспешных попыток зачать ребенка, включая многочисленные дорогостоящие и неудачные ЭКО. И наконец, когда они уже потеряли надежду и подумывали об усыновлении, Фрейя забеременела.

Сын всегда был очень дорог им обоим, – впрочем, по мнению Гарри, все родители считают своих детей настоящим сокровищем. Неудивительно, что два года после постановки диагноза Фрейя провела в постоянной тревоге. Еще бы не волноваться, ведь Том обижался, что ему запрещают лакомства, которые так любят все его друзья, и, хотя бо́льшую часть времени вел себя примерно, у него регулярно случались серьезные срывы – он объедался чипсами, шоколадом, налегал на газировку, в результате чего уровень сахара в его организме взлетал до небес.

Гарри и Фрейя долго спорили,

Теперь, однако, у нее появился еще более эффективный способ следить за Томом – с помощью приложения на телефоне. Том носил на руке круглый пластырь с датчиком «Либр», который постоянно отслеживал уровень сахара в крови с помощью крошечной иглы, введенной под кожу. Пластырь меняли каждые две недели. Если уровень сахара падал слишком низко или поднимался слишком высоко, на телефоны обоих родителей поступал сигнал тревоги.

Сейчас Фрейя лежала на диване напротив, потягивая из бокала розе и просматривая толстую кипу бумаг из школы. Она пару раз сморщила нос, фыркнула, нахмурилась, а затем снова сосредоточилась на чтении.

На экране индийскому бэтсмену удалось отразить быстрый мяч, и на этом овертайм закончился. Гарри вскочил, воспользовавшись возможностью проверить барбекю. Оставалось надеяться, что погода будет хорошей, тогда они выйдут на террасу и пообедают на свежем воздухе. Сад с джакузи, миниатюрным пластиковым динозавром, горкой и качелями, на которых Том давно уже не качался, с безупречным газоном, пышными клумбами и кустарниками был гордостью и радостью Фрейи.

Почти готово. Гарри предусмотрительно выставил ряд мисок на столе рядом с грилем для барбекю. Королевские креветки, стейки из лосося, веганские бургеры «Ноу булл», кукуруза в початках и шашлычки из цукини, красного перца и панира. Сладкий картофель запекался в духовке.

Он вернулся к дивану и быстро просмотрел еще несколько страниц каталога. Гарри любил бытовые гаджеты и, к большому удовольствию Фрейи, постоянно покупал их по вкладышам, регулярно приходившим по почте вместе с газетами. Его последней покупкой был инструмент для нарезки моркови в виде цветов, и он уже умудрился час назад «опробовать» его на указательном пальце, о чем свидетельствовала повязка с антисептическим кремом, терпеливо наложенная женой. Теперь внимание Гарри привлекло еще одно устройство, и он протянул каталог Фрейе.

– Что это? Похоже на какой-то средневековый инструмент для пыток, – сказала она.

– Это очень продуманный инструмент – длинные ножницы для ногтей!

Только она хотела ответить, как ее прервали два резких сигнала, прозвучавших почти одновременно, – с телефона Гарри и ее собственного. Тут же опустив взгляд, она увидела в приложении предупреждение о высоком уровне глюкозы. Показатель был равен двадцати восьми.

Фрейя вскочила и подошла к Тому, который, очевидно, не слышал звуков извне в своих наушниках. Она сдвинула один из них, и сын раздраженно вскинул глаза:

– Мама!

– У тебя повышенный сахар, дорогой, – сообщила она. – Ты ел шоколад, мороженое или еще что-нибудь сладкое?

– Только мармеладки «Харибо», – пробормотал он. – А, да, и карамельный «Магнум».

– Только мармеладки? Да ты знаешь, сколько в них сахара? – возмутилась мать. – Еще и мороженое?

Он пожал плечами:

– Не важно. – И снова погрузился в электронную игру.

– Ты должен сделать себе инъекцию, – настаивала она.

– Хорошо, сделаю.

– Срочно!

Он бросил на нее сердитый взгляд, но затем, стараясь не потревожить Джинкса, неохотно покопался в кармане в поисках инсулиновой шприц-ручки и вколол себе дозу. Фрейе стало жаль его. Том был хорошим парнем, и жизнь обошлась с ним жестоко, обременив болезнью в столь юном возрасте. Раньше Фрейя сама налегала на сладости, которых он так жаждал, и уж ей-то были понятны его обиды: а что бы она чувствовала, если бы ей не разрешали есть любимые лакомства?

Устроившись на диване, Фрейя снова ощутила запах, беспокоивший ее и раньше. Она принюхалась:

– Гарри, что-то горит?

– Барбекю, дорогая.

Она нахмурилась:

– Не похоже на барбекю.

Словно рыба, на мгновение всплывшая из океана на поверхность, Том поднял голову и раздул ноздри, а затем снова нырнул на безопасную глубину.

Не отрываясь от телевизора, пока индийский бэтсмен отбивал мяч, опасно взметнувшийся в воздух, Гарри тоже принюхался. Южноафриканский филдер пропустил легкую подачу, и мяч покатился к границе поля. Гарри снова принюхался. Фрейя была права. Появился другой, едкий запах, в котором он сразу же распознал запах горящей краски.

Он озадаченно огляделся по сторонам. Может, это светильник или какая-то другая проблема с электричеством? Запах становился все сильнее. Он доносился из глубины оранжереи.

Тут с криком: «Черт, черт, черт!» – Гарри бросился к картине, которую купил на распродаже и поставил лицевой стороной к стеклянной стене с юго-западной стороны.

Оттуда вилась тонкая серая струйка дыма.

Гарри схватил раму и поднял ее, неистово дуя в центр лица нарисованной старухи, – там вздулась пузырем и дымилась поверхность лакокрасочного слоя.

Последовавшая за мужем Фрейя в ужасе смотрела, как он вбежал с картиной в кухню и помчался к раковине, где схватил с подставки кран смесителя, нажал на рычаг и направил мощную водяную струю прямо на лицо, изображенное на портрете. Через несколько секунд холст перестал дымиться, по нему потекли струйки воды.

Оставив картину на сливной полке, Гарри вернулся в прихожую, озадаченный. Вскоре Фрейя, посмотрев сначала на окно, откуда било солнце, а потом на полку над низким подоконником, на которой стояли горшки с кактусами и прочие предметы для украшения интерьера, поняла, что произошло.

Она показала на виновника происшедшего – прозрачное стеклянное пресс-папье в виде шара:

– Вот в чем фокус.

– О боже, да, вот оно что! – с облегчением улыбаясь, воскликнул Гарри. – Кто-нибудь из детей в твоей школе использует лупу, чтобы преломлять солнечные лучи и прожигать дырки в листках бумаги? Летом в школе мы постоянно так развлекались.

Фрейя покачала головой:

– У нас такого не бывает – правила крайне ужесточились, с тех пор как мы ходили в школу!

– Вы не учите их основам физики?

– Да, но преподаватели стараются не рассказывать, как сжечь школу дотла.

– Когда я был в бойскаутах, мы так делали, чтобы развести костер. И мы так дразнили учителей! Ты не помнишь старого мистера Лиска?

– Учителя географии?

– Да! Его точно никто не любил. Мы брали лупы на его уроки и, когда он сидел за столом, пытались поджечь его пиджак, направляя на него линзы!

– Я и не знала, что мой муж – чудовище.

Он усмехнулся:

– Если бы нам удалось подпалить Лиска, он бы так орал на нас!

Гарри ожидал, что жена улыбнется, но этого не произошло. Напротив, она смотрела на него с выражением ужаса.

– Не могу поверить, что ты так делал, – сказала она. – Это на самом деле могло причинить ему вред.

Гарри пожал плечами:

– Да, но мы были глупыми детьми и не думали о последствиях.

Фрейя задумчиво кивнула:

– Помнишь мою старую подругу Рейчел?

– Смутно.

– Она провела пару лет в

– Именно это сейчас и произошло.

– Господи, Гарри, это же страшно! Представляешь, если бы мы сегодня ушли? Ведь дом мог бы сгореть.

Он положил пресс-папье на кухонный остров, снова пожал плечами и вернулся в кухню. Проверил, не горит ли картина, прежде чем вытереть ее полотенцем. Обратил внимание на пузырь в центре лица женщины. Осторожно пощупал почерневшую выпуклость указательным пальцем, проверяя, не горячая ли она, – и часть пленки отвалилась. Он отколупнул остатки этой выпуклости размером почти с кулак и замер в изумлении.

– О боже! – произнес он. – Ты только посмотри… Взгляни на это! Там что-то есть. Еще одна картина!

11. 22 сентября, воскресенье

– Что ты имеешь в виду? – спросила Фрейя, стоя позади мужа. – Что-то под картиной? Наподобие палимпсеста?

Гарри излучал воодушевление:

– Наподобие чего?

– Палимпсест – это когда у тебя есть кусок бумаги или пергамента, на котором что-то написано поверх другой, более ранней записи. Но если взглянуть поближе, можно увидеть оригинальный текст или его отпечаток.

– Да, именно так, но в данном случае это живопись. Посмотри на центр лица женщины.

Она начала всматриваться. Почерневшие рваные края отверстия открывали изящно выписанную часть дерева, фрагмент женской руки и что-то, напоминающее освещенную солнцем водную поверхность, на втором плане. Спустя некоторое время Фрейя сказала:

– Да, ты прав, там внизу действительно что-то есть.

– Что, если это утраченное полотно старого мастера?

Она с укоризной взглянула на него:

– Ты серьезно? Купленное на багажной распродаже?

– Такое бывает, ты ведь видела «Антикварный развал»?

– Ну, мы смотрели и телесериал «Фальшивка или удача?» – там люди приобрели будто бы работу известного художника, а это оказалась подделка, – сказала она. – Кто-то, вероятно, закрасил картину, потому что она была отвратительна.

Гарри вынес портрет в темный коридор, поставил у подножия лестницы, подальше от дневного света, затем поспешил наверх в свое логово, схватил ноутбук и спустился обратно в оранжерею. Сел на диван, открыл крышку ноутбука и начал стучать по клавишам.

– Что ты делаешь? – спросила Фрейя.

– Гуглю, – ответил он. – Ищу растворители, которые могли бы очистить поверхность.

– Чтобы увидеть, что находится под портретом?

– Именно так.

В ее взгляде скользнуло сомнение.

– Ты строитель домов, а не эксперт по картинам, любимый. Не стоит рисковать – хотя, конечно, один шанс на миллион, что там окажется что-то ценное. Но если ты будешь неосторожен – растворишь и то, что под верхним слоем. Лучше поискать реставраторов живописи. Поговори с профессионалом. Может, тебе стоит отнести ее к эксперту, узнать, что он посоветует.

Муж вопросительно поднял голову:

– Так ты и вправду веришь, что там может быть что-то ценное, а?

Она кивнула:

– Я сказала, один шанс на миллион.

– Ну, я думаю, этот шанс у нас есть.

Она странно посмотрела на него:

– Ты что-то еще знаешь?

– Нет, ну, просто подумал: было бы здорово, если бы выяснилось, что вещь действительно стоящая. Такое случается.

– Кто был тот мужик, для которого ты делал пристройку пару лет назад? Знаменитый изготовитель копий из Роттингдина?

– Из Солтдина, – поправил он.

– Как его зовут? Дэниел… как его там?

Гарри кивнул:

– Хегарти. Дэниел Хегарти.

– Точно. Он ведь копировал художников всех направлений, правильно?

– Да, он действительно мастер, – кивнул Гарри. – Сейчас он делает неплохие деньги, копируя старые картины и подписывая их собственноручно, – его подпись «Д. Х.» теперь пользуется популярностью, и у него довольно много знаменитых клиентов.

– Так он наверняка знает, как удалить написанную поверх картину, как ты думаешь? Может, он тебе расскажет?

– Отличная идея! – Забыв и о крикете, и о барбекю, Киплинг открыл в телефоне список контактов. – Сейчас наберу его.

Через десять минут, закончив беседу с разговорчивым Хегарти, Гарри обратился к жене:

– Он сказал, что нужно: ацетон и ватные палочки! С помощью этого растворяются краски, нанесенные относительно недавно, но если ранняя картина действительно старая, она должна так затвердеть, что ацетон на нее не подействует. Хегарти посоветовал снимать верхний слой медленно и очень аккуратно.

Гарри покосился на Тома. Тот, не обращая внимания на суету вокруг, продолжал лежать на диване; наушники словно отгораживали его от внешнего мира. Следил ли сын за игрой в крикет или просто отрешенно смотрел в никуда, Гарри не знал.

– Где можно достать ацетон? – спросил он.

Жена улыбнулась:

– Очень просто – на моем туалетном столике. Средство для снятия лака с ногтей.

12. 24 сентября, вторник

Ворона была старой, ей осталось недолго. Как и ему самому. Воронам везет, размышлял Арчи Гофф, их перо не седеет так, как давно поседели его волосы – те были почти белыми. Не то чтобы он был тщеславен или имел много поводов для тщеславия со своим стареющим, помятым лицом. Изабелла ласково говорила, что он похож на огородное пугало, которое слишком часто оставляли без присмотра во время бури.

Но, по крайней мере в отличие от этой птицы, его время на этом свете еще не вышло, не сейчас. «Только не сейчас, прошу, Господи, еще немного!»

В памяти всплыли строки, которые он читал, когда в последний раз сидел в тюрьме: «Лес сладок, темен и глубок, но в путь пора мне – долг есть долг. И ехать долго – сон далек…»[45]

У него был такой долг, и надо держать слово. Он обещал дочери, что оплатит ее учебу в ветеринарном колледже. Какая ирония, подумал Арчи Гофф, глядя вниз, на птицу, сидящую в ловушке с видом, почти смиренным. Кейли училась сохранять жизнь животным, а он пытался это оплачивать, убивая птиц. Правда, только ворон. Мерзких тварей, убивавших птенцов и утят. Они были бандитами и ворами. Хотя кто он такой, чтобы читать морали?

С такими мыслями Арчи стоял на краю леса, «темного и глубокого», неловко согнувшись и ощущая, как скрипят при каждом движении его старые кости. Наконец он вытащил свою добычу из ловушки, куда накануне положил приманку. Ворона почти не сопротивлялась, когда он сунул ее в картонную коробку с отверстиями для воздуха в верхней части. В коробке была еда – несколько куриных стрипсов – и поддон из фольги с водой. Затем Арчи опустил коробку на дно большого мешка вместе с кирпичом.

– Наслаждайся своим последним ужином, подруга, – сказал он, невольно испытывая сочувствие к живой твари.

Он ничего не мог с собой поделать – ему не нравилось убивать.

Но такова необходимость.

За последние сорок пять лет он никогда не испытывал

Тюремные сроки были для него периодом простоя – он пропустил многие важные годы, когда росли его дети, а все три его брака распались. В тюрьме же он чувствовал себя прекрасно: электричество оплачивалось, кормили нормально, в камере работал телевизор. И у него там водились приятели, особенно в те отсидки, когда выпадало счастье попасть во «второй дом», как он в шутку называл местную, суссекскую, тюрьму, расположенную в Льюисе.

Но теперь Арчи устал от этой игры. Он хотел остепениться, ведь у него появилась новая любовь, красавица Изабелла из Кемптауна, лаборантка. У нее было потрясающее хобби – танец живота, а главное, она искренне любила Арчи, несмотря на то что знала о его занятиях. А уж он-то был просто без ума от нее.

Все, что ему требовалось, – это пара хороших дел. А может, и одно, если сегодняшний вечер сложится так, как он рассчитывал. К тому же он был достаточно опытен и знал, как не попасться.

Хоуп-мэнор.

Арчи улыбнулся. Вот он, знак, – прямо в названии![46]

Он сверился с часами. Скоро четыре часа дня. Ждать темноты придется долго, но он не возражал: ему нравилось находиться в лесу, в окружении природы и прекрасных деревьев. Многие из них появились задолго до его рождения и будут существовать еще десятилетия, а может, и столетия, после того как его не станет. Он был рад подождать, у него было время.

Как говорил один ирландец, с которым он сидел в одной камере: когда милосердный Господь сотворил время, Он создал его в избытке.

13. 24 сентября, вторник

В Хоуп-мэноре, красивом георгианском особняке в пяти милях от родного города Арчи Брайтон-энд-Хова, жила семейная пара – Мартин и Джулиет Фрай. Деньги они заработали на сети букмекерских контор.

Во время своего последнего пребывания в тюрьме четыре года назад Арчи узнал от одного мутного антиквара, что супруги любят тратиться на дорогое старинное серебро. А еще они хранили в доме большие суммы наличными.

Арчи наблюдал за уединенным жилищем Фраев, расположенным за лесом, в течение последних трех недель и полагал, что досконально знает передвижения пожилых обитателей дома – оба были старше его самого.

Сторожевого пса – немецкую овчарку, еще более древнюю по собачьим понятиям, чем были сами Фраи по человеческим, – усыпили несколько недель назад, и они до сих пор не обзавелись другой собакой. Фортуна действительно улыбалась ему – так думал Арчи. Это должно было случиться!

Если все пойдет по плану, сегодня вечером он сможет получить все, что ему нужно, и даже больше: вознаграждение от скупщика Рикки Шарпа – тот всегда хорошо платил ему – плюс наличка, если он найдет, где спрятаны деньги. Сегодняшнего вечера, возможно, будет достаточно, чтобы Арчи больше никогда не пришлось работать. У него будет счастливая успешная дочь – единственный ребенок, который все еще разговаривает с ним, – и прекрасная партнерша, с которой он сможет разделить остаток своих дней. И деньги, благодаря которым они смогут наслаждаться жизнью.

Наконец-то он воплотит свою мечту.

Осталось только пережить эту ночь.

Закат будет на его стороне. Луна убывала – виднелся лишь тонкий серп, царила почти идеальная темнота, – и с погодой тоже повезло. Дождя не было.

Одетый во все черное, с инструментами на поясе, он положил ловушку в багажник своей старой побитой «астры», скрытой в паре сотен ярдов отсюда в удобном месте для пикника, сам же встал на опушке темного глубокого леса, недалеко от кованых железных ворот Хоуп-мэнора. По сторонам от входа возвышались столбы, увенчанные каменными ананасами, и оннадеялся– каламбур не был намеренным[47], – что Мартин Фрай и его жена Джулиет будут придерживаться обычного распорядка. Что ж, похоже, они не собирались его разочаровывать. Ровно в семь часов вечера к причудливому входу подъехало такси, водитель вышел из машины и нажал кнопку переговорного устройства.

Когда ворота открылись и такси проехало внутрь, Арчи немного подождал, а затем незаметно проскользнул на территорию и мгновенно нырнул в густой кустарник на обсаженной рододендронами подъездной дорожке. Ворота, нуждавшиеся в смазке, со скрипом захлопнулись.

Он внутри!

Адреналин, как обычно, зашкаливал, однако теперь Арчи предстояло долгое ожидание. Впрочем, он привык к этому. Рыбалка была одним из его хобби, а для рыбака умение выжидать – это главное.

Через несколько минут он наблюдал за возвращающимся такси. На заднем сиденье маячили силуэты пожилой пары Фрай. По вторникам они ужинали в брайтонском ресторане «Инглиш», бронируя один и тот же столик. О да, Арчи тщательно готовился к каждому делу. Профессионал до мозга костей, он имел свои источники информации. Он даже знал, что именно супруги будут есть и пить. Мартин – шесть устриц, затем лобстера термидор. Джулиет – коктейль из креветок, а потом дуврскую камбалу. По бокалу шампанского за счет заведения и бутылку шабли.

До их возвращения в десять вечера оставалось три часа. Он не поддался искушению начать в этот промежуток времени – это было бы глупостью: в доме установлена система сигнализации. Терпение.

Сняв со спины рюкзак, Гофф устроился поудобнее на широком пне, достал флягу-термос и пластиковую коробку для пикника, в которой лежали бутерброды и яблоко, и принялся ужинать, прислушиваясь к тому, как ворона оживилась и хлопочет в своем узилище. Покончив с едой, он вставил в уши наушники и возобновил прослушивание аудиокниги. Роман под названием «Над пропастью во ржи». Он был в найденном Арчи списке «Сто книг, которые нужно прочитать, пока вы живы».

Арчи бросил школу в пятнадцать лет и с тех пор часто сожалел о том, что плохо образован. Он знал: дочь Кейли считает его лучшим человеком, чем он есть на самом деле. Поэтому, хотя и поздновато, Арчи старался восполнить пробелы в знаниях, желая, как он иронично говорил своим немногочисленным друзьям, смягчить возможное разочарование Кейли.

В течение следующих трех часов по дороге проехало несколько машин. Наконец он услышал, как останавливается автомобиль. Фары осветили ворота, те со скрипом открылись. Он напрягся. Выключил звук, положил наушники в карман и встал, закинув за спину рюкзак, тяжелый от набора для взлома сейфов, и подняв мешок с вороной и кирпичом.

Такси прошуршало мимо, направляясь к особняку, расположенному в нескольких сотнях ярдов в конце подъездной дорожки.

Арчи зашагал следом, уверенный, что не будет

Такси тронулось с места, хрустя гравием на кольцевой подъездной дорожке, и Арчи услышал «пип-пип-пип» охранной сигнализации. Через несколько мгновений все стихло, – должно быть, один из Фраев ввел код.

Входная дверь захлопнулась.

Примерно через минуту свет погас внизу и зажегся в эркерном окне наверху справа. Там находилась главная спальня, судя по планам дома, которые Гофф просмотрел онлайн и сохранил в телефоне.

Еще час или около того – и пора начинать. Адреналин снова забурлил внутри. Арчи был готов к работе. Он быстро включил и выключил фонарик. Просто чтобы проверить.

Все шло отлично.

14. 24 сентября, вторник

Его называли Хорьком – не только за манеру двигаться, но и за внешний вид. У настоящих хорьков смешанный режим активности, он же в основном вел ночной образ жизни. Хорек принадлежал к той породе людей, которые, как шутил Дэниел Хегарти, могут проследовать за вами через турникет и выйти впереди вас, не заплатив.

Они оба прошли долгий путь. Росли в районе Маулскум-эстейт в Брайтоне, где и начали свою криминальную карьеру. Хегарти был подельником отца и занимался взломами с десяти лет – в ту пору он мог пролезть через дверцу для кошки, чтобы изнутри отпереть дом. Хорек же, будучи подростком, наловчился угонять машины и брал Хегарти покататься.

В конце концов Хегарти добился определенного успеха: сначала подделывал произведения искусства, а затем обзавелся клиентурой, включавшей знаменитостей, и отточил свой талант на копировании работ великих художников, от старых мастеров до более современных – Пикассо, Модильяни и Лаури, – и теперь уже подписывал работы собственным именем, по крайней мере в большинстве случаев. Хорек в перерывах между тюремными сроками зарабатывал на жизнь более скромными способами – брался за любую гнусную работу, от доставки наркотиков до угона автомобилей на заказ и скупки дорогостоящих краденых товаров. Иногда он также подрабатывал у местных создателей арт-фейков, сбывая их продукцию или получая для них новые заказы.

Во вторник вечером, в 22:15, Дэниел Хегарти и его жена Натали были дома, в Солтдине, деревне к востоку от Брайтона. Они удобно устроились на диване вместе с джек-рассел-терьерами Роки и Рэмбо и смотрели новости по телевизору. По крайней мере, за новостями следил Хегарти, а его жена и обе собаки, похрапывая, дремали, когда на телефон Дэниела пришло сообщение. Хорек написал, что стоит возле их дома, и интересовался, не спят ли они еще. У Хегарти возникло ощущение, что это не совсем визит вежливости. Он слез с дивана, стараясь не потревожить Натали и собак.

Жена подняла на него взгляд:

– Что случилось?

– Хорек… Он на улице, хочет поболтать.

Она закатила глаза:

– Боже, только не он. Будь осторожнее с этими его предложениями.

– Я всегда осторожен с ним, красавица, – ответил Хегарти, плотный шестидесятилетний мужчина с короткими седеющими волосами, уложенными в ерш с помощью геля, и добродушно улыбнулся.

Они жили в дуплексе, в их просторном доме была гостиная открытой планировки, оборудованная небольшой лестницей в задней части. Оттуда открывался прекрасный вид на послевоенную городскую застройку Солтдина с его широкими зелеными лужайками, от открытого бассейна Солтдин-Лидо до Ла-Манша. Дэниел направился через гостиную в свою студию. Роки и Рэмбо вскочили, дабы сопровождать хозяина, и бешено затявкали, взяв на себя обязанности сторожевых псов.

Он прошел мимо прислоненной к стене огромной картины, копии Нормана Роквелла, недавно законченной по заказу одного клиента. Этой работой Хегарти особенно гордился: она изображала кучку курящих присяжных, окруживших женщину, которая, как явно следовало из сюжета, отказывалась голосовать за общий вердикт. Изо всех сил стараясь, чтобы встревоженные собаки не увязались за ним на улицу, Хегарти осторожно приоткрыл входную дверь.

В последний раз он виделся с Хорьком несколько месяцев назад, и вот он здесь – стоит на границе кромешной темноты и яркого света от лампы охранного освещения и сжимает в руках небольшой коричневый пакет. Невысокий, с плохо прокрашенными черными волосами и спадающей на лоб гитлеровской челкой, с масленой улыбкой, в дешевом костюме, рубашке с огромным воротником в стиле шестидесятых и в ужасных зеленых мокасинах, Хорек выглядел так же, как и всегда, то есть воровато.

Хегарти был на его свадьбе несколько десятилетий назад и помнил, как Хорек в этот, казалось бы, счастливейший день своей жизни все равно имел настороженный вид. Даже позируя с невестой фотографу возле церкви, он нервно поглядывал куда-то за пределы кадра, будто пытаясь определить, нет ли в собравшейся компании копов.

– Дэн! – Хорек сунул пакет под мышку и протянул костлявую руку. – Рад тебя видеть, Дэн, – произнес он своим всегдашним ноющим голосом.

Хегарти посмотрел на сверток:

– Ты теперь работаешь в «Амазоне», приятель?

– Очень забавно. У меня тут есть кое-что интересное – небольшая работа для тебя.

– Припозднился, дружище.

– Да, извини. – Тут внимание Хорька привлекла табличка, обозначающая объект культурного наследия, рядом с входной дверью. На ней было написано: «Дэниел Хегарти, художник-копиист». – Синяя табличка? Это что-то новенькое, да? Я думал, что такую можно получить только после смерти.

– Или если тебе исполнилось сто лет.

Хорек прищурился:

– Прошу прощения за свое невежество, но непохоже, чтобы ты соответствовал этим критериям. Понимаешь, о чем я?

– Есть еще один критерий, – усмехнулся Хегарти.

– И какой?

– Табличку можно подделать.

Хорек расплылся в ухмылке:

– Блестяще, приятель, просто блестяще!

Несмотря на раздражение оттого, что его побеспокоили так поздно, Хегарти был рад видеть старого друга:

– Не хочешь выпить?

– Лучше чего-нибудь безалкогольного, я за рулем. Не то что в старые добрые времена, когда мы постоянно ездили пьяные в стельку, правда?

Хегарти открыл было дверь пошире, но тут же понял, что Хорек уже находится в прихожей.

15. 24 сентября, вторник

– Готово! – объявил Гарри Киплинг, внося картину в оранжерею, чтобы показать Фрейе. – Ты только посмотри на эту красоту!

Он работал над полотном всю прошлую ночь и сегодняшний вечер, послушно следуя указаниям Дэниела Хегарти, – мало-помалу, пользуясь только ватными палочками и жидкостью для снятия лака.

Фрейя, зевнув, отложила пачку школьных сочинений и взглянула на холст. По выражению ее лица Гарри понял: результат произвел на нее впечатление.

Как и на него самого.

Картина была потрясающе красивой и, судя по мелким трещинкам на ней, действительно очень старой. На полотне были изображены двое изящно одетых влюбленных, устроивших пикник в лесу: солнце пробивается сквозь ветви деревьев у них над головой, позади – идиллическое озеро. Женщина держит

– Ух ты! – воскликнула Фрейя.

– Да, пожалуй, лучше и не скажешь, – кивнул Гарри.

– А подпись есть?

– Искал, но не нашел.

Она внимательно осмотрела картину:

– Я тоже не могу найти. Может, отнести ее в аукционный дом и послушать, что они скажут? Аукционный дом «Горринджез» в Льюисе считается лучшим в округе.

– Хорошая мысль, но тут есть другой вариант. Я только что погуглил, и в ближайшие выходные в Суссекс приедет «Антикварный развал»!

Это было одно из любимых телешоу Киплингов.

– Правда?

Он кивнул:

– Будут снимать в Лансинг-колледже.

– Что нужно сделать, чтобы попасть туда?

– Ничего! Я посмотрел на сайте. Похоже, просто прийти и встать в очередь к нужному специалисту.

– И все?

– Да. Вот как они это делают. Что скажешь? Мы могли бы взять картину с собой и показать эксперту по живописи.

Фрейя пожала плечами:

– Давай попробуем, почему бы и нет? Если это подделка, копия или просто какая-то ерунда, они нам скажут, верно?

– Именно так я и подумал.

16. 24 сентября, вторник

Дэниел Хегарти привел Хорька в гостиную, и Натали подняла голову.

– А, Джимми… – сказала она, вскинув бровь.

Натали была одной из немногих, кто называл его настоящим именем. Хотя она никогда особенно не жаловала приятеля мужа, считая, что тот плохо влияет на Дэниела, ей все же казалось, что «Хорек» – это несколько грубовато.

– Рада тебя видеть. – Однако тон ее голоса и язык тела говорили о другом. – Я выведу собак, а потом пойду спать, – устало сообщила она, вставая с дивана, и с сомнением посмотрела на пакет под мышкой у Хорька. – Ты теперь работаешь в «Ди-эйч-эл»?[48]

– Ха-ха-ха. Дэн решил, что это «Амазон».

– Что ж, – сказала она, нахмурившись, – что бы там ни было, надеюсь, оно не сомнительное.

Хорек покачал головой:

– Не-а, хозяева не знают, чтооноисчезло.

Натали бросила на ухмыляющегося мужа предостерегающий взгляд, кликнула собак и спустилась по ступенькам в сад.

Хорек сел за обеденный стол в кухне и начал разворачивать упаковку, пока Хегарти наливал своему гостю колу, а себе – остатки красного вина из бутылки. Усевшись напротив, он заметил, что зубы у Хорька желтые от никотина, ногти, как обычно, обкусаны до мяса, а тыльная сторона обеих рук испещрена пометками шариковой ручкой. Имена, номера телефонов, символы – одни полустертые, другие свежие. Эта привычка появилась у Хорька еще в школьные годы, и с тех пор он не мог от нее избавиться. От него исходил несвежий запах, смешанный с табачным духом.

– Итак? – произнес Дэниел.

Хорек полез в карман:

– Не возражаешь, если я закурю?

– Только на улице.

– Не беспокойся, я пытаюсь бросить, – взгляни-ка лучше на это!

Он извлек из упаковки небольшую картину в богато украшенной раме. Хегарти увидел портрет худого человека с большим носом, неуловимо напоминающего Хорька своим вороватым видом. Персонаж был в малиновом плаще и бархатной шапочке, лицо освещалось прорезающим темноту тонким лучом света.

– «Il Ladro»!

– «Вор»? – рискнул перевести с итальянского Хегарти.

– Очень хорошо, ты не теряешь хватку.

– Ты уверен, что это не автопортрет?

– Ха-ха, может, тебе и сто лет, чтобы вывесить такую табличку, как на твоем доме, но мне уж точно не пятьсот, хотя я и выгляжу не очень! Эта картина по документам была написана итальянским художником Караваджо в тысяча шестьсот пятом году – за пять лет до его смерти. Она находилась в частном владении несколько сотен лет, не раз переходила из рук в руки, а в тысяча девятьсот двадцать седьмом году ее приобрел богатый венский банкир. Он и вся его семья погибли в газовых камерах во время Второй мировой войны.

– Ясно.

– Картина была зарегистрирована как пропавшая, возможно уничтоженная, в «Реестре утерянных произведений искусства». Только это не так: она вместе с несколькими работами Каналетто и множеством других безумно ценных полотен стояла у стены в усадьбе одного абсолютно чокнутого аристократа, недалеко от Беруоша в Восточном Суссексе, – в Беруош-парке.

– Такие раритеты были сложены у стены?

– Ну да, вот тебе и аристократия. Как бы то ни было, там возникла большая проблема с сыростью, поэтому все эти картины переместили в хранилище. На помощь позвали моего приятеля Ларри, эксперта по влагоизоляции. Он заметил эту картину и подумал, что мы можем поступить с ней по-умному.

– В каком смысле?

– Ты сделаешь копию, которую невозможно будет отличить от оригинала. Мы вернем копию, а оригинал оставим себе. Последний проданный Караваджо был оценен в сто семьдесят миллионов долларов!

– Ты что, живешь в гребаной стране грез, Хорек? Как только ты попытаешься выставить это на продажу, тебя раздавят, как таракана.

Хорек расплылся в масленой ухмылке:

– Ничего подобного! Я веду дела с китайским миллиардером, и он просто одержим Караваджо. Он заплатит огромные деньги, которые мы с тобой могли бы разделить, – как ты на это смотришь?

Хегарти нахмурился.

– Ты говорил, что можешь сделать копию практически любой картины, неотличимую от оригинала, так? Ты ведь делал это много раз? – не унимался Хорек.

Хегарти внимательно изучал портрет.

– Ты же гений, приятель. Как думаешь, тебе такое под силу? – продолжил атаку Хорек.

Мастер-копиист осушил свой бокал и подумал, не открыть ли вторую бутылку, но решил не делать этого. Вместо этого он сосредоточился на картине.

– Придется выложить немалую сумму, – наконец сказал он.

– Сколько?

– Дорого обойдется даже холст этого периода – около тысяча шестьсот пятого года. У меня есть приятель-антиквар во Франции, он может достать картины практически любой эпохи. Существует немало старых работ на религиозные сюжеты, и подобную живопись он найдет для меня на аукционах. Вероятно, материал этого периода будет стоить от пяти до десяти тысяч.

– Без проблем, – ответил Хорек. К удивлению Хегарти, он достал из каждого нагрудного кармана толстую пачку перетянутых резинками банкнот по пятьдесят фунтов и положил их на стол. – Здесь двадцать тысяч, должно хватить на самое необходимое, а?

Хегарти взял одну пачку и торопливо пересчитал:

– Настоящие?

– За кого ты меня принимаешь? Я бы никогда не обманул своего старого приятеля. Это от моего клиента в знак его честных намерений.

Хегарти не был уверен, что Хорек понимает значение этих слов, но ничего не сказал.

– Что скажешь?

– Мне нужно время.

– Сколько?

– Ты хочешь получить точную копию? Ту, которую тебе не вернут?

Хорек кивнул:

– Точно так.

– Тогда мне понадобится около двух месяцев.

Хорек поморщился:

– Так долго? Быстрее нельзя?

– Нет, если ты хочешь получить два оригинала Караваджо по цене одного.

Хорек поднял брови:

– И почему же это занимает столько времени?

– Ну хорошо, понятно, подготовительные работы займут некоторое время. М-да… – Хорек замялся, напустил на себя озабоченный вид. – Надо подышать воздухом. – Он встал, вышел через дверь во внутренний дворик и закурил сигарету.

Хегарти еще несколько минут сидел за столом. Он засунул толстую пачку банкнот в карман и снова принялся изучать картину. Это был вызов, хотя он уже копировал Караваджо. Хегарти встал и прошел в мастерскую, где у него была полка с книгами о пигментах, которые использовали старые мастера.

Один из самых простых способов выявить подделку – спектроскопический анализ материалов. Современные масляные краски легко обнаружить таким способом, и, чтобы подделка практически не отличалась от оригинала, Хегарти смешивал краски с оригинальными пигментами, которые использовал бы художник в тот период.

Копиист улыбнулся. С этим Караваджо проблем не будет. И возможно, он принесет неплохой доход.

Как только Дэниел вернулся в гостиную, вошел Хорек, распространяя вокруг табачный аромат:

– Что скажешь, приятель? По рукам?

Хегарти кивнул, чувствуя, как банкноты приятно оттягивают карман:

– Да.

17. 24 сентября, вторник

Основы физики. Но не те, которым его учили в школе. Два человека, спящие в закрытой комнате, выдыхают теплый воздух. Когда он попадает на холодное стекло, образуется конденсат. Арчи Гофф с годами усвоил: если на стекле образуется обильный конденсат, то это довольно надежный признак того, что обитатели спальни крепко спят.

И сейчас, наблюдая за происходящим в бинокль ночного видения, он заметил, что его старый приятель-конденсат уже на месте. К полуночи окно эркера слегка запотело. Как всегда, в этот момент Гоффа охватила дрожь. Натянув плотно облегающие кожаные перчатки без подкладки, зажав в зубах фонарик, он полез в мешок и достал картонную коробку. Осторожно открыв крышку, он вытащил дремлющую птицу и быстрым движением свернул ей шею.

Затем, с мертвой вороной в одной руке и мешком в другой, он, мягко ступая в кроссовках, направился к нижнему эркеру гостиной, где во время предыдущего обследования заметил мигающий красный огонек датчика сигнализации, расположенного высоко на стене.

Задержал дыхание.

Прислушался.

Долгожданная тишина.

Он размахнулся и с силой ударил увесистым мешком по большому стеклу, разбив его. И тут же швырнул ворону внутрь, прямо на мигающий красный свет.

Через мгновение он услышал вой сигнализации.

Есть!

Он отступил через лужайку, занял позицию за японским облачным деревом и поднял бинокль. Через несколько мгновений он моргнул от яркой вспышки света в зеленом сиянии линз ночного видения. Он увидел, как старик Фрай в пижаме появился рядом с окном, держа в руках дробовик, а затем посмотрел вниз, на ворону. Арчи заметил, как тот что-то говорит, и прочитал по губам: «Хренова тупая птица!»

Фрай наклонился, поднял ворону за лапы и вышвырнул ее через разбитое окно на лужайку.

Арчи знал, что у Фраев, как у многих богатых домовладельцев, установлена сигнализация сложного типа и для сброса сигнала требуется специалист из сервисной службы. Нет сомнений, что Мартин Фрай не станет сейчас суетиться и подождет с вызовом до утра.

Как ни странно, старик повернулся и окликнул кого-то – видимо, жену.

– Чертова птица! Влетела в это долбаное окно! Я сообщу в охранную компанию.

Старик возился несколько минут, ненадолго исчезая, а затем возвращаясь и приклеивая к разбитой раме что-то похожее на квадрат картона. Потом свет погас.

Арчи бросил кирпич в густой кустарник и стал ждать. Прошло полчаса. С пустым мешком наперевес он подошел к эркеру. Отодвинув вставленный картон, потянулся к защелке, надеясь, что там нет оконного замка, но если он и был – не беда. На поясе у него висел стеклорез.

Защелка поднялась, и окно бесшумно открылось. Не обращая внимания на боль в артритных суставах, Гофф подтянулся на раме, нащупал внутри опору для рук и забрался в комнату, мягко опустившись на ковер.

Первое правило: прежде чем приступить к работе, нужно найти запасной выход. Арчи обвел лучом фонарика просторную гостиную, разделенную двумя мраморными колоннами, и увидел вокруг несметные сокровища. Серебряные украшения были повсюду – на столах, полках и в изящных антикварных витринах. Налюбовавшись, Арчи вышел в холл, где в каждом уголке тоже сверкало серебро. Здесь его было еще больше, и он с жадностью разглядывал это богатство.

Гофф проследовал дальше, мимо парадной лестницы и через дверной проем в теплую кухню. У дальней стены должен быть выход во внутренний дворик. Обстановка соответствовала ожиданиям и планам, сохраненным в телефоне.

Идеально.

Мягко ступая, он пересек оранжерею, где стояли большие плетеные кресла и диван с подушками, и подошел к дверям. Это был его путь отхода.

Опустившись на колени, Гофф отодвинул нижний засов, затем поднялся и освободил верхний. Он проверил ручку и слегка толкнул одну дверь. Она легко поддалась. Он оставил ее приоткрытой. Теперь, если понадобится, у него было два пути отступления.

Схватив все кухонные полотенца, которые попались ему на глаза, он вернулся в холл и стал собирать серебряные предметы, заворачивая каждый в полотенце и складывая в мешок. Раньше в иных случаях Гофф проверял наличие клейма, чтобы убедиться, что не зря тратит время на посеребренные изделия, но сейчас он был уверен: весь товар будет первоклассным.

Затем он вошел в дверь справа – судя по планам, там находилась столовая. Так оно и было. Грабитель увидел тут настоящее эльдорадо, причем среди изящных серебряных изделий попадались довольно крупные.

Предварительно сняв серебро с большого буфета из вишневого дерева, Гофф проверил снизу доверху все его ящики, чтобы не приходилось закрывать один, прежде чем залезать в следующий. Но там были только тарелки и столовое белье.

Мешок уже отяжелел. У Арчи голова кружилась от возбуждения. Он понятия не имел, сколько ценностей уже забрал, но, если его источник был прав, речь шла о тысячах фунтов, если не больше. А возможно, стоимость добычи выше в разы! У Фраев отдельные экземпляры тянули на двадцать тысяч фунтов, а некоторые были даже дороже. Бо́льшая часть того, что он унесет отсюда, попадет в переплавку, и это самый надежный способ замести следы. Ему повезло найти настоящую сокровищницу, и он был в ударе!

Осталось заглянуть в гостиную, может быть, осмотреть сейф, – и пора сматывать удочки.

Он вышел в холл, и тут ему в лицо ударил луч света, направленный сверху, с середины лестничного пролета.

– Стоять, чертов ублюдок, или я стреляю! – проревел грубый мужской голос. Было понятно, что его обладатель не шутит. – Пальну, не сомневайся!

Арчи замер в растерянности, ослепленный светом.

В голове царило смятение.Как? Как это могло произойти, черт побери?

Затем он подумал об Изабелле. О своем обещании. О работе ночным охранником.

Он дрожал, охваченный паникой. Сможет ли он убежать с добычей?

– Одно движение – и я стреляю, подонок! Стой на месте!

Арчи рассчитывал лишь на одно, и уж это он знал твердо: человек на лестнице не станет стрелять ему в спину из страха быть привлеченным к ответственности. Не выпуская мешка, Арчи повернулся и кинулся в сторону кухни.

– Стой! Стоять! Стой! Я буду стрелять!

В прыгающем свете фонарика Арчи обогнул барную стойку, пересек кухню и ворвался в оранжерею. Он добрался до выхода во внутренний дворик, толкнул дверь и выбежал на ночной воздух.

Свободен!

Он знал, что дальний конец участка Фраев заканчивается лесом, и помчался туда.

Но внезапно земля ушла у него из-под ног.

На какое-то мгновение он лишился всякой опоры. Он падал.

Его накрыла с головой теплая хлорированная вода, и он начал захлебываться.

Странное ощущение – он будто оказался в ванне. Эта мысль, вернее, ассоциация мелькнула в его голове на долю секунды, прежде чем он получил сообщение извне.

Оно поступило от стоящего на краю бассейна старика в пижаме. Арчи увидел его, когда всплыл на поверхность, делая судорожные вдохи, кашляя и выплевывая воду. Мартин Фрай светил ему в лицо фонариком, одновременно целясь в него из двуствольного дробовика.

– Не вздумай вылезать! – крикнул старик и с силой пнул Арчи прямо в лицо, когда тот в последний раз предпринял отчаянную попытку к бегству.

18. 25 сентября, среда

Уязвленный упреками Клио на прошлой неделе, Рой Грейс, однако, принял ее слова к сведению. На следующий день после посиделок ему удалось заманить Гленна на чашечку кофе и убедить его отказаться от идеи послать цветы Шивон.

К его облегчению, Гленн пришел к такому же выводу. Конечно, они с Шивон провели ночь в разных квартирах, тем не менее он подробно поговорил с ней, извинился и сказал, что она должна продолжить работу над статьей для «Аргуса», невзирая на его личные сомнения. Около недели спустя Рой с удовлетворением отметил, что сегодня его друг выглядит не таким подавленным, хотя ему все еще предстояло решить огромную семейную проблему, из-за которой возник раскол.

В девять утра, сидя за столом в конференц-зале отдела по расследованию особо тяжких преступлений, он записал дату и время в свой блокнот, а затем обратился к собравшейся команде:

– Итак, всем доброе утро. Начинаем второе совещание по анализу операции «Холст», и я рад сообщить, что за прошедшую неделю мы добились значительного прогресса. Прежде чем мы перейдем к нашей теме, поинтересуюсь: видел ли кто-нибудь в сводках происшествий, что Арчи Гофф был взят прошлой ночью после проникновения в загородный особняк в окрестностях Болни?

– Серьезно – этот динозавр? – изумился Поттинг. – Он все еще при делах? Ему ведь уже немало лет, разве нет?

– Как и тебе, Норман, – отметила Велвит Уайльд, нарочито громко рассмеявшись.

– Благодарю, Велвит, очень остроумно, – скривился Поттинг.

– Просто пришло в голову.

– Ребята! – одернул их Рой Грейс. – Давайте не будем переходить на личности, хорошо?

– Извините, босс, – пробормотала детектив-констебль.

– Давно пора упаковать Арчи в кутузку и выбросить ключ в мусорку, – сказала Полли Суини и с насмешливым сочувствием добавила: – Господи, помилуй бедняжку!

Арчи Гофф был в поле зрения полиции как серийный взломщик загородных домов, с тех пор как Рой Грейс служил в полиции. Он помнил, как в начале своей карьеры, будучи молодым констеблем, в составе группы реагирования приехал на вызов, когда из-за Арчи сработала сигнализация в особняке на Дайк-роуд-авеню.

– Я проверил записи, и в последний раз Арчи выпустили из тюрьмы второго октября две тысячи пятнадцатого года, всего за две недели до того, как Чарли Портеус был ограблен и убит.

Суини подняла руку, Грейс кивнул:

– Да, Полли?

– Насколько я помню, Арчи Гофф никогда не применял насилие при ограблениях, босс, – сказала она.

– Верно, Полли. Я ознакомился с последними этапами его «карьеры», и да, обычно он охотился за ювелирными изделиями, серебром и мелкими ценными предметами антиквариата. Известно, что он воровал произведения искусства, небольшие картины, более того – я читал материалы его дел и протокол нынешнего допроса и знаю: хотя Гофф никогда не был стукачом, в прошлом, по его признанию, он совершал кражи под заказ. Пока он находится в полиции, мы должны с ним поговорить. Я бы хотел, чтобы вы с Джеком допросили его и немного припугнули тем, что он якобы замешан в убийстве. Посмотрим, не сообщит ли он что-нибудь полезное.

– Да, босс, – сказала Полли.

Александер повернулся к Поттингу:

– Почему «динозавр», Норман?

– Потому что такие, как он, уже вымирают, – пояснил тот. – Профессиональные воры-домушники – исчезающий вид. Сегодняшнему молодому поколению куда проще наживаться на продаже наркотиков или интернет-мошенничестве, но они ничтожества по сравнению с такими, как он. Полли права: он никогда не применял насилие. Я как-то раз участвовал в его задержании, и он был предельно вежлив. Он даже сказал: «Поймали честно, начальник». – Поттинг оглядел зал. – Когда кто-нибудь из вас в последний раз слышал, чтобы преступник говорил такое, причем не в повторе сериала «Диксон из Док-Грина»?

Улыбаясь, Грейс наклонился над плечом Поттинга и указал на большую фотографию, добавленную на доску за его спиной. Это была

– Мы полагаем, что именно этот холст находился у Чарли Портеуса в момент убийства. – Грейс повернулся к Стэнстеду. – Слово тебе, Люк.

– Я связался с организацией «Реестр утерянных произведений искусства», которая, как видно из названия, поддерживает довольно полный список всех известных украденных или утраченных артефактов. Мне сообщили, что это самая авторитетная база данных в мире искусства и ее используют все дилеры, когда им предлагают картины или любые другие предметы искусства на продажу, – первая инстанция, куда они обращаются. В четверг, первого октября две тысячи пятнадцатого года, с ее руководителем Джулианом Рэдклиффом, кстати очень обаятельным и отзывчивым человеком, связался Чарли Портеус. По словам Рэдклиффа, тот был его постоянным и весьма уважаемым клиентом. Портеус попросил проверить несколько предложенных ему картин, что было обычным делом. Он прислал по электронной почте их фото и одно из произведений определил как возможную работу французского художника восемнадцатого века Жана-Оноре Фрагонара. – Стэнстед повернулся к фотографии картины на доске. – Вот она.

– Чертовы папарацци запечатлели меня на тихом пикнике с любимой! – брякнул Поттинг.

Все ухмыльнулись, кроме Велвит Уайльд.

– Кто из них ты, Норман? – поинтересовалась она. – Тот, который писает за деревом вдалеке?

Это вызвало смех у всей команды, включая Грейса.

Затем, снова став серьезным, он сказал:

– Отличная работа, Люк. Так что Рэдклифф ответил Портеусу?

– Картина не попадала в его поле зрения, сэр. Я говорил с ним вчера, и он сказал: хотя есть документальные свидетельства того, что в тысяча семьсот семидесятых годах Фрагонар создал серию из четырех картин с изображением четырех времен года и эти работы приобрел один аристократ-меценат за несколько лет до Французской революции, с тех пор о них ничего не известно. Рэдклифф допускает, что, возможно, они сохранились и существуют до сих пор, но по этой фотографии он затрудняется определить, подлинная это картина Фрагонара или нет.

Грейс кивнул:

– Значит, он не исключает, что это шедевр кисти Фрагонара и он находился у Чарли Портеуса во время убийства?

– Да, сэр, но с оговорками, которые я только что сделал.

– Отличная работа, Люк. – Повернувшись к Поттингу, Грейс продолжил: – Ладно, Норман, тебе есть о чем доложить, – похоже, у тебя дела идут в гору!

При всей своей неуклюжести детектив-сержант старался держаться прямо и даже выпятил грудь. Надо сказать, он выглядел весьма довольным собой.

– Что ж, шеф, благодаря разведданным Люка, – кивнул он на Стэнстеда, – я встретился с мистером и миссис Ли, которые на момент убийства проживали в доме мистера и миссис Молби, неподалеку от дома Портеуса. Мистер Ли занимается выгулом собак, это его работа, он и его жена Элизабет также присматривают за домами для нескольких клиентов. И как сказал нам на прошлой неделе Люк, мистер Ли действительно страдает бессонницей. Ли сообщил, что вышел прогуляться по Тонгдин-авеню в пятьдесят две минуты первого ночи в пятницу, шестнадцатого октября две тысячи пятнадцатого года. Он смог точно определить время благодаря фитнес-часам «Гармин», которые отслеживали все его передвижения. – Поттинг откашлялся, прочистив горло, сделал глоток воды и продолжил: – Он увидел машину, резко набирающую скорость, она двигалась по направлению к дому Портеусов. Откуда именно она появилась, мистер Ли не заметил, однако был удивлен, что в это время суток автомобиль едет так быстро. Это дорогой и элитный район, хотя мистер Ли и упоминал, что днем его облюбовали инструкторы по вождению как место, где их клиенты могут попрактиковаться в разворотах. Сам он бывший военный и после демобилизации некоторое время работал продавцом автомобилей, поэтому хорошо разбирается в марках и моделях машин. По его словам, этот автомобиль был темного цвета и представлял собой новую на тот момент модель – «Ауди А-шесть». На всякий случай мистер Ли довольно старательно записал номер, насколько он мог его разобрать. Впоследствии мы идентифицировали автомобиль методом исключения, проверили по Государственной компьютерной системе полиции, и оказалось, что номерной знак сфальсифицирован, причем очень ловко.

– В каком смысле «очень ловко», Норман? – спросил Грейс.

Поттинг еще более гордо выпятил грудь:

– Выяснилось, что темно-зеленый «А-шесть» зарегистрирован на мистера Брайана Харриса, проживающего в Солтдине. Я отправился по указанному адресу, нашел это бунгало и поговорил с мистером Харрисом. Он вдовец, инвалид восьмидесяти пяти лет, весьма любезный господин. Вечером в четверг, пятнадцатого октября две тысячи пятнадцатого года, он устраивал у себя дома вечер бриджа. Мистер Харрис заверил, что это не он «жег резину» на Тонгдин-авеню ночью в пятницу. – Детектив-сержант криво улыбнулся. – Признаться, он вовсе не похож на лихача, поэтому я думаю, что тот, кто был за рулем «ауди», использовал фальшивые номера.

– Норман, – заговорил Гленн Брэнсон, – а этот Джо Ли заметил что-нибудь у входа в дом Портеусов? Он видел «бентли» Портеуса?

Поттинг покачал головой:

– Он говорит, что нет, но нужно учитывать, что дом супругов Молби и дом Портеуса разделяет четверть мили, к тому же Ли шел в противоположном направлении.

– Он что-нибудь слышал, Норман? – спросила Полли Суини.

– Нет, сказал, что был в наушниках и слушал подкаст. Он просто увидел проезжающую мимо машину, которая ехала очень быстро.

– Это время совпадает с данными камер видеонаблюдения на вокзале Брайтона, – сказал Грейс. – В это время суток Портеусу потребовалось бы около десяти минут, чтобы добраться от станции до своего дома. Допустим, это было случайное уличное ограбление, нападавший мог рыскать по окрестностям в поисках добычи, и ему просто повезло. – Он сделал паузу. – Но поскольку преступник или преступники воспользовались именно этой машиной, могу предположить, что кто-то намеренно «пас» Портеуса. Если бы я хотел припарковаться, не привлекая к себе внимания в этом престижном районе, я бы выбрал машину, соответствующую окружению, – достаточно элегантную, чтобы не выделяться среди недешевых машин местных автовладельцев, но и не слишком броскую. «Ауди А-шесть» – идеальный вариант. Насколько сложной задачей будет выявить все «А-шесть» этого периода в районе Брайтон-энд-Хова?

Люк Стэнстед поднял руку:

– Шеф, я проверял – на жителей Брайтон-энд-Хова зарегистрировано триста девяносто девять машин, а по всему Суссексу – еще тысяча семьсот. Кроме того, это популярный автомобиль представительского класса в компаниях по аренде машин по всей Великобритании.

Грейс быстро произвел мысленные подсчеты. Более двух тысяч. Чтобы проверить такое количество машин, потребуются огромные ресурсы. В ходе расследования убийства он мог бы обосновать это начальству, но не в случае нераскрытого дела с предполагаемыми зацепками.

– Люк, ты проверял сообщения об угонах за это время?

– Да, проверял. И вот тут-то все становится очень интересным,

У Грейса зазвонил телефон. Ответив, он услышал голос Лесли Мэннинг, главного констебля.

– Мэм? – произнес он и поднялся. – Одну минуту, мэм. – Он вышел из конференц-зала и закрыл за собой дверь. – Простите, у меня совещание, мэм.

– Извините, что прерываю, Рой.

– Все в порядке, никаких проблем.

– Просто хотела задать вам деликатный вопрос. Как вы знаете, для меня мои офицеры все равно что члены семьи. Позвольте спросить: что вы с Клио скажете в ответ на мою просьбу? Мне хотелось бы присутствовать на похоронах вашего сына.

Он на мгновение потерял дар речи и, внезапно поперхнувшись, сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем смог ответить:

– Мы с женой сочтем это за честь, мэм.

– От себя лично и от имени всех офицеров и сотрудников полиции Суссекса хочу отдать вам дань уважения и поддержать вас обоих – уверена, это будет тяжелый день для тебя, Рой.

Он почувствовал, как на глаза навернулись слезы, и прикрыл веки. Ему потребовались все его усилия, чтобы вымолвить:

– Спасибо, мэм.

19. 25 сентября, среда

Притихший Рой Грейс вошел в зал для совещаний и занял место во главе овального стола. Он обратился к Стэнстеду:

– Извини, Люк, так что ты говорил об «ауди»?

– Да, босс, поступало сообщение об угоне «A-шесть», похожего на эту машину, из Хейвордс-Хита, расположенного примерно в двадцати милях отсюда, за два дня до убийства. Автомобиль обнаружили на следующий день. Возможно, это как-то связано.

Грейс нахмурился:

– На машине были фальшивые номера?

– Нет, настоящие.

– Она была повреждена?

– Довольно серьезно, сэр. Как мне объяснили, водитель не справился с управлением на крутом повороте, выехал на тротуар и ударился передним крылом о каменное ограждение местной площадки для отдыха, в результате чего сработали подушки безопасности. Тот, кто был за рулем, похоже, дал задний ход и снова оказался на дороге, но дальше ехать не смог.

Грейс сделал пометку, затем поднял глаза:

– Если работали профессионалы, а в данный момент я склонен думать, что так оно и было, они могли бросить машину и снять фальшивые номера. У вас есть имя и адрес владельца?

– Есть, сэр. Ее зовут Моника Теслер. Я связался с ней. Она отремонтировала «ауди» и два года назад продала его – в обмен на более новую модель у дилера «Кэффинс». Нынешняя владелица – Джо Диллан из Хейвордс-Хита.

– Отличная работа, Норман и Люк, – похвалил их Грейс.

Он вспомнил извечную байку криминалистов: если в комнате или машине кто-то побывал, не важно, как давно, то пусть им дадут время – и они непременно установят его личность. Все, что для этого потребуется, – всего лишь одно волокно с одежды или волосок, пятно крови или отпечаток пальца, а может, даже отпечаток обуви. Из прошлого опыта ему был известен такой пример: преступника посадили в тюрьму благодаря ДНК, найденной в автомобиле, а тот, в свою очередь, обнаружили через двадцать лет после изнасилования и убийства. А из недавнего разговора по другому делу с офицером Энди Сларком из отдела по расследованию ДТП полиции Суссекса Грейс знал, что огромное количество информации можно получить, запрашивая данные с бортовых компьютеров, которые стоят на современных машинах.

Он повернулся к Норману Поттингу:

– Это может быть наша машина, Норман. Современные автомобили оснащены более чем сотней компьютеров и систем записи данных, и получение этих данных может дать множество сведений о поездках, водителях и пассажирах. Спросите эту женщину, Джо Диллан: не могла бы она предоставить нам свой автомобиль на несколько дней? Мы заплатим за его аренду. Если она не согласится, вам придется ее уговорить. Это может помочь нам исключить Арчи Гоффа из числа подозреваемых либо наоборот. Мы займемся экспертизой, а заодно посмотрим, что даст нам команда по расследованию ДТП. Я знаю, что они иногда сотрудничают с американской компанией под названием «Берла», которая специализируется на экспертизе бортовых информационно-развлекательных систем, а кроме того, насколько я понимаю, есть британская компания того же профиля.

– Будет сделано, босс, – ответил Поттинг.

– Британская компания называется «Харпер Шоу», – сказал Люк Стэнстед.

Грейс поблагодарил его и повернулся к Уайльд:

– А у тебя как дела, Велвит?

– Галерея «Портеус файн артс» была продана после смерти Чарли, босс, чтобы оплатить его долг. После того, что случилось, его сын пошел по другому пути и не захотел больше строить карьеру в мире искусства, – ответила она. – Но новый владелец Харви Майман, американский арт-дилер, сохранил бо́льшую часть прежнего персонала, и эти люди до сих пор там работают. Они были любезны, хотя почти ничего не добавили к тому, что мы уже знаем. Кэрри Хепуорт подтвердила лишь то, что мистер Портеус, похоже, был очень взволнован своей последней покупкой и, если бы он сумел доказать подлинность холста, это стало бы решением его проблем с наличностью. Однако о том, что́ это была за картина, он умолчал. Все остальные сотрудники, с которыми я разговаривала, подтвердили то же самое. Я все еще жду возможности повторно побеседовать с Кэрри Хепуорт.

– Итак, мы не продвинулись в этом вопросе, – подытожил Грейс.

Уайльд подняла палец:

– На самом деле, возможно, мы сделали шаг вперед, босс. Вчера я съездила в Твинхэм, чтобы поговорить с мистером Джорджем Астоуном. Это богатый коллекционер, заинтересовавшийся загадочной картиной. Как мы знаем, покойный договорился показать ее Астоуну в одиннадцать часов утра в пятницу, шестнадцатого октября. Так что вполне вероятно, что картина была у Чарли Портеуса в момент убийства.

Грейс кивнул:

– Что сказал Астоун?

– Ух, видели бы вы его дом, сэр! Больше напоминает дворец! – воскликнула она с восхищением. – Огромный, и территория колоссальная.

– Его когда-нибудь грабил Арчи Гофф? – вмешался Норман Поттинг.

– Насколько я знаю, Норман, нет, – небрежно бросила она. – Джордж Астоун – очень пожилой человек, прикованный к инвалидному креслу, при этом здравомыслящий, обаятельный и на память не жалуется. Он сообщил, что за многие годы купил у Портеуса множество картин, и показал мне кое-что из своей коллекции. Я не знаток, но, когда он водил меня по залу, мне казалось, что я в художественной галерее. Он сказал, что из всех экспертов, которых он когда-либо встречал, у Чарли Портеуса был лучший нюх на живопись.

Теперь к ее рассказу было приковано всеобщее внимание.

– За пару дней до смерти мистер Портеус якобы позвонил Астоуну и заявил: он, мол, уверен в том, что обладает подлинником Жана-Оноре Фрагонара. По его мнению, это одна из четырех давно утерянных картин, изображающих четыре времени года. Он сказал, что эти картины были задокументированы еще в восемнадцатом веке и висели в замке

– Можем ли мы исключить Астоуна из числа подозреваемых? – поинтересовался Грейс.

– Я обратилась в отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Эмили Денайер провела проверку и предоставила мне сведения. Чистый капитал Джорджа Астоуна составляет более трехсот пятидесяти миллионов фунтов стерлингов, у него нет ни судимостей, ни известных преступных связей. И он c две тысячи двенадцатого года прикован к инвалидному креслу после инсульта.

Норман Поттинг прочистил горло. Все повернулись и посмотрели на него.

– Хочешь что-нибудь добавить, Норман? – спросил Грейс.

– Ну вот, например, Тед Банди, шеф… Просто вспомнилось.

– Что именно? – нахмурился Грейс.

– Это был серийный убийца, изнасиловавший и убивший десятки женщин. Он носил фальшивый гипс на руке. Банди просил своих жертв, чтобы те помогли ему затащить что-нибудь в фургон, а потом бил их по голове.

– И к чему вы клоните? – резко спросил Рой.

Поттинг пожал плечами:

– Альфа и омега, босс, это то, что вы всегда вдалбливали нам в голову, не правда ли?Ничего не предполагать, никому не верить, все проверять.

Велвит продолжила:

– Ну, если Джордж Астоун притворяется инвалидом, он заслуживает гребаного «Оскара». Лицо перекошено, речь невнятна. У него совсем не двигается левая рука, а на правой он может шевелить только двумя пальцами – этого достаточно, чтобы нажимать кнопки на инвалидном кресле с электроприводом. Люк, ты сам ездишь на таком, вот скажи, похоже ли это на то, что он симулирует свое состояние?

– Судя по тому, что я слышал, ему действительно нужна инвалидная коляска, – сказал Люк.

– Достаточно? – Она гневно уставилась на Поттинга.

– Сдаюсь, Велвит, – ответил сержант. – Приношу свои скромные извинения.

Она пару секунд сверлила его свирепым взглядом, потом обратилась к Рою Грейсу:

– Мистер Астоун также упомянул о том, что может представлять значительный интерес, сэр. До него дошли слухи, будто в Суссексе есть еще один коллекционер, владеющий двумя из трех пропавших «Времен года» Фрагонара.

– И что он сообщил об этом коллекционере, Велвит? – спросил Грейс.

Она покачала головой:

– Ну, он сказал, что это всего лишь слухи, к тому же с тех пор прошло уже четыре года.

– Ну, слухи тоже просто так не появляются, – заметил Грейс. – Он указал их источник?

– Нет, сэр. Я расспрашивала его очень настойчиво, но он как будто не мог сосредоточиться.

– Ты думаешь, он что-то скрывал? – вмешался Гленн Брэнсон.

– Не думаю, сэр, вряд ли. Астоун выглядел искренне расстроенным из-за убийства – он считал Чарли Портеуса своим другом. Сказал, что такие слухи ходили несколько лет назад, но не мог вспомнить, от кого и где конкретно он это услышал.

– Не мог вспомнить или не хотел говорить? – настаивал Грейс.

– По-моему, он действительно не мог вспомнить, сэр. Возможно, из-за инсульта.

Грейс сделал пометку, затем задумчиво посмотрел вверх, прежде чем продолжить.

– Полли, я даю тебе возможность мгновенно стать авторитетом в области старых французских мастеров. Разыщи в Суссексе, Суррее, Кенте и Гэмпшире всех дилеров и коллекционеров, которых могут заинтересовать такие картины, а среди коллекционеров – всех тех, у кого достаточно глубокие карманы, чтобы позволить себе купить Фрагонара. – Он повернулся к детективу-сержанту Александеру. – Джек, хотя это похоже на целенаправленное ограбление, тот факт, что у Чарли Портеуса забрали ценные часы «Ролекс», бумажник и обручальное кольцо, не исключает случайного уличного грабежа, совершенного в элитном районе. В таком случае злоумышленник попытался бы продать похищенное через скупщика либо сбыть товар самостоятельно. Сегодня в окрестностях Брайтон-энд-Хова по-прежнему много ювелиров, торгующих подержанными часами и кольцами. Думаю, стоит поговорить с ними еще раз, может, удастся воскресить какие-нибудь воспоминания. Обручальное кольцо имело отчетливую маркировку на обороте – инициалы Портеуса и его жены и дату их свадьбы.

– Да, сэр.

– Что касается картины… – продолжил Грейс. – В округе есть несколько местных аукционных галерей, таких как «Горринджез» в Льюисе и «Беллманс» в Биллингсхерсте. Поговорите с их владельцами, их сотрудниками, может быть, им удастся вспомнить, что кто-то в обозримом прошлом приносил картину, написанную в тот период. – Он повернулся к Стэнстеду. – Люк, поработайте с Полли, было бы полезно составить список всех лондонских арт-дилеров, способных продать картину, оцененную в такую сумму.

– Да, сэр.

Затем Грейс обратился к Поттингу:

– Норман, проверь по записям камер системы распознавания номеров, когда и где был зафиксирован «Ауди А-шесть» с четырнадцатого октября две тысячи пятнадцатого года, среда, по шестнадцатое, пятница.

– Приступаю, шеф.

Грейс посмотрел на часы. Через десять минут у него была назначена встреча с Ханной Робинсон, временно замещающей Кассиана Пью и исполняющей обязанности помощника главного констебля. Если он опоздает, то может испортить первое впечатление о себе.

– У кого-то остались вопросы?

Брэнсон поднял руку:

– Босс, если у Чарли Портеуса была одна из картин Фрагонара «Времена года», если слухи, на которые ссылался Джордж Астоун, верны и если у другого местного коллекционера имеются еще две картины серии, не означает ли это, что четвертая тоже где-то рядом?

Грейс кивнул:

– Да, это так. Это возможно. Есть мысли, с чего начать?

– Есть, босс, – ответил Брэнсон. – Думаю, вы попали в точку, отправив «ауди» на экспертизу. Как говорили в старых фильмах про полицейских? «Следуйте за этой машиной!»

Грейс улыбнулся, радуясь, что к другу возвращается его обычное чувство юмора.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте так и сделаем. Наша следующая встреча состоится в среду в девять утра. А до тех пор следуйте за машиной!

20. 25 сентября, среда

Пока Кассиан Пью находился в должности помощника главного констебля, Рой Грейс, стоя за его дверью, всегда мысленно переносился в школьные годы. За тот или иной проступок, в основном за споры с учителями, которые слишком скучно преподавали свой предмет, он частенько попадал в кабинет директора.

Реджинальд Бьют отличался изрядной вспыльчивостью, а также крутым нравом и высокомерием закаленного старого служаки. Он сразу дал понять, что не сходится во

Дверь в кабинет Реджинальда Бьюта была очень похожа на дверь в офис помощника главного констебля, и при каждом визите к очередному ПГК – то есть к боссу – Рой испытывал ту же нервозность, ожидая звонка, чтобы войти. Но не сегодня. На этот раз из комнаты не доносилось ни звука. Дверь спокойно открыла новая помощница и тепло улыбнулась ему.

Ханна Робинсон ростом была чуть ниже Грейса, аккуратная и элегантная в форменной белой рубашке с погонами и в шейном платке в черно-белую клетку. Ее каштановые волосы были убраны в небольшой пучок – модная вариация на тему ретро.

– Рой, – поприветствовала она его, – рада вас видеть, проходите. Могу я предложить вам чай или кофе?

– Спасибо, не надо, мэм.

Он заметил, что кабинет производит совершенно иное впечатление по сравнению с тем периодом, когда здесь работал Пью, – как будто темная туча рассеялась и теперь комната была наполнена светом и даже теплом. На столе стояли фотографии мужа и двоих детей Ханны, а на стуле в углу лежали кроссовки и тренировочный костюм для бега.

Робинсон подвела Грейса к угловому дивану и села напротив него.

– Итак, я подумала, что было бы неплохо поболтать, – сказала она, – и узнать последние новости об операции «Холст».

– На самом деле, мэм, прежде всего я хотел бы поздравить вас с повышением. Мне очень хочется работать с вами. Помню то время, когда вы были в моей команде – около четырех лет назад, наверное, – и, не желая показаться подхалимом, хочу сказать, что всегда был уверен: у вас большие перспективы.

Она усмехнулась:

– Очень мило с вашей стороны.

– Я серьезно.

– Хорошо, вы сами неплохо справляетесь! Будем надеяться, мы отлично сработаемся. Я знаю, что у вас была неприятная история с бывшим помощником главного констебля.

– Можно сказать и так, мэм.

Она снова улыбнулась:

– Думаю, у нас будут более здоровые рабочие отношения.

– Я тоже – не хочу слишком распространяться о вашем предшественнике, но, мне кажется, он не всегда понимал, что нужно делать во время крупной операции.

– Что ж, возможно, когда-нибудь вы подробнее расскажете мне об этом и мы подумаем, что́ стоит изменить в будущем. Вполне вероятно, что получится обсудить это до встречи с вашими коллегами из криминального и оперативного отделов, поскольку я действительно хочу, чтобы вся наша команда работала в тесной связке. Да, именно так, слаженно и согласованно.

Грейс мысленно поморщился, надеясь, что она не собирается нести напыщенную мотивационную тарабарщину, наподобие фраз, которые постоянно изрекал Пью. При этом лицо суперинтенданта оставалось непроницаемым.

– Да, – сказал он. – Абсолютно согласен. – Затем он кивнул в сторону спортивной одежды на стуле. – Вижу, вы по-прежнему бегаете, мэм.

– Без посторонних, Рой, зови меня просто Ханна. Давай как-нибудь в обеденный перерыв сходим на пробежку, и я посмотрю, сможешь ли ты за мной угнаться!

– Ха! – удивился он. – Это что, вызов?

– Считай, что я бросила тебе перчатку!

21. 26 сентября, четверг

В девятом часу утра, воодушевленный вчерашней встречей с и. о. помощника главного констебля, Рой Грейс уже корпел над бумагами в своем кабинете. Нужно было разгрести двадцать семь ящиков с документами, оставшимися после первоначального расследования Ника Слоуна по операции «Холст», и подготовиться к брифингу на следующей неделе. Это была утомительная, но крайне важная работа. Потягивая остывающий кофе, Рой вдруг осознал, что уже давненько не беседовал с Норманом Поттингом на одну щекотливую тему: тот опасался, что у него рак. Поглощенный собственным горем, он совершенно забыл о Нормане… С этой мыслью Рой снял трубку и набрал рабочий номер детектива-сержанта, чтобы пригласить его в кабинет. На самом деле он и сам был рад отвлечься.

Поттинг охотно откликнулся на приглашение, хотя его голос показался странным и звучал надтреснуто.

Не прошло и пары минут, как в дверь постучали.

– Да, шеф? – сказал Норман, входя; голос действительно был хриплым, будто сорванным от крика.

Он потирал шею большим и указательным пальцем, и Грейс заметил беспокойство в его глазах.

Суперинтендант указал на пару стульев, стоящих перед его столом, и Поттинг тяжело опустился на сиденье. В последнее время он выглядел бледнее и неувереннее обычного. Таким он был и сегодня. Грейс знал, что Поттинг живет один и, вероятно, в его окружении не так много людей, с которыми он мог бы поделиться своими переживаниями. Его взгляд неуловимо напомнил Грейсу об отце. В отцовских глазах таился страх, хотя он изо всех сил старался сохранить мужественное выражение лица, после того как у него диагностировали рак.

– Извините за мой голос, шеф. – Поттинг кашлянул, словно пытаясь прочистить горло. – Проснулся и понял, что еле говорю. – Он нервно усмехнулся. – Просто с горлом творится что-то непонятное, как будто там лягушка сидит. Ну что тут можно сделать? Не так плохо, как жаба в заднице, однако…

– Я просто подумал, что было бы неплохо узнать о твоем здоровье, Норман. Есть какие-нибудь новости?

– Спасибо, что спросили, шеф. Очень любезно с вашей стороны. Не хотелось бы доставлять вам беспокойство своими проблемами в такой трудный для вас момент. Но я обеспокоен – напуган до чертиков, если честно.

– Я хотел бы помочь. Как обстоят дела?

– Ну, как я уже, кажется, говорил, мой лечащий врач отправил меня к ЛОР-консультанту – и та была довольно недружелюбной. Когда я сказал ей, что курю трубку, она заявила, что, вполне возможно, у меня рак гортани или пищевода, – вот так и сказала, прямо в лоб. Хотя добавила, что это может быть просто ларингит. – Он опустил голову, пряча взгляд. – Это жутко пугает меня.

Грейс сочувственно кивнул:

– Но есть и множество других причин, ведь так, Норман? Рак – лишь один из возможных диагнозов. Ты пробовал «Фишерменс френдс»?[49]

Поттинг мрачно улыбнулся, затем пожал плечами:

– Пробовал, и они не помогают. Раньше помогали, теперь нет. Может, это покажется странным, но после смерти Беллы я хожу как в воду опущенный, шеф. Будто это я виноват в ее смерти и, если бы я был рядом, этого бы не случилось.

Грейс посмотрел ему прямо в глаза, сочувственно нахмурившись:

– Норман, Белла ехала на работу, когда это произошло. Она героически бросилась в горящее здание, чтобы попытаться спасти людей. И

Поттинг пожал плечами и неубедительно сказал:

– Я знаю, шеф. Знаю, что это глупо.

– И теперь ты считаешь, что диагноз «рак» – это твое наказание? Серьезно? Или тебя преследует желание умереть, чтобы присоединиться к Белле, и тогда вы будете счастливы вместе в вечной загробной жизни?

Поттинг покачал головой:

– Я не религиозен, шеф. Она ушла – единственная женщина, которую я по-настоящему любил, – но я знаю, что должен жить дальше. Я не верю во всю эту чушь о том, что мы будем вместе в какой-то вечности.

– Тогда как ты можешь считать, что рак в последней стадии стал для тебя своего рода возмездием, Норман?

– Я знаю, это глупо. – Поттинг пожал плечами. – Но я все время так думаю.

– Хочешь знать, что думаю я?

– Конечно.

– Моя мама любит говорить: «Не поминай черта к ночи».

Поттинг ухмыльнулся:

– Да, это мне нравится. На самом деле. Может быть, это просто ларингит, хотя, конечно, он и прежде случался и это ощущалось как-то по-другому. Врач отправила меня к ларингологу, которая стала задавать разные вопросы. Как давно это продолжается, замечал ли я кровь в мокроте, не чувствую ли, что в горле что-то застряло? Курю ли я? Пью ли я?

– Да, тут она тебя поймала, – заметил Грейс.

– Ну да, пожалуй. Потом она пощупала мою шею, чтобы проверить гланды, это было вполне терпимо, но затем просунула какую-то гибкую трубку мне в нос и сказала, что видит полип. По ее словам, его нужно удалить.

– Итак?..

– Ну и это может быть все, что угодно, – торжественно изрек Норман.

– Ладно, что бы это ни было, мы справимся с этим. Одного тебя не оставим.

Поттинг снова кашлянул, затем большим и указательным пальцем сжал горло.

– Чертов ком в горле. После Брекзита у всех в глотке першит, а? – Он криво улыбнулся.

Рой Грейс несколько секунд смотрел ему в глаза, потом покачал головой и, стараясь не выглядеть чересчур строго, произнес:

– Норман, мы знаем друг друга не один год, правда?

Поттинг кивнул:

– Естественно, шеф.

– Ты очень ценный детектив, ты мне очень нравишься, и мне на самом деле импонирует твое чувство юмора, но сегодняшний мир значительно отличается от того, в котором мы начинали работать, и ты со своими шутками часто приближаешься к красной линии. Мне будет очень неприятно, если твоя блестящая карьера закончится из-за какой-нибудь необдуманной фразы. Со мной ты можешь говорить свободно – я и сам не образец корректности, – но мы должны быть внимательными по отношению к другим людям и щадить их чувства. Поэтому у меня такое предложение: перед тем как выдать что-то остроумное, сосчитай до трех, идет?

– Хороший совет, шеф. Я получил заслуженный нагоняй.

– Я не критикую тебя, Норман. Просто даю тебе урок выживания.

Поттинг кивнул, опустив взгляд:

– Я ценю это, шеф. У меня всегда были плохие способности к математике, но считать до трех я умею.

– У меня тоже хреновато было с математикой.

Поттинг покачал головой:

– Сейчас нас с вами вряд ли взяли бы работать в полицию.

Грейс улыбнулся.

22. 27 сентября, пятница

Залог был установлен в размере пятидесяти тысяч фунтов, которых у Арчи Гоффа не было. Поэтому он смирился с тем, что останется за решеткой до суда. С тех пор как он в последний раз мотал срок, произошли две большие перемены, и ни одна его не радовала. Во-первых, в тюрьме запретили курить, во-вторых, еду больше не подавали в столовой, а приносили в камеру. Как ему объяснили, это помогало предотвратить частые стычки между заключенными в столовой. Идея, конечно, была неплохой, но он скучал по посиделкам за столом с товарищами. Его камера с двухъярусной койкой вряд ли подходила для приятного обеда.

После ареста он снова оказался в своем «втором доме» – следственном изоляторе тюрьмы Льюиса. Хотя с учетом того, сколько лет он проторчал в этих стенах, это и был, по сути, его основной дом, а время, проведенное вне его, больше походило на отпуск.

К удивлению Арчи, Изабелла спокойно приняла известие о том, что он арестован полицией, и регулярно навещала его. Он все еще не придумал, как объяснит ей, что будет делать, когда состоится суд, но до того момента оставалось еще несколько месяцев. Благослови ее Господь, она сделала все возможное, чтобы собрать деньги ему на залог, но все, что ей удалось наскрести, – это чуть менее десяти тысяч фунтов.

Адвокат сообщил ему, что, хотя его взяли с поличным в Хоуп-мэноре, на самом деле он ничего не вынес с территории, поскольку добрался только до бассейна. Поэтому его обвинят разве что во взломе с намерением кражи. При везении он отделается парой лет, если только не попадет к особо злобному судье. Потенциальным минусом было то, что за всю свою жизнь Арчи, по его скромному мнению, еще не сталкивался с судьей, который не был бы злобным.

В пять часов вечера в пятницу он вышел из камеры, прошествовал по коридору к тележке с едой, взял заказанный заранее ужин – запеченного тунца и пудинг с изюмом и заварным кремом – и понес картонные упаковки обратно. По телевизору показывали крикет, никогда не интересовавший Арчи, – он понятия не имел, как происходит подсчет очков, – однако его сокамерник, который был моложе лет на тридцать и удивительно напоминал бывшего министра внутренних дел Саджида Джавида, был без ума от этой игры. Арчи нравилось подкалывать его, называя Министром.

В данный момент господин Министр сидел на нижней койке, поглощая вегетарианскую пасту и наблюдая, как боулер бросает мяч одетому в шлем бэтсмену, а тот его отбивает. Арчи пока не спрашивал парня, что у него за статья, зная, что для многих заключенных это может быть щекотливой темой.

Он сел на унитаз в нескольких футах от Министра Саджида – единственное место для сидения в крошечной камере. Поставив десерт на пол, снял фольгу с теплого тунца и положил контейнер себе на колени. Сгорбившись над едой, он воткнул в нее пластиковую вилку, подул, чтобы не ошпарить язык, и съел большой кусок. Все было в порядке, вкус такой, будто когда-то в далеком прошлом эта рыба действительно свободно плавала в море, пусть и кишащем пластиковыми отходами, а гарнир из макарон, возможно, обязан происхождением злакам, выросшим в поле, а вовсе не был синтезирован лабораторным способом.

– Как дела, братан?

– Мечты сбылись, – ответил Арчи.

Саджид ухмыльнулся.

– Ем на унитазе – что тут может не нравиться, а, Министр?

– Я-то тут впервые, – снова усмехнулся Саджид. – А ты вроде говорил вчера вечером, что не новичок в этих местах, а?

– Можно и так сказать.

– Кражи со взломом? Это твоя специальность?

Арчи кивнул и съел еще немного.

– А твоя?

– Меня подставила полиция. Разве не так тут все говорят? – Саджид пожал плечами. – Хорошо зарабатываешь на взломах?

– Да. Достаточно хорошо, да.

– Насколько хорошо?

– От пяти до десяти тысяч.

– За день или за неделю?

– Да, может быть, за неделю, если повезет.

– Если бы я занимался тем, что они мне шьют, знаешь, сколько бы я имел за день? Двадцать штук, а то и гораздо больше. В теории, конечно. Ты никогда не думал о том, чтобы заняться чем-то другим? Мир движется вперед, приятель. Интернет и наркотики – вот где сегодня настоящие деньги! Разводилово и торговля. Взлом – полная фигня, а? Ты выходишь на улицу в ужасную погоду, приходится иметь дело с собаками, прожекторами, сигнализацией, и всегда есть риск наткнуться на копов. Мне кажется, грабители давно вымерли.

Арчи ощетинился:

– Хочешь сказать, я отстал от жизни?

Саджид был мускулистым парнем и каждый день тренировался в спортзале. Ссориться с ним было бы неразумно, но его наглое высокомерие просто выводило из себя.

– Просто говорю.

– Хочешь сказать, я старый?

– Знаешь, что говорят о новых технологиях, Арчи? – (Тот покачал головой.) – Технологии – это как дорожный каток. Если не едешь в кабине, становишься частью дороги. – Саджид положил в рот еще немного пасты.

Арчи уставился на него. Может быть, сокамерник прав и он, Гофф, уже стал просто частью дороги. Даже не автострады, а какой-нибудь дерьмовой старой дороги категории Б.

– Сколько у тебя ходок, Арчи? – спросил Министр.

– Несколько, – нехотя ответил тот.

– Три? Пять? Десять?

Арчи понял, что сбился со счета.

– Может, десять, а может, больше, – сказал он и продолжил в тишине свой ужин, поскольку опять начался крикет и сокамерник отвлекся.

Саджид помалкивал до следующей рекламной паузы, когда Арчи уже соскребал с краев контейнера из фольги остатки заварного крема.

– Сколько тебе лет?

– Шестьдесят четыре, – ответил Гофф.

– И ты сидел раз десять, а то и больше, так?

– Угу. – Он слизал последние сладкие капли с пластиковой ложки.

– И у тебя шестеро детей от трех разных жен, как ты сказал мне вчера вечером, верно? Ты не видишься ни с одной из своих бывших, и только один ребенок общается с тобой – твоя дочь, которая учится на ветеринара?

– И что?

– У тебя есть недвижимость?

– Пока нет.

– Пока нет? Что это значит?

Арчи пожал плечами:

– Жду большое дело.

– Большое дело? Кражу со взломом, которая принесет тебе достаточно денег, чтобы купить недвижимость за наличные, потому что ипотеку ты не получишь и за миллион лет?

– И что?

– Ты не кажешься мне идиотом, приятель. Но тебе нужно минимум двести тысяч, чтобы купить хоть что-то стоящее. Какой взлом принесет тебе такие деньги?

Арчи уставился в пустой контейнер. Это был хороший вопрос, он знал это.

Уже более любезным тоном Саджид продолжил:

– Еще не поздно. Ты еще не старик. Почему ты продолжаешь домушничать, если знаешь, что тебя все время будут ловить? Неужели тебе никогда не приходило в голову ничего другого? Ты неплохо выглядишь, ты в форме, на свете полно богатых вдов, которые могли бы стать для тебя хорошей добычей.

Арчи покачал головой:

– Если ты такой умный, то почему сидишь в тюрьме?

Тот улыбнулся:

– В первый, и последний раз. Я уже говорил, меня подставили.

– Министр, я думал так же сорок пять лет назад.

– И ты ни разу не жалел, что этим занимаешься?

Арчи поставил контейнер на пол, затем сел прямо, и его лицо озарила улыбка.

– Не-а, – сказал он. – Ни разу. Это адреналин, понимаешь, скорость, кайф. Когда все идет как надо, ничто не сравнится с этим чувством.

– А когда все идет не так, сидишь здесь с кучей неудачников. И как ты тогда себя чувствуешь?

Арчи пожал плечами:

– Знаешь, Министр, а мне здесь даже нравится. У меня есть телевизор, электричество оплачено, еда приличная, находятся приятели. И мне не нужно забивать себе голову заполнением налоговых деклараций. Чем плохо?

Он не собирался делиться тем, как сильно скучает по Изабелле.

23. 28 сентября, суббота

Едва начавшись, этот холодный сентябрьский день казался многообещающим. Безоблачное небо, легчайшее дуновение морского бриза, – такое утро заставит взбодриться любого. Так что Гарри Киплинг и его жена Фрейя – пусть ее и одолевали некоторые сомнения – были исполнены оптимизма.

В 8:30 они уже стояли у входа в исторический Лансинг-колледж, слегка щурясь из-за раннего подъема, потягивая обжигающий кофе из термоса и закусывая приготовленными на завтрак сэндвичами с яйцами и помидорами. Предупрежденные о том, что ждать придется долго, супруги взяли с собой ланч и много бутылок с водой в сумке-холодильнике.

Гарри был рад, что они решили прийти пораньше, потому что здесь уже собралась немалая очередь, пестревшая летними шляпами и кепками всех форм, размеров и цветов. В толпе царили возбуждение и предвкушение, многие были настроены поболтать. Гарри и Фрейя выяснили, что одни пришли просто в надежде попасть на камеру, чтобы потом рассказать об этом всем своим друзьям. Другие привезли с собой огромное количество всякой всячины – какой-то явный хлам, перемежающийся семейными реликвиями и вещами, которые, подобно Киплингам, они купили на багажной распродаже, надеясь, что те будут стоить целое состояние.

Вокруг них, среди моря фирменных красных зонтиков и небольших белых шатров, стояли люди, сжимая в руках громоздкие свертки из газет или из пузырчатой пленки, а то и просто пакеты из супермаркета. Кто-то обходился без упаковки и показывал товар лицом. Какая-то женщина по соседству с Киплингами демонстрировала набор каминных таганов, другая – деревянный приставной столик, третья – маленькую лошадку-качалку, четвертая – подставку для торта. Разнообразие предметов просто поражало. «Такое ощущение, что мы попали на шикарную модернистскую распродажу», – подумал Гарри. Вот только никто ничего не покупал. Все собрались здесь, чтобы получить экспертную оценку имущества. И все надеялись на волшебные слова эксперта. Что уродливая ваза, в которую они ставили цветы, или унылая миска, из которой они кормили собаку, окажется вещью эпохи древней китайской династии.

Гарри и Фрейя разговорились с одной взволнованной парой, и те рассказали, что у них есть китайский стол с мраморной столешницей. Они

Фрейя поглядывала на большой пакет из «Лидла» с картиной в пузырчатой пленке. Гарри, прислонив его к правой ноге, жевал сэндвичи. Она уже успела утомиться, оттого что плохо переносила ранние подъемы, особенно по выходным, и пробурчала:

– Ветра нет, это был бы отличный день, чтобы пойти на пляж и поплавать на сапбордах.

– Ну, если нам повезет и нас заметят пораньше, мы успеем вернуться и провести полдня на пляже, наслаждаясь осознанием того, что мы теперь миллионеры!

Она обняла его, наклонилась и поцеловала в щеку:

– Ты мой мечтатель! Не пора ли умерить аппетит, а? Я не хочу, чтобы ты столкнулся с большим разочарованием.

– Понимаю. Думаю, это точно будет копия и вообще практически бесполезная вещь.

Фрейя отступила назад и посмотрела на него с игривым выражением лица, которое появлялось, когда она дразнила его. Такой она ему нравилась.

– Лгунишка! У тебя совсем другие ожидания.

– Ну, может, я немного оптимист, но и реалист тоже.

– Пообещай мне кое-что, – попросила она.

– Что?

– Если картина окажется никчемной копией или еще какой-нибудь бесполезной мазней, мы просто выбросим ее или отдадим в благотворительный магазин – я не хочу держать ее в доме.

– Она очень красивая.

– Многие ядовитые растения тоже красивые.

Он усмехнулся:

– Хорошо, обещаю. А если она окажется настоящей?

– Тогда я пришлю тебе список вещей, которые хочу получить на свой день рождения. Я присмотрела себе туфли от Лабутена, о которых всегда мечтала, и сумочку от Шанель тоже не помешало бы купить.

Он опустил взгляд на пакет и постучал по нему пальцем:

– Ты слышишь, что сказала леди?

24. 28 сентября, суббота

В десять утра Гарри и Фрейю Киплинг вместе с остальными охотниками за удачей – их число уже перевалило за тысячу – проводили и поставили в разные очереди. Киплингам был нужен эксперт по живописи. Несмотря на их ранний приезд, перед ними выстроились добрых полтораста человек, а очередь двигалась очень медленно.

Солнце, висящее высоко в небе, начало сильно припекать, и вспотевший Гарри пожалел, что не взял кепку или шляпу и не надел футболку и свои фирменные шорты вместо кремового льняного костюма. Теперь он расплачивался за свое щегольство. Фрейя оказалась более предусмотрительной и выглядела великолепно в широкой соломенной шляпе, простом сарафане и плетеных сандалиях, украшенных синим бантом.

По обе стороны от Киплингов тянулись ряды людей, сжимающих в руках предметы искусства – интересные, так себе и полное барахло.

Гарри повернулся к Фрейе:

– Знаешь, что самое захватывающее для меня в этом шоу? Наблюдать, как меняется лицо у человека, когда ему говорят о стоимости того, что он принес с собой.

– И мне тоже это интересно, – сказала она. – Особенно если у владельца физиономия вытягивается, когда объявляют, что вещь стоит пятьдесят фунтов, а он рассчитывал, что назовут сумму в несколько тысяч. Но ведь мы постараемся не выглядеть разочарованными, правда?

– Или слишком возбужденными.

Гарри и Фрейя вдруг услышали за спиной громкое клацанье каблуков и резкий женский голос. Казалось, позади заржала лошадь.

– Как нелепо они все это организовывают!

Не зная, к кому обращены эти слова, они повернулись и увидели маленькую полную женщину лет шестидесяти, с серебристыми волосами, забранными в пучок, в твидовой юбке и массивных туфлях. Она бережно прижимала к груди картину.

– Одному богу известно, какой хлам притащили сюда люди! – Женщина постучала по холсту тыльной стороной ладони. – На самом деле нужно разделить нас на тех, у кого есть что-то явно стоящее, и тех, кто просто тратит чужое время.

– Ну, я думаю, организаторы не могут понять ценность вещи, пока ее не увидят эксперты, – любезно ответила Фрейя.

– А у вас что за картина? – спросил Гарри.

– Она принадлежит моей семье уже три поколения, – высокомерно заявила дама, затем осторожно, украдкой дала им взглянуть на полотно.

Это был лесной пейзаж с деревьями и водоемом на переднем плане. На заднем виднелся готический собор с очень высоким шпилем, над которым нависали темные тучи.

– Прекрасно! – восхитилась Фрейя.

– Да, но так и должно быть, учитывая происхождение картины.

– Что вам о ней известно? – поинтересовалась Фрейя.

Понизив голос, словно не желая, чтобы ее услышали люди позади, дама прошептала:

– Это Констебл. Джон Констебл. Вы слышали о «Телеге для сена»?

– Конечно, – ответила Фрейя.

Женщина одарила Киплингов чрезвычайно самодовольной улыбкой:

– Ну а это один из видов собора в Солсбери, которые он написал.

– Ух ты! – воскликнул Гарри. – Вы никогда не думали о том, чтобы выставить картину на аукцион – отдать в один из крупных аукционных домов?

– Да, но я слышала, что в мире искусства полно мошенничества, поэтому я решила: пусть ее подлинность подтвердит Оливер Десаута – он сегодня эксперт по живописи, известный знаток старых мастеров, – а затем, конечно, мы отнесем ее прямиком на «Сотби».

– Как замечательно! – кивнул Гарри.

Он ожидал, что седовласая дама задаст вопрос об их картине, но вместо этого она попросила:

– Не позволите ли вы пройти перед вами? Я бы очень хотела, чтобы мистер Десаута увидел шедевр, пока его не утомило обилие всякой ерунды.

Гарри был способен испытывать ненависть по двум причинам, и Фрейя разделяла его чувства. Во-первых, он терпеть не мог тех, кто рассказывал о себе, но не задавал ни одного вопроса про вас, а во-вторых, его бесили напыщенные субъекты, считающие, что все на свете им что-то должны.

– Боюсь, что нет! – возмущенно бросил он, из-за жары становясь все более раздражительным. – Мы с женой приехали очень рано и уже достаточно долго отстояли в очереди.

Гарри повернулся к женщине спиной и тут же услышал ее негодующий возглас:

– Да ну конечно!

Он лукаво ухмыльнулся Фрейе, и та кивнула в ответ – она все поняла.

Через две-три минуты он заметил, как мужчина лет тридцати, в строгом белом костюме, рубашке с очень ярким галстуком и в двухцветных туфлях, пробирается вдоль очереди впереди них, останавливаясь, чтобы осмотреть каждую из принесенных картин. В течение следующих двадцати минут Гарри с Фрейей увидели, как несколько человек с удрученным видом уходят прочь со своими холстами, – и тут же очередь начала двигаться вперед быстрее, чем раньше. Очевидно, мужчина в белом отсеивал явный хлам.

Неужели с ними произойдет то же самое, подумал Гарри, ощутив внезапный приступ паники. Неужели их отправят восвояси, прежде чем они доберутся до

В конце концов очередь дошла до молодой пары, которая держала перед собой огромную абстрактную картину, смутно напоминавшую, если использовать немного воображения, гигантского разноцветного кузнечика. Белый Костюм взял картину в руки, повертел, изучил обратную сторону и одобрительно кивнул. Напрягая слух, Гарри услышал, как тот пробормотал:

– Да, очень хорошо, действительно очень хорошо.

Гарри вынул картину из пакета и развернул пузырчатую пленку как раз в тот момент, когда мужчина вернул паре «кузнечика» и подошел к Киплингам, обдав их приятным, хотя и резким, запахом парфюма.

– Ну здравствуйте, доброе утро, что тут у нас?

Уже приготовившись к тому, что сейчас его начнут резать на куски, Гарри поднял картину. И увидел, как расширились глаза эксперта.

– Можно? – спросил тот, закатав рукава и протягивая наманикюренные руки к раме.

– Конечно, – закивал Гарри.

Мужчина взял холст и изучил оборотную сторону гораздо тщательнее, чем лицевую, затем развернул его и снова всмотрелся. Прищурился.

– Очень красиво, – сказал он. – Это действительно нечто исключительное. Давно ли картина хранится в вашей семье?

– Мы с мужем… э-э-э… купили ее на багажной распродаже несколько недель назад, – призналась Фрейя.

– На самом деле поверх нее была написана другая картина, и мы совершенно случайно узнали об этом, – добавил Гарри.

Эксперт достал из кармана небольшой планшет:

– Могу я узнать, как вас зовут?

Гарри представился и назвал имя жены.

– Спасибо, – сказал Белый Костюм. – Спасибо, что принесли эту работу, она действительно очень интересная. Правда, весьма необычно. – Он передал картину Гарри. – Пожалуйста, оставайтесь в этом ряду; я думаю, Оливеру Десауте будет очень любопытно взглянуть на это. Действительно, чрезвычайно интересно!

Затем он двинулся к Леди Напыщенность. Воодушевленный словами эксперта, Гарри едва расслышал, с чего начался разговор у него за спиной.

Но тут послышались протестующие возгласы:

– Молодой человек, этот Констебл хранится в моей семье на протяжении трех поколений! Вы не имеете ни малейшего представления, о чем говорите! Я собираюсь обратиться к настоящему специалисту.

– Мадам, – ответил он, – я старший консультант по старым мастерам в аукционном доме «Бонхамс». Перед вами копия – боюсь сказать, весьма посредственная – одного из шедевров Джона Констебла, его работы «Вид на собор Солсбери с луга». Его много копировали из-за его известности, причем иногда очень талантливые художники, эта работа вообще одна из самых копируемых. Мне жаль разочаровывать вас, но качество здесь действительно очень низкое. Понимаю, что это может восприниматься как грубость, но вы действительно зря потратите свое и чужое время, стоя в этой очереди. Рама приличная, вы можете получить за нее несколько фунтов, но что касается самой картины, то я нахожу ее почти оскорбительно плохой.

– А я нахожу оскорбительными ваши слова, молодой человек. Вы хотите сказать, что моя семья, которая ведет свою родословную от Вильгельма Завоевателя, ничего не смыслит в искусстве?

– Нет, мадам, я не критикую вашу семью. Просто говорю вам, что не стоит стоять два часа в очереди с этой картиной, она не имеет особой ценности, в лучшем случае ее могут оценить фунтов в пятьдесят. Если у вашей семьи такая замечательная история, то, может быть, в домашней коллекции найдется другая вещь, которую можно принести на будущий «Антикварный развал»?

Киплинги не сумели удержаться и оба обернулись. Лицо женщины побагровело от ярости. Когда консультант перешел к следующей картине, Гарри не смог промолчать.

– Какая неприятность! – произнес он. – Какое разочарование для вас…

– Этот человек идиот! – отрезала дама. – Мистер Смарми понятия не имеет, о чем говорит. Я лучше подожду в очереди: хотелось бы показать картину настоящему эксперту.

– Удачи вам, – съехидничал Гарри.

25. 28 сентября, суббота

В 1901 году французский хирург Рене Ле Фор опубликовал результаты серии наблюдений, которые он проводил над травмами человеческого черепа. Среди прочего были описаны падения пушечных ядер на черепа трупов, раздавливание черепов в тисках, удары деревянными дубинками, ногами или просто удары о столы и каменные стены. На основании этих экспериментов он установил, что существует три преобладающих типа переломов лица.

Данная публикация содержала окончательные шаблоны для хирургов, бравшихся за реконструкцию лица, на протяжении большей части двадцатого века. Из всеобъемлющей работы Ле Фора были исключены повреждения лицевых нервов при ножевой травме, поскольку тогда эта область оставалась неизученной и картирование этих нервов не проводилось.

Ранним субботним утром 1979 года возле гей-клуба в брайтонском районе Кемптаун трое парней напали на двадцатидвухлетнего мужчину. Ему нанесли несколько ударов по лицу переделанным монтажным ножом с монетой, вставленной между двумя лезвиями, оставив параллельные порезы, к счастью не затронувшие глаза. Кроме того, потерпевшего избили и запинали до полусмерти под крики «Гомик! Педик!», и он остался лежать на тротуаре с тяжелыми травмами.

Стюарта Пайпера доставили в Королевскую больницу графства Суссекс. Через пару дней после того, как пациент пришел в себя, челюстно-лицевой хирург Эндрю Лайонс сказал ему: в черепе было столько переломов, что он напоминал пазл. Неделю спустя, когда состояние Пайпера полностью стабилизировалось, а опасения по поводу серьезного повреждения почек оказались напрасными, хотя и были сильные ушибы, Лайонс принял решение: в связи с обширными травмами лица перевести Пайпера в Больницу королевы Виктории в Ист-Гринстеде, под наблюдение тамошних пластических и челюстно-лицевых хирургов, специализирующихся на реконструкции лица.

Больница королевы Виктории считается местом, где зародилась дисциплина пластической хирургии. В 1940-х годах необычайно талантливый новозеландец Арчибальд Макиндоу, впоследствии сэр Арчи, обеспечил себе и госпиталю славу тем, что успешно лечил пилотов, получивших сильные ожоги во время Битвы за Британию[50]. До Второй мировой войны таких пациентов не было – летчики неизбежно погибали в деревянных самолетах, быстро воспламенявшихся и не оснащенных парашютами.

Этого нельзя было сказать об истребителях 1940-х «Спитфайр» и «Харрикейн». Отважные пилоты, успевшие покинуть горящие машины, незамедлительно поступали в подразделение больницы в Ист-Гринстеде. Макиндоу смог восстановить поврежденные лица и руки раненых за счет пересадки кожи с других частей тела. Это был мучительно медленный процесс. Хотя пациенты Макиндоу никогда не победили бы на конкурсе красоты, их мышцы и связки снова могли функционировать, что позволило этим людям вернуться к нормальной, активной жизни. Впрочем, многие из них десятилетиями нуждались в повторных пересадках кожи.

В течение нескольких месяцев, пока Стюарту Пайперу восстанавливали лицо, некоторые участники Битвы за Британию, бывало, посещали госпиталь для осмотра и дальнейших пластических операций.

Хирурги конца 1970-х не имели возможности использовать компьютерное сканирование и 3D-реконструкции, чтобы точно определить расположение костей и высоту лица. Они также

Он одинаково напряженно думал о двух вещах. Первая – как построить будущую карьеру. Вторая – как отомстить тем, кто его изуродовал.

Прошло несколько дней после последней операции Пайпера. Во время утреннего обхода палаты пластический хирург Эндрю Браун заметил, что его пациент не мог нормально сомкнуть веки, из-за чего у него болели глаза, пересыхала роговица и возникали проблемы со сном. Было очевидно, что порезы монтажным ножом серьезно и необратимо повредили левый и правый нервы, контролирующие мимику лица. Браун также обратил внимание, что справа лицо Пайпера выглядело более плоским, чем слева. Его глаза были расставлены шире, чем нужно, поскольку кантальные связки, фиксирующие глазные яблоки рядом с переносицей, были раздавлены, что вызвало телекант – слишком большое расстояние между внутренними уголками глаз.

Несмотря на дальнейшие операции, хирурги так не смогли исправить это положение, в результате чего левый глаз оказался дальше от центральной линии, чем правый. Из-за этого Пайпер выглядел неестественно – разница в расстоянии была незначительной, едва заметной, однако его вид казался угрожающим. Люди, с которыми он встречался, не могли понять, почему он вызывает у них такое чувство тревоги. Ощущение усугублялось полным отсутствием мимики: двигались лишь глаза и совсем незначительно – губы.

Ему сделали еще одну операцию – вставили золотые грузики в верхние веки, чтобы он мог нормально закрывать глаза, и в итоге к неподвижности лица добавилось еще и косоглазие.

За те восемь месяцев, что Пайпер провел в больнице, трое бандитов были опознаны свидетелями и арестованы. Они предстали перед судом, и их приговорили, по мнению Пайпера, к смехотворно коротким срокам заключения.

Он решил подождать, когда их освободят из тюрьмы, и сделать все, чтобы они больше никогда и ни с кем не поступили так, как с ним.

Осторожный, расчетливый и финансово независимый молодой человек с удовольствием выбирал для мести подходящий момент, дабы избежать подозрений, и с помощью наемных громил расправился с каждым головорезом с интервалом в два года.

Первого, главаря, он ослепил и плеснул ему в лицо серной кислотой, заставив при этом слушать на максимальной громкости песню группы Тома Робинсона «Рад, что я гей».

Второго и третьего жестоко избили, и Пайпер удовлетворился тем, что они поняли причину нападения.

Он был слишком умен, чтобы его когда-нибудь арестовали или связали его имя с этими избиениями. Изворотливость Пайпера подтверждало и то, что ему удавалось десятилетиями вести преступную деятельность незаметно для полиции.

Сегодня шестидесятитрехлетний Пайпер, фанатично занимавшийся фитнесом, мог похвастаться отличной формой. У него было узкое лицо, обрамленное гладкими крашеными черными прядями с тщательно ухоженной проседью, и весь имидж сурового мужчины напоминал об актере Клайве Оуэне, но двойные шрамы на щеках придавали ему более жестокий вид. Даже во время отдыха он был неизменно одет в сшитый на заказ костюм в тонкую полоску и белую рубашку со строгим галстуком.

Глядя на Пайпера, никто не мог определить, в хорошем или плохом он настроении. Благодушествуя, он был в лучшем случае язвителен, а когда злился, ни один человек из его немногочисленной команды не смел сказать ни слова против. Даже Роберт Килгор, хотя тот прекрасно понимал, что является единственным незаменимым, а также самым высокооплачиваемым сотрудником, причем с большим отрывом от прочих. Пайпер сделал его чрезвычайно богатым человеком.

В данный момент Пайпер пребывал в самом что ни на есть ужасном настроении. Они с Килгором шли по Длинной галерее особняка в Бьюлей-парке – бывшем поместье, внесенном в список архитектурных памятников первой степени. Галерея представляла собой увешанное великолепными картинами помещение с лепным потолком, пилястрами и стенами голубого оттенка веджвудского фарфора.

Пайпер, одетый, как всегда, в костюм, вышагивал вперед, за ним с трудом поспевал Килгор, не понимая, куда клонит мрачный босс. В 13:45 тот позвонил и велел явиться. Килгор работал в переоборудованной конюшне в задней части дома и, услышав приказ, резко вскочил – насколько резко может вскочить с места худой заядлый курильщик семидесяти двух лет, который после увольнения с армейской службы ни дня не занимался спортом, за исключением бурного секса.

26. 28 сентября, суббота

Наконец в третьем часу дня очередь дошла до пары с акварелью, похожей на абстрактного кузнечика. Они стояли в очереди перед Гарри и Фрейей. Эксперт по живописи Оливер Десаута взял картину, поставил на мольберт и тщательно закрепил. Это был высокий мужчина лет пятидесяти, с уложенными гелем волосами с проседью и тонкими усиками, в ярко-розовом костюме и лаймово-зеленом галстуке. Излучая обаяние и неподдельную доброжелательность, Десаута внимательно осмотрел лицевую и оборотную сторону работы. Оператор стоял рядом, направив камеру на него и на владельцев.

Затем Десаута начал расспрашивать их о произведении. Оно явно ему понравилось, и он назвал имя художника-акварелиста, о котором ни Гарри, ни Фрейя никогда не слышали. Впрочем, им обоим, пожалуй, не меньше, чем молодой паре, не терпелось узнать цену.

– Ну что ж, – наконец произнес Десаута, – если выставить эту картину на аукцион, то, думаю, за нее дадут от тысячи до полутора тысяч фунтов.

У молодых людей был очень довольный вид. Эксперт вручил им картину, и они радостно удалились.

– Итак, потанцуем, – пробормотал Гарри жене, когда они вышли вперед и молодая ассистентка спросила, как их зовут.

Как только Фрейя ответила, глаза ассистентки загорелись.

– Ах да, – сказала она и повернулась к стоящему сзади взъерошенному парню в джинсах и футболке, держащему в руках планшет с зажимом. – Мистер и миссис Киплинг, – объявила ассистентка и что-то неразборчиво добавила.

Лохматый кивнул и сделал пометку, а затем обратился к Десауте:

– Это, возможно, Фрагонар, Оливер.

Приказав операторам не снимать, Оливер Десаута шагнул вперед и произнес своим почти невозможно гламурным голосом:

– Ага, мистер и миссис Киплинг… Вы, случайно, не родственники Редьярда?

Оба, чертовски нервничая, вежливо улыбнулись.

– Нет, но нас часто об этом спрашивают, как вы понимаете, – сказал Гарри.

Десаута взял из его рук картину, пару секунд восхищенно разглядывал ее, а потом закрепил на мольберте. Внимательно изучив лицевую сторону, он вставил в правую глазницу окуляр с увеличительным стеклом и всмотрелся еще пристальнее. Затем обошел вокруг мольберта и несколько минут, как показалось Киплингам, тщательно исследовал оборотную сторону. Наконец он широко улыбнулся и спросил, откуда у них эта работа.

Выслушав их рассказ,

– Это звучит очень интересно. Не согласитесь ли вы сняться на камеру, мистер и миссис Киплинг?

Гарри взглянул на Фрейю, и та слегка замешкалась, прежде чем кивнуть.

– Да, – сказала она.

Гарри засиял, глядя на эксперта:

– Конечно!

– Хорошо, я повторю некоторые из вопросов, когда мы выйдем в эфир. А пока Роджер, наш помощник, отведет вас в гримерку, чтобы вас немного припудрили, а также предложили вам перекусить. Устраивает? А я тем временем проведу исследование этой замечательной картины. – Он кивнул лохматому парню.

– Макияж? – недоуменно спросила Фрейя.

– Сегодня жаркий день, гримеры нанесут немного пудры, чтобы убрать блеск, и на экране вы будете выглядеть лучше всех, красиво и круто, как вам такое? – сказал ассистент.

Солнце нещадно палило, Гарри и Фрейя изнемогали от жары. Он радовался возможности хоть ненадолго укрыться в тени, а она была довольна тем, что успеет поправить макияж перед съемками.

– Пожалуйста, пройдемте со мной, – позвал их ассистент.

Стесняясь и остро ощущая на себе взгляды десятков зрителей, они последовали за ним через лужайку и вошли в большой полосатый шатер, где воздух был почти ледяным. Гарри усадили в кресло, поставив перед ним множество прохладительных напитков и закусок, а Фрейю отвели к визажисту. Через несколько минут настала его очередь.

Симпатичная женщина-визажист мило болтала с ним, что помогло успокоить нервы, пока она водила по его лицу мягкой кисточкой, а затем аккуратно укладывала волосы.

Вернувшись к Фрейе, которая за время пребывания в кресле чудесным образом приобрела загар, он произнес:

– Ты выглядишь как кинозвезда!

– Правда? – удивилась она. – Я чувствую себя как пакет с желе. А что, если он унизит нас и скажет, что это некачественная копия, как тот парень сказал женщине позади нас?

Гарри взял жену за руку, переплетя свои и ее пальцы:

– Не думаю – ты видела лицо Десауты, когда он смотрел на картину? Он был впечатлен, очень впечатлен. И сказал, что она замечательная.

– А еще сказал, что ему нужно провести исследование, – скептически заметила Фрейя. – По-моему, это означает, что он в чем-то не уверен.

– Я расцениваю такую реакцию как положительную.

Она бросила на него косой взгляд:

– Узнаю́ тебя, Гарри, мой вечный оптимист.

27. 28 сентября, суббота

Прошло полчаса. Затем еще четверть часа. И еще столько же. Гарри начал беспокоиться, его оптимизм постепенно иссякал и превращался в свою противоположность. Возможно, Фрейя была права. Может быть, их собирались унизить, разрушить их надежды прямо перед камерой, чтобы в конце этого года показать пяти миллионам зрителей. Все друзья будут смеяться над ними. «Не исключено, – думал он, все чаще поглядывая на часы, – что Десаута решит вовсе не снимать нас на камеру».

– Когда вообще заканчивается все это шоу? – спросил он.

– Кажется, говорили, что в шесть часов, – ответила Фрейя.

Он снова взглянул на циферблат. Было уже без четверти четыре.

И вдруг перед ними возник ассистент с растрепанными волосами – Роджер.

– Все хорошо, – сказал он. – Извините за задержку, мистер Десаута попросил дать ему еще немного времени, но теперь он готов принять вас.

Киплинги встали, и Гарри спросил:

– А вы не знаете, когда именно будет транслироваться эта программа?

– На данный момент нет, – наверное, она будет позже, в осенней сетке вещания, но все может поменяться.

Супруги последовали за парнем по лужайке, мимо рядов экспертов и очередей, пока снова не оказались перед своей картиной. Потрепанные нервы Гарри немного успокоила широкая улыбка, осветившая лицо Оливера Десауты.

Еще одна камера появилась, словно из ниоткуда, и теперь их было три: две, направленные на Киплингов, и одна – на Десауту. Кроме того, на них падал яркий свет. Гарри понял, что вокруг собралась толпа.

– Итак, расскажите мне, – начал эксперт, – как вы наткнулись на эту замечательную вещь?

– Ну вообще-то, – нервно забормотал Гарри, запинаясь на полуслове и повторяя то, что он рассказал Десауте ранее, за кадром, – мы нашли ее на барахолке – распродаже с машин.

Глаза Десауты расширились.

– Но это не та картина, на которую вы сейчас смотрите, – добавила Фрейя, и ее голос звучал гораздо увереннее, чем у Гарри. – Муж купил картину, которая показалась мне отвратительным изображением старой карги.

– На самом деле я купил ее ради рамы, – признался Гарри. – Моя жена просто возненавидела этот портрет. – Он посмотрел на Фрейю с дрожащей улыбкой. – Лишь несколько недель спустя мы обнаружили, что под ним находится другая картина.

Эксперт одобрительно кивнул.

– Нередко поверх более ранней работы пишут новую, – сказал он. – Холсты стоят дорого, поэтому многие художники могли использовать холст с картиной, которая, по их мнению, не представляла ценности. Иногда люди стремились скрыть подлинник – возможно, чтобы спрятать его во время беспорядков, – или же кто-то по невежеству не понимал, что представляет собой оригинал. А выражение «fête galante»[51] вам о чем-нибудь говорит?

Гарри и Фрейя покачали головой.

– Ну, – произнес Десаута поучительно, – fête galante – это жанр живописи, основоположником которого был французский художник Жан-Антуан Ватто. На его картинах изображены фигуры в бальных или театральных костюмах на празднествах, или fêtes, среди садов, в буколической обстановке, часто проникнутой романтическим настроением. Когда в тысяча семьсот семнадцатом году Ватто подал заявку на вступление в Королевскую академию живописи, у той не было категории для описания его работ, и Академия создала для него такую категорию. Картины fête galante отражали наметившийся в то время переход от сурового стиля барокко к более декоративному, натуралистичному рококо. Настоящая работа, если это оригинал, является прекрасным образцом «галантных празднеств». – Он засиял. – И вы действительно нашли это на барахолке?

– Да, – ответил Гарри.

Оба супруга явно горели нетерпением.

В расчете на аудиторию, состоящую не только из Киплингов, но и из многочисленной публики, которая росла с каждой секундой, Десаута спросил:

– Вы знакомы с творчеством Жана-Оноре Фрагонара?

Гарри и Фрейя отрицательно затрясли головой.

– Он родился на юге Франции, в Грасе, известном своей парфюмерной промышленностью, и начал серьезно заниматься живописью около тысяча семьсот пятьдесят второго года. Художники любили эту местность из-за обилия солнца и, соответственно, прекрасного освещения. Насколько нам известно, при жизни Фрагонара было создано около шестисот картин, однако многие из них были утеряны, как и в случае с другими величайшими художниками мира. Предметы искусства расхищали во время войн, особенно постарались нацисты Второй мировой. И конечно, сделала свое дело Французская революция, лишив Фрагонара всех его частных покровителей, которые либо были гильотинированы, либо покинули страну. Он оставил Париж в тысяча семьсот девяностом году, чтобы вернуться в свой родной Грас, и лишь в

– Нет, – ответил Гарри. Его ожидания неуклонно росли и теперь просто зашкаливали.

– Цена составила более семнадцати миллионов фунтов! – воскликнул Десаута.

Гарри почувствовал, как у него засосало под ложечкой.

Искусствовед улыбнулся в камеру и выдержал театральную паузу в течение нескольких секунд.

– Не хочу обманывать ваши надежды и опережать события, тем не менее скажу, что за все годы работы в этой программе я никогда не был так взволнован при виде картины. Но чего я, конечно, не знаю – ведь у меня не было достаточно времени, чтобы тщательно изучить холст и провести какие-либо тесты, например анализ пигмента, – так это того, подлинник ли перед нами или технически совершенная подделка. Уже давно ходят слухи, что Фрагонар написал серию картин «Времена года», которые, согласно документам, существовали до Французской революции, но с тех пор никогда и нигде не появлялись. – Десаута подошел ближе к картине и указал на правый нижний угол. – Здесь есть очень маленькая, но хорошо заметная подпись, его фирменный знак, просто «Фрагонар». Скажите, сколько вы заплатили за эту картину на распродаже?

Гарри взглянул на жену, прежде чем ответить:

– О, мы не видели этой подписи. Двадцать фунтов.

– Двадцать фунтов… – повторил Десаута. Он наклонил голову с идеальной укладкой, снова обращаясь не только к Гарри и Фрейе, но и к собравшейся толпе. – Если это действительно оригинал, то вы представляете, сколько он может стоить?

Гарри и Фрейя опять помотали головой.

«Нет», – попытался сказать Гарри, но ему не удалось издать ни звука.

Десаута кивнул и окинул взглядом картину на мольберте:

– Я бы сказал, что вы сделали довольно выгодную покупку. Вам нужно будет изучить картину гораздо тщательнее, чем мы можем сделать это в рамках данной программы. И если окажется, что она принадлежит к школе Фрагонара, то это действительно ценная вещь, которую многие хотели бы иметь.

В толпе заахали, и Десаута взял паузу, чтобы дать всем осмыслить услышанное. Пара смотрела на него раскрыв рот.

Он продолжил:

– Однако если удастся доказать, что она действительно была написана самим Фрагонаром, то определить ее стоимость будет практически невозможно. Я бы предположил, что в качестве отдельной картины «Лето» может стоить на аукционе от четырех до пяти миллионов фунтов.

Он снова замолчал, чтобы зрители могли от души выразить восхищение. Наконец ахи и охи поутихли и объективы камер вновь нацелились на спикера.

– Но если это часть полного комплекта давно утраченных «Времен года» Фрагонара, сумма может увеличиться в четыре раза, а возможно, и больше.

По толпе прокатились громкие вздохи изумления.

Гарри почувствовал, что теряет сознание, и схватил липкую от пота руку Фрейи. Он совсем забыл о своем плане – стараться не показывать эмоций.

– Твою-то мать! – только и смог выдавить он.

– Я и сам не смог бы выразиться лучше, – кивнул Десаута. – Но поскольку мы находимся в преддверии телевизионного эфира, вы не будете возражать, если мы повторим вашу реакцию без ненормативной лексики?

– Конечно, – сказал Гарри, трясясь. – Да-да, конечно.

Десаута повернулся к съемочной группе:

– Нам лучше сделать повтор.

Мгновением позже Роджер выскочил перед супругами с хлопушкой, подняв руку.

– Реакция мистера и миссис Киплинг, дубль два, – объявил он.

Бах!

– Вот это да! – воскликнул Гарри.

Кто-то вдалеке крикнул:

– Снято!

– Отлично! – просиял Десаута. Затем повернулся к ошеломленной паре и тихо, чтобы его не услышали зрители, произнес: – Большое спасибо, что принесли нам это. Если хотите, мистер и миссис Киплинг, мы попросим охрану проводить вас до машины.

Гарри слабо кивнул, взглянув на жену, и с трудом выговорил:

– Спасибо, да, думаю, мы были бы вам благодарны.

28. 28 сентября, суббота

Намечались великолепные выходные бабьего лета, но Роберт Килгор с нетерпением ждал настоящей осенней погоды. Выросший в южном штате Джорджия, он был настолько обласкан солнцем в юности, что ему хватило бы этого на всю жизнь, и, по правде говоря, ему нравился переменчивый британский климат с его выраженными временами года – задолго до того, как явилось глобальное потепление и внесло в небесную канцелярию зловещие коррективы.

Его третья жена недавно бросила его ради более молодого мужчины, и, черт возьми, он не возражал. Его жизнь состояла из сигарет, бурбона и выполнения поручений босса в угоду их великой страсти к картинам старых мастеров, особенно французских романтиков, и экспертного опыта искусствоведов длиною в жизнь. В его родной стране было мало коллекционеров, столь же проницательных – или столь же бессовестных, – как босс. И у Килгора не случалось отношений, которые значили бы для него больше, чем прекрасная живопись. Может, это и упущение, размышлял он, но, черт возьми, разве ему не посчастливилось реализовать свои амбиции?

Он был высок, с прямой, как шомпол, осанкой, приобретенной в армии. Воевал во Вьетнаме, пока не получил осколочное ранение. Его доставили домой и комиссовали – некоторые осколки засели у него в груди, слишком близко к позвоночнику, чтобы их можно было удалить хирургическим путем. Килгора очень раздражало, что датчики в аэропорту сигнализировали всякий раз, когда он проходил через рамку.

Бьюлей-парк представлял собой одно из крупнейших в Англии поместий, до сих пор находящихся в частных руках. Особняк с фасадом из красного кирпича и замысловатыми каминными трубами, предположительно скопированными Генрихом VIII для Хэмптон-корта, был построен еще во времена Тюдоров на территории в две тысячи акров. Проектом занимался сам Иниго Джонс[52]. Здесь были два пруда, соединенные водопадом, и из любой точки территории вы могли любоваться одним из пяти искусственных сооружений в виде руин с греческими колоннами. Дом, его хозяин и содержимое были защищены высокотехнологичными системами безопасности в сочетании с обычными дедовскими методами. К последним относилась круглосуточная охрана – двое главных секьюрити, близнецы, которых Пайпер нанял в Ист-Энде больше десяти лет назад и которым платил более чем достаточно, чтобы обеспечить их беспрекословную преданность, кроме прочего выделив каждому коттедж на территории усадьбы, редко пропадали из виду. Во всяком случае, Килгор замечал их здесь в любое время дня и ночи.

Так было и сейчас. Молчаливые фигуры в черном, с которыми никто в здравом уме не захотел бы связываться, маячили на почтительном расстоянии позади босса.

– Объясни мне кое-что, Бобби, – сказал Пайпер Килгору, когда они проходили через Длинную галерею.

Имя Бобби

– Да, Пайпер? О чем вы хотите узнать, сэр?

Стюарт Пайпер предпочитал, чтобы к нему обращались только по фамилии. В сопровождении Килгора и двух далматинцев на поводке он прошел мимо картин Гейнсборо, Уоттса и Стаббса с изображением лошадей и направился в Большой салон. Там он остановился и достал из кармана старинный ключ. Потом снял миниатюру Гейнсборо, вставил ключ в отверстие в обшитой панелями стене и повернул его. Часть дубовой обшивки, которая на самом деле являлась потайной дверью, распахнулась, открывая потрясающую комнату без окон. Тут находилось логово Пайпера, его личное пространство. За все годы работы Килгора пускали туда всего пару раз.

Это было роскошное убежище. Обшитое темным дубом, обставленное глубокими диванами с кисточками и несколькими изящными антикварными предметами мебели. Здесь пахло дымом сигар и полиролем. Огромная люстра свисала с украшенного богатой росписью потолка над красивым кофейным столиком. Серебряные напольные канделябры с белыми незажженными свечами стояли по обе стороны от большого камина, в который, казалось, только что сложили поленья и хворост. Килгор знал, что, по словам босса, несмотря на отсутствие окон, тут было предусмотрено достаточно много вентиляционных каналов.

Однако настоящим вау-фактором комнаты была принадлежащая Пайперу коллекция картин в стиле fête galant – жемчужина в короне его собрания живописи. Двенадцать полотен в золоченых рамах висели на стенах, над каждым горела лампа. А больше всего для владельца значили три из них: «Весна», «Осень» и «Зима» Жана-Оноре Фрагонара.

Несмотря на небольшой размер, они занимали целую стену. Картины располагались на значительном расстоянии друг от друга, хотя между «Весной» и «Осенью» оставалось, пожалуй, слишком много свободного места.

– Видишь этот промежуток, Бобби? – Пайпер бросил на подчиненного холодный взгляд.

Глаза его были цвета высокопрочной стали. Какие бы гены ни унаследовал Пайпер, в его родословной явно не хватало предков, наделенных чувством юмора. Его костюм в угольно-белую полоску, как всегда, выглядел свежевыглаженным и почти наверняка утром побывал под утюгом – гардеробом босса занимался дворецкий Уилсон. Отец Пайпера, букмекер на скачках, умерший от эмболии, когда Пайперу исполнилось восемнадцать, на смертном одре дал ему один совет: «Всегда будь в костюме и при галстуке, сынок. И тогда тебя будут воспринимать всерьез».

«Старик должен был добавить: „Тебя также будут воспринимать всерьез, если ты живешь в доме с двадцатью двумя спальнями“», – подумал Пайпер, потому что в его случае так и было. И правда, люди воспринимали «мутанта» (как он себя называл) с реконструированным лицом действительно очень серьезно. Те люди, которые были ему нужны.

С раннего детства, сколько Пайпер себя помнил, он был одержим двумя страстями: историей и картинами старых мастеров. Когда мать, любившая искусство, впервые сводила его в Королевский павильон и Брайтонский музей, а позже они посетили лондонскую Национальную галерею, Лувр и галерею Уффици во Флоренции, картины стали оживлять для него историю. Хорошо это или плохо, но история изменилась с изобретением фотографии и кино. «До тех пор, – часто думал Пайпер, – у нас были только картины, и именно они давали нам представление о том, как на самом деле выглядело прошлое». Искусство было увлечением всей его жизни и стало источником его огромного богатства.

Идея пришла ему в голову в долгие темные месяцы реконструктивной хирургии. У него была масса времени на размышления. Пока медики занимались его лицом, Пайпер формировал свою жизнь. Строил планы, грандиозные планы. И тут его озарило.

Надо забыть о тяжелой работе отца – о долгих часах, которые тот проводил на улице в любую погоду, собирая данные у своих помощников, о необходимости делать молниеносные расчеты, – возможно, букмекерство и приносило приличный доход, но никогда не делало старика по-настоящему богатым. Подобно тому, как грабежи, наркоторговля и прочая дребедень означали лишь сиюминутные деньги в кармане и годы за решеткой, если ты облажался. Пайпер понял, что есть другой бизнес, который объединит две его страсти – историю и искусство.

Мошенничество, приносящее богатую добычу. Очень богатую. Что он и доказал в течение последующих сорока лет. Он разыскивал работы старых мастеров, исчезнувшие в периоды исторических потрясений. Те, что были похищены, спрятаны или закрашены, чтобы скрыть их истинную сущность в беспокойные времена – например, в эпоху революций или бесчисленных войн. Библиотека в его доме была полна документов, подробно описывающих существование оригинальных работ и их происхождение. А также их вероятное местонахождение в наши дни. Эту документацию Роберт Килгор собирал для него и усердно изучал.

Килгор считался известным и почитаемым экспертом по старым мастерам. Он много лет работал консультантом в крупнейших аукционных домах мира, включая «Сотби» в Нью-Йорке и «Кристи» в Лондоне. Он стал основным экспертом для арт-дилеров и страховых компаний, когда они пытались определить подлинность картины. И никто совершенно не подозревал, что имеет дело с законченным мошенником.

Роберт Килгор, с его безупречной внешностью, обаянием джентльмена с американского Юга и энциклопедическими знаниями, был человеком, которому все доверяли. И он в полной мере пользовался этим, с тех пор как начал сотрудничать с Пайпером.

Килгору поручали провести экспертизу, и каждую картину он отвозил мастеру-копиисту из Брайтона Дэниелу Хегарти, по праву считающемуся лучшим фальсификатором в мире; Килгор оставлял себе подлинник и возвращал владельцу подделку, неотличимую от оригинала. Он поступал так, будучи уверенным: аукционный дом, частный коллекционер или Национальная галерея, которые впоследствии приобретут фальшивку, меньше всего захотят подтверждения того, что их раритет не является настоящим.

За последнее десятилетие репутация Килгора пошатнулась. Методы экспертизы становились все более совершенными, и с их помощью удалось разоблачить ряд важных работ, ранее признанных им оригинальными. Один за другим престижные дома стали втихую отказываться от услуг Килгора. Но Пайпер по-прежнему высоко ценил эксперта. Он знал, что копия кисти Хегарти становилась не только неопределимой, но даже еще более аутентичной, чем сам оригинал.

Благодаря услугам Роберта Килгора, а также собственной обширной сети, за последние сорок лет Пайпер нашел или украл, мало перед чем останавливаясь, утраченные картины в Аргентине, Бразилии, Испании, Австрии, Германии, Швеции, Голландии и других странах, а также здесь, в Великобритании. Многие оригиналы он выставил на аукцион, но некоторые сохранил – либо

«Видишь этот промежуток, Бобби?»

Сколько раз, подумал Килгор, Пайпер говорил об этом пробеле на стене? Это была навязчивая идея босса. Он напоминал ребенка, который требует купить ему вожделенную игрушку и уже готов закатить истерику.

Они все еще стояли перед тремя картинами Фрагонара, и Пайпер не сводил глаз с пустого места на стене. «Осень» и «Зима» были приобретены за бесценок у продажного французского адвоката, занимавшегося торгами, которые организовывали судебные исполнители по завещаниям. Он попросил Килгора определить ценность этих полотен, украшавших стену скромного дома во французском городе Нанте. «Весну» Пайпер приобрел более жестоким способом.

– Бобби, ты знаешь разницу между пятью и пятьюдесятью миллионами фунтов? – поинтересовался Пайпер.

Килгор недоуменно покачал головой.

– Вы меня озадачили, босс. Сорок пять миллионов? – предположил он, решив отшутиться и заставить босса расслабиться, хотя и догадывался, что затея обречена на провал.

Обе собаки смирно сидели у ног хозяина. Погладив каждую по голове, Пайпер изрек:

– Бобби, твой ответ – сорок пять миллионов – почти правильный.

Килгор засиял, его лицо сморщилось.

– Черт побери, я попал в точку! – Он внимательно взглянул на босса в поисках хоть одного признака радости – слабого блеска в глазах или приподнятых уголков губ. Ни того ни другого он не обнаружил.

Пайпер хмуро уставился на него:

– Может, ты и прав с точки зрения математики, Бобби, но ты упускаешь суть. – Он подошел к стене и постучал пальцем по пустому месту. – Вот этот промежуток. Это разница между пятью миллионами и пятьюдесятью миллионами фунтов. Недостающая картина. «Лето».

– Понял вас, босс, – сказал Килгор.

– Она где-то есть, если сохранилась. Единственная пропавшая картина Фрагонара с изображением одного из четырех времен года. Полагаю, она все еще во Франции, но, возможно, она здесь, в Англии, как и третья, которую мы нашли. Если нам удастся заполучить ее, то вместе с четырьмя картинами мы получим сумму в пятьдесят с лишним миллионов. Я уже спрашивал тебя об этом, Бобби, и терпение мое на исходе. Мы ведь найдем ее, Бобби, как ты думаешь?

– О да, босс, – кивнул Килгор. – Мы отыскали «Весну», «Осень» и «Зиму». Найдем и «Лето». Точно найдем. Оно должно где-то быть. По моим предположениям, наверное, скрывается в каком-нибудь доме во Франции. Но да, вы правы, босс. Картина может быть здесь – или где угодно в мире.

Пайпер пронзил его взглядом:

– Я хочу, чтобы она висела на той стене. Найди эту картину. Чего бы это ни стоило. Найди, мать твою!

29. 28 сентября, суббота

Добравшись до старого чумазого универсала «вольво», Гарри и Фрейя поблагодарили обоих охранников, проводивших их на парковку. Один из них, нахальный парень, нес картину. Вручая ее Гарри, он ткнул пальцем в пакет и сказал:

– Не знал, что в «Лидле» можно купить старых мастеров.

– Только в дни специальных акций, – ответил Гарри, улыбаясь во весь рот.

Он словно парил в воздухе – это был сон! Точно, сон! Через минуту он проснется. И все же, когда он положил пакет на траву и стал рыться в кармане в поисках ключей от машины, а двое охранников терпеливо ждали, пояснив, что будут следить за тем, чтобы никто не последовал за ними с парковки, до него дошло: это не сон, а реальность. И так же реальна возможность того, что они с Фрейей могут разбогатеть.

– Черт! – Гарри уронил ключи на землю, встал на колени и поднял их, но все равно его рука дрожала так сильно, что он не сразу сумел нажать кнопку на брелоке.

Наконец замки щелкнули. Он открыл переднюю и заднюю пассажирские дверцы, чтобы немного проветрить салон, а затем на мгновение задумался, куда положить картину. По дороге сюда она лежала в задней секции кузова. Но что, если кто-нибудь въедет в них сзади? Для надежности Гарри пристроил сокровище между передним и задним сиденьями, прижав его двумя подушками, которые Киплинги всегда держали в машине для дальних поездок.

Сев за руль, он еще раз поблагодарил охранников и, пока Фрейя пристегивалась, попытался вставить ключ в замок зажигания. И потерпел неудачу. Пальцы все еще сильно дрожали.

– Боже, я даже не знаю, смогу ли я вести машину, – пробормотал Гарри. – Меня всего трясет!

– Хочешь, я поведу?

– Нет, я… я… дай-ка я… Ну ты поняла. – Он пожал плечами, попробовал вставить ключ и снова промахнулся.

– Пару раз глубоко вдохни, дорогой, – посоветовала Фрейя.

Он сделал очередную попытку завести машину, помня о том, что охранники дожидаются их отъезда, и на сей раз все получилось. Он повернул ключ, и двигатель заработал. Универсал медленно тронулся по кочковатому дерну, пока они не выехали на дорогу и не повернули в направлении Брайтона.

Через несколько минут Гарри взглянул на Фрейю и произнес:

– Представляешь? Невероятно, да? Мы можем стать богатыми – реально богатыми! Мы можем статьмультимиллионерами!

Ее лицо озарила одна из тех улыбок, которые всегда появлялись в ответ на слишком сильные порывы энтузиазма Гарри и которые так раздражали его своей снисходительностью.

– Гарри, тут есть очень большое «если». Ты слышал, что сказал эксперт, мистер Десаута? «Если удастся доказать, что она действительно написана самим Фрагонаром».

– Дорогая, он никогда бы так не сказал, если бы не был в этом уверен.

Она бросила на него косой взгляд:

– Команда «Антикварного развала» должна делать хорошую телепрограмму. Не зря же передача так называется – это именно шоу. Им нужна изюминка, вау-фактор, они хотят, чтобы зрители были в восторге, – ты же видел, как он выжимал из сюжета все, что может показать камера.

– Серьезно?

– Ты не заметил?

– Как бы то ни было, – сказал он с лукавой ухмылкой, – вчера вечером я поставил в холодильник бутылку шампанского, на всякий случай. Думаю, нам стоит откупорить ее, когда мы вернемся домой.

Она покачала головой:

– Давай отложим это. Я не хочу, чтобы мы тешили себя напрасными надеждами. Нам же посоветовали отвезти картину в «Кристи» или «Сотби», где ее как следует изучат и смогут сказать, подлинная она или нет.

– Я планирую сделать это в первую очередь на следующей неделе, – пообещал он.

– А ты сможешь отлучиться с работы? Я думала, у вас дедлайн по перестройке чердака. Разве вас не оштрафуют, если вы не закончите его к следующим выходным?

– Смогу ли я отлучиться? Я

– Поездом?

Он покачал головой:

– Ни в коем случае! Зачем рисковать и делать глупости? Вдруг забуду картину в вагоне или на нее кто-нибудь налетит в толкотне. Я повезу ее на машине. – Он протянул левую руку и сжал ладонь жены. – У меня хорошее предчувствие, любовь моя, очень хорошее. А у тебя?

Фрейя пожала плечами:

– Да, но…

– Но что?

– Знаешь, как говорят, если что-то выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, то, скорее всего, так оно и есть.

– Да? А знаешь, что еще говорят? Держись подальше от пессимистов, у них на каждое решение найдется проблема.

Она высвободила руку:

– Спасибо, Гарри, это не очень приятные слова.

– Я не это имел в виду.

По радио зазвучала песня группы «Вет Вет Вет» «Любовь повсюду».

Гарри прибавил громкость:

– Наша песня!

Ее играли в церкви в день их свадьбы.

Фрейя мимолетно улыбнулась:

– Хорошо, так о чем ты говорил?

Гарри ехал молча, не отвечая, кивая в такт музыке, солнце стояло высоко и светило в зеркала заднего вида. Фрейя, конечно, права, нужно быть осторожным. Но все было так… так… здорово!

– Может, сегодня выпьем по бокалу просекко? – предложил он. – Шампанское оставим на потом, когда все подтвердится, а?

– Ладно, – согласилась она и добавила: – Ну давай предположим, что картина подлинная – просто предположим.

– И?..

– Мы должны отдать ее в руки специалистов ведущего аукционного дома, верно?

– Я думал об этом. И мне интересно…

– Интересно что? – спросила Фрейя.

– Не стоит ли нам придержать ее? Хотя бы на время. Ты же слышала мнение Десауты: если вещь подлинная, то она может стоить пять миллионов, а если является частью серии картин «Времена года», то ее могут оценить в разы дороже – в десять, двадцать миллионов или даже больше.

Она кивнула:

– Идея замечательная, но что же, теперь мы начнем искать остальные три картины, если, конечно, они сохранились?

– Я не знаю. Не знаю, как устроен мир искусства. Но если то, что мы нашли, – оригинал, кто знает, может быть, где-то найдутся и другие три? Вероятно, есть коллекционеры живописи или музеи, у которых есть одна-две эти картины? И возможно, тот, кто заполучил целых три картины, согласится на сделку?

Фрейя покачала головой:

– Ты прав, любовь моя, мы понятия не имеем, как устроен мир искусства. И мы не знаем никого, кто бы это знал.

– Нет, знаем, – возразил Гарри. – Я делал пристройку к его дому в Солтдине и переоборудовал чердак около трех лет назад. Он заплатил нам наличными, причем быстрее всех!

– Дэниел Хегарти? Парень, которому ты звонил по поводу лака для ногтей?

– Ага.

– Но ведь он отпетый мошенник, так?

– Ну, когда-то был, но не теперь. Он считается лучшим копиистом в стране, если не в мире. Он может скопировать любую картину и сделать ее еще более подлинной, чем оригинал. Коллекционеры заказывают ему копии полотен, которые слишком дороги, чтобы их страховать, поэтому они вешают копии в своих домах, а оригиналы держат в банковском хранилище.

– И как он может нам помочь?

– Я часто разговаривал с ним, когда работал в его доме. Хегарти знает мир искусства изнутри. Думаю, именно он нам и нужен.

– Чтобы найти трех других Фрагонаров?

– Может быть, выйдет даже лучше, – пожал плечами Гарри. – У меня есть план. Поверь мне.

– Правда?

– Да.

– Только не говори, что собираешься поручить ему подделку трех других картин!

Он покачал головой:

– Просто доверься мне.

30. 30 сентября, понедельник

Кортеж медленно поднялся на узкий холм, а затем остановился перед патчемской церковью Всех Святых, построенной в тринадцатом веке. Рой Грейс и Клио ехали в черном лимузине за катафалком. На сиденьях позади них расположились Инго и Анетта Липперт – это они опекали Бруно, после того как его мать Сэнди умерла в Мюнхене. Между Анеттой и Инго сидел их сын Эрик, лучший друг Бруно. Липперты втроем прилетели на похороны, и Грейс был очень тронут тем, что они проделали такой путь.

Все были в трауре. Рой Грейс, одетый в темный костюм с простым черным галстуком, крепко сжимал руку Клио. Та тоже была во всем черном, в шляпке с вуалью.

Сестра Грейса с семьей ехала в следующем лимузине, за ними – родители Сэнди, в последней машине – родители Клио и ее сестра Чарли с бойфрендом.

На протяжении всего пути от их коттеджа в Хенфилде Рой молчал, глядя на маячащий перед ним катафалк с маленьким гробом, окрашенным в красно-белые цвета любимой футбольной команды Бруно, мюнхенской «Баварии». Крышка была украшена красными и белыми цветами. Внутри гроба, в котором Бруно отправлялся в последний путь, лежала фотография «Баварии» в рамке, подписанная каждым футболистом: «Для Бруно», – ее каким-то образом раздобыл Инго Липперт. Было и второе фото, тоже в рамке, с автографом местного кумира Бруно Паскаля Гросса[53]. Еще туда положили модель любимой машины мальчика «Порше-911 GT3».

Все происходящее казалось Рою сюрреалистичным. Его сына, о существовании которого он даже не подозревал полтора года назад, сегодня хоронили…

Изначально он хотел нести гроб, но Клио отговорила его, и теперь, оцепенело сидя здесь и изредка поглядывая на два листа формата А4 с напечатанной краткой надгробной речью, он был рад своему решению. В полном смятении чувств, он не был уверен, что сумеет удержаться от рыданий. Он даже сомневался, что ему удастся достойно произнести свою речь. Клио сказала: не важно, если он будет запинаться или плакать, – его все равно поймут. Те из присутствующих, кому хоть раз приходилось бывать на его месте, знают, как это тяжело.

И черт возьми, все это действительно было тяжело вынести… Гораздо, гораздо тяжелее, чем похороны его отца, а потом матери, – те хотя бы прожили достаточно долго, а бедняге Бруно было всего одиннадцать лет.

Эту церковь выбрали, потому что именно здесь они с Сэнди обвенчались, здесь же отслужили по ней панихиду и похоронили ее тоже здесь, на красивом кладбище за храмом. Позже, после службы, Бруно положат в могилу на участке рядом с матерью.

Действующий викарий церкви Всех Святых любезно разрешил их другу и человеку, который

Посмотрев направо, через боковое окно, Грейс удивился: толпа, собравшаяся на травянистом холме у церкви, была гораздо больше, чем он ожидал.

Директор похоронного бюро Томас Гринхайзен, в черной шляпе и фраке, открыл заднюю дверцу со стороны Клио, и она выскользнула наружу; за ней последовал Грейс, щурясь от неожиданно яркого утреннего солнца, затем вежливо подождал, пока Липперты тоже выйдут. Служащие похоронного бюро в одинаковых костюмах распахнули дверцы других лимузинов, и, когда все пассажиры оказались снаружи, Гринхайзен подал знак Рою и Клио идти за ним.

Толпа, казалось, выросла еще больше. Люди почтительно замерли по обе стороны дорожки. Грейс едва поднимал на них глаза, шагая бок о бок с Клио к главному входу в церковь. Сюда пришли коллеги и друзья, среди которых он заметил Майкла и Викторию Сомерс и их дочь Джей – его крестницу, выглядевшую поразительно взрослой.

Поднимаясь по дорожке, он увидел справа на заборе зеленый знак дефибриллятора. Оживляют мертвых, подумал он.

Когда они подошли к крыльцу, где по обеим сторонам стояли служители в головных уборах, Рою вручили брошюрку с распорядком церемонии. Он сжимал ее в руке, пока их вели по пустынному нефу норманнского храма и указывали места на передней скамье. Сухой, еле уловимый запах затхлости навевал множество противоречивых воспоминаний. Они с Клио посторонились, пропуская вперед семью Липперт, сначала Анетту, потом Эрика и, наконец, высокого обаятельного Инго, который, остановившись, сжал плечо Грейса и торжественно, но ободряюще улыбнулся.

Следующей прошла на место Клио, рядом с ней сел Грейс.

Трое немцев тут же преклонили колени в молитве, к ним присоединилась Клио. Рой не знал, что сказать Богу, позволившему его сыну умереть, и рассеянно скользнул глазами по церковной брошюрке.

С обложки на него смотрел улыбающийся Бруно – Грейс вспомнил, что сам фотографировал сына у высокой южной стены стадиона «Амекс». Они посещали вместе много матчей, и Бруно был очень увлечен новой футбольной командой, за которую начал болеть.

Грейс уставился на снимок. Светлые волосы мальчика, как всегда, лежали безукоризненно, он стоял в своей сине-белой форме «Сигалс», гордо выпрямившись и заложив руки за спину, и сиял так, словно стадион принадлежал ему.

Ниже были напечатаны его имя, дата рождения и дата смерти.

Смерть, подумал Рой.

Последние двадцать лет его карьеры были связаны со смертью.

Он отстегнул генуфлекторий[54] и опустился на колени, но не потому, что отличался религиозностью, а потому, что слышал, как за спиной снуют люди, и не хотел даже случайно встретиться с кем-нибудь взглядом.

Закрыв ладонями лицо и прикрыв глаза, чтобы не видеть ничего вокруг, он стоял на коленях и размышлял. Жизнь – тонкая нить. Мы считаем свое существование само собой разумеющимся, но оно может оборваться в одно мгновение. Он вспомнил, как двое дорожных инспекторов, с которыми он дружил, рассказали ему о двух смертельных авариях, происшедших на неделе. В обоих случаях водитель, ехавший в одиночку по прямой дороге в сухой день, вырулил на встречную полосу перед грузовиком и мгновенно погиб. Последующее расследование показало, что обе жертвы за мгновение до смерти писали текстовые сообщения.

А Бруно, по словам очевидцев, вышел из школы в середине дня, на перемене, и через несколько минут выскочил на шоссе прямо перед «БМВ». В этот момент он смотрел в свой телефон.

Грейс попросил Эйдена Гилберта, сотрудника отдела цифровой криминалистики, проверить мобильный Бруно и выяснить, чем же он так увлекся, что не заметил мчащийся наперерез автомобиль. Спустя три недели, вчера вечером, Гилберт позвонил и сообщил, что, перед тем как попасть под колеса «БМВ-i8», Бруно рыскал в Интернете. Подробный отчет Гилберт обещал прислать позже.

Теперь Грейс вспоминал свой последний разговор с сыном в то роковое утро, когда он высадил его из машины у ворот школы. Странный, как и многие другие разговоры с ним.

«Тебе не кажется, что образование – это шутка? Я могу узнать из „Гугла“ больше, чем мне может рассказать любой учитель».

Грейсу понадобилось время, чтобы осмыслить это. Ему самому не особенно нравилось учиться в школе, и его успеваемость расстраивала родителей, так как ему с трудом удалось сдать основные экзамены на самый низкий проходной балл.

«Скажи им, что думаешь, не стесняйся. Скажи, чему, по-твоему, они должны тебя учить!» – ответил он.

Бруно засомневался: «Серьезно? Ты правда так думаешь?»

«Конечно. Будь смелее. Помни, страх убивает мечты скорее, чем неудача».

Бруно выглядел озадаченным. «Мечты? А разве есть смысл о чем-то мечтать? Посмотри на мою мать. Она тоже много о чем мечтала, но все ее мечты разбились вдребезги, и склеить эти кусочки было уже невозможно. Жизнь отстой, и школа тоже».

И на этом разговор закончился. Бруно выскочил из машины и побежал в школу. Два часа спустя он лежал в коме.

Грейс снова сел на скамью. Судя по нарастающему гулу разговоров, в огромном старинном здании, должно быть, уже полно людей, но у суперинтенданта не хватало решимости обернуться и посмотреть на них. Он был еще не готов к этому.

Неожиданно в колонках зазвучала песня Белинды Карлайл «Небеса – это место на земле». По шороху на задних рядах он понял, что все встают. Они с Клио долго обсуждали, какая музыка лучше подойдет для службы, и даже поинтересовались у Эрика, что любил слушать Бруно, и Эрик сказал, что это была его любимая песня. Пожалуй, странный выбор для мальчика его возраста, но Грейс уже давно перестал удивляться по поводу предпочтений сына. Он поднялся вместе с Клио и Липпертами.

Медленно, совершенно не в такт звучавшей музыке, они обернулись и увидели, как в церковь во главе траурной процессии входит преподобный Смейл, громко, нараспев читая строки из Библии со словами надежды и утешения. За ним несколько гробоносцев в головных уборах несли маленький, украшенный цветами гроб.

Они установили его на постамент, и по мере того, как музыка стала стихать, торжественно удалились по проходу, при этом Гленн Брэнсон бросил на Грейса мимолетный ободряющий взгляд.

Затем преподобный Смейл, облаченный в черную сутану и белый стихарь, поднялся на кафедру и обратился к прихожанам:

– В этот печальный день позвольте мне поприветствовать вас в церкви Всех Святых. Храм полон людей, и это поистине великая дань любви и уважения к Бруно. Рой и Клио попросили меня, чтобы сегодняшняя церемония была скорее благодарственным чествованием короткой жизни

Едва прислушиваясь к словам псалма «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться», Грейс постарался еще раз прокрутить в голове свою надгробную речь. До выхода на кафедру его отделяли два пункта программы – стихотворение крестницы и гимн «Пребудь со мной», – и он уже чувствовал дурноту от страха. Как, черт возьми, он собирается пройти через это?

31. 30 сентября, понедельник

Когда орган заиграл последний куплет гимна, Рой почувствовал, как Клио крепко сжимает его руку. Он встал, прошел несколько ярдов до кафедры и поднялся по ступенькам.

Много лет назад один его наставник посоветовал: произнося речь, нужно искать в аудитории пару дружелюбных лиц и сосредоточиться на них.

Но, положив свои записи на пюпитр, Грейс был так близок к слезам, что не решался посмотреть на прихожан. Наконец, когда музыка стихла, он рискнул и поднял глаза. Церковь была переполнена; те, кому не хватило места, толпились за рядами и в проходах. Стояла полная тишина. Грейс быстро обшарил собравшихся взглядом, безуспешно пытаясь найти Брэнсона. Он заметил главного констебля Лесли Мэннинг, а также нового исполняющего обязанности помощника главного констебля Ханну Робинсон, директора школы Бруно, отставного адвоката Мартина Аллена, который дал Грейс и Клио несколько дельных советов по юридическим вопросам, связанным с переездом Бруно в Англию. И вдруг его охватило смятение.

На последнем ряду сидел Кассиан Пью.

Грейс еще раз присмотрелся. Показалось ему это или нет?

Пью изобразил понимающую улыбку. Грейс тут же сердито отвернулся.

Какого черта этот ублюдок здесь делает?

Совершенно выбитый из колеи, оглядывая заполненные людьми проходы, он наконец нашел Гленна – тот вместе с Шивон и Норманом сидел сразу за семьей Клио.

Тишина казалась оглушительной. Рой почувствовал, как подергивается мышца под правым глазом. В воздухе витало ожидание, и на многих лицах читалось сочувствие. Все были готовы ждать. У него была уйма времени. Уйма времени, чтобы все испортить. Он сделал глубокий вдох, затем еще один и уставился в текст речи. «Сосредоточься! – приказал он себе. – Просто сосредоточься. Не торопись». Он снова посмотрел в сторону Гленна, но не сразу смог найти его. И тут же увидел его, увидел его обеспокоенный взгляд. Увидел его добрые глаза и улыбку, говорившую: «У тебя все получится». И он начал, осознавая, что голос звучит нервно и неуверенно:

– Американская поэтесса Майя Энджелоу сказала: «Я поняла: люди забудут, что́ ты сказал, забудут, что́ ты сделал, но никогда не забудут, что́ ты заставил их почувствовать». – Он сделал паузу. – Бруно был поистине необыкновенным молодым человеком, постоянно бросавшим вызов нашим предубеждениям относительно многих аспектов нашей жизни и человеческого бытия. Совсем еще ребенок, в некоторых отношениях он был мудрее многих людей намного старше его. Не знаю, чего бы он мог достичь, если бы остался в живых, но у меня есть ощущение, что он мог бы стать по-настоящему великим человеком. Или, по крайней мере, как он однажды сказал своему директору, – просвещенным диктатором!

Он улыбнулся, его слова вызвали смех.

Когда прихожане замолчали, Рой Грейс продолжил:

– Незадолго до того злосчастного утра, когда я в последний раз отвез Бруно в школу, мы разговаривали о музыке. Он сказал, что ему нравится местный исполнитель Рэг-н-Боун Мэн, а любимая песня – «Какая ты есть»[56].

Голос Грейса дрогнул, его глаза наполнились слезами. Он промокнул их носовым платком, пробормотал извинения, затем сделал несколько глубоких вдохов, после чего заговорил, иногда запинаясь:

– Бруно не был странным в общепринятом смысле этого слова. Но за то короткое время, что нам с Клио посчастливилось провести с ним, у нас сложилось впечатление, будто он стремится найти свое место на каком-то более высоком уровне. Мы оба надеемся, что теперь он нашел его, нашел тот высший план, нашел те сокровища, которые искал. Я подозреваю, что так оно и есть.

Грейс кивнул Смейлу, и через несколько мгновений из колонок зазвучала песня «Какая ты есть».

Схватив листы с текстом речи, Грейс сошел с кафедры и, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, вернулся к своей скамье, где его ожидала теплая одобрительная улыбка Клио.

32. 30 сентября, понедельник

Служба закончилась песней Боба Дилана «В дуновении ветра», – по словам Эрика, Бруно любил ее слушать.

Томас Гринхайзен и другой распорядитель похорон торжественно шествовали по проходу бок о бок, за ними следовали Рой и Клио. Грейс смотрел прямо перед собой, изредка слегка кивая в знак признательности кому-нибудь из друзей или коллег. Он искал Кассиана Пью, хотя понятия не имел, что скажет, когда доберется до этого самодовольного подонка. Какого черта он здесь забыл?

Но когда они миновали последний ряд деревянных скамей, то место, где, как показалось Грейсу, сидел бывший помощник констебля, пустовало. Его там не было. Или Грейс прошел мимо него и не заметил?

Снаружи, как и планировалось заранее, они с Клио встали неподалеку от крыльца, чтобы поприветствовать и поблагодарить всех пришедших проститься с Бруно. Но когда скорбящие начали выходить на яркий солнечный свет, он отвлекся и стал со злостью думать о Пью, посмевшем явиться на эту церемонию и,

Его размышления прервала главный констебль, представшая перед ним в полном парадном облачении, – светловолосая женщина с добродушным лицом и теплым взглядом, в котором при необходимости могла блеснуть сталь. Рой и Клио пожали ей руку.

– Это была прекрасная надгробная речь, Рой. Я очень сожалею о вашей утрате, – сказала Лесли.

– Очень хорошо, что вы смогли прийти, мэм.

– Мы одна семья, Рой, вы же знаете. Возможно, в наше время это еще более значимо, и все мы поддерживаем друг друга не из чувства долга, а просто потому, что хотим этого. – Посмотрев на обоих, она добавила: – Если я могу чем-то помочь кому-то из вас, просто позвоните, и конечно, Рой, можете свободно располагать своим временем, чтобы уладить дела. – Ее слова звучали искренне, и Грейс поблагодарил ее.

– Вы, наверное, заняты, мэм, но после погребения у нас дома будут предложены напитки и закуски – адрес и схема проезда указаны на обратной стороне брошюры с расписанием.

Она улыбнулась:

– Спасибо. У меня через час конференц-связь с Национальным советом начальников полиции. Если совещание не затянется, я постараюсь прийти.

Следующей к супругам подошла Эмма-Джейн Бутвуд из команды Роя, затем – Гленн Брэнсон, который обнял своего друга и, прижавшись щекой к его щеке, произнес полушепотом:

– Ты очень хорошо справился, приятель.

Рой Грейс закрыл глаза, сдерживая слезы. В этот момент он почувствовал, что любит Гленна еще больше прежнего.

– Спасибо, – прошептал он.

– Серьезно, если я откину полуботинки раньше тебя, – что, как я понимаю, маловероятно из-за твоего преклонного возраста, – обещаешь сказать обо мне напоследок что-нибудь хорошее?

– Ты вправду хочешь, чтобы я рассказал всему миру, что ты собой представляешь?

– Ну да, если подумать, наверное, не стоит.

Брэнсон двинулся дальше в сопровождении Шивон Шелдрейк и Нормана Поттинга. Затем Грейс встретил своего старого коллегу Дика Поупа и его жену Лесли. Это они сообщили ему о том, что Сэнди, вероятно, живет в Мюнхене, – им показалось, что они увидели ее там во время отпуска.

Следующими были Рэй Пэкхем, бывший гуру отдела по борьбе с преступлениями в сфере высоких технологий, ныне переименованного в отдел цифровой криминалистики, и его жена Джен, работавшая диспетчером скорой помощи.

– Мы очень сожалеем о твоей утрате, Рой, – сказал Пэкхем.

Зная, что у них недавно умерла собака, бигль по кличке Хадсон, Грейс ответил:

– И я соболезную вам. Хадсон был удивительным персонажем.

– Да-а… – протянул Рэй Пэкхем. – Толстый воришка. Однако мы его любили.

Джен кивнула:

– Он был добродушным, но ужасно жадным!

Следом за супругами Пэкхем по ступенькам спустились эксперт по походке Гайдн Келли и его гражданская жена, чье имя Грейс вечно забывал. И сейчас не мог вспомнить – Эмма или Джемма?

Он еще раз пригласил всех выпить и закусить в шатер с подогревом, специально установленный рядом с их коттеджем.

Наконец вереница выходящих из храма людей закончилась, и к Грейсу почтительно подошел Томас Гринхайзен:

– Вы готовы к погребению?

Рой повернулся к Клио, та кивнула.

– Да, – сказал он.

А некоторое время спустя, когда те же четверо гробоносцев, что внесли маленький гроб в церковь, вышли с ним обратно, Рой Грейс почувствовал себя самым одиноким человеком на свете.

33. 1 октября, вторник

Гарри Киплинг въехал на своем заляпанном «вольво» на площадку перед домом и припарковался между столь же грязным пикапом «тойота-хайлюкс» и сверкающим «Фиатом-500» Фрейи. Ей нравился этот автомобильчик, прозванный ею «Даффи» из-за желтого цвета, напоминающего о нарциссах[57], и она содержала его в чистоте, в отличие от двух рабочих лошадок мужа, ни одну из которых тот не мыл, сколько себя помнил.

Пока он возился с ключом от входной двери, та открылась, и на пороге появилась обеспокоенная Фрейя в джинсах и водолазке.

– Дорогой, уже половина девятого, я ждала, что ты приедешь несколько часов назад. Все в порядке?

Гарри, сияя улыбкой, как Чеширский кот, поцеловал ее, а затем спросил:

– Шампанское все еще в холодильнике?

– Что происходит и где картина?

Он вошел в дом и закрыл за собой дверь. Пахло жареной рыбой.

– Где картина? – повторила она. – Почему не позвонил? Я уже боялась, что ты попал в аварию.

– Хотел удивить тебя новостями, любимая.

Она бросила на него исполненный сомнения взгляд:

– Я звонила тебе четыре раза, а ты не отвечал.

– Извини, но тебе придется мне поверить!

– Где картина? – снова спросила она.

– Она в безопасности, не волнуйся!

Он снова поцеловал ее и прошел в кухню. Открыв дверцу шкафа, он достал два высоких стеклянных бокала, поставил их на столешницу, подошел к огромному холодильнику и взял бутылку «Тэтенже», которая там охлаждалась.

– Гарри… – произнесла Фрейя с раздражением, однако не могла удержаться от усмешки. – Давай уже рассказывай, черт возьми!

В ответ он поставил бутылку рядом с бокалами, снял фольгу и проволоку. Взяв чистое кухонное полотенце, он обернул горлышко бутылки, с некоторым усилием откупорил ее и разлил шампанское по бокалам.

– Как Том?

– В своей комнате. Он поужинал раньше. Сахар начал снижаться.

Гарри отнес бокалы на кухонный стол. Затем он пододвинул стул и указал на него Фрейе:

– Сядь и послушай.

Все еще сомневаясь, она села.

Он поднял бокал:

– Похоже, мы действительно можем стать мультимиллионерами!

– Как? – спросила она, почти неохотно поднимая свой бокал и делая глоток.

– Сегодня утром я отнес картину в отдел оценки «Сотби» на Бонд-стрит, и эксперт, которая приняла меня, очень разволновалась. Она изучала оборотную сторону холста почти так же тщательно, как и лицевую. Я пробыл там три часа, в течение которых эксперт показала картину коллегам, сделала несколько телефонных звонков и поискала информацию в Интернете. Она спросила, могу ли я оставить картину на пару дней, чтобы на нее взглянул один джентльмен, который будто бы является экспертом номер один по Фрагонару в Великобритании, но я не согласился.

– Почему?

– Об этом чуть позже. Она сказала, что, если наше приобретение является оригиналом «Лета» Жана-Оноре Фрагонара, а по ее мнению, это похоже на правду, то картина будет стоить около пяти миллионов фунтов. Эксперт привела в пример две недавние продажи Фрагонара, и в одном случае цена значительно превысила эту цифру!

– Нам не нужны такие деньги, Гарри.

Он нахмурился:

– Что значит «не нужны»?

– Ну, нам и так хорошо – или ты думаешь по-другому? У нас есть все, что нам нужно. Мы есть друг у друга,

Гарри насупился еще сильнее:

– И что, если бы у нас было намного больше денег, это создало бы проблемы? С тем же успехом мы могли бы выиграть в лотерею, верно?

Фрейя пожала плечами:

– Я читала в журнале статью о победителях лотерей – о том, как мало людей становятся счастливыми в результате выигрыша. В основном огромные суммы разрушали их жизнь.

– Ладно, мы можем отдать эти деньги на благотворительность – или часть из них, во всяком случае. Мы могли бы оставить себе достаточно, чтобы больше не беспокоиться о деньгах, – разве это не хорошо? Ты постоянно твердишь, что в наши дни преподавать тяжело, как никогда прежде, и тебя напрягают все эти правила о том, как можно и как нельзя обращаться с детьми. А я тоже в постоянном стрессе из-за своих клиентов, особенно меня достала чертова работа в Стейнинге. Мы могли бы купить дом в Испании и показать миру два средних пальца.

– А Тома просто бросить тут? И оказаться среди кучки пьяных экспатов, которые проводят время, переходя из одного бара в другой?

Он потянулся к ней и коснулся ее руки:

– Эй, в чем дело, что тебя так тревожит?

Фрейя сделала большой глоток шампанского, почти осушив бокал. Гарри снова наполнил его.

– У меня был очень напряженный день. Мне пришлось иметь дело с разгневанным родителем двенадцатилетнего мальчика, который совершенно распустился и запугивал своих одноклассников. И вдобавок ко всему – хотя, возможно, мне это только кажется – я думаю, что кто-то следит за мной.

– Что?

– Как я уже сказала, это может быть просто игрой воображения, однако повод для опасений у меня есть. Сегодня утром я везла Тома в школу Варндин и заметила в зеркале «рейнджровер». Затем темный «рейнджровер», не знаю, тот же самый или нет, сопровождал меня до школы днем, а потом обратно домой – этот автомобиль проехал мимо, когда я свернула на подъездную дорожку, и поднялся по Мэки-Кресент.

Моментально заволновавшись, Гарри спросил:

– Ты записала номер?

– Нет, я была так потрясена, что ничего не соображала. Может быть, это все ерунда, воображение разыгралось. Я даже не уверена, что эти две машины были одного цвета. – Она слабо улыбнулась. – Наверное, у меня просто паранойя.

Гарри кивнул, задумавшись. Эпизод «Антикварного развала» еще не показывали в эфире. Лишь немногие из присутствовавших на мероприятии слышали, как оценил картину искусствовед, а кроме того, тот не гарантировал ее подлинность. И вряд ли кто-то мог успеть передать информацию о некоем шедевре своим контактам после поездки Гарри в Лондон. Как бы то ни было, некоторое время картины не будет в их доме.

– Думаю, мы оба сейчас нервничаем. Но если ты снова заметишь эту машину, постарайся рассмотреть номер.

– Постараюсь. Так где же теперь картина?

– Помнишь я упоминал Дэниела Хегарти, да?

– Фальсификатора.

Гарри засиял:

– Именно он и является частью моего плана.

Фрейя в свою очередь нахмурилась:

– Да? Может быть, ты объяснишь, что собираешься делать?

– Думаю, тебе понравится мой план, – сказал он, наполняя оба бокала. – Очень понравится.

34. 2 октября, среда

Рой Грейс намеревался проводить больше времени дома с Клио и Ноем, особенно по выходным. Семья никогда не была так важна для него, как сейчас, особенно с учетом скорого рождения малыша. Рою нужно было пересмотреть свои приоритеты и научиться отделять работу от домашней жизни, оставляя за порогом впечатления от повседневного насилия, с которым он сталкивался.

Но Суссекс с его очагами преступности – Брайтон-энд-Ховом, Кроли, Гастингсом и некогда спокойным и респектабельным Уэртингом – переживал нечто вроде эпидемии зла. Настоящим бедствием был рост преступлений с применением холодного оружия – Грейс успел повариться в этом котле во время командировки в лондонскую полицию, – теперь же резня докатилась и до Суссекса, и в последнее время в округе зафиксировали целый ряд ножевых ранений, три из которых оказались смертельными, а вчера вечером в центре Брайтон-энд-Хова снова была поножовщина, и в результате пострадавший подросток оказался в больнице в критическом состоянии.

Помимо рядовых преступлений, которыми иногда занималась его команда, серьезной проблемой быстро становилось относительно новое отвратительное правонарушение – незаконное разведение собак. Те же организованные преступные группировки, что контролировали бо́льшую часть поставок наркотиков в Суссекс и прилегающие к нему графства Кент, Суррей и Гэмпшир, теперь стояли за этим новым прибыльным, мерзким и при этом очень легким бизнесом.

Легким, потому что, в отличие от огромных усилий, которые прилагались к борьбе с наркотиками на всех уровнях, до недавнего времени о бизнесе на щенках мало кто знал, на это выделялось мало средств, а все, кто привлекался к ответственности, получали ничтожно малые сроки по закону об охране животных. Но, к счастью, ситуация начала меняться благодаря Королевскому обществу по защите животных от жестокого обращения. Действия инспекторов общества привели к двум успешным судебным преследованиям за незаконное разведение щенков в других регионах Англии по обвинению в сговоре с целью мошенничества, что влекло за собой гораздо более суровое наказание в виде десяти лет лишения свободы.

Жестокость по отношению к братьям нашим меньшим была одной из немногих вещей, приводивших Роя Грейса в бешенство. Группа по расследованию особо тяжких преступлений в графствах Суррей и Суссекс в тесном сотрудничестве с Королевским обществом по защите животных отслеживала ситуацию и составляла досье на подозреваемых, однако никаких серьезных арестов в Суссексе пока не производилось. Тем не менее с благословения главного констебля, которая сама была любительницей собак, Грейс поручил двум детективам связаться с нынешним сотрудником отдела по борьбе с преступлениями в сельской местности, сержантом Томом Картером, базирующимся в Мидхерсте, и вместе с ним контролировать обстановку.

Кроме того, Роя не оставляли мысли о трудностях в отношениях Гленна и его невесты Шивон. Дня два Гленн вроде бодрился, заверяя, что все улажено и свадьба все-таки состоится. А в пятницу вышел «Аргус» со статьей Шивон, и Грейс понял, что его коллегам будет неприятно ее читать.

Гленн признал, что сорвался, – они с Шивон снова поспорили о статье и семейных приоритетах. Она заметила, что комментарии, если он их прочтет, удивят его. Многие поддерживали полицейских, соглашаясь с тем, что в организации, насчитывающей около пяти тысяч человек, обязательно найдутся паршивые овцы, но это не делает полицию Суссекса морально несостоятельной. В общем, по словам Гленна, он понял, что был излишне резок и ему следует просто оставить Шивон в покое – пусть занимается своей работой. Это были нелегкие выходные, но, похоже, пара находилась на пути к

Сидя за столом в конференц-зале, Рой наблюдал, как собирается его команда.

Гленн улыбнулся ему, кивнул в знак того, что у него все в порядке, и занял свое обычное место.

Но кто удивил Грейса, так это Норман Поттинг – он явился первым, держа в руках папку и кружку с дымящимся то ли чаем, то ли кофе, и выглядел очень важным.

– Доброе утро всем, – произнес Грейс. – Это третье совещание по операции «Холст», которая началась как ревизия, но теперь превратилась в повторное расследование. Джек и Полли, я поручил вам допросить Арчи Гоффа – как все прошло?

– Мы встретились с ним в тюрьме Льюиса вчера днем, сэр, – начал детектив-сержант Александер. – Пришлось ждать несколько дней – он настаивал, чтобы ему дали адвоката. Однако в итоге, несмотря на его присутствие, Гофф был весел и разговорчив. – Александер повернулся к Суини, кивнувшей в знак подтверждения, и продолжил: – Он открыто заявил, что его конек – антикварное серебро, георгианское и викторианское, ювелирные украшения и, конечно, наличные. Картины он не брал никогда, разве что пару раз «под заказ» – ему платили за то, чтобы он похитил конкретные полотна. Говорит, что не смог бы отличить Рембрандта от детской раскраски по номерам. Но это его характеризует – он не гений, если вы понимаете, о чем я говорю, босс.

– Я помню, как лет пятнадцать назад ездил арестовывать его, – сказал Норман Поттинг. – Парень точно не семи пядей во лбу. Я слышал, что на суде он сослался на два взаимоисключающих алиби.

Несколько человек из команды улыбнулись.

– У него не было ни одного случая насилия при ограблении, сэр, – добавил Александер. – Убийство Портеуса – явно не его modus operandi[58].

– Значит, мы можем его исключить? – спросил Грейс, поочередно глядя на Джека и Полли.

– Также у него было алиби, – сказала она. – Он захватил с собой свой пятилетний дневник. Там записано, что в тот вечер он ужинал с дочерью в ресторане «Пиноккио» в Брайтоне по случаю ее дня рождения, а позже провел с ней весь вечер дома.

– «Пиноккио»? – вставил Норман Поттинг. – А у Арчи нос не вырос, когда он это рассказывал?

Полли, улыбаясь и поглаживая свой нос, сообщила:

– Мы потом поговорили с его дочерью, которая учится в ветеринарном колледже при Университете Суррея, и она это подтвердила.

Гленн Брэнсон поднял взгляд:

– Они же не сидели в «Пиноккио» до глубокой ночи. Полли, эта женщина смогла подтвердить, что ее отец не выходил из дому после их возвращения?

– Ну, она сказала, что хорошо помнит тот вечер, потому что никогда раньше не видела отца таким пьяным. По ее словам, она сама выпила немало, но он вообще оторвался по полной, и таксист чуть не отказался их везти, опасаясь, что отца сейчас стошнит на заднее сиденье. В итоге он отключился по дороге домой, и ей пришлось помочь ему добраться до кровати.

– Мог притворяться, – предположил Поттинг.

– Она вполне разумная молодая женщина, – возразила Полли Суини. – Честно говоря, даже удивительно – при таком-то папаше. Думаю, она бы заметила, если бы он притворялся.

– Полагаю, мы можем пока исключить его из подозреваемых, но не полностью вычеркивать, – кивнул Грейс. Он повернулся к Стэнстеду. – Люк, как продвигается работа с местными арт-дилерами?

– Я передал детали Полли, и мы связались с большинством из них, – покачал головой Стэнстед. – Некоторые были так любезны, что дали контакты других дилеров. Осталось проверить еще несколько, но пока никому не предлагали эту картину. Все сказали, что запомнили бы Фрагонара, поскольку это крайне редкий случай. Полли также проверила все компании, занимающиеся распродажами вещей при переезде, – кто-то иногда отправляет свои находки на некаталогизированные аукционы, однако никому не попадалось ничего подобного.

– Спасибо, – сказал Грейс и обратился к Александеру: – Джек, какие успехи у ювелиров?

– Я обхожу ювелирные магазины, отделения «Кеш конвертерс» в Суссексе, Гэмпшире, Суррее и Кенте, а также все ломбарды, – ответил Джек. – Ищу и «Ролекс сабмаринер», и обручальное кольцо. Пока ничего, но у меня еще есть несколько пунктов в списке.

– Норман, твое задание –следовать за той машиной. Что скажешь? – спросил Грейс.

Поттинг ухмыльнулся, важно выпятил грудь:

– Ну что ж, шеф, у меня есть прогресс. Нынешняя владелица подозрительного «ауди», миссис Джо Диллан из Хейвордс-Хита, которая работает бухгалтером на фрилансе и финансовым управляющим, любезно разрешила нам забрать машину. Мне удалось уговорить гараж «Кэффинс» предоставить ей автомобиль на время, так как ей нужен транспорт для встреч с клиентами.

– Молодец, – прокомментировал Грейс.

– А теперь, шеф, самое интересное! – Поттинг просиял от удовольствия и оглядел коллег, чтобы убедиться, что все внимательно слушают. – «Ауди А-шесть», который был на ходу в ночь на четверг, пятнадцатого октября две тысячи пятнадцатого года, являлся тогда последней моделью, оснащенной передовыми технологиями. Среди бортовых систем мониторинга есть умные датчики подушек безопасности. Они способны определить по положению передних сидений в момент удара и давлению на них примерный рост и вес водителя и пассажира. У нас пока не вся информация, но уже известно, что обе подушки безопасности сработали, что указывает на присутствие двух человек в машине в момент столкновения. – Он сделал паузу, чтобы дать всем осознать услышанное. Заглянув в свою открытую папку, он продолжил: – Рост водителя оценивается между шестью футами и шестью футами двумя дюймами. Пассажир, предположительно, немного ниже. Я жду уточненных данных.

– Какого роста Арчи Гофф? – спросил Грейс. – Мне кажется, он довольно высокий.

– Значительно выше шести футов, около шести футов четырех дюймов, – ответила Полли Суини.

– Значит, это дополнительный аргумент в пользу его исключения, – сказал Грейс.

– Думаю, да, шеф, – согласился Поттинг. – У меня также есть данные бортовой навигационной системы «ауди», которые показывают все перемещения автомобиля с момента угона до аварии и того момента, когда он был брошен. Тут все становится еще интереснее.

35. 2 октября, среда

К Норману Поттингу теперь было приковано всеобщее внимание.

– Темно-зеленый «Ауди А-шесть», об угоне которого заявила владелица Моника Теслер, в ночь на вторник, тринадцатого октября две тысячи пятнадцатого года, или ранним утром в среду, четырнадцатого, был сразу же отогнан по адресу неподалеку от Блатчингтон-роуд в Хове, где простоял до одиннадцати вечера четверга, пятнадцатого октября. После этого «ауди» переместился на Тонгдин-авеню, остановившись вблизи дома Портеусов. Точное местоположение нам неизвестно, но оно было менее чем в ста ярдах от их дома. – Явно довольный собой, он окинул всех взглядом.

– Возможно, ждали, пока Чарли Портеус вернется домой, – предположил Грейс.

– Именно так, – подтвердил Поттинг.

– Что еще вернее указывает на то, что это была целенаправленная атака, а не

– Совершенно верно, шеф, – согласился Поттинг. Он пробежал глазами по записям, а затем зачитал: – Согласно данным бортовой навигационной системы, машина покинула окрестности дома Портеусов в ноль часов пятьдесят одну минуту. Система также предоставила данные о ее ускорении и скорости. Машина резко рванула с места стоянки неподалеку от дома Портеусов, преодолев четыреста метров за тринадцать целых одну десятую секунды. Именно в этот момент Джо Ли, который занимается выгулом собак и присматривает за домами, и заметил ее.

– В пятьдесят две минуты первого, – уточнил Гленн Брэнсон, взглянув на свои заметки.

– Что мы знаем о месте возле Блатчингтон-роуд, где машина провела предыдущие двадцать четыре часа, Норман? – спросил Грейс.

Поттинг излучал неприкрытую радость:

– Ну что ж, шеф, интрига закручивается все больше и больше. Навигационная система указывает, что «ауди» находился на Рэглан-стрит, неподалеку от Блатчингтон-роуд. Эта улица – зона резидентской парковки, а значит, если бы машина простояла там весь следующий день, ее бы оштрафовали. Я проверил – никаких штрафов на эту машину или на использованные поддельные номера выписано не было. Но… – Тут он поднял палец вверх. – Там есть пять гаражей, и мне показалось вероятным, что «ауди» стоял в одном из них, – логично убрать машину подальше от улицы и чужих глаз. Я провел кое-какие проверки с помощью Люка, касательно зарегистрированных владельцев этих гаражей. – Он сделал паузу, чтобы глотнуть чая. – Сюрприз-сюрприз, они принадлежат человеку, хорошо нам известному, – Рикки Шарпу.

Грейс нахмурился:

– Рикки Шарп? Этот проходимец? Он же древний как мир – неужели еще жив?

– Жив-здоров, шеф, по состоянию на двенадцать тридцать вчерашнего дня, – ответил Поттинг. – Я застал его за пинтой «Харви» в «Королевском Альбионе» на Чёрч-роуд. Он все еще в здравом уме, чертовски хитер. И волосы у него все еще кудрявые, правда уже совсем седые.

– Ну он, конечно, будет осторожничать, учитывая, сколько времени провел за решеткой, – съязвила Велвит Уайльд.

Рикки Шарп был представителем четвертого поколения одной из самых печально известных криминальных семей Брайтона. В свое время Шарпы являлись крупными игроками в сфере рэкета и контролировали наркоторговлю во многих клубах города. Но в последние годы они потерпели поражение в войнах за территорию и уступили свои позиции китайским и албанским группировкам, а сам Рикки, стареющий рецидивист и пьяница, почти не попадал в поле зрения полиции. Ему принадлежало несколько убогих помещений, где периодически находили дешевые бордели или незаконных мигрантов, но он всегда притворялся невиновным и благодаря хитроумному адвокату обычно выходил сухим из воды. Полиции также было известно, что Шарп подрабатывал мелким скупщиком краденого.

– Ну и что он сказал, Норман? – поинтересовался Грейс. – Что-нибудь полезное?

– Сначала велел проваливать и заявил, что он не стукач. Но когда я намекнул, что за информацию можно получить денежное вознаграждение из полицейского фонда, он встрепенулся. Можем ли мы ему что-нибудь предложить, шеф?

– Как думаешь, сколько ему нужно?

– Да хватит и пятисот фунтов.

– Надо будет согласовать это с помощником констебля, – кивнул Грейс.

Он с облегчением вспомнил, что ему больше не нужно подстраиваться под Кассиана Пью, – того пришлось бы долго уговаривать, чтобы он одобрил платеж информатору по давнему нераскрытому делу. Рой надеялся, что с Ханной Робинсон, сменившей на посту Кассиана, будет проще.

– Что-нибудь еще?

– О да! – Поттинг сиял, словно давно ждал этого момента. – В компании «Харпер Шоу», куда отдел по расследованию ДТП отправил автомобиль, обнаружили кое-что, и это может быть очень полезным. Похоже, двое болванов в «ауди» явно не знали о технологической начинке машины. У одного из кретинов был активен блютус на его телефоне.

– Илиихтелефоне, Норман, – вмешалась Уайльд с ударением на местоимении.

– Именно так, – раздраженно буркнул Поттинг.

– Что подтверждает мою давнюю точку зрения, Норман, – заметил Грейс. – Большинство преступников хитры, но, к счастью для нас, интеллект у них подкачал.

– С этим я согласен, шеф. Бортовая система «ауди» выкачала все номера из телефона этоголица, – продолжил он, подчеркнуто обращаясь к Уайльд. – Сам телефон не был зарегистрирован на какого-либо пользователя, явно одноразовый, и в списке контактов было всего тринадцать номеров. Я передал их Эйдену Гилберту из отдела цифровой криминалистики, и он смог сопоставить три номера с именами. – Поттинг взглянул на свои записи. – Первое имя, что неудивительно, – Рикки Шарп. Второе – Йорма Махланен.

– Скользкий Финн? – удивился Брэнсон.

– Он самый, – подтвердил Поттинг.

– Забавно, как его имя всплывает то тут, то там. У него куры денег не клюют, – добавил Брэнсон. – Может себе позволить коллекционировать искусство.

– А известно, на чем он сделал деньги? – поинтересовался Джек Александер.

– Вряд ли легально, судя по слухам, – сказала Полли Суини. – Прозвище Скользкий ему подходит.

– Мы давно за ним следим, – вмешался Люк Стэнстед. – Полли права, этот парень скользкий как угорь. Каждый раз, пытаясь проследить источник поступления денег, мы упираемся в глухую стену. Но когда-нибудь он, конечно, даст маху.

– Третье имя – Стюарт Пайпер, – продолжил детектив-сержант.

– Стюарт Пайпер? – Грейс сдвинул брови. – Мне это ни о чем не говорит. Мы его знаем?

Поттинг покачал головой:

– Полиция Суссекса – нет, шеф. Но я выяснил, что он есть в списках Интерпола. Живет в Суссексе, недалеко от Хоршема. Крупный коллекционер и арт-дилер. Специализируется на старых мастерах – к этой категории относится и пропавший Фрагонар. Говорят, Пайпер очень богат – состояние нажил, разыскивая и продавая утерянные исторически значимые работы.

Люк Стэнстед поднял руку:

– По просьбе Нормана я проверил Пайпера, сэр. В полицейских архивах нашел только одно – в тысяча девятьсот семьдесят девятом году он стал жертвой гомофобного нападения. Его жестоко избили, покалечив на всю жизнь. Троих напавших потом арестовали, осудили за причинение тяжких телесных повреждений и посадили.

– Хорошая работа, Люк. Отыскал что-нибудь еще? – задумчиво кивнул Грейс.

Стэнстед отрицательно покачал головой.

– Отлично. – Грейс одобрительно посмотрел на него, поблагодарил и повернулся к Поттингу. – Есть мысли, почему Интерпол им заинтересовался?

– Я пытался выяснить, шеф, но пока безрезультатно. Связался с Людвигом Вальдингером – нашим старым контактом в Вене. Он обещал скоро ответить.

– Может, тебе стоит встретиться со Стюартом Пайпером, Норман? – предложил Грейс.

– Я уже связался, шеф. Оказывается, у Пайпера есть дом на Барбадосе, и он туда уехал. Если хотите, могу слетать туда и поговорить. – В голосе Поттинга зазвучала надежда.

– Думаю, подождем, пока он вернется в Англию, – сухо оборвал его Грейс.

– Но это может занять пару недель, шеф.

Грейс усмехнулся:

– Как бы мне ни хотелось отправить тебя в отпуск на Барбадос за счет налогоплательщиков, Портеус мертв уже четыре года. Думаю, подождем.

Поттинг потупился и пробурчал:

– Просто предложил.

– Ценю

36. 20 октября, воскресенье

– Начинается! – провозгласил Гарри Киплинг, опускаясь рядом с Фрейей на диван перед телевизором.

Их лучшие друзья Джим и Кэти Морган устроились на другом диване, развернувшись к экрану. Даже Том придвинул стул и снял наушники, собираясь смотреть передачу. В руках у всех были наполненные до краев бокалы с просекко. Еще в пятницу ассистентка с Би-би-си предупредила, что выпуск «Антикварного развала» с участием Киплингов выйдет раньше из-за изменений в сетке вещания.

Джим, лысеющий мужчина с пивным животом (на который он поставил бокал), владел крупной фирмой по производству стеклопакетов. Его хрупкая жена Кэти работала в центре для детей с особенностями развития.

– Слышишь, как эксперт аж присвистнул, Гарри? – Джим возбужденно тыкал пальцем в экран. – Что это на тебе? Дембельский прикид твоего старика?

Кэти приложила палец к губам и шикнула, переводя взгляд с телевизора на картину, висевшую справа от нее, на стене гостиной.

Когда Оливер Десаута сосредоточился на холсте, поставленном на мольберт, и начал говорить, Джим кивнул в сторону настоящей картины:

– Надеюсь, ты как следует застраховал это, Гарри?

Гарри покачал головой:

– Пока нет. Решим после подтверждения подлинности.

– Тогда страховка будет стоить целое состояние, – вздохнула Фрейя.

– Но сегодня это увидят миллионы! – Джим нарочито округлил глаза. – Ты не боишься грабителей?

– Уже заказал сигнализацию, замки на окна и камеры наблюдения, – пожал плечами Гарри.

– Профессионалу это не помеха, дружище, – фыркнул Джим.

– Тише! – Кэти снова шикнула на него. – Смотрим!

– Я бы после эфира не держал такую ценность дома…

– Джим, заткнись! Давайте смотреть, а? – прикрикнула на них Кэти.

Воцарилось молчание. Все уставились на экран.

37. 20 октября, воскресенье

«Бывают десятилетия, когда ничего не происходит, и недели, за которые проходят десятилетия».

Эта цитата Ленина, которую Рой Грейс вычитал пару недель назад в журнале «Уик», засела у него в голове. Как назойливый мотив, от которого не избавиться. И эти последние недели точно подтверждали правоту сказанного.

Как всегда, вечные инь и ян, то черная, то светлая полоса в жизни… Рой Грейс никогда не был особо религиозным, и тем не менее порой ему казалось, будто незримая рука, протянутая с небес, иногда в мгновение превращает твою жизнь в дерьмо, а иногда предлагает «печеньки».

Он все еще горевал о смерти Бруно. «Печенькой» от судьбы стал арест его прямого начальника – помощника главного констебля Кассиана Пью, который последние два года старательно превращал жизнь Грейса в сущий ад.

Он видел, как Пью увезли в неприметной черной машине в сопровождении двух коренастых детективов из столичного Бюро по профессиональной этике. Теперь Кассиана ожидало внутреннее дисциплинарное разбирательство и, вероятно, уголовное дело за торговлю служебной информацией.

И все же Грейс был далек от того, чтобы погрязнуть в самодовольстве при мысли о грядущей участи Пью – увольнении из полиции и тюремном сроке. Последнее для полицейского было бы кошмаром – заключенные приравнивали копов к педофилам и стукачам, верша над ними свой суд. Его разжалованный коллега Гай Батчелор отделался легким испугом, попав в открытую тюрьму Форд (категория Д). Пью, возможно, повезет меньше.

Однако Грейс не обольщался – во-первых, потому, что знал, насколько Пью хитер. Если он сумеет отвертеться от обвинений, он вернется и будет мстить – добивать Грейса. Во-вторых, как бы он ни ненавидел Пью за все свои адовы муки, тот все же был человеком. И мысль о том, что он, Грейс, разрушил его карьеру и будущее, вызывала уколы вины – иррациональные, но назойливые.

Но сейчас жребий был брошен. Следовало забыть о сомнениях и сосредоточиться на ближайших задачах – смириться со смертью Бруно, разобраться с ворохом нераскрытых дел и, надеясь на счастливые перемены, подготовиться к свадьбе Гленна Брэнсона. Ведь Грейса приглашали стать на ней шафером, если уж дело до этого дойдет.

Он знал, что лучший способ справиться с болью после гибели Бруно – погрузиться в работу. Так он и делал, если жизнь подкидывала неприятные сюрпризы. Но баланс между службой и личной жизнью тоже был важен, особенно сейчас, когда в семье ожидалось пополнение. Как детективу, занимающемуся расследованием убийств, ему было не дано воскрешать мертвых, однако тем, кто потерял близких, он мог помочь обрести хоть какое-то утешение и желание жить дальше. И надо сказать, следственная группа по операции «Холст» добилась определенного прогресса в повторном расследовании убийства арт-дилера Чарли Портеуса. Скоро он сможет официально сообщить помощнику главного констебля о возобновлении расследования. Убийцы Портеуса все еще на свободе, и Грейс жаждал привлечь их к ответственности. Возможно, тогда вдова убитого Сьюзан и его дети смогут смириться с утратой.

Летом они с коллегами, поглощенные двумя крупными делами, отложили начало ревизии нераскрытых дел. Теперь же появилось окно, однако не только это подстегивало Грейса, – его не покидала уверенность, что это убийство он может раскрыть. И он действительно хотел этого, прекрасно понимая, что данный случай требовал щепетильности. А то как бы дров не наломать, ведь покойный был замешан в нестандартных и, мягко говоря, сомнительных сделках с произведениями искусства.

Грейсу не хватало одного звена. Того, которое помогло бы расколоть крепкий орешек. Но сегодня вечером нужно было выбросить все из головы и расслабиться. Бессонница мучила его месяцами, а в недавно прочитанной книге о сне советовали отключаться от работы задолго до наступления ночи. На этой неделе его не назначали дежурным старшим следователем, и воскресный вечер как нельзя лучше подходил для того, чтобы последовать совету. Сидя с Клио на диване перед телевизором с тарелкой сырного ассорти, винограда, яблок и орехов и бокалом красного вина (на который с завистью поглядывала беременная Клио), они смотрели «Антикварный развал» – их любимую передачу. Эфир только начался.

Пухлый мужчина средних лет с гордостью демонстрировал впечатляющую коллекцию игрушечных полицейских и аварийно-спасательных автомобилей «Динки» и «Корги» – все они были с оригинальными коробками. Эксперт шоу по этим игрушкам, одетый в фиолетовый пиджак, указал на автомобиль «мини-панда», бледно-голубой с белым.

– Я ездил на такой, когда поступил на службу! – воскликнул Грейс. – Боже, я прекрасно помню эти машины!

– Если приходилось участвовать в погоне, от них, наверное, было мало толку, да? – спросила Клио.

Он покачал головой:

– Нет, речь не о погоне, идея была в том, чтобы патрулировать микрорайоны в автомобилях вместо дозоров бобби. С этого и начался упадок.

– Упадок?

Он кивнул:

– Со дня отмены пеших патрулей преступность внутри микрорайонов начала расти. Когда я был на стажировке, мы обходили определенный участок, знакомились с людьми в районе, завязывали

– Кажется, ты ездил в «панде», когда получил первое серьезное задание? – сказала она с усмешкой, желая его подколоть. – Не забыл свой первый срочный вызов? Что это было – вроде что-то связанное с бассейном, насколько я помню? И мой бравый солдат справился с этим по-мужски!

– Да-да! – усмехнулся он в ответ, прекрасно помня тот случай.

Шла первая неделя после испытательного срока, и едва он надел форму полицейского, как пришлось вытаскивать осла из бассейна.

В этот момент на телеэкране вместо игрушечных машинок возникла картина на мольберте, и внимание Грейса мгновенно переключилось на нее.

Перед изысканным, явно старинным полотном в роскошной раме, с изображением юных влюбленных в пышных нарядах, стояла пара лет сорока пяти. С ними беседовал эксперт, в котором Грейс узнал завсегдатая «Развала» Оливера Десауту.

Женщина была в сарафане с цветочным узором и широкополой соломенной шляпе; мужчина, очевидно супруг, с буйной каштановой шевелюрой и в мятом кремовом льняном костюме, напоминал репортера из фильма пятидесятых годов. Лица обоих выражали почти щенячий восторг и нетерпение, столь характерные для участников подобных шоу. Все они жаждали услышать волшебное заключение эксперта о том, что им принадлежит великая ценность, и надеялись, что отныне – ведь это возможно! – их жизнь столь же волшебным образом переменится.

И тут экстравагантно одетый Десаута спросил:

– Знакомы ли вы с работами Жана-Оноре Фрагонара?

Рой Грейс резко выпрямился, едва не расплескав вино в бокале.

– Черт! – вырвалось у него. – Ну ничего себе!

– Что? – не поняла Клио.

Но он, не отвечая, наклонился вперед и застыл, словно прикованный к экрану.

38. 20 октября, воскресенье

Обливаясь потом на шестой миле пробежки, Пайпер был вне себя от негодования: его телефон надрывался, отвлекая от трансляции сериала на экране перед беговой дорожкой; трели звонка заглушали саундтрек к четвертому эпизоду третьего сезона «Игры престолов». Наконец Пайпер покосился на дисплей и увидел, что его внимания добивается Роберт Килгор. Сбросив звонок, он продолжил тренировку, пробежал семь миль, финишировал на восьмой, отклонил еще три вызова от Килгора, после чего добросовестно выполнил трехминутные расслабляющие упражнения.

Затем он сошел с тренажера, сделал привычную растяжку, выпил холодной воды из кулера и стал размышлять, перезвонить Килгору сейчас или подождать до утра.

Телефон заверещал снова. Взмокший и уставший Пайпер резко ответил:

– Чего тебе, Бобби? У тебя должно быть чертовски важное дело, чтобы звонить в воскресенье вечером.

Голос с мягким акцентом южных штатов произнес:

– Дело важное, босс. Очень важное. Вы рядом с телевизором?

Килгор прекрасно знал, что у начальника телевизоры были практически в каждой комнате, включая туалеты.

– Зачем?

– «Антикварный развал».

– С чего бы мне смотреть это дурацкое шоу? Любоваться на толпу хреновых лохов, которые думают, что нашли что-то ценное на чердаке или в сумочке своей покойной бабки?

По-прежнему невозмутимо Килгор объяснил:

– Я думаю, вам стоит посмотреть сегодняшний выпуск. Начните прямо сейчас, включите повтор передачи. А потом перезвоните.

– Что за бред? Брось эти чертовы игры, Бобби. Что там?

– Решение вашей математической задачи. Помните ту, что вы мне задали, сэр? Несколько недель назад. Вашу загадку, сэр.

– Я не загадываю загадок.

– Прошу прощения, но в сентябре вы загадали мне одну. Спросили, знаю ли я разницу между пятью миллионами и пятьюдесятью миллионами фунтов? Вспомнили?

– И?..

– У вас на стене три картины Фрагонара: «Весна», «Осень», «Зима». Ничего не припоминаете?

– М-да. Вроде того.

– Посмотрите сегодняшний выпуск «Антикварного развала» в повторе или «Ай-плеере». Потом перезвоните, не важно, во сколько. Мне сегодня будет не уснуть, да и вам, думаю, тоже.

– Я всегда сплю как младенец.

– После просмотра передачи вряд ли это получится. Поверьте. Судя по всему, вы проведете эту ночь без сна.

39. 21 октября, понедельник

Около двух часов ночи Рой Грейс был разбужен жалобным визгом, раздавшимся где-то поблизости, – вероятно, лиса схватила добычу – и яростным лаем Хамфри. Обеспокоенный тем, что лиса могла проникнуть в курятник, хотя теперь тот был хорошо защищен, Грейс накинул халат, сунул ноги в тапочки и вышел из дому, кликнув пса. Однако в курятнике царила тишина. Наверное, пострадал какой-то несчастный кролик.

Едва Рой начал задремывать, как завопил Ной – ему приснился кошмар. Клио успокоила сына и уложила рядом с собой. С этого момента Рой лежал без сна почти до самого утра, во всяком случае, так ему казалось сейчас, когда он смотрел на умное металлическое кольцо-трекер, которое Клио подарила ему на прошлый день рождения для отслеживания шагов, качества сна и прочих показателей.

Без пяти шесть утра, а он как огурчик. Чертовски свеж и бодр. Клио и Ной крепко спали. Сейчас, на позднем сроке беременности, ее акушер-гинеколог советовал ей спать как можно больше.

Грейс закрыл глаза, пытаясь снова заснуть. Затем, спустя, как ему показалось, добрых полчаса, хотя по часам прошло всего семь минут, он сдался, как можно тише выбрался из постели, чтобы не разбудить Клио и сына, и, притворив за собой дверь, направился в ванную. Потом проверил данные о своем сне в приложении на телефоне.

Общее время сна: 4.10

Эффективность: 50%

Качество отдыха: требует внимания

Быстрый сон: 24 минуты

Глубокий сон: 32 минуты

Черт возьми! Спасибо, «Антикварный развал»! Впереди долгий день, много встреч, а он почти всю ночь глаз не смыкал. Грейс решил поступить, как всегда при стрессе, – отправиться на пробежку с Хамфри.

Через полчаса на вершине Даунса, освещенной лучами рассвета, Грейс почувствовал себя лучше. Он бежал в ровном темпе, поглядывая на резвящегося рядом довольного пса, и размышлял о вчерашнем выпуске «Развала» – о паре с картиной, при виде которой эксперт Оливер Десаута очень оживился. Не утверждая, что это оригинал, он дал понять, что, возможно, так и есть.

Владельцы выглядели довольно обыкновенно. Они рассказали Десауте, что купили картину на барахолке, а потом под верхним слоем обнаружился другой. Грейс не думал, что они лгут, – зачем? Если бы они были мошенниками, то вряд ли стали бы светиться в шоу.

Оливер Десаута объяснил, что картина может быть одной из четырех давно утерянных работ Жана-Оноре Фрагонара, посвященных временам года. Художник создал их за десятилетие до

Чарли Портеус был убит после того, как объявил о картине, которая, по его мнению, могла принадлежать к той серии Фрагонара и называться «Весна».

«Антикварный развал» – одна из популярнейших телепередач, ее смотрят миллионы. Мог ли убийца Чарли Портеуса увидеть тот выпуск? А если нет, мог ли его увидеть кто-то из окружения преступника? Нужно срочно найти владельцев картины и допросить их. Не только для того, чтобы выяснить, каким образом она им досталась и правду ли они сказали на шоу. Важнее другое: если картина подлинная, как их защитить? Завтра он первым делом займется этим вопросом.

Когда он вернулся домой и вошел с Хамфри через калитку в сад, недавно приобретенный задиристый петух, которого Клио прозвала Билли Большие Яйца, громко закукарекал.

– Давай, Билли! – крикнул Грейс. – Но не связывайся со мной, потому что я куда больший сукин сын, чем ты можешь себе представить!

40. 21 октября, понедельник

В 8:15, высадив сына у дома его друга, откуда мальчики могли дойти до школы пешком, Фрейя застонала от досады: из-за дорожных работ движение по привычному маршруту к месту ее работы было затруднено. Она могла бы срезать путь через тихие улочки Патчема, чтобы избежать пробок в час пик.

Вместо этого пришлось свернуть на Сарренден-Кресент и направиться к Лондон-роуд. Она застряла у поворота, все больше нервничая, пока плотный поток машин, направлявшихся в Брайтон, полз перед ней рывками, и никто не удосужился пропустить ее.

– Давайте же! – воскликнула она, стуча ладонью по рулю. – Пропустите меня, это вас вообще не задержит!

Медленно подавая свой маленький «фиат» вперед и бросая вызывающие взгляды на каждого встречного водителя, она вдруг заметила в зеркалах машину. Черный «рейнджровер».

Фрейя замерла.

В тот же момент автобус остановился, вежливо дав ей выехать. Помахав рукой в знак благодарности, Фрейя резко рванула через перекресток, убедилась, что слева достаточно места, и повернула направо, нажав на газ. Но «рейнджровер» тоже рванул за ней, сидя у нее на хвосте.

«Кто ты, черт возьми?»

Ее нервы напряглись до предела. Пару секунд она раздумывала: может, остановиться, заставив преследователя проехать мимо, и записать его номер, как советовал Гарри? Но круговая мини-развязка в конце Карден-авеню была совсем близко. Белый фургон уже выехал на нее, и Фрейя нагло рванула вперед, проскочив у него перед носом. В ответ раздался гневный гудок. Затем она свернула к Патчему, а водитель фургона, прежде чем взять влево, яростно мигнул фарами и просигналил еще раз.

В зеркалах снова отразился «рейнджровер», который мгновенно сократил дистанцию и чуть ли не нависал сзади. Фрейя попыталась разглядеть водителя, но в салоне было темно. Лишь силуэт в кепке – вот все, что она смогла различить. Впереди тянулась почти неподвижная вереница машин, подползавших к большой кольцевой развязке у Милл-роуд. Когда Фрейя замедлилась, внедорожник резко затормозил, словно намеренно отставая.

Она попыталась прочесть номер в зеркале, но тут заметила, что транспортный поток впереди замер. Вдавив тормоз в пол, Фрейя заблокировала колеса – шины взвизгнули, а сама она чуть не врезалась в такси.

– Господи Исусе, спокойно, – прошептала она, сжимая руль.

Ее трясло. Она пыталась собраться с мыслями. Чтобы доехать до своей школы, ей нужно было свернуть направо на кольцевой развязке. Если «рейнджровер» тоже повернет направо, это станет еще одним доказательством, что за ней следят. Ей даже захотелось выйти, подбежать к той машине и выяснить у сидящих в кабине, какого черта они за ней едут. Но конечно, могло оказаться, что ее никто не преследует, и тогда она выглядела бы полной дурой. К тому же машины впереди снова тронулись.

Наконец она добралась до развязки. Съехав с нее, она обнаружила, что «рейнджровер» по-прежнему конвоирует ее.

Через несколько сотен метров предстоял еще один выбор – Уэртинг, Льюис или направление к ее школе.

Ей не хотелось, чтобы водитель «рейнджровера» увидел, где она работает. Поэтому Фрейя выехала на трассу A27 и поднялась в гору в сторону кампуса Университета Суссекса и дальше к Льюису, однако у нее был план, если внедорожник продолжит преследование.

«Черт!»

Он так и сделал.

Через милю, как она помнила, был съезд налево, ведущий к очередной круговой развязке. Она свернула туда.

«Рейнджровер» сделал то же самое.

«Да пошел ты!»

Что это за игры? – лихорадочно пыталась сообразить она. Ее хотят запугать? Кто-то выйдет из машины и нападет, когда она остановится? Она бросила взгляд на телефон на соседнем сиденье. Набрать 999 и вызвать полицию?

И что сказать?

«Мм, за мной уже какое-то время едет „рейнджровер“, и, кажется, он меня преследует. По-моему, я вижу его не впервые. А впрочем, не уверена».

Оператор наверняка спросит номер машины, которого она не знает.

Она взглянула на автомобильные часы. 8:42. В девять у нее начинается урок географии. Какие тут могут быть гонки, нужно срочно оторваться от этого ублюдка и добраться до школы. Подъезжая к кольцевой развязке, она уже было отчаялась, и тут ей в голову пришла идея. Есть одно надежное место…

Фрейя резко повернула направо, на следующей развязке воспользовалась вторым съездом налево и понеслась под гору, мимо бывшей штаб-квартиры уголовного розыска Суссекса.

«Рейнджровер» продолжал ехать позади.

Теперь она была уверена, что не ошибается. И радовалась своему плану. У подножия холма она резко затормозила и, не включив поворотник и явно превышая скорость, влетела на парковку супермаркета «АСДА».

«Рейнджровер» последовал за ней.

Гипермаркет открывался рано утром, и в этот час, как Фрейя и надеялась, на парковке было уже довольно много народу. Она сделала круг, миновала заправочную станцию и направилась к самому магазину. «Рейнджровер» ехал, словно привязанный к заднему бамперу ее «фиата». Затем Фрейя увидела свободное место недалеко от главного входа.

«Ладно, крутой парень, шоу начинается. Попробуй атаковать здесь, если осмелишься».

Она резко въехала на парковочное место, заглушила двигатель и с вызывающим видом вышла из машины.

И застыла на месте.

«Рейнджровер» припарковался неподалеку, в следующем ряду, задняя дверца и багажный отсек были открыты. Цветущая аппетитная мамочка в узких джинсах, куртке-бомбере и жокейке, со светлыми волосами, зачесанными назад, деловито раскладывала коляску. Через заднюю дверцу Фрейя увидела в детском кресле малыша, одетого в розовое.

41. 22 октября, вторник

Потягивая крепкий кофе, Грейс посмотрел на часы, затем, как будто для подтверждения, взглянул на циферблат, висящий на стене конференц-зала. 9:01. Он обратился к Велвит Уайльд и Норману Поттингу:

– Вчера я дал вам поручение – найти и опросить

– Да, сэр, – сказала Уайльд. – Мы связались с продюсером Робертом Мёрфи, который, как и следовало ожидать, не хотел называть ничьих имен. Но когда мы объяснили ситуацию и отправили ему сканы наших ордеров, он любезно согласился помочь и сообщил имена владельцев картины: мистер и миссис Киплинг. Он – строитель, она – замдиректора средней школы в Патчеме. Поэтому нам не составило труда найти их адрес на Мэки-Кресент в Патчеме – по совпадению, это предыдущее место жительства бывшего офицера полиции Суссекса Стива Карри и его жены Трейси.

Грейс улыбнулся.

– Мы с сержантом Поттингом вчера ближе к вечеру навестили миссис Киплинг, сэр, – продолжила Уайльд. – Она сказала, что ее муж уехал в Лондон на встречу с представителем аукционного дома. Пока мы с ней разговаривали, никаких известий от него не приходило. Она позвонила ему, пока мы были у нее, но не дозвонилась и оставила сообщение.

– Во сколько это было? – поинтересовался Грейс.

Она посмотрела в свои записи:

– В семнадцать тридцать пять, сэр.

– И с тех пор она ничего нового не сообщала?

– Нет, сэр.

– Что она рассказала вам о картине?

– Она сказала, что ее муж Гарри купил картину на автобарахолке несколько недель назад за двадцать фунтов. Тогда картина выглядела как обычный портрет пожилой дамы, который очень не понравился миссис Киплинг. Муж объяснил, что взял его, потому что ему приглянулась рама, и он подумывал вставить в нее что-нибудь получше. Дома супруги случайно оставили картину под лучами солнца, потому что совсем забыли о ней, – они покупают много всякой всячины на развалах, у них такое хобби. В общем, Киплинги заметили, что часть краски отслоилась, а под ней оказалась другая картина. Муж позвонил знатоку живописи Дэниелу Хегарти, для которого когда-то выполнял строительные работы, и попросил совета, как очистить поверхность от краски…

Поттинг перебил:

– Дэниел Хегарти – старый мошенник! Я ловил его много лет назад за подделку регистрационных документов на машины.

– С тех пор он прошел долгий путь, Норман, – сказал Люк Стэнстед. – Сейчас он считается состоявшимся художником.

Грейс нахмурился и сделал пометку в блокноте.

– Я тоже обращал на него внимание, но не могу вспомнить, когда именно. Спасибо, Люк. – Он кивнул Уайльд, чтобы та продолжала.

– По словам Фрейи Киплинг, они с мужем узнали, что в Суссексе будет проходить выездная передача «Антикварного развала», и решили отвезти туда свое приобретение. Картина, очищенная от верхнего слоя краски, показалась им довольно старой, и они желали уточнить, не представляет ли она какую-либо ценность.

– Вы верите ей? – Грейс взглянул по очереди на обоих детективов.

Поттинг кивнул:

– Да, шеф. Она приятная женщина, я не почувствовал никаких признаков преступной деятельности. Она соответствует надписи на упаковке.

– И какой у нее срок годности? – поинтересовалась Уайльд.

42. 23 октября, среда

Вскоре после пяти вечера Арчи Гофф, как обычно, ужинал, присев на сиденье унитаза. Тальятелле с цыпленком – ну, погребенные под склизкими завитками пасты жилистые комки белка, которые, возможно, когда-то влачили жалкое существование на птицефабрике. На десерт – пропаренный джемовый бисквит и быстро твердеющий заварной крем. Телевизор что-то бубнил, а сокамерник Министр мрачно ковырял пластиковой вилкой вегетарианскую мусаку в контейнере из фольги.

– Ты в порядке, приятель? – спросил Арчи. – Вид у тебя не самый радостный.

– Да, день выдался так себе. Жена подает на развод, а я только что встречался со своим адвокатом, и новости не особо приятные. Говорит, мне повезет, если дадут всего лет десять.

– Блин. Хреново, что так получилось с женой. Ты ее любишь?

Сокамерник пожал плечами, поднял руку и неопределенно повертел ею в воздухе.

– Дети… Меня совершенно не прельщает мысль стать тем отцом, который видит своих детей раз в месяц, ну или как там это дерьмо работает.

– Министр внутренних дел не может задействовать связи?

Тот слабо улыбнулся:

– Очень смешно.

В этот момент в дверях появилась дежурная надзирательница их блока – широкоплечая женщина с короткими волосами, торчащими как колючки. Ее лицо, по обыкновению, ничего не выражало, а голос при обращении к заключенным звучал не грубо, но и не мягко – скорее заторможенно, как у запрограммированного робота.

– Мистер Гофф, – произнесла она, – вы освобождены под залог. Свободны завтра с семи утра. Вещи, изъятые при аресте, вернут тогда же.

Арчи Гофф в шоке уставился на нее:

– Прошу прощения?

– Не слышали, что я сказала?

– Ну да, но у меня вроде нет знакомых, которые могли бы легко выложить пятьдесят тысяч фунтов. Столько составляет мой залог.

– Значит, у вас есть тайный почитатель, – ответила она, вяло улыбнувшись, а затем повернулась и ушла.

– Блин, ну ты везучий ублюдок! – изумился сокамерник. Арчи нахмурился. – Может, твоя половина где-то раздобыла деньжат?

Арчи, погруженный в размышления, ничего не ответил. Он доел свой ужин и поспешил из камеры – позвонить по бесплатному телефону. Все аппараты были заняты, однако спустя пару минут один из заключенных повесил трубку и ушел. Использовав весь свой кредит, Гофф набрал номер Изабеллы.

Нет, сказала та, денег она не нашла, но будет очень обрадована, если он завтра вернется домой.

Выйдя из телефонной будки, Арчи прислонился к стене и задумался. Он был счастлив и вместе с тем встревожен. Его и раньше арестовывали, но почти всегда отпускали под полицейский залог по решению мирового суда. Но теперь судьи передали дело в Королевский суд. Понятно почему, ведь в последний раз он сбежал из открытой тюрьмы Форд.

Пятьдесят тысяч. Это большие деньги. Его освобождение кому-то дорого обошлось. Но кто, кроме Изабеллы, черт возьми, заботился о нем настолько, чтобы раскошелиться на такую сумму?

Он попытался вспомнить всех своих знакомых. Кто из них достаточно богат, чтобы выложить пятьдесят кусков за освобождение старого ворюги? Но самое главное – зачем?

43. 24 октября, четверг

В 9:30 светило солнце, когда Арчи Гофф, не сказать чтобы с обычной бодростью, миновал древние темно-красные тюремные ворота между башнями-близнецами из песчаника, где когда-то, по всей видимости, находилась подъемная решетка, и вышел на свободу. Вернее, свобода была весьма относительной. Условия залога обязывали его отмечаться в полицейском участке Брайтона трижды в неделю с десяти до тринадцати часов и запрещали обращаться за получением документов для поездок за рубеж. Ну да, а он-то собирался прыгнуть в самолет и отправиться кутить на Ямайку, ехидно подумал Арчи.

Он отошел подальше от мрачных викторианских стен тюрьмы и остановился. На нем были мешковатые джинсы, толстовка «Сигалс», легкая куртка-бомбер и кроссовки, в руке – полиэтиленовый

Настороженно оглядев ряд припаркованных машин и горстку людей, казалось ожидавших освобождения других заключенных, Гофф с отточенным мастерством скрутил сигарету и закурил, с наслаждением затягиваясь. Она была сладкой и приятной на вкус. Он сумел прихватить в тюрьму небольшой запас курева. По крайней мере, теперь можно с удовольствием дымить, не боясь быть пойманным и лишенным привилегий, – он снова пристрастился к табаку, пока находился под следствием.

Похоже, его никто не встречал. Изабелла вчера вечером сказала, что будет рада его возвращению. Сегодня днем у нее встреча в Кембридже, но к приходу Арчи она приготовит праздничный ужин из его любимых блюд. Он уже предвкушал застолье, но с еще бо́льшим нетерпением ждал возможности обнять ее. Пожав плечами, Арчи подумал, что в такое солнечное утро он с удовольствием прогуляется по Льюису, сядет на поезд до Брайтона, а затем поедет домой на автобусе. Но когда он двинулся по длинной пологой подъездной дорожке мимо ряда припаркованных машин, впереди появился старый большой бордовый седан «ягуар», остро нуждавшийся в покраске, и, помигав двумя фарами, остановился неподалеку.

Гофф подошел к машине, нахмурившись и гадая, не тот ли это ангел-хранитель, который выложил за него залоговую сумму. И сразу узнал человека за рулем. Копна седых вьющихся волос, луковицеобразный нос пьяницы, румяное, испещренное прожилками лицо, клетчатая рубашка с расстегнутым воротом и шейный платок с узором пейсли. Потянувшись через пассажирское сиденье, Рикки Шарп толкнул дверцу.

Арчи опустился на потертое кожаное сиденье, поставив пакет между коленями, захлопнул дверцу и с трудом пристегнулся, щелкнув замком. Запах в салоне машины был затхлым, будто она многие годы простояла в сыром гараже или сарае. Деревянная приборная панель местами облезла, обшивка пассажирской дверцы отклеилась, как и часть потолочной обивки.

– Не ожидал тебя увидеть, Рикки, – сказал Арчи. – Думал, пришлют лимузин.

– Да? Это версия с длинным салоном. Хочешь сесть на заднее сиденье?

– Не, тут нормально.

Глядя на приятеля, Арчи думал, что с момента их последней встречи тот сильно сдал. Совсем обрюзг Рикки и явно не просыхает.

– Рад тебя видеть, дружище. Тебе там повысили категорию номера? Люкс с видом на море и джакузи? Новый уровень карты лояльности? Таким постоянным клиентам надо сервис подобающий, правда?

– Ага, начать могли бы с сидений на унитазах. Чтобы ужинать приятнее было. Как сам-то?

– Да ничего, перешел на легальное положение – теперь подержанные тачки продаю.

Арчи окинул взглядом потрепанный салон «ягуара»:

– Удачи тебе с этим делом.

Шарп начал разворачивать машину, крутя тонкий руль мясистыми руками. Они были испещрены пятнами, свидетельствующими о нездоровой печени. На пальцах красовались массивные кольца.

– Нравится? Могу тебе скидку сделать, по-дружески.

– Иди к черту. Зачем мне этот драндулет?

– Это классика.

– Ладно. Так в чем дело, Рикки? Это ты внес залог за мое освобождение?

Шарп покачал головой:

– Без обид, Арчи, но, будь у меня такие деньги, я бы не стал ставить на тебя. Я просто посыльный, ясно?

– Посыльный от кого?

Они ехали под уклон в направлении большой развязки, ведущей на трассу A27. Арчи чувствовал вибрацию от биения колес, слышал скрип изношенного подшипника и зловещий гул трансмиссии, когда машина поворачивала.

– Не хватает опилок в дифференциале, Рикки?

– Остроумно.

Слева промелькнул стадион «Амекс», справа – кампус Университета Суссекса. Рычаг коробки передач то и дело выскакивал в «нейтраль», и Шарп грубо вталкивал его на место.

– Пусть он сам представится и все объяснит, Арчи. Сказал же, я тут только посредник.

– Пусть кто представится? – Арчи уловил запах горелого масла. – Эта развалюха вообще доедет куда-нибудь?

– Эй, дружище, тебя когда-нибудь учили благодарности? – Рикки Шарп скроил обиженную мину. – Помнишь, что писали в старых рекламах больших «ягуаров»? «Элегантность, вместительность и скорость».

– И к чему это?

– То, в чем ты сейчас едешь, – живая история автомобилестроения, неуч! Наслаждайся поездкой и хоть спасибо скажи.

– Скажу спасибо, когда пойму, что происходит, и решу, нравится ли мне это.

– Тебе понравится. В этом я не сомневаюсь.

Арчи искоса посмотрел на него:

– А я скажу, в чем янесомневаюсь. Хочешь услышать?

– Валяй.

– Тот, кто внес за меня залог, дал тебе жирный куш. И ты уйдешь с тугим кошельком, а я останусь торговаться с дьяволом.

– Может быть, Арчи. Но запомни: не знаю, кто это сказал, но иногда дьявол бывает джентльменом.

44. 24 октября, четверг

Спустя двадцать минут они ехали вдоль набережной Брайтона. Отлив обнажил обширные песчаные отмели, за которыми открывалась безмятежная синева моря. Отличное утро, чтобы накопать пескожилов для наживки, подумал Арчи, а потом выйти в море на своей лодчонке – той, что он держал на берегу в клубе «Ховские морские черти», – и наловить камбалы, а если повезет, то и морского языка. Может, он так и сделает попозже.

Рикки Шарп свернул на закругленный подъезд «Гранд-отеля» и остановился у главного входа. Швейцар в ливрее шагнул вперед и открыл дверцу перед Арчи.

– Добро пожаловать в «Гранд-отель», джентльмены. Нужна помощь с багажом?

– Просто высаживаю пассажира, – сказал Шарп, выходя из машины. – У этого джентльмена здесь назначена встреча за чашкой кофе. Я только представлю его, потом подожду тут.

Арчи вылез, захватив свой немудреный скарб, а швейцар, мастерски скрыв гримасу при виде его потрепанной одежды и полиэтиленового пакета, замер в почтительном ожидании. Рикки отблагодарил его купюрой – судя по выражению лица швейцара, достаточно крупной, чтобы тот разрешил оставить машину на месте под своим присмотром.

Они прошли через вращающиеся двери и после палящего солнца окунулись в прохладу кондиционируемого холла, миновали стойку регистрации, свернули через лаунж налево и попали на узкую, залитую светом остекленную веранду с видом через дорогу на море. Вдоль стен стояли столики, но заняты были лишь два. За одним молодая пара потягивала что-то вроде коктейля с шампанским (и это в четверть одиннадцатого!), за другим сидел мужчина, и даже если он был самим дьяволом, то выглядел джентльменом с головы до ног.

Судя по виду, ему перевалило за семьдесят. Безупречно уложенные седые волосы, элегантный легкий темно-синий костюм, рубашка кремового цвета

– Роберт Килгор, – произнес Рикки Шарп. – А это Арчи Гофф.

Пожилой господин протянул ухоженную руку с перстнем-камеей «Веджвуд» на мизинце. Арчи уловил запах табачного дыма, – видимо, Килгор недавно выходил покурить.

– Очень рад и, осмелюсь сказать, польщен знакомством, мистер Гофф. Благодарю, что нашли время приехать. – Он говорил медленно, с глубоким акцентом выходца из южных штатов, тепло и учтиво, хотя Арчи почувствовал, что это лишь видимость вежливости и искренности.

– Взаимно, мистер Килгор. – Арчи пожал его крепкую руку.

– Присаживайтесь. Закажу вам кофе. Вы уже завтракали? Попросить принести меню? Здесь отменные яйца бенедикт – очень рекомендую.

Арчи понятия не имел, что это за яйца, но голод давал о себе знать.

– Звучит аппетитно.

Рикки Шарп ухмыльнулся:

– Оставлю вас беседовать наедине. Я буду снаружи, Арчи, – когда будешь готов ехать домой налимузине.

И он ушел, не дожидаясь согласия приятеля.

Килгор поманил официанта, сделал заказ для Арчи, добавив свежевыжатый апельсиновый сок и кофе, затем улыбнулся:

– Мистер Гофф, полагаю, вы сейчас гадаете, что тут происходит. Я прав? – При каждом слове его кадык двигался вверх-вниз на худой индюшачьей шее.

Арчи остро чувствовал себя не в своей тарелке – его затрапезный вид был совершенно неуместен в этом шикарном интерьере.

– Пожалуй, вы недалеки от истины… – ответил он.

Килгор сделал аккуратный глоток кофе, сложил руки на столе и слегка наклонился вперед:

– Что ж, позвольте объяснить, откуда взялись деньги на ваш залог. Я эксперт по французской живописи, а именно по старым мастерам. Вам знаком этот термин? – (Арчи отрицательно покачал головой.) – Знаю, вы только что покинули одно… э-э-э… заведение и вряд ли хотите слушать лекцию по истории искусства. Джентльмен, на которого я работаю, – а поверьте, это джентльмен высшей пробы, – ценитель настоящей живописи. Его коллекция старых французских мастеров – одна из лучших в стране. Вы слышали что-нибудь о художнике Фрагонаре?

Арчи снова мотнул головой.

Килгор взял конверт и извлек из него фотографию картины, сделанную, судя по всему, с экрана телевизора. Снимок был размытым, низкого качества. Присмотревшись, Арчи разглядел двух молодых влюбленных, устроивших пикник в ясный день у озера, слева от них виднелась крылатая статуя.

– Жан-Оноре Фрагонар, как и многие художники до и после него, создал цикл картин, посвященных четырем временам года: весне, лету, осени и зиме. Если я скажу, что на последних аукционах отдельные работы Фрагонара уходили за два миллиона фунтов, а мировой рекорд превышает семнадцать миллионов, это, наверное, объяснит вам интерес моего работодателя к данной картине. Ее показали в прошлое воскресенье в программе «Антикварный развал». Полотно находится у одной пары из Брайтона. Моему боссу требуется качественное фото этой работы.

Арчи нахмурился:

– Качественное фото?

– Позвольте пояснить. Мой работодатель посвятил жизнь поиску и возвращению законным владельцам шедевров искусства, пропавших, украденных, расхищенных на протяжении веков в неспокойные времена, в частности во Вторую мировую, когда нацисты грабили еврейские семьи в Австрии, Германии, Польше, а также во время оккупации Франции. Но это тонкая работа, и ключ к любому произведению – установление его происхождения. – Килгор улыбнулся, обнажив зубы с никотиновыми пятнами, и Арчи заметил желтоватые подпалины на его пальцах.

– И ваш работодатель внес за меня залог в пятьдесят тысяч фунтов только затем, чтобы я получше снял на камеру эту картину? – спросил Арчи.

Килгор уклончиво почесал затылок:

– В общем, да. Он знает, где находятся три шедевра этой серии: «Весна», «Осень» и «Зима». Не хватает только «Лета» – и он уверен, что это именно оно.

– Где сейчас картина?

Килгор вновь улыбнулся:

– Вот тут-то вы и заработаете свои деньги. Нам известно, что вы славитесь умением проникать в дома… – он сделал паузу, – вне зависимости от наличия сигнализации. Не так ли, сэр?

Арчи задержал на нем взгляд, пару секунд раздумывая, прежде чем ответить:

– Ну, у меня есть свои методы.

– Вы также несколько лет работали подмастерьем, а потом мастером-слесарем по замкам? – продолжил Килгор.

– Верно, – неохотно буркнул Арчи.

– Затем, после очередного, скажем так, регулярного пребывания в местах не столь отдаленных, одно из которых вы только что покинули, вы записались на курсы электриков Института Сити и гильдий, со специализацией на охранных системах.

Арчи дождался, пока официант поставит на стол кофе и апельсиновый сок, потом нахмурился и раздраженно бросил:

– Похоже, вам удалось провести расследование. Хотите приз? Выбирайте на средней полочке: пушистую утку, розовую овечку или золотую рыбку в аквариуме?

Килгор растянул губы в улыбке, утратившей дружелюбие и скорее напоминавшей оскал пираньи, нежели любезную улыбку джентльмена. Она стала почти дьявольской, и тон его был соответствующим:

– Мистер Гофф, мой работодатель внес залог не для игр. Он ожидает результата. Давайте сразу отбросим мысль, что это – прошу прощения за выражение – соревнование, у кого струя больше.

– Так может, назовете имя вашего работодателя? – ощетинился Арчи.

– Пока это не ваша забота. Если условия не нравятся, водитель отвезет вас в тюрьму, а мой клиент отзовет залог. Выбор за вами. Вы в деле или нет?

– Выбор невелик… – процедил Арчи с обидой.

– Учитывая ваше прошлое, выбор больше, чем вы заслуживаете, сэр, – ледяным тоном отрезал Килгор.

Арчи взвесил в уме варианты. Он мог бы просто выйти отсюда и отправиться домой. Но угроза, прозвучавшая в голосе Килгора, подсказывала, что это не приведет ни к чему хорошему. А ведь ему так хотелось провести с Изабеллой свободное время перед неизбежным тюремным заключением – его признают виновным, кто бы сомневался.

– Хорошо, – пожал он плечами. – Что именно я должен сделать?

Килгор наклонился вперед, взял коричневый конверт, извлек из него еще несколько фотографий и разложил их на столе, настороженно поглядывая по сторонам, чтобы убедиться, что официанта нет рядом:

– Пожалуйста, взгляните на них, мистер Гофф.

Арчи взял в руки первое фото. Снимок был сделан на улице, которую он сразу же узнал, – вдоль нее выстроились похожие друг на друга дома и бунгало. Они не отличались особой роскошью, но Арчи был знаком район и он знал: все это недвижимость для среднего класса, которая пользуется спросом.

– Узнаете, где это, мистер Гофф?

Он кивнул. В начале своей «карьеры» он обнес несколько таких домов, прежде чем стал специализироваться на грабеже роскошных загородных особняков.

– Да, это Патчем.

Килгор выглядел довольным.

Арчи напрягся:

– Откуда вы это знаете?

– Уверяю вас, мистер Гофф, мой работодатель достиг высокого положения именно благодаря отличной способности искать и добывать информацию. Он выбрал вас, потому что считает: вы лучше всех можете справиться с этой задачей. Пожалуйста, взгляните на следующее фото.

На снимке оказался крупный план углового дома, не такого ухоженного, как прочие. На подъездной дорожке рядом с фургоном были припаркованы «вольво» и «Фиат-500».

– Насколько сложно вам будет проникнуть в этот дом, мистер Гофф? – спросил Килгор.

– Если ваш работодатель, как вы говорите, изучил обстановку, то, полагаю, он знает, какие системы безопасности там установлены, верно?

– О да. За последние три дня все двери и окна были снабжены дополнительными замками. Установлена фальшивая система охранной сигнализации. Кроме того, есть камера видеонаблюдения.

– Городская недвижимость мне не по душе, мистер Килгор. Но я уверен, что этот вариант возможен.

– Что ж, рад это слышать. – Килгор взял со стола кожаную сумку и протянул ее Арчи. – Здесь находится камера с высоким разрешением. Сейчас я проинструктирую вас, какие именно фотографии с картины Фрагонара, находящейся в этом доме, требуется сделать. Кроме того, нужно найти и снять на камеру те вещи, которые могут рассказать нам о семье Киплинг что-нибудь интересное, например финансовые документы – банковские выписки и тому подобное.

– И это все? – спросил Арчи почти недоверчиво. – Вы действительно хотите, чтобы я просто сделал фото? Ничего не украл?

Между тонкими губами Килгора снова показались зубы пираньи.

– На первом этапе – да. – Он похлопал по карманам пиджака, на минуту приняв вид скорее озабоченного, чем самоуверенного дьявола. – Что вы скажете на то, чтобы выйти на улицу и перекурить, пока не принесли завтрак?

45. 24 октября, четверг

Запись в ежедневнике Нормана Поттинга говорила, что Стюарт Пайпер должен был вернуться с Барбадоса несколько дней назад.

Изначально детектив-сержант планировал атаковать его в первый же день после возвращения, надеясь застать Пайпера в уязвимом положении, когда тот будет страдать из-за смены часовых поясов и временно утратит способность ясно мыслить. Однако планы Поттинга нарушила серия медицинских обследований – у него подозревали рак горла, – так что возможность навестить Пайпера появилась только сейчас. Норман вел «форд-фокус» без опознавательных знаков по узкой проселочной дороге, рядом в кабине сидела Велвит Уайльд.

– Ну как там с этим? – протянул он.

– Что? С чем? – резко переспросила она со своим белфастским акцентом.

Хотя в последнее время они стали почти друзьями, она порой недоверчиво относилась к стареющему детективу, абсолютно презирающему политкорректность.

– С ЭКО, с беременностью твоей партнерши.

– Опять не получилось, – мрачно ответила Велвит. – А что показало твое обследование? – Она посмотрела на движущуюся стрелку навигатора. – Но вообще-то, мы уже близки к успеху, – добавила она.

– Вроде как нормально. Как я уже говорил боссу, возможно, это просто полип, который, по словам этого шарлатана-лекаря, можно легко удалить, но нужно еще несколько снимков и все такое.

– Да, здорово, – сказала она. – Это может быть просто полип.

– Надеюсь. – Норман сделал паузу, а затем выдал: – Послушай, не пойми меня неправильно, но если тебе нужен донор, я буду рад предложить свои услуги. Просто чтобы помочь коллеге.

Велвит на мгновение остолбенела, но не от его доброты:

– Да, спасибо, Норман, но в этом нет необходимости. – Она еле сдержалась, чтобы не добавить: «Даже если бы ты был последним мужчиной на земле». А вслух произнесла: – Смотри налево, мы подъезжаем!

Проехав несколько сотен ярдов вдоль высокой, внушительной и явно очень старой каменной зубчатой стены, они достигли того, что, судя по всему, было главным входом. Двойные закрытые кованые ворота между столбами, увенчанными каменными шарами, и сторожевая будка внутри. Аккуратная табличка с золотыми буквами на черном фоне гласила: «Бьюлей-парк». На них смотрели две камеры видеонаблюдения, примостившиеся, словно птицы, рядом с шарами, а на правом столбе была вмонтирована панель интеркома с еще одной камерой.

Поттинг опустил стекло, протянул руку и нажал кнопку с символом звонка. Почти мгновенно строгий голос с сильным лондонским акцентом отрывисто произнес:

– Представьтесь.

– Полиция, – сказал Поттинг. – Мы хотели бы поговорить с мистером Пайпером.

– У вас не назначено, – последовал резкий ответ.

– Все верно, но мы просим уделить нам пару минут.

– С какой целью? Мистер Пайпер не принимает посетителей без предварительной записи.

– Это связано с расследованием убийства, которое мы ведем. Если мистер Пайпер сейчас не поможет, мы могли бы назначить ему встречу в Управлении полиции Суссекса в Льюисе, – ответил Поттинг. – А если и это его не устроит, мы можем вернуться с ордером на обыск.

Последовало минутное молчание, затем в динамике буркнули:

– Подождите.

Посмотрев на Поттинга, Велвит Уайльд тихо спросила:

– Ордер на обыск? А нам его дадут?

– Скорее всего, нет. – Он усмехнулся, тоже понизив голос. – Но кто бы ни был этот придурок, он этого не знает.

– Ты ужасен! – резюмировала она.

Норман покачал головой:

– Поработай с мое, еще и не тому научишься.

Она игриво стукнула его:

– Ты же всегда готов поделиться мудростью, правда?

– Я так понимаю, это комплимент.

Через несколько минут, в течение которых оба детектива успели подумать, что о них решили забыть, ворота внезапно начали открываться и тот же голос снова зазвучал в динамике:

– Покажите ваши удостоверения.

Поттинг поднес свое к камере на панели.

– Детектив-сержант Поттинг, – сказал он. Затем взял карточку Уайльд и показал ее. – И детектив-констебль Уайльд, оба из отдела по расследованию особо тяжких преступлений в Суррее и Суссексе.

В динамике отрезали:

– Мистер Пайпер примет вас через пятнадцать минут.

– Очень любезно с его стороны, – улыбнулся Поттинг и, не дожидаясь ответа, тронулся с места.

Четверть мили они ехали по прямой аллее, обсаженной высокими деревьями, пока впереди не показался огромный элегантный особняк эпохи Тюдоров. За ним простирались акры безукоризненно подстриженного газона и озеро с греческими статуями на острове посередине.

– В какой момент все пошло не так у несчастного мистера Пайпера? – пробормотала Велвит Уайльд.

Поттинг кивнул:

– Да, сердце кровью обливается, оттого что ему приходится жить в этой дыре.

– У меня тоже.

– Зачем человеку иметь жилье с такими огромными счетами, когда можно обосноваться в отличной муниципальной квартире в Брайтоне, где все оплачено, а этажом выше и ниже живут драгдилеры?

– Ума не приложу.

Мгновение спустя Поттинг кивнул на зеркало заднего вида и его тон резко изменился:

– О, да за нами эскорт.

Уайльд убедилась, что позади действительно угрожающе маячил черный гелендваген.

Поттинг поехал дальше, остановился у портика и выключил двигатель. «Мерседес» тоже встал, фактически перекрыв выезд, как бы давая понять: «Забудьте о попытке сбежать, если вы не те, за кого себя выдаете».

Повернувшись к Уайльд, Норман спросил:

– Если бы ты жила со своей партнершей в таком месте, захотела бы ты иметь подобную службу безопасности?

– Думаю, да, – ответила она. – Потому что деньги, на которые можно купить эту роскошь, вряд ли заработаешь честным путем. Так что я бы всегда оглядывалась через плечо.

Поттинг улыбнулся:

– Точно, согласен.

46. 24 октября, четверг

Детективы поднялись по ступенькам к массивной белой входной двери, заметив, что по обе стороны от нее висят камеры видеонаблюдения. Не успели они пересечь верхнюю площадку портика, как дверь распахнулась и проем заполнила мрачная фигура размером с двойной холодильник.

Охранник был в черном с головы до ног – черными были пиджак с воротником-стойкой, уложенные гелем блестящие волосы и спиральный провод наушника. Поттингу порой казалось, что существует тайная организация, клонирующая вышибал, – все они выглядели и одевались одинаково, словно прошли общий курс «школы обаяния».

– Ваши документы? – буркнул страж.

Его тон особенно разозлил Поттинга.

Детективы молча предъявили удостоверения, получив в ответ едва заметный кивок. Оба увидели, что за спиной охранника маячит его близнец – такой же массивный и тоже с золотыми кольцами и браслетом.

– Мистер Пайпер уделит вам пятнадцать минут. Ровно, и не больше, – процедил громила.

Поттинг воинственно шагнул почти вплотную к нему и выставил палец:

– Мистер Пайпер уделит нам столько времени, сколько мы решим, –мы, а не вы и не он. Это понятно?

Тот развернулся на каблуках и повел их по коридору, стены которого были увешаны картинами – очевидно, старинными и ценными полотнами. Велвит Уайльд, завороженно глядя на них, отстала, но второй охранник буквально дышал ей в спину, и она догнала Поттинга.

– Это невероятно! – прошептала она ему. – В доме коллекционера Джорджа Астоуна я видела, как мне казалось, нечто удивительное. Но это… Я не эксперт, однако кое-что понимаю в искусстве и могу сказать, что здесь собраны действительно серьезные работы.

Сопровождающий остановился у двойных дубовых дверей, постучал и резко повернулся, бросив на Поттинга крайне враждебный взгляд:

– Пожалуйста, входите.

Офисы бывают разные, подумал Поттинг. Кабинет, в который они вошли, затмил все, что он видел прежде, и представлял собой картинную галерею под лепным куполом. Стены были увешаны портретами в военных мундирах, напоминающими фамильные. Вокруг всего зала шли хоры, над ними также висели картины.

В центре на круглом персидском ковре возвышался огромный антикварный стол. Поттинг узнал человека, сидевшего за столом, поскольку гуглил его раньше – поразительное сходство с Клайвом Оуэном еще сильнее бросалось в глаза при личной встрече. По сторонам от стола замерли два далматинца – Поттинг вначале подумал, что это статуи, пока не подошел поближе и не убедился, что псы все-таки настоящие, просто насторожились, не сводя с него глаз.

– Офицеры… – Губы Пайпера дрогнули в подобии улыбки, а через мгновение лицо снова застыло в неподвижности. – Чем могу помочь? – Голос звучал едко, в серых глазах сквозила неприязнь.

И Поттинга, и Уайльд смущало практически полное отсутствие мимики. Было в лице Пайпера что-то еще, чего они никак не могли уловить, и это вызывало не меньшее беспокойство. Когда он произносил слова и его губы шевелились, Поттингу казалось, что он смотрит на голограмму.

– Мы понимаем, что вы деловой человек, и ценим ваше время, – начал Поттинг, – но хотелось бы задать вам пару вопросов. Я детектив-сержант Поттинг, а это моя коллега – констебль Уайльд из отдела по расследованию особо тяжких преступлений в Суррее и Суссексе.

Пайпер указал на два кресла с высокой спинкой, стоящие напротив стола:

– Прошу садиться. Могу я предложить вам чай или кофе? Или потом вам придется писать горы объяснительных, ведь полицейским не разрешается принимать подарки?

Трудно было понять, шутит он или нет.

Оба детектива покачали головой.

– Нет, спасибо, – сказал Поттинг, и они сели, отметив, что огромная поверхность стола почти пуста, если не считать монитора и диффузоров. – Вообще-то, мы не обязаны декларировать подарки стоимостью менее двадцати пяти фунтов. Или у вас кофе особенный?

Пайпер снова никак не отреагировал.

Поттинг бросил взгляд в свой блокнот:

– Вам о чем-нибудь говорит имя Чарли или Чарльз Портеус, мистер Пайпер?

– Могу я спросить, о чем оно должно мне говорить? – поинтересовался он, и опять на его лице двигались только губы.

– Мистер Портеус был весьма уважаемым арт-дилером, – сказал Поттинг. – Как вы, возможно, помните из новостей, он был убит в октябре две тысячи пятнадцатого года.

– Не помню. Обычно в октябре я уезжаю за границу и возвращаюсь только весной. – Он потрогал свое лицо. – Сырая английская зима не слишком благосклонна к моей коже, но сейчас мне пришлось вернуться по делам.

– Вы когда-нибудь вели дела с мистером Портеусом? – спросила Уайльд.

Пайпер бесстрастно ответил:

– Мир искусства велик, в нем много дилеров. Лично я веду дела только с очень узким кругом, с теми, кому я безоговорочно доверяю.

– Значит ли это, что Чарли Портеус был дилером, которому вы не доверяли? – спросил Поттинг.

Пайпер спокойно посмотрел на него:

– С чего бы это?

Норман пожал плечами, немного обескураженный таким ответом.

– Вы когда-нибудь общались с мистером Портеусом?

– Нет.

Поттинг ждал, что Пайпер скажет что-нибудь еще, но тот молчал.

– Помните ли вы какие-либо подробности, связанные с его убийством? Кто-нибудь из ваших знакомых в сфере искусства говорил об этом или, возможно, предполагал, кто и почему мог его убить?

– Нет. – Пайпер пристально посмотрел на детективов своими странными холодными глазами. Секунду-другую он барабанил по столешнице ногтями с маникюром, затем широко раскинул руки и указал на несколько картин на стенах, прежде чем остановиться на одной. – Узнаете этого человека?

Это был поясной портрет надменного мужчины в красном мундире с золотым позументом, написанный на темном, мрачном фоне. Волосы и прическа портретируемого, пожалуй, подошли бы более молодому лицу.

Поттинг и Уайльд покачали головой.

– Это один из трех портретов генерала Артура Уэлсли, первого герцога Веллингтона, созданных испанским художником Франсиско Гойей. Написан в тысяча восемьсот двенадцатом году. Картина была похищена из Национальной галереи в тысяча девятьсот шестьдесят первом водителем автобуса по имени Кемптон Бантон и не возвращалась в течение четырех лет. Он утверждал, что украл ее в знак протеста против введения Би-би-си лицензионных сборов за пользование телевидением. Однако с тех пор все строят догадки, каким был его истинный

– Что вы хотите сказать? – опешила Велвит Уайльд. – Это копия?

– Нет, не уверен. Может быть, копия, а может, и оригинал. Иногда фальсификатор работает так ловко, что подлинность невозможно определить. Но не в этом дело, я ценю портрет за то, что он прекрасен, независимо от происхождения. Мне нравится, что за этой работой стоит целая история. – Он немного помолчал. – Я вижу, вы смотрите на мое изуродованное лицо. Возможно, задаетесь вопросом, что произошло, но, поскольку вы детективы, думаю, вам это известно. Так?

Он подождал. Оба кивнули.

– То, что случилось со мной, изменило мою жизнь и мое мышление. Датский философ Сёрен Кьеркегор сказал, что жизнь можно понять, лишь оглядываясь назад, а прожить – только глядя вперед[59]. С того момента, как я начал приходить в себя после нападения, я обратился к прошлому, чтобы попытаться понять себя. Меня мало интересуют текущие новости, я живу своей жизнью в прошлом. – Он поднял руки и широким жестом обвел зал. – Эти великие люди и великие художники прошлого сохранили для нас свои произведения, чтобы мы могли видеть их и сегодня. Я считаю своим домом этот мир, а не двадцатый или двадцать первый век.

– Увы, жаль, что приходится привносить в ваш мир навязчивые технологии двадцать первого века, мистер Пайпер, – согласился Поттинг. – Но причина, по которой мы приехали сюда, заключается в том, что у одного из предполагаемых убийц Чарли Портеуса в памяти телефона обнаружился ваш номер, и нам нужно знать почему. Вы можете что-нибудь объяснить?

Пайпер пару секунд холодно смотрел на обоих, а затем просто сказал:

– Нет, не могу.

– И вы точно никогда не вступали в деловые отношения и не общались с покойным Чарльзом Портеусом?

– Какую часть слова «нет» вы не понимаете? – Жест Пайпера выражал нетерпение. – Кто этот человек, у которого есть мой номер в списке контактов?

– Мы не знаем, – вздохнула Уайльд. – Надеялись, что вы поможете нам найти его.

Он пристально взглянул на нее и неожиданно сменил тему:

– У вас акцент – вы из Белфаста?

– Да, оттуда. Вы там бывали? – улыбнулась она, пытаясь немного смягчить тон разговора.

– Мой брат служил в Северной Ирландии во время конфликта. Он подорвался на бомбе, заложенной в посылке, и потерял оба глаза и обе руки.

Повисла неловкая пауза.

– Мне очень жаль это слышать, – сказала Велвит. – Это были плохие времена.

Пайпер не ответил и снова принялся барабанить пальцами по столу.

– Могу ли я еще чем-нибудь помочь вам, офицеры? – спросил он наконец.

– Говорит ли вам о чем-нибудь имя французского художника восемнадцатого века Жана-Оноре Фрагонара, мистер Пайпер? – брякнул Поттинг.

Пайпер бросил на него испепеляющий взгляд:

– Спросите лучше, католик ли папа римский? Маленькое ли государство Люксембург?

Он воззрился на полицейских, и после паузы Поттинг пробормотал:

– Вы должны простить меня, я не специалист по искусству.

– Понятно.

– А в вашей коллекции есть какие-нибудь работы Фрагонара? – не унимался Норман.

Оба детектива заметили, что Пайпер на мгновение заколебался, прежде чем ответить.

– О таком может лишь мечтать любой коллекционер произведений искусства, детектив-сержант Поттер.

Поттинг встал, не потрудившись поправить его, и Уайльд последовала его примеру.

– Мы больше не будем отнимать у вас время, мистер Пайпер. Спасибо.

Тот ничего не сказал, только слегка кивнул головой в знак согласия.

За спиной у полицейских открылись двери.

47. 27 октября, воскресенье

Такси доставило Киплингов до дома. Гарри всегда становился особенно щедрым после пары рюмок, а сегодня на званом ужине у друзей, Джима и Кэти Морган, он явно перебрал. В дополнение к оплате за проезд он сунул водителю в ладонь двадцатифунтовую купюру.

– Вы уверены? – спросил таксист.

– У нас была удачная неделя! – заплетающимся языком объяснил Гарри, игнорируя неодобрительный взгляд жены.

– Очень щедро с вашей стороны, босс.

Гарри и Фрейя направились к входной двери. Ночной воздух мягко окутывал их. Фрейя, выпившая ненамного меньше мужа, крепко держала того под руку, чтобы он не споткнулся.

– Черт… – пробормотал Гарри. – Уже так поздно? – Он взглянул на часы. – Без четверти два.

– Я же предлагала уйти полтора часа назад, – улыбнулась Фрейя.

– Да, но этот «Арманьяк»… Боже, как он был хорош!

– Надеюсь, ты будешь о нем такого же мнения в восемь утра, когда поедешь играть в гольф.

– Мм, – промычал Гарри, пытаясь нашарить в кармане ключ. Нашел, вставил его в замок, толкнул дверь – и Джинкс стрелой проскочил мимо них.

– Эй, малыш! – позвала Фрейя, нахмурившись.

Кот обычно не выбегал через парадный вход.

Гарри споткнулся на пороге и рухнул бы лицом вниз, если бы жена не держала его.

– Дорогой, ты что, дал водителю двадцать фунтов на чай?

– Разве? Я хотел дать пятерку.

Она посмотрела на него, усмехнувшись:

– Ты пьян в стельку.

– Да плевать! Мы богаты! Платим вперед! Таксисты в Брайтоне еле сводят концы с концами, с тех пор как в городе появился «Убер». Мы можем позволить себе быть щедрыми.

– Пока не можем, – возразила она. – Мы до сих пор не уверены, что картина подлинная.

– Доверься мне, – буркнул он. – Она настоящая. Думаю, пропущу еще рюмочку на ночь.

– Милый, тебе и так хватит. И говори тише – разбудишь Тома.

– Разбужу? Он спит в этих чертовых наушниках! Не знаю как, но спит!

Пошатываясь, Гарри направился в гостиную, подошел к бару, взял бокал для коньяка и налил себе щедрую порцию.

– Я схожу за Джинксом! – крикнула Фрейя.

– Ага, конечно, – сказал Гарри и плюхнулся на диван, не удержав равновесия и расплескав коньяк на брюки.

Вскоре донесся голос Фрейи:

– Джинкс! Джинкс! – Спустя минуту ее интонация смягчилась. – Хороший мальчик! Умничка! – Парадная дверь захлопнулась, и жена ласково забормотала: – Вкусняшек тебе? Вкусненького хочешь?

Гарри поднял взгляд на картину, висящую на стене, и усмехнулся. Вскинул руку с бокалом в сторону изображенной пары.

– Ваше здоровье! – провозгласил он. – За ваше превосходнейшее здоровье, а? – Подмигнул влюбленным и отхлебнул изрядный глоток.

Неожиданно Фрейя вскрикнула и позвала:

– Гарри! Боже мой, Гарри!

Он поставил бокал на журнальный столик, вскочил, кое-как утвердился на ногах, затем заковылял в кухню, по пути хватаясь за стены и дверные косяки. Фрейя застыла в оранжерее, смертельно бледная, дрожащим пальцем указывая на заднюю дверь.

Сперва он не понял причины ее ужаса. Но, цепляясь за столешницы для равновесия, он приблизился, шагнул в оранжерею и увидел, что именно напугало жену.

Одна из панелей стеклянной двери, выходящей в сад, была разбита, осколки валялись на полу. Даже сквозь хмель Гарри ощутил, как

– Дверь не заперта, – проговорила Фрейя. – Том оставил ее открытой или… или кто-то проник внутрь? – Понизив голос, она добавила: – Они могут быть еще здесь. – Ее взгляд заметался по сторонам в панике. – Том? – Она бросилась к лестнице.

Гарри огляделся в поисках какого-нибудь оружия. Клюшки для гольфа? Но они в гараже. Выхватив из подставки нож для разделки мяса и размахивая им, он поспешил за женой по лестнице, потом пересек, пошатываясь, верхнюю площадку. Фрейя распахнула дверь в комнату Тома и включила свет. К ее облегчению, сын лежал в кровати – он был в наушниках, как и говорил Гарри.

Том заморгал, ошеломленно глядя на родителей.

– Ты в порядке, милый? – кинулась к нему Фрейя.

Он сдвинул наушник и сонно пробормотал:

– Чего? Что?

– Панель в оранжерее разбили. Ты что-нибудь слышал, милый? Кто-то был внизу? – Глупый вопрос, она знала. Сын никогда ничего не слышал.

Том нахмурился:

– Без понятия. Типа чего? Я ничего не разбивал.

– Спи, мой хороший, – сказала она, отступая к порогу, выключила свет и вышла, закрыв за собой дверь.

Гарри в этот момент открывал гостевую спальню.

– Осторожно! – шепотом предупредила она. – Надо вызвать полицию.

– Может, Джинкс стекло разбил? – предположил он.

– И дверь отпер?

– А ты уверена, что она была заперта?

Фрейя посмотрела на мужа:

– Мы дважды проверяли все окна и двери.

Сняв трубку стационарного телефона, она набрала номер.

48. 27 октября, воскресенье

Прошло двадцать тревожных минут, в течение которых Гарри, стоя у подножия лестницы с разделочным ножом наготове, успел выпить двойной эспрессо. Наконец Киплинги услышали, что к дому подъехала машина, и увидели синие проблесковые маячки сквозь верхние стеклянные вставки в парадной двери.

В дом вошли двое: высокий крепкий офицер, представившийся констеблем Олдриджем, и полицейский пониже ростом, чей жетон гласил: «Констебль Дэйв Симмонс». Фрейя объяснила, что недавно они с мужем участвовали в съемках программы «Антикварный развал», где представили картину, возможно обладающую огромной ценностью.

– Ее украли? – спросил Симмонс.

– Нет.

– Что-нибудь пропало?

– Мы еще не проверили как следует, но если кто-то вломился к нам, то, скорее всего, цель была в этом. – Она провела полицейских в гостиную и показала картину.

Следующие пятнадцать минут полицейские тщательно обыскивали дом – заглянули во все шкафы и серванты, проверили чердак, затем осмотрели сад, сарай и теплицу.

Вернувшись в дом, констебль Олдридж поинтересовался:

– У вас установлена камера видеонаблюдения. Она активна?

– Да, – ответила Фрейя. – И устройство довольно простое – чтобы посмотреть запись, нужно извлечь карту и загрузить в компьютер.

Олдридж кивнул:

– Это займет некоторое время. Полагаю, мы установили, что злоумышленников сейчас в доме нет. Вы оба согласны с этим?

– Да, спасибо, офицеры, – сказал Гарри, переглядываясь с женой и ища подтверждения.

– И вы не обнаружили, что у вас что-то пропало?

– Пока что нет, – ответила Фрейя.

Симмонс сморщил лоб:

– Возможно, вы застали грабителя врасплох, неожиданно вернувшись домой.

– Без четверти два ночи? – резко парировала Фрейя.

Полицейский смутился:

– Вам стоит внимательно проверить ценности – часы, украшения, другие вещи – и убедиться, что все на месте. – Он протянул визитку. – Если обнаружите пропажу, немедленно свяжитесь с нами.

Поблагодарив стражей порядка, Киплинги проводили их до двери, и те уехали в ночь.

49. 28 октября, понедельник

Отец Дэниела Хегарти Лен был мелким рецидивистом, так и не нашедшим своего истинного призвания. А ведь у него был талант к рисованию дикой природы, и он мог оттачивать мастерство в свободное время – уж в чем в чем, а в этом он не испытывал недостатка, учитывая, что бо́льшую часть взрослой жизни ему пришлось провести в тюрьме. Самые теплые воспоминания детства у копииста были связаны с рыбалкой на реке Арун – мальчик сидел на берегу, поглядывая на поплавок, покачивающийся на воде, а отец работал за мольбертом.

Итак, пока Дэниел рос, Лен промышлял кражами со взломом. С тех пор как сыну исполнилось десять, он брал его с собой, заставляя пролезать в форточки, чтобы открыть изнутри двери или окна. Но, как с горечью вспоминал Дэниел, старый хрен ни разу не поделился с ним ни крохой своей добычи. Младшему Хегарти было семнадцать, когда отец «повысил квалификацию» и стал грабить банки и почтовые отделения. Через два месяца после последнего ареста он скончался в тюрьме от аневризмы, так что заботы о матери и трех младших детях в семье легли на плечи Дэниела.

От старого пройдохи ему достались лишь острый нюх на выгодные шансы да талант художника. В последней школьной характеристике наряду с жалобами на постоянные прогулы было с намеком на похвалу сказано, что если бы он приложил хоть толику старания, то мог бы реализовать себя как графический дизайнер.

Возможность «приложить толику старания» представилась два года спустя, когда Дэниел с приятелями рыбачил в Ирландии и возвращался на пароме из Дублина в Англию. На таможне он подслушал разговор двух сотрудников пограничного контроля – те жаловались, как сложно распознать поддельные ирландские паспорта транспортных средств.

Хегарти оборудовал мастерскую в своей комнате в муниципальном доме и наладил доходный бизнес по подделке документов. За год он скопил достаточно, чтобы купить матери небольшой дом на окраине города, расплатившись наличными.

Следующий шанс появился с приближением передачи Гонконга Китаю 1 июля 1997 года, после 156 лет британского правления. Жители колонии рвались в Великобританию, и возник ажиотажный спрос на британские паспорта. Хегарти увидел в этом золотую жилу и принялся ее разрабатывать.

Он начал с небольших партий искусно подделанных паспортов, и вскоре к нему выстроилась очередь китайских клиентов. За три месяца, при «ставке» тысяча фунтов за штуку, он накопил на старинную виллу с террасой в центре Брайтона, у Часовой башни, и развернул там настоящую мини-фабрику, наняв печатника, переплетчика и продавца. Деньги потекли рекой.

Однако Хегарти подвела безграмотность печатника. На форзаце каждого британского паспорта значится: «Государственный секретарь Ее Британского Величества запрашивает и требует от имени Ее Величества у всех, кого это может касаться, разрешить предъявителю сего свободный и беспрепятственный проезд и оказать ему необходимую помощь и защиту». Печатник умудрился допустить две ошибки в подделках, во всем остальном идеальных, набрав «Британского» с двумя «н» и «Величества» с «и» после «ч». Грубые ошибки оставались незамеченными полицией больше года, за который Хегарти скопил триста тысяч фунтов на предоплату покупки замка в Шотландии – убежища на случай провала. Но бежать он не успел: однажды утром, пока его команда усердно печатала паспорта в роскошном особняке, дверь выбили и пятеро полицейских положили конец мечте.

За пять лет,

Выйдя на свободу, он запустил новый бизнес, подделывая известных мастеров и продавая фальшивки на «Ибэй» за огромные деньги, пока его не забанили под давлением жалоб. Не смущаясь, он продолжил копировать картины, однако теперь подписывал их переплетенными инициалами «Д. Х.». Слава лишь прибавила клиентов – рок-звезды, диджеи, актеры, писатели и даже политики выстраивались в очередь. Галереи Брайтона и Лондона наперебой предлагали выставить его работы.

Кроме того, его нанимали состоятельные коллекционеры, желавшие избежать растущих страховых взносов, – он создавал копии для демонстрации в их домах, тогда как оригиналы пылились в банковских сейфах.

Именно поэтому Дэниел Хегарти, разглядывая в это чудесное октябрьское утро фотографии картины и оборота холста, сохранял ледяное спокойствие. Двое влюбленных в лесу, усеянном солнечными бликами, озеро на заднем плане, пьедестал с крылатой статуей. Он уже был знаком с этой работой и едва сдерживал улыбку.

Заказчик Роберт Килгор, для которого он не раз копировал старых мастеров, привез фотографии к нему домой, в Солтдин.

– Без проблем, Роберт, – сказал Хегарти. – Сколько у вас времени?

– А сколько вам нужно, мистер Хегарти? – вежливо поинтересовался Килгор.

Они сидели в просторной гостиной открытой планировки. На стенах висели работы хозяина, выполненные в разных жанрах и стилях, от Нормана Роквелла до Караваджо, и в воздухе витал запах масляных красок. Художник, несмотря на возраст, выглядел подтянуто, его седые волосы были уложены ежиком с помощью геля, и весь его облик излучал уверенность и непринужденность, которые подчеркивались присутствием сидевшей рядом очаровательной жены Натали.

– Это зависит, как обычно, от глубины погружения и суммы, – ответил Хегарти, изучая детальные снимки. – Если нужна безупречная работа, выдерживающая любые экспертизы, придется раскошелиться. Я возьму старинный французский холст от религиозной живописи – мой приятель-антиквар из Франции такие поставляет. Это еще плюс несколько тысяч. Решайте. Но скажу сразу: если эта вещь подлинная, то это шедевр, равного которому мне еще не приносили.

– А вы считаете ее подлинной, мистер Хегарти?

– По фото сложно судить. Но если это «Секстон Блейк»[60], то есть фальшивка, ее делал мастер «получше меня, Ганга Дин»[61], – усмехнулся он. – А вы-то сами как думаете, Роберт?

– Мы с работодателем имеем основания полагать, что это оригинал.

Хегарти присвистнул:

– Тогда два вопроса. Первый: где тогда, черт возьми, оригинал и почему вы не принесли его, если он, конечно, не краденый? И второй: зачем вам копия?

– Слишком много вопросов, мистер Хегарти.

– То есть?

– Просто скажите, сколько времени вам нужно.

– Месяц, лучше шесть недель для надежности.

– Шесть недель? Вы настолько заняты?

– Занят, но дело не в этом. Копию я напишу за пару дней, но надо убрать запах масла и лака – это главная улика при подделке под старину. Холст я возьму эпохи Фрагонара, конца восемнадцатого века, но не сами краски. Их придется получать перетиранием из тех же растений и насекомых, что и в те времена, – из кошенили и прочего, чтобы не спалили современные тесты. Потом создам на картине кракелюр. Затем мой друг Билли, злостный курильщик, подержит ее у себя – она подкоптится и будет выглядеть более старой.

– Для наших целей всего этого не нужно, – прервал его Килгор. – Требуется точная, идеальная копия. Владельцы сомневаются, что приобрели подлинник. Надо убедить их, что так оно и есть.

Хегарти пристально посмотрел на него и широко ухмыльнулся:

– Кажется, я начинаю понимать вашу игру.

Килгор кивнул без улыбки:

– Идеальная копия за два дня?

– Дайте мне три.

– Цена?

– Десять тысяч.

– Это значительно дороже прошлого заказа.

– Здесь задача намного сложнее.

Американец поджал губы, затем кивнул:

– Ладно, принимаю ваши условия. Но чтобы было сделано качественно.

– Не волнуйтесь, Роберт. Главное – не нюхать ее и не отправлять на криминалистическую экспертизу. Договорились?

Килгор достал из внутреннего кармана перехваченную резинкой пачку пятидесятифунтовых купюр.

50. 28 октября, понедельник

Это была старая привычка, зародившаяся еще в начале карьеры Роя Грейса, когда он перешел из патрульной службы в уголовную полицию. Будучи младшим детективом-констеблем в полицейском участке Брайтона, он старался узнать как можно больше о преступности города и ее фигурантах, и понял, что лучшим источником информации служит постоянно обновляемый компьютерный реестр всех зарегистрированных преступлений и инцидентов с данными о последующем расследовании. В традиционной терминологии сводки происшествий, каждому из которых присваивался регистрационный номер, называли сериалами.

С первого же дня службы в уголовной полиции Грейс начал приходить пораньше, до начала смены, и изучать сводки за последние сутки. За годы службы благодаря феноменальной, почти фотографической памяти он накопил энциклопедические знания обо всех рецидивистах, а также отслеживал изменения в преступных схемах – от квартирных краж до угонов мопедов, уличных грабежей и интернет-мошенничества.

И хотя он уже давно перешел в отдел тяжких преступлений, где в основном занимался убийствами, чтение сводок оставалось для него способом начать рабочий день – понять, что происходит в его городе, который он по-прежнему считал своей территорией, а также в графствах Суссекс и Суррей, входящих в сферу его компетенции. В этот понедельник, с 7:45 просматривая сводки, он увидел обычный для уик-энда набор: драки в пабах, барах и на центральных улицах городов Суссекса, кражи со взломом, угон автомобилей, уличные ограбления, эксгибиционизм, нападение и пропажу человека после ночного заплыва. Но затем он наткнулся на одну запись, которая заставила его замереть.

Он внимательно прочел ее, запомнив имена пострадавших и ответственных офицеров, и через пятнадцать минут, держа информацию в голове, отправился на брифинг по операции «Холст».

Когда команда заняла места в конференц-зале, он начал встречу так:

– На прошлой неделе я поднимал вопрос о супругах, принесших картину на «Антикварный развал». Эксперт по живописи был в восторге. Он предположил, что это одна из утерянных работ французского художника Жана-Оноре Фрагонара из серии «Времена года». Учитывая возможную связь с Чарли Портеусом, мы провели расследование и выяснили имя и адрес владельцев картины – мистер и миссис Киплинг, Гарри и Фрейя. Он строитель, она преподаватель, живут в Патчеме. Норман и Велвит навестили их и поговорили с миссис Киплинг. – Он взглянул на детективов в ожидании подтверждения. – Они доложили, что рассказанная ею история выглядит достоверной: Киплинги купили картину на барахолке, потому что им понравилась рама. Под верхним слоем краски оказалась другая работа потенциально высокой ценности.

Поттинг и Уайльд утвердительно кивнули.

– Сегодня утром я проверил сводки за выходные, и знаете что? Похоже, в субботу вечером у Киплингов

– Картину украли, босс? – спросил Джек Александер.

– Да как будто ничего не взяли. – Грейс окинул взглядом нахмурившихся сотрудников. – Миссис Киплинг вызвала полицию без четверти два ночи в воскресенье. На место выехали констебли Джон Олдридж и Дэйв Симмонс. Они зафиксировали явные следы взлома – разбитую стеклянную панель оранжереи, – однако ничего не пропало. В последующем отчете Олдридж предположил, что супруги спугнули грабителя и тот скрылся с пустыми руками. – Грейс сделал паузу. – Проникновение в дом Киплингов произошло меньше чем через неделю после эфира «Антикварного развала», где объявили, что их картина может быть подлинником Фрагонара. Считаю это слишком большим совпадением. – Он посмотрел на команду и увидел, что все согласно кивают. – Норман и Велвит, как прошли встречи со Стюартом Пайпером и Скользким Финном?

Джек Александер поднял руку:

– Босс, у Нормана были медицинские осмотры, поэтому по его просьбе мы с Полли Суини встретились с Йормой Махланеном. Тот, как и ожидалось, отвечал уклончиво. В итоге под давлением он признал, что был знаком с Чарли Портеусом и за прошедшие годы приобрел у него несколько произведений искусства. Также он сообщил, что Портеус связывался с ним за несколько дней до смерти, сообщив, что у него есть оригинальная картина Фрагонара «Весна» из серии «Времена года». Но запрошенная цена оказалась для Махланена слишком высокой.

– И сколько же она составляла? – спросил Грейс.

– Пять миллионов фунтов, – ответил Александер.

– Это совпадает с оценкой Десауты на шоу, – ответил Грейс. – Махланен объяснил, почему его номер был в «паленом» телефоне одного из подозреваемых в убийстве Портеуса?

Александер покачал головой, Суини тоже:

– Нет, не смог.

– Вы ему поверили?

– Он показал нам некоторые свои картины и сказал, что четверть миллиона – это максимум, что он готов платить. – Джек пожал плечами.

Грейс повернулся к финансовому аналитику Эмили Денайер:

– Эмили, у нас есть какие-нибудь данные по источникам обогащения Махланена?

Денайер покачала головой:

– Ничего, сэр. У него множество легальных бизнес-интересов, и, согласно моим исследованиям, хотя цифры не сходятся, доказательств криминальной деятельности пока нет.

– Но вы считаете, что он в ней замешан?

– О да. Но наркотики это или киберпреступность – пока не могу сказать.

– Хорошо, – ответил Грейс. – Вы будете и дальше наблюдать за ним?

– Обязательно, сэр.

– Как насчет Стюарта Пайпера?

– Норман и Велвит допросили его позднее на той неделе, – сказал Александер.

– Да, шеф, – подхватил Поттинг, обменявшись взглядами с Уайльд. – И он действительно само обаяние. – Он посмотрел на Уайльд, как будто ища подтверждения своей оценке.

Та кивнула:

– Да, обаяшка. В кавычках.

– Он живет в настоящем охренительном историческом доме, и тот охраняется, как Форт-Нокс, целой кучей наемных качков, – сообщил Поттинг.

– На стенах у него невероятные картины, – добавила Уайльд. – Национальной галерее остается умереть от зависти.

– Он предоставил алиби на ночь убийства Портеуса, шестнадцатого октября две тысячи пятнадцатого года, шеф, – продолжил Норман. – Будто бы находился в своем доме на Барбадосе, где обычно зимует. Его лицо серьезно повреждено после гомофобной атаки в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, и он утверждает, что сырая погода вредит его коже.

Грейс взглянул на записи:

– Норман, на прошлом брифинге вы говорили, что Пайпер не в поле зрения британской полиции, но числится в списках Интерпола. Что это означает?

– Ну, – самодовольно выпрямился Поттинг, – я кое-что разузнал на выходных и пообщался с нашими контактами в Интерполе. Судя по всему, Пайпер сколотил состояние на том, что якобы находил произведения искусства, исчезнувшие на протяжении столетий, – раритеты, похищенные во времена потрясений, от Французской революции до нацистской оккупации. На поверхности все легально, и против Пайпера никогда не выдвигали обвинений ни в одной юрисдикции, но многие из этихчудесным образомнайденных им работ, похоже, искусные подделки. И тут у нас возникает проблема, шеф. – Он замолчал.

– В чем же она состоит? – спросил Грейс.

– По моим данным, галереи и частные коллекционеры, заплатившие за эти работы миллионы, меньше всего хотят узнать, что приобрели фальшивку. Это крайне затрудняет проверку. К тому же есть несколько фальсификаторов, работающих со старыми холстами и материалами, чьи подделки практически невозможно распознать.

Грейс нахмурился:

– Есть ли в коллекции Пайпера работы Фрагонара?

– Он говорил, что мечтает заполучить хоть одну, сэр, – ответила Велвит Уайльд.

– Вы ему поверили? – спросил Грейс.

– По его лицу сложно читать, сэр. У него почти не двигаются лицевые мышцы.

– Я хотел бы добавить кое-что из своего исследования, проведенного на выходных, шеф, – сказал Поттинг, бросив взгляд на Стэнстеда. – Я попросил Люка изучить прошлое Стюарта Пайпера. После жестокой расправы в тысяча девятьсот семьдесят девятом году он едва выжил, и ему пришлось почти год восстанавливать лицо. Согласно материалам дела, троих избивших Пайпера преступников позже опознали и осудили. В течение шести лет после освобождения из тюрьмы, с интервалом в два года, все трое подверглись нападениям и получили серьезные травмы. Никакой связи этих событий с Пайпером не просматривается, но совпадение кажется подозрительным.

– Ты предполагаешь, что это были акты мести, организованные Пайпером, Норман? – спросил Грейс.

– Возможно, шеф. Просто такая мысль возникла. Но если допустить, что Пайпер способен с лихвой отомстить обидчикам, сам или с чужой помощью, разве сложно представить, что он мог пойти на убийство ради такой ценности, как «Весна» Фрагонара, которая была у Портеуса?

Грейс на секунду задумался.

– Интересная гипотеза, Норман, – сказал он, – но, как ты сам понимаешь, натянутая. Из твоих слов следует, что modus operandi Пайпера – поиск утерянных шедевров, их «возвращение» законным владельцам за вознаграждение или подмена оригинала искусной подделкой и присвоение подлинника. Ничто не указывает на то, что он наглый вор. Привлекался ли он хотя бы раз за кражу, или, может быть, его подозревали в хищении?

– Ну… нет, шеф, – неохотно согласился Поттинг.

– Какой смысл при таких деньгах связываться с мокрым делом? – Рой посмотрел на Уайльд. – Что думаешь, Велвит?

– Единственная причина, которая могла бы толкнуть его на убийство, сэр, – остальные три картины Фрагонара из этого цикла. Допустим, он знает, где они находятся. Или даже владеет ими.

– Однако он утверждал, что не владеет, верно? – уточнил Грейс.

– Намекал на это, да.

– Но он мог лгать, – добавил Поттинг.

Грейс кивнул:

– Узнать это мы сможем, только обыскав его дом, а из ваших слов ясно, что у нас недостаточно оснований для ордера. Думаю, стоит добавить Пайпера в список лиц, представляющих интерес для следствия, но пока без дальнейших действий. – Он снова посмотрел на Поттинга и Уайльд.

Те кивком выразили согласие.

51. 31 октября, четверг

Верхний уровень парковки у ресторана «Миллер и Картер», ранее известного как паб

Именно здесь 12 января 1976 года бывшая фотомодель Барбара Гоул, жена миллионера-бизнесмена Джона Гоула, получила выстрел в спину из двуствольного ружья двенадцатого калибра от двух наемных убийц, подкупленных ее мужем. Она скончалась от ранения два месяца спустя. Убийцы были арестованы и приговорены к пожизненному заключению, но сам Гоул бежал на Мальту и скрывался от правосудия более десяти лет. Умер он от сердечного приступа, зато на свободе.

Именно на этой парковке с крутым пандусом, уединенной и скрытой от лишних глаз высоким кустарником, Роберт Килгор решил встретиться с Арчи Гоффом. Американец, всегда крайне пунктуальный, прибыл на двадцать минут раньше назначенного времени – восьми вечера. Он припарковал свою «теслу» задним ходом у дальнего края, откуда ему был отлично виден каждый подъезжающий автомобиль. Затем быстро извлек из багажника дорожный конус и поставил его перед свободным местом справа.

В четверг, традиционный день зарплаты, многие желали провести приятный вечер, и парковка стремительно заполнялась автомобилями. Килгор рассудил, что нарядные посетители, спешащие на встречу с друзьями за выпивкой и ужином, вряд ли обратят внимание на курящего в темноте одинокого старика в машине.

Он замечал каждую вспышку фар на въезде: «порше», «ягуар», «мини», фургон сантехника. Наконец появилась потрепанная «астра» с криво повешенным треснутым номерным знаком и прогоревшим глушителем. Узнав машину по номеру и описанию, которое Гофф дал по телефону, Килгор мигнул фарами, затем вышел, забрал конус и вернулся в кабину, бросив тот на пассажирское сиденье. Гофф сразу же въехал на освободившееся место и опустил стекло.

Килгор тоже подкрутил ручку окна, убедившись, что вокруг никого нет.

– Все чисто, мистер Гофф? – спросил он.

– Все чисто.

– Вы точно понимаете, что от вас требуется?

– Ага, я в деле.

Килгор поднял с пассажирского сиденья копию Фрагонара, завернутую в пузырчатую пленку, и передал ее через окно Гоффу, следом протянув одноразовый телефон:

– Там сохранен один номер. Отправьте эсэмэску, когда закончите, – получите инструкции для передачи.

– Можете быть спокойны. Тогда вы отдадите остальное, да?

Килгор секунду помолчал, пристально всматриваясь в лицо старого взломщика. Еще при первой встрече за завтраком в «Гранд-отеле» ему что-то не понравилось в этом человеке – бегающий, уклончивый взгляд, – и сейчас он видел тот же отблеск в его глазах.

– Мистер Пайпер, помимо внесения залога, согласился на гонорар в две тысячи фунтов. И да, когда выполните работу, мы выплатим остаток, мистер Гофф.

52. 1 ноября, пятница

Арчи Гофф медленно вел машину по круто поднимающейся улице Мэки-Кресент в Патчеме. Собственно говоря, сейчас он был всего в полумиле от того места, где ему вручили картину вчера вечером. Справа промелькнул ряд теннисных кортов, слева на углу показался дом Киплингов. Арчи отметил, что на подъездной дорожке стоит только пикап Гарри Киплинга – не было ни универсала «вольво» Гарри, ни «Фиата-500» Фрейи. Хорошо.

Благодаря ежедневному наблюдению на этой неделе он установил, что Киплинг каждое утро уезжает на работу в 7:30, практически минута в минуту, а его супруга – примерно на двадцать минут позже. Она всегда возвращалась около 16:30 вместе с их сыном; тот, казалось, никогда не снимал наушники, и вид у него был отсутствующий. Вчера она привезла мальчика и снова ушла через двадцать минут, одетая как для занятий фитнесом. А ее муж вернулся ближе к 17:30 вместо обычных 17:00 и выгрузил из машины кучу продуктов.

В первой половине дня Гарри появился дома единственный раз – заскочил около полудня в понедельник, чтобы забрать что-то для строительства.

Перед домом Киплингов Арчи свернул налево и, поднимаясь по холму, где по обеим сторонам дороги стояли небольшие дома и бунгало, нашел место для парковки между двумя машинами. Здесь не было желтой разметки, поэтому ему не нужно было беспокоиться о штрафе или регистрации нарушения.

Он вышел на тротуар в светоотражающем жилете, черных брюках, кроссовках и бейсболке. Затем взял с заднего сиденья завернутую в пузырчатую пленку и коричневую бумагу картину, захватил планшет с зажимом для бумаги, закрыл машину и небрежной походкой направился к дому Киплингов, держа «посылку» и доску-планшет под мышкой.

Много лет назад один старый зэк дал Гоффу ценный совет: если не хочешь вызвать подозрения «на районе», надень желтый светоотражающий жилет и возьми планшет – это сделает тебя практически невидимкой.

Улица Мэки-Кресент была пустынна, за исключением полной пожилой женщины на инвалидном скутере. Она спускалась по тротуару на другой стороне дороги, вдоль теннисных кортов.

«Наверное, поехала по магазинам», – подумал Арчи, похлопывая по карману куртки. Там лежала копия ключа от задней двери, сделанная по восковому слепку, который он снял ночью в прошлую субботу. Хотя теперь, возможно, от ключа не будет толку. Гофф все еще злился на себя за то, что разбил стекло в оранжерее. Он-то хотел аккуратно вырезать его, просунуть руку внутрь и снять защитную цепочку на задней двери, а затем вставить панель обратно, закрепив замазкой. Но, вопреки ожиданиям, рама оказалась гнилой – и это в доме строителя! – и выпала вместе со стеклом, застав Арчи врасплох.

Он был почти уверен, что замки на всех дверях теперь поменяли, но это не представляло проблемы. В другом кармане у него лежало несколько инструментов: одни – для вскрытия практически любых коммерческих дверных или оконных замков, другие – для снятия защитных цепочек.

Спускаясь, он замедлил шаг, поглядывая по сторонам и притворяясь, что делает заметки на планшете. Краем глаза он следил за любыми признаками наблюдения – подергивающимися шторами, к примеру, – но ничего не заметил. Городские кражи никогда не были его стихией, по крайней мере с тех пор, как его впервые повязали. Но, черт возьми, он же заключил сделку, и сделку выгодную! Благодаря этому он вышел на свободу и вернулся домой к любимой Изабелле.

Осталось пережить только сегодняшнее утро.

Натянув козырек бейсболки почти на нос и надев темные очки, Арчи крепче сжал сверток и планшет, всем своим видом стараясь показать, что пришел по делу. Он приблизился к парадной двери, наклонив голову, чтобы лицо не попало в объективы камер, нажал звонок, затем постучал медным молотком в виде лепрекона, готовый выдать свою легенду – мол, ошибся улицей, – если кто-то вдруг появится на пороге.

Тишина.

Он снова позвонил и постучал.

И опять – тишина.

Отлично.

Не спеша и не выказывая ни малейшего волнения – вдруг за ним наблюдает любопытный сосед, – Арчи обогнул дом, миновал мусорные баки и

Он попробовал вставить новый ключ в замочную скважину, но, как и предполагалось, замок заменили. Не вопрос! Менее чем за минуту, работая тонкими металлическими отмычками, он щелкнул замком. Нажал на дверь – та открылась всего на несколько дюймов, держась на защитной цепочке. И снова не прошло и минуты, как маэстро, используя плоскую пластиковую школьную линейку и тугую резинку, справился с этой преградой.

Он оказался внутри дома, который прежде видел только при свете фонарика. Быстро зашагал в гостиную, расположенную в передней части. Проверил улицу, посмотрев в окно. Чисто. Затем по привычке он оглядел комнату в поисках чего-нибудь ценного и малозаметного, что можно было бы стащить. Между диваном и двумя креслами стоял кофейный столик, стеклянная столешница превращала его в витрину. Внутри лежали десятки крошечных серебряных ложек – горчичные, для соли, некоторые блестящие, другие потускневшие и нуждающиеся в полировке.

Наверное, стоят сколько-нибудь шиллингов, подумал Арчи. Может, когда-нибудь он вернется за серебром. Хотя это мелочовка.

Больше в комнате, на его взгляд, не было ничего по-настоящему ценного – ряд семейных фото в красивых рамках, вазы с цветами, большой телевизор, пара высоких колонок «Сонос». Арчи сосредоточился на картине, которую он сфотографировал со всеми подробностями спереди и сзади в субботу вечером. Не в его вкусе, он сказал бы, – слишком слащавая. Арчи любил старые гравюры Брайтона и работы современных местных художников с изображением разрушенного Западного пирса и пляжных домиков в Хове – в те редкие моменты, когда у него водились деньги, он купил несколько таких пейзажей. Изабелле они тоже нравились, и это его радовало.

Он действовал быстро: снял картину со стены, положил на пол, распаковал копию. Ему пришлось признать, что художник отлично выполнил заказ: тщательно скопировал все вплоть до мельчайших деталей на обороте, и подобрал идентичную тонкую веревку, продетую между двумя крючками. Гофф подумал, что сам вряд ли смог бы отличить подделку от оригинала.

И тут он услышал, как снаружи приближается и замедляет ход машина.

Он затаил дыхание, мозг на мгновение онемел.

Черт, нет-нет-нет!

Он увидел сине-желтые клетчатые полосы на передней части полицейской машины, медленно спускавшейся по холму, и рухнул на колени, чтобы не увидели в окно. Сердце бешено стучало, готовое вырваться из груди.

Не останавливайся! Не останавливайся! Не останавливайся!

Он проклинал себя за глупость. Только дурак мог нарушить золотое правило – никогда не проникать в чужое жилище без продуманного пути отхода. За домом был сад с высоким забором, через который Арчи не смог бы перелезть. Единственный выход – через парадную дверь, или придется обойти дом сбоку и угодить прямиком в объятия копов.

Он пополз на четвереньках к окну и рискнул выглянуть. В машине сидели два офицера в форме – крупный мужчина на пассажирском сиденье и женщина за рулем, оба вглядывались в дом. Мужчина что-то говорил то ли коллеге, то ли по рации – Арчи не мог разобрать.

Черт!

Он пригнулся. Его увидели? Кто-то сообщил? Он активировал скрытую сигнализацию?

Идиот! Идиот!

Боже, если его схватят, – прощай мечты, прощай все! Его сразу отправят обратно за решетку, без шансов на отсрочку. Прощай, Изабелла. И прощайте, пятьдесят тысяч фунтов залога, которые наверняка потребует вернуть его благодетель.

Черт, черт, черт!

Трясясь всем телом, он слушал урчание двигателя и пытался уловить звук открывающейся дверцы машины.

«Я потеряю все!» – думал он. Изабелла взяла выходные на следующей неделе, и он забронировал номер на две ночи в симпатичном отеле в Нью-Форесте. Арчи рассчитывал съездить туда между явками в полицейский участок Брайтона по условию освобождения под залог. Завтра он планировал заскочить в центр города, купить кольцо и сделать Изабелле предложение за ужином в первый же вечер в отеле. В жизни Гоффа было много ложных стартов, он знал, что раньше не слишком удачно выбирал партнерш, но Изабелла – именно та, кого он так долго искал. Арчи был уверен, что хочет провести с ней все отпущенные ему напоследок годы.

И он не сомневался ни секунды: если его осудят за кражу со взломом, пока он на свободе под залогом, она ни за что не согласится выйти за него. Последний шанс он уже использовал.

Тут, к огромному облегчению, Гофф услышал, что патрульная машина трогается с места. Рискнув выглянуть снова, он увидел, как она удаляется.

Постоянно косясь в окно, он повесил подменную картину на стену. Затем, торопясь убраться из этого дома, кое-как обмотал оригинал пузырчатой пленкой, закрепил ее скотчем, завернул в коричневую бумагу, и получился неряшливый сверток.

Арчи убедился, что копия висит ровно, и выскользнул через заднюю дверь. С помощью линейки и резинки он накинул защитную цепочку и запер замок, орудуя отмычками.

Поднимаясь по холму с «недоставленной посылкой», он улыбался. Киплинги ничего не поймут. Дело сделано!

Теперь оставалось только передать картину заказчику в восемь вечера на парковке паба и получить обещанные деньги. Этого хватит, чтобы купить Изабелле красивое кольцо и оплатить великолепную неделю в их «любовном гнездышке» в Нью-Форесте – с выпивкой, ужинами и жарким сексом.

И возможно, как считал адвокат, раз Гофф ничего не украл в Хоуп-мэноре, а тюрьмы переполнены, на процессе через три месяца он отделается условным сроком.

Не важно. Он планировал надеть кольцо на палец Изабеллы как можно быстрее. И расписаться в загсе сразу после этого.

Будущее почти устроено. Оставалась одна крупная работа, наподобие взлома в Хоуп-мэноре, к сожалению неудавшегося, чтобы оплатить обучение дочери в ветеринарном колледже. Всего одно последнее большое дело, причем у него уже был список домов на выбор. Впрочем, следующие десять дней он мог ни о чем не беспокоиться.

Широко улыбаясь, он сел в машину. Впереди счастливые дни!

53. 2 ноября, суббота

– Счастливые дни настали, босс! – объявил Роберт Килгор, стоя в кабинете Пайпера и протягивая ему небрежно завернутую упаковку. – Как говорят у вас в Британии!

Пайпер, чье лицо, как всегда, не выдавало эмоций, достал из ящика ножницы. Он аккуратно снял коричневую бумагу, разрезал скотч, фиксировавший пузырчатую пленку, и наконец извлек картину.

Килгор сиял, пока босс внимательно изучал лицевую сторону, переворачивал холст, осматривал оборот и снова – красочный слой. Хотя

Затем Пайпер поднес картину к лицу и понюхал.

Мгновение спустя он швырнул ее на стол:

– Это подделка. Это гребаная подделка!

За пятнадцать лет работы на Пайпера Роберт Килгор видел его злым множество раз, но в такой ярости не помнил. Она была похожа на фейерверк, который без остановки выстреливает в небо взрывающимися ракетами, – каждая громче и ярче предыдущей.

Пайпер стоял у стола, багровый от гнева, среди клочьев пузырчатой пленки и бумаги, снова подняв картину вверх:

– Гребаная подделка!

– Это то, что Арчи Гофф снял со стены в гостиной Киплингов,сэр.

Отчасти из-за воспитания, полученного в южном штате, отчасти из-за ледяной ауры Пайпера Килгор за все эти годы редко обращался к нему по имени. А самого его Пайпер называл по фамилии только в гневе – и сейчас он как раз был страшно разозлен.

Пайпер тряхнул головой:

– Нет, Килгор, этот мерзавец Гофф отдал тебе вовсе не то, что снял со стены у Киплингов. Я знаю этого эксперта с «Антикварного развала», Оливера Десауту. Я покупал картины в его галерее. В понедельник утром я позвонил ему, чтобы узнать его истинное мнение. Он сказал, что, хотя для подтверждения происхождения нужно время, он, с его сорокалетним опытом в мире искусства и специализацией на старых французских мастерах, уверен: это подлинник. Ты хоть понюхал картину, черт возьми?

– Нет, сэр, не нюхал. Она была в свертке, и я в таком виде, не разворачивая, принес ее вам.

Пайпер снова затряс головой, словно выпуская последние искры гнева, и сел в кресло, однако злоба его не утихла и угрожающе тлела внутри.

– Мы внесли за него залог, потому что ты уверял: он лучший взломщик в графстве.

– Это так, сэр.

– И что, он считает нас какими-то макаками? Серьезно думает, что может утащить оригинал и подсунуть нам подделку Хегарти, а мы не заметим? Я похож на идиота, Килгор? На деревенщину, только что свалившегося с телеги?

– Я бы так не сказал, сэр, нет.

Пайпер сунул картину ему в руки:

– Понюхай!

Килгор взял ее, поднес к лицу, втянул носом воздух. И тут же почувствовал легкий запах лака. Он кивнул:

– Ага.

– Ага?! – рявкнул Пайпер. – И это все?

– Нет, сэр, думаю, вы правы.

– Думаешь? Бобби, нас нагло кинул ничтожный говнюк. Не знаю, что у него в башке – явно не мозги, раз он решил, что это прокатит. Есть его контакты? Адрес? Телефон?

– И то и другое, – ответил Килгор.

Пайпер нажал кнопку селектора на столе. В ту же минуту в кабинет вошли двое охранников. Он отдал им распоряжения.

54. 2 ноября, суббота

Хотя Арчи Гофф встал рано, чтобы избежать субботней сутолоки, и прибыл на Кэннон-плейс около десяти утра, найти свободное место на парковке удалось только на пятом уровне. Да и то пришлось втискиваться между «порше-кайеном» и приземистым спортивным автомобилем, марку которого он не мог определить.

Задним ходом аккуратно припарковав «астру», он едва смог выбраться из машины, слегка задев дверью бок «кайена». Он не обратил внимания на белый фургон, последовавший за ним, а затем проехавший дальше.

В брайтонском районе Лейнс, в десяти минутах ходьбы отсюда, работал ювелир Энтони Горовиц, с которым Арчи не раз приходилось иметь дело. Он знал: у Энтони только качественный товар. К тому же тот был ему должен. После крупного дела перед «посещением» Хоуп-мэнора Арчи придержал партию часов и украшений, вместо того чтобы отдать их своему скупщику Рикки Шарпу. Он точно знал, что Горовиц заплатит больше, даже с огромной скидкой. Тот отсчитал ему десять штук наличными, хотя товар стоил минимум пятьдесят тысяч.

– Буду должен, – сказал Энтони на прощание.

Теперь Арчи собирался попросить его вернуть долг и заполучить красивое антикварное обручальное кольцо всего за пару сотен фунтов.

Менее чем через полчаса он, тяжело дыша, с трудом поднимался по лестнице парковки. В приподнятом настроении он то и дело похлопывал по выпуклости во внутреннем кармане куртки: проверял, на месте ли коробочка с кольцом, которое Энтони Горовиц подобрал для него, – маленькая синяя шкатулка, выложенная ватой.

Ему не терпелось увидеть лицо Изабеллы, когда она откроет крышечку и обнаружит кольцо из белого золота с крошечным рубином. Как-то она обмолвилась, что рубины – ее любимые камни, а этот был просто ослепителен.

Горовиц запросил семьсот пятьдесят фунтов, но Арчи сторговался до пятисот – дороже, чем он планировал, да и черт с ним. Она того стоила.

На пятом этаже он остановился перевести дух. Голова кружилась от напряжения, сердце бухало в груди. Резкая боль в левой руке и затем за грудиной заставила его запаниковать – неужели сердечный приступ?

Господи, только не сейчас, прошу, не сейчас.

Он учащенно дышал.

Сделав несколько глубоких вдохов, Арчи постепенно успокоился. Через минуту почувствовал себя лучше, хотя весь взмок от пота.

Может, стоит записаться в спортзал после Нью-Фореста, подумал он. Черт, ему всего шестьдесят четыре – это не возраст. Надо привести себя в форму. Ради будущей невесты. Да черт побери, он обязан сделать это ради самого себя и дочери!

Арчи шел по пустынному этажу парковки, пытаясь вспомнить, в каком ряду оставил «астру».

Он не услышал тихих шагов у себя за спиной.

И не успел почувствовать мощный удар в основание шеи, мгновенно погрузивший его в темноту.

55. 2 ноября, суббота

Открыв глаза, Арчи Гофф понял, что полностью дезориентирован и находится в полном замешательстве. В затылке пульсировала боль. Последнее, что он помнил, – парковку на Кэннон-плейс за торговым центром «Черчилль-сквер». Кто эти люди? Крупные, неулыбчивые, похожие друг на друга, в черных пиджаках с воротником-стойкой и зачесанными назад, одинаково лоснящимися черными волосами.

У него что, двоится в глазах? Он был в помутненном сознании, и ему на мгновение показалось, что его ограбили, а это лицо или лица принадлежат спасителям.

Но нет, в глазах у него не двоилось, он понял это почти сразу. И то, что он прочитал в глазах у этих двоих, ему категорически не понравилось.

Постепенно Гофф пришел в себя. Он находился на огромном, холодном, почти пустом складе размером с авиационный ангар. В дальнем углу громоздились деревянные поддоны, стояла пара серых контейнеров. Справа, насколько он мог видеть, повернув голову, маячил белый фургон. Больше в помещении ничего и никого не было, кроме двух массивных, похожих на близнецов, мускулистых громил. Арчи с ужасом осознал, что полностью обнажен и сидит на стуле,

Внезапно его правую ладонь сжало, будто тисками, – чья-то стальная рука распрямила его пальцы, затем что-то надавило на кончики. Сильнее. Сильнее.

Сейчас размозжит их вдребезги!

Он закричал от боли.

Нажим усилился.

– Стойте! Нет, пожалуйста, прекратите!

Слезы невольно текли по щекам, туманили зрение. Давление ослабло, но в пальцах пульсировала адская боль. Затем то же самое стало происходить с пальцами левой руки. Их кончики сдавливали в тисках. Он вопил, рыдал, умолял, пока мужчина справа не заговорил. У него был лондонский акцент:

– Вы видели фильм «Бешеные псы», мистер Гофф?

Сквозь пелену слез Арчи смутно разглядел нелепо огромные золотые часы на его запястье и золотое кольцо с таким же гигантским рубином на среднем пальце. Слишком большой камень для настоящего, подумал он. Камень был вдесятеро крупнее того, что он купил Изабелле. Точно побрякушка. Арчи пытался думать о чем-то постороннем, абстрагироваться, отвлечься от происходящего.

Сжатие прекратилось, но пульсирующая боль нарастала, становясь невыносимой.

– «Бешеные псы», мистер Гофф. Знаете режиссера Квентина Тарантино? Отличный фильм, правда?

В муках и панике, близкий к судорогам, Арчи кивнул и выдохнул:

– Да.

– Тогда вы помните прозвища? Мистер Уайт, мистер Браун?

Не понимая, к чему тот клонит, но с каждой секундой чувствуя все больший ужас, Арчи пытался соображать сквозь мучительную до смерти боль в пальцах.

– Да.

– Отлично. Тогда можете звать меня мистер Уайт, а моего брата – мистер Браун. Вас это устраивает?

– Да-да… устраивает.

Кто эти люди? Чего они хотят? Кто их прислал?

Внезапно мужчина слева наклонился, схватил канистру армейского образца, вмещавшую несколько галлонов, и поднес ее к лицу Арчи:

– Вы когда-нибудь видели человека с сильными ожогами, мистер Гофф?

Арчи затрясся. Он изо всех сил рванулся, но не смог сдвинуться ни на миллиметр.

– Что вам нужно? Что? Деньги? Прошу, скажите, чего… чего вы хотите?

– О, простите, но дело не в том, чего хотим мы, – почти искренне, извиняющимся тоном произнес громила с рубиновым кольцом, – а в том, чего хочет наш босс: вернуть то, что вы у него украли.

Арчи уставился на него в ужасе:

– Это какая-то ошибка. Ваш босс? Что, по его мнению, я украл?

– Картину.

– Картину? Ваш босс – мистер Килгор?

– Мистер Килгор не наш босс. Он работает на нашего босса.

Воцарилась напряженная тишина.

– Я… я не понимаю.

Тот, что слева, откинул крышку канистры и поднес горлышко к носу жертвы. Арчи почувствовал едкий запах бензина.

– Н-нет, п-пожалуйста, н-нет, – заикаясь, взмолился он.

Тот, что справа, с рубиновым кольцом, достал из кармана пачку сигарет с фильтром, вытряхнул одну и протянул Арчи:

– Курите? Сигаретку?

Гофф бешено замотал головой.

– Вредно для здоровья, да, мистер Гофф. – Убрав пачку, громила вытащил пластиковую зажигалку и щелкнул; вспыхнуло высокое пламя. Зажал сигарету губами, прикурил и затянулся так глубоко, что дым вырвался клубами, когда он заговорил. – Однако думаю, сейчас вас убьют вовсе не сигареты. – Он улыбнулся, снова затянувшись. – Не можем же мы ждать годы. – Затем улыбка пропала, и он стал совершенно серьезным. – Наш босс не любит, когда над ним смеются. Он хочет получить картину, которую вы сняли со стены дома Киплингов, а не копию, сделанную мистером Хегарти. Если хотите снова увидеть свою даму, Изабеллу Рейзебаль, просто скажите нам, где находится оригинал.

Арчи уставился на него, в ужасе и полной растерянности:

– Я… извиняюсь, но я передал вчера мистеру Килгору ту самую картину со стены дома Киплингов.

Громила ударил его кулаком в висок, на мгновение оглушив. Жгучая боль пронзила Арчи – кольцо оставило глубокую ссадину. По щеке потекла кровь.

– Наш босс так не считает. Может, нам стоит освежить вашу память, мистер Гофф?

Близнец обошел Арчи, поливая бензином пол вокруг. Затем отступил.

– Это помогает мыслить яснее?

– Клянусь! – завопил Гофф. – Клянусь, я отдал мистеру Килгору ту самую картину, которую снял со стены! Я не разбираюсь в искусстве. Зачем мне кидать человека, внесшего за меня залог? Вы должны верить мне. ДОЛЖНЫ!

– Смотрели шоу «Кто хочет стать миллионером»? – спросил мужчина с кольцом.

– Д-да, – прохрипел Арчи, задыхаясь от запаха бензина и в смертельном страхе следя за тлеющей сигаретой.

– Это ваш окончательный ответ?

– НЕТ! – закричал он, понимая, каким может стать финал пытки. – Нет, не окончательный!

– Тогда скажите, где оригинал картины.

– Я сделал, как велели! – захлебывался Арчи. – Сфотографировал картину спереди и сзади, отдал снимки мистеру Килгору, потом заменил картину на стене на ту, которую он мне дал.

– Почему же тогда мы думаем, что вы лжете, мистер Гофф? И почему так думает наш босс?

– Я не лгу. Умоляю, поверьте.

Оба мучителя покачали головой.

– Нам платят за то, что мы верим своему боссу, – сказал левый. – А не куску дерьма вроде вас.

– Даем вам последний шанс все ясно обдумать, – сказал правый, обливая Арчи остатками бензина с головы до ног. – Где оригинал?

Арчи всхлипывал, пары бензина жгли ему глаза, сводя с ума.

– Пожалуйста… Пожалуйста, поверьте, я отдал то, что взял со стены в доме Киплингов, пожалуйста, поверьте мне.

– Окончательный ответ?

– Поверьте мне!

Близнец затянулся сигаретой, почти догоревшей до фильтра. Тлеющий кончик вспыхнул алым. Он швырнул ее на облитый бензином локоть Арчи Гоффа.

56. 2 ноября, суббота

Неудержимо трясясь, с колотящимся сердцем, Арчи закрыл глаза, ожидая взрыва, грохота, пламени, жгучей боли.

Ничего не произошло. Время остановилось. Оно застыло.

Наконец он опустил затуманенный взгляд и, к своему удивлению, увидел, что сигарета погасла.

– Вам нравятся художественные фильмы, мистер Гофф?

Едва в силах говорить из-за страха, с головой, кружащейся от запаха бензиновых паров, Арчи поднял глаза на двух мужчин и прохрипел:

– Некоторые.

Оба близнеца одобрительно кивнули.

– Нам тоже нравится кино. Но больше такое, которое снято на хорошей научной основе, – сказал мужчина с рубиновым перстнем. – Во многих фильмах показывают, как бензин воспламеняется от сигареты, но, видите ли, мистер Гофф, вы, возможно, и сами, как человек неглупый, знаете: температура воспламенения бензина намного выше, чем температура горения сигареты. Это означает, что создатели такого кино просто не проводят достаточно исследований. Довольно хреново, а?

Арчи с сомнением кивнул. Он думал о своей дочери. О коробочке с кольцом в кармане куртки. О Изабелле и предстоящей совместной поездке. Что ему нужно сделать, чтобы убедить этих психопатов поверить ему?

Боже, пожалуйста, не позволяй этому закончиться здесь.

Пожалуйста.

Должен быть какой-то выход.

Каждой клеточкой тела Гофф

«Деньги? – подумал он. – Универсальная мотивация».

– Послушайте, пожалуйста, сколько вы хотите? Я… я могу вернуть вам деньги. У меня… осталась бо́льшая часть. У меня…

Он закричал, когда сигарета обожгла его кожу, снова издал вопль, когда что-то сжало его мошонку, и ощутил новый ожог от сигареты. Он почувствовал зажимы на сосках. Обливаясь потом, он снова вскрикнул, когда его тело содрогнулось от удара электрическим током.

– Пожалуйста! – взмолился он. – Пожалу…

Его оборвала на полуслове мучительная боль в левой руке, как будто кто-то всадил острый нож под кожу и мышцы. Крик застрял в его сдавленной глотке.

Ни один из громил в эту секунду не прикасался к нему. Оба продолжали стоять, хмуро уставившись на свою жертву.

Боль снова пронзила левую руку Гоффа, еще более мучительная, но на сей раз у него вырвался лишь слабый вздох. Лица мучителей стали расплываться, и внутри кольнула новая боль – она становилась все сильнее, напоминая извержение вулкана. Казалось, что всю грудь и внутренности сдавило тисками.

Перед его глазами проплыло призрачное лицо Изабеллы.

Послышалось, как один из близнецов произносит:

– У него какие-то проблемы.

– Изабелла! – только и смог прошептать Гофф.

Последним звуком, который он услышал в своей жизни, был голос близнеца с большим рубиновым кольцом, громко выругавшегося:

– Черт!

57. 3 ноября, воскресенье

Дом, из окон которого открывались великолепные виды – на юг, где синел Английский канал, и на север, где простирались открытые поля Саут-Даунса, – был расположен ниже уровня улицы.

Хегарти с женой купили этот дом в основном из-за того, что он мог подарить художнику вдохновение, – стоило лишь подойти к окну и взглянуть на красивый пейзаж. Дэниел всегда вставал рано, обожая предрассветную пору с ее особым освещением. Семь дней в неделю повторялся один и тот же ритуал: хозяин одевался, быстро выпивал чашку эспрессо, затем отправлялся с Роки и Рэмбо (у собак были слишком грозные имена для таких трусишек) на долгую прогулку по сельским просторам, потом возвращался домой к завтраку, просматривал газеты, шел в студию и погружался в работу. Он то писал на заказ, то готовился к следующей выставке в брайтонской галерее, где без конца требовали его картины.

Стояло сухое, погожее, хотя и прохладное, осеннее утро, до восхода солнца оставалось полчаса. Царил прозрачный полусумрак. Одетый во флисовую куртку и вязаную шапку, копиист поднялся по ступенькам, ведущим на улицу. Он едва успевал переставлять ноги, потому что собаки волокли его за собой. Открыв засов калитки, он выпустил на тротуар перевозбужденных псов, и те с силой дернули его за руку, держащую петли поводков.

– Эй! – сказал он. – Эй, успокойтесь, ребята!

Но Роки и Рэмбо в это утро казались более активными, чем обычно. Вместо того чтобы повернуть направо, как всегда, и потащить хозяина к холмам Даунс, где их отпускали с поводка, они помчались прямо, остановились и принялись громко лаять.

– Тсс, Роки, Рэмбо! – зашипел Хегарти. – Соседей разбудите!

К его удивлению, поводки обвисли: собаки перестали рваться вперед.

Лаяли они на темный силуэт, лежащий на тротуаре.

Человеческое тело, понял Хегарти. Высокий худой мужчина. На правой стороне лица запеклась кровь.

Сначала Хегарти подумал, что это пьяный. Прикрикнув на собак, он опустился на колени и коснулся лица мужчины. Оно было холодным как камень. Жестким и окоченевшим.

Дэниел в ужасе отпрянул. Затем, дрожа, поднялся и набрал 999.

– Экстренная служба. Какая вам требуется помощь? – после нескольких гудков ответил спокойный женский голос.

– На тротуаре возле моего дома лежит тело… мужчины… Думаю, он мертв, – сказал Хегарти.

– Соединяю со скорой помощью, сэр.

Через мгновение Хегарти повторил то же самое диспетчеру скорой. Его попросили назвать имя и адрес, что он и сделал. Диспетчер уточнил, может ли Хегарти оставаться на месте до прибытия бригады.

Он согласился, затем прошелся с собаками вверх по улице, останавливаясь, чтобы сначала Роки, потом Рэмбо справили нужду, и собирая собачьи какашки в пластиковые пакеты. Менее чем через десять минут он услышал нарастающий вой сирены.

Затем телефон завибрировал от входящего СМС.

Хегарти взглянул на экран. И замер, прочитав сообщение:

Надеюсь, Вы не подставили моего босса, мистер Хегарти, припрятав оригинал, – понимаете, о чем я. Если так, то вскоре на тротуаре у Вашего дома найдут еще один труп. Ваш.

Дрожащими пальцами Хегарти начал набирать ответ, несколько раз исправляя формулировки, прежде чем отправить. Пока он это делал, рев сирены становился все громче. Когда сообщение наконец ушло, рев стих, и он увидел приближающиеся огни, отбрасывающие на тротуар полосы света.

Зачем мне обманывать Вашего босса или кого-либо еще?

Я прекрасно живу, занимаясь тем, что умею лучше всего.

Всегда готов предоставить Вам и Вашему боссу услуги высшего качества. Д. Х.

58. 3 ноября, воскресенье

В жизни Роя Грейса было немало недель, о которых ему хотелось бы забыть. Среди них – неделя между смертью обожаемого отца и его похоронами и другая, когда умерла его горячо любимая мать. До сих пор, пожалуй, худшими из всех Грейс считал недели, прошедшие после исчезновения бывшей жены Сэнди. Не говоря уже о месяцах, а затем и годах мучений, когда он начал терять надежду вернуться к жизни, хотя бы напоминающей нормальную.

Но за несколько последних лет все изменилось благодаря Клио. Эта потрясающая, умная, невероятная женщина, лежащая в постели рядом с ним с округлившимся на последнем сроке беременности животом, подарила ему совершенно новую жизнь, новый дом, новое желание жить. Он любил ее всем сердцем и для нее готов был на все. Без малейших колебаний подставил бы грудь под пулю ради нее. Клио преподнесла ему дар, который, как он думал, навсегда останется для него недосягаемым.

Дар счастья.

Счастья, отнятого за те недели, что прошли после смерти и похорон Бруно. Все это время Клио разделяла с ним горе и поддерживала его.

Рой знал, что всегда будет печалиться о сыне, но сейчас надо найти в себе силы жить дальше. Семья нуждалась в нем. А на работе все еще оставались нерешенные вопросы с бывшим начальником Кассианом Пью, и с этим предстояло разобраться. Сегодня, однако, было воскресенье – любимый день недели Грейса. Через минуту-другую он оторвется от роскошно-мягких подушек, тихонько выскользнет из постели, наденет спортивную форму и отправится с Хамфри на долгую пробежку по холмам. Минимум десять километров, а может, и больше. Вернувшись, он займется завтраком. Рой с нетерпением

Он обожал эксперименты, а фотография готового блюда в журнале выглядела потрясающе.

Позже предполагался воскресный ланч в одном из его любимых пабов, который можно было посещать с детьми, – «Гриффине» во Флетчинге. Придет сестра Клио с бойфрендом. По этому поводу Грейс испытывал смешанные чувства. Сестру Клио Чарли он очень любил, а вот ее парня Лэнса – напыщенного всезнайку, обожавшего унижать Роя, хвастаясь доходами в сфере финансовых услуг и удивляясь, почему тот продолжает работать в полиции за относительно скромную зарплату, – терпеть не мог.

Последний раз они обедали вместе на рождественских праздниках, около года назад, и Лэнс после нескольких бокалов снова заявил, что Рой растрачивает свои таланты в полиции и никогда не разбогатеет, будучи копом.

Грейс парировал: «Возможно. Но у меня есть то, чего у тебя никогда не будет».

«И что же это?» – процедил Лэнс сквозь клубы сигарного дыма.

«Чувство, что мне всего хватает», – ответил Грейс.

Они больше не сказали друг другу ни слова до самого вечера. И сейчас Рой не испытывал энтузиазма от перспективы встречи с этим снобом. Но если Клио, в ее интересном положении, отказывалась от алкоголя, он-то мог позволить себе пару бокалов красного. Так что, возможно, это поможет пережить общение с Лэнсом.

Тут зазвонил служебный мобильный. Грейс быстро схватил его, выскользнул из постели и, шепнув в трубку: «Одну минуту!», поспешил в смежную со спальней ванную. Вот незадача, ну как он мог забыть о том, что обещал дежурному старшему следователю Майку Эшкрофту – тому, кто подменял его на прошлой неделе! Сегодня Грейс должен дежурить вместо обычной смены с шести утра понедельника.

Он услышал незнакомый женский голос, звучавший слегка нервно:

– Детектив-суперинтендант Грейс?

– Угу, – пробормотал он, прикрывая за собой дверь.

– Это инспектор Сапна Патель из Брайтона.

– Вы новенькая?

– Да, это моя первая смена, сэр.

– Что случилось?

– У нас подозрительная смерть, сэр. Жертва опознана – Арчи Гофф, хорошо известный полиции Суссекса.

– Очень хорошо известный, – подтвердил Грейс. – Рецидивист чистой воды.

– Его обнаружил два часа назад на тротуаре в Солтдине мужчина, выгуливавший собак. Сержант Уокер осмотрела место и обнаружила несколько тревожных деталей. Во-первых, от тела сильно пахнет горючим, возможно бензином, – как будто этого человека им облили. Также имеется рана над ухом, а пальцы на обеих руках выглядят раздробленными.

– Похоже, он кого-то сильно разозлил, – сказал Грейс. – Что-то еще?

– Нет, сэр, но я решила, что об этом вам следует знать.

– Где сейчас тело?

– На месте происшествия, сэр.

– Коронера известили?

– Нет, сэр. Сержант Уокер считает, что это должен решать отдел тяжких преступлений.

– Дайте адрес. – Та продиктовала, и Грейс быстро прикинул маршрут. – Хорошо, буду через полчаса. Место оцеплено?

– Да, сэр, охрана на месте.

– Отлично, Сапна. Организуйте, пожалуйста, выезд группы криминалистов как можно быстрее. Встречу их там.

– Хорошо, сэр.

Грейс быстро принял душ, наспех оделся, завязал галстук, затем с извинениями объяснил ситуацию сонной Клио.

– Значит, ты не приготовишь завтрак, – пробормотала она.

– Постараюсь вернуться вовремя.

– Это не вопрос, – теперь ее голос звучал бодрее, – это констатация факта.

– Сделаю все, что смогу.

– Я попрошу, чтобы это написали на твоем надгробии, – буркнула она.

Он посмотрел на нее:

– Детка…

Она поджала губы:

– Прости, это было бестактно. Я понимаю, ты должен ехать. – Она высунула руку из-под одеяла и помахала ему. – Держи меня в курсе. И сообщи, когда вернешься.

Он замешкался на мгновение, но так и не нашелся, что сказать, потом наклонился, поцеловал Клио и направился вниз по лестнице.

На сердце было тяжело; он чувствовал вину, тревогу, печаль.

На тротуаре в пригороде Брайтона лежал мертвый человек. Где-то наверняка ждет его любящая душа, гадая, почему он не вернулся домой.

Мог ли полицейский, ответственный за поиск ответов на вопросы, почему тот не пришел домой и кто его убил, спокойно сидеть в пабе Суссекса, наслаждаясь коктейлем из креветок, превосходным ростбифом и парой бокалов хорошего красного? Если да, такой человек явно ошибся профессией.

В жизни приходится делать выбор и жить с последствиями не только своих действий, но и своего бездействия.

Рой Грейс спустился в кухню, сделал себе на скорую руку тост с мармайтом, арахисовым маслом и ломтиками огурца, выпил чашку «Неспрессо» и поспешил к машине.

Перед тем как тронуться с места, он отправил Клио сообщение:

Безумно люблю вас, крошки. ХХХХ

59. 3 ноября, воскресенье

Тридцать минут спустя, следуя указаниям навигатора в телефоне, закрепленном в держателе на приборной панели «альфы-ромео», Рой Грейс проехал мимо открытого бассейна, свернул с прибрежной трассы и начал петлять по уютным улочкам Солтдина.

Ответа от Клио все еще не было.

Поднявшись на гребень крутого холма, он увидел великолепную солнечную панораму Ла-Манша. Впереди на дороге виднелась группа машин – два полицейских авто с опознавательными знаками, белый фургон криминалистов и седан без сине-желтой разметки. За оградительной лентой топталась небольшая группа зевак, и Грейс, почти на автомате, переключился в рабочий режим.

Возле огораживающей место преступления ленты, растянутой между столбами, неподвижно стояла офицер в форме. За ее спиной, на тротуаре между газоном бровки и низкой кирпичной оградой парковочной площадки у длинного приземистого дома (его фундамент был ниже уровня улицы), лежало безжизненное мужское тело. На площадке был припаркован крупный внедорожник, загородивший вид на парадную дверь.

За пределами оцепления растерянный мужчина с зализанными гелем седыми волосами разговаривал с полицейским. Рядом стояли трое сотрудников – детектив-сержант Салли Уокер (Грейс узнал ее) и два незнакомых офицера.

Прессы пока не было, но это ненадолго. Он почти ожидал увидеть Шивон, невесту Гленна, – как старший криминальный репортер «Аргуса», она обычно первой появлялась на месте. Припарковавшись, Грейс подошел к группе.

– Доброе утро, сэр, – поздоровалась Уокер, высокая блондинка. Она улыбалась, хотя ситуация к этому вовсе не располагала.

– Что у нас тут? – спросил Грейс.

Она кивнула на седого мужчину. Тот, как показалось Грейсу, выглядел глубоко потрясенным, и немудрено: найти труп на пороге дома – в любом случае не лучшее начало дня.

– Это мистер Хегарти, проживающий в доме номер двадцать. Он обнаружил тело, собираясь выгуливать собак.

«Хегарти… – мысленно повторил суперинтендант. – Интересно». Краем глаза он заметил облаченного в защитный костюм старшего криминалиста Криса Джи, выходящего из фургона.

Грейс вернулся к своей машине, достал из багажника «дежурный чемоданчик», натянул защитный комбинезон с капюшоном, бахилы и перчатки. Он

Уже за несколько метров Грейс уловил запах бензина. Натянув маску и радуясь, что она защищает его от вони, он опустился на колени в нескольких дюймах от трупа.

Мертвый мужчина лежал на спине, над его правым ухом запеклась кровь. Грейс оценил его возраст лет на шестьдесят с лишним. Высокий, худощавый, с редкими седыми прядями. На нем были джинсы, кроссовки, куртка и белая футболка. Грубоватое землистое лицо с мелкими морщинами говорило о возможном многолетнем курении, что подтверждал и желтоватый оттенок передних зубов. Кончики пальцев на обеих руках были раздроблены, ногти – в засохшей крови.

«Следы пытки?» – подумал Рой.

Он тщательно осмотрел рану над ухом – слишком глубокая, будто выбита каким-то предметом. Явно не от удара о тротуар. Следы крови на асфальте отсутствовали, и смыть их дождем не могло, поскольку ночью было сухо.

Кроме этой раны, видимых повреждений не наблюдалось. Дотронувшись до руки мертвого, Грейс почувствовал, что она окоченела.

Сейчас половина десятого утра. Судя по всему, смерть наступила минимум несколько часов назад, если не раньше. Допустим, этот человек умер здесь, но неужели он так долго лежал на застроенной жилыми домами улице и никто не заметил его прежде Хегарти? Маловероятно.

Стараясь не сдвигать тело, Грейс попросил Джи помочь приподнять его для осмотра спины. Ни ран на затылке, ни ножевых порезов, ни следов пуль на одежде не обнаружилось.

– Очевидно, что он уже давненько мертв, – отметил Джи.

– Я знаю, кто это, – кивнул Грейс. – Задерживал его лет двадцать назад, когда был патрульным. Тогда он выглядел посимпатичнее. Арчи Гофф… – он запнулся, –былдомушником-рецидивистом.

Рой поднялся на ноги, чтобы отстраниться от запаха бензина, однако продолжал вглядываться в тело. Он пытался беспристрастно изучить его, но полностью избавиться от эмоций было сложно.

«В присутствии мертвого всегда чувствуешь себя так, будто вторгаешься куда-то без спроса, – подумал он. – При жизни человек сам решает, кого допускать в свое личное пространство. Смерть лишает нас этого выбора. Тело больше не твое – оно принадлежит судмедэксперту».

Грейс отчетливо помнил, как много лет назад Гоффа взяли с поличным, когда в отсутствие хозяев он, на свое несчастье, забрался в дом на окраине. Свирепый родезийский риджбек загнал его в дальний угол сада и прижал к дереву, так что двоим кинологам из суссекской полиции пришлось усмирять пса, чтобы на вора могли надеть наручники.

Итак, что же делал Гофф здесь? Его обычной «специализацией» были большие загородные особняки. В сентябре его снова взяли за подобную кражу, но выпустили под залог. Гофф фигурировал в расследовании убийства Портеуса, однако это было лишь одной из многих зацепок. Ну а тут благополучный район, где живут представители среднего класса, и у них вряд ли нашлись бы ценности, за которыми охотился домушник. К тому же совершенно непонятно: зачем его облили бензином?

Судя по позе Гоффа, Грейсу показалось маловероятным, что тот вылил на себя бензин, а потом рухнул, где стоял. Нет, он умер где-то в другом месте, а тело было доставлено сюда. Но как он умер, кто бросил его здесь, облив бензином, и почему именно в этом месте? Что все это значит?

И насколько легковоспламеняющимся могло быть тело сейчас?

– Нужен огнетушитель, – сказал он Джи. – На всякий случай.

– Принесу из фургона.

Крис ушел.

Грейс окинул взглядом соседние дома в поисках смотрящих на улицу камер. Пока не было видно ни одной, но они могли быть скрыты. Чтобы доставить Гоффа сюда, убийцам пришлось петлять по жилым кварталам. Можно надеяться, что в одном или нескольких домах по соседству есть камеры, которые засекли машину. Или, по крайней мере, кто-то мог заметить незнакомый автомобиль.

Когда Джи вернулся с огнетушителем, Грейс заявил:

– Рассматриваю это как подозрительную смерть, Крис.

– Согласен, сэр. – Он повернулся к сержанту Уокер. – Салли, свяжись с коронером и получи разрешение на вызов патологоанатома Министерства внутренних дел. Узнай, кто дежурный, и договорись о вывозе тела.

Патологоанатомам МВД теперь платили за каждое дело, а не по часам, поэтому они редко стали выезжать на место преступления, хотя полиция и настаивала на этом.

– Займусь этим сейчас, сэр.

Грейс снова обратился к Джи:

– Пока не знаем, что ищем, но нужен консультант по поисковым мероприятиям и команда по сбору улик для тщательного прочесывания местности.

– Организую, – кивнул тот.

Затем Грейс задумался о возможной причастности Хегарти к этому делу. Известный копиист. Чарли Портеус и Фрагонар. Киплинги, отнесшие Фрагонара на «Антикварный развал» и сообщившие о взломе после эфира. Есть ли здесь связь с Арчи Гоффом?

Конечно, то, что тело старого вора подбросили именно сюда, могло быть случайным совпадением. Но как и этот бензин на его одежде, место происшествия здорово «попахивало» и вызывало вопросы.

Какая, черт возьми, здесь связь? Гоффа избили, облили бензином, теперь он мертв. Похоже на убийство.

Вскрытие, возможно, даст ответы.

Однако, что бы ни оборвало жизнь Арчи Гоффа, Грейс был уверен: естественные причины – лишь второстепенный фактор в его гибели. Он достал телефон и позвонил Гленну Брэнсону.

– Как проходит воскресенье? – спросил он, когда его сонный друг и протеже взял трубку.

– Пока отлично, – зевнул Брэнсон. – У нас с Шивон были планы – хорошо провести время и обсудить все наши проблемы. Неужели ты хочешь сказать, что намерен все испортить?

Значит, репортерша сюда не приедет, решил Грейс, радуясь позитивному настрою друга. От этого следующие слова дались еще тяжелее.

– Прости, но да, я собираюсь все испортить, – сообщил он тоном, полным искреннего сожаления.

60. 3 ноября, воскресенье

– Ты ведь не испытываешь особого сожаления, да, босс? – спросил Гленн Брэнсон несколько часов спустя в морге.

Стрелка на циферблате показывала два часа. Единственным плюсом сегодняшнего дня, по мнению Грейса, было то, что доктор Фрейзер Теобальд оказался очень занят. Вместо него назначили Надюшку де Санча, которая работала быстрее, хотя не менее тщательно, и была куда приятнее в общении.

– Зависит от того, как ты определяешь сожаление, – приподнял брови Грейс.

Они облачались в защитные костюмы в тесной раздевалке Городского морга Брайтон-энд-Хова. Детектив-инспектор покачал головой, усаживаясь на скамью и натягивая белые прорезиненные бахилы.

– Ну вот, опять бесишь меня, отвечая вопросом на вопрос. Ты испортил мне воскресенье, а заодно, наверное, и всю жизнь, – усмехнулся он.

– Добро пожаловать в отдел тяжких преступлений, – парировал Рой Грейс. – Если захочешь вернуться к прежней жизни вышибалы в ночных клубах – дай знать. Не стану удерживать.

– А я серьезно, Рой.

– Из-за того, что тебя назначили замом старшего следователя по делу об убийстве? – Грейс оставил шутливый тон. – Шивон в числе лучших криминальных репортеров. Включи мозги: она не достигла бы такого уровня, придерживаясь графика с девяти до пяти. Репортеры и копы – одного поля ягоды. Мы бросаем все ради трупа, они – ради сенсации. Если она не понимает, почему ты здесь, а не на милом воскресном бранче в каком-нибудь модном кафе, у нее что-то не в порядке с оптикой.

Брэнсон покосился на него:

– Соптикой? Ты перенял одно из словечек Кассиана Пью?

Грейс натянул тканевую шапочку и выбрал свежую марлевую маску:

– Сейчас тебе так не кажется, но на самом деле я, как и всегда, пытаюсь двигать вперед твою карьеру.

– Серьезно?

Грейс пожал плечами:

– Ты прошел путь от рядового констебля до детектива-констебля, детектива-сержанта, а теперь детектива-инспектора – и это за сколько лет?

– И потерял жену, почти потерял детей, а теперь рискую потерять невесту. Должен ли я быть благодарным?

– Это зависит от того, как ты определяешь благодарность.

– Ну ты и мерзкий тип. Опять отвечаешь вопросом на вопрос!

– Ну так скажи! – Грейс заметил, что тот нервно заламывает руки. – Гленн… – протянул он примирительно, чтобы успокоить его, потом надел маску. – Пошли работать.

В узком коридоре они свернули направо, миновали закрытую дверь изолятора и вошли в просторное помещение с двумя зонами для вскрытий, разделенными аркой.

Морг работал в стандартном режиме по будним дням – обычно ни покойники, ни их родные и близкие особенно не торопились со вскрытием. Поэтому трое штатных патологоанатомов, занимавшихся теми, кто умер обычной, не вызывающей подозрения смертью, отдыхали по выходным.

Патологоанатомы МВД были лишены подобной роскоши. Они специализировались на расследовании возможных убийств, а в таких ситуациях время почти всегда критично. Зарплаты у них были выше, но они эту разницу отрабатывали, будучи на связи круглосуточно семь дней в неделю, готовые мгновенно выехать куда угодно и заниматься своим делом сколько понадобится, – как на месте преступления или обнаружения тела, так и в морге, изучая во всех подробностях трупы и зачастую обстановку. Надо сказать, редкое вскрытие занимало менее шести часов.

Слева от Грейса стояли четыре пустых стола из нержавеющей стали. Справа – еще четыре, также пустых в это воскресное послеобеденное время, и один, на котором лежало тело Арчи Гоффа, все еще полностью одетое, под ярким светом, под взглядами группы людей в одинаковых синих халатах, белых бахилах и сине-белых марлевых шапочках с масками. Судмедэксперт Мишель Уэбсдейл, фотограф-криминалист Джеймс Гартрелл, чередующий статичные снимки с видеосъемкой, помощник прозектора Даррен Уоллес и Клио, делающая записи рядом с Надюшкой де Санча, – рыжеволосая испанка в этот момент обклеивала каждый сантиметр одежды Гоффа лентой, а Гартрелл передвигал пластиковую линейку вдоль тела после каждого ее кивка.

Эта часть расследования убийств всегда вызывала у Грейса отторжение. Будь на месте заместителя старшего следователя кто-то другой, он с радостью возложил бы на него бремя руководства и уехал домой наслаждаться воскресным отдыхом. Но он чувствовал ответственность перед Гленном. С момента их первой встречи, когда Брэнсон присоединился к его команде еще зеленым детективом-констеблем, Грейс проникся к нему симпатией, разглядев в нем амбициозность и потенциал, – он сам был таким в молодости. С тех пор он взял курс на продвижение Гленна, который стал его хорошим другом.

– Дэниел Хегарти, – произнес Грейс.

– Что с ним?

– Он живет в том доме, рядом с которым нашли тело.

– Серьезно? Ты это уже выяснил? – удивился Гленн.

– Элементарно, мой дорогой Брэнсон. Разве первое правило полицейского не гласит: «Внимательно смотри под ноги»?

61. 3 ноября, воскресенье

Фрейя Киплинг полулежала на раскладном диване, в одной руке бокал красного вина, в другой – роман «Там, где раки поют» Делии Оуэнс. Гарри с банкой лагера сидел рядом, наблюдая за повтором передачи «Матч дня» – его команда, «Брайтон-энд-Хов Альбион», обыгрывала «Норвич» со счетом 2:0. Том в своей комнате играл с друзьями в онлайн-игру, и Фрейя заглянула в приложение «ЛибрЛинк», проверяя уровень сахара в крови сына. 8,9 ммоль/л. Верхняя граница нормы, но допустимо.

Они с Гарри провели утро на трех разных барахолках и вернулись с небольшими трофеями. Он приобрел старинную пустую жестяную банку от сигарет «Плеерс медиум нейви кат», крошечную бронзовую статуэтку гольфиста с клюшкой в замахе и брайтонскую гравюру в удивительно хорошем состоянии – изображение старой злополучной «морской» железной дороги с платформой на высоких опорах. В народе ее называли «косиножка». С 1896 по 1900 год она курсировала над Ла-Маншем вдоль набережной Брайтона между Кемптауном и Роттингдином, прежде чем пути были разобраны. Фрейя купила две парные фиолетовые стеклянные вазы, которые продавец величал викторианскими, и серебряный набор для соли и перца.

Гарри втайне надеялся обнаружить какие-либо следы картин из цикла «Времена года», но успеха не достиг. К облегчению Фрейи, он наконец начал склоняться к мысли выставить Фрагонара – или возможного Фрагонара – на крупный аукцион. «Сотби», «Кристи» и «Филлипс» проявляли интерес и регулярно присылали информацию о предстоящих торгах.

По окончании матча Гарри поставил банку на журнальный столик, обнял Фрейю за плечи и дотронулся носом до ее уха. Она усмехнулась, прекрасно понимая его намек. А почему бы и нет? Чтение, пусть даже такое увлекательное, можно отложить. Даже спустя столько лет она все еще находила его неотразимым.

Ощутив возбуждающее покалывание внизу живота, Фрейя отставила бокал, закрыла книгу и повернулась к мужу для поцелуя. Она была уверена, что увлеченный игрой Том сейчас от компьютера не отойдет.

В этот момент зазвонил домашний телефон.

Фрейя потянулась к трубке, но Гарри удержал ее руку.

– Позже, детка. – Он снова коснулся ее уха и прошептал: – Сейчас не время для звонков. Наверняка какие-нибудь страховщики желают сообщить, что с нами будет, если мы попадем в аварию.

– Может, это папа? По воскресеньям он иногда скучает.

Гарри хорошо относился к старику. Мать Фрейи умерла два года назад, и ее отец с тех пор стал как потерянный, однако яростно цеплялся за свою независимость, отказываясь переехать к ним из Скарборо.

Взяв со стола беспроводную трубку, Гарри увидел надпись: «Номер скрыт». Пару секунд поколебался, затем ответил:

– Дом Киплингов, говорит Гарри Киплинг.

Звонил не тесть. Гарри услышал голос незнакомца, очевидно тоже пожилого человека, говорящего с мягким размеренным американским акцентом.

– Добрый день, сэр, – вежливо начал он. – Прошу прощения, что помешал в выходной день, но мне известно, что вы владеете картиной, являющейся качественной копией работы французского

– С кем я разговариваю? – спросил Гарри.

– Я звоню по поручению моего работодателя, крупного коллекционера произведений искусства того периода. Он хотел бы предложить вам частную сделку – это избавит вас от высоких аукционных комиссий.

– А с чего вы взяли, что я заинтересован в продаже, даже если допустить, что у меня есть такая картина?

– Мистер Киплинг, мой работодатель видел вас с этой картиной на «Антикварном развале». Он готов сделать щедрое предложение, учитывая, что полотно почти наверняка поддельное.

– Серьезно? – В голосе Гарри прозвучала неожиданная для него самого воинственность. – И насколько щедрое? – Он нажал кнопку громкой связи, чтобы слышала Фрейя.

– Мне поручено предложить пятьдесят тысяч фунтов.

Гарри заметил, как Фрейя нахмурилась.

– Вы шутите? – произнес он.

– Мистер Киплинг, я абсолютно серьезен. Если картина – подделка, ее стоимость в лучшем случае – несколько сотен фунтов. Понятно, что, если она окажется оригиналом, цена многократно превысит эту сумму. Но неужели вы действительно верите, что купленная на багажной распродаже вещь может быть подлинной?

Фрейя жестами призывала мужа подумать и замахала рукой: мол, надо поторговаться.

Не обращая на нее внимания, Гарри сказал:

– Но я уверен, что картина подлинная. Три лондонских аукционных дома хотят включить ее в свои каталоги. Оценки – около четырех-пяти миллионов. Ваше предложение – это просто какая-то шутка.

Задетый за живое американец заявил:

– Мой работодатель – джентльмен, который не шутит в вопросах, касающихся искусства.

Фрейя снова принялась жестикулировать: «Торгуйся!»

– И каково же лучшее предложение вашего работодателя?

– Я уже его озвучил.

Связь прервалась.

Потрясенный Гарри уставился на трубку, затем положил ее. Американец дал отбой? Он посмотрел на Фрейю.

– Может, стоило согласиться? – предположила она.

– Ни за что! Ты видела оценки аукционов.

– Да. Если картина подлинная.

– Они не стали бы ее выставлять, считая подделкой. Этот американец – тупица, авантюрист.

– Пятьдесят тысяч пригодились бы нам, дорогой.

– Пять миллионов пригодились бы еще больше. Он перезвонит, не сомневайся.

Но американец не перезвонил.

62. 3 ноября, воскресенье

Грейсу казалось, что в этом зале с серыми стенами, серыми стальными столами, раковинами и столешницами и серыми мертвыми лицами тех, кому не повезло попасть сюда, царит вечная зима, серая и мрачная. Впрочем, это не мешало патологоанатому МВД работать ровно, быстро и сосредоточенно.

А вот суперинтендант ежился от холода, напряженно размышляя о сомнительном совпадении: все-таки странно, что тело Арчи Гоффа было выброшено возле дома Дэниела Хегарти. Даже в ясный летний день плотное матовое стекло наружной стены словно вымывало из солнечного света все краски, а пронзительно-яркие потолочные светильники лишь добавляли обстановке суровости, но никак не тепла. Находясь в этом помещении, Рой всегда старался дышать ртом, чтобы не так остро чувствовать приторный запах смерти и дезинфицирующих средств.

Надюшка де Санча то и дело поглядывала на стрелки то наручных, то настенных часов, словно боясь, что ее часы отстают, и он подумал, не торопится ли она куда-то. Она, конечно, действовала с удивительной ловкостью. Ей помогала Клио, отменившая обед с сестрой. По сравнению с доктором Фрейзером Теобальдом они работали молниеносно – тот проводил вскрытие так медленно, что один из членов следственной группы однажды пошутил: трудно понять, кто из этих двоих труп, а кто патологоанатом.

С учетом того короткого времени, что де Санча пробыла на месте обнаружения тела, процесс вскрытия в общей сложности занял менее пяти часов и близился к завершению. Время шло к 17:00. Грейс сомневался, что к этому моменту доктор Теобальд сделал бы половину работы.

Арчи Гофф лежал голый на стальном столе, его висок был обрит, чтобы открыть рану над правым ухом, что придавало этой стороне лица покойника причудливо-модный вид. Кроме того, у основания шеи виднелся ушиб. Одежду с Гоффа сняли, как только привезли его сюда, и каждый предмет был тщательно упакован и промаркирован для последующей судебно-медицинской экспертизы. Обнаруженные волокна ткани, волосы и пятна крови могли бы стать подсказкой в поисках убийц.

В течение всего процесса Надюшка наговаривала на диктофон описание деталей вскрытия, снабжая комментариями Роя Грейса и остальных присутствующих. Несмотря на десятилетия жизни в Англии, она все еще сохраняла акцент, выдававший ее происхождение, и Грейс подумал, что даже в такой мрачной ситуации голос Надюшки был полон очарования, а речь искрилась юмором.

– Покойный был найден на тротуаре в жилом квартале Солтдина, поэтому одна из моих задач – попытаться установить, действительно ли он скончался именно там. Или смерть наступила в другом месте, с последующим перемещением тела на эту улицу? У меня нет достаточной информации, чтобы точно определить время смерти, но, – сверкнула глазами Надюшка, – наш добрый друг доктор Ригор Мортис[62] с радостью поделится с нами некоторыми подсказками. Когда я начала осмотр, у покойного было довольно сильно выраженное трупное окоченение всего тела: пальцы, челюстные суставы, руки и ноги одеревенели, все суставы с трудом поддавались попытке изменить их положение, вдобавок он был совершенно холодным на ощупь. – Она повернулась к Грейсу. – Рой, было бы полезно выяснить, как долго тело лежало на тротуаре, потому что время, в течение которого оно подвергалось воздействию окружающей среды, поможет нам более точно определить степень развития трупного окоченения.

– Надюшка, моя команда сейчас обходит все дома в этом районе, – ответил он. – Опрашивают жителей, не видел ли кто из них что-нибудь подозрительное, а также просят проверить частные камеры видеонаблюдения.

– Отлично.

Грейс заметил, как она снова посмотрела на наручные часы, а потом – на настенные.

– По-твоему, где он умер, Надюшка? На тротуаре в Солтдине или в другом месте? Что подсказывает интуиция?

– Это больше чем интуиция, Рой. Судя по тому, что я видела, уверена, что он умер в другом месте и впоследствии был выброшен на тротуар, возможно из машины. На эту мысль меня наводит одно обстоятельство: он лежал на улице не в той позе, в которой встретил свою смерть.

Грейс взглянул на Брэнсона и увидел, что тот нахмурился; он, в принципе, понимал, почему де Санча сделала такой вывод, но все равно поинтересовался, чтобы получить подтверждение:

– И почему же ты так решила?

– Главной подсказкой является наличие того, что я назвала бы неестественным гипостазом. – Она указала на пурпурные крапинки на животе Гоффа. – Это гравитационный прилив крови, он развивается после смерти в тех частях тела, которые находятся ближе всего к земле. Когда сердце перестает качать кровь, она не циркулирует, а скапливается там, куда ее тянет сила тяжести. Пурпурные пятна свидетельствуют о том, что покойный лежал на животе в течение

Грейс кивнул в знак согласия. Он посмотрел на рану и запекшуюся кровь над правым ухом Гоффа:

– Вам удалось установить вероятную причину смерти?

Надюшка показала на рану:

– Это произошло не от падения. Мне кажется, был нанесен целенаправленный удар, и рискну предположить, что жертву ударили предметом с острым краем. – Она повернулась к Гартреллу. – Джеймс, пожалуйста, сделай серию крупных планов этой раны под прямым углом.

Фотограф скрупулезно выполнил просьбу. Грейс понимал, что это позволит впоследствии воспроизвести изображения в масштабе 1:1 и даст криминалистам возможность сравнить их. Это могло бы стать бесценной уликой в том случае, если будет найден предмет, которым была нанесена рана.

Затем де Санча попросила следователей обратить внимание на правый сосок мертвеца:

– Видите крошечную отметину? Напоминает ожог, возможно от электродного зажима. – Она прошла вдоль тела и указала похожий след на мошонке. – Это тоже говорит о том, что его, возможно, пытали.

Краем глаза Грейс увидел, как Брэнсон поморщился.

– Черт! – произнес заместитель. – Вот бедняга.

– Могу только представить, какая это боль, – сказала она.

– Не уверен, что хочу даже представлять это! – добавил Гленн.

Затем палец в перчатке прикоснулся к почерневшему кружочку посередине груди Гоффа.

– Полагаю, ожог от сигареты. – Де Санча приподняла левую руку мертвеца. – Ты заметил, какие у него пальцы, Рой, когда увидел его на тротуаре? По четыре пальца на обеих руках раздавлены, ногти, как видишь, почернели. Такое бывает, если попасть молотком по ногтю или прищемить палец дверью. Случалось такое?

– Да, было дело, – вздохнул Брэнсон. – Я ждал отца на заднем сиденье машины, мне было лет двенадцать. Высунул руку из окна и держался за дверную раму на месте водителя. Затем мой отец сел в машину и, не глядя по сторонам, захлопнул дверцу. В жизни не испытывал такой сильной боли, я тогда два ногтя потерял.

Надюшка кивнула:

– Да, это сильнейшая боль. Что-то подобное однажды произошло и со мной. Однако случайно прижать пальцы обеих рук дверцей машины или любой другой дверью невозможно. Конечно, это лишь предположение, но я почти уверена, что его пытали.

– Классический бандитский метод пыток, – хмыкнул Брэнсон. – Я такое уже видел.

– По моему опыту, это форма наказания, широко используемая в войнах за территорию восточноевропейскими наркоторговцами и бандами по торговле людьми, включая сербов и румын, – добавил Грейс.

Патологоанатом показала на красные отметины на запястьях и лодыжках мертвеца и на линии поперек его груди:

– Я бы сказала, что он был связан чем-то вроде шнура или проволоки.

Все внутренние органы Гоффа были удалены, разрезаны на сегменты, тщательно осмотрены визуально, взвешены, а затем – за исключением его рассеченного сердца, которое все еще находилось в стальном лотке, упакованном в белый пластик, – вставлены в грудобрюшную полость, прежде чем ее зашили, чтобы гарантировать, что тело целиком, за исключением образцов жидкости, взятых для лабораторного анализа, будет передано похоронному бюро для захоронения или кремации. Сегменты сердца в итоге также будут помещены внутрь.

Патологоанатом подошла к весам, где лежала чаша из нержавеющей стали с частями сердца Гоффа, принесла ее и поставила на стол. Она кивнула коллегам, призывая их к вниманию, затем снова взглянула на часы.

– Таких пыток, такой боли и страха, испытанных жертвой, было бы достаточно, чтобы спровоцировать сердечный приступ у мужчины его возраста и состояния здоровья. – Она взяла скальпель и медленно разрезала один из сердечных клапанов. При этом раздался отчетливый хруст. Пристально посмотрев на обоих детективов, она спросила: – Вы слышали?

– Этот звук? – уточнил Брэнсон.

Она кивнула:

– Коронарный кальциноз. Сильно забитые артерии, ограничивающие кровоток. Сердечный приступ у этого джентльмена мог случиться в любую минуту.

Рой Грейс задумался на пару секунд, потом спросил:

– Можешь ли ты определенно назвать пытки причиной остановки сердца, Надюшка? Спрашиваю, потому что, если и когда его убийца или убийцы предстанут перед судом, нужно убедиться, что мы сможем оспорить доводы защиты: мол, он умер из-за проблем с сердцем, а наши клиенты вовсе не собирались его убивать.

– Хорошо, что ты поднял этот вопрос, Рой. – Де Санча указала пальцем на сегмент сердца красновато-коричневого цвета с белыми пятнами. – Я обнаружила свежий тромб, сгусток крови, блокирующий одну из главных коронарных артерий, а именно левую переднюю нисходящую артерию. Так что непосредственная причина смерти – инфаркт миокарда.

– Ты можешь перевести это на язык неспециалиста? – попросил Грейс.

– Могу, Рой, но не уверена, что это будет доводом в поддержку обвинения. Этот джентльмен умер от классического сердечного приступа. Левая передняя нисходящая артерия – это, пожалуй, коронарная артерия, которая легче всего закупоривается, вот почему наиболее циничные представители медицинской профессии называют ее «делатель вдов».

– Отлично, – произнес Рой без всякого выражения. – Значит, сообразительный адвокат может утверждать, что у Гоффа было больное сердце, о чем его мучители могли не знать, и именно это его убило, так?

– Боюсь, что да, Рой. Он мог умереть каждую минуту, при любом усилии, например поднимаясь по лестнице или, – улыбнулась она, – в момент оргазма.

– Да ну! Я, наверное, хотел бы пойти именно этим путем, – сказал Гленн Брэнсон.

– Пожалуй, все желали бы такого конца, – согласилась Надюшка. – Но в действительности большинство тех, кто страдает сердечными заболеваниями, умрут в больничном коридоре, когда похмельный студент-медик будет подпрыгивать у них на груди, пытаясь делать массаж.

Грейс и Брэнсон рассмеялись.

Она еще раз сверила время по наручным и настенным часам и выключила диктофон.

– Это все, что я могу сказать на сегодня. Возможно, взятые мной образцы жидкости покажут что-то более полезное, когда мы получим токсикологический отчет из лаборатории. Но сейчас я должна сделать вывод, что очевидная причина смерти – сердечный приступ, вызванный пытками.

– Спасибо, Надюшка, – поблагодарил Грейс.

Она подняла руки в перчатках:

– Простите, я понимаю, что вам нужно большее, но давайте посмотрим, что мы получим из лаборатории. Вы простите меня, если я сейчас убегу? У меня, вообще-то, день рождения, и муж кое-что организовал на сегодняшний вечер.

– Твой день рождения? Неужели тридцать лет?

– Ха! Хотелось бы, чтобы это было так, и спасибо за комплимент.

Грейс усмехнулся:

– С днем рождения!

– С днем рождения, Надюшка! – подхватили все присутствующие.

Клио повернулась к мужу и тихо сказала:

– Увидимся дома – мне надо задержаться на некоторое время. – Она указала на голову Гоффа со следами удара. – Я хочу кое-что проверить. – И странно посмотрела на Грейса, словно на что-то

Он нахмурился, затем все понял и улыбнулся:

– Конечно. В офис уже не поеду. Я прогуляюсь с Хамфри и приготовлю ужин.

– У нас в холодильнике есть замечательные сыры, которые мы привезли с рынка в прошлые выходные. Все твердые, мягких нет. – Она похлопала себя по округлому животу в качестве объяснения. – А в буфете есть овсяное печенье, которое ты хотел попробовать.

– Я сделаю закуски. Что-нибудь купить для тебя по дороге домой?

– Нет, спасибо.

Он снял маску и послал ей воздушный поцелуй.

Гленн Брэнсон последовал за ним в раздевалку, где они первым делом стянули бахилы.

– Облом, – прокомментировал детектив-инспектор.

– Арчи Гофф, – задумчиво произнес Грейс, игнорируя этот комментарий, – настоящий рецидивист, специализирующийся на загородных домах. За что его замучили до смерти?

– Обворовал не тот дом? – предположил Брэнсон.

– Вполне возможно, – кивнул Грейс. – Мне кажется странным, что его тело бросили в таком месте, – а тебе? Возле дома Дэниела Хегарти.

– Да, совпадение можно назвать случайным с большой натяжкой.

– Так оно и есть. Мы расследуем нераскрытое убийство арт-дилера, который, возможно, пытался продать редкую картину Фрагонара. Кроме того, у нас есть супружеская пара, Киплинги, которые привезли на выставку антиквариата то, что может быть редкой картиной Фрагонара. Кто-то ограбил – или попытался ограбить – их дом вскоре после выхода шоу в эфир. Теперь вот имеется мертвый грабитель возле дома известного копииста.

– Стоит ли делать далекоидущие предположения, если у нас нет стопроцентной уверенности в связи между этими событиями? – поинтересовался Брэнсон.

Грейс покачал головой:

– Поставь себя на место преступника. Ты только что пытал человека – он ограбил тебя или, что более вероятно, твоего босса и неожиданно умер под пыткой. Возникла проблема – труп, от которого нужно избавиться. Давай представим, что это произошло в Суссексе, в сельской местности. Ведь загородные дома – профиль Арчи Гоффа. Вокруг есть перелески, леса, недалеко море. Но нет, ты решил проигнорировать все эти варианты и отвезти свою замученную жертву в престижный жилой район для среднего класса и выбросить на тротуар, где труп непременно найдут.

Брэнсон кивнул:

– Я понял, о чем ты.

Теребя шнурки на спине его одноразового халата, Грейс продолжил:

– Тот, кто это сделал, хотел, чтобы тело нашли. Это послание кому-то. Очень ясное и четкое… «Пойдешь против меня – и так будет с тобой».

– Послание Дэниелу Хегарти – ты это хочешь сказать?

– Мы поняли друг друга.

63. 3 ноября, воскресенье

Воскресные вечера предназначены для того, чтобы валяться перед телевизором. Дэниел и Натали Хегарти давно договорились, что именно так будут проводить конец уик-энда, да они и в большинстве вопросов достигли комфортного согласия. Оба откинулись на спинку дивана с большими бокалами красного вина в руках; рядом на кофейном столике стояла бутылка. Роки и Рэмбо уютно устроились между хозяевами и, казалось, столь же внимательно следили за началом новой криминальной драмы, которую Хегарти смотрели в отложенном режиме.

Как ни крути, как ни напрягай воображение – а воображение мастера-копииста не ведало границ, – это воскресенье было необычным. Странности начались с раннего утра, когда за калиткой сада был обнаружен труп. И благодаря долгой истории контактов Дэниела с полицией, надо сказать не всегда самых приятных, было ясно, что это не какой-то никчемный простак, которого швырнули на тротуар перед их домом. Конечно нет, судя по скорости, с какой была установлена палатка экспертов-криминалистов, чтобы скрыть тело от посторонних глаз, и по количеству полицейских машин, примчавшихся сюда впоследствии. Вокруг трупа быстро натянули ограничительную ленту, и даже после того, как его упаковали и увезли, копы еще долго и тщательно обыскивали место происшествия.

Несмотря на расспросы Дэниела, полицейские хранили молчание. Они ничего не отвечали ни ему, ни бойко подскочившим газетчикам, желавшим узнать, кем же был мертвец. А ведь Хегарти видел, как ищейки вытащили его кошелек и водительские права, так что им было точно известно, кто он такой.

Не получив информации от сотрудников полиции, представители СМИ принялись осаждать Дэниела. Репортеры из «Аргуса», «Брайтон-энд-Хов индепендент», «Суссекс экспресс», «Радио Суссекс» и съемочные группы «Би-би-си саут» и «Ай-ти-ви ньюс меридиан» неустанно брали у него интервью, записывали и снимали его. Всегда гонявшийся за рекламой Хегарти наслаждался славой, не забывая сообщать, что на следующей неделе открывается новая выставка картин Лаури, Пикассо и Модильяни – каждая из них была честно подписана им как копия.

Но журналисты разъехались, и Дэниел, невзирая на дружелюбное отношение к СМИ, чувствовал себя все более неуютно. С присущим художнику вниманием к деталям он осмотрел рану на голове мертвеца, отметив, что она была нанесена чем-то острым. Увидел раздавленные пальцы на обеих руках. Ни то ни другое не произошло с покойным на тихой и приятной улице Солтдина. Это было сделано в другом месте.

Хегарти ничего не говорил жене о своих наблюдениях, и она, казалось, начала успокаиваться после этой истории. Но с другой стороны, он не рассказал ей всей правды. Просто объяснил, что полиция проводит обычную проверку, как и положено при обнаружении трупа, и, похоже, бедняга упал замертво от сердечного приступа или инсульта. Просто случайность.

Они с Натали любили друг друга. Все было отлично. Жизнь хороша. На самом деле Хегарти было шестьдесят, но он чувствовал себя тридцатилетним, а его репутация в мире искусства превзошла самые смелые мечты. В ранней юности он и представить не мог, что однажды добьется такого успеха и славы. Да и тем, кто знал Дэниела, подобное бы в голову не пришло. Уж во всяком случае, не учителю рисования в средней школе Патчема. Тот сухо сказал Дэниелу, что у него есть талант к рисованию и, возможно, ему стоит подумать о профессии, в которой мог бы пригодиться этот навык.

«Да, конечно, мистер Тёрнер, дурак набитый. Возможно, вы и носили ту же фамилию, что и один из величайших британских художников, но видеть намного дальше своего носа вам было, увы, не дано». Больше всего он сожалел о том, что учитель умер задолго до того, как Хегарти приобрел известность в мире искусства.

Пока шли начальные титры криминальной драмы под мрачную, трогающую за душу оркестровую музыку, Хегарти рассеянно потягивал вино, пытаясь понять, что именно его так тревожит. Может, дело в том сообщении?

Ему не пришлось долго ждать.

Телефон, который он переключил на беззвучный режим, чтобы их с женой не беспокоили во время просмотра, завибрировал.

Номер был ему незнаком.

Сначала Хегарти не хотел брать трубку, но потом подумал – эта мысль была слегка иррациональной, – не сообщат ли ему какую-то информацию о

Предчувствия оправдались, но не так, как он ожидал.

64. 3 ноября, воскресенье

– Не хотел вторгаться в ваш уютный воскресный вечер, мистер Хегарти, – произнес вежливый голос, растягивающий слова в стиле американского Юга. – Я знаю, как священны воскресные вечера для вас, англичан.

Хегарти поставил бокал с вином, вскочил с дивана и направился к двери гостиной.

– Хочешь, я поставлю на паузу, дорогой? – спросила Натали.

Он покачал головой и быстро вышел, прикрыв за собой дверь.

– Чем могу помочь, мистер Килгор? – спросил он непринужденно.

– Что ж, мистер Хегарти, полагаю, вы заметили некоторую активность возле вашего дома сегодня?

– Верно полагаете. Трудно было не заметить. Весь Солтдин это заметил, да и местные СМИ тоже.

Ему не нравился тон Килгора.

– Так и есть, видел в новостях. Очень трагично. – Килгор сделал паузу. – И надеюсь, что я прав и вас так же интересует место происшествия. Этот господин рухнул замертво на улице у вашего дома, его тело случайно подбросили сюда или место выбрали специально, с определенной целью? Я не ошибаюсь, предполагая, что именно это вас сейчас тревожит, мистер Хегарти?

– Вы говорите загадками, мистер Килгор. Я несколько озадачен.

– Что ж, мистер Хегарти, приношу свои извинения, – произнес американец с прежней обаятельной учтивостью, однако в голосе послышались металлические нотки. – Мне и моему боссу меньше всего хотелось бы, чтобы вы чувствовали неопределенность. Напротив, мы желаем, чтобы вы четко и ясно поняли послание, отправленное вам сегодня утром.

– Как послание в бутылке? – язвительно уточнил Хегарти. – Как труп в бутылке?

– Мистер Хегарти, – голос Килгора стал еще жестче, – недавно я передал вам фотографии оригинала Фрагонара для копирования, и вы получили за эту работу солидный гонорар. Когда мы подменили картину в доме Киплингов, обнаружилось, что полотно на их стене – тоже подделка. Вы единственный мастер, способный выполнить копию такого качества. Полагаю, что Гофф принес вам оригинал, и я хочу его получить. Договоримся так: завтра утром я заеду и вы передадите мне картину. Если снова начнете мудрить, то в следующий раз, когда выйдете выгуливать собак, на тротуаре будет лежать не какой-то незнакомец. Это будет ваша жена. Спокойной ночи, мистер Хегарти. Приятного вечера.

– Эй! – воскликнул Хегарти. – Я не…

Но Килгор уже положил трубку.

Хегарти поспешил наверх, чтобы взглянуть на улицу и проверить обстановку. Но все казалось спокойным. Прожекторы и палатка, установленные криминалистами, исчезли, как и лента оцепления. Все вернулось в норму, будто ничего не случилось.

По иронии судьбы, теперь он чувствовал себя еще более уязвимым.

65. 3 ноября, воскресенье

Рой Грейс вернулся домой чуть позже восьми вечера, погруженный в размышления. Он поблагодарил няню Кейтлин за то, что та согласилась прийти в воскресенье и задержаться допоздна, и попросил остаться еще ненадолго, чтобы он мог вывести собаку на улицу. Ной уже крепко спал и, по словам Кейтлин, весь день вел себя как прямо-таки золотой ребенок.

Рой накинул непромокаемую куртку и бейсболку, чтобы защититься от накрапывающего дождя, взял фонарик и повел Хамфри на короткую прогулку. Он брел в темноте, думая о том, почему тело Арчи Гоффа было оставлено у дома Хегарти. Заодно сделал звонок в диспетчерскую полиции, чтобы получить кодовое название для расследования этого убийства. Делу присвоили наименование «Операция „Дикобраз“», хотя и предложили выбрать другое, если возникнут возражения.

Но Грейс сказал, что такое название подходит.

Конечно, место, где нашли Гоффа, не обязательно выбрано намеренно. Вместе с тем его тело могли выбросить в лесу – тут кругом леса – или на обочине, возле любого из четырехсот тридцати тысяч частных и многоквартирных домов в Брайтоне, Хове и окрестных городках.

Но его почему-то подбросили на порог самого известного в городе художника-копииста.

Грейс не был азартным человеком, но разбирался в теории вероятности. В Восточном и Западном Суссексе жили полтора миллиона человек. Шансы, что Гофф случайно окажется у дверей Хегарти, были астрономически малы.

Следующие двадцать минут Грейс шел вверх по полям, простиравшимся за домом, освещая себе путь фонариком и по дороге созваниваясь с ключевыми членами новой следственной группы. Он попросил их прийти на брифинг по операции «Дикобраз» к 8:30.

Перед возвращением он заглянул в курятник, проверил, на месте ли его обитатели – те спали в сарае на насесте, – и собрал четыре яйца: два темно-коричневых, своих любимых, одно белое и одно голубое. Для дополнительной защиты от лис он закрыл дверь курятника, весело бросив:

– Спокойной ночи, девочки и Билли!

Затем Грейс зашел в кухню, попрощался с Кейтлин, поставил дату на каждом яйце штампом, который когда-то купил Бруно, и уложил их в дальний угол лотка на столешнице. Мысли о сыне не покидали его. Он рассеянно принялся готовить ужин и заметил, что Хамфри сидит у его ног, преданно взирая на своего хозяина снизу вверх.

– Все еще голоден, парень? Кейтлин тебя уже кормила, обжора! Ты когда-нибудь бываешь сытым? – пожурил его Грейс.

Клио после последнего визита к ветеринару сказала, что пес набрал пять лишних фунтов.

Но пока Грейс доставал сыры из холодильника, разворачивал их и выкладывал на деревянную доску, Хамфри провожал взглядом каждое его движение. Грейс почувствовал себя пристыженным. Пришлось отрезать несколько ломтиков сыра и протянуть псу. Тот одним махом проглотил их и снова уставился на хозяина.

– Последний кусочек, ладно? И не вздумай рассказывать хозяйке. – Рой присел, грубовато потрепав собаку. – Толстый живот, да? Или это все мышцы?

Хамфри привстал на задних лапах и резко тявкнул. Грейс отрезал еще один ломтик – побольше. В этот момент он услышал, как открывается входная дверь. Быстро сунул сыр в собачью пасть и тут же услышал упрек Клио:

– Эй ты! Я все видела!

Он обернулся к ней с ухмылкой:

– Деваться некуда, он через пятнадцать секунд позвонил бы в общество защиты животных с жалобой, что мы морим его голодом.

– Да-да, ты слишком мягкотелый, – проговорила она с притворным неодобрением, все еще стоя в коридоре. На ней были кожаная куртка, свитер с глухим воротом и джинсы. – У собак с лишним весом выше риск развития артрита. Больше никаких сырных подачек, ясно?

– Понял. – Он подошел и поцеловал ее. – Долгий день, да, любимая?

Она кивнула:

– Может, сделаем пару безалкогольных «Кровавых Мэри»? Ужасно хочется.

– Отличная идея, я приготовлю.

Она улыбнулась, взглянув на тарелку с сырами, крекерами, орехами, фруктами и соленьями:

– Впечатляет.

Он с шуточным поклоном налил два стакана холодной воды из холодильника и поставил на стол.

– Да ты в последнее

– Каждой команде нужен водонос, – ответил он с ухмылкой.

– Это из «Руководства по расследованию убийств»?

– Да, там это написано на первой странице! Так что́ ты хотела проверить?

– Расскажу за ужином – думаю, тебя это удивит. Может, и мне стать детективом?

– Вот как?

66. 3 ноября, воскресенье

Клио положила на свою тарелку ломтики каждого из сыров, взяв кусок манчего покрупнее, затем, жадно проглотив несколько кусочков сыра с крекером, пару виноградин и кружочек огурца, произнесла:

– Помнишь, какая рана была на виске Арчи Гоффа?

Грейс нахмурился:

– И что?

– Надюшка сказала, что, по ее мнению, рана нанесена острым предметом.

– Да, так и было, – ответил он, намазывая свекольный чатни на крекер из цельнозерновой муки.

– Ее слова напомнили мне кое о чем. Я видела нечто похожее раньше – это не давало мне покоя весь день, и мне нужно было проверить, права ли я.

– И?.. Говори.

Она положила в рот еще одну виноградину, прожевала, проглотила, затем с явным удовлетворением на лице заявила:

– Думаю, да, я права. Ты же занимался ревизией дела того арт-дилера, убитого в Брайтоне несколько лет назад, верно?

– Операция «Холст». Это было дело Ника Слоуна. Убитого звали Чарли Портеус. Да, мы возобновляем расследование – появились новые важные улики.

Она съела грецкий орех, потом еще кусочек сыра.

– Ты смотрел фотографии с места преступления?

– Конечно.

– Я все отчетливо помню – это было первое нераскрытое убийство, с которым я столкнулась в самом начале моей работы в морге. У Чарли Портеуса была рана за правым ухом. Помнишь?

Грейс задумался, постепенно восстанавливая в памяти детали.

– Да, была. – Он перестал есть, крайне заинтересованный. Неужели он что-то упустил?

– Я только что подняла отчет о вскрытии в наших записях – пришлось повозиться, так как его занесли не в ту папку при смене системы. Вскрытие проводил Фрейзер Теобальд, и он отметил, что рана была нанесена острым предметом. Понимаешь, к чему я клоню?

Грейс взглянул на нее, теперь уже с азартом:

– Продолжай!

– Судя по моему анализу, – с улыбкой сказала она, – раны Портеуса и Гоффа схожи и могли быть оставлены перстнем с камнем. Похожие повреждения я наблюдала и на других телах, когда жертв жестоко избивали. Может, мне присоединиться к вашей следственной группе?

– Блестяще, Клио! Ты уже с нами! – воскликнул он.

Хамфри ткнулся мордой в ногу хозяина, выпрашивая угощение, но Грейс, погруженный в свои мысли, оставил без ответа его притязания.

– Ты права, это может быть связующим звеном, и если так, то очень важным. Шанс невелик, но… Погоди! – Он вскочил со стула. – Вернусь через минуту.

Он помчался наверх в свой кабинет и вернулся далеко не сразу.

– Прости, дорогая, мне нужно было найти имя специалиста по идентификации и сопоставлению ран – вот он. Доктор Колин Данктон из Университетской больницы Ливерпуля. Он разработал умное программное обеспечение, которое анализирует повреждения каждой клетки кожи и мышц и может искать совпадения в базе данных. Он уже приезжал в морг для изучения ран по одному делу. Давай еще раз обобщим все, что ты обнаружила.

Клио показала ему записи и фотографии, подробно объяснив найденные совпадения, указывающие на возможную связь между убийствами.

– Любимая, это гениально. Ты, возможно, напала на след. Завтра с утра поручу своей команде заняться этим. Если доктор подтвердит связь между травмами, это будет прорыв!

Клио улыбнулась:

– Отлично. Теперь, когда мы с этим разобрались, как насчет того, чтобы в выходные, несмотря на работу, свозить Ноя в контактный зоопарк в Мидл-Фарм? Ему бы понравилось, и нам бы не помешало провести день вместе, всей семьей. – Она подперла подбородок ладонями, глядя на него снизу вверх.

– Обожаю твое лицо! – сказал Грейс.

– Я твое тоже. Только вижу его слишком редко. Так что?

– Ты права, давай так и сделаем. Договорились.

Она погладила живот:

– Комочек согласен.

– Он или она?

Клио пожала плечами:

– Мы же не знаем, да?

– Нет. – Грейс замялся. – Но у нас же есть конверт, который дала акушерка после последнего УЗИ. Хочешь узнать?

– А ты? – (Он замешкался.) – Это помогло бы выбрать цвета для детской, правда? Открываем?

– Результат в ящике моего стола, – усмехнулся он. – Тебя волнует, мальчик или девочка?

– Мы будем любить ее или его одинаково. Мальчик или девочка – мне все равно. А тебе?

Рой Грейс улыбнулся жене в ответ:

– Я схожу за выпиской, но, как и тебе, мне все равно.

67. 3 ноября, воскресенье

Стюарту Пайперу было не все равно.

Если честно, к прошлому он питал куда более теплое отношение, чем к настоящему. Приходится жить «здесь и сейчас» – он это понимал, ведь настоящее – словно конвейер, безжалостно сбрасывающий тебя в неизведанное будущее, к которому ты не готов. Перспективу можно обрести, лишь оглядываясь назад. И в отличие от настоящего и будущего, если у тебя есть роскошь выбора, ты можешь решить, в каком именно прошлом хочешь оказаться.

У Пайпера такая роскошь была. И этим воскресным вечером он погрузился в прошлое в своей любимой комнате – Скрытом салоне. Здесь не было окон, на всех стенах висели картины. Мягкий свет лился из хрустальных люстр и ламп, почти незаметно подсвечивавших каждое полотно. Пламя камина согревало комнату, и в ней было тепло, словно в материнском лоне. Настоящие свечи в двух канделябрах на столе перед Пайпером дополняли атмосферу, которую он так обожал.

В шестнадцатом веке Европа находилась под духовным владычеством Римско-католической церкви. Религиозные убеждения были вопросом жизни и смерти. Когда Генрих VIII потребовал аннулировать брак с Екатериной Арагонской, не сумевшей подарить ему наследника, папа римский отказал. В ответ Генрих порвал с католичеством, основав англиканскую церковь. После его смерти сын, Эдуард VI, во время своего недолгого правления способствовал дальнейшему превращению Англии в протестантское государство.

Эдуарда сменила сестра Мария, мгновенно развернувшая страну обратно к католичеству. Всех, кто отказывался отречься от протестантизма, сжигали на костре, за что королеву прозвали Кровавой Мэри. Затем ее сестра, Елизавета, желавшая видеть Англию сильной, независимой, с собственной религией, торговлей и внешней политикой, восстановила англиканство. Она объявила государственной изменой само присутствие католических священников на территории страны, а тех, кто им помогал или пособничал, ждали пытки и казнь.

Для поимки проповедников католицизма создали специальные отряды охотников. Тайники, известные как «поповские норы», стали обычным делом. В небольших домах это могли быть просто ниши за каминами, закутки на чердаках или в подвалах. Но в богатых тюдоровских поместьях, подобных тому, что принадлежало Пайперу,

Кто-то коллекционировал искусство ради инвестиций, кто-то – чтобы похвастаться богатством. Пайпер презирал и тех и других. Картины на стенах его дома появлялись из любви к живописи, многие изображали мир, в котором он мечтал жить. Хотя бы через эти полотна он прикасался к нему, пусть и опосредованно.

В Скрытом салоне он любил проводить вечера. Часто размышлял о тех, кто когда-то прятался здесь. О католических священниках. Изгоях, как и он сам.

С сигарой «Коиба» в одной руке и бокалом изысканного коньяка «Хайн» 1967 года в другой, Пайпер возлежал в малиновом курительном халате на одном из трех вышитых орнаментом подлинных диванов эпохи Людовика XIV, расставленных вокруг столика времен королевы Анны. Картины на стенах, приносившие ему больше радости, чем все остальное в обширной коллекции, окружали его.

Все работы в этой комнате принадлежали кисти французских мастеров эпохи fête galante.

Именно в этих полотнах он находил покой. Они переносили его в то время, когда его лицо еще не было изуродовано, а горечь и ярость не разгорелись. Задолго до того ощущения позора, когда в восемнадцать лет он признался родителям в своей ориентации и они практически отреклись от него. Принять его они так и не смогли.

Картины относились к эпохе, когда царил гедонизм и дозволялось все. Элегантные люди в роскошных нарядах, прекрасные пейзажи. Влюбленные, вечно смотрящие друг другу в глаза, музыканты, самозабвенно отдающиеся игре, обнаженные груди, выставленные напоказ без стыда, – вакхическая и возвышенная жизнь. Мир, где деревья купаются в лучах никогда не заходящего солнца. Где время замерло в неизменной элегантности и joie de vivre[63].

Как в стихах Китса о влюбленных, навеки застывших на греческой вазе, персонажи на картинах жили позолоченной жизнью в позолоченных рамах. Они, думал Пайпер, создавали восхитительную иллюзию, что прошлое было менее мрачным и кровавым, чем настоящее.

В этой комнате, где все было старинным или винтажным, от сигары до часов «Патек Филип», хотя при возрасте в шестьдесят лет они на общем фоне казались современными, о мире за стенами напоминали лишь три мобильных телефона на столе.

Если, конечно, не считать, что и сюда, в святая святых, вторглось чувство гнева.

А Пайпер сегодня был в ярости. Он ненавидел, когда его кидали, а ведь кто-то именно этим и занимался, причем по-крупному. Вместо обычного воскресного ритуала – созерцания картин, изучения персонажей, попыток представить их жизнь и вообразить себя среди них – он уставился на пустое место. Оно находилось на стене цвета оникса. Эту зияющую пустоту сегодня вечером должна была заполнить картина.

«Весна». «Осень». «Зима». Три полотна Жана-Оноре Фрагонара висели здесь, с раздражающим промежутком вместо «Лета». Шедевра, который увел у него из-под носа хитрый выскочка-фальсификатор.

Пайпер сделал глоток коньяка, пыхнул сигарой, чтобы раскурить ее снова, и выпустил серию колец дыма в потолок. Когда он злился, то всегда пускал кольца, чтобы успокоиться. Он наблюдал, как идеальные серо-голубые круги поднимаются и медленно растворяются в воздухе. Затем позволил себе поразмышлять о том, как он приобрел первые три из «Времен года».

Началось с «Осени» и «Зимы».

Их нашли десять лет назад в тайной комнате разрушенного французского замка к западу от Парижа. Владельцы – знатная католическая семья – были обезглавлены во время террора Французской революции после декретов о дехристианизации 1793 года. Франция не церемонилась с историческими зданиями, как Англия, и руины уже готовили к окончательному сносу, когда была сделана эта находка.

К счастью для Пайпера, прораб оказался ничего не понимающим в искусстве жуликом и тихо сплавил две картины местному антиквару за несколько евро. Второй удачей стало то, что антиквар, зная, что картины старые, но не подозревая об их истинной ценности, отнес их искусствоведу. Тот входил в международную сеть Пайпера, постоянно искавшую утерянные шедевры. Эксперт осчастливил антиквара, купив у него полотна за сумму, эквивалентную двадцати тысячам фунтов. Затем перепродал Пайперу, заплатившему сто тысяч за обе.

Пайпер пошел на риск, хотя Роберт Килгор, опираясь на историю картин и собственный опыт, был уверен, что это подлинники. Зная о беспощадности босса и его склонности к насилию, Килгор и сам опасался влезать в подобную авантюру. Пайпер не обрадовался бы, если бы картины оказались работами учеников Фрагонара или менее значимых художников. Но разъярился бы вконец, если бы впоследствии холсты всплыли на аукционе за миллионы.

К счастью для Килгора, последующие попытки установить происхождение картин, при полной анонимности босса, выглядели многообещающе. Два эксперта по Фрагонару составили в 1982 году общепризнанный каталог его работ, включив туда четыре утраченных полотна «Времен года». Их провенанс[64], вплоть до принадлежности семье владельцев замка, был задокументирован вместе с репродукцией каждой картины, созданной в мастерской Фрагонара.

Следующим шагом для подтверждения подлинности полотен стала их передача сэру Джорджу Шоу, восьмидесятилетнему консультанту ведущих аукционов и мировому эксперту по французским мастерам. Шоу взял микроскопические образцы краски с сертифицированного оригинала Фрагонара для сравнения пигментов. Картины прошли тест. Оставался последний этап, о котором Шоу не раз говорил Килгору и благодаря которому ранее были выявлены подделки, казавшиеся безупречными оригиналами, – анализ мазков.

Техника мазка художника уникальна, как почерк. Микроскопия во многих случаях, хотя и не всегда, позволяла определить, наносились ли мазки свободно и вдохновенно или более медленными, кропотливыми движениями в попытке имитировать чужую манеру. Таким же образом, по объяснениям Шоу, выявлялась и подделка почерка.

Шоу объявил оба полотна без сомнения подлинными работами Фрагонара.

Позднее тот же вывод он сделал о картине, находившейся у Чарли Портеуса.

Когда Пайперу донесли, что Портеус тайком показывает эксперту возможный утерянный экземпляр «Времен года», в нем вспыхнул интерес наравне с азартом. Помимо того, что пополнение коллекции обогатило бы его духовно, три из четырех картин серии сулили заведомо бо́льшую прибыль в случае продажи. Но была крупная, почти неразрешимая проблема. Он однажды уже имел дело с Портеусом и, к своему огорчению, прекрасно понимал, что в ближайший миллион лет дилер не захочет с ним связываться.

Кроме себя, винить было некого. Несколько лет назад он подсунул лондонскому дилеру блестящую подделку Тинторетто, заказанную у Дэниела Хегарти. Работа, включая трафареты на обороте и номера лотов прошлых аукционов, где она якобы выставлялась, была безупречна – вплоть до техники мазков, которую Хегарти идеально скопировал.

Однако внезапно оригинал Тинторетто с безупречным провенансом нашелся в Венесуэле среди нацистских трофеев. Портеус потребовал вернуть два миллиона фунтов, но Пайпер послал его подальше.

Портеус понес огромные финансовые потери, его

Поэтому, узнав, что у Портеуса может быть утерянный Фрагонар из «Времен года», Пайпер не обольщался. Он понимал: дилер не продаст ему картину ни за какие деньги.

Но она должна принадлежать ему.

Оставалось два варианта.

Заплатить огромную сумму через посредника.

Или…

Он выбрал второй вариант, и все сработало. С октября 2015 года «Весна» Фрагонара, принадлежавшая Портеусу, надежно заняла свое место на стене Скрытого салона, слева от ониксового промежутка. В мире искусства бывает очень сложно что-то доказать, поэтому совершенно не важно, кто уж там видел эту картину и высказывал о ней свое мнение. Так или иначе, ее никогда не смогут однозначно связать со смертью Чарли Портеуса.

Пайпер выпустил еще одно кольцо дыма. Великолепное, на его взгляд. Оно закружилось и поплыло к трем Фрагонарам, расширяясь и истончаясь. Осталось одно – заполнить пробел на стене.

Завтра утром, после того как Бобби Килгор преподаст урок этому подонку-копиисту, пробел исчезнет. Это место займет оригинал, который Хегарти передаст ему.

Шедевр заполнит давнюю, мучительную, невыносимую пустоту в жизни Пайпера.

И добавит несколько нулей к его состоянию.

68. 4 ноября, понедельник

Когда перед Дэниелом Хегарти захлопывалась одна дверь – а в далеком прошлом это дважды была дверь тюремной камеры, – другая всегда открывалась. От природы жизнерадостный, он ловко держался на плаву и умел, что называется, оседлать волну благодаря своему обаянию вкупе с выдающимся талантом. И обычно крепко спал сном невинного младенца.

Но не прошлой ночью после крайне неприятного звонка Роберта Килгора. Дэниел не рассказал Натали об этом разговоре. Обычно он обсуждал с ней свои проблемы, и его невозмутимая жена всегда находила практичное решение. Его девиз гласил: «Поделись своей бедой – и это будет полбеды». Да, надо было посоветоваться с Натали, но вчера она казалась такой счастливой и расслабленной, что он не решился омрачить ее настроение. Он промолчал и в итоге выпил больше красного вина, чем следовало, в надежде, что угрожающие слова Килгора растворятся в хмельном тумане.

Но конечно, этого не случилось. И как всегда, когда он перебирал с алкоголем, сон не шел. Дэниел пролежал полночи, ворочаясь, с тяжелой головой и хаосом в мыслях, урывками впадая в дрему и вздрагивая от малейшего звука, снедаемый тревогой.

Наконец, когда будильник показал шесть утра, он, измученный, на взводе, выбрался из постели, натянул спортивный костюм и толстовку, спустился, влез в резиновые сапоги и открыл кухонную дверь для Роки и Рэмбо. Собаки запрыгали вокруг, толкая хозяина передними лапами, виляя хвостом и громко лая. Он утихомирил их первым за день угощением, дав по коктейльной сосиске, пристегнул поводки и вывел на темную улицу. Сегодня на тротуаре не было мертвого тела. Криминалисты больше не возвращались.

Чтобы проветрить голову, Хегарти повел собак на холмы Даунс, и прогулка продолжалась гораздо дольше обычных сорока минут. Вернувшись домой, он принял душ и позавтракал за кухонным столом овсянкой со свежими фруктами, поглядывая в телевизор, – в восемь утра начинали транслировать местные новости. Главный сюжет, на сей раз опередивший Брекзит, был посвящен страшной находке у дома Хегарти.

К мужу за стол подсела Натали. Она уплетала суперполезную высокобелковую смесь цвета собачьего кала, взбитую в блендере «Нутрибуллет».

– Итак, дорогой, ты так и не рассказал мне о вчерашнем звонке. Кто это был?

– Это был… – Дэниел пожал плечами и замолчал, увидев на экране знакомое лицо.

Понадобилась секунда, чтобы понять, чем же оно так знакомо, – это был он сам, стоящий на тротуаре перед сине-белой лентой оцепления на фоне белой палатки. Он говорил в камеру: «Я испытал настоящий шок! Представьте, вывел собак на ежедневную утреннюю прогулку, а на улице лежит человек! Я бросился к нему, пытаясь сообразить, как ему помочь, однако он не двигался. Когда-то я проходил курсы оказания первой помощи и вроде помнил последовательность действий. Но, коснувшись его, сразу понял: он мертв. Я… я сделал единственное, что пришло в голову, – набрал три девятки».

«Вы знаете, кто этот человек?» – спросила репортер.

«Не имею ни малейшего понятия – никогда его не видел».

«Как вы думаете, почему он оказался у вашего дома?» – настаивала она.

Хегарти наблюдал, как его двойник на экране пожимает плечами и растерянно улыбается. «Даже не представляю».

Интервью закончилось, и Натали взглянула на мужа:

– Это правда?

Он нахмурился:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь. Я вышла за тебя по любви, но я не наивна. Мне известно, что ты работаешь на сомнительных людей. Мертвое тело у наших ворот – случайность? Или кто-то держит на тебя зуб и это предупреждение? Думаю, ты обязан ответить хотя бы на этот вопрос.

Внезапно обе собаки залаяли и рванули наверх к входной двери. Через мгновение раздался звонок. Долгий, резкий, настойчивый.

Хегарти увидел мгновенную панику на лице жены.

– Все в порядке, – сказал он.

– Серьезно? – Подойдя к двери под бешеный лай собак, Натали воскликнула: – Посмотри в глазок! – Ее голос дрожал от беспокойства.

– Не волнуйся, посмотрю. – Дэниел приподнял заслонку и заглянул в крошечное отверстие. Несмотря на искаженное изображение, он сразу узнал человека, стоящего в отдалении. – Все нормально, – пробормотал он.

Сняв цепочку и придерживая собак за ошейники, он открыл дверь.

На пороге стоял Роберт Килгор, щеголеватый и, как всегда, слегка экстравагантный, в темном костюме с галстуком-бабочкой в мелкий зелено-белый горошек.

– Прошу прощения за столь ранний визит без предупреждения, мистер Хегарти, – произнес он с такой искренностью, что почти можно было поверить. – Удобно ли вам сейчас поговорить?

– Проходите, – коротко ответил тот.

Килгор переступил порог, опустился на колени и принялся мило возиться с собаками: был совершенно не против, когда те норовили лизнуть его лицо, почесывал их животы, а затем, к удивлению Хегарти, достал из кармана вкусняшки:

– Не возражаете, если я их угощу?

– Они будут вас обожать. – Хегарти подумал, что Килгор сегодня кажется совсем не таким, как вчера вечером, когда он говорил по телефону холодно и с угрозой.

Тот скормил псам угощение с ладони, поднялся и обратился к Натали, настороженно замершей за спиной мужа:

– Доброе утро, миссис Хегарти, рад снова вас видеть.

Она ответила вежливо, но очень сдержанно:

– Я тоже рада, мистер Килгор. Чай или кофе?

– Кофе, пожалуйста, черный, без сливок. – Он улыбнулся. – Извините, за тридцать лет в вашей стране я так и не привык говорить «молоко» вместо

– Пройдемте в кабинет? – предложил Хегарти, затем повернулся к жене. – Я сам приготовлю кофе, дорогая.

– Без проблем, я сделаю. Тебе тоже?

– Да.

Натали направилась в кухню, а мужчины стояли в неловком молчании. Затем Килгор произнес, понизив голос до шепота:

– Я здесь по серьезному делу, мистер Хегарти. Надеюсь, вы не станете выкручиваться. Я пришел спасти вашу жизнь.

69. 4 ноября, понедельник

Рой и Клио хотели, чтобы пол их будущего ребенка до поры до времени оставался сюрпризом. Поэтому после первого УЗИ несколько месяцев назад акушерка сохранила результат в секрете. Но вручила им запечатанный конверт с ответом – на случай, если будущие родители передумают. Вчера вечером они наконец вскрыли его. На маленьком листке внутри было всего одно слово, написанное небрежно, едва разборчиво, – такой почерк, казалось, специально вырабатывали все врачи.Девочка!

У Ноя будет сестренка! Рой Грейс, обычно сдержанный в вопросах личной жизни, был так взволнован, что ему хотелось кричать об этом на весь мир. Но в 8:30 понедельника, сидя за овальным столом в конференц-зале, он поделился новостью только с Гленном Брэнсоном. Тот искренне обрадовался, и Рою пришлось попросить, чтобы он ничего не рассказывал остальным. Они собрались здесь не для празднования этого радостного известия. Они собрались, чтобы найти убийцу Арчи Гоффа.

Чем больше Грейс размышлял о мертвом грабителе этой бессонной ночью, тем больше его занимал вопрос: как были связаны между собой Гофф и Хегарти? Неизвестный внес огромный залог в пятьдесят тысяч фунтов, чтобы Гоффа выпустили из тюрьмы. Спустя несколько дней в дом Киплингов, появившихся на «Антикварном развале» с потенциально подлинным Фрагонаром стоимостью в миллионы, кто-то забрался, но ничего не взял. Возможно, вора спугнули и он сбежал. Затем Гоффа пытали и выбросили его тело у дома известного копииста. Что, черт возьми, все это значит?

В блокноте Грейс написал:

Фрагонар – подделка или оригинал? Гоффа выпустили под залог, чтобы ограбить Киплингов и украсть Фрагонара? Наказали за провал? Умирает. Мучители планировали убить Гоффа или его смерть стала для них неожиданностью? Место выбрано случайно или цель – Хегарти? Если да, то почему? Послание? Кому? О чем?

Он обратился к команде:

– Это первый брифинг по операции «Дикобраз» – расследованию смерти Арчибальда – Арчи – Гоффа, чье тело было обнаружено на тротуаре у дома номер двадцать на Солтдин-Клоуз, в Солтдине, примерно в семь пятнадцать утра, вчера, в воскресенье, третьего ноября. Смерть подтверждена парамедиком Керсти Нельсон, прибывшей на место.

Грейс подключил к команде по операции «Холст» Криса Джи как старшего криминалиста, а также детектива-сержанта Экстона и детектива-констебля Бутвуд.

– Операция «Дикобраз», вы сказали, шеф? – по-прежнему хрипловатым голосом спросил Норман Поттинг.

– Да, Норман. Давай, делись, что у тебя есть!

– Ну раз уж вы спросили… Я как-то прочитал классную фразу про дикобразов в триллере Лена Дейтона. – Он оглядел присутствующих. – Многие из вас слишком молоды, чтобы помнить его. Он написал потрясающий роман о манипуляторах доверием, и там был отличный диалог, что-то наподобие: «„У тебя шипы на спине не болят?“ – спросил пес у дикобраза. „Нет, – ответил дикобраз, – только когда я смеюсь“».

– И как, с тобой такое часто случается, Норман? – поддразнила его Велвит Уайльд с белфастским акцентом.

Грейс взглянул на него:

– Это все, Норман?

Детектив-сержант пожал плечами:

– Просто к слову пришлось, шеф.

– Спасибо, Норман, – быстро пресек его болтовню Грейс. – Прежде чем углубиться в детали, отмечу возможную связь этого дела с операцией «Холст» – схожие раны возле правого уха у Чарли Портеуса и Арчи Гоффа, возможно нанесенные одним и тем же предметом. На данной стадии я бы подчеркнул, что это не подтверждено доказательствами, однако я запросил экспертизу доктора Колина Данктона из Университетской больницы Ливерпуля – ведущего специалиста по сравнительному анализу ран.

– Он очень помог в деле Джоди Бентли, – сказал Джек Александер. – По змеиным укусам.

– Верно, Джек, – кивнул Грейс. – Вторая, более зыбкая пока связь – место обнаружения. Тело Гоффа было выброшено у дома номер двадцать на Солтдин-Клоуз. Владелец дома, нашедший тело, – копиист Дэниел Хегарти с богатым криминальным прошлым.

– Как и его отец, – вставил Поттинг.

– И дедушка, Норман? – предположила Велвит Уайльд. – Наверняка и его ты когда-то задерживал?

Поттинг фыркнул.

– Мы можем сосредоточиться? – строго посмотрел на них Рой Грейс. – Арчи Гофф был вором-рецидивистом, специализировавшимся на крупных загородных домах. На момент смерти он находился на свободе – был выпущен из тюрьмы под залог и ожидал суда по новому обвинению в краже. Королевский суд установил залог в пятьдесят тысяч фунтов. Честно говоря, я удивлен, что залог вообще одобрили, учитывая прошлое Гоффа и то, что во время взлома владельцы были в доме. Думаю, все из-за переполненности тюрем.

– Известно, кто внес залог? Сам Гофф знал об этом? – спросила Полли Суини.

Грейс покачал головой:

– Нет, он сидел какое-то время до внесения залога. Все было организовано через его адвоката Пола Доннелли.

– Я слышал, Доннелли лишили лицензии? – сказал Поттинг.

– Видимо, нет, Норман. – Он повернулся к Полли. – Можешь проверить это?

– Да, сэр.

– Мы также знаем, – продолжил Грейс, – что Гоффа облили горючим, предположительно бензином, – лаборатория подтвердит это, но не подожгли – видимо, чтобы напугать. Его жестоко избили, на теле были электрические ожоги и ожог от сигареты. Во время пыток в какой-то момент у него случился смертельный инфаркт. – Он сделал глоток кофе.

Велвит Уайльд подняла руку:

– Шеф, разве сигарета не воспламенила бы бензин?

Грейс покачал головой:

– Ожог мог быть нанесен до того, как его облили. К тому же бензин воспламеняется при определенной температуре, и даже если он присутствовал на теле жертвы, то вряд ли загорелся бы, – не как в кино, где сигарета поджигает бензобак. В реальности она бы просто потухла.

– Кто говорил, что курить вредно? – язвительно заметил Поттинг.

Несколько сотрудников засмеялись. Грейс взглянул на него с сочувствием. Похоже на браваду, подумал он, ведь Поттингу могли поставить онкологический диагноз из-за пристрастия к трубке.

– Некоторым из вас опыт должен подсказывать, что, если мы найдем напавших на Гоффа, их адвокаты сыграют на состоянии его здоровья. Но пока это не наша забота. У нас четыре направления расследования. Кто внес залог? Где был Гофф с момента освобождения до смерти? Кто и зачем пытал его? Наконец, кто оставил тело рядом с домом двадцать по Солтдин-Клоуз и почему? Является ли это случайным совпадением? Или это что-то значит?

Эмма-Джейн Бутвуд подняла руку:

– Сэр, числятся ли за Гоффом кражи произведений искусства? Может, это связывает его с Хегарти, проживающим по данному адресу?

Он повернулся к Александеру:

– Джек, вчера я просил тебя организовать внешнюю следственную группу для обхода домов в районе Солтдин-Клоуз, двадцать. Можешь поделиться успехами? Удалось найти того, кто видел что-нибудь подозрительное накануне вечером, или, может, есть интересные записи с камер видеонаблюдения?

– Мы поговорили с леди, живущей неподалеку. Она помешана на слежке за людьми, позволяющими своим собакам пачкать тротуары, сэр, – ответил детектив-сержант. – По-моему, немного эксцентрична. – Он взглянул на Полли Суини, которая кивнула в знак подтверждения, и продолжил: – У нее есть камера видеонаблюдения, направленная на улицу, с обзором тротуара и дороги напротив дома. Камера установлена в основном для того, чтобы шпионить за соседом, который, как леди убеждена, намеренно заставляет свою немецкую овчарку справлять нужду возле ее дома каждый вечер около семи часов. Мы разговаривали с этой женщиной вчера около восьми часов вечера. Она сказала, что просматривала отснятый материал и примерно без четверти семь мимо проехал белый фургон, который она не узнала. По ее утверждению, ей знакомы каждая машина и каждый фургон в своем районе, и этот показался ей странным, особенно потому, что ехал в такое время – в субботу вечером.

Слово взяла Полли:

– Она пригласила нас войти и показала запись. Автомобиль представлял собой белый «форд-транзит» без опознавательных знаков. Номерной знак попал на камеру, однако из-за плохого освещения одна цифра и одна буква были видны нечетко. Джек и я проверили варианты через компьютерную систему полиции и вышли на два возможных автомобиля, один из которых принадлежит электрику в Брайтоне, другой – распорядителю похоронного бюро в Истборне. Нам удалось поговорить с владельцами обоих авто, и мы почти уверены, что ни один из них не был в Солтдине в субботу вечером.

– То есть фургон был с поддельными номерами? – спросил Грейс.

– Похоже на то, сэр, – ответила Суини.

– Хорошая работа, Полли и Джек, – отметил Грейс и задумался.

По приблизительным прикидкам Надюшки, тело Гоффа было выброшено где-то между шестью и девятью часами вечера в субботу. И в это время фургон, возможно с поддельными номерами, ехал по направлению к дому Хегарти…

– У вас есть что-нибудь еще на этот фургон? – спросил он Александера и Суини.

– Нет, сэр, – ответил Джек. – Но мы проверяли серийные номера любых похожих фургонов, которые могли быть угнаны в районе Суссекса за последнюю неделю, мы проверили – и все еще работаем над этим – все местные и региональные компании по прокату автомобилей, которые могли сдать в аренду автомобиль с таким описанием. У нас пока есть один, от фирмы «СИКСТ».

Грейс давно решил, что у Джека Александера большое будущее как у детектива, и эта последняя инициатива снова подтвердила его правоту. Джек всегда действовал в соответствии со своими инициативами.

– У «СИКСТ» есть какие-нибудь системы видеонаблюдения, Джек?

– Да, сэр. Они записывают каждого клиента. Мы с Полли надеемся сегодня в первой половине дня получить видеозапись, показывающую того, кто арендовал их «транзит» два дня назад.

– Отличная работа. Я собираюсь встретиться с помощником главного констебля и сказать, что пришло время объединить расследования. Я почти уверен, что она согласится.

70. 4 ноября, понедельник

Хегарти провел Килгора через гостиную открытой планировки, с великолепным видом из панорамного окна на открытый бассейн и виднеющийся за ним Ла-Манш, в соседнюю комнату. Голые, суровые бетонные стены без окон создавали ощущение, будто находишься в пещере, и именно так художник чувствовал себя каждый раз, когда приходил сюда. Тут было его логово, место, где он черпал вдохновение вдали от всяких отвлекающих факторов.

Среди множества работ, кое-как сложенных и расставленных у стен, были и копии, в том числе Бэнкси. Деревянные книжные стеллажи вдоль трех стен прогибались под тяжестью справочников о великих художниках прошлого и современности.

Хегарти и Килгор вошли и остановились у полки, заваленной руководствами по технике рисунка и живописи. Одно называлось «Мастер-класс по живописи морского пейзажа», другое – «Анатомия и перспективная композиция», выше – «Рисуем собак – европейские породы», «Техники величайших художников мира» и «Цветовая палитра XVII–XVIII веков». Верхний фолиант был придавлен небольшим пухлым белым пакетом с надписью: «Л. Корнелиссен и сын. Натуральная белая мраморная крошка. Средняя. 1 килограмм».

На другой полке стояли стеклянные банки с кистями всех размеров в чистящем растворе, а также стойка с мастихинами. А центр комнаты занимал забрызганный краской мольберт, на котором красовалась сложная картина Лаури, работа над которой, очевидно, еще продолжалась, поскольку некоторые из десятков тонких фигур, населяющих то, что выглядело как заводской двор, еще не были раскрашены.

Терпкий запах застоявшегося сигаретного дыма на одежде Килгора смешивался с запахами масляной краски и скипидара. Американец с удивлением огляделся, как делал каждый раз, когда приходил сюда, в святая святых мастера.

– Теперь уже и Бэнкси? – спросил он.

– Угу.

– Боже, мистер Хегарти, есть ли хоть один художник прошлого или настоящего, которого вы не копировали бы?

Хегарти улыбнулся, ожидая, когда Килгор перейдет к цели своего визита, но тот, казалось, не торопился.

– Я могу скопировать кого угодно. Но если вы хотите, чтобы я подделал что-то, чему мог бы доверять мировой авторитет в области искусства, то да, есть предел. Трудно купить холсты, датируемые раньше шестнадцатого века. Так что, если бы вы заказали картину Джотто, который творил в четырнадцатом столетии, мне пришлось бы откровенно признаться, что я могу выполнить изысканную копию, но не подделку, которая выдержит анализ.

Килгор прошел через комнату к плотно составленным рядам холстов в рамах и без рам, прислоненных к стене. Не дожидаясь приглашения, он отодвинул в сторону несколько пустых холстов и начал перебирать картины.

– Вы сказали, что пришли сюда, чтобы спасти мне жизнь, мистер Килгор.

Американец медлил с ответом, поочередно рассматривая выбранные работы, – все с подписью Дэниела Хегарти.

– Мистер Хегарти, могу вас заверить, я здесь именно поэтому. – Его внимание тут же переключилось на картины. Пару минут он разглядывал несколько копий Пикассо с подписью Хегарти и наконец произнес: – Знаете, я всегда считал Пикассо слегка придурковатым, и, пожалуй, его слишком переоценивали. Черт, этот парень расписывался на салфетках в ресторанах, вместо того чтобы платить по счетам. Вы когда-нибудь пробовали так делать?

– Я много раз обедал в ресторанах благодаря сеньору Пикассо, – ответил Хегарти с нахальной усмешкой. – Он был добр ко мне.

Однако было ясно, что шутками тут не отделаешься. Ему становилось все более неуютно от присутствия этого человека у него в доме, в его логове. Да и тон Килгора не внушал доверия. Несмотря на преувеличенную вежливость

– Есть ли хоть один выдающийся художник прошлого, который не был быдобрк вам, мистер Хегарти? – поинтересовался Килгор.

– Япокане копировал «Мону Лизу» – Леонардо установил довольно высокую планку, хотя до меня доходили слухи, что портрет в Лувре может быть подделкой – блестящей копией. Как вы думаете?

Килгор задумчиво кивнул:

– Меня ничто не удивляет в мире искусства, мистер Хегарти. Но меня ничто не удивляет и в теории заговора.

– А что, если вы с боссом поручите мне нарисовать оригинал?

– Очень остроумно, – ответил он без тени юмора в голосе и перевернул холст, прислоненный лицевой стороной к стене. – Ну-ка, эй, что у нас тут?

В этот момент появилась Натали с подносом и поставила на маленький столик кружки и тарелку с печеньем.

Хегарти послал ей воздушный поцелуй в знак благодарности.

Она одними губами ответила:

– Я еду к «Самаритянам».

Натали была волонтером в благотворительной организации «Самаритяне». По их правилам они сохраняли анонимность, на случай если в трудную минуту жизни позвонит кто-то из знакомых.

Хегарти послал ей еще один воздушный поцелуй. Он гордился тем, что его жена выполняет столь тяжелую и невероятно полезную работу. Потом он повернулся к Килгору, который внимательно изучал картину.

Когда Натали вышла из комнаты, тот довольно резко бросил:

– Может, все-таки объясните, что это такое, Хегарти?

Копиист дождался, чтобы шаги жены стихли в отдалении, и ответил:

– Мистер Килгор, у меня сегодня выдалось напряженное утро. Не хотите ли перейти к делу?

– О да, конечно. Но сперва скажите, какого черта здесь делает эта картина, «Лето» Фрагонара?

Оба ненадолго отвлеклись, услышав звонок в дверь. «Натали откроет; это, наверное, почтальон или доставка материалов», – подумал Хегарти. Он подул на кофе, чтобы остудить его, и сделал глоток.

– Перед вами копия. Всякий раз, когда мне заказывают копию какой-нибудь особо выдающейся картины, я делаю дополнительный экземпляр для себя. Это то, что называют капустой в торговле шмотками. Фабрика отшивает платья, смокинги и все такое прочее для дизайнерского бренда, а закройщик при заказе всегда завышает количество ткани, чтобы хватило еще на пару комплектов, и продает их потом на «Ибэй» или рынках. Я поступаю так же с произведениями искусства.

– А как отличить эти копии, то естькапусту,от оригинала без лабораторного анализа?

– Очень просто – переверните и посмотрите на деревянный подрамник.

Килгор последовал его совету.

Хегарти показал почти микроскопическую бороздку на правой поперечине:

– Это след от моего ногтя, вот как я отмечаю свою работу.

Килгор кивнул:

– Впечатляющая копия. Я специально изучал технику Фрагонара, и вы чертовски хорошо ее переняли. Рама не той эпохи, и это явно не старый холст, но в целом вышла отличная подделка.

Комплимент был произнесен тоном, в котором теплоты было не больше, чем в куске льда.

– Ценю вашу похвалу, спасибо. – Хегарти воззрился на гостя. Тот все больше тревожил его. – Итак, вы пришли сюда, чтобы спасти мою жизнь. Я весь внимание.

Поведение американца как-то странно изменилось. Хегарти не понимал, в чем дело.

– Есть ли у вас дома картина, которую вы цените больше всего, мистер Хегарти? Или позвольте мне задать вам этот вопрос по-другому: есть ли у вас дома картина, которая стоит приличных денег? Возможно, ваша любимая?

Хегарти не колеблясь указал на холст, висящий на стене. На нем был изображен средневековый трубадур в красной блузе и панталонах, играющий на флейте для прекрасной дамы в красном, струящемся мягкими складками платье. Она сидела на земле, фоном служил сельский пейзаж, рядом мужчина в треуголке склонился над парой других сидящих женщин с двумя детьми. На заднем плане возвышалась невероятная, сюрреалистическая решетчатая арка. Классический образец fête galante.

– Я так и подумал, что вы выберете это, – сказал Килгор. – Ватто. Оригинал находится в галерее Уффици во Флоренции.

– Или так думают в Уффици, – криво усмехнулся Хегарти.

Килгор нахмурился:

– Я восхищен. Обязательно захожу в галерею посмотреть «Рождение Венеры» Боттичелли и эту картину Ватто каждый раз, когда приезжаю в этот прекрасный город, вернее, в город, который был бы прекрасен, если бы не постоянный шум адских мопедов, на которых помешаны итальянцы.

Хегарти кивнул, все еще улыбаясь:

– Рад это слышать, мистер Килгор. Приятно знать, что вы можете восхищаться моим искусством, когда приезжаете во Флоренцию.

Килгор подошел к картине и пристально уставился на нее:

– Вы пытаетесь сказать то, о чем я думаю, мистер Хегарти?

Тот поднял руки в жесте защиты:

– Если вы восхищаетесь картиной и она доставляет вам удовольствие, имеет ли значение, оригинал это или почти идеальная копия?

– Да, конечно! – отрезал Килгор с еще большей суровостью. – Оригинал связывает вас с историей, с миром, каким он был тогда. Если это подделка, вы обманываете всех, кто ею восхищается.

– Именно так, – кивнул на картину Хегарти. – В таком случае я бы настоятельно рекомендовал вам любоваться именно этой версией.

Килгор снова посмотрел на картину, а затем на копииста:

– Вы хотите сказать, что Ватто в Уффици – подделка, а это оригинал? – рассмеялся он. Хегарти пожал плечами. – Боже мой, как?..

– Меня постоянно просят копировать картины, мистер Килгор, – в основном для того, чтобы владельцы сэкономили деньги на страховке, и я, как правило, делаю четко идентифицируемую копию. Но иногда я делаю копию, которую никто не отличит от оригинала. – Он улыбнулся. – А оригинал оставляю для собственного удовольствия.

Килгор опять взглянул на холст:

– Вы понимаете, сколько стоит эта картина, если она действительно подлинная, как вы утверждаете?

– Конечно. Пятнадцать, может быть, двадцать миллионов фунтов, но, как вы прекрасно знаете, я никогда не смогу ее продать. Это одна из самых документированных и проверенных картин в мире на сегодняшний день. И вот она на стене скромного дома в Солтдине.

Килгор бросил на него взгляд, который Хегарти расценил почти как уважительный.

– Что ж, я впечатлен, мистер Хегарти. Если вы говорите правду, я действительно очень впечатлен.

Хегарти снова пожал плечами:

– Это моя работа, мистер Килгор. Может, теперь обсудим цель вашего визита?

Мгновение спустя раздался ужасный крик. Кричала Натали:

– ДЭ-Э-ЭН!

71. 4 ноября, понедельник

Передав информацию исполняющей обязанности помощника главного констебля и получив ее благословение, Рой Грейс вернулся на совещание в глубокой задумчивости. Слова известного мудреца, монаха тринадцатого века Уильяма Оккама, полагавшего, что самое очевидное объяснение обычно бывает самым правильным, часто подтверждали его собственную правоту. Он искал этоочевидноеобъяснение сейчас.

Арчи Гофф был жестоко избит. Планировали ли нападавшие убить его после пыток или просто хотели преподать ему урок? Смерть Гоффа

Или у них появился некий шанс?

Грейс размышлял вслух:

– Гоффа наказали за то, что он кому-то перешел дорогу, или его пытали, чтобы получить информацию? Если верно последнее, то добились ли мучители того, чего хотели, прежде чем он умер?

– Разве подобная жестокость не ассоциируется с восточноевропейскими бандами, босс? – сказал Джон Экстон, недавно присоединившийся к следственной группе. – Судя по тому, что мы знаем о Гоффе, он действовал как грабитель-одиночка. Вряд ли он вел дела с бандитами, у него нет судимостей за торговлю наркотиками или людьми. Это не его «специализация».

– А что, если он ограбил не того человека? – предположил Джек Александер. – Допустим, влез в дом албанского гангстера или кого-то в этом роде?

Грейс кивнул:

– Возможно.

– Следует ли нам рассмотреть все зафиксированные кражи со взломом крупных объектов недвижимости за время, прошедшее с момента освобождения Гоффа из тюрьмы, и до того, как он туда попал? – предложил Александер.

Грейс снова кивнул и добавил:

– Но если Гофф расстроил кого-то настолько, что его разделали под орех, то этот ограбленный господин вряд ли спешил вызвать полицию.

– Справедливо, сэр, – признал Александер и переключился на экран своего ноута.

Грейс на минуту задумался.

– Нам нужно попытаться установить, чего хотели мучители Гоффа и сколько их было. Надюшка обнаружила свежие следы от связывания на запястьях, лодыжках и поперек грудной клетки Гоффа. Думаю, что, скорее всего, его пытал не один человек, – сообщил он команде. – Как минимум двое, а может, и больше.

– Согласен, шеф, – сказал Брэнсон.

– Я представляю себя на месте человека, который пытает свою жертву либо ради возмездия, либо для того, чтобы получить нужные сведения, а жертва неожиданно умирает у него на глазах, – рассуждал Грейс. – От тела избавляются, выбросив его на улицу в престижном жилом районе. Единственное объяснение, которое, по-моему, имеет хоть какой-то смысл, и мы это уже обсуждали, – улица по какой-то причине была выбрана специально. Чтобы оставить послание? Для Хегарти?

– Мы знаем, что некоторые восточноевропейские банды выставляют трупы тех, кто перешел им дорогу, возле домов своих врагов в качестве предупреждения, – заявила Полли Суини.

– Да, я с этим сталкивался, – сказал Грейс.

На протяжении своей карьеры, расследуя тяжкие преступления, он хорошо усвоил: хотя каждое убийство – большая головоломка из сотен, а иногда и тысяч деталей, которые нужно кропотливо собирать воедино, зачастую преступников ловят либо по чистой случайности, либо благодаря нестандартному, спонтанному мышлению.

Странная, как будто взятая с потолка мысль вертелась сейчас у него в голове. Имя Стюарта Пайпера нашли в контактах на компьютере побывавшего в ДТП «ауди», связанного со смертью Чарли Портеуса. Поттинг и Уайльд допрашивали Пайпера – крупного коллекционера произведений искусства – в его огромном загородном доме, заполненном прекрасными картинами. Арчи Гофф был профессиональным грабителем загородных особняков. Его тело было выброшено возле дома известного копииста. Сам Стюарт Пайпер, несмотря на отсутствие судимости, находился в поле зрения Интерпола и был крупным игроком в мире искусства. Чарли Портеус в момент убийства, по всей видимости, вез домой дорогостоящую картину. В дом Киплингов кто-то проник вскоре после того, как они появились в телевизионной программе «Антикварный развал» с потенциально ценным произведением искусства. Взлом произошел, когда Арчи Гоффа освободили из тюрьмы под залог.

Как установить связь, если она есть?

Следовать за деньгами?В последнее время это стало одним из принципов расследований крупных преступлений. Он повернулся к Денайер:

– Эмили, проверьте, кто, по вашим данным, мог внести залог.

Люк Стэнстед поднял руку:

– Босс, по информации о Гоффе, в его жизни появилась новая любовь, женщина по имени Изабелла Рейзебаль. Мы знаем о ней только то, что она лаборант и увлекается танцем живота.

Поттинг очень похоже изобразил крик совы и воскликнул:

– Если бы в моей жизни была такая женщина, я отдал бы все, но нашел пятьдесят тысяч, чтобы выбраться из тюряги и быть с ней!

– Ты хочешь сказать, Норман, что, если бы ты был Гоффом, то продал бы свою душу за эти деньги в качестве залога? – улыбаясь и не обращая внимания на реакцию остальной команды, поинтересовался Грейс.

– Что вы имеете в виду, шеф? – нахмурился Поттинг.

– Именно то, что я сказал, Норман, – ответил Грейс. – Возможно, Гофф, отчаянно желая вернуться к своей подруге, заключил сделку с одним из своих сомнительных приятелей в обмен на услугу. Какую-то серьезную услугу.

– Думаю, мы с вами в одном автобусе, шеф, – кивнул Поттинг.

– Надеюсь, ты заплатил за билет, Норман, – сказала Велвит Уайльд. – Или ты использовал свой бесплатный автобусный проездной для пожилых людей?

Все, включая Грейса, рассмеялись.

– Я предполагаю, кто-то хотел, чтобы Арчи Гофф вышел из тюрьмы и выполнил его поручение.

При этих словах Рой заметил, что Джек Александер не слушает, о чем говорят коллеги. Он был поглощен чтением какой-то информации на мониторе.

– Сэр, – поднял руку Джон Экстон, – вы думаете, Гоффа могли пытать, поскольку он не сделал того, что хотел человек, внесший за него залог?

– Да, Джон, именно в этом и состоит моя основная гипотеза на данный момент. Нам нужно выяснить, кто выложил пятьдесят тысяч фунтов, и установить перемещения Гоффа с момента его освобождения из тюрьмы Льюиса до его смерти. Я прошу вас с Полли проверить тюремные камеры наружного видеонаблюдения. Может, кто-то встретил его у тюремных ворот утром двадцать четвертого октября или тем утром он сел на автобус либо поезд до Брайтона? Если Гоффа забрали на машине, то вы сможете отследить ее передвижение с помощью камер АРНЗ и собственной сети камер видеонаблюдения полиции Брайтона – мы знаем, что они охватывают все основные маршруты в город, из города и через него.

– Будет сделано, босс, – сказал Экстон и посмотрел на Суини, та кивнула.

Грейс взглянул на свои записи:

– Наш следующий брифинг состоится в шесть вечера. Кто-нибудь хочет что-то добавить?

Александер поднял руку:

– Тут прислали кое-что интересное, сэр. – Он указал на свой ноутбук. – От Энди Сларка из отдела по расследованию ДТП. Сообщение довольно длинное, поэтому я изложу его кратко. Ему удалось получить данные с датчиков подушек безопасности разбитого «Ауди А-шесть», обнаруженного в Бёрджесс-Хилле утром шестнадцатого октября две тысячи пятнадцатого года. Это транспортное средство, которое было связано с убийством Чарли Портеуса.

Грейс почувствовал волнение:

– Да, Джек?

Александер продолжил:

– Сларк сообщает, что датчики подушек безопасности, установленные в этом автомобиле и во многих других, более современных моделях класса люкс, измеряют и регистрируют вес и рост водителя и пассажира на переднем сиденье с достаточной степенью точности, чтобы оценить силу

– Что-нибудь еще? – спросил Грейс.

– Сларк утверждает, что рост и вес водителя и пассажира были одинаковыми.

После недолгого молчания Норман Поттинг решил уточнить:

– Плюс-минус одинаковыми, Джек? Ты знаешь, насколько точны показания датчиков? В конце концов, нам и так было ясно, что они примерно одного роста.

– Он сказал, что, согласно данным сенсоров в компьютере, рост водителя составлял шесть футов один дюйм, а пассажира – шесть футов. Оба весили примерно по сто десять килограммов.

Поттинг повернулся к Велвит Уайльд:

– Кто охранял дом Стюарта Пайпера? Его громилы подходят под это описание, верно?

– Как и множество других людей, Норман, – ответила она.

Поттинг поднял палец вверх:

– Да, но те мускулистые парни – однояйцевые близнецы.

– Телохранители Пайпера? – резко спросил Грейс.

– Да, шеф, – сказал Поттинг.

– Это не обязательно делает их исключением, Норман. Однояйцевые близнецы бывают разного роста, а тут речь идет о разнице всего в один дюйм.

Поттинг неохотно кивнул, признав свое поражение.

Грейс продолжил:

– Сначала Пайпер появляется в списке контактов аварийного «ауди». Это говорит о том, что убийца Портеуса знал его. Он, похоже, крупный игрок в мире искусства, и, что важно, хотя у него нет судимости, он находится в списке наблюдения Интерпола. Человек не попадает в этот список без веской причины.

Поттинг поднял руку:

– На выходных я пообщался с одним информированным американским детективом из Интерпола, сэр, чтобы узнать, сможем ли мы получить какие-либо обновления наших исходных данных. И выяснилось кое-что важное. В Интерполе считают, что Пайпер и бывший гражданин США, который работает на него, Роберт Килгор, проживающий сейчас в Великобритании, имеют инсайдерскую информацию о значительном количестве ценных произведений искусства, похищенных нацистами во время Второй мировой войны и оказавшихся в Бразилии, Чили и Аргентине. На данном этапе у Интерпола недостаточно доказательств для ордера на арест кого-либо из этих двоих, однако группа финансовых расследований сейчас изучает недавние платежи, которые могут быть связаны с ними.

– Знаем ли мы местонахождение этого Роберта Килгора? – спросил Грейс.

– Я работаю над этим. У него есть недвижимость, квартира на берегу моря в Кемптауне. У него также есть недвижимость в Саванне, Джорджия, и в Буэнос-Айресе, Аргентина.

Грейс нахмурился, услышав о последнем:

– Убежище?

– Вполне возможно, шеф. Но это может быть просто в деловых целях – несколько стран на Южно-Американском континенте исторически предоставляли безопасное убежище для награбленных произведений искусства.

– А также для самих мародеров, – добавил Грейс. – Да, для человека вроде него имело бы смысл обзавестись там базой. Хорошая работа, Норман. Если он сейчас здесь, в Англии, нам нужно с ним поговорить. – Грейс повернулся к Уайльд и Поттингу. – Напомните, какое впечатление на вас произвел Стюарт Пайпер, когда вы недавно были у него дома?

– Помимо того, как он и его громилы пытались вытолкать нас взашей, шеф? – спросил Поттинг, лишь отчасти в шутку.

– Думаю, мы оба пришли к выводу, что это не самый приятный и отзывчивый человек, – добавила Уайльд. – Он был очень немногословен насчет Портеуса, утверждая, что никогда не имел с ним дел. Практически прикидывался, что никогда о нем не слышал. Норман и я обсуждали это потом, нам это показалось странным. Пайпер, очевидно, очень богат, у него в доме огромное количество произведений искусства Галантного века. Портеус был крупным лондонским арт-дилером. Мы сочли маловероятным, чтобы они не знали друг друга.

– Возможно, мы добились бы от Пайпера большего, если бы допросили его здесь, – сказал Грейс. – Провели бы надлежащее содержательное собеседование со свидетелем вне зоны комфорта его дома.

– Не думаю, что с ним будет легко, шеф, – хмыкнул Поттинг. – Просто чтобы предупредить вас: он вроде льва, который считает себя королем джунглей.

– То есть нам следует его бояться, Норман? – поинтересовался детектив-суперинтендант. – Ты его боишься, ты это хочешь сказать?

– Ну нет, не совсем так, шеф, – неловко пробормотал Поттинг.

– Мы окажемся в очень опасном мире, Норман, если полиция начнет бояться преступников, и при мне такого никогда не произойдет, ясно? Лев может быть королем джунглей. Но бросьте его в аквариум с акулами, и он станет просто едой, – отрезал Грейс и немного помолчал. – Понимаешь?

– Да, шеф.

– Хорошо. После того как вы с Велвит поговорите с Хегарти, я бы хотел, чтобы вы оба пригласили Стюарта Пайпера добровольно явиться на допрос. В том случае, если он будет упираться, пообещайте вернуться с ордером на обыск. Чувствую я, он из тех ребят, которые не любят, когда в их вещах кто-то роется.

– С удовольствием, шеф, – ответил Поттинг.

Он посмотрел на Уайльд и увидел ее сообщническую улыбку.

– В моем детстве воскресенье было днем отдыха. Днем Господним. Но не вчера, – со своим белфастским акцентом сказала констебль Уайльд.

– Пути Господни неисповедимы, Велвит, – ответил Грейс.

– Хотелось бы думать, не правда ли, сэр, что даже убийцы ходят причащаться? – усмехнулась она.

С кривой улыбкой Грейс произнес:

– В этом-то и проблема. Слишком многие из них так делают. Вот что сказал мой наставник много лет назад: «Ты знаешь, как выглядит убийца? Я тебе скажу. Он похож на нас с тобой».

72. 4 ноября, понедельник

Услышав испуганный крик жены, Дэниел Хегарти сделал отчаянный рывок к двери своего «логова». Килгор преградил ему путь и, к ужасу Хегарти, достал пистолет с глушителем.

– Я был бы признателен, если бы вы остались на месте, – холодно сказал он, направив маленький черный ствол на копииста.

Хегарти колебался.

Килгор поднес пистолет почти вплотную к его груди и процедил:

– Как вы могли убедиться, мой работодатель не любит всяких подонков.

Двое мужчин с ненавистью в глазах уставились друг на друга.

– Босс также не любит, когда его обманывают, мистер Хегарти. И я могу вас заверить, что здесь никто не услышит выстрела.

Хегарти размышлял, не броситься ли на старика, но замешкался: уж больно тот был серьезен, того и гляди, спустит курок. Через секунду за спиной Килгора возник другой мужчина – высокий мускулистый здоровяк в черном. Его лицо выглядело достаточно жестким, чтобы выдержать удар кувалдой.

– Не могли бы вы, мистер Хегарти, повернуться и заложить руки за спину?

– Иди в задницу!

Невозмутимый и по-прежнему безупречно вежливый, Килгор сказал:

– Мистер Хегарти, мы действительно не хотим причинять боль вашей жене, но, если вы не выполните мою просьбу, боюсь, мы это сделаем.

Словно по команде, Натали снова в ужасе завопила:

– Дэниел, Дэниел!

Хегарти снова напрягся, готовый броситься на зов.

– Ты не тронешь мою жену! – крикнул он.

– Мы сделаем все, что захотим, мистер Хегарти. Если вы откажетесь сотрудничать, мы причиним ей очень

Хегарти очень неохотно и медленно повиновался. Он услышал шаги за спиной, затем грубые, сильные руки схватили его запястья, прижали ладонь к ладони, и в кожу больно впились провода. Он попытался пошевелить руками, но они были связаны, как будто он был в наручниках.

Огромная лапа легла на плечо Хегарти и развернула его так, что он оказался лицом к лицу с громилой в черном, вдыхая резкий запах вчерашнего чеснока, едва заглушаемый мятной жвачкой.

– Следуй за мной, понял?

– Где моя жена? Что вы с ней сделали, сволочи? – За громилой он увидел Килгора, стоящего посреди гостиной, все еще с пистолетом в руке. – Пошел ты, Килгор!

– Нет необходимости прибегать к таким выражениям, мистер Хегарти, – спокойно сказал он.

– Только не в твоих гребаных извращенных фантазиях, – парировал Хегарти.

Прежде чем он успел пригнуться, Килгор двинул его в скулу стволом пистолета. Сила удара заставила копииста отлететь в сторону – ошеломленный, он потерял равновесие и упал на пол, больно ударившись спиной.

Громила поднял его на ноги. Лицо Хегарти горело.

– Давайте соблюдать манеры и приличия, мистер Хегарти, – вздохнул Килгор. Его мягкий акцент звучал совершенно неуместно. – И давайте все успокоимся, пока кто-нибудь не пострадал.

– Моя жена… – прохрипел Хегарти. – Если ты ее трон…

Он замолчал на полуслове, увидев Натали с кляпом во рту. В ее глазах плескался ужас, руки были скованы впереди. Она появилась у подножия лестницы вместе с другим здоровенным головорезом, тоже во всем черном. Эти двое мужчин могли быть близнецами. Онибылиблизнецами, понял художник. На правой руке того, кто вел Натали, красовалось кольцо с массивным, вульгарно смотревшимся рубином. Второй близнец носил похожее кольцо с изумрудом.

С разворота саданув локтем в его пах и, к своему удовлетворению услышав стон боли, Хегарти бросился к жене. Но, не успев приблизиться к ней, получил в живот мощный удар, который чуть не вышиб из него дух, заставил его отшатнуться и врезаться в сосновый обеденный стол. Хегарти покачнулся и снова повалился на пол, корчась и хватая воздух ртом.

– Просто успокойтесь, мистер Хегарти, и присядьте, – сказал Килгор, отодвигая один из деревянных стульев и все еще крепко сжимая пистолет.

Прежде чем бедолага опомнился, крепкая рука рывком поставила его на ноги, подтащила к стулу и толкнула на сиденье. Секунду-другую спустя его прикрутили проводом к спинке стула. Затем бандит связал ноги Хегарти. Все это время тот обреченно и беспомощно смотрел на Натали, которая в ответ не сводила с мужа умоляющего взгляда.

Теперь настал черед Килгора выйти на сцену.

– Вам удобно сидеть? – спросил он.

– Очень смешно.

– Мы с друзьями здесь не для того, чтобы шутить, мистер Хегарти. – Он кивнул в сторону громил. Теперь они стояли по обе стороны от Натали. – Я бы хотел, чтобы вы взглянули на свою жену. Она очень привлекательная женщина, правда?

Хегарти молча сверлил его взглядом, отчаянно пытаясь придумать, как выпутаться из этого ужасного положения.

– О, – нахмурился Килгор. – Вы не согласны?

– Тронешь ее – и я тебя убью. Я убью вас, всех троих.

Килгор улыбнулся:

– Хорошая идея, но не думаю, что кто-либо из нас троих сейчас слишком обеспокоен этим. Я бы сказал, что у вашей жены очень изящные руки. Прекрасные тонкие пальцы. Моя мама назвала бы их пальцами пианиста. Или, может, сейчас это было бы более уместно, – пальцами хирурга.

Он подошел к Натали, волоча за собой деревянный стул, и поднял вверх ее руки в браслетах наручников, пока двое приспешников усаживали ее на стул. Затем он отпустил ее руки, полез во внутренний карман пиджака и достал небольшие арматурные кусачки.

Увидев их, Хегарти ощутил спазм в животе.

– Видите ли, в чем дело, мистер Хегарти. Мой работодатель и я изначально думали, что угроза отрезать вам несколько пальцев будет хорошим способом получить то, чего мы хотим от вас, и вы прекрасно знаете, о чем речь. Но потом мы подумали еще немного и решили, что это не позволит вам делать для нас копии картин. Неразумно, правда? Неразумно, потому что вы упрямый сукин сын.

Все больше опасаясь за Натали и страшась того, что их ждет, Хегарти сказал:

– Делайте со мной что хотите, но, пожалуйста, не причиняйте вреда моей жене. Она здесь ни при чем.

Килгор улыбнулся. Эта улыбка напомнила Хегарти челюсти хищной рыбы, замороженной в глыбе льда.

– Серьезно? Что ж, выбор за вами, мистер Хегарти. – Он сунул в карман пистолет, затем болторез, поднял руки Натали и резко раздвинул два ее пальца. – Я очень справедливый человек, поэтому сами решайте, какие два пальца вашей жены я отрежу первыми.

Натали сквозь кляп издала жалобный стон ужаса. Сердце Хегарти чуть не разорвалось от этого звука.

– Нет, пожалуйста, отрежьте пальцы мне, а не ей.

– Да с превеликим бы удовольствием, но, как я уже объяснил, мистер Хегарти, это было бы недальновидно.

– Вы серьезно думаете, что я когда-нибудь снова буду работать на вас, ублюдки?

Килгор кивнул и нахмурился, словно внезапно глубоко задумавшись:

– О, полагаю, это обязательно произойдет, мистер Хегарти. Причина проста: когда слух о том, что вы сделали, распространится в мире искусства, вам не то что руки не подадут, до вас побрезгуют дотронуться даже чертовым десятифутовым шестом для баржи.

– Пожалуйста, – взмолился Хегарти, – прошу, скажите, что, черт возьми, я должен был сделать? Мне принесли фотографии картины Фрагонара «Лето» и попросили сделать с нее копию, что я и выполнил. Я просто оставил себе еще одну копию. В чем, черт возьми, проблема?

– Это не моя проблема, мистер Хегарти. Это ваша проблема. – Он снова вытащил кусачки и поднес их к лицу перепуганной Натали. – Вы думали, что сможете обмануть меня и, что еще важнее, моего босса. Я считаю, что в какой-то момент у вас была оригинальная картина. Так что, если хотите, чтобы ваша милая маленькая леди сохранила все свои пальцы, просто-напросто отдайте оригинал, который вы украли. Я доставлю его своему работодателю, и мы снова будем друзьями.

– Это все неправда, и у вас очень странное представление о дружбе, мистер Килгор.

Американец склонил голову и в упор посмотрел на Хегарти:

– Вряд ли оно более странное, чем ваше представление о честности и порядочности! Вы знаете определение порядочности, мистер Хегарти?

Копиист уставился на него и на некоторое время замешкался с ответом.

– Ну вы-то знаете его, не так ли? – едко парировал он.

– Порядочность – это когда человек поступает правильно, даже если этого никто не видит. – Килгор улыбнулся. – Правда?

– И что вы хотите этим сказать?

– У вас

– Я просто пошутил, – ответил Хегарти сдавленным от волнения голосом.

Раздавшийся сзади резкий шум заставил всех вздрогнуть.

Килгор обернулся, посмотрел через дверной проем на огромное панорамное окно, и на его лице отразился ужас. Хегарти и двое подручных Килгора повернули голову. Они увидели резиновую швабру на деревянном шесте, двигающуюся вверх и вниз по стеклу.

– Мойщик окон, – объяснил Хегарти, хотя в этом не было необходимости.

– Уберите его к чертовой матери!

Мгновение спустя худой как жердь мужчина лет пятидесяти, в комбинезоне, одарил всю компанию радостной улыбкой и помахал рукой.

– У вас есть шторы? Жалюзи? – потребовал Килгор. В его голосе слышалась паника.

– Боюсь, что нет.

– Передайте ему, чтобы он убирался отсюда к черту! – рявкнул Килгор.

– Сами ему скажите, я сейчас немного занят.

Американец инстинктивно сунул руку в карман и выхватил пистолет.

– Да, пристрелите его, почему бы нет? – предложил Хегарти и, набравшись храбрости, добавил: – Он видел ваше лицо и ваших двух горилл. Вам придется его убрать. БАХ! БАХ!

– Заткнитесь. Подадите ему какой-нибудь сигнал – оба умрете, и он, и вы. Поняли?

– На самом деле, Килгор, я ничего не понимаю. Вы не на Диком Западе девятнадцатого века. Вы в Англии двадцать первого века. В Солтдине происходит по одному убийству каждые десять лет. Три убийства за один день не украсят ваше резюме.

– Сказал же, заткнитесь!

Килгор жестом велел близнецам подойти к столу, и втроем они загородили обзор мойщику окон.

– Он свидетель Иеговы, – сообщил Хегарти. – Очень хороший человек. Он мог бы спасти ваши души.

– Хватит злить меня!

– Очень нужно! Вы сами себя загнали на край пропасти, и вам это известно. У вас нервный тик век – явный признак тревожности. О, и еще одна плохая новость: мойщик и его сын, который, вероятно, находится где-то рядом, через несколько минут будут здесь. Они откроют дверь ключом, который мы оставляем в сарае.

– Скажите им, чтобы ушли, пусть придут в другой раз.

– Я этого не сделаю, – заявил Хегарти. Он воодушевился, увидев, что угроза на лице Килгора сменилась беспокойством. – Они заняты своим делом, а мне нужны чистые окна. Ветер с моря несет сюда много соли, отсюда и название этого места – Солтдин[65].

– Вы начинаете меня действительно бесить, мистер Хегарти.

– Даже вполовину не так сильно, как вы бесите мою жену и меня.

В эту минуту раздался звонок в дверь.

– Не отвечайте, – сказал Килгор.

Хегарти улыбнулся:

– Нет проблем, мне это ни к чему.

С лестницы донесся молодой мужской голос:

– Мистер Хегарти, миссис Хегарти, это Чарли и Джоуи, мы просто зашли помыть окна!

73. 4 ноября, понедельник

– Я бы посоветовал развязать нас побыстрее, мистер Килгор, – тихо сказал Хегарти. – Иначе это будет не очень хорошо выглядеть. И также рекомендую убрать оружие. Чарли – боец смешанных единоборств с черным поясом, и если я его вежливо попрошу, он засунет вам этот пистолет так глубоко в глотку, что вам понадобится клизма, чтобы вытащить его обратно.

– Вы не в том положении, чтобы мне угрожать, мистер Хегарти.

– Вообще-то, в том, и вы это знаете.

– Начать наверху, мистер и миссис Хегарти? – крикнул мойщик окон.

Килгор, на мгновение охваченный паникой, приказал своим приспешникам не реагировать.

– Отлично, спасибо, Чарли! – крикнул Хегарти. – Чай с тремя кусками сахара?

– В самый раз! – послышался ответ.

– Скажите ему, чтобы он убирался, – потребовал Килгор, но его голос утратил властность. Он отступил назад, по-прежнему стараясь загораживать мойщику вид снаружи.

– Сами скажите, – огрызнулся Хегарти.

Килгор нахмурился, он выглядел растерянным и явно не знал, что делать дальше, пистолет в его руке дергался вверх-вниз. Затем он тихо приказал близнецам:

– Освободите их.

Направив ствол сначала на Хегарти, потом на его жену, он отступил к подножию лестницы.

Когда близнецы сняли путы с пары и вынули кляп изо рта Натали, Килгор тихо объявил:

– Вот что мы собираемся сделать, мистер и миссис Хегарти. Мы все спокойно посидим за вашим кухонным столом, как будто у нас настоящая дружеская встреча, пока эти два клоуна не закончат свое дело и не уйдут.

Под дулом пистолета оба Хегарти потрясли онемевшими руками, чтобы вернуть им подвижность, и подчинились приказу. Натали нервно переглянулась с мужем, сидящим рядом. Наемники устроились напротив, а Килгор занял место во главе стола, опустив руку с оружием ниже уровня столешницы. Глядя на супругов, он сказал:

– Если попытаетесь позвать на помощь, я застрелю вас обоих и заодно этих мойщиков окон, обещаю!

– Я так не думаю, – хмыкнул Хегарти.

– Дорогой! – предостерегающе обратилась к мужу Натали.

Хегарти ухмыльнулся Килгору:

– Четыре трупа? Серьезно? Неужели вы с вашими обезьянами хотите провести остаток жизни в тюрьме?

– Слушайте, Хегарти, я не шучу.

– Не шу́тите? Так давайте стреляйте в меня! – Он пристально посмотрел в глаза американцу. – Может, разумнее будет поговорить, вы так не думаете? – Он встал.

– Сядьте, – прошипел Килгор.

– Мне нужно заварить чай для мойщиков окон. Для Чарли, который наверху, и для Джоуи – вон там, за окном гостиной.

– СИДЕТЬ! – рявкнул Килгор. Рэмбо зарычал на Килгора, тот посмотрел на собак и перевел взгляд на копииста. – Я никогда не думал, что вы такой комик, мистер Хегарти.

– А я никогда не считал вас человеком, действующим без плана, мистер Килгор, – сказал Дэниел, спокойно подошел к чайнику и включил его.

Близнецы поднялись, но Килгор махнул им рукой, подавая знак оставаться на месте.

Выше шкафов над рабочей столешницей висела копия Бэнкси. На ней были изображены двое страстно обнимающихся и целующихся взасос мужчин-полицейских в шлемах.

Килгор указал на нее:

– Мне кажется, это ни о чем.

– Да ладно! Бэнкси – один из величайших художников нашего времени, – фыркнул Хегарти, достал из шкафа две кружки и поставил на столешницу.

– Величайших художников нашего времени не существует. Нормальное искусство закончилось в девятнадцатом веке, – буркнул Килгор.

Хегарти посмотрел на него:

– А я-то думал, что вы знаток искусства.

Он взял упаковку чая и вытащил два пакетика.

– Простите, – вмешалась Натали. – Не могли бы мы обсудить вашу проблему спокойно и разумно, мистер Килгор? Я нужна на дежурстве, у нас и так не хватает персонала.

Чайник начал закипать.

– Все очень просто, миссис Хегарти, – взглянул на нее Килгор. – От имени моего

– Мой муж не лжец, – твердо заявила Натали.

Споласкивая кружки, Хегарти покачал головой. Он отсчитал кусочки сахара из сахарницы, положил нужное количество в каждую кружку и повернулся к столу:

– Мистер Килгор, вы действительно думаете, что, обманывая клиентов, я продержался бы так долго в бизнесе? Вы попросили меня написать копию «Лета» Фрагонара. Я старательно выполнил ваш заказ: качество копии позволяло выдержать сравнение с оригиналом при визуальном осмотре, но она не прошла бы экспертизу. На прошлой неделе я отдал вам готовую работу. Конечно, я сделал дополнительную копию для себя, как вам уже известно. Вы можете легко заметить это по обратной стороне – на ней нет никаких отметин, которые ожидаешь увидеть на картине того возраста. – Он пожал плечами.

– Что именно вы имеете в виду, мистер Хегарти? – спросил Килгор.

– Позвольте разъяснить некоторые обстоятельства, о которых вы, очевидно, не знаете. Несколько недель назад со мной связался мистер Гарольд Киплинг, который пару лет назад делал для нас строительные работы. Он сказал, что купил полотно на багажной распродаже и оно, по его мнению, могло быть оригиналом кисти Фрагонара – картиной «Лето» из давно утерянной серии «Времена года». Киплинг спросил, могу ли я сделать копию, чтобы он повесил ее на стену у себя дома. По его словам, он собирался поместить свое приобретение в надежное хранилище, пока не будет установлено, является картина подлинной или нет. – Заметив удивление на лице Килгора, он продолжил: – Я сделал для него копию, отдал ему ее вместе с оригиналом и оставил себекапусту. Как я только что говорил, мистер Килгор: какой смысл пытаться сохранить оригинал, который невозможно будет продать? Мой бизнес – копирование известных картин и подделка оригиналов. Я не занимаюсь кражей произведений искусства.

– Вы прекрасно знаете, что это чушь, мистер Хегарти. В мире полно коллекционеров, в том числе в России, Китае и других странах, которые платят большие деньги за известные произведения искусства независимо от их происхождения.

Чайник закипел, и Хегарти наполнил каждую кружку, затем дал чаю настояться.

– Не мое это дело, мистер Килгор.

Килгор выглядел так, будто сейчас взорвется:

– Ты должен был знать, что картина, которую мы забрали из дома Киплинга, – это твоя собственная чертова копия! Какого хрена ты ничего не сказал? Ты же знал, зачем нам нужна была копия!

Не обращая внимания на встревоженный взгляд Натали, Хегарти вытащил пакетики из кружек, открыл холодильник, достал пакет молока, добавил по две мерных ложки в каждую кружку, затем положил в них по чайной ложке с сушилки.

– Мистер Килгор, я никогда не подвергаю сомнению мотивы своих клиентов. Я делаю копии картин на заказ, это составляет бо́льшую часть моего заработка. – Он спокойно открыл дверцу шкафа, достал пачку печенья «Джемми доджер» и высыпал немного на тарелку. Подхватив две кружки одной рукой, он взял тарелку другой и направился к лестнице. – Извините, – сказал он на ходу.

Американец, слишком растерянный, чтобы ответить, отступил в сторону.

Уже за порогом комнаты Хегарти крикнул:

– Если вы хотите кому-то угрожать, то идите и угрожайте мистеру и миссис Киплинг. Мы видели их на «Антикварном развале», так же как вы или ваш работодатель. Вот с чего бы я начал, если бы гнался за оригиналом. Явившись ко мне, вы начали лаять не на то дерево. – Он замешкался на третьей ступеньке и произнес: – Рррр, гав-гав!

Рэмбо и Роки немедленно отреагировали лаем.

– Я не думаю, что моим собакам понравились вы и ваши приятели, мистер Килгор. Позвольте мне дать вам совет: всегда доверяйте инстинктам животных.

– Почему, черт возьми, вы мне сразу не рассказали об этом Киплинге? – возмущенно спросил Килгор, когда Хегарти вернулся в комнату. Американец почти рычал. – Почему?

Художник улыбнулся:

– Потому что вы меня не спрашивали.

74. 4 ноября, понедельник

– Потому что ты не спрашивал?! – взорвался Стюарт Пайпер. – Потому что ты, мать его, не спрашивал? Мы проучим этого ублюдка как следует. Я пришлю парней. Мы переломаем ему все руки и пальцы так, что он никогда больше не сможет взять в руки кисть.

Роберт Килгор был воспитан родителями с хорошими манерами. Его отец, преподаватель изобразительного искусства в Колледже искусств и дизайна Саванны в Атланте, штат Джорджия, и мать, которая читала лекции по истории искусств в том же колледже, пока не бросила работу и не занялась семьей, в которой Килгор был пятым ребенком, привили всем своим детям моральные ценности и порядочность.

Несмотря на то что Роберт Килгор последние пятнадцать лет работал на преступника, ему не были знакомы угрызения совести. Оправданием служили именно моральные принципы – ведь он всего себя посвятил восстановлению великолепных произведений великих мастеров столь любимого им периода fête galante. Ничто не волновало его больше, чем поиск и обеспечение сохранности этих работ. Но с возрастом Килгора все сильнее беспокоило поведение его работодателя. Когда-то американец полагал, что Пайпер всецело разделяет его стремление сберечь культурные ценности для потомков, но постепенно выяснилось, что тот ставит перед собой совершенно иные задачи. Килгор начал чувствовать себя обманутым. Понял, что его используют. Что на самом деле все эти прекрасные картины были нужны Стюарту Пайперу не для какой-либо альтруистической цели, а исключительно для удовлетворения собственного гигантского эго.

Тем не менее, сидя в кабинете Пайпера, он сохранял спокойствие. Закуривая очередную сигарету, он сказал:

– Похоже, нас ввело в заблуждение исключительное качество работы Хегарти.

– «Нас»? – съехидничал Пайпер, постукивая кончиком сигары по большой серой пепельнице, на которой золотыми буквами было написано название коньячного дома «Курвуазье». – Здесь нет никаких «нас», Бобби. Я плачу тебе большие деньги, а ты не можешь отличить оригинал от подделки?

– Нет, сэр, не могу, когда дело касается художника такого уровня, как Хегарти. Только если провести массу экспертиз. Но теперь мы точно знаем, что оригинал находится у мистера и миссис Киплинг, и это действительно положительный момент.

– Правда? Они отклонили наше последнее предложение купить у них картину. Очень щедрое предложение при отсутствии доказательств того, что это оригинал, – напомнил Пайпер. – Теперь все говорят, что картина подлинная. Ты слышал об этом?

Килгор кивнул:

– Да, слышал.

– Так что в любой момент эти придурки Киплинги,

– Этого мы точно не знаем, – сказал Килгор.

– Они хотят денег. – Пайпер постучал пальцем по лежащей на столе стопке бумаг с прикрепленными к ним увеличенными фотографиями. – Здесь мои заметки, сделанные на основе информации, которую Арчи Гофф передал нам, когда впервые проник в дом Киплингов. Мы же попросили его сфотографировать все финансовые документы, которые он сможет найти, да?

– Так и есть, – подтвердил Килгор.

– И по этим документам мы поняли, что предложенная нами сумма в пятьдесят тысяч фунтов заинтересует Киплингов, но они, фигурально говоря, швырнули эти деньги нам в лицо.

– Может, стоило немного прибавить? – предположил Килгор.

– Я никогда в жизни не переплачивал, Бобби. – В голосе Пайпера послышалась презрительная усмешка, которая никак не отразилась на лице. – И сейчас я этого делать не собираюсь. Арчи Гофф выполнил работу лучше, чем мы думали.

Он вытащил несколько банковских выписок крупным планом и начал показывать их Килгору поочередно.

Роберт достал из кармана очки в полуободковой оправе и надел их, хотя некоторое время назад уже изучил эти фото.

– Арчи проделал хорошую работу, сэр, – согласился он. – Это позволило нам понять, что финансовое положение Киплингов не самое радужное.

Килгор взял один снимок и стал его рассматривать. В углу, рядом с банковской выпиской, виднелось частичное изображение маленькой желтой коробки с надписью: «Фристайл Либр 2. Мгновенная система мониторинга содержания глюкозы, датчик». Он взглянул на босса и нахмурился.

– Посмотри еще одну фотку, Бобби.

Это была фотография бумажного пакета с логотипом аптеки. На приклеенной сбоку этикетке с рецептом значилось: «Том Киплинг».

– Что это? – снова нахмурился Килгор.

– Монитор для диабетиков, – сказал Пайпер. – Я знаю о нем все, потому что Фрэнк – диабетик первого типа. – (Фрэнк был его главным садовником.) – Это умная штука: он носит датчик «Либр» на руке и благодаря ему отслеживает уровень сахара в крови через приложение на телефоне. Оно сообщает, когда у Фрэнка слишком низкий или слишком высокий уровень сахара. Если уровень упадет слишком сильно, диабетик может потерять сознание, и если он не получит сахар, то умрет в течение нескольких часов. Точно так же, если уровень сахара станет слишком высоким, а в организм не будет введено достаточно инсулина, человек может впасть в кому и скончаться через два-три часа. Судя по всему, ребенок Киплингов – диабетик первого типа.

– И что именно вы хотите сказать, сэр? – спросил Килгор.

– Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать, Бобби. – Губы Пайпера слегка растянулись в улыбке, которую Килгор давно научился распознавать на почти неподвижном лице. – И нам нужно действовать быстро. Это наш шанс, и у меня почти готов план.

75. 4 ноября, понедельник

Дэниел Хегарти, в своем забрызганном краской халате, отступил от мольберта, установленного в хорошо освещенной гостиной. Здесь он любил работать в погожие дни, пока собаки, свернувшись клубочком, спали рядом. Он наносил последние штрихи на копию картины Лаури, которую ему заказала одна радиознаменитость.

Неплохая работенка – пять тысяч фунтов за то, что заняло всего три дня. На полотне полдюжины тощих букмекеров, каждый в модно заломленной фетровой шляпе, стояли на табуретках у досок, показывая ставки, а справа от них торговали всякой всячиной с лотков. На переднем плане прогуливались нарядные любители скачек.

Утро выдалось очень долгим из-за вторжения незваных гостей, однако Хегарти не без удовлетворения улыбнулся, глядя на вид Солтдина в сверкающих чистотой окнах. Спасибо мойщикам – особенно за то, что благодаря им Килгор и его приспешники удрали.

Тем не менее художник был глубоко расстроен из-за травмы, которую пережила Натали. Уж она по возвращении со смены у «Самаритян» не поскупится на пару ласковых насчет его обещания «исправиться». Хотя, может быть, она оценит ситуацию, когда он объяснит ей, какова на самом деле правда. Он снова ухмыльнулся, вспомнив об этом. О своей маленькой позорной тайне…Хегарти – один, Килгор – ноль!

Он проголодался, и, поскольку следовало оставить картину на час, пока нанесенный коктейль из химикатов не сделает свою работу по состариванию полотна, теперь было самое время для ланча. Надо сделать сэндвич с ветчиной и помидорами на ароматном хлебе – взять немного восхитительной ветчины серрано, которую он купил в местном гастрономе, – и, возможно, выпить немного пива, чтобы успокоить нервы и для вдохновения: чуть позже днем нужно изобразить на оборотной стороне холста несколько убедительных отметок якобы с аукционных торгов.

Раздался звонок в дверь. Собаки тут же помчались вверх по лестнице с ураганным лаем. Хегарти никого не ждал и нахмурился. Вероятно, доставили новую книгу, заказанную на «Амазоне». Она должна была послужить подспорьем для выполнения нового прибыльного заказа – копии картины Данте Габриэля Россетти для посредника-мошенника, которого он знал много лет. Его звали Рон Пачули, и он был скользкий, как одноименное масло, хотя и не распространял благоухание.

Посредник, передавший Хегарти картину вместе с авансовым платежом в размере десяти тысяч фунтов стерлингов, сказал, что копия предназначается богатому клиенту из Саудовской Аравии, любителю творчества этого английского поэта и художника. Хегарти знал эту картину, она была знаменитой, считалась одной из лучших работ Россетти и входила в коллекцию поместья в Мидлендсе.

«Ворованная?» – спросил он с сомнением.

«Не-а, – нагло ответил Пачули. – Мы ее просто одолжили!»

Роки и Рэмбо, опередившие хозяина, уже подпрыгивали у входной двери. Он осторожно заглянул в глазок, на случай если вернулся Килгор со своими ребятами. У порога стояли двое: плотный мужчина в костюме и элегантно одетая женщина. Накинув цепочку, художник приоткрыл дверь и, перекрикивая лай собак, поинтересовался:

– Чем могу помочь?

– Мистер Дэниел Хегарти? – обратилась к нему женщина с белфастским акцентом.

– А вы кто?

Мужчина протянул удостоверение:

– Детектив-сержант Поттинг и детектив-констебль Уайльд из отдела по расследованию особо тяжких преступлений в графствах Суррей и Суссекс. Можем ли мы побеседовать с вами, сэр?

– Насчет трупа?

– Мы не отнимем у вас много времени, сэр, – любезно проговорила женщина-офицер. – Понятно, что за последние двадцать четыре часа вы, вероятно, уже вдоволь насмотрелись на полицейских.

Сняв дверную цепочку и одновременно придерживая собак, чтобы не выскочили, Хегарти впустил детективов и быстро закрыл дверь. Женщина тут же присела перед псами и с умилением заворковала, в то время как ее коллега смотрел на них настороженно.

– Они кусаются? – спросил Поттинг.

– Да, – ответил Хегарти. – Все собаки кусаются, именно так они и едят. Но ничего, сегодня они уже съели целого почтальона, так что они не голодны.

Пригласив полицейских следовать за ним, художник слышал за

Женщина-офицер остановилась перед картиной Лаури на мольберте:

– Мне нравится. Это в вашем стиле?

Хегарти широко развел руками, указывая на Пикассо, Бэнкси и Караваджо.

– Мне нравится думать, что я могу приложить руку к творению практически любого художника, – сказал он. – Люблю искусство, а вы?

– Я тоже. – Она бросила на него выразительный взгляд и добавила более резко: – Если оно настоящее.

Он рассмеялся:

– Тогда вы обратились не по адресу.

Детектив в дешевом костюме посмотрел на копию Бэнкси, висящую на стене.

– Два копа целуются – это что такое? – поинтересовался он хрипловатым голосом.

– Два миллиона фунтов, если это оригинал, – ехидно заметил Хегарти.

Поттинг прочистил горло и, сосредоточившись на цели визита, спросил:

– Мистер Хегарти, имя Арчи Гофф вам о чем-нибудь говорит?

Хегарти на мгновение задумался. Имя смутно всплыло в памяти, – возможно, это кто-то из далекого прошлого, из преступного мира Брайтона.

Он покачал головой:

– Нет, а в чем дело?

– Это тот несчастный, которого вы нашли вчера утром на тротуаре возле дома. Мы пытаемся установить, было ли его тело подброшено туда случайно, или же вас с этим человеком могло что-то связывать.

– Вы же детектив? – уточнил Хегарти.

Поттинг серьезно взглянул на него:

– Да, я детектив.

– Ну что ж, детектив-сержант Поттинг, я действительно наткнулся на труп вчера утром. Вы не думаете, что, если бы я знал его, если бы я узнал этогоАрчи Гоффа, я бы так и сказал?

– Если только вы ничего не скрываете, – резко произнес Поттинг. Он подался ближе к Хегарти и, внимательно глядя ему в лицо, спросил: – Имя Стюарт Пайпер вам знакомо?

Заминки Хегарти было достаточно, для того чтобы сделать определенный вывод. В подтверждение последнего он покачал головой и, вежливо улыбнувшись, почесал затылок. Оба движения, и Поттинг хорошо знал это, указывали, что человек лжет.

– Нет-нет, мне это имя ни о чем не говорит, – пробормотал копиист.

– Вы уверены, мистер Хегарти? – настаивал Поттинг.

– Стюарт Пайпер, вы сказали?

– Верно. Вы никогда не выполняли для него никаких заказов в прошлом?

Дэниелу стало не по себе. На лицах детективов будто было написано, что им известно гораздо больше, чем они хотели бы показать.

– Стюарт Пайпер? – повторил он, прикидываясь, что глубоко задумался. – На самом деле что-то припоминаю… – Снова погрузившись в размышления, он уже не притворялся. Ему пришлось скрыть довольную улыбку, когда он выдал окончательный ответ. – Я не имел дела с Пайпером напрямую, но есть джентльмен, с которым вы, возможно, захотите пообщаться. Он американец, живет здесь, его зовут Роберт Килгор. Мерзкий тип, однако вам, может быть, стоит поговорить с ним.

– Где его найти? – спросила детектив Уайльд.

– Я полагаю, он работает на мистера Пайпера. Однако был бы признателен, если бы вы не упоминали о том, что я вам это говорил. – Он бросил на детективов многозначительный взгляд, и они его поняли.

– Вы нам очень помогли, – сказал Норман Поттинг.

– Какие у вас отношения с мистером Килгором? – настойчиво поинтересовалась Уайльд.

Хегарти пожал плечами:

– Ничего особенно приятного.

– Вы не могли бы это пояснить? – спросила она.

– Конфиденциальная информация, – подмигнул он.

– То есть, насколько мы поняли, вы не симпатизируете мистеру Килгору? – уточнил Поттинг.

– Можно сказать и так, – усмехнулся Хегарти. – И даже не пытаюсь делать вид, что он мне нравится.

76. 4 ноября, понедельник

Гарри Киплинг обычно никогда не останавливался в пабе, чтобы выпить по пути домой. Он также не был любителем пить в одиночку, но в этот момент чувствовал острую потребность в пинте алкоголя. Нужно было подумать. Нужно было немного пьяного куража, прежде чем рассказать Фрейе чертовски неприятную новость.

Всего одна пинта, а потом он пойдет домой, и все. Черт, ну и денек! А поскольку время недавно перевели на час назад, он ехал в Брайтон в темноте и едва заметил, как слева промелькнула мрачная громада давно закрытого цементного завода.

За последние дни Вайн-коттедж в Стейнинге превратился из мелкой катастрофы в крупную, и теперь Гарри проклинал себя. Если бы только он не пытался сократить время и быстро получить прибыль, всего этого можно было бы избежать. Но сейчас инженер-строитель мрачно сообщил ему, что в результате сноса торцевой стены в доме придется укреплять фундамент. Жильцам посоветовали съехать и остановиться в отеле, пока конструкция не станет безопасной. И Гарри не знал, как объяснить Фрейе, что теперь он в лучшем случае выйдет в ноль по этому проекту, а скорее всего, понесет убытки.

На большой кольцевой развязке, вместо того чтобы повернуть на двухполосную дорогу А27 и быстро добраться домой, он выехал на набережную, направляясь к приятному на вид пабу. Он проезжал мимо десятки раз, но никогда не был внутри. Минуло полшестого вечера, подъездная площадка практически пустовала. Гарри припарковался, вошел внутрь, заказал пинту «Харви» в кувшине, проигнорировав пару зануд, спорящих с хозяином о новом нападающем, за которого «Брайтон-энд-Хов Альбион» заплатил большие деньги, и отнес свой напиток к столику в безлюдном углу.

Когда он сел, зазвонил телефон. Номер был неизвестный, и Гарри колебался, раздумывая, не нажать ли кнопку «Отклонить», но все же ответил на всякий случай: вдруг это потенциальный клиент?

– Алло? – осторожно произнес он и услышал бодрый, сильный мужской голос, показавшийся ему смутно знакомым.

– Мистер Киплинг?

– Да, слушаю.

– Это Барнаби Джексон!

– Да, здравствуйте. – Гарри пытался вспомнить имя и голос.

– Из аукционного дома «Бонхамс», Лондон.

Теперь до него дошло.

– Ах да, здравствуйте.

– Как дела, мистер Киплинг?

– Спасибо, хорошо, – ответил он.

– Как прошел ваш день?

– На самом деле бывало и лучше.

– Жаль это слышать. Скажите, сохранилась ли у вас картина, которую вы нам привозили, – та, что может быть оригиналом Фрагонара?

– Да, сохранилась.

– Удалось ли вам узнать что-нибудь еще о ее происхождении, мистер Киплинг?

– Боюсь, что нет, ничего нового с тех пор, как вы ее видели.

– Ну хорошо, хорошо. Отлично. Мы с коллегами провели небольшое исследование и почти уверены, что картина может быть подлинной. Я звоню вот по какой причине: у нас намечается крупный аукцион произведений искусства периода fête galante, и я подумал, что вам может быть интересно представить там эту работу.

– Серьезно? – сказал Гарри, понизив голос, хотя остальные посетители паба были заняты беседой с хозяином.

– За последние несколько лет это будут самые крупные торги с работами данного периода, и в них примут участие лучшие покупатели со всего мира. Потом довольно долго не будет возможности

– Нет, мы с женой пока ничего другого не планировали, – ответил Гарри, немного оживившись.

Возможно, это было решением его проблем. Главное, чтобы эксперты, с которыми консультировался «Бонхамс», дали положительный отзыв.

А если нет?

Нет – значит нет, хуже им от этого не будет. Не обязательно советоваться с Фрейей, он и так знал, что она скажет: «Продавай!»

– Когда начнется аукцион? – спросил он.

– Двадцать третьего января. Так что у нас достаточно времени, чтобы проверить подлинность и провенанс картины.

«Двадцать третьего января… – подумал Гарри. – Ждать почти три месяца. Наверное, банк поддержит нас до тех пор».

– Не могли бы вы прислать мне по электронной почте ваши соображения насчет стоимости картины, если она окажется подлинной?

– Всенепременно! – заверил Барнаби Джексон.

77. 4 ноября, понедельник

Рой Грейс начал шестичасовой вечерний брифинг, вручив Гленну Брэнсону, сидевшему справа, и Эмме-Джейн Бутвуд – слева – по пачке фотокопий для раздачи. Криминалист Крис Джи очень хотел что-то сказать и всем своим видом выказывал нетерпение, но детектив-суперинтендант подал ему знак обождать.

После того как все сидящие за столом получили копии, Грейс произнес:

– То, что вы видите, – это макет кольца с большим камнем. Мы отправили эксперту-криминалисту из Университетской больницы Ливерпуля, доктору Колину Данктону, изображения схожих порезов, обнаруженных за правым ухом Чарли Портеуса и на виске Арчи Гоффа. Профессору понадобится еще некоторое время, но его первоначальная оценка такова: обе раны имеют достаточно идентичных признаков, чтобы связать их, и он считает, что они, скорее всего, были вызваны контактом с предметом, напоминающим тот, что показан на этом рисунке. Профессор сделал компьютерный макет подобного перстня, и сейчас он перед вами.

– О господи! – воскликнула Эджей. – Кто может носить такое кольцо?

– Тот, кто любит шик, – сказал Брэнсон, – и не прочь повыпендриваться.

– Значит, это не ты, Гленн? – поддразнила она его.

– Ха-ха.

Внимательно изучив изображение, Поттинг взглянул на Велвит Уайльд:

– Оба громилы Пайпера носят кольца с большими камнями, так?

– Один – с красным камнем, другой – с зеленым, – подтвердила она.

– Левый и правый борт. – Поттинг повернулся к Грейсу. – Шеф, я понимаю, что рано делать окончательный вывод, но, если учесть рост и вес, а теперь и эту информацию о кольцах, телохранители Стюарта Пайпера – подходящие кандидатуры сразу по нескольким параметрам.

Грейс усмехнулся:

– Похоже, в особняке Пайпера собралась дружная семейка, и они так уютно устроились вместе. – Он покачал головой. – Я согласен с твоими мыслями, Норман, но не думаю, что у нас есть повод, чтобы вызвать их на допрос. Как я уже сказал, информация из «ауди» дает нам двух человек одинакового роста и веса, но мы не можем сделать из этого вывод, что они близнецы. Многие люди носят кольца с крупным камнем – как мужчины, так и женщины. А ты делаешь предположение, что это кольцо принадлежит мужчине, хотя на данный момент у нас нет веских доказательств.

Крис Джи прервал его – ему давно не терпелось озвучить свои новости.

– Вообще-то, сэр, у меня есть что добавить, и это может оказаться очень полезным.

– Продолжай, Крис, – кивнул Грейс.

Джи поднял лист бумаги, на котором был изображен увеличенный фрагмент отпечатка пальца:

– Я немного поработал с частичным отпечатком, оставленным на ресторанном счете в кошельке Портеуса. Отпечаток был слишком размазан, чтобы провести сравнение, но за несколько лет многое изменилось. Технологии шагнули вперед, и хотя владельца отпечатка все еще невозможно идентифицировать, в лаборатории обнаружили на чеке ДНК. Они работают над этим прямо сейчас.

Все уставились на него в молчаливом ожидании.

Грейс ощутил волнение, которое всегда испытывал, когда подозреваемых брали в кольцо и оно начинало сужаться.

– Когда они получат результат, Крис?

– Надеюсь, в течение следующих сорока восьми часов, сэр.

Грейс повернулся к Александеру.

– Я думаю, Джеку тоже есть что добавить к этому миксу, – сказал он, кивнув в сторону детектива-сержанта.

– Да, сэр, – ответил тот и обратился к присутствующим: – Мне было поручено отслеживать передвижения Арчи Гоффа с момента его освобождения из тюрьмы, что я и сделал с помощью камер наружного видеонаблюдения тюрьмы Льюиса, системы распознавания номерных знаков и сети видеонаблюдения вокруг Брайтона. Утром, когда Гофф вышел на свободу, его подобрал «Ягуар Экс Джей шесть», зарегистрированный – на кого бы вы думали? – на Рикки Шарпа, джентльмена, которого все мы хорошо знаем!

Грейс улыбнулся:

– Отличная работа, Джек.

Александер продолжил:

– Шарп, если предположить, что это он был за рулем своей машины, отвез Гоффа в «Гранд-отель», высадив его там примерно в четверть одиннадцатого утра. В пять минут двенадцатого Гофф снова появился и на том же «ягуаре», предположительно тем же Шарпом, был доставлен в Холлингдин к дому, в котором проживал со своей подругой Изабеллой Рейзебаль. После этого «ягуар» направился обратно в район Саутвик, где живет Шарп.

– А как насчет Гоффа – зарегистрирован ли на него или на подругу автомобиль, который можно отследить? – спросил Грейс.

– Да, сэр, «воксхолл-астра», номер «Альфа Виктор пятьдесят два Юлия Яна Ромео». Машина была, по-видимому, брошена, и ее заметила бдительная леди, выгуливающая своих собак. «Астра» стояла на лесной поляне в полумиле от главного входа в Хоуп-мэнор. Леди обнаружила ее через два дня после того, как Гоффа арестовали за попытку ограбления этого дома. Она заявила в полицию, и представьте – автомобиль оказался зарегистрирован на некоего Арчи Гоффа! Машину проверили, а затем отправили на штрафстоянку в Хикстеде, где ее осмотрели криминалисты, прежде чем передать подруге Гоффа Изабелле Рейзебаль.

– Да здравствуют леди, выгуливающие собак! – воскликнул Экстон. – Раскрыли бы мы без них хоть одно преступление?

– Боже, благослови их! – поддержал его Крис Джи. – Согласен, что без них никуда.

– Я отследил «астру» по системе распознавания номеров, – продолжил Александер. – Ее не фиксировала ни одна камера до следующего дня после освобождения Гоффа из тюрьмы, так что, видимо, она была где-то припаркована. Затем, в течение нескольких дней после его освобождения – у меня есть точные даты и время, – ее дважды засекали камеры рядом с домом Киплинга на Мэки-Кресент. Я предполагаю, что дом Киплинга был его пунктом назначения, но в каждом случае «астру» не засекла больше ни одна камера. Другие места поблизости, которые он мог посетить, – это «Миллер и Картер» и «Элизабетан коттедж тандури».

– Он брал еду навынос, Джек? – поинтересовался Поттинг. – Это ведь в его стиле, не

Александер уткнулся в свои записи и предпочел не реагировать.

– Последняя поездка, которую совершила «астра», перед тем как Арчи Гоффа нашли мертвым, была в центр Брайтона, – сообщил он. – Команда видеонаблюдения в диспетчерской проделала блестящую работу, отобразив путь Гоффа по Лондон-роуд к парковке за торговым центром «Черчилль-сквер» около половины одиннадцатого утра в субботу. Его также засняли две камеры, когда он шел пешком по Лейнс и возвращался на парковку в четверть двенадцатого. Гофф нес полиэтиленовый пакет, но на нем не обнаружилось ни названия магазина, ни логотипа. И это последнее видео, запечатлевшее его живым.

– А как же «астра», Джек? – поинтересовался Грейс.

– Она все еще на парковке, сэр. Служащий нашел ее по нашей просьбе.

Грейс сделал пометку.

– Возможно, именно там его и похитили, – сказал он.

Александер кивнул:

– Это весьма вероятно, сэр.

– Похищен и брошен в машину? – предположил Грейс. – Преступники либо следовали за ним, либо поджидали его. Скорее первое, если только они заранее не договорились о встрече.

– Я попросил «Объединенные парковки» предоставить нам копии со всех камер видеонаблюдения этого паркинга начиная с девяти утра до полудня, чтобы мы могли увидеть автомобили, прибывшие до или вместе с Гоффом и покинувшие парковку вскоре после него, – сказал Александер. – Но есть задержка из-за Общего регламента по защите данных.

– Да что ты, серьезно? – выдохнул Грейс.

– Боюсь, что так, сэр, – нахмурился Александер.

Общий регламент по защите данных, по мнению Роя Грейса, недавно стал еще одним препятствием на пути полиции – это постановление только усложняло борьбу с преступностью.

– То есть им не разрешается предоставлять нам информацию, которая могла бы помочь арестовать убийцу, – сказал Норман Поттинг, – потому что это может нарушить его право на неприкосновенность частной жизни?

– Ладно, давайте все сосредоточимся, – сказал Грейс, восстанавливая порядок. – Джек, сколько времени пройдет, прежде чем «Объединенные парковки» соизволят передать отснятый материал? Скажите им, что ведется расследование крупного преступления, не подпадающее под действие регламента по защите данных.

– Сейчас этот запрос у их юристов, сэр, и те знают, насколько это срочно. Жду от них звонка в любой момент.

– Ладно, давайте подождем, что покажут камеры. – Грейс взглянул на Поттинга, затем на Уайльд. – Как прошла ваша встреча с Дэниелом Хегарти?

Поттинг покосился на Уайльд, которая жестом разрешила ему продолжать.

– Он тот еще старикашка, шеф.

– И шутник, – добавила Уайльд.

Поттинг кивнул:

– Он утверждает, что не знает Арчи Гоффа, хотя лично мне в это трудно поверить, поскольку оба происходят из преступных династий Маулскума и наверняка пересекались в юные годы. Как бы то ни было, он назвал имя, которое может быть очень значимым для нас, – Роберт Килгор.

– Имя, которое вам сообщил Интерпол? Человек, связанный со Стюартом Пайпером и замешанный в международных сделках с произведениями искусства? – спросил Грейс.

– Тот самый, – сказал Поттинг. – Как мне, так и детективу Уайльд было понятно, что Хегарти не является членом фан-клуба Роберта Килгора.

– Что заставило вас так подумать? – поинтересовался Грейс.

– Он без особого пиетета отзывался о Килгоре, сэр, – ответила Уайльд.

Поттинг заглянул в блокнот, лежавший перед ним на столе:

– Возможно, вам и всем присутствующим будет интересно послушать это, сэр. – Он стал зачитывать свои заметки: – «Я не имел дела с Пайпером напрямую, но есть джентльмен, с которым вы, возможно, захотите пообщаться. Он американец, живет здесь, его зовут Роберт Килгор. Мерзкий тип, однако вам, может быть, стоит поговорить с ним». Это были слова Хегарти. Затем Велвит спросила его, где мы можем найти Килгора. – Поттинг продолжил: – «Я полагаю, он работает на мистера Пайпера. Однако был бы признателен, если бы вы не упоминали о том, что я вам это говорил».

– Очень интересно, – сказал Грейс. Он попытался, но не смог сдержать усмешку. – Назовем это полезной информацией на данный момент, Норман, но не легитимным доказательством.

– Честная игра, босс. Следовало заставить его подписаться под моими заметками.

Грейс оглядел свою команду:

– У кого-нибудь еще есть информация? Если нет, собираемся завтра в половине девятого утра. В десять у меня встреча с помощником констебля, чтобы проинформировать ее, а затем пресс-конференция по поводу убийства Арчи Гоффа, так что, пожалуйста, Джек, постарайся добыть записи видеонаблюдения на парковке заблаговременно. Я также надеюсь получить отчет нашего финансового следователя к завтрашнему утру – освободил ее от сегодняшнего брифинга, чтобы она поработала над этим. И мы получим больше информации от доктора Данктона. Всем хорошего вечера.

78. 4 ноября, понедельник

Было семь часов вечера, когда Дэниел Хегарти, тщательно наносивший фальшивые отметки аукционных торгов на оборот картины Лаури, отвлекся на Роки и Рэмбо: псы в сумасшедшем восторге помчались наверх. Через несколько мгновений он услышал голос жены:

– Хорошие, хорошие мальчики! Папа вас покормил или опять забыл?

С угрызениями совести Хегарти понял, насколько был поглощен работой. Он совершенно забыл о том, что собаки привыкли есть в шесть часов вечера.

– Настоящий ублюдок, правда?

– Я это слышал! – парировал Хегарти, спускаясь в гостиную.

– Ты их покормил? – спросила она, подойдя и поцеловав его. Она выглядела изможденной и бледной, что было неудивительно. Отправившись поработать, она попыталась отвлечься от происшедшего и вернуть свое состояние в нормальное русло.

– Как раз собирался это сделать! – соврал он.

– Ага, конечно, – саркастически ответила она.

– Как все прошло? – спросил он.

Она покачала головой, снимая перчатки и шапку с помпоном, а затем скинула пальто:

– Хорошо, что я зашла. Два часа на телефоне, но, кажется, я спасла чью-то жизнь. Ему было семьдесят три, и он всю жизнь прожил с матерью. Она делала для него все – готовила, застилала постель и, вероятно, подтирала задницу. Мать скончалась два месяца назад, и он решил, что не хочет жить без нее. Но прежде чем покончить с собой, он просил моего совета, кому оставить ее имущество, которое было записано на него. Придурку – дальнему кузену, их единственному живому родственнику, или благотворительной организации. Думаю, я убедила его пойти и развлечься, может, отправиться в кругосветный круиз и подумать о том, чтобы оставить деньги на благотворительность после своей смерти.

– Хорошая мысль.

– Так ты вызвал полицию? – спросила она.

Он помедлил, прежде чем ответить.

– Нет.

Натали резко набросилась на него:

– Что?! Кучка головорезов вторглась в наш дом, угрожает нам обоим, нас спасает только присутствие мойщиков окон, и ты не вызвал полицию?

– Позволь мне закончить, – сказал он. – Я собирался это сделать, когда появились двое полицейских.

– И ты рассказал им, что произошло? Что они сказали? Что они сделали? Они собираются

– Мне нужно кое-что тебе объяснить, дорогая, – сказал Хегарти.

– Я слушаю, – ответила она. – И надеюсь, это действительно что-то стоящее.

– Стоящее. Тебе понравится.

Когда он закончил рассказывать ей, Натали покачала головой. Ей это не понравилось. Совсем не понравилось.

79. 4 ноября, понедельник

В глубокой задумчивости Гарри Киплинг сидел в пабе, потягивая свою единственную пинту и совершенно позабыв о времени. А ведь он вовсе не собирался застревать здесь надолго… За последний час паб переполнился посетителями, и в четверть восьмого вечера Гарри наконец написал Фрейе, что едет домой, и поднялся из-за стола.

Двадцать минут спустя он припарковал «вольво» во дворе – Фрейя всегда ставила свой «фиат» так, чтобы между ним и пикапом «тойота-хайлюкс» оставалось свободное место, – и поспешил к входной двери.

Когда он вошел, жена поприветствовала его поцелуем, но выглядела обеспокоенной:

– Ты опоздал, дорогой, я волновалась. Как прошел день?

– Извини, пришлось выпить с инженером-сметчиком Адрианом, чтобы обсудить Вайн-коттедж.

– Ну и как?

Он улыбнулся и кивнул:

– Хорошо. У меня есть интересные новости! А у тебя как, все в порядке?

– Не совсем.

Гарри последовал за ней в кухню и открыл дверцу холодильника:

– Бокал вина?

– Да, большой.

Он открутил крышку южноафриканского шенен блан и щедро наполнил бокал, затем взял банку пива, открыл ее и отнес оба напитка к барной стойке. Супруги уселись на барные стулья, и Гарри спросил:

– Что случилось?

Фрейя подняла телефон и нажала желтый значок приложения «ЛибрЛинк».

– У Тома постоянно высокий уровень глюкозы, оповещение звенело весь день. Я думаю, у него сейчас очередной приступ булимии, – сказала она.

Гарри пожал плечами:

– Дорогая, мы не можем его винить. Бедный парень, все его приятели объедаются сластями, едят всякую нездоровую пищу и пьют сладкие напитки, а ему приходится питаться как монаху.

– Есть масса полезных блюд на выбор, – возразила Фрейя.

Гарри покачал головой:

– Нет, когда твои дружки жуют «Харибо», «Скитлз» или фруктовую пастилу и чипсы, политые кетчупом, альтернативы у тебя нет. Помню, когда я был в его возрасте, то ничего другого не хотел.

– Ты не диабетик первого типа, твоя поджелудочная может справиться со всей этой дрянью. А у Тома – не может. Я позвонила директору, но что с него возьмешь? Говорил, что пытается присматривать за Томом, и утверждал, что в школьной столовой есть здоровая еда. Когда мальчик пришел домой, я подала ему обед с низким содержанием сахара – жареную треску, брокколи и пюре, – а он посмотрел на меня, будто я пытаюсь его отравить. Съел пюре, демонстративно оставил рыбу и брокколи, затем взял «Магнум» из морозилки и поднялся в свою комнату.

– Он просто пытается доказать свою точку зрения.

– Какую точку зрения?

– Что ему надоело быть диабетиком. Что он чувствует, как это несправедливо и как ему не повезло. И знает, что ничего тут не поделаешь.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Бо́льшую часть времени Том чувствует себя довольно хорошо. Но иногда думает: «К черту все это!» Он умный парень, будь к нему немного снисходительна. Со временем он все поймет и примет.

Она с сомнением посмотрела на мужа:

– Сейчас, Гарри. Понять нужно уже сейчас! Диабет поражает конечности. Если Том наплевательски отнесется к этому сегодня, то завтра может быть уже поздно: он рискует потерять пальцы на ногах и вообще может лишиться ног, ослепнуть…

Гарри пожал плечами:

– Я много читал о диабете. Что бы сын сейчас ни делал, это нормально, – пусть не здо́рово, но нормально. Вот перевалит ему за тридцать, тогда придется смотреть за ним в оба.

– Хотелось бы надеяться, что ты прав, – ответила Фрейя, все еще сомневаясь, и сделала глоток вина. – Итак, ты говорил, что у тебя есть интересные новости?

Он улыбнулся:

– Мне позвонил парень из аукционного дома «Бонхамс» Барнаби Джексон, один из тех, кому я возил показывать картину. Он сказал, что в январе ожидаются крупные торги, будут продавать картины этого периода и аукционисты хотели бы выставить и нашу!

– Серьезно?

– Он уточнил: если она является оригиналом. Но предположил, что, даже если не удастся установить подлинность картины до продажи, они могут выставить ее с указанием: «Фрагонар или школа Фрагонара», и выразил уверенность, что она уйдет по цене от двухсот тысяч до семисот пятидесяти тысяч фунтов стерлингов.

– Серьезно?

– О да.

– И ты забудешь о своих планах найти остальные три картины Фрагонара из серии «Времена года»? – спросила Фрейя.

– Если ты против, то да.

– Ну ты же знаешь, мы уже обсуждали это много раз. Мне не интересны миллионы, как бы ни было приятно ощущать себя богачами. Давай сейчас получим то, что сможем, и с удовольствием воспользуемся этими деньгами, ладно?

– Правильно! – согласился Гарри. – Завтра я отвезу картину в «Бонхамс», и они заберут ее на хранение. – Он открыл календарь в телефоне.

– Хорошо, – сказала она. – Я знаю, что в этом месте в Уэртинге все должно быть в порядке, но периодически эти склады грабят или жгут.

– А аукционные дома никогда не грабят и не жгут? – спросил Гарри, улыбаясь.

– Наверное, сейчас я просто нервничаю по любому поводу.

– Вот черт! – произнес он.

– Что?

– Я забыл, что завтра играю в гольф, – будет благотворительный матч для хосписа «Мартлетс». Ладно, отвезу картину в среду или, может, в четверг, спешить некуда.

– Чем раньше мы решим проблему, тем меньше поводов для беспокойства.

– Ну, думаю, нам и сейчас не о чем беспокоиться, дорогая, верно?

Она пожала плечами.

80. 5 ноября, вторник

В конференц-зале с половины девятого утра будто бы потрескивали электрические разряды – здесь начался брифинг по операции «Дикобраз». Общее волнение было вполне объяснимо: все уже предвкушали момент, когда кольцо вокруг подозреваемых замкнется. Рою Грейсу показалось, что почти каждому участнику следственной группы не терпится поделиться срочной информацией. Он начал с Поттинга, который махал рукой, как сигнальщик в аэропорту.

– Норман?

– Шеф, вчера вечером я встретился с Рикки Шарпом и предложил ему пятьсот фунтов, которые вы санкционировали. Он подтвердил, что забрал Гоффа из тюрьмы, однако уверял, что просто оказал услугу старому приятелю. Я сказал ему, что мне нужна дополнительная информация, если он желает получить деньги. После небольшого колебания Шарп их взял. Он сообщил, что гараж, в котором «Ауди А-шесть» был припаркован на несколько дней, арендовал джентльмен по имени Росс Бригс.

– Он дал вам его описание?

– Да, шеф, несколько неохотно. Сказал, тот качок говорит с лондонским акцентом и, что мне больше всего понравилось, носит перстень с изумрудом, а камешек, по словам Шарпа, размером с

– Брат-близнец того, у которого было кольцо с красным камнем? – спросил Грейс.

– Я не отставал от него, и он сказал, что имел дело только с Россом Бригсом, понятия не имеет, есть ли у того брат, и не хочет это выяснять.

– Он говорил еще о чем-нибудь?

– Да нет, кроме того, что посоветовал мне отвалить подальше…

Джон Экстон разразился смехом.

– Но я думаю, он знает больше, чем говорит, шеф, – добавил Поттинг.

– Пока что сведений более чем достаточно, чтобы мы могли работать дальше. Отлично, Норман, – произнес Грейс и углубился в свои записи.

От этого занятия его оторвала Эмили Денайер, эксперт по финансовым расследованиям.

– Сэр, – сказала она, – у меня есть информация о некоем Морисе Бригсе, и, по-моему, важная.

– Расскажи нам, Эмили, – предложил Грейс.

Она подняла пачку распечаток:

– Здесь копии последних налоговых деклараций Стюарта Пайпера и его компании, единственным акционером которой является он сам, «Арт рекавери Ю Кей лимитед»». Среди сотрудников компании значатся Морис и Росс Бригсы.

– Близнецы? – хмыкнул Поттинг. – Правый и левый борт?

– Может быть, – ответил Грейс и повернулся к Денайер. – Хорошая работа, Эмили, – сказал он, затем кивнул детективу-сержанту Александеру – тот поднял руку и смотрел на шефа немного сонно. – Да, Джек?

– Сэр, вчера поздно вечером мне наконец-то предоставили видео с парковки, и я просматривал их всю ночь. Я видел все машины, которые прибывали и уезжали с парковки в течение часа после того, как Арчи Гофф въехал туда на своей «астре». Есть одна машина, которая кажется мне значимой. Гелендваген, номер Джи Ю пятьдесят семь Ай Пи Эн. Она подъехала через четыре минуты после «астры» Арчи Гоффа и уехала через двадцать пять минут после того, как камеры последний раз зафиксировали Гоффа в Лейнс.

– Совпадение, Джек? – вмешался Поттинг.

Александер бросил на прервавшего его детектива-сержанта раздраженный взгляд.

– Не тогда, когда проверяешь номер и оказывается, что автомобиль зарегистрирован на компанию Стюарта Пайпера, Норман, – процедил он с явным удовлетворением.

– Молодец, Джек, – похвалил Грейс. – Значит, не все дороги ведут в Рим. Некоторые, похоже, ведут к этому Стюарту Пайперу.

– Нам следует арестовать его, как думаешь, босс? – сказал Брэнсон.

– По какому обвинению? – поднял брови Грейс.

– Заговор с целью убийства? – рискнул предположить Брэнсон.

Детектив-суперинтендант покачал головой:

– Мы кое-что накопили, но я не думаю, что у нас достаточно доказательств, чтобы убедить Королевскую прокурорскую службу возбудить уголовное дело. Доказательства против Пайпера и двух братьев Бригс выглядят серьезно, но – извините за каламбур – тут есть нечто большее[66]. У меня ощущение, что эти близнецы могут быть не более чем пешками Пайпера. Все доказательства против этих троих на данный момент являются косвенными. – Он повернулся к Брэнсону. – Гленн, что тебе известно о французских художниках периода fête galante?

– Я разбираюсь в этом примерно так же, как в технологии водородных топливных элементов, босс.

Грейс улыбнулся:

– У тебя час, чтобы изучить этот период, а потом мы нанесем визит Стюарту Пайперу и дружески побеседуем с ним.

– Я вам говорил, что в школе провалил экзамен по искусству? – спросил Брэнсон.

– Теперь у тебя есть шанс исправиться.

81. 5 ноября, вторник

Гленн вел машину, а Рой Грейс молча сидел на пассажирском сиденье «форда-фокус» и, как всегда, задавался вопросом: почему он снова позволил своему другу сесть за руль?

– Как штудирование fête galante?

– Довольно успешно. Жан-Антуан Ватто, Жан-Батист Патер, Жан-Франсуа де Труа, Жан-Оноре Фрагонар, Никола Ланкре, Пьер-Антуан Кийяр.

Произнесенные имена возымели эффект, на который рассчитывал Грейс, – Гленн снизил скорость. Через несколько минут, к облегчению Роя и скорее вопреки, чем благодаря водительскому таланту Брэнсона, они подъехали к шикарным кованым воротам. На стене висела скромная табличка с золотыми буквами на черном фоне: «Бьюлей-парк».

Гленн опустил стекло, нажал кнопку на панели управления и как можно более подробно ответил на вызов бестелесного голоса в интеркоме. Ворота открылись, и машина поехала по длинной аллее платанов с невероятно зелеными газонами с обеих сторон.

– Как думаешь, трава покрашена, босс? – спросил Брэнсон, продолжая вести машину с умеренной скоростью.

– Раскрашена вручную, – усмехнулся Грейс. – Каждая травинка.

Затем он увидел в зеркале солнцезащитного козырька, что за ними следует эскорт. Матово-черный «мерседес». Брэнсон тоже его заметил.

– Стой! – приказал Грейс.

Брэнсон подчинился, поспешно нажав на тормоз, и «форд» резко остановился. Позади завизжали шины «мерседеса».

Суперинтендант отстегнул ремень безопасности, вышел из машины и зашагал к внедорожнику. Когда Грейс приблизился, стекло со стороны водительского места опустилось, и он увидел бритоголового крепыша в черном и в дурацких темных очках, а рядом с ним – молодчика поменьше ростом и потолще.

– Чем могу помочь, ребята? – игриво поинтересовался Грейс. – Вы что, заблудились? Поэтому вы за нами следите?

– Двигайтесь дальше, – угрюмо буркнул громила за рулем.

Грейс достал свое удостоверение и поднес к его глазам на расстояние в несколько дюймов:

– Вы умеете читать по-английски?

– Я умею читать по-английски.

– Хорошо. А теперь вот в чем дело. Перестаньте за мной следить, или я начну следить за вами двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Вы даже в туалет не сможете сходить без слежки. Понимаете?

Тот мрачно кивнул.

Улыбнувшись, Грейс пояснил:

– Мне не нравится, когда за мной следят, понимаете? Поэтому разворачивайтесь и проваливайте. И я даю вам всего шестьдесят секунд, чтобы сделать это, прежде чем я арестую вас за угрозу полицейскому. Что-то не понятно?

Не отвечая, водитель начал сдавать назад, ища место между деревьями для разворота. Грейс забрался обратно в «форд».

– Респект! – сказал Брэнсон.

Грейс ухмыльнулся:

– Поехали, Макдуф[67].

Вскоре огромный особняк Пайпера показался на дальней стороне кольцевой подъездной дороги, огибающей декоративное озеро, по которому с величайшей элегантностью скользила пара черных лебедей. У входной двери был припаркован бирюзовый кабриолет «роллс-ройс».

– Как думаешь, кто-то мог бы приобрести такое место за честно заработанные деньги? – спросил Брэнсон, широко открыв глаза, и подрулил к «роллс-ройсу» сзади.

На его номерном знаке значилась комбинация букв и цифр, расположенных недопустимо близко друг к другу. Они складывались в слово «ARTMAN»[68].

– Пара рок-звезд и техномагнатов, – предположил Грейс. – Или наследство от предка.

– Ни то ни другое, насколько нам известно о Стюарте Пайпере, – сказал Брэнсон. – Должно быть, в искусстве много денег.

Они поднялись по ступенькам к внушительной белой входной двери. Когда они приблизились к ней почти вплотную, ее открыл здоровяк, весь в черном, со спиральным наушником и с большим изумрудным кольцом на правой руке. Его лицо было таким враждебным, что хотелось без лишних слов разбить его вдребезги.

– Мистер Пайпер никого не

– Ну, – произнес Грейс с любезной улыбкой, показывая свое удостоверение, – я думаю, с его стороны было бы разумно сделать для нас исключение. – Затем он бросил нарочито внимательный взгляд на руку мужчины. – Красивое кольцо.

Тем временем в коридоре появилась фигура мужчины, похожего на первого охранника как две капли воды. На руке двойника сверкнул рубин.

– Мой коллега отведет вас к мистеру Пайперу, – сказал телохранитель с изумрудом.

– Коллега? – уточнил Грейс. – Или брат?

Ответа он не получил.

Двое детективов последовали за близнецом с рубиновым кольцом по коридору, обшитому дубовыми панелями. На обеих стенах висели картины в рамах – явно старые и, вероятно, ценные, подумал Грейс.

– Господи, это напоминает мне дома Национального фонда, которые так любила посещать Ари, – вздохнул Брэнсон, вспомнив о бывшей жене, и стал разглядывать полотна и мраморные бюсты в нишах.

Грейс кивнул:

– Представляешь себя живущим в таком месте?

Брэнсон покачал головой:

– Думаю, тут счет за отопление больше, чем моя годовая зарплата. А ты – представляешь?

Грейс тоже покачал головой:

– Нет, я бы не хотел тратить все выходные на стрижку газонов.

Перед ними открылись двойные двери, и «рубиновый перстень» провел полицейских в похожую на пещеру комнату с куполообразным потолком. Худощавый мужчина лет шестидесяти, с бесстрастным лицом, безукоризненно одетый, сидел за великолепным столом, а по бокам от него неподвижно восседали далматинцы. Ни одна из собак не отреагировала на появление Грейса и Брэнсона.

Пайпер встал, его глаза были холодными, лицо – жестким. «Он уверенно себя чувствует в такой величественной обстановке», – подумал Грейс, когда хозяин обратился к ним:

– Да, джентльмены, что я могу для вас сделать?

– Стюарт Пайпер?

– Совершенно верно.

Грейс протянул свое удостоверение:

– Я детектив-суперинтендант Грейс, а это мой коллега – детектив-инспектор Брэнсон из отдела по расследованию особо тяжких преступлений в Суррее и Суссексе.

Пайпер указал на два стула перед своим столом:

– Присаживайтесь, офицеры – или, должен я сказать,детективы? – Его лицо ничего не выражало. – Итак, у меня повышение, а?

– Повышение?

Отсутствие эмоций и мимики на лице Пайпера раздражало Грейса. Ему редко приходилось встречать людей, по глазам которых было трудно читать, и Пайпер как раз относился к этому типу.

– Конечно. – Теперь в голосе Пайпера звучали нотки юмора, но на лице не отразилось ни тени улыбки. – Пару недель назад меня посетили скромные детектив-сержант и детектив-констебль. Теперь явились детектив-суперинтендант и детектив-инспектор. Я бы назвал это повышением. Как в самолете, когда ты поворачиваешь налево, вместо того чтобы ютиться в экономклассе, правда?

Пайпер не был похож на человека, который когда-либо мог «ютиться в экономклассе», подумал Грейс, но не стал уточнять.

– Наши коллеги приходили узнать, не было ли у вас деловых отношений с покойным арт-дилером Чарли Портеусом, – сказал он. – Вы пояснили, что нет. Вы также сказали, что понятия не имеете, почему у одного из лиц, которые, как мы считаем, могут быть связаны с убийством Портеуса в октябре две тысячи пятнадцатого года, был ваш номер телефона.

Пайпер устремил холодный взор сначала на Грейса, потом на Брэнсона:

– Ну, приятно сознавать, что у вас, детективов, такая сплоченная команда. Хотите ли вы рассказать что-нибудь еще из того, о чем мне уже известно, или просто решили прокатиться по живописной сельской местности ради развлечения, с целью просадить деньги налогоплательщиков, вместо того чтобы выполнять работу, за которую мы вам платим, – ловить преступников?

Грейс, взглянув на Брэнсона, понял, что тот возмущен высокомерием Пайпера не меньше его самого, и перешел к делу:

– Мистер Пайпер, у вас на службе состоят близнецы Росс и Морис Бригс. Верно?

– А это здесь при чем, офицер… простите,детектив-суперинтендант?

– На самом деле, вопрос не праздный, мистер Пайпер. Автомобиль «Ауди А-шесть», связанный с убийством мистера Портеуса, также имеет отношение к вашим сотрудникам.

– И что?

– Вы сообщили нашим коллегам, детективу-сержанту Поттингу и детективу-констеблю Уайльд, что ничего не знаете о Чарли Портеусе, владельце художественной галереи на Дьюк-стрит, и никогда не имели с ним никаких дел.

– Правильно.

– Скажите, вы не жалуетесь на память? Я знаю, что в тысяча девятьсот семьдесят девятом году в вашей жизни произошел крайне неприятный инцидент: вы подверглись жестокому нападению и получили множественные травмы головы. Впоследствии у вас никогда не было проблем с памятью?

– У меня отличная память, – ответил он без обиняков. – Почти фотографическая, если хотите знать.

– В таком случае я удивлен, что вы забыли об этом. – Грейс вытащил из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, положил на стол, развернул, разгладил и передал Пайперу.

Тот взял листок в руки и бесстрастно на него уставился.

– Я полагаю, что у вас где-то есть оригинал, для сохранности, в целях страховки? – спросил Грейс.

– Это квитанция из галереи «Портеус файн артс» от пятнадцатого мая две тысячи четырнадцатого года за два эскиза Кийяра, – подсказал Гленн Брэнсон.

– Не такое уж давнее событие, чтобы его напрочь забыть, – добавил Грейс. – Особенно если память фотографическая.

Он подумал, что надо отдать должное Пайперу, – тот блестяще держал потенциальный удар.

– О, вы про эти… честно говоря, совершенно незначительные покупки, можно сказать, мимолетные.

– Вы заплатили по сто пятьдесят тысяч фунтов за две незначительные вещицы? – поинтересовался Брэнсон.

Коллекционер пригвоздил Гленна взглядом. «Глаза как будто стеклянные», – мысленно ужаснулся тот и поежился. Даже загнанный в угол, Пайпер источал холод.

– Детектив-инспектор, – сказал он, – стоимость произведений искусства, которые я покупаю, в основном исчисляется миллионами фунтов. Вы видели часть моей коллекции на стенах, когда шли по коридору. – Он широким жестом обвел комнату. – Здесь вы можете увидеть больше. Я редко плачу́ меньше пяти миллионов за работу, и львиная доля моих приобретений по цене превышает двадцать миллионов. Вам придется извинить меня за небольшую оплошность – эту пару незначительных набросков купил мой коллега.

– Мистер Роберт Килгор? – спросил Грейс.

– Вы оба подготовились к беседе, я не ошибаюсь? Позвольте мне кое-что объяснить. Роберт Килгор ищет для меня произведения искусства периода fête galante – я интересуюсь им более всего, – и на это выделяется бюджет, причем на покупку меньше определенной суммы мое одобрение не требуется. – Он взглянул на квитанцию. – Стоимость этих двух эскизов существенно ниже. Если ваш вопрос касается их, вам лучше поговорить с Килгором.

– Можете ли вы дать нам его контактные данные? – пропел Брэнсон.

– Да ну! – воскликнул Пайпер. – Вы хотите сказать, что у меня есть что-то, чего вы не знаете? Лучшие детективы – двое лучших в Суссексе! – потратили столько времени, проделав весь этот путь ради телефонного номера?

Его губы на миг приоткрылись, обнажив зубы с винирами. То ли улыбка, то ли оскал, подумал Грейс.

– Спасибо, мистер Пайпер. – Он встал, следом за ним поднялся Брэнсон. – Вы нам очень помогли.

– Обращайтесь в любое время, детективы. Я большой поклонник полиции, вы знаете. Если вам когда-нибудь понадобится пожертвование в благотворительный фонд полиции Суссекса, просто позвоните.

– Мы будем иметь это в виду, – кивнул Грейс.

– Очень великодушно с вашей стороны, – добавил Брэнсон.

– Я – само великодушие, – ответил Пайпер.

82. 5 ноября, вторник

На экране видеонаблюдения в правом верхнем углу компьютерного монитора Пайпер следил за удаляющимся серебристым «фордом-фокус». Ворота открылись. Машина выехала на дорогу и повернула направо. Ворота тут же начали закрываться.

Детективы уехали, но его томило тревожное предчувствие, что это ненадолго. Сейчас было 11:35. Он поднял трубку внутреннего телефона и нажал кнопку:

– Бобби, позвони-ка Гарри Киплингу на мобильный и узнай, где он. Представься потенциальным клиентом, объясни, что тебе срочно нужна смета на работу, большой заказ, – придумай что-нибудь, заинтересуй его. Узнай о его передвижениях, во сколько он будет дома вечером, скажи, что тебе его настоятельно рекомендовали, но сейчас ты занят по горло, а решение не терпит отлагательств, поэтому нельзя ли заскочить к нему домой попозже, иначе времени просто не выкроить, бла-бла-бла. Короче, договорись о встрече у него дома сегодня вечером – понимаешь, о чем я говорю?

– Да, сэр.

– Тогда тащи свою задницу сюда вместе с ребятами.

Пайпер положил трубку и снова уставился на монитор. На закрытые ворота. Затем побарабанил аккуратными ногтями по столу, выстукивая монотонную дробь, как делал всегда в минуты волнения. Надеясь, что он, черт возьми, еще не опоздал.

83. 5 ноября, вторник

Обычно, если Гарри выдавал блестящую игру в гольф на первых девяти лунках, то на последней девятке все неизменно шло наперекосяк. Но не в этот раз, черт возьми! В сегодняшнем благотворительном командном матче в формате «четыре мяча» он сохранял концентрацию, сделав два бёрди, а также поборовшись за звание «ближе всех к флажку» на семнадцатой лунке.

Теперь, сидя в столовой гольф-клуба «Дайк» в окружении своих приятелей, он чувствовал себя сытым после приличного и плотного позднего ланча с жареной свининой и ежевично-яблочным крамблом. Гарри все еще был на пике волнения по поводу потенциальной продажи на аукционе «Бонхамса» и по секрету поведал о возможной стоимости картины своим товарищам по команде, которые, казалось, были искренне рады за него. Вот удача!

Он потягивал крепкий кофе, когда Боб Сэнсом и Роджер Мур, организаторы мероприятия, встали и направились к столу, уставленному трофеями, чтобы начать вручение призов. Вдруг Гарри почувствовал, как телефон, находящийся в беззвучном режиме, завибрировал в кармане. Он вытащил его и увидел, что звонит Фрейя.

Гарри принял вызов и отошел в сторонку.

– Как дела сегодня? – спросила она.

Краем уха он услышал, как Боб Сэнсом объявил, что им удалось собрать более двадцати пяти тысяч фунтов стерлингов для хосписа «Мартлетс».

– Блестяще! – ответил Гарри. – Мы набрали сорок два очка, что дает нам действительно хорошие шансы на приз, и могли бы даже выиграть!

– Отлично! – В ее голосе звучала искренняя радость.

– А я, возможно, оказался ближе всего к флажку на семнадцатой лунке – это приз в двести фунтов!

– Фантастика! – Последовала короткая пауза, и она спросила: – Как думаешь, во сколько ты будешь дома?

Он посмотрел на часы. Было всего пять вечера.

– Не поздно. А что, дорогая?

– Тебе звонили по поводу работы – похоже, весьма перспективной и прибыльной. Речь о новостройке в Хенфилде. Джентльмен сообщил, что его подвели строители, которых он хотел нанять, и что ему настоятельно рекомендовали твою фирму. Но ему нужно срочно встретиться с тобой сегодня, если ты заинтересован в заказе.

– Неужели это не может подождать до завтра?

– Я думала, ты первым делом собираешься ехать в Лондон, чтобы отвезти картину в «Бонхамс». Сказала ему, что завтра у тебя не получится, а он ответил, что не может ждать до четверга.

– Как его зовут?

– Майк Элкингтон – по выговору похож на американца.

– Мне это имя ни о чем не говорит.

– Он был очень обаятелен – я думаю, тебе стоит увидеться с ним сегодня вечером, у вас давно не было приличной новостройки, и он сказал, что не будет устраивать тендер, если вы сойдетесь в цене. Так во сколько ты будешь дома?

Гарри снова уловил, как Боб Сэнсом объявил победителей в номинации «Ближайший к флажку» на тринадцатой лунке, и он очень не хотел пропустить следующее объявление. Решив дать себе фору, он пообещал:

– Постараюсь приехать к семи.

– Ну тогда я перезвоню мистеру Элкингтону, пусть подъедет.

– Люблю тебя, – сказал Гарри.

– Люблю моего чемпиона!

Закончив разговор, Гарри сел, но через пару секунд ему пришлось подняться: он получил приз в размере двухсот фунтов как самый близкий к лунке игрок. А спустя всего несколько минут ему и троим его товарищам по команде были вручены конверты с подарочными купонами по двести пятьдесят фунтов на покупку в специализированном спортивном магазине, а также модные зонты для гольфа.

Какой результат! А по возвращении домой он будет еще весомее, если удача опять улыбнется Гарри. Оставалось надеяться, что мистер Элкингтон не намерен слишком торговаться и согласится достойно оплатить работу надежного и качественного застройщика.

84. 5 ноября, вторник

Гарри слегка задержался в гольф-клубе, но наконец распрощался со всеми и вышел на улицу в приподнятом настроении. Завтра он заберет картину со склада в Уэртинге и передаст ее на хранение в «Бонхамс». А потом будет сидеть и ждать январского аукциона. Может быть – ну есть ведь такой шанс, – если им действительно повезет и картина уйдет как оригинал Фрагонара, они смогут заработать на продаже столько денег, что он вообще забудет о строительном бизнесе. Нормально устроит Тома, купит квартиру на Коста-дель-Соль, плюнет на все эти крысиные бега и заживет прекрасной жизнью с Фрейей. Теперь он бросил бы свой бизнес со всеми проблемами Вайн-коттеджа в мгновение ока.

По всему городу до самого горизонта взлетали в темное небо фейерверки, следом доносились хлопки далеких залпов. Вздрагивая от холода, Гарри поспешил по дороге к автостоянке, положил свои сумки с клюшками и одеждой для гольфа в багажник «вольво», затем сел в машину, закрыл дверцу и тут же завел двигатель, чтобы включить обогреватель.

Прежде чем тронуться с места, он погуглил Майка Элкингтона, затем поискал Майкла Элкингтона в контактах телефона. Пару раз совпали имя или фамилия,

Он немного опаздывал, однако все равно тщательно соблюдал скоростной режим. И это была хорошая идея, хотя, несмотря на празднование Ночи костров[69], на дорогах было тихо. Том уже побывал на большой вечеринке с фейерверками в доме школьного друга в субботу, благоразумно устроенной так, чтобы не прерывать учебу в течение недели.

На Мэки-Кресент Гарри сунул в рот мятную жвачку, чтобы освежить дыхание перед встречей с потенциальным клиентом. Подъезжая к дому, он увидел на улице шикарную «теслу». Наверное, машина мистера Элкингтона, предположил он, выруливая на подъездную дорожку и паркуясь, как обычно, между «фиатом» и своим рабочим грузовиком.

Он взглянул на часы – 19:25. Ладно, чуть припозднился, но жена наверняка успела очаровать клиента. Решив пока оставить спортивный комплект в машине, Гарри в солнечном настроении направился к входной двери. Чемпион возвращается домой, где его встречают как героя!

За дверью терся Джинкс, и не сказать, чтобы он приветствовал хозяина. Кот выгнул спину и, когда Гарри наклонился, чтобы погладить его, рванул прочь, словно выпущенный из торпедного аппарата. Слева была открыта дверь в гостиную, и Гарри предположил, что Фрейя с мистером Элкингтоном находятся там.

Он придирчиво осмотрел себя в зеркале у вешалки, поправил фирменный галстук гольф-клуба «Дайк», пригладил волосы, откинув назад упавшие на лицо прядки, затем, спохватившись, метнулся в кухню и бросил жвачку в мусорное ведро. Телевизор, как обычно, работал, показывали ситком. Фрейя никогда не выключала телевизор в кухне, когда была дома, даже если уходила в другую комнату.

Он вернулся в прихожую. Еще раз взглянул на себя в зеркало – да, галстук в порядке, – выпрямил спину и, заранее изобразив приветливую улыбку, прошел в гостиную, чтобы встретиться с потенциальным клиентом.

В следующую минуту ему показалось, что он ступил на замерзшее озеро и под ним трескается лед.

85. 5 ноября, вторник

Прежде чем Гарри Киплинг успел осмыслить представшую перед ним в гостиной сюрреалистическую картину, его схватили за руки и резко выкрутили их за спину. Испуганный и сбитый с толку, он уставился на трех незнакомцев в капюшонах. На каждом была черная балаклава, черный комбинезон того типа, что надевают криминалисты перед выездом на место преступления, и синие латексные перчатки.

Двое здоровенных громил встали по обе стороны от Гарри. Он почувствовал, как его руки туго стягивают сзади и путы врезаются в запястья, после чего его силой усадили на стул.

Фрейя, с заклеенным серой лентой ртом и связанными за спиной руками, сидела на диване. Гарри видел ужас в ее глазах. Она отчаянно пыталась подать ему какой-то сигнал, но он не сумел ее понять. Том находился на противоположном диване, его руки были также связаны за спиной. Правый рукав его толстовки был закатан до плеча, открывая датчик для мониторинга диабета. На журнальном столике стоял большой поднос с пончиками: карамельными, шоколадными, с джемом и в сахарной глазури. Тут же лежала темно-синяя ручка. Инсулиновая ручка Тома. А рядом – телефон Фрейи в узнаваемом красном чехле.

Превозмогая страх и смятение, хлынувшие водоворотом, Гарри выпалил:

– Кто вы, черт возьми, такой? Чего вы хотите?

Высокий худой мужчина, глаза, ноздри и рот которого виднелись через прорези в балаклаве, стоял у дивана, где сидел Том.

– Добро пожаловать на нашу маленькую вечеринку, мистер Киплинг, – без тени юмора произнес незваный гость. В его голосе слышался акцент южных штатов. – Мне очень жаль, если вы проголодались после игры в гольф, но, боюсь, все это предназначено для вашего мальчика. Он растет. Возможно, понадобится, чтобы он съел одну или две штуки, чтобы поддержать уровень сахара в крови.

– Эти «штуки» токсичны для Тома! – в ярости крикнул Гарри. – Что, черт возьми, вы делаете?

– О, я точно знаю, что делаю, мистер Киплинг, – сказал худой американец. – Видите ли, я тоже диабетик, как и ваш сын, – солгал он, похлопывая себя по левой руке. – У меня такой же пластырь «Либр», как у него. Отличная технология, а? До открытия инсулина в тысяча девятьсот двадцать первом году продолжительность жизни диабетика первого типа составляла от трех до пяти лет. – Он взял ручку со стола. – Конечно, я уверен, что вы и миссис Киплинг об этом знаете, верно? – Он демонстративно снял колпачок с ручки, обнажив иглу, и покрутил индикатор, сделав несколько щелчков. Поднял ручку и, нажав на поршень, выпустил в воздух небольшую струю прозрачной, кисловато пахнущей жидкости. – Избыток инсулина бывает так же смертелен для диабетика, как и недостаток. – Он улыбнулся. – Полагаю, вы тоже это знаете, да?

– Нам не нужен этот хренов урок химии, – процедил Гарри в бессильной ярости, пытаясь освободить руки. Ему отчаянно хотелось защитить семью, но в данный момент он ничего не мог сделать.

Американец медленно кивнул:

– О, а я думаю, нужен, мистер Киплинг. Видите ли, я уже ввел вашему парню очень большую дозу инсулина, гораздо больше, чем ему требуется. Чтобы уравновесить это, он должен есть, причем продукты с очень высоким содержанием сахара. Пончики идеально подходят. Но вот в чем дело, мистер Киплинг, – я дам Тому одно из этих спасительных лакомств лишь после того, как получу кое-что от вас.

Гарри увидел отчаянный взгляд Тома. Мгновение спустя американец отложил ручку и взял смартфон в красном чехле. Он ввел код – как предположил Гарри, это был код Фрейи, – нажал желтый значок приложения, который Гарри мгновенно узнал, и поднес верхнюю часть телефона к круглому пластырю «Либр» на руке Тома. Телефон издал короткую трель. Затем американец подошел к Фрейе и подержал экран перед ее глазами.

– Видите показания?

Затем он показал его Гарри.

На экране черным шрифтом на зеленой полосе значилась цифра 5. Над цифрой была надпись: «ГЛЮКОЗА В НОРМЕ». Рядом черная стрелка указывала вниз. Гарри понимал, что это зловещий признак. Когда Тому впервые поставили диагноз «диабет первого типа», Гарри задался целью узнать все, что можно, об этой болезни. И прежде всего, выяснил главное: безопасный диапазон уровня сахара в крови, согласно британской системе калибровки, составляет 4–9 ммоль/л. Цифра 5 была приемлемой, но уже на нижнем пределе. А стрелка, направленная вниз, говорила, что уровень сахара у Тома падает.

– Я вижу, что показывает телефон. К чему вы клоните, кем бы вы, черт возьми, ни были?!

– Я хочу сказать, мистер Киплинг, что

Гарри не нужно было ничего считать. Сколько инсулина этот ублюдок вколол Тому? Киплинг почувствовал, как по спине пробежал холодок, и воинственно уставился на американца:

– Зачем вы это делаете? Вам что-то нужно? Какого черта вам нужно? Чего вы хотите? – Он попытался встать, но его тут же толкнули обратно.

Килгор ткнул инсулиновой ручкой в копию Фрагонара на стене:

– Я думаю, вы точно знаете, чего я хочу, мистер Киплинг.

– Это? – скривился Гарри. – Вы это хотите? Будьте как дома, берите хренову картину. Она ваша! Просто оставьте меня и мою семью в покое, пожалуйста.

Он был близок к тому, чтобы заплакать от отчаяния и страха за сына. Бросил взгляд на Фрейю, ощущая себя совершенно бесполезным. Ему казалось, что его сердце вот-вот выскочит из груди.

– Проблема вот в чем, мистер Киплинг, – тихо и невозмутимо продолжил Килгор. – Вы должны понимать, что нам нужна не эта картина, хотя спасибо за предложение, мы, возможно, возьмем и ее, чтобы избежать путаницы. Мы пришли за оригиналом. Мой босс некоторое время назад сделал вам очень щедрое предложение, а вы его отвергли. Боюсь, моему боссу не нравится, когда его предложениями пренебрегают.

– Пятьдесят тысяч фунтов, верно? – спросил Гарри, сообразив, в чем дело.

Он затравленно посмотрел на жену и сына. Фрейя пыталась что-то сказать, но смогла только промычать.

– Хорошо, я принимаю предложение, – закивал Гарри. – Договорились?

– Мой босс не ведет переговоров и не любит отказов. Боюсь, мы зашли слишком далеко, мистер Киплинг.

Килгор направился к Тому и снова проверил уровень сахара в его крови с помощью приложения. Затем повернул смартфон к Гарри.

Теперь на экране была цифра 4, фон изменился на желтый, а надпись гласила: «УРОВЕНЬ ГЛЮКОЗЫ СНИЖАЕТСЯ». Стрелка по-прежнему указывала вниз.

Понятно, что имел в виду их мучитель. Гарри находился дома не более пяти минут, и если американец говорил правду, то всего за двадцать пять минут уровень сахара у Тома упал с десяти до пяти. При таком темпе…

Прежде чем Гарри успел открыть рот, американец показал расшифровку Фрейе, и та издала сдавленный стон отчаяния.

Затем Килгор положил телефон на журнальный столик и широко развел руками.

– Конечно, у этой проблемы есть очень простое решение. Все, что вам нужно сделать, – это передать мне оригинал «Лета» Фрагонара, и мы уйдем отсюда. Можно ли выразиться яснее?

Гарри снова взглянул на Фрейю, которая энергично кивала. «Да, да, да, сделай это!» – говорили ее глаза.

Затем он посмотрел на Тома. На своего прекрасного сына, который уже явно был не в себе. Отстраненный вид. Капли пота на лбу. Мелкая дрожь сотрясала его, казалось, каждые несколько секунд. Нужно было что-то делать, причем быстро. К черту картину, она обошлась им всего в двадцать фунтов! Ее стоимость при продаже могла изменить жизнь Киплингов, но это больше не имело значения, и раз этому не суждено случиться – пусть, ведь нет ничего важнее семьи. Все было в порядке, пока они не купили это исчадие ада, все были счастливы. Гори оно синим пламенем!

– Можете забрать проклятую картину, – сказал он.

Не обращая на него внимания, американец взял карамельный пончик и протянул его Тому, но недостаточно близко, чтобы тот мог откусить. Будто насмехаясь. Том становился все бледнее.

– Не хочешь ли ты съесть это прямо сейчас, мальчик? – спросил Килгор, при этом его голос был теплым и дружелюбным.

Гарри ненавидел этого человека – если бы его руки были свободны, он бы вцепился ему в лицо! Однако ему оставалось лишь одно – беспомощно наблюдать, как издеваются над его сыном.

Том, побледнев и весь дрожа, умоляюще кивнул.

– Давайте еще раз проверим сахар, хорошо? – спросил Килгор, теперь уже покровительственно, и положил пончик обратно.

Он снова включил приложение, поднес телефон к руке Тома, затем показал экран Фрейе и Гарри.

Цифра 3. Надпись на желтой полосе сохранялась: «УРОВЕНЬ ГЛЮКОЗЫ СНИЖАЕТСЯ». Стрелка по-прежнему указывала вниз.

Килгор присел на корточки, затем через журнальный столик наклонился к Тому, приблизив к нему свое лицо в маске на расстояние в несколько дюймов. На лбу мальчика выступила липкая испарина, он выглядел дезориентированным и заторможенным. Килгор взял тот же пончик и протянул ему еще раз:

– Я думаю, тебе лучше откусить кусочек, ты же говорил раньше, что любишь карамель. Хочешь попробовать?

Том смотрел на него растерянно, словно пытаясь сосредоточиться. Казалось, он с трудом держит голову прямо. Через мгновение он вяло кивнул.

Килгор поднес пончик ближе ко рту Тома, тот дернулся вперед, откусил большой кусок и стал яростно и отчаянно жевать. Тем временем Килгор положил остаток пончика на поднос, подальше от подростка, и повернулся к Гарри:

– Этот кусок даст ему несколько дополнительных минут, мистер Киплинг. Но вы видели, как быстро падает его уровень сахара.

– Сколько инсулина вы ему ввели?

– Достаточно, – ответил американец.

– Достаточно? Что, черт возьми, это значит?

– Достаточно, чтобы получить от вас то, что мне нужно, если вы хотите спасти ему жизнь.

Гарри услышал булькающие звуки: Фрейя захлебывалась ужасом.

– И достаточно, чтобы убить его, если я этого не получу.

– Я же сказал тебе, можешь забрать эту чертову картину! Что это за безумие – играть жизнью нашего сына?! – заорал Гарри.

– Я не играю ни в какие игры, мистер Киплинг. Говорю вам об этом просто и ясно. Ваша жена сказала, что вы держите в холодильнике набор для экстренной инъекции глюкагона. Он восстановит уровень сахара у вашего сына, если только вы не опоздаете.

Фрейя снова испуганно всхлипнула. Гарри бросил на нее взгляд, полный безысходности, и прочитал в ее глазах мольбу.

Американец еще раз взял телефон и проверил датчик на руке Тома. Опять прозвучала трель звонка. Килгор повернул экран к Фрейе, а затем к Гарри.

2,5.

Том все еще жевал пончик, по его лицу струился пот, а взгляд, казалось, расфокусировался.

Гарри знал: если концентрация глюкозы в крови длительное время будет ниже двух миллимолей на литр, это может нанести непоправимый вред центральной нервной системе, а устойчивая гипокликемия ниже единицы, скорее всего, за короткий срок приведет к летальному исходу.

– Я отдам вам чертову картину! – выпалил Гарри. – Я сказал, что отдам ее вам, если вы просто пообещаете оставить мою семью в покое и не причинять нам вреда. И сделаете Тому инъекцию, в которой он нуждается. Мы договорились?

– Хорошо, – сказал американец. – Договорились. Вы отдаете мне оригинал – и мы уходим.

Гарри заколебался:

– Ладно, есть небольшая проблема.

– Картины здесь нет, она на складе для безопасного хранения, в получасе езды отсюда.

Американец демонстративно посмотрел на циферблат часов:

– Итак, мистер Киплинг, сорок минут туда, щедрые пятнадцать минут, чтобы забрать картину, затем сорок минут обратно. Это чуть меньше двух часов, прежде чем – надеюсь, что я правильно подсчитал, – ваш мальчик впадет в кому, из которой может не выйти. Наверное, вам пора выезжать, а?

– Немедленно, – сказал Гарри, метнув взгляд в сторону двери.

– Думаю, мне с коллегой, без обид, придется поехать с вами, просто чтобы убедиться в вашей честности. Понимаете, о чем я?

– Вы поедете со мной за картиной, если дадите моему сыну еще немного сахара прямо сейчас. Возьмите в холодильнике глюкагоновый комплект, он на полке правой дверцы.

– О, я знаю, где это, спасибо. И он там останется, пока у меня не будет оригинала.

– Дайте ему хотя бы еще пончика.

Американец покачал головой, а затем холодно сказал:

– Мистер Киплинг, вы не в том положении, чтобы вести переговоры. Слушайте очень внимательно. Вы слышите меня?

Гарри помедлил, затем кивнул.

– Хорошо, вот что я хочу вам сказать. Сейчас я даю мальчику кусок пончика. Мы едем, забираем картину и привозим сюда. Как только вы приносите ее в дом и я проверяю ее подлинность, он получает глюкагоновый укол. Это понятно?

Гарри посмотрел на него:

– Мы поняли друг друга.

Килгор вышел из комнаты. Через полминуты он вернулся, держа в руках запечатанный непрозрачный пакет, и показал его Гарри. Это был комплект для инъекций глюкагона.

– Я возьму его с собой, назовем это страховкой, хорошо? Просто чтобы убедиться, что мы все благополучно вернемся назад.

Один из громил подошел к Гарри сзади, развязал ему руки, затем обыскал и, вытащив из его кармана мобильный, положил на журнальный столик рядом со смартфоном Фрейи.

86. 5 ноября, вторник

Трясущимися руками вцепившись в руль «вольво» и поглядывая в зеркало на две зловещие фигуры в масках на заднем сиденье, Гарри на выезде с Мэки-Кресент осторожно увеличил скорость выше положенных тридцати миль в час сначала до сорока, а потом до сорока пяти. Он надеялся, что его остановит полиция.

Громилу, сидящего сзади, звали то ли Росс, то ли Расс – главный похититель в какой-то момент неосторожно произнес это имя. Гарри казалось, что ему снится кошмар, который усугублялся залпами и вспышками фейерверков, внезапно озарявших небо за лобовым стеклом.

Гарри тоже готов был взорваться гневом и вспыхнуть от разочарования – так его бесила собственная беспомощность.

– Вам нужно сбавить скорость, – резко сказал американец.

– Да, извините, я немного нервничаю.

– Да? Ну вообще-то, это я нервничаю из-за того, как вы лихачите. Соблюдайте чертовы ограничения. Вы не против, если я закурю? – Он зажег сигарету.

– Мне нравится запах табака, я сам недавно бросил, – пробормотал Гарри, пытаясь успокоить главаря, и поехал медленнее.

Он был в смятении и все время думал о том, что бы такого предпринять, но страх за жизнь Тома и за Фрейю заставлял его послушно вести машину на допустимой скорости, когда он свернул на A27, а затем придерживаться установленных семидесяти миль в час на пути к месту назначения.

Двадцать минут спустя, вырулив с магистрали на городские улицы Уэртинга, приморского городка к западу от Брайтона, Гарри внезапно увидел, как впереди вспыхнула синяя мигалка, и почувствовал проблеск надежды. Может, это полицейский блокпост и их остановят? Проверка пьяных за рулем? Господи, пожалуйста…

Но его надежда угасла, когда он увидел патрульную машину, а у обочины – небольшой потрепанный седан. На тротуаре стояли двое офицеров, а еще двое рядом обыскивали неряшливого парня, прижав того лицом к кирпичной стене.

Но даже если так, это может быть шанс, подумал Гарри, его последний шанс. Нажать на тормоза и позвать на помощь? Полиция увидит двоих в балаклавах позади него, и что тогда смогут сделать захватчики?

– Даже не думайте об этом, Гарри, – спокойно сказал американец, словно читая его мысли. – Я не преувеличиваю количество инсулина, которое я ввел вашему сыну, этого более чем достаточно, чтобы убить его, если он вовремя не получит сахар. У меня в «Вотсапе» есть сообщение, готовое к отправке. Стоит мне нажать кнопку на своем телефоне, и мой коллега перестанет давать вашему сыну кусочек пончика, необходимый для того, чтобы показатель сахара оставался на уровне не ниже двух. Если вы хотите сохранить жизнь сыну, просто продолжайте ехать.

Гарри повиновался. Гнев и страх кипели внутри. Он лихорадочно пытался сообразить, как изловчиться, чтобы отомстить мерзавцу. Как вытащить свою семью из этого кошмара. Но у него не было никаких вариантов.

Он миновал две круговые развязки, выехал на другое шоссе, затем резко затормозил, повернув налево мимо двух новехоньких оранжево-желтых столбов с надписью: «Промышленная зона Уэст-Тарринг». Наконец «вольво» нырнул в темный лабиринт одно- и двухэтажных промышленных построек; свет фар выхватывал из темноты серые и желтые стены.

За окнами мелькнули шиномонтажная и реставрационная мастерские, оптовый склад молока для веганов и несколько других предприятий, потом Гарри повернул направо и остановил машину перед высокими стальными воротами. Они были доверху затянуты сеткой, увенчанной колючей проволокой с обеих сторон. Предупреждающий знак гласил, что ограда находится под напряжением и контролируется системой видеонаблюдения. Въезд был снабжен слегка выступающей панелью с цифровой клавиатурой. На табличке было написано: «Склад безопасного хранения – юг».

Опустив стекло, Гарри протянул руку и набрал код. Через пару секунд ворота раздвинулись, и он въехал во двор, где справа и слева стояли похожие на ангары большие строения из гофрированного стального листа.

– Это здесь, – объявил он, выключая двигатель, отстегивая ремень безопасности и открывая дверцу.

Потолочный плафон осветил непрошеных пассажиров.

Повернувшись к ним, Гарри спросил:

– Кто-нибудь из вас пойдет со мной? Если да, то, наверное, лучше снять балаклаву, – там есть охранники, которые следят за системой видеонаблюдения, и ваш вид может показаться им немного странным.

– Мы останемся в машине, мистер Киплинг, – коротко ответил Килгор. – У вас ровно пять минут. – Он поднял телефон и указал на синюю кнопку со стрелкой в «Вотсапе», затем поднес телефон поближе, чтобы Гарри мог прочитать леденящее душу сообщение.

Перестань кормить парня.

Килгор нажал кнопку на своих часах:

– Обратный отсчет начался, мистер Киплинг. И не думайте, что, если вы попытаетесь позвать на помощь, я не отправлю это сообщение.

Гарри поколебался. Он никогда раньше не забирал вещи со склада и никогда не засекал для этого время.

– Не знаю, смогу ли я уложиться в пять минут.

– Ну, вопрос

Гарри бросил на него быстрый взгляд, а затем побежал к правому входу. Он ввел дрожащими пальцами набор цифр – 428106, надеясь, что правильно запомнил проклятый код.

На экране отобразилось сообщение об ошибке: «Осталось две попытки».

Черт, черт, черт…Гарри вытащил кошелек и проверил код, который там хранил. В панике он понял, что перепутал две цифры. Руки дико тряслись. Он снова набрал код, на этот раз 428016.

Опять сообщение об ошибке. «Осталась одна попытка».

Что за фигня?

Он опять прочитал код. Затем ввел его, проверяя каждую цифру по очереди.Господи, пожалуйста…

К его огромному облегчению, дверь со щелчком открылась. Он толкнул ее, прошел внутрь, и она с громким лязгом захлопнулась за его спиной. Затем он пробежался вдоль ряда запирающихся камер, от одной подъемной двери до другой, пока не достиг номера 257, небольшой камеры размером всего восемь на шесть футов.

На двери висел кодовый замок, и, взглянув на часы, он увидел, что у него осталось меньше четырех минут. Мозг заклинило, он не мог ясно мыслить. Какая, черт возьми, там была комбинация? Несколько драгоценных секунд она ускользала от него. Внезапно по глазам резанула вспышка света, потом тишину разорвала серия взрывов в воздухе.

Гарри ударился в панику. Он намеренно установил этот код с запоминающимся числом, но память отказывала. Какие там были цифры? Наконец он вспомнил: день рождения Фрейи. Замок мгновенно разблокировался, и Гарри вздохнул свободно.

Наклонившись, он потянул за ручку двери и поднял ее. Затем включил фонарик в телефоне и посветил внутрь. Здесь хранилось всего несколько предметов, довольно крупных, случайно приобретенных на барахолках за последние годы. В нынешнем доме Киплингов уже не хватало места, недаром они мечтали когда-нибудь купить загородный дом побольше. Среди вещей были красно-зеленый викторианский каток для отжимания белья, безголовый портновский манекен, дубовая винная бочка и старинный велосипед бакалейщика с корзиной. В дальнем углу стояла небольшая прямоугольная упаковка из картона, закрепленного скотчем, – внутри была картина Фрагонара, завернутая в защитную пузырчатую пленку.

Господи, а думалось, что будущее их семьи тесно связано с этой картиной… Мог ли Гарри что-то сделать? Хоть что-нибудь? Он пытался мыслить ясно. Американец четко сформулировал угрозу в отношении Тома. Он говорил серьезно или блефовал?

Нет, это был не блеф.

Никакие деньги не стоили того, чтобы рисковать своей жизнью, и бог знает, что эти монстры сделают, если он попытается обвести их вокруг пальца. Ничто не стоило такого риска.

Гарри поднял картину – она показалась невесомой, легче воздуха. Выскочив из камеры, он опустил дверь, запер кодовый замок и побежал обратно. Вышел за ворота и помчался к своей машине. Когда он открывал багажник, американец сказал:

– Отличная работа, мистер Киплинг, у вас еще есть сорок пять секунд в запасе.

– Хорошо, – пропыхтел Гарри. – Позвони своему приятелю и скажи ему, чтобы он дал Тому лекарства.

– Мне очень жаль, мистер Киплинг, но этого не произойдет, пока мы не вернемся к вам домой и у меня в руках не окажется оригинальный Фрагонар. Мне нужно как следует проверить, что вы там упаковали. Поэтому советую поторопиться. Время не ждет.

Гарри положил картину на пол и захлопнул багажник. На мгновение он вспомнил тот день в конце сентября, когда они привезли картину на «Антикварный развал» и охранники проводили их обратно к машине. Они с Фрейей были полны волнений, надежд, сомнений… Он подумал, что такое чувство должен испытывать победитель лотереи, когда проверяет номера и понимает, что они совпадают.

И теперь эти ублюдки отнимают у него все это. И он ничего не может с этим поделать.

Или может?

На обратном пути в Брайтон он молчал, все еще пытаясь придумать некий план спасения картины. В голову то и дело лезли безумные идеи. Но каждый уличный фонарь, мимо которого они проезжали, освещал в зеркале угрожающие лица в масках.

Он взглянул на часы в машине – 20:42. Они приедут через десять минут.

Он продолжал думать.

Однако на ум ничего не приходило. Оставалось только злиться на свою беспомощность.

87. 5 ноября, вторник

«Вольво» свернул на подъездную дорожку у дома около девяти вечера. Американец забрал картину, и все трое направились к входной двери.

– Вы получили то, что хотели, – сказал Гарри. – Теперь вы оставите нас в покое и позволите мне помочь сыну? – Он протянул руку за набором для инъекций.

– Сначала откроем упаковку, – бросил Килгор. – Не надо держать меня за дурака, мистер Киплинг.

Когда они вошли в дом, Гарри услышал трансляцию футбольного матча. Кинувшись в гостиную он, к своему облегчению, увидел, что Том все еще в сознании, хотя выглядит одурманенным. В его взгляде мелькнуло смутное узнавание. Фрейя, казалось, была в порядке, но в ее глазах плескался ужас. Охранник держал пульт от телевизора и смотрел игру.

– Можете принести нож? – сказал Килгор хозяину дома, не выпуская из рук упаковку. Затем раздраженно повернулся к громиле с пультом. – Выключи эту чертову штуковину!

– Босс, это важный матч…

– Выключи, черт возьми!

Тот повиновался.

Гарри нервно улыбнулся Фрейе, пытаясь успокоить ее, поспешил в кухню и вернулся с маленьким зазубренным ножом, который передал американцу. Затем он наблюдал, как тот разрезает скотч на картоне и снимает пузырчатую пленку. В движениях Килгора не ощущалось ни малейшего волнения, и меньше всего походил он на ребенка, нетерпеливо срывающего рождественскую упаковку, – американец действовал отстраненно, словно какой-нибудь криминалист.

Подняв картину в раме, Килгор поднес ее к свету и внимательно рассмотрел, затем перевернул и изучил холст с обратной стороны. Наконец он повернулся к Гарри:

– Эту картину вы купили на барахолке, верно?

– Так и есть, – ответил тот. – Ну, для ясности, я-то думал, что покупаю не эту картину. Я купил портрет старухи с отвратительным лицом, потому что мне понравилась рама. Позже мы обнаружили, что портрет написан поверх другой работы. Как видите, это та же самая оригинальная рама, которую вы, наверное, видели на «Антикварном развале».

Килгор передал картину телохранителю, сопровождавшему его в поездке, взял телефон Фрейи с журнального столика, набрал код, нажал на приложение и поднес телефон к датчику на руке Тома. Затем показал экран Фрейе и Гарри.

Они увидели цифру 2. Стрелка по-прежнему указывала вниз.

Гарри заметил, что съеден только один пончик.

Килгор сунул руку в карман, вытащил набор для инъекций и положил его на журнальный столик рядом с телефонами и подносом с едой.

– Полагаю, вам, ребята, лучше дать парню дозу

Не успел Гарри и глазом моргнуть, как его схватили за руки и завели их за спину. Минуту спустя его обмотали клейкой лентой, так что запястья оказались прикручены к пояснице. Затем он был усажен на тот же самый стул, что и раньше, и крепко привязан к нему.

– Хотя бы дайте нашему сыну откусить от пончика! – возмутился Гарри.

Он наблюдал, как американец снимает со стены копию Фрагонара, сделанную Дэниелом Хегарти.

Затем Килгор повернулся к Гарри:

– Вы не будете возражать, если я возьму и ее?

– Как будто у меня есть выбор!

Гарри увидел змеиную улыбку через щель в балаклаве.

– У всех нас в жизни есть выбор, мистер Киплинг. Но любой выбор имеет последствия. Мой работодатель, как я уже сказал, сделал вам очень щедрое предложение в размере пятидесяти тысяч фунтов, и вы решили отказаться от него. Теперь вы пожинаете плоды собственной недальновидности. – Он выдержал паузу. – Вам не понадобится много времени, чтобы освободиться от пут. Пятнадцать или двадцать минут. С Томом к тому времени ничего ужасного не произойдет, а нас уж и след простынет. Вечер еще не закончился, наслаждайтесь!

Гарри хотел было ответить, но в ту же секунду его рот заклеили скотчем.

Трое мужчин вышли из комнаты. Пока Гарри смотрел на Фрейю, раздался щелчок закрывающейся входной двери. Затем он взглянул на Тома. Попытался встать, но тяжелый стул, к которому он был привязан, потянул его обратно. Тогда Гарри стал лихорадочно подавать знаки Тому, который едва мог сосредоточиться.

Том кивнул и каким-то образом, со связанными за спиной руками, сумел подняться на ноги. Он поник, озираясь вокруг в недоумении, и вдруг грохнулся на пол без сознания, ударившись головой о журнальный столик. На ковер потекла струйка крови.

Гарри побледнел от ужаса. Нужно было срочно что-то делать. Отчаяние придало ему сил, и он резко встал, дернув за собой стул. В его мыслях творился настоящий хаос. Он пошатнулся, наклонился в сторону на несколько дюймов и упал на бок. Удара об пол было достаточно, чтобы порвать клейкие путы, которыми Гарри примотали к стулу. Он перевернулся, встал на колени, затем выпрямился; его руки все еще были крепко связаны за спиной.

Черт, сколько времени у Тома?

Где найти острый край?

В дверном проеме. Конечно!

Он подошел к двери, повернулся к ней спиной и начал перетирать ленту, которой были примотаны руки, о край двери, пытаясь нащупать острую кромку латунной защелки.

Он нашел ее.

Через минуту руки были свободны.

Господи!

Помахав Фрейе – мол, держись, – он бросился к столу, вытащил инъектор глюкагона из контейнера, отмерил дозу в один миллиграмм – насколько они с Фрейей знали, это количество требовалось в случае гипогликемии – и вколол в руку лежащего в обмороке и истекающего кровью сына. Затем помчался в кухню, схватил нож и освободил Фрейю, а та сорвала со своего рта скотч.

– О боже, боже! – только и смогла она вымолвить. Пошатываясь, подошла к сыну и опустилась на колени, обнимая его.

Гарри взял телефон и набрал 999. Когда оператор ответил, он попросил срочно вызвать скорую помощь и полицию.

88. 5 ноября, вторник

Сидя на диване в Скрытом салоне, Стюарт Пайпер посмотрел на часы – 22:06. Он был явно на взводе. А когда он психовал, он злился. А когда злился, он напивался, что делало его еще более злым. Как сейчас.

Где, черт возьми, этот дурак Килгор? По всем расчетам, он должен был приехать еще час назад. Неужели все пошло наперекосяк? Похоже, удача отвернулась от него, Стюарта Пайпера. Полиция слишком часто шныряла вокруг. Проклятая сигара плохо тянулась. И огонь в камине сегодня еле горел. Неужели тупая прислуга неправильно сложила поленья?

Даже свечи в двух канделябрах, казалось, горели не так ярко и ровно, как обычно. Они мерцали, и это раздражало.

Даже чертов коньяк сегодня имел какой-то прогорклый привкус.

Пайпер щелкнул зажигалкой «Дюпон» и поднес пламя к своей сигаре «Коиба эсплендидос», с силой затягиваясь. Однако это напоминало попытку втягивать воздух через вакуум. Взяв серебряную гильотинку, он отрезал еще кусочек кончика сигары и попробовал снова. Но все равно без толку.

В порыве гнева он встал и бросил сигару стоимостью шестьдесят фунтов в открытый огонь, подошел к хьюмидору и выбрал другую. Обрезал ее, зажег, закурил. Лучше, но все еще не идеально.

«Почти, но не то»[70], – подумал он невесело, слишком разозленный, чтобы улыбнуться даже собственной шутке.

Зажав в зубах свежую «коибу», он взял высокие мехи рядом с камином и немного раздул огонь, понаблюдав, как сгорает выброшенная сигара. Потом снова сел и посмотрел на свой телефон, испытывая искушение позвонить Килгору, чтобы узнать, что, черт возьми, происходит. Но они договорились не выходить на связь, и он решил, что, если Килгор попал в передрягу, неразумно делать отслеживаемый звонок.

Пайпер снова опустился на край дивана и допил коньяк в бокале. Не в силах усидеть на месте, он вскочил, подошел к бару с напитками, ощущая легкое головокружение, и плеснул себе, против обыкновения, весьма щедрую порцию бренди. Опять сел и сделал большой глоток, прикрыв глаза и поморщившись от острого жжения в горле.

Затем он несколько раз сильно пыхнул сигарой, пока на ее кончике не появилось успокаивающее красное свечение в ореоле серого пепла. Внезапно от дуновения холодного воздуха все свечи одновременно погасли, и за спиной Пайпера послышались шаги.

Через открытые двери с сияющей улыбкой вошел Роберт Килгор, держа в руках предмет, завернутый в пузырчатую пленку.

– Почему так долго? – призвал его к ответу Пайпер.

Килгор поднял свою ношу.

– Все сделано по вашим инструкциям, сэр. Миссия выполнена! – Он осторожно прислонил упаковку к стене, на которой висели три Фрагонара, и с гордостью посмотрел на Пайпера. – Я думаю, вы будете очень довольны, сэр.

– Это мне решать, твои прогнозы совершенно излишни, Бобби. – Он снова пыхнул сигарой и сделал еще глоток бренди. – Дай-ка я посмотрю.

Килгор улыбнулся, и его улыбка тоже была какой-то раздражающей. Он неторопливо выудил из кармана пачку «Кэмел» и вытряхнул сигарету. Зажав ее во рту, достал из другого кармана пластиковую зажигалку и закурил.

– Я бы точно выпил, – сказал он, кивнув на бокал Пайпера, а затем глубоко затянулся сигаретой.

– Не мог бы ты это потушить, Бобби? – резко потребовал Пайпер.

Килгор вынул изо рта сигарету с озадаченным выражением лица:

– Извините, босс, вы курите, я подумал…

Пайпер резко встал, затем

– Я не хочу, чтобы эта дешевая штука портила аромат «гаваны». Понятно?

Килгор озадаченно посмотрел на него:

– Прошу прощения, босс.

– Картина?

Килгор снял пузырчатую пленку, вытащил небольшое полотно в раме и с гордостью протянул его Пайперу.

– Наверняка отлично будет смотреться в этом промежутке, – объявил он.

Коллекционер не ответил. Он подержал картину под светом люстры, внимательно разглядывая. Затем, прислонив холст к диванной подушке, включил фонарик в телефоне и провел несколько минут, рассматривая каждую деталь, но не комментируя.

– По-моему, выглядит как оригинал плюс оригинальная рама, – тихо сказал Килгор.

Он и раньше видел пьяные истерики босса. По правде говоря, ему надоела беспардонность Пайпера.

Тот перевернул холст и начал столь же скрупулезный осмотр оборотной стороны под лучом фонарика.

Килгор наблюдал.

– Это из дома Киплингов? – спросил Пайпер.

– Ну, не совсем, сэр. У меня с собой картина, которая висела у них дома, явная подделка. – И он объяснил, где Гарри Киплинг хранил этот экземпляр.

Пайпер продолжал молча изучать оборотную сторону. Внезапно, к величайшему изумлению Килгора, босс швырнул картину на пол.

– Ты идиот! – закричал он. – Полный и законченный идиот!

Килгор нахмурился:

– Простите, сэр, что вы имеете в виду?

Пайпер уставился на него:

– Что я имею в виду? Я думал, ты искусствовед! Это не оригинал, а подделка. Подделка, чувак, прости господи!

89. 5 ноября, вторник

Килгор еще больше нахмурился, глядя на Пайпера, затем решительно покачал головой:

– Вы ошибаетесь, сэр.

– Единственная ошибка, которую я совершил, – это то, что доверился тебе. – Пайпер угрожающе двинулся к нему. – Ты что, обманываешь меня, Бобби? Я столько лет доверял тебе, сделал тебя богатым, и ты теперь пытаешься меня обмануть? Думаешь, можно держать меня за дурака?

– Сэр, извините, не согласен. Честно слово, я не согласен с вами.

– Правда? А с кем ты согласен? С феями в глубине сада? Я сказал, что это подделка. Ну да, пожалуй, качественная. Но это ничего не меняет. – Он схватил Килгора за лацканы пиджака и яростно затряс его. – Где оригинал, Бобби? Что ты с ним сделал? Где чертов оригинал?

Килгор был совершенно ошеломлен:

– Это оригинал, сэр.

– Лжешь! Ты лжец и предатель. – Пайпер отпустил лацканы и оттолкнул Килгора так сильно, что тот споткнулся и врезался в диван. Затем, ткнув в подельника сигарой, Пайпер презрительно усмехнулся. – Ты чертов мошенник и вор. – Он с трудом сфокусировал взгляд на Килгоре. – Так что же ты не включил свои крошечные мозги, когда навещал Дэниела Хегарти? Разве он не сообщил тебе, что может подделать практически любую картину, если у него будет достаточно времени? И единственный способ отличить подделку от оригинала – это одна бороздка, сделанная его ногтем сзади на раме? – Он поднес холст оборотной стороной к лицу Килгора. – Ты видишь это? Видишь бороздку?

К своему ужасу, Килгор ее увидел.

Пайпер указывал на очень слабую, едва заметную отметину на раме, глядя на своего сообщника с воинственностью, которую подпитывал алкоголь.

– Так что же?

– Я сделал то, о чем вы меня просили, сэр, – пробормотал Килгор.

– Ты хренов обманщик, неудачник! – процедил Пайпер. – Ты продавец змеиного масла[71] из Миссисипи. Видишь это? Эту бороздку? Ты обманул меня.

И Пайпер замахнулся, чтобы ударить его кулаком справа. Но так медленно, что Килгор успел уклониться и отразить удар.

– Сэр… – выдавил он. – Прошу вас, перестаньте, я принес вам то, что дал мне Гарри Киплинг.

– Ты гребаный лжец!

Пайпер снова набросился на него, и на этот раз его кулак попал Килгору в лицо. На мгновение оглушенный, тот рухнул на пол. Босс стоял над ним с видом победителя.

– Что-нибудь еще хочешь добавить, Бобби, детка?

Килгор смотрел на него в изумлении. Они были подельниками на протяжении последних пятнадцати лет. Вместе они грабили мир искусства, щедро набивая свои карманы. Теперь человек, которого он всегда уважительно называл боссом, по-видимому, отвернулся от него.

И Килгору это очень не понравилось.

Он улучил момент и лягнул Пайпера, угодив по правой ноге. Коллекционер, не ожидавший нападения, вскрикнул от боли, уронил сигару на ковер, отшатнулся, опрокинув серебряный канделябр на диван по другую сторону от кофейного столика, и повалился навзничь.

Килгор поднялся. Пайпер лежал на полу, растерянно глядя вверх и морщась от боли.

Американец заметил, что две свечи прожигают дыры в диване. Он колебался, однако гнев затмевал глубокую преданность, которую он когда-то питал к этому человеку.

Поверженный Пайпер произнес заплетающимся языком:

– Ты полный придурок! Ты сломал мне ногу. Вор! Ты уволен, убирайся из моего дома и никогда не возвращайся.

Внезапный хлопок напугал Килгора. Диван посередине вспыхнул, потрескивая, как сухая древесина. Вверх повалил густой, черный и едкий дым. Килгор в смятении задавался вопросом, что, черт возьми, ему теперь делать. Пока он размышлял, пламя разгорелось еще сильнее. Пайпер, похоже, не замечал этого.

Килгор поспешил к двери и выбежал в Длинную галерею. Где-то здесь был огнетушитель, мимо него он проходил тысячу раз, где же, черт возьми, эта штуковина? Странно, Килгор не паниковал, он был спокоен. Настолько спокоен, что сам удивлялся. Спокоен, но очень зол.

Подделка?

Ты чертов мошенник и вор.

Слова звенели в ушах, разжигая давно тлевший гнев. Килгор торопливо шел вперед вдоль ряда картин и наконец увидел серебристый огнетушитель неподалеку, под свернутым пожарным шлангом.

И остановился как вкопанный, задумавшись.

Он огляделся по сторонам. Вокруг никого не было. Дежурство близнецов закончилось. Экономка Пайпера после шести вечера уходила домой. Они были вдвоем.

Повернувшись, он быстро зашагал обратно к Скрытому салону. Уже с порога он ощутил волну жара. Потолок над горящим диваном тлел и мог вспыхнуть в любой момент.

– Да пошел ты! – пьяным голосом вопил Пайпер. – Что это за чертовщина? Господи, помоги мне встать, вызывай пожарных! – Он протянул руку Килгору.

Не ответив, Килгор отступил, захлопнул дверь, повернул большой латунный ключ в замке и спрятал его в карман.

Секунду спустя он услышал с другой стороны бешеный стук. Пайпер отчаянно выкрикивал его имя:

– Бобби, Бобби, БОББИ!

– Приятно было свести знакомство, сэр. Вот уж не думал, что с таким удовольствием буду представлять картину вашей смерти, – тихо произнес он, после чего быстро вышел из дома и сел в свою «теслу».

Трогаясь с места, он чувствовал себя спокойнее, чем за все прошедшие

Дым сигарет был таким сладким! Гораздо приятнее аромата этих бесконечных сигар и тем более запаха горящего дивана.

Килгор сделал глубокую затяжку, наслаждаясь сладким вкусом.

Это был вкус свободы.

Открывшиеся впереди ворота также обещали ему свободу.

Попутно он задавался вопросом: неужели Гарри Киплинг вел двойную игру? Или, что более вероятно, – Дэниел Хегарти? Наверное, все-таки Хегарти. Недаром он говорил о покупателях из России, Китая и некоторых стран Ближнего Востока: эти люди платили большие деньги за украденные произведения искусства. Если жульничал Хегарти, он, Килгор, разоблачит его, и тот будет вынужден заключить с ним сделку.

Он улыбнулся. Его улыбка была одновременно холодной и теплой. В немецком языке есть слово, обозначающее получение удовольствия от чужого несчастья. Оно крутилось на языке, когда Килгор выехал за ворота, навсегда покидая Бьюлей-парк. И тут его осенило. Да. Злорадство. Schadenfreude.

Через пару миль к югу, проезжая темной проселочной дорогой среди густого леса, он начал поглядывать в зеркало заднего вида – не видно ли отсветов пожара. Но там была только темнота. Впрочем, это ненадолго, подумал он.

Слева показалась стоянка. Он притормозил, остановил бесшумную машину и вышел, оставив включенными фары. Место было окружено густым подлеском – идеально, решил он. Вытащив из кармана большой старинный латунный ключ и из предосторожности, хотя и совершенно излишней, стерев с него отпечатки пальцев, он зашвырнул его подальше, в середину огромного, разросшегося куста дрока. Затем вернулся в машину и продолжил путь, балуя себя очередной сигаретой и снова улыбаясь. Ему всегда нравилось это слово, и теперь он знал почему. Schadenfreude. О да!

90. 5 ноября, вторник

– Только здесь и в коридоре? Они не заходили в другие помещения, мистер и миссис Киплинг? – спросил констебль Олдридж.

– Ну, я полагаю, и в кухню тоже… Том был там и ужинал, когда они… они… – Фрейя запнулась.

Гарри узнал крепкого полицейского лет пятидесяти, констебля Олдриджа, который уже приходил к ним раньше. Он сидел на диване напротив Киплингов со своим коллегой, решительным на вид констеблем Симмонсом. Тот сочувственно улыбался Фрейе.

На улице стояла машина скорой помощи, двое парамедиков все еще хлопотали вокруг Тома, которого перенесли в его комнату. Впрочем, он уже чувствовал себя намного лучше.

У дома стояли два офицера полиции в форме вместе с женщиной-детективом лет сорока, в гражданской одежде, с короткими седеющими волосами и деловыми манерами. Она проверяла дом внутри. Представилась хозяевам как Вэл Ремингтон-Хоббс, дежурный детектив-инспектор по Брайтон-энд-Хову.

– Пожалуйста, не торопитесь, – мягко уговаривал Олдридж. – То, что случилось с вами, – настоящее испытание.

Фрейя со слезами на глазах кивнула:

– Только коридор, кухня и это место. – Она посмотрела на мужа, ожидая подтверждения.

– Мне кажется, ты говорила, что американец побывал и в остальных комнатах, дорогая, – поправил ее Гарри.

Она кивнула и дрожащим голосом согласилась:

– Да-да, я забыла. Он осматривал дом.

– Можете ли вы рассказать нам, что произошло и как эти люди попали сюда? – спросил Олдридж.

– Я их впустила. – Она слабо улыбнулась. – Понимаете, я ожидала человека по имени Майк Элкингтон – так он назвался по телефону. Он сказал, что ему срочно нужен строитель и ему порекомендовали Гарри.

– Он сообщил, кто порекомендовал Гарри? – спросил Олдридж, делая пометки в маленьком блокноте.

Она устало покачала головой – ее клонило в сон от успокоительного, которое дал парамедик.

– Давайте еще раз повторим описание тех, кто напал на вас, миссис Киплинг, – вмешался констебль Симмонс, – чтобы мы могли разослать его всем нашим патрулям, на случай если эти люди все еще поблизости.

Ему ответил Гарри, державший Фрейю за руку:

– Главный был высоким и худым, с отчетливым акцентом южных штатов, знаете,растягивал слова. Его сообщники – здоровые парни, мускулистые, как вышибалы в ночном клубе. О, кстати, одного из них, который ездил со мной на склад в Уэртинг, звали то ли Росс, то ли Расс, или как-то так, – припомнил он.

– Росс? – повторил констебль Симмонс, пока его коллега строчил в блокноте. – Какой акцент был у этого Росса?

Гарри покачал головой:

– Не помню, чтобы он что-то говорил.

В этот момент он заметил в дверях детектива-инспектора Ремингтон-Хоббс. Прежде чем войти, она огляделась по сторонам.

– Мистер и миссис Киплинг, – сказала она, – вы с сыном пережили глубокую травму, и мы рады, что сейчас вы в безопасности. Для вашего спокойствия я собираюсь оставить офицера у вашего дома, он будет дежурить всю ночь, чтобы вы могли лучше выспаться. Из-за серьезности инцидента я запросила участие группы по расследованию особо тяжких преступлений в графствах Суррей и Суссекс, но мы договорились, что до утра полицейские вас не побеспокоят. – Она улыбнулась, глядя на часы. – Уже половина одиннадцатого, и я не думаю, что их присутствие сегодня будет сколько-нибудь полезным, мне кажется, всем нужно немного отдохнуть. Они, вероятно, пригласят вас в управление уголовного розыска – возможно, к тому моменту вы вспомните еще какие-нибудь подробности о преступниках. Разумеется, беседа состоится после того, как вы почувствуете себя бодрее, а ваш сын поправится.

Киплинги переглянулись, и Гарри сказал:

– Мы уже разговаривали с двумя детективами после взлома нашего дома.

А Фрейя спросила:

– Может ли Том пойти завтра в школу, если он будет в состоянии?

Детектив-инспектор колебалась.

– Ну, думаю, было бы лучше, если бы он отпросился с уроков и остался дома хотя бы утром. У Тома, как и у вас обоих, может быть ценная для нас информация, и было бы неплохо поговорить с ним, пока события еще свежи в его памяти.

– Да, конечно, – сказала Фрейя.

– Мы сделаем все, что нужно, – добавил Гарри.

– Очень жаль, что вам пришлось все это пережить, – вздохнула инспектор. – Такой кошмар… И очевидно, нам нужно рассмотреть связь между этим нападением и взломом, который произошел ранее. Надеюсь, мы поймаем преступников и вернем вам картину. Она застрахована?

Гарри сокрушенно покачал головой:

– Мы ее не страховали, потому что не знали реальной стоимости. Мы собирались передать картину аукционному дому на экспертизу, и в случае подтверждения подлинности в январе ее выставили бы на продажу.

– Сколько бы она тогда стоила? – поинтересовалась детектив-инспектор.

Гарри пожал плечами:

– Миллионов пять, может быть, больше.

Инспектор выглядела ошеломленной.

– Пять миллионовфунтов?

Он кивнул и взглянул на Фрейю, которая заметила:

– Возможно, но пока картина не принесла нам ни счастья, ни удачи.

– Давайте попробуем это изменить, – ободряюще произнесла Вэл Ремингтон-Хоббс.

– Вы действительно думаете, что есть надежда вернуть картину? – спросил Гарри.

– Мы сделаем все

– Ну да, – заметил он. – Я уже вижу строки в завтрашнем выпуске «Аргуса»: «„Мы сделаем все возможное, чтобы поймать преступников“, – сказала детектив-инспектор Ремингтон-Хоббс». – Не обращая внимания на Фрейю, которая вскинула ладонь в примиряющем жесте, он недоверчиво покачал головой. – Желаю удачи…

91. 6 ноября, среда

Роки и Рэмбо наперегонки носились по огромному полю Даунленда, в очередной раз безуспешно пытаясь поймать какую-нибудь птицу, да хоть бы чайку. Дэниел Хегарти наблюдал, как та неподвижно сидит на земле, словно насмехаясь над собаками, и прямо у них перед носом величественно взлетает ввысь.

Было всего 6:35, и на угольно-черном полотне предрассветного неба появились тонкие полосы желтого и красного цвета.

Казалось бы, надо радоваться жизни. Вчера он согласился написать копию с картины Нормана Роквелла для известного актера за пятнадцать тысяч фунтов стерлингов. Это был третий прибыльный заказ за последние недели, и Хегарти знал, что очень скоро ему придется либо отказываться от работы, либо настаивать на более длительных сроках выполнения. Но сегодня утром он чувствовал себя далеко не лучшим образом после второй бессонной ночи подряд. Он был весьма обеспокоен. Раздосадован.

Испуган.

Зимний холод пробирал до костей, когда Дэниел, глубоко задумавшись, смотрел вниз на дома Солтдина и серую воду Ла-Манша вдали. Он понимал, что, пытаясь быть умнее всех, перешел черту. И оказался в нежелательной и даже неприемлемой ситуации, совершенно немыслимой на этом этапе жизни и карьеры.

Когда Гарри Киплинг принес картину Фрагонара, попросив сделать копию, Дэниел почувствовал: вот она, реальная возможность заполучить сокровище. Киплинг был порядочным человеком, он хорошо поработал над расширением дома Хегарти и взял с них по справедливости, однако его отличала полная наивность в вопросах искусства. Строитель взволнованно рассказал, что купил картину на багажной распродаже, а после того как стер непривлекательный портрет, на холсте обнаружилось потрясающее произведение искусства. Он привез картину на передачу «Антикварный развал», где эксперт заявил, что, если произведение подлинное, оно может стоить миллионы. Однако, по словам Гарри, тот эксперт не смог на месте точно определить, принадлежит ли работа кисти Фрагонара или нет.

И тут Хегарти увидел свой шанс.

Хотя ему было поручено создать одну копию, чтобы Киплинги могли повесить ее в гостиной в качестве страховки, а оригинал хранить в безопасном месте, пока не будет установлена его подлинность, Хегарти искусно изготовил две. Первая копия, для стены в гостиной, представляла собой точную репродукцию хорошего качества, однако любой мало-мальски смыслящий в искусстве человек легко распознал бы в ней подделку. А вот второй копией Хегарти по праву гордился. То была одна из лучших его работ. Настоящий шедевр!

Он использовал многолетний опыт в подделывании произведений искусства, включая свой знаменитый прием: замешал в пигменты несколько волокон ткани от блузы середины 1700-х годов. Материалом его снабдил приятель, работавший в Брайтонском музее.

Добавив несколько штрихов на оборотную сторону холста, Хегарти оставил оригинал у себя и отдал обе копии счастливому Гарри.

План был прост. В конце концов Гарри Киплинг попытается продать картину, вероятно, через крупный лондонский аукционный дом, где она подвергнется тщательному изучению – радиоуглеродному датированию, анализу спектрограмм и оценке эксперта по Фрагонару. Этот эксперт, а Хегарти прекрасно представлял, кого туда пригласят, объявит картину подделкой из-за техники мазков – свидетельства, которое Хегарти оставлял намеренно и очень тонко то тут, то там.

Замысел копииста состоял в том, чтобы в будущем извлечь на свет божий тайно сохраненный оригинал, который, как он был уверен, написан самим Фрагонаром. Хегарти придумает убедительный провенанс и тихо продаст шедевр клиенту-миллиардеру из России или Китая за приличные деньги. Сумма будет достаточной, чтобы больше никогда не работать.

Миллионы!

Но он не рассчитывал, что появится владелец трех других картин цикла – «Весны», «Осени» и «Зимы». Этот господин проделал серьезную работу. И Хегарти нисколько не сомневался, что столь страстный коллекционер не остановится перед убийством, чтобы заполучить четвертый оригинал.

Не пройдет много времени, и Пайпер отправится к Киплингам, так же как он явился к нему в дом, подумал Дэниел, ощутив укол вины. И когда Пайпер возьмет в руки картину, он поймет, что ему подсунули копию.

Хоть и чертовски хорошую.

И он сложит пазл, простой как дважды два.

Хегарти любил свою жену Натали и любил жизнь. Он никогда не встречался со Стюартом Пайпером, но знал о его репутации. Билли Кисточка рассказывал о двух арт-дилерах, погибших в результате несчастного случая, и оба инцидента, по слухам, были подстроены Пайпером. Возможно, список смертей этим не исчерпывался. Хегарти по криминальному опыту знал, что с одними негодяями можно иметь дело, а с другими – нет. Последние убьют не задумываясь, если не дашь им то, чего они хотят. Стюарт Пайпер был именно таким.

Высоко в облаках послышался гул самолета. Вероятно, он летел из Гэтвика и направлялся на юг. Может, Хегарти так и поступить – улететь куда-нибудь на юг с Натали и затаиться на время? Но у него была куча заказов, над которыми нужно было работать, и он знал, что бегство от такого человека, как Пайпер, никогда не даст полной свободы, только отсрочку. Рано или поздно Хегарти найдут.

Его отвлекла какая-то трель. Рингтон.

Недоумевая, кто же мог звонить в такой час, он вытащил телефон из кармана и посмотрел на дисплей. Гарри Киплинг.

Хегарти колебался. Черт. Черт, черт, черт! Он пытался придумать причины, по которым Киплинг мог бы ему позвонить, и в голову пришла только одна. Вот с этим ему совсем не хотелось сталкиваться. Не отвечать?

Нет, было слишком любопытно. Глубоко вздохнув, он принял вызов, стараясь говорить весело и непринужденно, хотя ему было вовсе не до веселья.

– Гарри! Как дела? Должно быть, это совпадение, но я как раз думал о тебе. Чему обязан такой честью?

Судя по голосу, строитель был глубоко расстроен. Он извинился за то, что звонит в такую рань, а затем рассказал, что произошло. Когда он закончил, Хегарти произнес:

– Черт! Вот так облом.

– Да, пожалуй.

– Ты отдал ему оригинал, который хранился у тебя в безопасном месте?

– У меня не было выбора, Дэниел. Эти ребята действительно страшные, понимаешь? Я думаю, они убили бы Тома, нашего сына, если бы я не выполнил их требований.

– Боже, я не знаю, что сказать, Гарри, – забормотал Хегарти, и в этот момент не кривил душой. Он увидел, как его собаки погнались за кроликом, но тот исчез в норе. Дэниел вздохнул с облегчением. – У тебя есть хоть какие-то догадки о том, кто эти люди, Гарри?

– Можешь их описать?

– Тот ублюдок, который был главным, – американец. Длинный, жуткий, говорил вроде как с акцентом южных штатов, но я ни разу не видел его лица. Они были в балаклавах. Двое других – подручные, типа вышибал. Одного из них звали Росс, или как-то так.

Холодный ветер, пронизывающий Хегарти насквозь, стал еще холоднее.

– Мне это ни о чем не говорит, – соврал он. – Извини, Гарри, но они не похожи ни на кого, с кем я когда-либо имел дело. Что сказала полиция?

– Да ничего особенного. Сделают все возможное и все такое. Дело передано в их отдел по расследованию особо тяжких преступлений, что бы это ни значило, и сегодня нас всех подробно допросят.

– Как жена и сын? – поинтересовался Хегарти, стараясь, чтобы в голосе звучало искреннее волнение, что было несложно – он действительно серьезно беспокоился не только за Киплингов, но и за себя с Натали.

– Пережил сильный психологический шок.

– Могу представить, какое это было испытание. Вот ведь ужас, Гарри! И ты потерял картину?

– Обе. Один бог знает, сколько стоит оригинал.

– И он не был застрахован?

– Нет, как я и объяснил полиции, мы не знали, какую стоимость назначить. Если бы картина стоила миллионы, я бы, вероятно, все равно не смог позволить себе страховку. Поэтому я и заказал копию, чтобы спрятать оригинал в надежном месте.

– Я могу что-нибудь сделать для тебя? – спросил Хегарти. Мысли его были в смятении, худшие опасения подтверждались.

– Нет, я просто позвонил тебе на всякий случай, вдруг ты что-то знаешь.

– Если бы так, Гарри… То, что случилось, ужасно. Мне хотелось бы знать что-то об этих людях, это действительно не помешало бы, черт возьми! Я бы очень хотел помочь тебе.

– Может, ты мог бы поговорить со своими знакомыми в мире искусства, на случай если кому-то из них предложат картину, – они могли бы попытаться побыстрее от нее избавиться.

– Конечно, Гарри, я осторожно сделаю несколько звонков. Позвоню, если мне повезет.

– Спасибо, я был бы очень признателен.

Хегарти закончил разговор, борясь с подступающей паникой. Все произошло раньше, чем он думал. Когда Пайпер поймет, что в его руках подделка, а он поймет это наверняка, Хегарти точно будет не до шуток. И в следующий раз рядом может не оказаться мойщиков окон. Или кого-то другого, способного прийти на помощь…

Он позвал собак. Свистнул. Кликнул их снова, строже. Он спешил домой – у него появилась идея. Она не была идеальной, но могла сработать. Он всегда придерживался мнения: если хочешь что-то скрыть, лучше всего спрятать это на виду.

Дэниел взглянул на часы. Ограбление, по словам Гарри, произошло вчера около девяти вечера. Если повезет, Пайпер не увидит картину до сегодняшнего утра. Затем ему понадобится время, чтобы отправить американца и двоих громил к Хегарти с повторным визитом. Он мог бы просто отдать им картину и надеяться, что на этом все закончится, но к черту малодушие! Только не после того, как они посмели угрожать его любимой Натали и ему самому. Он не собирался ничего отдавать этим ублюдкам.

Чем больше он думал о своем плане, тем больше он ему нравился. Спускаясь по склону и приманивая собак печеньем, он улыбался. Впервые за последние два дня.

92. 6 ноября, среда

Около восьми утра раздался звонок в дверь. Гарри Киплинг заглянул в глазок и увидел двоих мужчин в костюмах. Не снимая цепочки, он чуть приоткрыл дверь:

– Чем могу помочь?

– Мистер Киплинг? – Голос звучал спокойно и внушал доверие.

– Да, кто вы?

Сквозь щель Гарри увидел руку, держащую полицейское удостоверение.

– Детектив-суперинтендант Грейс и детектив-инспектор Брэнсон из отдела по расследованию особо тяжких преступлений в Суррее и Суссексе, сэр. Разрешите войти? Это всего лишь короткий визит, чтобы проверить, все ли у вас в порядке.

– Да, конечно, спасибо. – Гарри снял цепочку и открыл дверь.

У порога стояли двое элегантно одетых мужчин – один белый, с аккуратно подстриженными светлыми волосами, другой, повыше, темнокожий, с обритой головой, в ярком галстуке.

Через несколько минут Гарри и Фрейя, как и вчерашним вечером, сидели в кухне напротив двоих старших детективов. Оба вежливо отклонили предложение Фрейи выпить чая или кофе.

– Очень сожалею о пережитых вами испытаниях, мистер и миссис Киплинг, а также о том, через что пришлось пройти вашему сыну, – сказал Рой Грейс. – Думаю, вас вряд ли утешат мои заверения в том, что подобные жестокие ограбления на дому случаются крайне редко и мы относимся к этому очень серьезно.

– Как вы полагаете, каковы шансы поймать этих людей и вернуть нашу картину? – спросил Гарри Киплинг.

– Мы поручили сотрудникам обойти жителей в этом районе; ищем дома с уличным видеонаблюдением, – ответил Брэнсон. – Чтобы узнать, сможем ли мы получить номера автомобиля.

– Вы думаете, это была «тесла»? – вмешался Грейс. – Вы сказали офицерам, которые были у нас вчера вечером, что незнакомая машина, «тесла», была припаркована возле вашего дома, и, кажется, описали модель?

– Да-да, – подтвердил Гарри. – Мне… мне следовало бы, наверное, подумать и запомнить номера, но я… – Он безнадежно махнул рукой.

– Понимаю, – сочувственно улыбнулся Гленн Брэнсон.

– Мы уже отправили запрос в диспетчерскую службу с просьбой проверить все камеры видеонаблюдения и системы АРНЗ на предмет фиксации номерных знаков автомобилей «тесла», проезжавших в этом районе в момент нападения на вас, – сказал Грейс.

– У вас есть фото картины?

Киплинги переглянулись и нахмурились.

– Мы когда-нибудь… – начал Гарри. И сразу вспомнил, что, конечно же, фото есть. – Да, я сделал несколько снимков для арт-дилера – они у меня в телефоне, я могу их переслать.

– Хорошо, – кивнул Грейс. – Я знаю, что есть организация под названием «Реестр утерянных произведений искусства», которая действует по всему миру. Если мы отправим в «Реестр» изображение картины, это перекроет ворам некоторые пути. Мы также распространим его среди всех дилеров, которых сможем найти.

– Спасибо, – сказал Гарри.

Грейс взглянул на часы:

– Нам придется уйти, но сегодня вечером, с вашего согласия конечно, вас обоих и вашего сына доставят в штаб-квартиру уголовного розыска Суссекса, чтобы провести с каждым когнитивный допрос свидетеля. – Он улыбнулся. – Звучит тревожно, но, уверяю вас, беспокоиться не о чем. Мы хотели бы, чтобы вас допросили хорошо обученные офицеры. Они могут просто подтолкнуть вашу память, и вы, возможно, вспомните мелкие подробности, которые сыграют решающую роль в поимке преступников. Вы согласны?

Фрейя, кивнув, спросила:

– Сколько времени это займет? Я волнуюсь, потому что у Тома диабет и стресс может серьезно

– Мы позаботимся о том, чтобы дознаватели узнали об этом, – сказал Гленн Брэнсон. – Хотите, пригласим врача, если это поможет?

Фрейя кивнула и посмотрела на приложение «Либр» в своем телефоне:

– Думаю, это было бы нелишним, уровень сахара в крови Тома сейчас безумно скачет вверх и вниз.

Рой Грейс встал, и Гленн Брэнсон последовал его примеру.

– Позже за вами придет машина, – сказал детектив-суперинтендант.

– Мы будем готовы, – кивнул Гарри, глядя на него.

Во взгляде суперинтенданта отражались честность, искренняя забота и что-то еще, чего Гарри никогда не ожидал встретить в полицейском. Настоящая порядочность.

То же самое можно было прочесть и по лицу детектива-инспектора.

«Им не все равно, что с нами будет, – понял Киплинг. – Им, черт возьми, действительно не все равно!»

93. 6 ноября, среда

Натали сидела за кухонным столом, завтракая и читая утренний «Аргус», когда Хегарти с собаками вернулись домой. Он снял в прихожей флисовую куртку и вошел в кухню. Поцеловав жену, он увидел, что заголовок на первой полосе второй день подряд посвящен жертве убийства у порога их дома – Арчи Гоффу, который был профессиональным вором.

В газете разместили его фотографию, а также уменьшенное фото детектива-суперинтенданта Роя Грейса – вчера он провел пресс-конференцию, где просил всех граждан, видевших незнакомых людей или транспортные средства в этом районе в субботу вечером, позвонить в диспетчерскую службу либо в Crimestoppers[72]. Оба номера были указаны под фотографией.

– Что-то новое пишут? – спросил Хегарти.

Она покачала головой:

– Ты в порядке? Выглядишь бледным.

– В норме, спасибо, просто опять плохо спал ночью.

– Я тоже. Поешь чего-нибудь, тебе станет лучше. Хочешь, приготовлю яичницу?

– Я просто возьму хлопья и кофе, мне срочно нужно кое-что сделать.

– Что?

Он поднял собачьи миски с пола и, пока псы выжидающе смотрели на него, щедро насыпал им сухой корм, достал из холодильника пакетик тертого чеддера и добавил в каждую порцию. Рэмбо возбужденно залаял. Затем Хегарти выдавил на корм пару капель конопляного масла из флакона – супруги где-то читали, что оно полезно для здоровья собак, – приказал своим питомцам сесть, поставил миски на пол и заставил псов выждать еще несколько секунд, а потом, взмахнув правой рукой, произнес:

– Ладно, Рэмбо, ладно, Роки!

Собаки бросились к мискам, как будто голодали неделями. Хегарти включил кофемашину, схватил стул, стоявший у стола, перенес к рабочей столешнице и забрался на него, с трудом удерживая равновесие.

– Что ты делаешь, дорогой? – встревоженно спросила Натали.

– Просто снимаю это. – Он обеими руками потянулся к своей копии Бэнкси, изображающей двух целующихся полицейских, отцепил ее и опустил вниз. Затем слез со стула.

– Но мне нравилась эта картина, – возразила жена.

– Я все объясню позже, любовь моя, – сказал он и отнес картину в студию.

Там он снял с мольберта свою нынешнюю работу, копию Лаури, и поставил на ее место Бэнкси. Затем поспешил обратно в кухню. Игнорируя вопросительный взгляд жены, сделал себе двойной эспрессо и, на ходу жуя банан, понес кофе в студию. Поставив его на стол, взял банку с ацетоном, выбрал чистую кисть, окунул ее в ацетон и начал осторожно покрывать химикатом небольшую область в верхней части копии Бэнкси.

Через некоторое время фрагмент произведения Бэнкси начал растворяться, обнажая нижний красочный слой. Хегарти нанес ацетон на еще бо́льшую площадь, и, по мере того как исчезала работа Бэнкси, нижний слой, со всеми его яркими цветами и плотной текстурой, открывался в первозданном виде.

Менее чем за пятнадцать минут все следы творения Бэнкси полностью исчезли.

Несмотря на спешку, Хегарти на пару минут застыл, любуясь тем, что открывалось его глазам. Это было сенсационно. Он мог понять любого, кто отчаянно хотел обладать таким шедевром. Зрелище было просто великолепным. Волшебным.

Затем он принялся менять простую деревянную раму на позолоченную, идентичную той, в которой принес картину Гарри Киплинг. Он вспомнил, как Гарри с иронией сказал, что купил картину только из-за рамы.

Хегарти отступил назад и позволил себе еще несколько драгоценных мгновений полюбоваться своей работой. Или, вернее, работой одного из давно умерших великих мастеров.

И, несмотря на охвативший его страх, он ничего не мог с собой поделать и смотрел на холст с легкой завистью. С глубоким почтением.

Перед ним на мольберте была надежно закреплена оригинальная картина Фрагонара «Лето», которую Гарри Киплинг принес для копирования пять недель назад.

94. 6 ноября, среда

Грейс и Брэнсон вышли из дома Киплингов и сели в машину. Устроившись в водительском кресле, Брэнсон спросил:

– Что ты думаешь об их истории?

– В каком смысле?

– Они говорят правду?

– Об ограблении?

– Угу. Именно.

– Ты хочешь сказать, что нам только что наплели ерунды? – поинтересовался Грейс.

Брэнсон пожал плечами:

– Азбука – вот чему вы всегда меня учили, босс, верно?

Покачав головой, Грейс сказал:

– Поздравляю, ты меньше пяти лет работаешь детективом и уже успел превратиться в циника?

– Это лучше, чем с самого начала быть таким, как ты, правда?

Грейс улыбнулся:

– Не думаю, что Киплинги лгут. Они ничего не выиграют, рассказав вымышленную историю. Похоже, они честны. Все было бы по-другому, если бы картина была застрахована на крупную сумму.

– Будь по-твоему, – с сомнением протянул Брэнсон.

– Что конкретно вызывает у тебя подозрения? – спросил Грейс.

Гленн пожал плечами:

– Не знаю, что-то тут не так. Они покупают на багажной барахолке картину, которая может оказаться подделкой, а может стоить целое состояние. Придумывают ограбление, подключают прессу – и бинго, картинаоказываетсянастоящей. Так? Хитрый маркетинговый ход.

– Возможно, так, если бы картина все еще была у них, но ее нет.

– Ониговорят,что нет.

Грейс снова покачал головой:

– Не думаю, что Киплинги такие прощелыги. На мой взгляд, они просто порядочные люди, которые побывали в аду и вернулись обратно. – Он взглянул на часы. – Давай-ка на базу, у нас следующий брифинг, и мне надо поставить в известность помощника главного констебля.

В течение следующих десяти минут, пока Брэнсон вел машину, Грейс сделал несколько звонков. Сначала он позвонил Джеку Александеру и попросил его перенести время утреннего брифинга на 9:30 и организовать оперативную группу для обхода домов в том районе, где жили Киплинги.

А пока он набирал номер Нормана Поттинга, тот позвонил ему сам:

– Шеф, только что на связи были судмедэксперты из Гилфорда. Они экспериментировали с какой-то новой технологией на ДНК, взятой с ресторанного счета, который был в кошельке Чарли Портеуса, и у них есть совпадение!

– Да, и какое? – спросил Грейс.

– Я думаю, вы будете довольны, шеф! Это Росс

Грейс на секунду задумался:

– Человек, который арендовал гараж для «Ауди А-шесть» у Рикки Шарпа?

– Похоже, тот самый, – подтвердил Поттинг.

– Росс Бригс, – произнес Грейс, припоминая всю предысторию и бросив взгляд на Брэнсона. – Он же сотрудник компании «Арт рекавери Ю Кей лимитед», главой которой является Стюарт Пайпер?

– Все верно, шеф. У меня тут еще кое-какая информация о нем и его брате, хотите послушать?

– Да, давай.

– Его брат Морис – настоящий обаяшка, как и Росс, вы знаете о нашем с ними знакомстве. У близнецов был охранный бизнес, они специализировались на ночных клубах, пока пятнадцать лет назад их не посадили за нанесение тяжких телесных повреждений. Более милой пары близнецов мы и представить могли. Оба – члены «Национального фронта», также рекламировали себя в социальных сетях как главные представители ку-клукс-клана в Великобритании. Они сильно избили чернокожего парня просто за то, что тот пытался пройти в ночной клуб в Брайтоне. Братья Бригс получили по два года каждый, а кредиторы за это время обанкротили их бизнес. После освобождения из тюрьмы Бригсы работают в «Арт рекавери Ю Кей лимитед».

Грейс в волнении несколько раз ударил правым кулаком по левой ладони, быстро соображая:

– Отличная работа, Норман. Мы знаем, что есть еще один сотрудник этой компании, американец Роберт Килгор. Он и братья Бригс подходят под описание преступников, совершивших вчера в Брайтоне отвратительное ограбление с насильственным удержанием. Чуть позже я расскажу об этом. Один из свидетелей услышал имя Росс. Все сходится. Я сразу почувствовал, что они связаны. Люк пытался установить местонахождение Килгора, и, похоже, он в Брайтоне или, по крайней мере, был там вчера вечером. Я хочу, чтобы вы с Велвит арестовали обоих Бригсов по подозрению в убийстве Чарли Портеуса. Вам лучше взять с собой команду по охране общественного порядка, на случай если они начнут сопротивляться. Я также арестую Килгора и доставлю его на допрос в связи с ограблением прошлой ночью. И попрошу Джона Экстона получить ордер на обыск дома Стюарта Пайпера.

– Тут, я думаю, мы немного опоздали, шеф, – сказал Поттинг.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Грейс.

– Только что звонил Люк. Ночью загорелся особняк Пайпера в Бьюлей-парке.

95. 6 ноября, среда

В полдень, когда Дэниел Хегарти, следуя указаниям навигатора «туарега», свернул на Мэки-Кресент, его терзали сомнения. Правильно ли он поступал? Много лет назад в тюрьме он оттачивал навыки живописи, копируя великих мастеров прошлого, и одновременно пытался наверстать упущенное образование, жадно читая книги.

К своему удивлению, он обнаружил, что увлекся Шекспиром: его красочный язык казался изумительным. Из наследия Великого Барда больше всего ему нравились трагедии, к примеру «Отелло», – по непонятной причине они глубоко трогали его и даже вдохновили на некоторые работы, написанные в заключении.

Хегарти бросил задумчивый взгляд на пассажирское сиденье, где лежали прямоугольный сверток с конвертом, и ему вспомнились слова из «Отелло»:

…Был он, как дикарь,

Который поднял собственной рукою

И выбросил жемчужину, ценней,

Чем край его[73].

Именно это он и собирался сделать сейчас.

Но был ли у него выбор?

Если Пайпер снова пошлет к нему своих головорезов и найдет картину, бог знает, что они могут выкинуть. Он мог бы выдержать побои, но ни за что не стал бы рисковать здоровьем Натали – женщины, которую любил и которая была для него важнее всего на свете. Они счастливо жили в своем прекрасном доме, и, кроме нее, никакие богатства ему были не нужны. Она была дороже любой жемчужины. Дороже любой проклятой картины.

Ты поступаешь правильно.

Он пытался вспомнить где-то услышанную фразу о том, что нужно поступать правильно, но в своем возбужденном состоянии не мог вспомнить, как, черт возьми, она звучала.

Спутниковый навигатор сообщил ему, что до пункта назначения осталась четверть мили.

Затем Хегарти увидел, что справа, по диагонали от теннисных кортов, припаркован полицейский внедорожник с опознавательными знаками.

Он нажал на тормоза, въехал на обочину и стал наблюдать. В нескольких сотнях ярдов впереди с подъездной дорожки на улицу вышел полицейский в форме, за ним следовали Гарри Киплинг, светловолосая женщина – предположительно жена Гарри – и подросток. Полицейский открыл заднюю дверцу, и женщина с мальчиком забрались внутрь, а Гарри обошел машину и направился к передней пассажирской дверце. Вскоре машина развернулась и двинулась по дороге в сторону Хегарти.

Он пригнулся, стараясь стать как можно незаметнее, пока внедорожник не скрылся из виду.

Хегарти оставался неподвижным несколько секунд: вдруг по какой-то причине они вернутся. «Чуть не вляпался», – подумал он, чувствуя, как на лбу выступил пот. Дэниел рассчитывал, что Киплинги будут на работе, а мальчик в школе. Впрочем, это не имело большого значения – на тот случай, если кто-то окажется дома, он заготовил объяснение внезапного визита. Но в отсутствие хозяев все было бы проще: меньше слов, больше дела. Едва он собрался ехать дальше, как зазвонил телефон. Номер был скрыт.

– Дэниел Хегарти на связи, – тихо ответил он, хотя никто не мог его услышать.

– У тебя защищенный телефон? – раздался в трубке голос Хорька.

– Нет у меня защищенного телефона, я теперь законопослушный.

– Ха-ха, забавно. Слушай, ты что-нибудь знаешь о фатальной живописи?

Хегарти тут же напрягся:

– Почему ты спрашиваешь?

– У моего знакомого есть в Китае клиент-миллиардер, которому нравятся французские художники семнадцатого века.

– Это называется fête galante, – поправил его Хегарти.

– А, ну да, точно. Короче, у меня тут имеется список имен художников… Кстати, знаешь, что написано на обороте визитной карточки старины Билли Кисточки?

– Да не знаю я! – нетерпеливо прервал Хегарти, желая поскорее перейти к своим делам.

– «Заполняю пустые места на стенах богатых домов», – сказал Хорек. – Хорошо, а?

– Джимми, мы можем поговорить позже? Я сейчас занят.

– Мне надо быстро дать ответ. Этот гонконгский чудак платит приличные деньги, и его не волнует происхождение картин. А нужны ему, в первую очередь, работы Фрагонара.

Неожиданно Хорьку удалось завладеть вниманием Хегарти.

– Фрагонар? Жан-Оноре Фрагонар?

– Да, именно он. Думаю, хорошее дельце наклевывается, приятель; редкий шанс плывет в руки, понимаешь, о чем я. Ты мог бы поучаствовать, но у нас всего пара дней: покупатель, которого знает этот тип, сейчас в Лондоне и уезжает на следующей неделе. Он прожженный жулик, так что деньги, наверное, будем делить на четверых – еще один посредник в деле. Работа должна быть первоклассной, это только тебе под силу. Ты с нами?

– Дай подумать – и я тебе перезвоню.

Он дал отбой и

Добравшись до дома Киплингов, он увидел открытые ворота и три автомобиля на подъездной дорожке – пикап, универсал «вольво» и маленький «фиат». Хегарти подъехал к обочине, выскочил из «туарега», поспешил к пассажирской дверце и, взяв картину и конверт, зашагал по дорожке к симпатичному, хотя и слегка обветшалому на вид дому.

Справа от него стояли два мусорных контейнера на колесах, рядом узкая тропинка вела в пышный сад на заднем дворе. Дом был угловым, сад – уединенным, и, к облегчению Дэниела, он не просматривался со стороны соседей. Хегарти прошел по мокрой траве лужайки к сараю и открыл дверь. Внутри пахло креозотом и маслом. Там стояла газонокосилка, хранились инструменты. Садовые шезлонги и стулья с подушками, убранные на зиму, занимали бо́льшую часть сарая, остальное пространство было затянуто паутиной.

Хегарти с трудом протиснулся мимо стопки подушек, положил упакованную картину у дальней стены и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Он обогнул дом и направился к воротам, попутно сунув конверт в почтовый ящик, затем поспешил к своей машине и уехал.

План Хегарти осуществился, и он почувствовал, как огромный груз свалился с его плеч. Фраза, которую он пытался вспомнить, всплыла в памяти, – он слышал ее от Килгора.

Порядочность – это когда человек поступает правильно, даже если этого никто не видит.

Точно.

Он поступил правильно. По отношению к себе, Натали и Киплингам. Он надеялся, что они это оценят.

96. 6 ноября, среда

Гленн Брэнсон и Рой Грейс на машине с включенной мигалкой направлялись к дому Пайпера, Рой был сосредоточен на своем телефоне. Он поручил Норману Поттингу провести отложенный утренний брифинг и отправил помощнику главного констебля электронное письмо, извинившись за то, что пришлось отменить встречу, и выразив надежду, что Ханна поймет причину.

В любом случае он зайдет к ней в пятницу. Они с Клио вместе с Норманом Поттингом и Джойс Мой, матерью его погибшей невесты, должны были отправиться в Букингемский дворец. Белла Мой была посмертно награждена Королевской медалью за отвагу, после того как ценой своей жизни спасла девушку во время пожара; Рой также был удостоен этой награды за спасение жизни маленького мальчика в затопленном туннеле форта Шорхем.

Двадцать минут спустя, когда машина проносилась мимо леса, плотной стеной подступающего к дороге справа, навигатор показал, что до места назначения осталось две мили. Затем, когда расстояние сократилось до полумили, Рой с Гленном увидели полицейский автомобиль, загородивший внушительные ворота поместья. Водитель дал задний ход, чтобы пропустить их.

Пока они ехали по длинной аллее, все сильнее несло гарью – воздух пропитался запахами дыма, горелой краски, сырого обугленного дерева. Частички пепла порхали на порывистом ветру, словно стаи серых бабочек. За поворотом открылось ужасное зрелище.

Великолепный дом, который Рой и Гленн посещали только вчера, был в плачевном состоянии. Часть крыши посередине обрушилась; теперь внутренние помещения центральной части были открыты всем стихиям, и над ней курился дым. На верхних этажах фасада виднелись темные подпалины, а ряд окон исчез.

Перед особняком среди луж и почерневшего мусора в разных местах стояли несколько пожарных машин, одна с поворотной лестницей, а также грузовик отдела по расследованию причин пожара и ряд автомобилей и фургонов, два из которых принадлежали криминалистам. Кроме прочего, Грейс заметил темно-зеленый фургон судмедэксперта, что указывало по крайней мере на один смертельный случай.

Пожарные шланги тянулись по земле внутрь дома, где уже находилась небольшая армия пожарных и спасателей в полном защитном снаряжении. Некоторые были в дыхательных аппаратах.

К подъехавшей полицейской машине подошел мужчина в защитной форме пожарного. Грейс узнал его: это был Тони Кент, начальник пожарной службы Западного Суссекса. У него была приятная внешность киноактера, короткие темные волосы, внимательные голубые глаза. Правда, сейчас на его симпатичном лице застыло мрачное выражение. В свободное время он играл на бас-гитаре в местной группе, и Грейс вспомнил, как много лет назад ходил на концерт в паб со своей тогдашней женой Сэнди и женой Кента Джен.

– Рад снова видеть вас, Тони, – сказал он, открыв дверцу.

– Я тоже, сэр.

Грейс знал, что, до тех пор пока пожар не будет полностью взят под контроль, пожарные и спасатели имеют приоритетный доступ на место происшествия.

– Что вы можете нам рассказать?

– Ну, из того, что нам удалось установить на данный момент, пожар вспыхнул на первом этаже в комнате, которая полностью выгорела. Потом сработала сложная система пожаротушения особняка, к счастью предотвратив дальнейшее распространение огня. Пока что мы нашли только одно тело. Экономка, проживающая в коттедже на территории поместья, сказала, что владелец жил в доме один.

– Стюарт Пайпер?

– Да, по ее словам, так его звали. Он пропал.

Слушая ответ Кента, Грейс увидел, как из входной двери вышел человек в дыхательном аппарате.

Кент повернулся и тоже заметил его:

– Терри – Терренс Стивенс, инспектор отдела по расследованию причин пожара – может рассказать вам больше: он только что был внутри. – Он помахал мужчине, который снял аппарат и направился к ним.

Грейс и Брэнсон вышли из машины, и Кент представил их.

Стянув толстые перчатки, инспектор церемонно пожал полицейским руки.

– Единственная хорошая новость заключается в том, что мы не нашли других погибших, – сказал он. – По крайней мере, пока.

– Что вы можете рассказать нам о найденном теле? – поинтересовался Грейс.

– Ну, пока рано делать выводы. Но мне кое-что уже кажется подозрительным.

– И что же именно? – настойчиво продолжал спрашивать Грейс.

– Похоже, местонахождение тела совпадает с местом возгорания, хотя нельзя этого утверждать, пока не будет проведено тщательное расследование. Но тут есть нечто очень странное.

– Странное? – переспросил Грейс. – Подозрительное?

– Возможно, – ответил Стивенс.

– Вы позволите нам зайти и посмотреть?

– В данный момент нет, здание небезопасно.

Словно в подтверждение его слов, где-то внутри дома раздался грохот, и оттуда через зияющую дыру в крыше взметнулся столб дыма или пыли – невозможно было понять, чего именно.

– Наверное, я смогу провести вас внутрь через пару часов, – сказал Стивенс. – Полагаю, вы захотите, чтобы сюда приехал ваш ведущий криминалист с группой?

– Когда будет разрешено, – кивнул Грейс.

Терри Стивенс постучал по камере, закрепленной на его груди:

– Я могу показать вам отснятый материал. Ведь это поможет расследованию?

Несколько минут спустя, сидя на скамейке в фургоне пожарно-следственного отдела, Грейс

На видео перед ними был обугленный труп человека, лежащего на животе, с протянутой рукой. Когда камера повернулась, оба детектива поняли, что человек пытался добраться до двери и не смог. Она висела на петлях под углом.

Затем камера сняла панораму на 360 градусов. В этой комнате отсутствовали окна. Когда-то она явно была увешана картинами, судя по настенным крюкам, на которых кое-где болтались обугленные остовы рам, другие же упали на пол. Черные спирали пружин указывали на то, что здесь стояли диваны. Они сгорели почти дотла, и на остатках одного из них лежал предмет, похожий на канделябр.

Камера вернулась к телу, приблизившись, а затем медленно и размеренно двигаясь вдоль него.

– Скорее всего, это Стюарт Пайпер, – пришел к выводу Грейс. – Похож, но слишком обгорел, чтобы сказать наверняка.

– Я помню его часы, – добавил Гленн Брэнсон. – У него были шикарные винтажные «Патек Филип», можете перемотать на несколько кадров назад?

Стивенс воспроизвел запись в обратном порядке и увеличил изображение почерневших часов.

Брэнсон нахмурился, глядя на них:

– Да, возможно, это его часы, но они слишком сильно повреждены, чтобы говорить об этом с уверенностью.

– Терри, экономка не упоминала о том, что в доме ночью мог быть кто-то еще? – спросил Грейс.

– Нет, в этот раз хозяин не предупреждал ее, что ждет гостей, хотя, по всей видимости, к нему время от времени приходили ночные визитеры из числамолодых джентльменов, как она вежливо выразилась.

– Итак, объясните мне, что именно вы считаете подозрительным?

– Дверь, – ответил Стивенс. – Она стальная, и это странно: в богатых домах того периода двери обычно сделаны из твердых пород древесины, чаще из дуба. Но что еще важнее, она, похоже, была заперта – нам пришлось применить силу, чтобы войти в комнату. Мне кажется, что погибший пытался выбраться. Тянулся к двери? – Он посмотрел на детективов.

Оба кивнули.

– Умер, пытаясь выбраться? – сказал Брэнсон и содрогнулся. – Какая ужасная смерть. Я не могу себе представить, каково это – сгореть заживо.

– В утешение могу сказать, что большинство жертв умирают от отравления дымом еще до того, как их охватит пламя.

Брэнсон взглянул на Грейса с легкой улыбкой:

– Что там Норман говорил на днях о том, что курение не вредит здоровью?

– Я просто рад, что здесь мы, а не Норман, – тихо сказал Грейс, подумав о Белле.

– Да, – пробормотал Брэнсон, и его улыбка исчезла.

– Мои сотрудники осмотрели все вокруг в поисках ключа от этой двери, но пока не нашли его, – сообщил Терри.

Грейс нахмурился:

– То есть вы хотите сказать, что дверь точно была заперта?

– Она определенно была заперта, и сначала мы думали, что изнутри, – нам пришлось выбивать ее кувалдой. Нужно более тщательно осмотреть помещение, но наши первоначальные выводы – подчеркиваю, что пока это просто догадки, – заключаются в том, что жертва была заперта в комнате. Я беседовал с экономкой, миссис Кумбс, и еще с парой человек из прислуги, которые появились сегодня утром. Экономка говорит, что Стюарт Пайпер обычно оставлял своих далматинцев на ночь в кухне, где они спали в корзинах, – там собаки и были сегодня утром, – и любил коротать вечера при свечах в этой комнате с камином, куря сигары и попивая коньяк. Она сказала, что это место по какой-то исторической причине называется Скрытым салоном.

– Вы имеете в виду, что жертва заперлась в этой комнате или что кто-то ее там запер? – решил уточнить Брэнсон.

– На данном этапе я ничего не имею в виду, – ответил Стивенс, явно занимая оборонительную позицию.

Грейс снова посмотрел на изображение обугленного трупа с протянутой рукой. Тот как будто действительно отчаянно тянулся к двери.

97. 6 ноября, среда

Гарри, Фрейя и Том вышли из полицейской машины, которая привезла их домой около шести вечера. Они были измотаны: им не дали выспаться накануне, а днем их несколько часов допрашивали детективы в штаб-квартире полиции Суссекса.

По пути к входной двери Киплинги увидели белый конверт, торчавший из почтового ящика. Гарри вытащил его, едва взглянув, и пошел отпирать дверь. На пороге их встретил Джинкс, издав скорбное мяуканье.

Фрейя опустилась на колени и погладила кота:

– Эй, Джинкс, ты голоден?

Тот снова мяукнул и бросился в сторону кухни – верный признак того, что он хочет есть.

– Мне нужно выпить, – сказал Гарри.

– Я пойду в свою комнату, – пробормотал Том.

– Том, дорогой, мы поужинаем пораньше, – предупредила его мать.

– Да, хорошо.

Гарри отнес конверт в кухню, положил его на барную стойку, затем подошел к холодильнику.

– Бокал белого? – спросил он у Фрейи.

– Звучит неплохо, – ответила она и достала из шкафа пакетик кошачьего корма.

Пока она его открывала и выкладывала содержимое в миску, отталкивая Джинкса, который лез под руку, Гарри открутил крышку с бутылки вина, налил большой бокал для Фрейи, затем вытащил из холодильника пиво и сделал глоток из банки, прежде чем устроиться на барном стуле.

– Господи, это был допрос с пристрастием! Иногда мне казалось, что мы подозреваемые, а не жертвы преступления.

– Они просто хотели освежить нашу память. Как сказал тот детектив, они пытались выяснить, какие полезные детали мы можем вспомнить.

– «Освежить память»? Было такое ощущение, что они пытаются вскрыть мои мозги ломиком!

Она села рядом с ним, глотнула вина, затем взглянула на конверт:

– От кого это?

– Вероятно, счет, – сказал он.

На конверте синей ручкой было выведено: «Мистеру и миссис Киплинг» – и подчеркнуто завитушкой. Гарри взял конверт, разорвал пальцем и вытащил лист белой бумаги. На нем было несколько строк, написанных тем же витиеватым почерком:

Гарри, извини за все неприятности, которые были причинены тебе, твоей жене и сыну. Прошу прощения за вашу потерю. Если вы заглянете в садовый сарай, то найдете небольшой сувенир на память. Я всегда делаю копию для себя с работ, которые мне особенно нравятся. Надеюсь, это вам хоть что-нибудь компенсирует.

Дэниел Хегарти

Он передал послание Фрейе, та быстро прочла.

– В сарае? – спросила она, нахмурившись. – «Надеюсь, это вам хоть что-нибудь компенсирует». Что это значит? Пойду посмотрю.

– Я достану что-нибудь из морозилки на ужин. Овощную лазанью?

– Меня все устраивает. Хочешь, приготовлю ужин?

– Нет, сходи посмотри, что там

Фрейя вернулась через несколько минут, держа прямоугольный предмет, тщательно завернутый в коричневую бумагу и обмотанный скотчем. Вытащив острый нож из подставки, она разрезала клейкую ленту и развернула бумагу, открыв слой пузырчатой пленки. Сняла и ее, уронив на пол, и подняла перед собой картину.

Она была давно им знакома. Холст с изображением летней сцены, написанный маслом, в красивой раме, размером десять на двенадцать дюймов. Двое прекрасных молодых влюбленных в элегантных нарядах восемнадцатого века на пикнике. Женщина держит розовый зонтик. Вокруг лес, позади озеро.

Киплинги некоторое время смотрели друг на друга. Затем Гарри пожал плечами:

– У нас есть пустое место на стене гостиной, можно повесить ее там, как думаешь?

Фрейя покачала головой:

– Нет, Гарри, думаю, не стоит.

Он несколько мгновений одобрительно изучал картину.

– Работы Дэниела Хегарти действительно имеют некоторую ценность. Можно понять почему, правда, когда видишь такую красоту? – Он повернул холст, чтобы она могла видеть его полностью.

– Да, Хегарти – отличный художник, – неохотно признала Фрейя. – Но я не хочу, чтобы это висело в гостиной. Вообще не желаю видеть эту картину в нашем доме.

Удивленный ее горячностью, Гарри сказал:

– Дорогая, Дэниел Хегарти действительно порядочный человек. Он явно искренне сожалеет о том, что нам пришлось пережить, – я понял это по его голосу, когда говорил с ним сегодня утром. По крайней мере, теперь у нас есть копия на память.

Ее лицо стало рассерженным.

– На память? Конкретно, о чем? О том, как нас связали и угрожали жизни нашего сына?

Он пожал плечами и уставился на свою пивную банку.

– А наши мечты?

–Нашимечты илитвои? – Тут она немного смягчилась, увидев, что Гарри обиделся. – Извини, я не это имела в виду. Послушай, даже если полиция поймает этих негодяев и вернет картину, мы все равно не узнаем, оригинал это или просто хорошая подделка, верно?

– Ну, это быстро выяснится.

– Отлично. А если бы картина оказалась фальшивой и стоила не больше двадцати фунтов, которые ты за нее заплатил, нам было бы сейчас хуже?

Он задумался на мгновение, а затем улыбнулся:

– Нет. Но ведь всегда можно помечтать, правда?

Она задумчиво улыбнулась в ответ:

– Гарри, любовь моя, помнишь слова, которые ты написал мне в открытке на годовщину свадьбы? Вскоре после того, как родился Том?

Он нахмурился:

– Что-то припоминаю.

– А я никогда не забывала. Ты написал: «Моей дорогой Фрейе и нашему малышу Тому. Наша семья – воплощение нашей мечты. Давай никогда не забывать об этом». –Она снова улыбнулась. – Теперь вспомнил?

Да, он вспомнил.

– Ага, – кивнул он.

– Для меня это никогда не менялось. Наша жизнь, то, что мы вместе и у нас есть наш удивительный, замечательный сын и милый Джинкс, – это и есть мечта. И не нужно быть мультимиллионером, чтобы сделать свою жизнь полноценной. Быть с людьми, которых я люблю, – вот чего я хочу. – Она ткнула пальцем в картину. – Эта чертова штука как-то улучшила нашу жизнь? Принесла нам удачу? Я так не думаю – она просто доставила кучу проблем. Эта чертова штука могла уничтожить нашу семью. Том мог запросто умереть прошлой ночью. Мы были счастливы, пока эта картина не попала к нам, не изменила наше сознание, не заставила поверить, что мы выиграли в лотерею. Я не хочу вешать ее в гостиной, я хочу выбросить ее в мусорку.

98. 8 ноября, пятница

Что Рой Грейс действительно любил в своей работе, так это постоянное разнообразие. И его было предостаточно за последние сорок восемь часов, вот уж точно.

В среду не один час он провел в полном защитном облачении, осторожно ступая, а иногда и ползая по самой поврежденной части интерьера в особняке Бьюлей-парка вместе со старшим криминалистом. Они обнаружили, что все записи видеонаблюдения исчезли.

В тот же день в морге Уэртинга они с Гленном надели хирургические халаты и маски для мрачной и длительной процедуры вскрытия Стюарта Пайпера по протоколу Министерства внутренних дел. Его тело было слишком обуглено для визуальной идентификации, чтобы официально подтвердить его личность, но на основании местонахождения и телосложения они были уверены, что это был он. Анализ ДНК и стоматологические карты должны были это вскоре подтвердить.

Грейс был рад, что вскрытие пройдет в Уэртинге, а не в морге Брайтон-энд-Хова и Клио не придется при этом присутствовать, хотя Даррен предлагал подменить ее, если она будет неважно себя чувствовать в последние недели беременности.

Жертвы огненной стихии всегда представляли собой ужасающее зрелище, и, хотя за свою карьеру он повидал их предостаточно, это неизменно тревожило его. Они словно играли с его сознанием. Визуально они напоминали реквизит фильма ужасов, при этом неотвратимый кошмар состоял в том, что каждое из тел – как и то, на которое он смотрел сейчас, – когда-то было живым человеком. А от сладковатого запаха жареного мяса у него просто сводило желудок. Более неприятно он чувствовал себя только на вскрытии мертвых детей, беспокоившем его еще больше. И по выражению глаз Гленна над маской было понятно, что тому тоже не по себе, как и судмедэксперту. Невозмутимыми казались только фотограф-криминалист Джеймс Гартрелл и патологоанатом МВД доктор Фрейзер Теобальд.

Вчерашний день Грейс и его команда провели, опрашивая подозреваемых, и вот двадцать четыре часа спустя, в пятницу, обстановка вокруг снова изменилась. Он был в тщательно выглаженной парадной полицейской форме, черных туфлях, начищенных до армейского блеска. Всего несколько часов назад, в одиннадцать утра, вместе с элегантной, поистине с шиком носившей свою беременность Клио, Норманом Поттингом, в форме с иголочки, и пожилой хрупкой Джойс Мой они оказались посреди великолепия Букингемского дворца на церемонии вручения наград. И действительно, это было нечто особенное. На самом деле. И Грейс чувствовал себя чертовски взволнованным.

Королевскую медаль за отвагу ему вручил великолепный принц Чарльз. Его сопровождала супруга, герцогиня Корнуолльская, которая выглядела просто ослепительно. Больше всего Грейса удивило теплое отношение королевской четы к нему, простому служаке. А если говорить о деталях, то его поразило, что герцогиня была настолько же хорошо информирована, насколько и очаровательна, и помнила все, что касалось его скромной персоны, до мелочей, особенно учитывая огромное количество людей, которых венценосная пара принимала этим утром.

Сначала она заметила, что Грейс, должно быть, очень хорошо умеет задерживать дыхание. На что он ответил: «В присутствии королевской особы – всегда, мэм!»

Улыбнувшись, она сказала: «Но, как я понимаю, вы проплыли в затопленное помещение, чтобы найти оказавшегося в ловушке мальчика, не имея ни малейшего представления, хватит ли у вас

Не сразу, но он нашелся с остроумным ответом: «Одна из вещей, которой учит эта работа, мэм, – это держать язык за зубами. Думаю, умение задерживать дыхание приходит позже».

Она рассмеялась.

Сейчас он пересказывал беседу с герцогиней Лесли Мэннинг и Ханне Робинсон в столовой полицейского управления Суссекса, которая была оцеплена для приема, устроенного главным констеблем в честь награжденных. На столах щедро разложили сэндвичи и пирожные, расставили праздничные бокалы шампанского для всех желающих. Среди приглашенных были мэр Брайтон-энд-Хова, который должен был произнести короткую речь, Эмма-Джейн Бутвуд, Джек Александер, Люк Стэнстед, Велвит Уайльд, Гленн Брэнсон, Шивон Шелдрейк, в качестве невесты Гленна, а не репортера, и Бет Дарем, глава отдела коммуникаций.

Медаль Роя Грейса висела на красно-бело-синей ленте, приколотой к его груди. Маленький серебряный диск с профилем королевы на аверсе и названием медали под короной на обороте. Награда заняла место рядом с медалью в честь юбилея королевы. Джойс Мой, стоявшая неподалеку от Роя и беседовавшая с комиссаром региональной полиции, гордо держала перед собой медаль своей дочери в маленькой синей коробке.

За спиной Грейс услышал голос Клио:

– Принц Чарльз был действительно мил, он спросил меня, когда я должна родить и знаем ли мы, мальчик это или девочка? Он вел себя как обыкновенный человек – только я вся тряслась, чуть не ущипнула себя, понимаете, ведь это был не двойник принца Чарльза, а он сам, наш будущий король!

Грейс улыбнулся и обратился к Мэннинг и Робинсон:

– Должен сказать, никогда не видел Нормана Поттинга таким тихим. Я наблюдал, как уважительно он разговаривал с герцогиней, – он был искренне восхищен. Немногие способны так впечатлить его!

Убедившись, что Поттинг не может их услышать, главный констебль тихо произнесла:

– Его юмор немного раздражает людей.

– У него за плечами годы практики, мэм, – ответил ей с улыбкой Грейс. – Но мне будет очень жаль, если Поттинг уйдет на пенсию, – он один из лучших.

Она кивнула и внезапно стала серьезной:

– Я знаю, что его невеста Белла тоже была одной из лучших.

– Да, и она тоже. Сегодня утром герцогиня расспрашивала меня, что я думаю обо всей этой критике, которой подвергается полиция. Я сказал, что в столь многочисленной организации всегда будут паршивые овцы, и от них необходимо безжалостно избавляться. Но надо ли судить о нас по негативным случаям или все же по хорошим и смелым поступкам, которые совершают подавляющее большинство офицеров? Когда все бегут от опасности, мы и другие экстренные службы спешим ей навстречу. Я сказал герцогине, что именно поэтому медаль так много значит для меня и других награжденных. И в отличие от меня, некоторые полицейские, такие как дочь Джойс Мой, никогда не получат ее лично. – Он посмотрел на главного констебля и ее помощника. – Я думаю, герцогиня действительно приняла это во внимание.

99. 10 ноября, воскресенье

В сырые зимние месяцы распродажи из багажников обычно проводились на твердых площадках, и одна из крупнейших в этом районе барахолок, которую регулярно посещали Гарри и Фрейя Киплинг, проходила по воскресным утрам на огромной автостоянке рядом с брайтонским ипподромом.

Гарри вел свой «вольво» вверх по длинному крутому склону Элм-гроув. Это была широкая, в основном жилая улица в центре города, которая ближе к вершине поднималась мимо грязного фасада второй городской больницы, Брайтонской многопрофильной, и вела к расположенному выше ипподрому. Гарри ехал медленно, словно не желая добираться до места назначения. Испытывая глубокие сомнения по поводу того, что они собирались сделать. Размышляя о картине, лежащей сзади, и обо всем, к чему их увлечение могло бы привести, да не привело.

Фрейя была непреклонна, она не желала видеть картину, которую Хегарти оставил в сарае, а Гарри прислонил к стене гостиной, надеясь, что жена передумает. Но этого не случилось. Прекрасное произведение вызывало у Фрейи неприязненное чувство каждый раз, когда она бросала на него случайный взгляд, – да она просто не могла смотреть на картину после пережитого кошмара!

Гарри начал понимать точку зрения жены. Картина как будто являла собой оскорбительный жест. Дразнила их. Кричала: «Эй, тупицы, если бы я была настоящей, представьте, насколько богатыми вы могли бы стать!»

«Фрейя права, как это почти всегда бывает», – понял он. Хранение этого предмета станет постоянным напоминанием о том, что́ они потеряли. Холст будет торчать перед глазами, как перст неблагосклонной судьбы.

За последние дни от полиции не было никаких вестей. Гарри позвонил детективу-инспектору Брэнсону в пятницу и оставил сообщение. Инспектор перезвонил вчера, сказал, что произошли важные события, и выразил надежду, что вскоре поделится с Киплингами свежими новостями.

На «Радио Суссекс» и в «Аргусе» главной темой стал пожар в загородном особняке. В огне погиб крупный коллекционер, было уничтожено много чрезвычайно ценных работ. Об ограблении в доме Киплингов, которое пару дней назад занимало так много места в колонках чрезвычайных происшествий, газетчики благополучно забыли.

Гарри оплатил въезд, проехал на территорию ипподрома и, следуя указаниям молодого человека в желтом светоотражающем жилете, припарковал машину. Затем они с Фрейей вышли на туманный, сырой утренний воздух. Гарри открыл багажник, достал картину, обернутую прозрачным полиэтиленом, и Киплинги направились к торговым рядам, высматривая, где продается живопись или хотя бы выставлена на обозрение пара полотен.

Они обошли пару рядов и наткнулись на прилавок, заваленный довольно посредственными картинами, – здесь были две сцены охоты на лис, несколько пейзажей, ужасное изображение собаки, в которой с трудом угадывался лабрадор. Скучающая женщина с пухлым лицом и копной светлых волос, прикрытых платком, сидела на козлах, частично укрываясь от дождя под задним откидным бортом внедорожника «тойота», частично – под зонтиком для гольфа. Она курила самокрутку, рядом на прилавке стояла дымящаяся кружка чая.

Гарри развернул полиэтилен и поднял картину:

– Может ли это представлять для вас интерес?

Женщина вгляделась в полотно:

– Похоже на одно из этих… как их называют?.. Французские изображения праздников – fête galante, или как-то так. Я действительно изучала искусство, хотя трудно в это поверить, учитывая, что́ я тут продаю. – Она сделала глоток чая, затянулась сигаретой и пристальнее присмотрелась к холсту. – Жаль, что это не оригинал, а? Стоило бы пару шиллингов, как вы думаете? – Она курила и с подозрением поглядывала на Гарри и Фрейю. – Откуда у вас это?

– Это копия Дэниела Хегарти, – сказал Гарри. – Он подарил ее нам – я выполнял для него небольшой строительный заказ. Но

– За эти годы через мои руки прошло несколько его работ. – Блондинка снова внимательно посмотрела на картину, перевернула ее и изучила оборотную сторону. – Хегарти всегда работает так тщательно… Умнейший человек, большой талант. Проблема в том, что картина не подписана и поэтому практически ничего не стоит. Если бы на обороте была подпись Хегарти, то эта работа, скажем, стоила бы пару шиллингов – люди коллекционируют его, вы в курсе? – Она еще немного поизучала холст. – Мне эта картина очень нравится, я бы оставила ее себе, для нее есть идеальное место в моем новом доме во Франции. Я дам за нее десятку.

Гарри, проигнорировав утвердительный взгляд Фрейи, возразил:

– Мы хотим чуть побольше. Тридцать?

Блондинка покачала головой, снова затянулась сигаретой и закашлялась.

– Пятнадцать.

– Двадцать пять, – сказал Гарри.

– Даю двадцать, это лучшая цена, соглашайтесь – или до свидания.

– Мы согласны, – вмешалась Фрейя.

Женщина кивнула и протянула купюру в двадцать фунтов.

– Да, я прямо вижу эту красоту в своей гостиной. Там для нее самое место.

Фрейя взяла банкноту, а блондинка повернулась и положила картину в багажник автомобиля.

– Скатертью дорога, – тихо проговорила Фрейя, когда они с Гарри зашагали прочь.

– Думаю, по крайней мере, мы не в убытке, – заметил он. – Я заплатил за нее двадцать фунтов, и мы получили двадцать обратно.

Фрейя усмехнулась:

– Ты примерно так же управляешь своим бизнесом. Может быть, тебе нужен небольшой коучинг, чтобы научиться получать прибыль.

Гарри пожал плечами:

– У нас все в порядке, правда же?

Она стиснула его руку:

– У нас все хорошо.

100. 16 ноября, суббота

– Знаешь, мне кажется, дорогой, – сказала Клио, отрываясь от журнала «Таймс», – что некоторые преступники рождаются с геном самоуничтожения.

Грейс криво улыбнулся:

– Да, к большому счастью для нас.

– Как ваш Роберт Килгор. Он мог бы выйти сухим из воды, если бы не его – как это называется? – вспыльчивость.

Сидевший на диване Рой наклонился и погладил Хамфри, который прижался к его ногам. Шерсть пса еще не просохла после долгой утренней пробежки по полям.

– Иногда преступники теряют чувство реальности до такой степени, что начинают считать себя непобедимыми, а потом какой-нибудь пустяк сбивает их с толку и они совершают фатальный промах. Если бы Килгор был начеку, он вполне мог бы скрыться. У беглеца пока есть возможность исчезнуть в Южной Америке – особенно если у него есть деньги, а у Килгора, похоже, их было много.

– Какой идиот, – задумчиво произнесла она.

Грейс улыбнулся, однако в его глазах мелькнула грусть, когда он посмотрел на мобильный телефон, лежащий перед ним на журнальном столике.

На улице лил дождь, но в коттедже было уютно и тепло: в дровяной печи потрескивал огонь. Его можно было не бояться – решетка и закрытые дверцы служили надежной защитой от пламени, и Ной сидел прямо на полу, старательно собирая детали «Плеймобиля».

Приняв душ и переодевшись после пробежки, Грейс почувствовал себя гораздо бодрее. Кроме того, ему подняли настроение события прошлой недели, так как он продемонстрировал реальный результат новому помощнику главного констебля в их первом совместном деле.

Обгоревшее тело Стюарта Пайпера было официально опознано как по ДНК, так и по стоматологическим картам. Близнецов Бригс арестовали в Лондоне, и теперь они находились под стражей по целому ряду обвинений, включая похищение, ограбление с отягчающими обстоятельствами и, наконец, убийство Портеуса – самое серьезное преступление. Последнее обвинение гарантировало, что их не отпустят под залог до суда. На допросе оба признались в содеянном и дали показания, что выполняли приказы Килгора и Пайпера.

Смерть Пайпера, возможно, осталась бы классической загадкой запертой комнаты, если бы не последующее странное поведение Килгора – ген самоуничтожения, как выразилась Клио.

Пожарные следователи установили, что очагом возгорания было сиденье одного из диванов в Скрытом салоне, вспыхнувшее от свечи. При этом ключ от запертой стальной двери, вероятно латунный, найти не удалось. Группа по расследованию пожаров, возглавляемая Тони Кентом, заявила, что латунь может расплавиться в огне, однако, похоже, интенсивность жара в комнате была недостаточно высока для этого.

Затем произошел случай в аэропорту. Вышло так, что Роберт Килгор сам привлек к себе внимание бдительного офицера пограничной службы. Когда пассажир, направлявшийся в Буэнос-Айрес, проходил через рамку, раздался звон. Ничего особенного, такое происходит постоянно. Но этот Дональд Сэвилл взорвался яростью, когда его попросили пройти через рентген. Мол, он герой Вьетнама, имеет награды, и это осколки в его теле, оставшиеся с войны, вызвали сигнал тревоги.

Чтобы разобраться с разгневанным Дональдом Сэвиллом, были вызваны офицеры пограничной службы. Один из них обнаружил несоответствие в его паспорте, и Сэвилл был задержан. Не потребовалось много времени, чтобы установить его настоящую личность: это был Роберт Килгор. И очень скоро проверка по базам данных показала, что этого человека разыскивает полиция Суссекса.

В принципе, для команды Грейса это не было каким-то гигантским шагом вперед. Номер «теслы», зарегистрированной на имя Роберта Килгора, был введен в систему распознавания номерных знаков, и два совпадения появились в ночь смерти Пайпера. Первый раз автомобиль двигался в направлении Бьюлей-парка около десяти вечера, а второй – в сторону Брайтона примерно в половине двенадцатого. Дальнейшие проверки установили, что, возможно, ранее этим вечером «тесла» находилась поблизости от дома Киплингов.

Автомобиль был изъят, а его электронные системы мониторинга, а также спутниковая навигация проанализированы. Они показали весь путь машины в тот вечер: от дома Килгора в Брайтоне – в Бьюлей-парк, потом к дому Киплингов, затем обратно в Бьюлей-парк. Оттуда Килгор поехал обратно в Брайтон, но в двух милях от поместья остановился на несколько минут. Это место было точно определено как стоянка на краю леса.

Грейс задавался вопросом: зачем Килгор задержался там на несколько минут? Чтобы отлить? Но он наверняка сделал бы это в Бьюлей-парке, прежде чем уехать. Если только не торопился, конечно.

А может, была другая причина? Например, избавиться от чего-то. Допустим, от ключа.

В отличие от Кассиана Пью, с которым вечно приходилось вести битвы за ресурсы, Ханна Робинсон одобрила запрос на полноценную поисковую группу за считаные секунды.

На второй день в канаве, полной воды, они нашли большой латунный ключ, подходящий к замку в Скрытом салоне. И несмотря на то что он лежал в воде, на нем была обнаружена ДНК Роберта Килгора. Теперь он находился под стражей, обвиняемый в тех же преступлениях, что и близнецы Бригс, с дополнительным обвинением в убийстве Стюарта Пайпера.

– Комочек развил

Грейс положил руку на ее живот и почувствовал движение. Он ухмыльнулся:

– Наверное, хочет выйти и помочь Ною с его конструктором!

– Да ну, теперь уже чем скорее, тем лучше. – Затем она снова сосредоточилась на журнале.

– Что читаешь? – спросил он.

– Пытаюсь найти идеи для твоего рождественского подарка, – сказала она, озорно улыбнувшись.

– Серьезно?

– Нет, это действительно интересно: большая статья о преступности в мире собаководства – незаконном разведении и торговле щенками.

– Этот бизнес растет, – сказал он. – Я разговаривал кое с кем из группы по борьбе с сельской преступностью – некоторые банды зарабатывают на этом больше денег, чем на наркотиках. – Он колебался. – На самом деле, если говорить о рождественских подарках, я действительно думал о том, чтобы завести компаньона для Хамфри.

Клио посмотрела на Роя с сомнением:

– Еще одна собака? Какой-то не совсем рождественский подарок.

– Да, конечно, я знаю. Я думал, может, взять пса из приюта?

– Ты планируешь веселое Рождество: родится малыш, приедут наши родные, – а теперь еще и собака?

– Ну, может быть, стоит с этим обождать.

– Я тоже так думаю. К тому же наш милый Реджи остается с нами, пока не примут решение о том, кому его отдать.

– Да, это точно. Пока Реджи здесь – не надо. Это было бы несправедливо.

Клио вернулась к чтению, Грейс наклонился и взял со столика айфон. Он принадлежал Бруно и был у него в руках, когда его насмерть сбила машина. После аварии айфон изъяла дорожная полиция, и только вчера Эйден Гилберт отдал его Грейсу. Рой почти всю ночь просматривал этот телефон, пытаясь понять, что могло так отвлечь сына, который выскочил на шоссе, не глядя по сторонам.

Из того, что рассказал Гилберт, похоже, что в момент столкновения Бруно изучал сайт, посвященный генеалогии. Зачем?

В телефоне также было загадочное сообщение. В нем говорилось:

Рад пообщаться. Давай еще созвонимся?

Его отправили с неизвестного номера. Наверное, ничего существенного, подумал Грейс, – по крайней мере, он так надеялся. Но возможно, это стоило выяснить.

Клио закрыла журнал и положила его на стол рядом с экземпляром «Уик».

– Интересная статья, – сказала она. – Я только что посмотрела прогноз на завтра – погода прекрасная. Может, займемся чем-нибудь? Сходим куда-нибудь? Не думаю, что выдержу долгую прогулку, но было бы неплохо выйти в люди, пока я еще в состоянии.

– Конечно, что предлагаешь?

– Может быть, обед в пабе? Как насчет «Барашка» в Фирле или «Роуз-коттеджа» в Алсистоне?

– Да, и то и другое было бы здорово. Может, сначала сходить на багажную распродажу? Мы давно не были на барахолках – может, найдем несколько рождественских подарков и украшений для елки, а еще Хамфри изгрыз все свои игрушки, купим несколько новых, пусть рвет.

Она просияла:

– Конечно, отличная идея. Но давай не будем покупать картину, а?

Джой Эллис

Гиблая трясина

© П. Кодряной, перевод на русский язык, 2018

. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается Джилл Биркиншоу, всей ее чудесной тусовке блогеров и обозревателей, а также моим любимым «Безумцам» – авторам издательства «Джоффе Букс». Мы треплемся, хохочем, подначиваем друг друга, издеваемся, пока на нас не начнут орать, – а потом снова хохочем. И при этом обязательно поддерживаем друг дружку во всем. Я вас люблю и желаю вам всего наилучшего!

Пролог

На Фенских болотах[74], 1991 г.

– Нравится тебе темнота, Мэтт?

Детектив-констебль Баллард не задумался ни на секунду.

– Не переношу, ну ее к чертям. Особенно в подобном месте. Никогда не знаешь, что в ней скрывается.

Во мраке раздался негромкий смешок.

– Кажется, я тебя понимаю. Местечко и правда не из приятных.

Мэтта аж передернуло. Он переступил с ноги на ногу, чтобы встать поудобнее, и почувствовал, как сапоги уходят еще глубже в мерзкую жижу.

– Долго нам наблюдать за этой развалюхой, сержант? По-моему, ваша осведомительница просто недолюбливает полицию – пускай, мол, на этом треклятом болоте себе задницы поотморозят.

– Терпение, Мэтт, мальчик мой, до восхода каких-то полчаса. А моя информантка еще ни разу не ошибалась. Раз уж она утверждает, что эта хибара используется наркокурьерами в качестве перевалочного пункта, значит, так оно и есть.

Мэтт окинул взглядом темный силуэт полуразрушенного домика.

– Может, и верно. Для того, кто хорошо знает эти места, до реки тут всего пять минут пешком. Если поймать прилив, то еще десять минут на лодке – и ты в заливе Уош.

– Верно. А там тебя поджидает голландская яхта, готовая загрузить в твою лодчонку столько марафета, что весь Фенфлит сможет неделю торчать, а сама яхта с полным мешком бабла отправится в Северное море за следующей партией, – согласился сержант Билл Моррис.

В этот момент темные плотные тучи разошлись, вниз хлынул лунный свет. Мэтт смог разглядеть и соленое болото – длинную полосу серебристой воды, – и бывшие объектом их наблюдения руины. И осознал, насколько топи Гиббет все-таки уединенное и негостеприимное место. Весна заканчивается, на носу лето, а от сырости и холода зуб на зуб не попадает.

– Так чем же тебе все-таки не угодила темнота?

Луна опять скрылась, без особой вежливости прихватив с собой бледное сияние, так что Мэтт заторопился с ответом, пусть даже тема беседы ему и не слишком нравилась.

– Потому что она все меняет. – Он вдруг нахмурился. – Судя по вашему тону, вам она нравится?

– О да. Обожаю темноту!

Мэтт не видел сержанта, но все равно был уверен, что тот улыбается.

– Ого! И почему же?

– Потому что в темноте я столь же страшен, как и любой другой ублюдок, который может сейчас скрываться неподалеку.

– Вам нравится пугать людей? Нам разве не отведена роль положительных героев?

– Пусть хоть до усрачки пугаются, Мэтти, так даже лучше. Речь, само собой, о всяких сукиных детях, – негромко усмехнулся сержант.

– И на том спасибо. – Баллард собирался было продолжить мысль, когда старший товарищ глубоко и резко вдохнул.

– К вопросу о сукиных детях, – сержант легонько тронул Мэтта за рукав. – Видишь там, на тропинке? Свет фонарика.

Мэтт не сразу разглядел тоненький луч, прыгающий по извилистой тропке, а увидев наконец, почувствовал прилив возбуждения.

– Получилось! Если кого-то занесло сейчас в эту дыру, то явно не с благими намерениями.

– Будешь знать, Мэтт Баллард, как сомневаться в моих осведомителях! Даем им войти в домик, потом вызываем по радио патрульных, чтобы отрезать от берега.

– И – берем, сержант?

– Именно, сынок. Берем.

Спохватившись,

– Давайте, давайте, – пробормотал Билл. – Скорее, детишки, папочка заждался.

Мэтт почувствовал на щеке холодное дуновение – сержант шептал ему чуть ли не в самое ухо.

Наконец фигуры достигли старенького полуразрушенного мостика, перекинутого через прорытую вокруг хижины дренажную канаву. Еще немного, и можно брать. Мэтт напрягся, предвкушая тот миг, когда наручники с треском защелкнутся на запястьях уголовников…

Рука сержанта вдруг сжала его плечо.

– Какого черта?..

Мужчины остановились. Один опустился на колени прямо на хрупкие доски мостика, потом резко подался назад и ухватился за другого. Раздался сдавленный вскрик, второй шагнул к перилам, уставился вниз – и тоже отшатнулся.

Ошеломленные Мэтт и сержант смотрели, как два предполагаемых наркодилера, развернувшись, устремились вверх по склону. Очевидно, сейчас их уже не волновали неровности тропинки. Спотыкаясь и оскальзываясь на мокрой траве, они неслись, словно их преследовали демоны.

– Радио, быстро! Свяжись с патрульными. И вперед, посмотрим, что там за чертовщина! – Выскочив из укрытия, сержант устремился к мостику.

– Всем постам! Внимание – двое подозреваемых наркоторговцев на тропе, ведущей от топей Гиббет к морскому берегу. Обнаружить и задержать! – Проорав все это в микрофон, Мэтт кинулся следом за товарищем.

У самого мостика его остановила вытянутая навстречу рука.

– Господи ты боже мой!

– Сержант?

Рука медленно опустилась; теперь Мэтт мог шагнуть вперед и увидеть тот же ужас, что и его начальник.

Он смотрел поверх расщепленных, сгнивших поручней и чувствовал, как между лопаток ползет холодная струйка. Под ним в мелкой воде среди перепутанных водорослей виднелось обнаженное мальчишеское тело. У Мэтта ушло несколько секунд на то, чтобы осознать увиденное. В свете фонарика и неверном лунном сиянии эта сюрреалистическая картина казалась слишком безумной, чтобы охватить ее рассудком. Магазинный манекен? Или портновский? Не может же тело подростка быть настолько белым? Или может?

Очнувшийся от потрясения сержант уже выкрикивал в микрофон отрывистые команды:

– Немедленно связаться с инспектором Рэймондом! Вызвать всю группу детективов, экспертов и автобус патрульных, чтобы выставить оцепление, ясно?

Мэтту оставалось лишь ждать. Нет смысла храбро лезть в соленую воду, чтобы вытащить безжизненное тело наружу. Изо всех сил давить ему на грудь, чтобы вновь наполнить обмякшие легкие воздухом. Не то чтобы в обычной ситуации он не стал бы и пытаться, совсем наоборот, однако подросток был прочно и явно намеренно зафиксирован под водой. Тонкие руки были прикручены к тяжелым деревянным опорам моста колючей проволокой. По сути, он весь был опутан ею, словно коконом, а к ногам еще и крепились тяжелые бетонные блоки.

Опустившись на колени так близко к краю моста, как только мог осмелиться, Мэтт смотрел в лицо мальчика. Быть может, дело в том, что подросток того же возраста, что и Гарри, сын его лучшего друга. Быть может, в том, что он и похож на Гарри – худой, даже тощий, и волосы слишком длинные, не по нынешней моде. Так или иначе, это тело впечатлило его сильнее других. А повидать ему довелось немало. Старые и юные, обгоревшие и разрубленные поездом – и ведь он как-то справлялся. До сих пор. Мэтт с трудом подавил судорожный всхлип.

– Ему же двенадцать или тринадцать, не больше?

– Похоже на то. – Голос сержанта тоже дрогнул. – Выходит, это третий. – Он неуклюже опустился на колени рядом с Мэттом. – С последнего раза прошло шесть месяцев, я уже начал надеяться, что ублюдок покончил с собой или убрался отсюда куда подальше, когда у него земля стала под ногами гореть. Тебе не видно – на теле есть метка?

Мэтт посветил фонариком в воду.

– Похоже, есть, сержант. – Он с трудом удержал рвотный позыв. Разглядеть что-то за водорослями и колючей проволокой было не слишком легко. – Да, вот она.

Спереди на голом плече был вырезан символ – как и на двух других телах. Никто так и не смог расшифровать значение знака, похожего на иероглиф, вписанный в треугольник.

– Это точно наш ублюдок. Значит, просто затаился и ждал очередной возможности.

– Чертов урод! Дай мне шанс, я бы ему самому отрезал… – Старший полицейский не договорил, лишь вздохнул и потер массивной ладонью щетину на подбородке.

– Мы его поймаем, сержант, – проговорил Мэтт, глядя на то, как волосы подростка колеблются вокруг холодного белого лица, подобно прекрасному черному анемону. – Разве не так? – Шесть лет в полиции, шесть месяцев в детективном отделе, однако голос его сейчас был похож на всхлипывание ребенка, только что обнаружившего в клетке мертвого кролика.

На плечо ему опустилась рука. Двое мужчин смотрели на мертвого мальчика, a над молчаливой безлюдной местностью занималась заря, освещая противоестественную картину призрачно-бледным сиянием.

– Конечно, поймаем, Мэтти. Рано или поздно. Мы поймаем этого ублюдка!

Глава 1

Наши дни

– Простите, что отрываю от дел. – Старший инспектор Мэттью Баллард обвел взглядом полную комнату полицейских, ответив улыбкой на недоуменные взоры. – Вам об этом следует услышать раньше других… – Он сделал паузу, поскольку прекрасно знал, что эти новости означают для его группы. – Позвонили из Лондона. Брендан Кайл и Триша Браун оба получили пожизненное.

Комната взорвалась криками восторга. Мужчины и женщины вздымали кулаки, хлопали друг дружку по плечу, обнимали коллег.

Баллард поднял руку, и ликование постепенно утихло.

– Без вашей кропотливой и упорной работы мы бы этого не добились. Я знаю: здесь каждый из кожи вон лез, пока эти двое наконец не попались. Дело было не из легких, но ваше внимание и упорство в конце концов дали плоды. Молодцы, всем спасибо!

– Без вас, шеф, мы бы не справились! – Голос инспектора Джейсона Хэммонда был непривычно звонок. – Тройное ура шефу!

Мэтт покачал головой.

– Работала вся группа, и не просто работала – землю рыла. А значит, все, кто после смены свободен, – добро пожаловать в «Дракон». Выпивка за мной.

– Все как обычно! – выкрикнул кто-то.

– Это верно, в последние годы мы с вами вроде как неплохо поработали. – Мэтт провел рукой по серо-стальному ежику волос. – Однако похоже, что у меня это последнее крупное дело. Через полгода вашей банде придется плясать под новую дудку.

– Старший инспектор Баллард собрался на пенсию? Не поверю! Это просто подначка такая, чтобы мы тут не расслаблялись. – Детектив-сержант

– Боюсь тебя разочаровать, но тридцати двух лет службы кому угодно за глаза хватит, и я не исключение.

– Поверим только тогда, когда вам торжественно вручат в подарок золотые часы!

– Ох, подозреваю, что при нынешнем бюджете мне на это лучше не рассчитывать.

Он еще какое-то время принимал поздравления, затем комната постепенно начала пустеть.

– Сэр? Можно вас на минутку?

Обернувшись, Мэтт обнаружил перед собой коротко постриженную улыбающуюся блондинку – констебля Джемму Годдард.

– Джемма? – Он придвинул поближе два стула. – Давай присядем. Мне после всех этих эмоций лучше передохнуть. Рассказывай, в чем дело. – Он устало откинулся на спинку стула.

Девушка присела рядом и уставилась на него, кусая губу и, очевидно, не зная, с чего начать. На констебля Годдард, проработавшую в его группе последние пять месяцев, это было совсем не похоже. Сообразительная, хотя иной раз и прямолинейная чуть ли не до грубости – когда в служебной столовой начинался очередной обмен подколками, ей не было равных. Если уж придираться, ее единственным недостатком было то, что она терпеть не могла идиотов и даже не пыталась этого скрывать.

В конце концов Джемма заговорила:

– Очень странно, сэр…

Она вытащила из кармана форменной куртки конверт.

– Пришел сегодня утром по почте. Я открыла – ну, то есть на конверте было мое имя, только внутри оказался еще один. – Она вручила ему конверт и пожала плечами. – Понятия не имею, кому это могло понадобиться. А вы как считаете, сэр?

Мэтт машинально извлек из кармана одноразовые перчатки, которые всегда там держал, натянул их и только потом взял конверт – осторожно, словно тот был соткан из тонкой паутины. К счастью, внутренний конверт ей хватило сообразительности не распечатывать.

– Пришел на твой домашний адрес?

– Да, сэр.

– Обычной почтой или просто кто-то под дверь подсунул?

– Почтой, сэр, вместе со счетами и рекламой. Взгляните – штемпель местный, отправлено прямо отсюда, из Фенфлита.

Он осмотрел внешний конверт.

– Кто-нибудь еще брал его в руки, констебль?

– Папа. Забрал всю почту с коврика у двери и перенес на журнальный столик. Кроме него – только я.

– Положи конверт в пакет и запечатай. Мне все это не нравится. За каким чертом привлекать тебя в качестве посредника, если можно было отправить сразу на мой адрес? Чушь какая-то. – Он бросил еще один взгляд на конверт, на аккуратно напечатанные буквы.Лично в руки старшего инспектора Мэттью Балларда. Передать немедленно.

– Может, отнести его взрывникам, пусть вскроют?

Мэтт осторожно прощупал конверт. Он был относительно толстым, внутри явно не просто листок бумаги, содержимое плоское, без выпуклостей или неровностей. Может, химия? После того как некоторое время назад по почте разослали споры сибирской язвы, они все получили циркуляр, предписывающий действия по отношению к подозрительной корреспонденции. Однако интуиция подсказывала, что физической угрозы конверт не представляет.

– Нет, констебль, вряд ли эта штука может нас убить.

Непохоже, чтобы Джемму Годдард это убедило.

– А что мне с ним делать, сэр, когда я его упакую? – Теперь она держала внешний конверт за уголок, словно ядовитую тварь.

– Оставь у меня на столе. Если мне что-нибудь покажется странным, я его передам криминалистам. – Нахмурившись, Мэтт снова перевел взгляд на конверт и произнес негромко, почти шепотом: – Но почему прислали именно тебе?

Он знал, что ответа не будет. Джемма беспомощно пожала плечами.

– Простите, сэр, я понятия не имею.

Джемма Годдард ушла за пакетом для вещдоков, а Мэтт так и смотрел на невскрытый конверт. Потом наконец извлек из него сложенный вдвое листок бумаги. Листок оказался чистым, однако внутри была фотография.

Мэтт, у которого перехватило дыхание, поднес ее поближе к глазам, потом с отвращением фыркнул и гневно швырнул снимок на свой стол.

– Какая сволочь это прислала?

Он таращился на фото и не верил своим глазам.

– Шеф, что с вами? Вы белый как бумага. Мне Джемма только что про письмо рассказала, это все из-за него?

Подняв глаза, Мэтт увидел в дверном проеме тощую фигуру инспектора Джейсона Хэммонда. Его взгляд тут же вернулся к до ужаса знакомому изображению на фотографии.

– Топи Гиббет.

Разинув рот от удивления, Джейсон прикрыл за собой дверь и поспешил к нему.

– Не то же самое место, где нашли Мэтрэйверса?

– Ясен хрен, именно оно.

Он снова взял фотографию. И с ужасом обнаружил, что ладонь, в которой зажат глянцевый прямоугольник, слегка дрожит. Последние двадцать пять лет словно куда-то исчезли. Он вновь стоял на коленях на мосту и смотрел, как в воде слегка поблескивает тело Джейми Мэтрэйверса. Что тогда сказал сержант Билл Моррис? «Мы этого сукина сына поймаем». Но ведь сержант ошибся? Фактически они так его и не поймали. Прошло двадцать пять долбаных лет, а обвиняемого в деле не появилось. Смутные догадки и подозрения, ничего более. За всю его карьеру это была единственная неудача такого сорта, что иной раз выть хотелось. Разумеется, были случаи, когда он отправлял преступников под суд, а судья их отпускал, лишь слегка пожурив, были сложные дела, когда в результате прокуратура отказывалась поддержать обвинение из-за какой-нибудь идиотской формальности. Всякое бывало. И бывает. Но это дело отличалось от всех. Оно не давало уснуть и покушалось на самый его рассудок, стоило ему забрести мыслями на топи Гиббет.

Вновь увидев шаткий мостик и безлюдное болото, Мэтт словно почувствовал на плече успокаивающую дружескую руку. Сержант Билл Моррис. Старая гвардия: образцовый полицейский, проницательный следователь и вообще отличный парень. Но даже ему доводилось ошибаться. Скажем, в прогнозе относительно поимки убийцы с топей Гиббет, и хуже того – в излишнем доверии к темноте. Тьма, которую сержант так любил, его и убила. Через полгода после выхода на пенсию он отправился вечером в фенфлитский парк выгулять собаку. И, к несчастью, натолкнулся на одного из тех сукиных сынов, о которых так любил порассуждать. У придурка был нож, и то обстоятельство, что он обознался, для вдовы и трех детей Морриса оказалось слабым утешением. Хотя самого Билла ирония произошедшего скорее позабавила бы. Он умер из-за того, что некий ублюдок не сумел отличить лабрадора от ротвейлера. И в результате убил храброго и честного полицейского, выгуливающего собаку, вместо жуликоватого дилера, шагу не ступавшего без пса-телохранителя.

– Сэр? С вами все в порядке? – Джейсон всегда выглядел довольно мрачно, для него это был вполне естественный вид, но сейчас он казался всерьез обеспокоенным.

Мэтт вскочил и зашагал по своему скромному кабинету.

– Откровенно говоря, Джейсон, нет. Категорически!

Закаменев лицом, словно от холода, Мэтт снова взял фото со стола.

– Надо

Глава 2

На Дэвида Редпата фотография особого впечатления не произвела.

– И что такого? Кто-то решил тебе гадость сделать. Ради бога, ты что, за последние двадцать с лишним лет мало мерзавцев против себя восстановил? – Он с упреком взглянул на Мэтта. – Вот уж не ожидал, что ты станешь психовать, словно школьница, у которой за час до первого свидания на лбу прыщ выскочил.

Даже в этом состоянии Баллард не смог удержаться от улыбки. Впрочем, она быстро исчезла.

– Это не просто гадость, сэр. Я уверен.

– Попробуй и меня убедить. – Суперинтендант плюхнулся в кресло и сделал Мэтту знак, чтобы тот присаживался.

– В основном, сэр, из-за выбранного дела. Оно не закрыто, и это уже который год меня мучает.

– Так его потому и выбрали! Господи, каждая собака знает, что ты норовишь стряхнуть с него пыль всякий раз, когда в криминалистике происходит очередной технологический прорыв. – Он нахмурился. – Ходят слухи, будто ты вообще решил выйти на пенсию лишь для того, чтобы посвятить все время убийствам на топях Гиббет.

Мэтт беспокойно поерзал в кресле.

– Вы сами сказали, сэр: слухи, всего лишь слухи.

– Надеюсь, искренне надеюсь. Ты у меня лучший следователь. Да что там, лучший старший инспектор в Фенфлитском полицейском участке за долгие годы. Тебе не кажется, что об этом деле давно пора забыть? – Суперинтендант уставился на Мэтта через стол. – Готов поручиться, ты ту старую папку последний раз открывал самое большее месяц назад, так ведь?

– Дело не закрыто, сэр.

– И не будет до тех пор, пока мы не выясним, кто убийца. Слушай, в деле три трупа! Никто не посмеет нас обвинить, что мы о нем забыли. Однако следует помнить и о приоритетах, а дело это, во-первых, за два десятка лет никуда не продвинулось, во-вторых, после смерти главного подозреваемого убийства прекратились. Никому из нас не наплевать; вопрос лишь в том, под каким углом смотришь.

Начальник сверлил Мэтта взглядом.

– Сэр, полицейской чуйке вы доверяете? Поскольку у меня предчувствия на этот счет самые дурные.

Суперинтендант покрутил руками в воздухе.

– В обычной ситуации и с любым другим полицейским – доверяю. Когда речь о тебе и твоей треклятой навязчивой идее, то разве что готов принять во внимание, и то со всем возможным скепсисом.

Мэтт понял, что вот он, шанс, и не стал его упускать.

– Посмотрите на картинку, сэр. Ну да, это фото, но распечатано, я думаю, на компьютере.

– И к чему ты клонишь? Во времена цифровой фотографии это вроде как норма?

– Когда произошли те убийства, о цифровой фотографии вообще мало кто слышал.

– Значит, фото недавнее.

– Оно старое, и, если я не ошибаюсь, сделано ещедоубийства.

Суперинтендант наклонился вперед и внимательно уставился на удручающий пейзаж. Взгляд этот Мэтту был знаком. Бинго! У него получилось!

– Сэр, взгляните на дерево слева от мостика. Вон тот домик давно снесли, вся эта местность теперь птичий заповедник, однако мостик восстановлен, и дерево все еще рядом с ним – только сейчас гораздо выше.

– Ничего не значит. Сканируешь старое фото, потом печатаешь, большое дело! С этим даже моя жена справляется, а таких технофобов, как она, еще поискать.

– У кого могут оказаться старые фото места преступления?

– Да у кого угодно! У нас самих. У журналистов. В архивах, у местных жителей, у охотников за сенсациями, у…

– Но все они будут сделаны уже после убийства, сэр, ведь так?

Ответа не было. Редпат откинулся в кресле и вперил в Мэтта взгляд.

– А с какого, собственно, хрена ты решил, что снято еще до того, как место приобрело известность?

– Мы сломали перила, когда доставали тело Джейми из воды. Пришлось вызвать пожарных с резаками, чтобы перекусить колючую проволоку. Мостик и так-то еле держался… – Он поднял фото со стола. – На этом изображении мост не поврежден, мы с сержантом Моррисом его именно таким и застали.

Суперинтендант Редпат закрыл глаза и испустил глубокий вздох:

– И у кого, спрашивается, могла оказаться фотография места преступления ещедоубийства?

Мэтт тоже вздохнул – с облегчением.

– Вот и я про то же, сэр.

Суперинтендант откинулся в кресле и негромко выругался.

– Ладно. Можешь отнести фото и оба конверта криминалистам. Только не устраивай балаган.

– Спасибо, сэр. И еще, я вот что хотел сказать… – Мэтт решил пойти ва-банк. – Мы прямо сейчас не слишком-то загружены. Может, наша группа потихоньку займется расследованием?

– Господи, что еще ты там собрался расследовать? Я по-прежнему полагаю, что тебя дразнит какой-то хитрожопый урод. Сам знаешь, «Баллард собирается на пенсию, давай-ка напомним ему, как он облажался».

Мэтт пожал плечами. Время, чтобы настаивать, было совсем неподходящее.

– Вероятно, вы правы, сэр. Хотелось бы надеяться. – Он встал и аккуратно поднял фотографию. – Спасибо. Отнесу ее в лабораторию. Если они что-то обнаружат, я вам сообщу.

Закрывая за собой дверь, он бросил взгляд через плечо – начальник задумчиво смотрел ему вслед.

* * *

В общей комнате Джейсон просматривал на компьютере дело местного автомобильного воришки. Как ни пытался он сосредоточиться, мысли постоянно возвращались к зловещему фото, которое пришло его шефу.

– Принести вам кофе, сэр?

Подняв голову, он обнаружил, что ему улыбается констебль Годдард.

– Спасибо, Джемма. Черный, двойной крепости, без сахара, пожалуйста.

– Ого! Да вы герой! Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что речь о кофе Фенфлитского полицейского участка, не об арабике тонкого помола?

– Да какая разница? Я бы даже растворителя сейчас выпил, будь в нем достаточно кофеина. Иначе внимание на юном Барри «Зови меня Баз» Барстоу ну никак не задерживается.

Нагнувшись над его плечом, Джемма уставилась на экран. На Джейсона чуть пахнуло легким цветочным ароматом – у его старшей дочери были такие же духи.

– Экий уродливый ублюдок, а? На крысеныша больше похож, чем на человека. Неудивительно, что вы о нем думать не хотите. – Девушка шагнула в сторону, затем повернулась и присела с краю на его стол. – Шеф вам рассказал про письмо, которое я утром получила?

– Да.

– Оно его сильно расстроило, правда?

– Еще бы. Уж ты-то должна знать, как ему хочется раскрыть это дело, пока он еще на работе. Ты здесь как раз из-за убийства на топи Гиббет, иначе перекладывала бы сейчас где-нибудь бумажки.

– То есть? – На лице у Джеммы появилось озадаченное выражение.

Джейсон страдальчески скривился.

– Тебя что, ни капельки не удивило, что когда ты подвернула лодыжку, усмиряя футбольные беспорядки, старший инспектор взял тебя в следственный отдел?

Она нахмурилась.

– Не особенно. В патруль я пока ходить не могу, но в

На лице Джейсона появилась редкая для того улыбка.

– Да нет же, на самом-то деле ты очень помогла. Просто шеф не любит, когда детективы из его группы тратят слишком много времени на это старое дело. Если их на этом застукает суперинтендант, шефу несдобровать, поэтому ты для него и оказалась настоящим подарком. Если не веришь, расскажи мне сама, чем ты занималась последние несколько месяцев.

– Выясняла, какие сейчас существуют новые методы анализа ДНК. Читала отчеты криминалистов и приводила в порядок текущую документацию по делу о топях Гиббет: проверяла всех свидетелей и подозреваемых еще с той самой поры, кто умер, кто пока жив, и тэ дэ, и тэ пэ… Ага, начинаю понимать.

Джейсон одобрительно усмехнулся.

– Тебе все это нравится, правда?

– Еще бы. Всяко лучше, чем каждый вечер пятницы возиться с рецидивистами и разнообразной пьянью.

– Плюс у тебя появилась возможность познакомиться с работой следственного отдела, а на столь ранней стадии полицейской карьеры это мало кому удается. – Он задумчиво посмотрел на нее. – Ты слишком сообразительная, чтобы торчать в патрульных.

Джемма пожала плечами.

– Я пошла в полицию, желая изменить жизнь к лучшему, а как именно мне этого удастся добиться, не так уж и важно – главное, чтобы удалось.

– Ну, в таком случае у меня найдется для тебя один хороший совет.

Она выжидающе наклонилась поближе.

– Если пообещала инспектору кофе, не заставляй его ждать.

Джемма соскочила со стола так проворно, что чуть не упала.

– Спасибо за совет, босс. Считайте, что двойная порция растворителя уже перед вами.

* * *

Примерно в пяти минутах ходьбы от полицейского участка Фенфлита по дорожке вдоль речного берега сосредоточенно бежал человек в спортивном костюме с капюшоном и тяжелых кроссовках на толстой подошве. Минут через пять он остановился, присел на травку у реки и выполнил серию упражнений по растяжке ножных мышц. Затем несколько раз глубоко вдохнул и возобновил тренировку. По дороге домой он остановился лишь раз – чтобы бросить в почтовый ящик конверт с напечатанным на нем адресом.

Глава 3

Где-то около двух ночи он все-таки заснул. Сейчас бледная заря уже сочилась серебристой струйкой сквозь щелку между шторами, и Мэтт принялся сонным взглядом искать светящееся табло будильника. Шесть пятнадцать. Он со стоном сбросил одеяло и медленно спустил ноги с кровати, шумно зевая. Неважно, он этим никого не побеспокоит. Лиз редко оставалась у него на ночь. Он не знал, в чем именно дело. Причины всякий раз озвучивались разные – к нему на болота слишком далеко ехать, или «это не так поймут», или дорога слишком разбитая, а у нее спортивная машина, потом придется колеса балансировать… Может, просто дом у него не в лучшем состоянии? Баллард огляделся. Да нет, тут не грязно, даже не сказать чтобы захламлено, просто все не слишком новое, и это уже бросается в глаза. Когда он выйдет на пенсию, надо будет сделать ремонт. Серьезно за все взяться. Выделить достаточно времени. Взгляд скользнул от старомодного решетчатого окна на тяжелую деревянную дверь с накладной защелкой, потом упал на тускло лоснящийся деревянный пол. Разумеется, его фамильное гнездо заслуживает лучшего.

Он встал, сунул ноги в растоптанные шлепанцы и проследовал широким коридором к ванной.

Взглянувшее на него из зеркала лицо все еще казалось недостаточно старым для пенсионера. Густые волнистые волосы начали понемногу менять цвет, еще когда ему стукнуло тридцать, и с тех пор он носил короткий колючий ежик. Вообще-то в жизни ему доводилось не раз схлопотать по башке, однако со временем он научился маскировать следы ударов. Во всяком случае физические. При определенной удаче растительность на голове сохранится до глубокой старости, а вместе с ней и чуть хулиганистая внешность, благодаря которой в молодости у него от девушек отбоя не было. Когда он показал Лиз свою фотографию, где в двадцать с чем-то лет сидит на своем стареньком мотоцикле, та не могла поверить, что это не кадр из «Большого побега»[75].

Он вдруг помрачнел, и сразу же стало ясно, что лицо действительно принадлежит пятидесятилетнему. Собственная улыбка, которую он только что вспомнил, трансформировалась перед его мысленным взором в унылый ландшафт топей Гиббет.

Включив душ, Мэтт сбросил трусы и майку, в которых спал. К тому моменту, как он ступил под тугую струю горячей воды, им снова овладели вчерашние тревоги. Никак не уходило гнетущее чувство, что все это будет посерьезней, чем какой-нибудь мелкий злопыхатель, решивший сыпануть соли на рану.

Он довольно долго простоял под душем, раз за разом намыливаясь и снова подставляя затекшие ноющие плечи под хлещущую воду. Потом резко повернул ручку и громко взвыл, когда на него обрушился ледяной поток. Пора уже очухиваться, а лучшего способа отвесить себе пинка под зад трудно придумать.

Когда Мэтт завернулся в большое полотенце и принялся яростно растирать волосы, зазвонил телефон.

– Инспектор Баллард слушает.

– Прошу прощения, шеф, и можете не напоминать – я сам знаю, что сейчас всего полседьмого.

– Все в порядке, Джейсон. Не считая того, что я стою тут сейчас мокрый и с голой задницей, вот-вот яйца отморожу.

– Я… я еще раз прошу прощения, но я подумал, что вам это покажется важным…

В традиционно унылом тоне инспектора сейчас звучали какие-то особо зловещие нотки.

– Говори уже.

– Когда я вечером вернулся домой, Мишель не было, она отвозила младших девочек к их подружке, они договорились, что на ночь останутся, потом она еще к своей маме заехала, вернулась поздно, и…

– Джейс, бога ради, хватит сопли жевать! Тут уже все плесенью скоро покроется!

На том конце недовольно хмыкнули.

– Я это к тому, что Мишель мне забыла сказать про письмо, которое еще утром пришло.

Мэтт вздрогнул.

– Я его не открывал, сэр, но совершенно уверен – это такое же, что получила констебль Годдард. Тоже коричневый конверт с напечатанным адресом.

Мэтт ответил не сразу. Если в этом конверте тоже фото, его опасения подтвердились – вот только чего именно он опасается?

– Джейсон, можешь привезти его сюда? Еще до работы?

– Конечно, сэр, я уже принял душ и оделся, вот только позавтракать не успел, могу я хоть…

– Нет. Мне нужен конверт. Апотомпозавтракаем.

* * *

Как и в прошлый раз, это была отпечатанная на принтере черно-белая фотография. Темный «Форд Кортина Крусейдер» стоял на обочине грунтовки из тех,

Первым нарушил молчание Джейсон.

– Сэр, это ведь машина той самой модели? В которой убийца сжег второе тело?

Мэтт понял, что не в силах выговорить ни слова. Когда он наконец совладал с собой, его речь больше походила на громкий шепот.

– Хуже. Этота самаямашина.

– Как? – Голос Джейсона, которому обычно был свойствен один и тот же мрачный тембр, вдруг скакнул вверх сразу на несколько октав. – Она ведь сгорела! Выгорела дотла. – Он дернул кадыком и добавил: – Как и труп в багажнике.

– Ты хочешь сказать, Кристофер Рэй Феллоуз? – Мэтт знал, что прозвучало слишком сердито, но ничего не мог с собой поделать. В конце концов, он действительно был рассержен. – Кристофер, на момент смерти – одиннадцать лет. Второй ребенок в семье, очень спортивный, подавал большие надежды в прыжках в длину. Говорили, что ему суждено выступать за сборную Англии. Будь так добр, не нужно называть его при мне «трупом в багажнике».

– Извините, шеф. Я ничего такого в виду не имел. Просто я сейчас слегка не в себе.

Мэтт бросил на сотрудника виноватый взгляд.

– Ко мне это тоже относится. И то и другое. Извиняюсь.

– Я не буду выглядеть совсем уж тупицей, если спрошу, почему вы уверены, что это та же самая машина? – вопросительно взглянул на него Джейсон.

– Вот посмотри. – Мэтт подвинул фотографию поближе к нему. – Как ты верно заметил, убийца сжег машину, однако криминалисты указали в отчете, что зеркало с водительской стороны было повреждено еще до того. – Он ткнул пальцем в разбитое стекло на фото. – И если бы я сомневался, то есть еще и номерной знак. Он у меня намертво в память впечатан: «Y345 UEG», хоть ты меня среди ночи разбуди.

Джейсон прикусил губу и уставился на Мэтта.

– И что, по-вашему, все это означает, сэр?

– Я бы предпочел, Джейс, пока свои мысли не озвучивать. Давай-ка доложим обо всем суперинтенданту и посмотрим, хватит ли у него духу признать, что происходит.

– После завтрака, сэр?

– Господи, Джейсон, тут, можно сказать, родина зовет! Сначала – к суперинтенданту Редпату, а потом можешь выбирать любую закусочную и яичницу любого размера, лишь бы в тебя влезла – я за все плачу. Договорились?

Пожав плечами, Джейсон встал и мрачно кивнул.

– А куда деваться?

* * *

В кабинете суперинтенданта можно было отдохнуть от дешевых офисных столов и неудобных стульев. Стол Дэвида Редпата был из темного дерева – или, вероятно, все же из ламината, однако отполирован и не завален всякой всячиной. Даже стулья здесь были мягкие – по меркам участка прямо-таки неслыханная роскошь.

Положив фото на полированную поверхность, Мэтт вновь уселся рядом с Джейсоном.

Суперинтендант выдвинул ящик стола, достал оттуда лупу и несколько минут изучал изображение «Форда». Двое других молчали. Наконец суперинтендант откинулся на спинку кресла и поднял на них взгляд.

– Чем вы сейчас заняты? Я имею в виду – много дел расследуется?

Мэтт задумался.

– Ну, дело Стокбриджа более или менее под контролем, и потом, я слышал, что вчера сообщил Уильям Кросс: Стокбридж готов признать вину. А у тебя, Джейсон?

– Ничего особенного. Помогаю инспектору Шорту со всякими мелочами.

Суперинтендант значительно кивнул.

– Тогда я рекомендовал бы собрать всю группу и еще раз пересмотреть дело об убийствах на топях Гиббет. – Он уперся взглядом в Мэтта. – Слушай меня внимательно – я все еще склонен полагать, что это причудливый розыгрыш, нацеленный на тебя лично, ясно? Но я не вправе полностью исключить небольшую вероятность, что здесь нечто более серьезное.

Мэтт подождал еще немного, рассчитывая, что суперинтендант все же произнесет вслух его собственные мысли.

– Серьезное в каком смысле, сэр?

– Можно подумать, ты, черт возьми, до сих пор не пришел к выводу. – Суперинтендант смотрел на него немигающим взглядом. – Ладно, как угодно. На самом дальнем конце спектра, Мэтт, находится наиболее неприятное объяснение – убийца жив и именно он посылает тебе фотографии. Ты – единственный из остающихся на службе полицейских Фенфлита, кому довелось поработать над этим делом. Остальное сам сообразишь. Только бога ради, постарайтесь без лишнего шума. Начальник полиции графства не обрадуется, обнаружив, что я вгрохал значительный бюджет в расследование древнего дела на основании всего лишь пары черно-белых фото.

Мэтт звучно сглотнул слюну.

– Я все понял, сэр. И благодарю вас. Я это очень ценю.

– Ой, да пошел ты, Баллард! Давайте и правда двигайте уже, а я попробую изыскать какие-нибудь финансы под эту безнадегу. Только ради всех святых, постарайтесь с этим побыстрей разделаться!

Глава 4

Мэтт решил, что лучше обойтись небольшой и не слишком заметной группой. Он выбрал инспектора Джейсона Хэммонда, сержанта Лиз Хэйнс, детектив-констебля Брина Оуэна и констебля Джемму Годдард. Если ближайший медосмотр подтвердит, что Джемма выздоровела на все сто процентов, через неделю ей снова надевать патрульную униформу, однако Мэтт был практически уверен, что Джемме разрешат задержаться у него до закрытия дела. После того, чем она занималась последние несколько месяцев, ее помощь может оказаться неоценимой.

Джейсон собрал людей у Мэтта в кабинете и быстро ввел их в курс дела. Мэтт дал группе некоторое время на то, чтобы переварить информацию, потом заказал для всех кофе и начал объяснять, чего он от каждого ждет.

Усевшись на краешек стола, он смотрел сверху вниз на знакомые лица.

– Подозреваю, всем вам известно, что я интересуюсь этим делом уже много лет. – Он ожидал услышать утвердительные восклицания и в общем-то не остался разочарован, хотя негромкое «правильней называть это манией» от Джейсона его не слишком порадовало. – Думаю, это все из-за моего тогдашнего сержанта, Билла Морриса. Он до самой смерти не верил, что наш основной подозреваемый Пол Андерхилл и был убийцей. И раз за разом повторял, что мне нужно держать ухо востро и не забывать об этом деле. – Мэтт пожал плечами. – Долгие годы меня не оставляло чувство – а вдруг он прав? И убийца до сих пор среди нас?.. Понимаю, будет нелегко, в конце концов, я вам давно уже все уши прожужжал этими убийствами, однако я хочу, чтобы вы сейчас забыли о моих теориях и взглянули на дело свежим взглядом. Начните с самого начала. Используйте доступные нам сейчас новейшие технологии и давайте посмотрим, не даст ли это что-нибудь.

Все одобрительно зашумели.

– Я уже отправил запрос в хранилище вещдоков, сэр, – сообщил Джейсон. – Коробки доставят после обеда.

– Отлично. Как насчет автомобиля? Сгоревшей «кортины»?

– Прекрасно, инспектор. Надеюсь, у лаборатории уже сегодня будет для нас информация по первой фотографии. Сейчас я хотел бы, чтобы к вечеру вы закончили или передали другим свои текущие дела. Мне нужно, чтобы с завтрашнего дня вы полностью посвятили себя расследованию, ясно?

Все закивали, потом Джемма подняла руку.

– Меня кое-что беспокоит, сэр.

Мэтт склонил голову набок.

– А именно?

– На топях Гиббет или рядом с ними произошло три убийства, сэр, однако тот, кто посылает фото, отправил лишь два. То есть я понимаю, что вторую вы получили только сегодня, но, согласно штемпелям, оба конверта были опущены одновременно. Так почему же не три?

– Разумное наблюдение. Я размышлял ровно над тем же самым и ответа так и не нашел. – Он пожал плечами. – Почта медлит? Или вообще потеряла письмо? А может, согласно плану, именно так и надо?

– Хотят, чтобы вы ломали над этим голову? – уточнила Лиз.

– Возможно. В любом случае, не уходи завтра на работу до тех пор, пока не придет почтальон.

– Кто? Я? – изумленно спросила Лиз.

– Почему нет? Сначала Джемма, потом Джейсон. Логично ожидать, что следующей будешь ты или же Брин. – Мэтт задержал на ней строгий взгляд. – Так что давайте все без ночных гулянок или чем вы там в это время занимаетесь, утром чтобы каждый был дома и проверил почту.

Лиз потупила взор и негромко произнесла:

– Это вы мне, сэр?

Мэтт с трудом удержался, чтобы не ухмыльнуться.

– Итак, в четыре снова встречаемся здесь. Я вкратце расскажу о том, что было сделано в девяностых, потом распределю индивидуальные задачи. К слову, суперинтендант просил не привлекать к расследованию излишнего внимания, так что оперативную комнату для этого дела мы занимать не станем. Собрания будем проводить у меня в кабинете, а так каждый работает за своим собственным компьютером. Джейсон, организуй нам сюда доску для записей и проектор. Согласен, прошлый век, но когда здесь кроме нас пятерых будет еще десяток коробок с вещдоками, надеюсь, это добавит хоть чуть-чуть уюта.

– Давай-давай, Джейсон, – усмехнулась Лиз, отбросила за спину темно-рыжую волну длинных прямых волос и добавила: – Куда ж нам без уюта.

* * *

К половине четвертого в кабинете Мэтта не осталось и следа от прежней аккуратности. Он обвел комнату взглядом. Никуда не годится, но придется потерпеть. Джейсон сумел добыть все необходимое; если сюда удастся также втиснуть пять человек и при этом не задохнуться, то можно начинать.

Группа явилась ровно в четыре. Мэтт чувствовал, что в них кипит скрытое возбуждение. Последние месяцы все занимались обычной рутиной, сейчас – другое, сейчас перед ними настоящая загадка, и ясно, что каждый жаждет получить в разгадке свою долю.

– Вроде ничего, главное, чтобы никто воздух не испортил, – резюмировал Брин.

– Вот спасибо, Брин, что бы мы без тебя делали, гений ты наш. – Лиз пристроилась поверх штабеля тяжелых запечатанных коробок. – Если я почувствую малейший неприятный запах, то теперь знаю, с кого спрашивать.

Мэтта порадовало, что у группы хорошее настроение. Для него самого возвращение к старому делу оказалось довольно болезненным. Где-то в уголке памяти прятался закрытый на ключ чуланчик, на дверце которого было написано «Джейми Мэтрэйверс». Мертвый парнишка являлся ему в повторявшихся регулярно кошмарах.

– Полагаю, что в общих чертах вы с делом знакомы, но я бы все-таки хотел рассказать, как именно все выглядело тогда. – Он сделал глубокий вдох – и с головой окунулся в прошлое. – В течение девяти месяцев, с июля тысяча девятьсот девяностого по апрель девяносто первого, было убито трое мальчиков. Их звали Дэнни Картер, Кристофер Рэй Феллоуз и Джейми Мэтрэйверс. Вы также, вероятно, знаете, что тело Джейми нашел я. – Никто уже не улыбался, члены группы лишь молча кивали. Вздохнув, Мэтт продолжил: – Единственное, что между ними было общего – возраст. Одиннадцать лет. Мальчики происходили из разных слоев общества, учились в разных школах, ходили к разным врачам, стоматологам, парикмахерам, даже выглядели по-разному. Однако после тщательного расследования мы все же обнаружили одну предположительную общность. В течение года перед смертью каждому довелось побывать в клинике Святой Марии.

Он пожал плечами.

– Разумеется, связь была весьма сомнительной, учитывая, сколько всего одиннадцатилетних мальчишек, вероятно, лечились там в то же самое время, однако хоть какая-то.

– И потому-то основным подозреваемым сделался Пол Андерхилл? – уточнил Брин.

– Да. Андерхилл наблюдался там в психиатрическом отделении. Пять лет подряд регулярно посещал клинику, дважды за это время ложился. – Мэтт сел, уперся локтями в крышку стола, нагнулся вперед и мрачно посмотрел на коллег. – Я хочу, чтобы вы все перечитали дело, но не забывайте – трое мальчиков были убиты самым жестоким образом. У большинства из тех, кто участвовал в расследовании, тоже имелись дети. Попробуй сохрани объективность, когда весь Фенфлит охвачен ужасом и гневом! На нас давили все поголовно, не просто общественность и пресса, но и начальство вплоть до самого верха, и каждый требовал – убийца должен быть пойман еще до того, как погибнет очередной ребенок. Поверьте, было безумно тяжело. Начало девяностых, уже начали появляться новые технологии, однако должного доступа к ним не было, и чего-то добиться на основании имеющихся данных удавалось очень нескоро.

Лиз подняла руку.

– Так значит, после смерти Андерхилла убийства прекратились. А от чего он, собственно, умер?

Мэтт откинулся на спинку стула.

– Его сбила машина. Темной ночью, на неосвещенной улочке у болота. Тело отлетело в кювет и пролежало там почти неделю. Нашел экскаваторщик, чистивший траншею.

– Сбила намеренно? – Глаза Джеммы широко раскрылись.

– Кто знает? Водителя так и не нашли.

– Но раз убийства прекратились, – нахмурил лоб Брин, – то это, получается, Андерхилл и был?

– Большинство так и решило. Но не сержант Моррис. Он полагал, что истинный убийца просто перестал убивать, придя к выводу, что тогда все спишут на Андерхилла и активное расследование прекратится. Как оно, собственно, и вышло.

– И вы, сэр, с тех пор ничего нового не обнаружили? – спросила Джемма.

– Я обнаружил добрую сотню разных вещей. К сожалению, имени нового подозреваемого среди них не оказалось. – Мэтт раздал каждому из членов группы по папке. – Здесь что-то вроде обзора следственных действий, начиная с первого дня. Я думал, что тому, кто займет мое место, он может пригодиться. Только факты, никаких предположений или теорий. Показания свидетелей, отчеты криминалистов, множество других подробностей. Разумеется, сейчас все это можно запросить через компьютерную базу данных, но так вам будет легче работать.

Полицейские принялись листать папки.

– Ого!

– Верно. Увы, еще одно подтверждение тому, что я в последние годы слишком редко выхожу из кабинета, – скорчил гримасу Мэтт. Вряд ли стоит говорить им, что информацию в папке он собирал для своих собственных нужд. Чтобы было чем занять дни и ночи на пенсии. Ремонт, конечно, дело важное, но вот покрасит он каждую комнату, поклеит обои, а дальше что? – Короче, сейчас идем по домам, чтение на ночь у вас теперь найдется, с утра начинаем заново.

Все затопали прочь.

– Сержант Хэйнс, задержитесь на минутку, будьте добры, – попросил Баллард.

Лиз шагнула обратно в кабинет и притворила за собой дверь.

– Да, сэр?

Убедившись, что остальные их уже не услышат, Мэтт негромко сказал:

– У меня в холодильнике бутылка шабли. Вино слишком хорошее, чтобы пить в одиночку.

– Да что вы говорите! Я-то думала, мне полагается лечь в постель в обнимку с делом об убийстве и не выходить из дома, пока не заявится почтальон. – Она одарила шефа невинной улыбкой.

– Я могу почитать тебе на ночь и домойтожезабросить – как раз перед почтальоном.

– Заманчиво, Мэтти, но лучше бы не сегодня.

Он почувствовал раздражение и что-то вроде страха. Не хотелось провести в одиночестве еще одну ночь.

– Хватит тебе, Лиз. Я серьезно. Эти фото на меня сильно подействовали. Лучше бы от них отвлечься.

– То есть я нужна, чтобы отвлечься? Вот здорово-то!

Он придвинулся поближе.

– Лиз, я не это имел в виду, ты сама прекрасно знаешь.

– Мэтти, я не думаю, что идея хорошая.

Он слышал запах ее духов, почти что ощущал шелковистость волос, мягкость кожи.

– Тебе мой дом не нравится? Если да, можно снять комнату в отеле.

– Опять у Эди?

Он пожал плечами.

– Это не прямо в городе, так что риска никакого. А Эди нас выдаст разве что в том случае, если его голым в муравейник засунут. – Мэтт криво улыбнулся. – Да и чистота у него идеальная.

Ее губы тронула легчайшая усмешка.

– Разумеется, что еще девушке нужно?

– Так ты согласна?

Она медленно провела языком по губам и ответила:

– Ну, я ведь чаще всего соглашаюсь.

Он усмехнулся.

– Чаще всего? Хотелось бы надеяться, что всегда!

– В таком случае позвони Эди, убедись, что у него есть свободный номер.

– Незачем.

– То есть ты опять все за меня заранее решил?

Баллард одарил ее упрекающим взглядом.

– Конечно, нет! Мне бы и в голову не пришло.

– Ой, забыла. Для тебя там всегда найдется комната?

– Мы с Эди Кларксоном старые приятели.

– Хм. Занятно. – Лиз нагнула голову столь провоцирующе, что Мэтт лишь ценой отчаянных усилий удержался, чтобы не протянуть руку и не погладить ее. – Он не производит впечатление подходящей компании для старшего инспектора.

– История долгая. Мы старые приятели.

– Расскажешь?

– Нет.

– Никогда?

– Быть может, рано или поздно… Значит, в семь?

– При условии, что ты закажешь мне один из его фирменных сочных стейков и возьмешь нам бутылку чего-нибудь подороже.

Почти прижавшись к ней – якобы для того, чтобы открыть для дамы дверь, – он прошептал:

– Чего ни пожелаешь – все твое.

– Отлично. Тогда в семь я тебе и скажу, чего именно желаю.

Глава 5

В то самое время, когда Мэтт и Лиз поднимались по задней лестнице отеля Эди, Тед сидел перед экраном компьютера и внимательно разглядывал изображение. На самом деле его звали не Тед. Он принял это имя в честь человека, которым восхищался с самого детства, и хотя вовсе не планировал повторить его судьбу, все же полагал, что определенная общность между ними есть, да и само имя ему нравилось.

Пальцы рук в резиновых перчатках забегали по клавиатуре. Он слегка подстроил и подредактировал изображение, потом откинулся на спинку стула и кивнул. Отлично. То, что надо. Сердце колотилось в груди. Тед вдохнул поглубже, чтобы успокоиться. Трудно поверить, что наконец-то наступило время действия. Годы планирования и расчетов позади. Что же, спрашивается, руководило им все это время? Ненависть? Жажда мести? Не отрывая глаз от экрана, он легонько покачал головой. Нет. Дело скорее в чувстве справедливости. В конце концов правда должна выйти наружу.

Принтер ожил и зажужжал. Через несколько секунд Тед осторожно подхватил фотографию и удовлетворенно улыбнулся. Замечательно.

Отодвинув стул, он встал и подошел к соседнему столу, на котором обнаружились обычный листок белой бумаги и большой коричневый конверт с адресом. Отправлять письмо еще рано. Во второй части партии время следует рассчитывать с точностью до минуты. Главное – что конверт готов. Дело, черт возьми, слишком важное, чтобы торопиться. Вот уж в чем-чем, а в нетерпении его никто не обвинит. Кто еще станет ждать двадцать лет, чтобы добиться своего?

Еще раз внимательно изучив фотографию, он сложил листок, сунул фото внутрь и опустил все это в конверт.

Вернувшись к компьютеру, Тед выключил его. Оставлять включенным нет смысла. Ведь используется он только для этого проекта и больше ни для чего. Тед бросил на компьютер снисходительный взгляд. Вот рухлядь! Его собственному и в подметки не годится – впрочем, так и задумывалось. Главное – аккуратность. Чтобы его никто и никогда не отследил. Тед купил подержанный компьютер за наличные, через третьи руки, и сразу же восстановил первоначальную конфигурацию. Компьютер был совершенно стандартный, устаревшей модели, и помимо относящихся к проекту файлов на нем ничего не было. Ни нестандартных обоев на рабочем столе, ни даже «косынки». И, само собой, ни намека на Интернет.

Огонек монитора из зеленого сделался желтым, Тед наклонился и отключил питание. Потом выпрямился – и тут его довольство рассеялось. Он застыл и прислушался. Где-то в глубине дома послышался негромкий звук – не то вскрик, не то всхлип. Вот черт! Парню еще рано просыпаться. Он вкатил ему достаточно, чтобы тот провалялся как минимум до рассвета. Чертыхнувшись еще раз, Тед отправился разбираться.

* * *

В тот самый момент, когда игла проколола бледную кожу и всхлипывание стало затихать, Мэтт проснулся и обнаружил, что с головы до пят покрыт потом и что его колотит дрожь.

– Мэтти! Бога ради! Ты своими криками весь отель разбудишь!

Он почувствовал, что его обнимают чьи-то руки, трясут…

– Прости меня, прости, пожалуйста, опять кошмары, – попытался объяснить он.

– Да уж надо полагать! Кажется, даже от моих оргазмов столько шума не было.

По голосу можно было подумать, что Лиз происходящее забавляет, однако в неярком свете прикроватной лампы на ее лице читалось сильное беспокойство. Она налила

– Что, совсем тяжко?

Он с благодарностью отпил глоток.

– Да.

– Я думала, кошмары в прошлом, ты ведь несколько месяцев спал нормально?

– В последние дни было несколько…

– Все из-за этих несчастных фото? Они тебе напомнили про мертвого парнишку?

Мэтт потянулся и сел, вытер со лба пот краешком пододеяльника. О том, чтобы спать, уже и речи не было.

– Из-за них, но не только.

– Не хочешь поговорить?

Он откинулся на мягкую обивку изголовья и вздохнул.

– Наверное, можно. Там в бутылке, случайно, вина не осталось?

Лиз наклонилась к своей тумбочке.

– Как ни странно, еще есть. Обоим по бокалу хватит.

Она разлила вино на двоих и придвинулась поближе.

Мэтт отпил глоток и принялся разглядывать бокал. Ощущать эмоциональную близость с Лиз оказалось очень странным. Прежде связь между ними, если это слово в данном случае уместно, была чисто физической. Их страшно тянуло друг к другу – чему оба были только рады. Пожалуй, «тянуло» еще слабо сказано. Взаимное вожделение было столь сильным, что они очутились в одной постели на следующий день после того, как Лиз перевелась в Фенфлит из Хэмпшира. С тех пор прошел год, однако страсть не утихла.

– Про Джейми я понимаю, но что еще ты имел в виду, когда сказал «не только»?

Мэтт сделал огромный глоток, почти осушив бокал.

– Пойми меня правильно, Лиз. Речь о делах давно минувших дней. В моей жизни было лишь две женщины – я сейчас говорю о женщинах, с которыми я хотел бы жить в одном доме, вместе выгуливать собаку и обменяться кольцами. Одна из них меня бросила, другая умерла.

Лиз ничего не сказала, лишь пригубила вино.

– Еще когда я был в патрульных, в конце восьмидесятых, я встретил девушку и по уши влюбился. Ее звали Лора, и я по ней с ума сходил. Мы уже думали обручиться, но тут, как бы это объяснить… я начал продвигаться по службе.

– Лучше сказать, твоя служба встала между вами.

Мэтт кивнул.

– Наверное. С самого первого дня я безумно любил работу полицейского, но и Лору любил не меньше. Беда заключалась в том, что мы слишком мало разговаривали. Работа у обоих была тяжелая, так что мы старались друг с друга пылинки сдувать, угадывать чужие желания; нам в голову не приходило просто взять и спросить.

Лиз грустно улыбнулась.

– И что же сталось с Лорой?

– Она исчезла. Ушла из родительского дома, взяв небольшой чемодан, сняла со своего счета все деньги и растворилась в воздухе. Я землю рыл, пытаясь ее найти…

– Судя по всему, Мэтт, она вовсе не хотела, чтобы ты ее нашел. Раз она сняла деньги со счета, похоже, она заранее готовилась к уходу – планировала начать новую жизнь или что-то вроде, тебе не кажется?

– Кажется. И все равно все очень странно вышло. В тот вечер я собирался сделать ей предложение. Кольцо купил. В голове у меня все было решено: как мы будем жить, чем заниматься, я уже и речь успел отрепетировать. Прихожу к ней домой, а ее нет… С тех пор я ее не видел.

– И у тебя не было никаких причин подозревать, что она с тобой несчастна?

– Ни малейших.

Лиз нахмурилась.

– А ее родные, друзья?

– Были в таком же шоке, что и я.

– Тебя они не винили?

– Поначалу даже наоборот – жалели. Представь. Влюбленный, собиравшийся сделать предложение, так и стоит у порога, в руках увядший букет и дешевое кольцо в коробочке из искусственного бархата. – На секунду он вновь ощутил у себя на ладони гладкий ворс. – Дальше-то все изменилось. Нас всех грызла неизвестность. Родители ее совсем сдали, и вообще семья разделилась на два враждующих лагеря. Потом они объединились и обрушились на меня.

– Ну да, чужака всегда обвинять легче.

Мэтт перекатился на бок и, приподнявшись на локте, уставился на Лиз.

– Ерунда какая-то. Сроду я про себя никому не рассказывал.

Она легонько поцеловала его в лоб.

– Ты и сам знаешь, что мне можно. Ты мне нравишься. Я тебя очень уважаю как обалденно крутого следователя. А кроме того, нас ничего не связывает, помимо великолепного секса, так что опасаться тебе нечего. Хотя нет, теперь ты обнаружил, что я еще и слушать умею.

Они снова скользнули под одеяло и лежали сейчас друг к другу лицом.

– Итак, Лора разбила тебе сердце. Теперь расскажи про ту, которая умерла.

Мэтт чувствовал себя не в своей тарелке. После всего случившегося в его личной жизни он сделался настоящим одиночкой, Мэтти-Нелюдимом, как прозвал его Джейсон. Он знал, как вести речь в допросной или на свидетельской скамье в суде, но не в постели с красивой женщиной. К своему собственному удивлению, он вдруг произнес:

– Это была моя жена, Мэгги.

– Так ты был женат! – Голос Лиз скакнул вверх сразу на несколько октав.

– Всего год. После Лоры я и подумать не мог, что снова буду счастлив. И тем не менее я стал. Мэгги была просто замечательной, и внешне, и внутренне, так что я влюбился во второй раз в жизни. Потом у нее нашли рак. – Сказав это, он понял, что боль с тех пор никуда не делась и даже нисколько не притупилась. – Мэгги умерла. Я это с трудом пережил. Вот и все.

Лиз ласково провела пальцем по его груди.

– Теперь понятно, отчего ты предпочитаешь ни к чему не обязывающие отношения. Боишься впустить в свою жизнь еще одну женщину, а потом снова потерять… Бедный Мэтти.

Глядя в самую глубину ее карих глаз, Баллард кивнул.

– Наверное.

Он совершенно не собирался вот так перед ней раскрываться, однако сейчас не мог не признать – ему полегчало. Возможно, никому другому он бы этого и не рассказал. Но Лиз была права – с ней он чувствовал себя в безопасности. В этот самый миг он понял, что его откровенность не была ошибкой.

– Не хочешь тоже в чем-нибудь признаться? – усмехнулся Мэтт. – Давай, не стесняйся. А то мы уже год занимаемся любовью, а поговорить до сих пор как-то не доводилось. Я все как на духу выложил, теперь твоя очередь.

– Поговорить в нашей с тобой ситуации и времени-то не было. – Ее улыбка тут же погасла. – Мне рассказывать нечего. В моем шкафу один-единственный скелет, и ты про него знаешь.

– Я? Знаю только то, что твой муж постоянно в разъездах, – Мэтт наклонился поближе, – a такую горячую девушкуни в коем случаенельзя оставлять одну. – Он лениво поводил пальцем вокруг одного из ее

Лиз тряхнула головой, и ее роскошные рыжие волосы изящно мотнулись из стороны в сторону.

– Домой? Это не дом, это провал во времени! Даже хуже – какой-то музей!

Мэтт не знал, расхохотаться ему или обидеться, и это, похоже, отразилось у него на лице. Лиз запрокинула голову и тихонько засмеялась.

– Ладно, ладно, понимаю, ты там вырос. И что там изменилось со времени твоего детства?

– Ну, в общем, ничего. Отопление, новая проводка, ну и, естественно, я все покрасил.

– В другой цвет?

– Да нет, по правде сказать, просто обновил то, что было.

– Вот именно. Готова поручиться – восстань завтра твои дедушка с бабушкой из могилы, они бы почувствовали себя там как дома.

Мэтт скорчил рожу.

– Когда ты женился на Мэгги, что она говорила о твоем доме?

Мэтт слепо уставился на неприхотливую гостиничную обстановку.

– У нас были грандиозные планы. Вернее, у Мэгги. Я бы просто делал все, что она скажет. Она успела внести немного разнообразия, посадила растения, но потом… – он умолк.

– Потом стало не до этого? – Лиз сжала ладонями его руку, и он кивнул. – Так почему бы тебе сейчас не устроить ремонт? Поменять все, что можно, обновить. Прогнать тени прошлого и впустить немного свежего воздуха.

– Я думал, что вот выйду на пенсию, тогда и займусь.

– Не надо ждать пенсии! Займись этим прямо сейчас. И когда ты кого-нибудь встретишь, она не будет себя чувствовать так, как я: будто довелось провести ночь в мавзолее. Черт возьми, Мэтт, чувство до сих пор такое, словно я забралась в дом другой женщины, в ее постель. А от того, что это чувство ничем конкретным не вызвано, еще более тошно. У тебя нет ни фотографий, ни женских туалетных принадлежностей, даже позабытых платьев на вешалке в шкафу и то нету. – Лиз театрально содрогнулась. – Учитывая, что сплетницы в служебной столовой тоже ничего такого про тебя не рассказывают, ни хрена не понимаешь, что думать.

– Ого-го. Я-то полагал, там все пропитано старомодным сельским очарованием.

– Извини, нет там никакого очарования! Хотя должна сказать, на одну маленькую загадку то, что я от тебя сейчас услышала, все же бросает свет. – Она одарила его озорной улыбкой. – Загадку, над которой я давно голову ломаю.

Мэтт нахмурился.

– И что же это за загадка?

– Как могло выйти, что ты оказался таким замечательным и нежным любовником.

Настал черед Мэтта улыбнуться.

– Рад, что ты наконец заметила.

– Я серьезно говорю. Правда-правда. Мой брак в его нынешнем состоянии оставляет желать много лучшего в постельном отношении. Но ты – совершенно другое дело. И, буду откровенна, это оказалось приятным сюрпризом – большинство мужчин совсем не такие.

– Сунул-вынул – до свиданья?

– Судя по моему прежнему опыту, не от каждого и «до свиданья» дождешься. – Подтянув его руку к своим губам, Лиз ласково ее поцеловала. – И кто из них тебя научил? Лора или Мэгги?

Он вздрогнул, почувствовав, как она касается языком его пальцев.

– Мэгги. – Он глубоко вздохнул. – Когда Лора исчезла, я совсем расклеился. Думал, может быть, я ее не удовлетворял? И когда встретил Мэгги, похоже, поначалу совсем не то стал делать.

– Понимаю, стал фонтанировать тестостероном. При каждой возможности демонстрировать, какой ты альфа-самец и половой гигант.

– Примерно так. Вернее сказать, просто вел себя как последний идиот. Мне повезло – Мэгги хватило мудрости и терпения взять меня, так сказать, в свои руки. И объяснить, что любовь – это нечто большее, чем просто схватить и оттрахать.

– Что ж, она замечательно справилась, а ты, судя по всему, оказался способным учеником.

– Когда она заболела… – Мэтт прикусил губу. – Ощутив близость смерти, она сказала, что хочет, чтобы я нашел кого-то еще, а когда найду, чтобы относился к ней, как будто она единственная и неповторимая. Мэгги сказала, что, по ее мнению, редко кому из женщин достается столь замечательная сексуальная жизнь, какой они заслуживают.

– Только не говори, что для тебя это стало новостью.

– Я прямо остолбенел, как услышал.

Лиз негромко засмеялась, потом мягко притянула его к себе.

– Насчет разнообразных остолбенений – мне что-то поднадоело с тобой болтать. Может, лучше покажешь мне еще немного из того, чему ты успел научиться?

На этот вопрос он ответил поцелуем, мгновение, другое – и вот уже она крепко прижалась к нему, ритмично движется. Через все его тело, подобно ослепительной вспышке, пронеслась дрожь возбуждения. О чем бы там нынешней ночью ни шла речь, в одном Лиз права – секс у них просто великолепный.

Спустя час Лиз уснула, а Мэтт лежал и наблюдал за ней. Потом осторожно провел ладонью по ее загорелому плечу, а она что-то пробормотала во сне. Кажется, имя мужа. Он бы предпочел, чтобы так и было. Сейчас дела обстояли просто замечательно, и лучше статус-кво не нарушать.

Мэтт закрыл глаза. Похоже, ночная беседа пошла ему на пользу. Пусть он и понимал, что причины для кошмаров у него такие, что все равно не объяснишь, по крайней мере удалось выяснить, отчего она не желает оставаться у него дома.

Волны сна уносили его прочь, аромат духов Лиз убаюкивал. Можно было расслабиться – если бы только не грызущие мысли насчет утренней почты.

* * *

Суперинтенданту Дэвиду Редпату в его трехэтажном таунхаусе окнами на Фенфлитский парк уснуть так и не удалось. Он попытался исправить дело двойной порцией односолодового, но испытанное средство на сей раз не сработало. Около трех утра Дэвид поднялся с постели и заковылял в кабинет. Загрузив компьютер, открыл файл с фамильным древом, на которое с некоторых пор тратил все свое небогатое свободное время. Он уже начал опасаться, что всерьез подсел, – однако этой ночью не привлекало и древо.

Потыкав в разные ветви минуту-другую, он закрыл файл с проектом и переключился на галерею изображений.

Налив себе еще стаканчик, Дэвид сидел и смотрел, как сохраненные на диске картинки появляются на экране, а потом медленно гаснут, уступая место следующему изображению. Виски приятно согревало глотку, фото со свадьбы старшей дочери сменилось перед глазами удачно пойманным моментом – его лабрадор в прыжке ловит фрисби. Следом явилась мысль – любопытно, в какой программе обрабатывались те снимки с мест преступления. Он прикончил стакан одним глотком, а в голове крутилось – чего им, черт побери, теперь ждать? За время службы ему доводилось сталкиваться с самыми разными гнусностями, и Дэвид прекрасно знал, сколь мерзких

Раздраженно отпихнув кресло, он принялся расхаживать по кабинету. В участке он всем и каждому повторял, что кто-то просто хочет позлить старшего инспектора, однако сам в глубине души в это не верил. Нюх не у одного Мэтта имеется. Суперинтендант нутром чуял, что по улицам Фенфлита расхаживает сейчас какой-то исключительный мерзавец, и кем бы он там ни был, для Мэтта Балларда все только начинается. Отличный подарок на прощание. Да черт возьми! Лучший следователь! На его долю раз за разом выпадали адские испытания, то одно, то другое, а он оставался все тем же представителем вымирающей породы – целеустремленным, пользующимся всеобщим уважением сыщиком, которому не наплевать на окружающих. Черт возьми, надо было убедить этого упрямца остаться! Звание позволяло Мэтту прослужить еще с десяток лет, если бы он сам того пожелал. И ведь он наверняка читает некрологи в «Фенском ежемесячнике». Как ни прискорбно, значительная доля полицейских не протягивает на пенсии и двух лет. Мужчины и женщины после многих лет напряженной рискованной работы наконец вешают наручники на гвоздь, начинают копаться в огороде и выгуливать собаку – но до старости сплошь и рядом не доживают.

Дэвид вдруг застыл на месте и нахмурился.Разумеется, вот оно что! Мэтт вовсе не собирается прекращать!Просто будет вести свой личный крестовый поход, пока не выяснит, был ли прав сержант Моррис. Мэтт успел обзавестись влиятельными знакомствами на самых верхах. Да и в самых низах тоже, если на то пошло. Если ему потребуется информация или помощь, он их получит.

Подойдя к окну, суперинтендант уставился на темный парк, на тени деревьев. И вздрогнул, но не от холода, а от предчувствия – быть может, планам Мэтта относительно поимки виновного в давнишних убийствах сбыться не суждено. У него вдруг возникло подозрение, что убийца сам вышел на охоту за Мэттом.

Глава 6

– Сержант Хэйнс еще не на работе, сэр? – поинтересовался Брин.

– Надо полагать, дожидается утренней почты. – Джейсон, похоже, нервничал. – Тебе, надеюсь, ничего такого не приходило?

– Нет, сэр. Я попросил соседа по квартире перезвонить, как только явится почтальон. Сегодня я получил две выписки по банковским картам, а также рекламу пиццы, два предложения взять кредит и один скидочный каталог на хирургические инструменты.

– Вот это тебе точно пригодится. Что ж, шеф ничего не получил, мне и Джемме фото уже приходили; похоже, так и будем болтаться на волоске, пока Лиз не объявится. – Джейсон засунул руки поглубже в карманы и принялся бренчать мелочью.

– Четки не пробовали, начальник? Моя девушка только ими от стресса и спасается.

– Нет у меня никакого стресса, – отрезал Джейсон.

Брин ответил ему невинной улыбкой.

– Я вас, сэр, и не имел в виду. Я про свою девушку говорю.

Джейсон лишь пробормотал что-то неразборчивое, однако бренчать не перестал.

– Ого, – навострил вдруг уши Брин. – У шефа телефон звонит.

Из кабинета с озабоченным выражением на лице появился Мэтт.

– Звонила сержант Хэйнс. В ее почте ничего нет. Она едет на работу. Как только появится, мы обсудим, что все это может означать и что нам делать дальше. – Резко развернувшись, он вернулся в кабинет, а двое следователей обменялись мрачными взглядами.

– Никогда бы не подумал, что стану переживать из-заотсутствияплохих новостей. – Брин задумчиво пожевал губу.

– Хм. Я тебя понимаю. Можно подумать, ублюдок с нами шутки шутит. Мы тут все на взводе, ждем третьего фото с места преступления, а ничего и нету.

– Если и шутит, то довольно успешно. У меня нервы звенят почище ваших идиотских монет – простите, начальник. Вам кофе принести?

– Ты еще спрашиваешь?

– Уже бегу, сэр, – ухмыльнулся Брин.

* * *

Кабинет Мэтта был вновь до отказа набит коробками и полицейскими.

– Что ж, ожидали мы совсем другого, но, думается, надо делать скидку и на почту. Бывает, что письма задерживаются. Дадим Королевской почте еще один шанс и будем исходить из того, что фото придет завтра.

– Так мне, сэр, завтра что, снова все утро валяться в постели?

Намек не прошел мимо ушей Мэтта.

– В точности как и сегодня, сержант.

– Вот повезло-то!

С трудом подавив ухмылку, Мэтт сел за стол и попытался не смотреть в ее сторону.

– Значит, решено. Сейчас же предлагаю вот какой подход. Джейсон, Лиз и Джемма – вы займетесь обстоятельствами смерти трех подростков. Джейсон, за тобой Джейми Мэтрэйверс. Ты, Лиз, берешь убийство Кристофера Рэя Феллоуза, а Джемма исследует смерть Дэнни Картера. Занимайтесь этим самостоятельно, будто это три не связанных между собой дела, потом соберемся вместе, обсудим результаты и, хочется надеяться, сумеем углядеть в этих случаях что-нибудь общее. Брин, ты у нас дока в технике, так что возьмешь на себя текущие дела – фотографии. И конверты – нельзя ли определить, откуда они отправлены? Если получится, будем искать записи с камер видеонаблюдения. Всех все устраивает?

Прежде чем кто-либо успел ответить, мобильник Джеммы запиликал какую-то жуткую попсятину.

– Извините, сэр. Я думала, он выключен. – Джемма вытащила телефон из кармана, сделала движение, чтобы сбросить звонок, но взгляд ее успел упасть на экран. – Сэр, не возражаете, если я отвечу? Мама в последнее время неважно себя чувствует, а звонок – от папы.

– Давайте, констебль, только недолго.

Мэтт собрался уже продолжить инструктаж для остальных членов группы, когда заметил, что выражение лица Джеммы меняется. Отведя руку с телефоном в сторону, она негромко объяснила:

– Папа говорит, что пришло еще письмо. Такое же, как в прошлый раз.

– И он его трогал? – рявкнул Мэтт.

– После того раза я просила его так не делать, сэр. – Она задала в трубку тот же вопрос, потом сказала: – Нет, оно так и лежит на полу в прихожей.

– Джейсон, отправляйся за письмом вместе с констеблем Годдард. Будь предельно аккуратен!

Двое полицейских торопливо выбежали из кабинета. Лиз вновь уселась на свое место и театрально вздохнула:

– Повалялась, называется.

Мэтт, однако, думал сейчас совсем о другом. Разумеется, в третьем письме будет фото, связанное с убийством Дэнни Картера, а его кончину мирной не назовешь. По счастью, в ту ночь, когда нашли тело, была не смена Мэтта, иначе кошмары могли начаться восемью месяцами раньше. Обнаружил мальчика приятель Мэтта, патрульный констебль Энди Лоу. Его дальнему родственнику принадлежал небольшой домик на болоте Снейп. Когда родственник умер, не оставив завещания, в семействе разразилась настоящая война из-за наследства, права на которое длительное время оспаривались в суде. Энди, питавший надежду, что ему отойдет хотя

Мэтт медленно выдвинул ящик стола и вынул папку, на которой было от руки написано «Дэнни Картер». Содержащаяся в ней информация была абсолютно неофициальной. Часть его собственного расследования. Он осторожно извлек несколько отпечатанных на машинке листков и разложил перед собой на столе. Возможно, настало время сообщить группе некоторые исторические факты.