Ключи от бездны

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Биргер Алексей.

Ключи от бездны

На фоне непросохшего белья

руины человечьего жилья,

крутые плечи дворника Алима…

В Дорогомилово из тьмы Кремля,

усы прокуренные шевеля,

мой соплеменник пролетает мимо.

Он маленький, немытый и рябой

и выглядит растерянным и пьющим,

но суть его — пространство и разбой

в кровавой драке прошлого с грядущим…

Булат Окуджава

* * *

В ту апрельскую ночь 1946 года в кремлевскую программу кинопоказа (а крутили обычно по два фильма) неожиданно был включен «Голем», классика еще немого кино. И все смотрели, как глиняная кукла, оживленная человеком, разгуливает по золотому городу Праге, совершая убийство за убийством. Участники просмотра то и дело исподтишка поглядывали на Хозяина, пытаясь разгадать, что у него за настроение, почему именно сейчас и именно такой фильм пришелся ему по сердцу. Но Хозяин оставался бесстрастным — внешне, во всяком случае. Никто из Политбюро не мог раскусить, что означает его внезапное желание посмотреть этот фильм: приговор кому-то определенному или хитроумное руководство к действию — из тех руководств, которые надо правильно понять, если не хочешь кувыркнуться с вершины власти.

И лишь потом, в начале четвертого ночи, когда из кинозала перешли к столу, уставленному бутылками красного вина и коньяка, фруктами и всеми полагающимися закусками, включая цельных молочных поросят, расположенных по разным его концам — особое пристрастие Хозяина — он сказал, обгладывая поросячье ребрышко:

— А такая кукла, которая ходит и убивает, очень нам пригодилась бы. Может, производство таких кукол получилось бы и пострашнее любой атомной бомбы, а? Кстати, — он резко повернулся к Берии, — как продвигается наше дело с атомной бомбой?

Берия ждал этого вопроса. Быть не могло, чтобы Хозяин не поинтересовался проектом, и все документы были у Берии под рукой. Он готов был уже предъявить их и сделать полный доклад, но вдруг ему почудилось, что Хозяин в неплохом настроении — в том настроении, когда можно затронуть и скользкие темы. Берия решил рискнуть, пользуясь моментом, и заговорил об откровенном саботаже со стороны знаменитейшего академика. Он никак не мог взять в толк, почему Хозяин бережет этого академика. Ну, лауреат Сталинской премии, герой Труда, тремя орденами Ленина награжден, один из ближайших кандидатов на Нобелевскую премию, друг всех виднейших ученых мира, которые по отношению власти к нему, этому академику, делают для себя выбор, как им самим относиться к Советскому Союзу — и все равно, не таких обламывали и убирали. И почему-то Хозяину неприкрытое хамство академика нравится, нравится, когда он заявляет, что те, кто в ядерной физике смыслят как свинья в апельсинах, пусть в физику и не суются, даже если в политике они гении. Любого другого за такое хамство Хозяин сгноил бы, а тут — лишь посмеивается в усы. И ище больше посмеивается в усы, когда академик прикладывает самого Берию. Словно говорит Берии: мол, смотри, ты у меня всемогущий ровно настолько, насколько я тебе дозволяю, а если перестану дозволять — так тебе любой в морду наплюет, и ты у меня утрешься. Любит Хозяин стравливать людей, только им от этого не легче…

Набравшись духу, Берия заговорил о том, что академик явно саботирует ядерный проект.

— Вот посмотрите, — тихо говорил он Хозяину, предварительно оглянувшись и убедившись, что все другие члены Политбюро сидят не ближе, чем в трех метрах от них, — по нашим данным, агрегат для производства чистого кислорода, который наш академик должен был создать, выходит в два с половиной раза дороже, чем уже существующий английский агрегат. Это же никаких народных денег не хватит, если за кубометр кислорода мы будем выкладывать в два с половиной раза больше, чем англичане! А академику, замечу, были созданы для работы все условия, твори не хочу, чтобы сделать лучшее в мире…

— Ты мне скажи, — перебил его Хозяин, — для производства нам нужен совсем чистый кислород?

— Да, — подтвердил Берия, — совсем чистый.

— И с этой установкой кислород выходит чище, чем у англичан и американцев?

— Ну… — Берия задумался. — Во всяком случае, не хуже.

— Значит, выходит еще лучше, раз ты так говоришь, — рассмеялся Хозяин. — А теперь подумай. Наш народ — великий народ. Погляди, как он напрягся, чтобы Гитлера одолеть. Так неужели он не напряжется еще немного, чтобы у нас была атомная бомба? Одна дорогая установка — это не потеря Донбасса и не вывоз заводов на Урал. А? Как-нибудь народ оплатит. А за ценой нам стоять нельзя…

Он покачал головой. Берия понял. Еще бы, прошло немногим больше месяца с Фултонской речи Черчилля. Выстраивалась новая система взаимного страха, и Хозяин считал необходимым, чтобы в этой системе последнее слово оставалось за ним.

Конечно, зерно сомнений Берия заронил, и оно дало свои всходы. В августе Совет Министров примет решение о нецелесообразности созданной академиком установки, и его подвергнут некоей мягкой разновидности домашнего ареста. Большего Хозяин сделать не разрешит, и все доводы Берии разобьются о его странную симпатию к академику.

Но все это будет потом, и не так, как могло бы быть… А у этого разговора последствия окажутся совсем неожиданными. И последствия эти уже готовы были коснуться Сергея Матвеевича Высика, начальника милиции небольшого подмосковного местечка.

Много лет спустя Высик размышлял, что могло бы быть, поведи он себя несколько иначе, попробуй сразу выпрыгнуть из мясорубки, начавшей его затягивать, а не устремляться вперед, чтобы в последний момент чудом проскочить между ножей этой мясорубки целым и невредимым. И стоило ли ему выкидывать ту старую детскую куклу? Может, лучше было бы оставить на память, и тогда эта кукла не снилась бы ему порой, с поблескивающими глазками и с окровавленным ножом в негнущихся пальчиках. Не снился бы ему и другой сон, про пустой город и про белые тени людей на черных сожженных стенах — людей, пойманных в движении, в преходящих заботах о сиюминутном…

Но кому дано предвидеть будущее?

А на исходе той ночи, когда Хозяин прокатил в лимузине по Арбату, машинально щурясь на первые проблески рассвета, судьба Высика была решена на многие годы вперед. Хозяин размышлял о том, что — да, куклы-убийцы были бы пострашнее атомной бомбы и что стоит подписать распоряжение о создании строго секретного исследовательского центра, где проблемами работы с человеческой психикой

Последствия задуманного в тот момент эксперимента аукнутся Высику не раз — и больше всего спустя сорок с лишним лет, в олимпийское лето восьмидесятого года.

Однако в первую очередь начальнику местной милиции предстояло разобраться совсем с другими делами.

— Начальник!.. Эй!.. Товарищ лейтенант!.. Сергей Матвеич!..

Многие непроизвольно зажмурились, когда Высик встал и, не таясь, пошел в предрассветном тающем сумраке к заброшенному дому, вокруг которого разместилось оцепление. И без того нервы у всех на пределе, ведь сколько часов провели в засаде, а тут еще… Казалось, вот-вот грохнет выстрел из того или другого темного окна, и начальника местной милиции не станет.

Но Высик спокойно брел, и ничего не происходило. Когда он взялся за ручку перекошенной, кое-как висящей на петлях входной двери и потянул ее на себя, люди в оцеплении начали вставать. Что-то пошло не так, ясно, и банды в доме нет, хотя по всем приметам она должна была бы там находиться. Встало местное начальство, местные оперативники и взвод автоматчиков из спецчастей, вызванный для этого дела (было принято решение в случае сопротивления ликвидировать банду на месте ввиду ее особой опасности), тоже встал.

Высик ненадолго исчез в доме, потом опять появился в проеме двери и махнул рукой.

— Идите сюда!

Первым к нему направился районный глава госбезопасности, полковник средних лет.

— Ну? — спросил он, подходя. — Что ты там углядел?

Высик кивнул на дом:

— Лежбище они себе здесь устраивали, это точно. А смылись часов десять назад.

Он указал на две миски, стоящие на грубо сколоченном столе среди кружек и пустых бутылок. В одной из них оставалось немного квашеной капусты, в другой лежали три соленых огурца, которые заветрились и подвяли как раз так, как это бывает приблизительно за полсуток, если нет рассола.

— И в то же время… — пробормотал оперуполномоченный, осматривая обстановку комнаты, стол и стулья, четыре лежанки по углам, печку-чугунку, труба которой была подведена к дымоходу полуразвалившейся «голландки», чуть выше того места, где в «голландке» осыпался кирпич.

— Вот именно, — закивал Высик. — Дымок из трубы видели вечером, перед тем, как мы взяли дом в окружение. В чугунке растопка сгорает быстро, даже уголь, а топили… — Высик открыл дверцу печки, заглянул внутрь, принюхался. — Да, дровами топили, это с самого начала было понятно.

— Получается, они что-то заподозрили и успели удрать — в последний момент, когда наше кольцо еще не замкнулось, — подытожил опер.

Высик продолжал покачивать головой.

— Вопрос в другом. Зачем им вообще понадобилось так рано затопить печку, в светлое время суток? Дни сейчас теплые. По ночам подмораживает — вот ночью и подтопили бы. Могли бы в сумерках начать топить, когда в темном небе дыма не видно, оно и для них самих безопасней.

— Хочешь сказать, они это сделали специально, чтобы этот дом стал для нас ложной приманкой? — нахмурился опер. — Но тогда получается, надо со стрелочниками разбираться: не по заданию ли банды они навели нас на ложный след? И зачем банде Сеньки Кривого это понадобилось? Где-то в другом месте учинить разбой, пока мы ждем их здесь и все силы сюда стянули?

— Очень может быть, — сказал Высик. — Но тогда, получается, эта комедия со стрелочниками была придумана кем-то очень хитрым. Нет, на ум другое приходит…

На этот дом, где, возможно, укрывалась банда Сеньки Кривого, за которой Высик и другие руководители местных «органов» гонялись уже довольно давно, вышли благодаря стрелочникам, мужу и жене. Они жили в служебном домике при железнодорожных путях, сторожка была как раз в том месте, где эти пути расходились. Одна ветка путей вела в тупик (в «отстойники», или на «угольную линию», как называли эту ветку местные жители, потому что там в основном держали составы с углем), другая была местной, проходила через область и завершалась почти сразу за пределами Московской области, а по третьей проносились поезда дальнего следования, готовые отмахать сотни и тысячи километров.

Супругам этим, по фамилии Доброволины, было лет по пятьдесят, и они не только переводили стрелки, но и совершали путевые обходы, следили за порядком и, если надо, вызывали ремонтные бригады. Поручено им было приглядывать и за сохранностью складов и товарняков, стоявших на «угольной линии». Стрелочникам даже выделили одну берданку на двоих — после известных событий, случившихся в марте. Высик тогда только принимал район, и кровавая история вокруг складов стала самым первым его делом.

Банда Сеньки Кривого тоже очень интересовалась складами. Даже слишком. Правда, после того как Высик взялся жесткой рукой наводить порядок, дерзкие вылазки сошли на нет, но те или иные неприятности время от времени приключались. Разумеется, стрелочники против банды ничего поделать не могли, но храбрости пальнуть разок-другой в воздух, отпугивая подозрительные тени, у них хватало.

А несколько дней назад Доброволин Фома Иванович заявился к Высику растерянный, бледный, и сказал, что хотел бы поговорить с ним наедине. Высик увел стрелочника в свой кабинет, и тот поведал, что появился у них странный мужик, интересовавшийся, как работают стрелки и нормально ли обеспечивается безопасность эшелонов — в смысле, если товарняк с ценным грузом направят в тупик, то успеет ли какая-нибудь банда разграбить его за полчаса, или вооруженная милиция подъедет раньше? Мужик строил из себя проверяющего и велел стрелочнику держать язык за зубами — мол, идет секретная проверка бдительности местных властей. Но Доброволина что-то смутило в этом мужике: на проверяющего он был не больно-то похож. Стрелочник и его жена припомнили, что как будто и раньше видели его возле складов, причем одет он был совсем по-другому и находился в компании двух-трех человек, которую иначе как бандитской, не назовешь. Супруги ни в чем не были уверены. Их одинаково пугали перспективы либо загреметь на крупный срок за разглашение секретных сведений или за пособничество бандитам, либо быть убитыми как ненужные свидетели во время налета, если они промолчат, или в результате бандитской кровавой мести, если не промолчат, а кто-то из бандитов вырвется из засады, которую поставит милиция. Как говорится, куда ни кинь всюду клин. Подумав и посовещавшись, Доброволины решили приватно поговорить с Высиком: за ним уже успела закрепиться репутация человека, который других не подводит и которому можно доверять. Вот и теперь Фома Иванович просил, чтобы начальник милиции потихоньку проверил все сведения, но при этом, если бандиты и впрямь готовят нападение на какой-то ценный эшелон, чтобы выглядело так, будто Высик узнал об этом

Высик отнесся к сообщению Доброволина очень серьезно. На какие безумные выходки и на какие зверства способна банда Сеньки Кривого, он отлично знал. Осторожно, чтобы раньше времени не «нашуршать», Высик навел справки о составах с ценными грузами, которые могут проследовать мимо в ближайшие дни. В списке составов взгляд его задержался на поезде, где был вагон с ширпотребом — в частности, там числились безопасные бритвы. Бритвенные лезвия, как и швейные иглы, ценились в то время буквально на вес золота. Всего лишь за два-три лезвия на толкучке можно было взять хоть полмешка картошки, хоть шмат настоящего сала, хоть вдоволь яиц и растительного масла. Это если их на продукты менять. Если же продавать за деньги, все равно получится так на так… А тут — несколько ящиков с тысячами, если не с десятками тысяч бритв. Даже подумать страшно, какие деньжищи можно огрести, пустив эти лезвия на продажу через разные рынки и барахолки! На месте бандитов, — а Высик не сомневался, что бандиты неплохо соображают, — он взял бы эти очень компактные ящики с бритвами и, может, что-нибудь еще, не связываясь со всем остальным. Бритвы можно переложить на подводы или загрузить в угнанную машину буквально за пятнадцать минут и к моменту появления милиции быть уже далеко-далеко, никаких следов не найдешь и не догонишь. И это при условии, что милиция подъедет быстро, а стрелочники успеют позвонить… Но позвонить им не дадут ни в коем случае, их первым делом свяжут… Впрочем, свяжут — еще мягко сказано. Глотки перережут — и вся недолга. Банда Сеньки Кривого не церемонилась со свидетелями и с людьми, оказавшимися на ее пути.

Прикидывая дальше, Высик пришел к выводу, что для удачного налета бандитам необходима будет неподалеку «оперативная база»: место, откуда рукой подать до железнодорожной развязки и где можно держать заранее заготовленную подводу или «мотор», — и при этом тихое, незаметное, нежилое. Такое, чтобы лишняя суета в этом месте не привлекла ничьих глаз.

Несколько часов Высик провел над картой района, снова и снова все сверяя и перепроверяя, хотя и знал его как свои пять пальцев. В конце концов, он выделил три точки, которые для бандитов могли быть наиболее перспективными. Первая — чуть подальше Митрохина, на границе с другим районом. Вторая — ближе к райцентру, чуть в сторону, где начинался овражистый лес. И третья — в сторону прудов и Красного химика, поселка с дачами академиков. Этой третьей точке Высик и отдал предпочтение, решив проверить ее в первую очередь. Во-первых, ближе всего к железнодорожному разъезду и складам. Во-вторых, дороги хорошие: удобно и к железной ветке подъехать, и деру давать. За пятнадцать минут долетишь до развилки, где надо только взять правее (в смысле, севернее) Красного химика, а там уже разветвляется столько укромных тропок в разном направлении — никто тебя не найдет и не перехватит. Кроме того, это местечко, между прудами и березовым перелеском, в войну полностью обезлюдело. Там стояло несколько домов, уже начавших разваливаться, и посторонние люди сюда не ходили. Даже мальчишки этим местом не очень интересовались. Взять здесь давно было нечего, кроме разве что самих домов и заборов на растопку, а для мальчишеских игр можно было найти пустые дома и поближе, не таскаясь за несколько километров. Словом, для «оперативной базы» точка получалась почти идеальная.

Высик прогулялся туда, внимательно присмотрелся, что и как. Умения сделаться невидимым ему, фронтовому разведчику, не раз ходившему за «языками», было не занимать. В одном из домов он обнаружил следы пребывания людей, а в сарае при доме (заколоченном наглухо, причем вид этому сараю постарались придать, будто заколочен он уже несколько лет, но шляпки гвоздей были свежие) — лендлизовский «додж», в отличном состоянии и на полном ходу. Номера на машине имелись, но Высик не сомневался, что они поддельные.

Во всяком случае, теперь все стало окончательно ясно, и можно было докладывать начальству.

Совсем умолчать о стрелочниках Высик не мог, но дело подал так, будто Доброволины при нем обмолвились о мелочи, которой сами не придавали значения, а он уже самостоятельно сделал выводы. Полковник был очень доволен. Оговорили детали операции. Решили, что вплоть до последнего момента никто, кроме самых ответственных лиц, знать ничего не должен, потому что чем больше народу будет посвящено, тем больше вероятности, что кто-то случайно проболтается, а тут и полсловечка может оказаться достаточно, чтобы бандиты насторожились и смылись. Поэтому и автоматчиков подняли в последний момент, и оперативникам, задействованным в этом деле, разъяснили задачу перед самым выездом.

Окружать дом начали около восьми вечера. По всем наблюдениям, в доме кто-то присутствовал, кто-то возился, бандиты уже собрались… И потянулась долгая, томительная ночь ожидания. Около шести утра должен был пройти товарняк. У будки стрелочников для верности тоже была оставлена засада. Чтобы успеть все организовать, бандитам надо было выезжать не позже пяти. Потому и ждали, что брать их решили в дороге, врасплох. Если бы попытались штурмовать старый бревенчатый дом с постройками и хорошо простреливающейся местностью вокруг него, то, учитывая численность банды, завязалась бы настоящая битва неизвестно с какими последствиями.

В полшестого утра Высик встал и попросту пошел к дому, правильно раскинув, что в доме никого нет и бандиты каким-то чудом успели смыться.

— Так что тебе приходит на ум? — нетерпеливо спросил опер.

— А то, — недовольно скривился Высик, — что этот дымок, такой заметный в светлом небе, вполне мог быть условным сигналом опасности. Разведчик подал его основным силам банды: мол, дом обложен, дело хреновое, смывайтесь поскорее и в дом не суйтесь, и даже на «додж» придется плюнуть, как ни жалко…Я ссамого начала должен был сообразить. И сколько тут кружек? Три. И три вскрытых банки тушенки. Втроем на ограбление эшелона не пошли бы, тут побольше народу требуется. Выходит, здесь и впрямь сидел дозор, который наблюдал за местностью и, так сказать, готовил плацдарм основному корпусу, чтобы к моменту наступления все уже было в порядке… Дурак я, дурак! Сразу должен был сообразить, что дело нечисто, едва увидел четкий дымок! И еще…

— Что?

Высик продолжал внимательно изучать следы застолья.

— Нет, показалось. Однако же сквозняк где-то есть. Недаром входная дверь, которая еле держится, всю ночь поскрипывала. Так почему до нас, кроме скрипа этой двери, за ночь не долетело ни одного звука? Или запаха? Уж хотя бы один раз запахом табака должно было бы повеять. Не могли бы они от курева удержаться,

— Показная добросовестность — она тоже бывает подозрительна, — хмуро буркнул полковник. — Ладно, хоть какой-то результат мы имеем. Во-первых, обнаружили одно из бандитских укромных мест. Во-вторых, предотвратили ограбление товарного поезда. В-третьих, вернули ценное имущество — не что-нибудь, а «додж», понимаешь. Пусть теперь другие разбираются, где, когда и у каких ротозеев бандюги свинтили этот грузовик.

Высик понял, что опер заранее проговаривает вслух тезисы того отчета, который представит в «верха». Что ж, действительно, внешне все могло выглядеть довольно крупным успехом — смотря как подать.

— Одного не понимаю, — сказал опер. — Как этот дозорный, который растопил печку, мог ускользнуть сквозь наше оцепление? Ведь оцепление уже стояло…

— Ну, один человек всегда сквозь оцепление просочится — ночью, втихую, — отозвался Высик. Он взял со стола бутыль и понюхал остатки самогона. — И даже трое прошмыгнули бы, Наши ведь не сплошняком размещались. Я думаю, — Высик поставил бутыль на место, — мы легко найдем его следы. Почва-то влажная.

— Давай поищем, — кивнул опер.

Они вышли из дома, опер властно помахал рукой:

— Поднимайтесь. Давайте сюда, оформляйте все как положено. Осмотр дома, изъятие вещественных улик, автомобиля… И пошдите на разъезд людей, пусть там тоже сворачиваются.

Высик тем временем пошел вокруг дома, внимательно приглядываясь к земле.

— Вот оно! — показал он оперу. — Они через подклеть летней части помещения вылезли. Холодная-то часть здания стоит не на мощном врытом фундаменте, а прямо на земле, только два несущих столба и вкопаны, а по столбам обшивка пущена. Так?

— Все так, — кивнул опер, поднимаясь через заднее крыльцо в летнюю часть дома: застекленную комнатку, больше похожую на закрытую веранду. — Тут и несколько половиц сдвинуто! — крикнул он.

—Я так и думал, — сказал Высик. — Спустились они, значит, вниз, сняв две-три половицы, да под летним крыльцом по-пластунски и вылезли. И дальше двигались по-пластунски. Разумеется! Если бы они через какое-нибудь окно вылезали, мы бы их заметили, несмотря на самую черную темноту. А так… Ушли они от нас.

Опер, вышедший из дома и спустившийся с крыльца, коротко кивнул.

— Все правильно. Веди дальше по следам.

И Высик повел опера по следам. На душе у него было погано, и не только потому, что банда ушла. Он невесело размышлял о том, что опер за несколько месяцев проникся доверием к нему, к Высику, во всем, где нужен был острый глаз и умение сопоставлять мелочи, быстро поняв, что не зря этот его подчиненный в своей койной разведке нахватал столько орденов. Опер даже привык советоваться с Высиком по поводу оценки вещественных доказательств и следов преступлений. А когда начальство так привыкает с тобой советоваться — это последнее дело. В любой момент начальник может задуматься, не слишком ли ты хорош и не обнаружится ли вдруг в тебе опасный конкурент… А тогда — ам, и съели! «Минуй нас пуще всех печалей / И барский гнев, и барская любовь» — Высик согласился бы с этим классическим изречением, знай он его. Больше всего Высик предпочел бы служить на отшибе, тихо вести район, с тем, чтобы начальство разика два в год, не чаще, приезжало с инспекцией. Но почему-то так складывалось, что Высик все время оказывался в эпицентре самых громких и сложных дел — и, поневоле, также еще и в эпицентре всех карьеристских интриг, которые частенько оказываются связанными с такими делами. В эпицентре этакой чиновничьей «борьбы за выживание», когда главное — суметь вовремя свалить неудачи на других, а заслуги приписать себе…

Трое бандюг проползли по-пластунски аж метров сто, аккуратно просочившись сквозь группы автоматчиков, составлявших оцепление. И только потом, далеко за линией оцепления, встали и осторожно пошли.

Высик продолжал читать их следы весьма отчетливо. Скоро стало очевидно, что бандюги направились к прудам, чтобы, обогнув их, уйти на север, к дороге на Толбино. К прудам пошли и Высик с полковником. Два оперативника двигались чуть позади.

Всего прудов было три. И у второго пруда Высика и опера ждал сюрприз. То, что издали привиделось им темным пятном или брошенной кем-то ветошью, когда они подошли поближе, оказалось трупом.

Трупом нелепо скорчившегося и упавшего набок, лицом в землю, мужчины с ножевой раной в груди.

— Похоже, одного из своих бандюги решили прибрать, — заметил опер.

— Нет. — Высик осматривал труп, не прикасаясь к нему. — Это не бандит. Одет он прилично, по-городскому, и… видите, у него остался на руке след от часов? Явно дорогих, раз бандиты их забрали. И лицо изможденное, у бандитов таких не бывает. Они все, гады, ряхи свои отъели, на нашей крови и бедах. Карманы вывернуты… Этот мужик попался бандитам по пути, вот они его и прирезали. Заодно и обшарили, все ценное свинтили. Вопрос в другом: что это за мужик такой, из приличных, нездешний, которому посреди ночи надо было через пруды шастать?

— Серьезный вопрос, — согласился опер. — Этого еще не хватало, на нашу голову… — И приказал он одному из оперативников: — Эй, дуй за остальными, пусть врача привезут! Мою машину к прудам подать… в общем, знаешь, что делать! А ты, — обратился он ко второму, — оставайся возле трупа, стереги его, пока мы с товарищем лейтенантом будем осматривать ближайшие окрестности. Тьфу, чтоб их! — Опер зло сплюнул и стал шарить в кармане, ища папиросы.

ГЛАВА ВТОРАЯ

А приблизительно в это же время в Одессе происходили события, которые, казалось бы, никакого отношения не имели к тому, что творилось сейчас во вверенном Высику районе, но которым предстояло сильно повлиять на дело, начинавшееся с трупа возле прудов.

Шалый… То есть не Шалый, а «в миру» — вне, так сказать, блатных кличек — Вячеслав Илларионович Неховатко. Впрочем, Шалым его продолжали называть и сейчас, когда он был уже не лучшим шулером Советского Союза, а сержантом МТБ — как и Казбек (Константин Макарович Безмерное, в свое время, до войны, лучший «медвежатник» — то бишь, взломщик сейфов — Советского Союза). Оба служили

Сейчас Шалый стоял, растерянно озираясь и вдыхая едкий дым железнодорожных путей. Он сам не заметил, как спрыгнул с платформы, пытаясь догнать уходящий поезд…

И день-то какой! Апрель в Одессе — это не апрель в относительно ближнем Подмосковье, к северо-северо-востоку от Москвы, где трудился сейчас Высик. В Москве и вокруг Москвы только-только набухли почки, а в Одессе уже цветут вишни — кое-где и отцветают. И небо — голубое, ясное, и море прозрачное, чистое…

— А? — Красавец Шалый, с его ухоженными черными усиками, уложенным пробором и в щегольских ботинках, оглянулся.

Надо сказать, красота Шалого была несколько даже конфетной — или казалась конфетной до тех пор, пока внимательный взгляд не различал, что под пиджаком со всеми этими рука-вами-«дудочками» скрываются могучие плечи, а ухоженные пальцы, умеющие распознать мельчайшую неровность (метку) на игральной карте, на самом деле такие крепкие, что, могут, при случае, и пятак согнуть.

— Я говорю, гражданин, не в себе ты, — сказал путеец. — Тебя же, рванись сейчас следующий поезд, напополам распилит.

— А?.. Да, — сказал Шалый.

Если бы путеец высказался, так или иначе, на тему, что за хождение по путям можно и в милицию угодить, то Шалый устроил бы разбабам, вытащил бы удостоверение погранслужбы, на котором сейчас гордо красовалось «МТБ» вместо совсем недавнего «НКГБ» или «НКВД» (великий вождь начал после войны так перекраивать все комиссариаты и министерства, вместе с их названиями, что только держись), заорал бы, что сам всех сейчас отведет в милицию… Кстати, может, и полегчало бы. Но одесситы тем всегда и отличались, что, видя страдающего, не спешили тащить его в органы власти.

— Совсем плохо, да? — спросил путеец.

— Совсем плохо, — согласился Шалый. — Такую женщину потерял,такуюженщину… Думал, успею поезд догнать, сказать ей все…

— Всего никогда не скажешь, — философски заметил путеец, осторожно, под локоток, отводя Шалого подальше от рельсов и поездов. — И пошел бы ты, друг, обновился солененькой хамсой[1] или рачками[2] с чем-нибудь покрепче пива, а? Только без злоупотреблений, чтобы до футбола дожить. Как ты думаешь, хорошо сегодня наши сыграют?

Он оставил Шалого на улице, и Шалый побрел по городу, почти не разбирая куда.

«Надо же, — думал он, — всю жизнь я был любимцем женщин. Когда по городу иду, их штабелями можно укладывать — так у них ноги подкашиваются».

Никогда у него не было проблем с легкими романами, это он бросал, а не его бросали, а зачастую бывало, что никто никого и не бросал: просто по принципу курортного романа слиплись-разлиплись на известное обоим время, — и все счастливы, и никто ни на кого не в обиде… А уж в тридцатые и подавно, когда Шалый тысячами снимал рубли и между отсидками тысячами их просаживал. Тогда сидящие с ним за одним столом знали, что напрямую, без наглости, его можно и за руку схватить — коли найдется такой востроглазый, который действительно успеет засечь «подарочки» и «радости», с которыми он карты мечет. Шалый только посмеется и поздравит его, сказав что-нибудь вроде «Ушлый! Хоть сейчас в ученики возьму!». В этом плане он всегда играл честно, ему нравилось искусство, и чистого искусства он не марал. Но если кто-то, уже проигравший, начнет размахивать ручонками и кричать, что его попросту облапошили, тут у Шалого всегда имелись в запасе и «перо», и «волына»… Да он и так мог разобраться, без подручных средств.

Война застала его в лагере, и он отправился в штрафбат искупать вину кровью. Ну, Шалый он и есть шалый, всегда готов на самые отчаянные дела. Искупил, в конную разведку перевели. Там и познакомился с Казбеком, тоже прошедшим штрафбат.

И со своим командиром познакомился, с Сергеем Матвеевичем Высиком. Впрочем, по имени его никто из разведчиков никогда не называл, «лейтенант» да «лейтенант». Все разведотделение подобралось из штрафбатников, потому что в конной разведке требуются самые отчаянные, не иначе. Сперва отношение к Высику было малость настороженное: мол, покажи-ка, что ты за фрукт. Но очень скоро все разведчики пошли под его руку, когда выяснилось, что этот самый «лейтенант» побывал в таких переделках, какие даже штрафбатникам, с их энкеведеш-ными пулеметчиками позади, чтобы во время гибельной атаки не посмели побежать назад, не снились, и что не собирается «лейтенант» отсиживаться за спинами подчиненных. По каким тылам с ним ходили, каких языков брали, подумать только! Буквально через неделю все были готовы за «лейтенанта» в огонь и в воду. Хотя «лейтенанту» порой это и выходило боком. Вспомнить хотя бы, как трофейных лошадей, которых начштаба дивизии велел оставить для себя, решили все-таки обеспечить «лейтенанту» и ночью увели их из штабных конюшен на передовую, в свое отделение. Дело вскрылось, и ох как начштаба свирепствовал, кричал, что всех упечет назад в штрафбат, и лейтенант тоже, разжалованным в рядовые, отправится в штрафбат. Может, и упек бы, но тут немец углядел (в бинокль, что ли?) то ли хорошую штабную машину, на которой начштаба пожаловал разбираться, то ли его мундир — да и рванул по нему из пушек со всей дури. Разведчикам ничего, пронесло, а вот от начштаба с его машиной осталось мокрое место. Лейтенант тоже на них потом орал: мол, солдаты вы отличные, лучше вас нет, во всех переделках только на вас положиться и можно, но, выходит, вас и на два километра с передовой нельзя в тыл отпускать, сразу беретесь за старое, сволочи! Забыли, скоты, что вы теперь не уголовники, а бойцы разведки, элита! Расстреляю!

И ведь вполне мог бы расстрелять, прямо на месте, — все разведотделение это знало. Но вот насчет того, что они не могут забыть уголовные привычки, это он лишку загнул. Вспомнить хотя бы, как они Восточную Пруссию проходили. Тогда же по войскам разнесли почти прямой приказ, хоть и негласный, не оформленный в бумагу: мол, с немцами можно делать все, что угодно, в отместку за все наши страдания — убивай, режь, жги, грабь, насилуй… А Высик и без своего «расстреляю» обошелся. Просто сказал: «Значит, так, ребятки, мы бойцы, а не мародеры, запомнили?» И все запомнили, ни одной выходки не было… Шалый-то к тому времени сделался уже Героем Союза, а Казбек получил две Солдатские Славы, и было понятно, что полная Слава его не минует, третью ему дадут обязательно…

Чуяли они, Шалый с Казбеком, что лейтенант их обоих выделяет, хотя напрямую об этом никогда не

И потом, когда их после войны задержали в армии, потому что решили, что только таким отменным бойцам и разбираться с националистами на Западной Украине и в Литве… Интересно, что стало с тем монахом-доминиканцем, которого лейтенант в Литве прикрыл? Спасся он после того, как они покинули ту местность резных крестов, или нет? Может, и его потом подмела расстрельная команда, из тех, что шли следом за их подразделением?.. И еще позже, когда им уже пришла демобилизация, и Казбек навострился в родную Одессу, а Шалый решил двинуть вместе с ним… Едва Казбек сошел с поезда, как на него навалилась вся одесская милиция, и он сразу же оказался в тюремной камере. Мол, знаем мы тебя: у такого уголовника, как ты, полной Солдатской Славы быть не может, ордена у кого-то купил, документы поддельные; мол, прошел что штрафбат и разведку, а теперь, отсидевшись где-то всю войну, вернулся, чтобы с чистенькими бумагами браться за старое! Шалый немедленно отстучал телеграмму лейтенанту, и тот примчался в Одессу со своим личным свидетельством и со всеми документами… И в итоге обернулось, что Шалый с Казбеком теперь как особо надежные бойцы в составе самого жесткого подразделения сражаются с теми, с кем, может быть, не приключись войны, ходили бы на общий промысел… И отлично себя чувствуют на своем месте и откуда-то изнутри знают, что закон надо защищать — так, как не знали раньше…

А с женщинами… Да, с женщинами никогда не было проблем, и вдруг откуда-то эта неожиданная проблема навалилась.

Девчонка приехала в Одессу из Ленинграда на две недели. Это она Шалому только вчера рассказала. По каким делам она навещала город, Шалый не выяснил, некогда было выяснять. Встретились они в коммерческом ресторане, за столиком у окна на море. У Шалого было за правило хоть раз в месяц прогуляться в ресторан при полном параде и «на колесиках со скрипом», чтобы не забывать, каково это — чувствовать себя лихим богатеем. Мог половину месячного заработка положить за один такой вечер, а потом стиснуть зубы и терпеть, рассчитывая каждую копейку… Но, по убеждению Шалого, дело того стоило.

А сейчас и копейку рассчитывать не надо было. Накануне Казбек и Шалый были премированы внеочередными двухнедельными отпусками с выплатой отпускных в двойном размере. За возвращение государству «двадцати двух килограмм шестисот сорока грамм золота в мелких изделиях», как было сформулировано в приказе. А на деле вот что произошло. Засекли они катер контрабандистов, погнались. Контрабандисты, когда поняли, что не уйти, в перестрелку ввязаться вздумали, стали палить из пулемета, стоявшего у них на корме. Ну Шалый, к пулемету приставленный, тоже им спуску не дал, так дернул по ним из крупнокалиберного, что те заглохли, а Казбек с разрешения командира пограничный катер на таран направил, врезал в борт контрабандистам. Только так и вынудили их остановиться, выйти с поднятыми руками. На контрабандистском катере ящик обнаружился, не очень большой. А уж как ящик вскрыли — стало понятно, почему эти уроды отбивались с таким остервенением. В ящике были золотые кольца, золотые коронки… словом, золото мертвецов, которое немцы с «ликвидированных» собирали и которое попрятали по тайникам, когда стало ясно, что не удастся удрать из Одессы с этим золотом. Один из таких тайников контрабандисты и нашли. И даже бывалые пограничники, фронтовики поразились: это ж сколько народу надо было истребить, чтобы такое количество золотых зубов и прочего набрать!.. А тайник-то, надо полагать, не единственный.

Казбек контрабандистов чуть не убил, его всем отрядом, в пять человек, включая командира и Шалого, от них оттаскивали. Казбек и сам потом не мог объяснить, почему эти стервятники, мечтавшие на золото мертвецов хорошую жизнь в Турции себе устроить, вызвали у него такой лютый приступ ненависти. Может, потому, что за годы войны слишком много повидал… А может, потому, что, как пошутил Шалый (не очень удачно, но даже и эта острота обстановку хоть как-то разрядила), «представил, что и его золотые фиксы могли в этой груде быть». А командир отряда еще напомнил Казбеку, что все равно этим сволочам две расстрельные статьи светят, спекуляция золотом и вооруженное сопротивление — никуда они от пули не денутся.

В общем, весь отряд премировали, и прежде всего — Казбека и Шалого, как особо отличившихся.

Вот вчера Шалый франтоватой своей походочкой, знакомой многим в Одессе, и отправился в славный поход за тем перышком синей птицы, которое приятно хоть один вечер подержать в руках. Вечерело. Ресторан был почти полон. Еще у входа в зал Шалый сразу выделил тренированным глазом одинокую красивую девушку — за столиком у окна, как уже было сказано, — явно нуждающуюся в защите и утешении. Он подошел к ней, она повернула голову… и в глазах ее промелькнуло нечто, то ли испуг, мгновенно сменившийся облегчением, будто она ожидала увидеть не Шалого, а кого-то другого, страшного, то ли легкое презрение к «красавчику» со слащаво ухоженными усиками. Шалого этот взгляд и больно кольнул, и, как ни странно, обнадежил.

— Разрешите? — спросил он.

— Пожалуйста, — сказала девушка.

— А вы… — Шалый, сев, внимательно на нее поглядел. — А вы не здешняя. Погодите, угадаю. Вы из Ленинграда, так?

Теперь в глазах девушки проступил совсем не прикрытый испуг.

— Откуда вы знаете?

— Легче легкого! — улыбнулся Шалый. — Одно то, что вы не «акаете», как москвичи, но при этом «о» у вас не округлое, как на Волге и в Вологде, а короткое и жесткое, да еще то, как четко вы зафиксировали конец слова… Ленинградский выговор, никакой другой.

Девушка улыбнулась — не рассмеялась, а именно слегка улыбнулась.

— Да вы прямо профессор Хиггинс!..

— Я не Хиггинс, — вполне серьезно ответил Шалый. Он не очень понял, о ком идет речь, но решил не заострять на этом внимание. — Меня Славой зовут. А друзья называют Шалым.

Он надеялся, что девушка заинтересуется, почему его так назвали, задаст вопрос, завяжется разговор… Но девушка промолчала. А тут и официант подошел.

— Здорово, Филипп, — сказал Шалый. — Мне как обычно… организуй.

— Сделаем, — отозвался Филипп.

— Так вот. — Шалый опять заговорил с девушкой, когда официант отошел. — Я о многом могу догадаться по одному слову, одному движению. Жизнь научила.

— И вы можете догадаться, о чем я сейчас думаю? — спросила девушка.

Шалый пожал плечами.

— Не возьмусь угадать.

На такой вопрос, задаваемый нередко, у него было заготовлено несколько стандартных ответов, бьющих

Словом, все «постельные» мысли куда-то провалились, и Шалому странно было замечать за собой такое. Ему просто хотелось посидеть рядом с этой девушкой, потрепаться о том о сем — или помолчать, если она не расположена к разговору, а потом проводить ее домой, и организовать ей букет цветов, если получится, и проститься у дверей, даже без прощального поцелуя… Да, он физически ощущал, через вибрирующий воздух, тело этой девушки, прекрасное тело — но ощущал, как ощущаешь драгоценный груз, который предстоит взять в руки и бережно нести.

— Я думаю о том, — сказала девушка, — случайна наша встреча или нет.

— В смысле?

— Я вас попрошу проводить меня до гостиницы… А там все будет ясно. Положимся на судьбу. — Перехватив его взгляд, она рассмеялась. Невесело, надо сказать. — Нет, совсем не то, о чем вы, наверное, подумали. К себе я в любом случае вас не приглашу. Я вас прошу только об одном: если вы специально возникли рядом со мной, и, выходит, я попаду не в свой номер в гостинице, а куда-то еще, то скажите об этом сразу, сейчас, чтобы я не испытывала лишних мук.

Шалый начал понимать.

— Вы чего-то боитесь?

— Боюсь, — сказала девушка. — Я здесь уже две недели, завтра рано утром мне уезжать.

— Уезжать?..

— Да, возвращаться в Ленинград, первым литерным поездом. Который отходит около шести утра… И все это время…

— У вас ощущение, будто вас кто-то преследует?

— Да, — сказала она. — С первого же дня. И вообще, сама поездка сюда… Она как-то странно произошла. Я и не думала, что меня отправят в эту командировку, и вдруг… А потом я постоянно ощущала за спиной какую-то тень. Я не мнительная, вы не думайте! Но я уже боюсь возвращаться в свой номер. И ни в коем случае не хочу, чтобы у вас были неприятности, чтобы вас таскали на допросы… Но если это ко мне приглядывается какая-то местная шпана, вы меня защитите… А если это другое, и вы один из них…

— Я не один из них, — сказал Шалый. — И я вас провожу. Мне начхать на любые неприятности.

Девушка долго и внимательно разглядывала его и лишь потом спросила:

— Кто вы?

Обычно Шалый с удовольствием демонстрировал свое удостоверение МГБ, но в данном случае делать этого не стоило: девушка наверняка решила бы, что он явился ее арестовать, и возникающий контакт прервался бы навсегда.

— Откровенность за откровенность, — сказал он. — Я — карточный шулер. Один из самых знаменитых на всю страну. Несколько отсидок. Второй срок, кстати, получил за убийство — нашелся тип, который без уважения к моей профессии захотел обвинить меня в нечестной игре. Вот так. Вас не пугает, что вы сидите с уголовником?

— Нет. — Девушка и правда немного расслабилась. — Теперь я понимаю, почему вы такой наблюдательный и по одному слову можете определить, откуда человек родом. В вашем деле без этого не обойтись.

— А еще, чтобы все было ясно, — сказал Шалый, — тюрьма для меня — дом родной. Поэтому если вы действительно боитесь ареста… Не спрашиваю, за что и почему, и только не надо мне рассказывать, будто «ни за что»… Тогда я вам — самый подходящий попутчик. Что касается местных лихих ребяток, то ни один из них и близко к вам не подойдет, когда увидит, что вы со мной. Уж будьте спокойны!

— Да, странно, — сказала девушка. — Единственный человек, на которого я могу положиться — тот, кому не страшна тюрьма… Можно еще вопрос?

— Пожалуйста.

— Только вы не обижайтесь…

— Не обижусь, — заверил Шалый.

— Скажите, вы всегда такой… такой прилизанный? Или только тогда, когда выходите на… на работу, так сказать?

Шалый рассмеялся.

— Если бы я сейчас вышел «на работу», как вы выразились, то сверкал бы еще и перстнем с фальшивым бриллиантом!

В этот момент официант принес Шалому антрекот с молодым картофелем и бутылку муската «Красный камень», и в разговоре возникла пауза, которая продолжалась до тех пор, пока Шалый, аккуратно наполнив мускатом свой бокал и внимательно глянув на девушку, не осведомился:

— И чем вам не нравится мой вид? Валяйте, не стесняйтесь!

— Ну… — Девушка явно искала такие слова, чтобы все-таки не слишком задеть нечаянного знакомого.

— Позвольте вам предложить вина, пока вы думаете.

— Я не знаю…

— Вино очень хорошее. Если бы у нас не завязался такой разговор, я сравнил бы вас с ароматом этого вина — в вашу пользу, конечно. Но мы без этих глупостей обойдемся, верно?

Девушка рассмеялась немного повеселей.

— Налейте. Немножко. На пробу.

— Со знакомством! — сказал Шалый. И, когда они чокнулись и пригубили из своих бокалов, вернулся к прежней теме. — Так кто я, по-вашему? Хлыщ?

— Что вы! — Девушка смутилась. Видно, это слово приходило ей на ум, особенно в первый момент, когда Шалый подошел к ее столику, и она покраснела, будто пойманная с поличным. — Я… Нет, я сказала бы, что в вас слишком много от киношного злодея.

— Да ну? Так вы уже поняли, что я и есть злодей.

— Яимела в виду… Вот такими изображают злодеев из высшего света. И я… Я… Как бы это объяснить? Вы, может, видели такой фильм — «Дети райка»?

Шалый нахмурился, припоминая.

— Фильм не видел, факт, но… Афиша, что ли, где-то в глазах промелькнула. Заграничный фильм, да?

— Французский. Про актеров. И в нем был вот такой злодей, ну, очень на вас похожий. И даже усики точно такие же.

— И что он там натворил, этот злодей?

— Он был профессиональным убийцей. Причем убивал безо всяких правил. А в конце фильма вдруг взял и убил мерзавца, который хотел погубить всех главных героев.

Шалый почувствовал себя так, будто сердце у него выворачивают наизнанку, а девушка, сообразив, что возникла невольная параллель с их собственной ситуацией и Шалый может неправильно ее понять, поспешно добавила:

— Я вовсе ничего не имела в виду! Я только о том и хотела сказать, что вы похожи на того актера! Если что-то прозвучало не так, извините!

— Переживу. — Шалый постарался произнести это беззаботным тоном, да еще и улыбнуться, но в большом зеркале на дальней стене ресторана успел заметить, что улыбка получилась похожей на оскал. — Хотелось бы поглядеть этот фильм.

— Тогда его надо ловить, — сказала девушка. — Он сейчас реже идет, не так, как в сорок пятом. Сейчас заграничные фильмы вообще стали крутить реже.

— Почти весь сорок пятый год я в армии провел, — проворчал Шалый.

— Вы были в армии? — изумилась девушка.

Да, она явно вообразила, что Шалый — из тех, кто и в войну продолжал ловить свою удачу.

— Ну да. Из лагерей в штрафбат, кровью искупал… Не стоит об этом. Не хочется. Расскажите мне лучше о фильме.

И девушка стала рассказывать ему о фильме — чуть ли не с придыханием. За подобными разговорами они и провели весь вечер, тщательно избегая возвращаться к любым колючим темам.

А потом Шалый проводил девушку до гостиницы, и ничего не случилось по пути. Жила она совсем недалеко от ресторана, у дверей гостиницы они простились, и Шалый отправился бродить по городу. Он был как в чаду. Никогда с ним ничего подобного не приключалось.

Шалый не очень понимал, где ходит, образ девушки, витавший перед глазами, заслонял для него все, и очнулся он лишь под утро, на пляже. Очнулся от жуткой мысли: он, дурак, так и не спросил у девушки, как ее зовут, и теперь может никогда ее не найти!

И он развернулся и побежал через город к вокзалу. Он надеялся застать поезд, пробежать мимо всех вагонов, найти девушку, спросить ее имя и адрес, крикнуть, что будет писать, что он ее найдет! Но, выскочив на перрон, застал лишь хвост уходящего поезда, и его обдало клубами пыли и дыма. Он все-таки побежал вдогонку, обезумев, вдыхая этот горький дым, — такой горький, как будто и паровоз, и рельсы, и шпалы разделяли с ним его черную тоску.

И теперь Шалый стоял на улице неподалеку от вокзала и оглядывался.

Сегодня у него был выходной. Он всегда подгадывал поход в ресторан к выходным дням: неизвестно же, насколько далеко, в смысле времени, разовьются его отношения с женщиной. А теперь получалось, что ему нечего делать, и вообще было такое чувство, будто идти больше некуда.

Шалый опять отправился бродить по городу и наблюдал, как все вокруг оживает. Это веселое оживление улиц и дворов становилось ему все невыносимее. В первом же открывшемся водочном ларьке он хватанул стакан, в другом — еще один, потом в магазине взял две бутылки, доплелся до своей комнаты в коммуналке, закрылся и стал пить, ругая себя последними словами, обзывая проклятым идиотом и еще похуже.

Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. С трудом разлепив глаза, он узнал Казбека. Грузный Казбек был темен лицом и суров.

— Что… что такое? — простонал Шалый, садясь.

А когда сел, то увидел, что в комнате стоит чемоданчик Казбека. В глазах у него все закружилось.

— Неужели?.. — прохрипел он.

— Угу, — кивнул Казбек. — Конец семейной жизни. Никакая она не студентка, а аферистка.

Эту студентку Казбек встретил месяц назад на набережной и влюбился в нее без памяти. Она ему поведала, что учится в университете, хочет стать историком, а он стал честно ей рассказывать про всю свою жизнь — что был уголовником, но теперь завязал, что война в нем все перевернула и, если, ей не противно связать свою жизнь с человеком, который мотался по лагерям и тюрьмам и много всякого творил, то… Так и до свадьбы дошло.

— Да ты что?! — Шалый начинал трезветь.

— Угу, — сообщил Казбек. — Просыпаюсь утром — ни денег, мной скопленных, ни ценных вещей, ни часов, ничего… Хорошо, хоть золотые зубы не повыдирала, убаюкав хлороформом.

Казбек провел ладонью по рту. Первое, что он сделал, придя из армии — бухнул почти все деньги, которые у него имелись, наградные и прочие, на то, чтобы удалить себе все зубы и вставить золотые. Он всегда считал это высшим шиком и давно об этом мечтал, еще до войны, но не делал, хотя порой и снимал огромные деньги, потому что, во-первых, сверкающая золотом пасть — это лишняя яркая примета для милиции, а во-вторых, в лагеря, если бы он в очередной раз засыпался, идти с золотой пастью было бы не очень-то сподручно. У Шалого понятия о шике были другие, и он порой подкалывал Казбека, как и Казбек подкалывал его, называя «котярой кобелиным» (вот такое открытие Казбек сделал в зоологии) и «форсунком».

— Так ты бы… — начал Шалый.

Голова у него трещала. Он не очень соображал, что говорит, и сжал виски ладонями.

— Что — «я бы»? — рявкнул Казбек. — Я сразу в университет. Нет, отвечают, у нас такой студентки.

— Но ты же ее провожал…

— Провожал. До дверей университета, даже не до самых. Говорила, ей будет неудобно, если однокурсники увидят ее с мужчиной… — Казбек взял бутылку водки, недопитую Шалым, налил себе стакан и выпил залпом. — Вот так. И в милицию не пойдешь жаловаться. Если узнают, что сопля зеленая сделала самого Казбека… Позор, понимаешь? Засмеют. Никакой жизни больше не будет. Одно остается: возвращаться в нашу комнату. Да и денег теперь нет другую комнату оплачивать. — Казбек мотнул головой, потом пристально поглядел на Шалого. — А у тебя, похоже, тоже облом?

— У меня… — Шалый махнул рукой.

В этот момент в их дверь постучали.

— Константин Макарыч или Слава Ларионыч? — позвала соседка. — Есть кто? Вас по телефону спрашивают, междугороднему.

— Я подойду,— отозвался Казбек.

Он вышел и отсутствовал недолго, минут пять. А когда вернулся, его лицо было еще серьезней, но при этом и просветленнее — будто для него нежданно нашлась опора в жизни.

— Собирайся, Шалый, — сказал он. — Лейтенант зовет, нужны мы ему. Что-то суровое у него стряслось, и чем скорей мы приедем, тем лучше.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— По первым прикидкам, — сказал врач, — смерть наступила около двух ночи, плюс-минус

— И больше ничего? — осведомился опер.

— Больше ничего, — вздохнул врач. — Проникающее ножевое ранение, что тут еще скажешь?

— Ладно, грузите труп, — распорядился опер. И повернулся к Высику, когда врач отошел. — У тебя-то есть дополнительные соображения?

Высик хмурился.

— Не назову это соображениями, — осторожно проговорил он, — но ехал этот человек издалека. С низов Волги, я бы предположил. Возможно, от самой Астрахани.

— Твои причины так считать?

Высик мотнул головой — ну, в точности упрямый теленок, который, при всем своем упрямстве, немного сомневается, бодаться ему с дубом или нет.

— В детском доме нас на лето вывозили в трудовой лагерь. В хорошие места, между Куйбышевым и Саратовом. В общем, как выглядят рыбацкие сети, я знаю. И представляю себе, чем рыбаки в тех местах живут.

— Ну и?..

Высик указал на труп, выдержал паузу, а опер, заинтересованный, сделал знак двоим с носилками, чтобы они еще немного подождали в стороне.

— Поглядите, у него подошва от одного ботинка стала отходить. Он ее подклеивал. И для надежности пропустил вот эту «веревочку». Веревка — точь-в-точь из тех, из которых плетут рыбацкие сети. И вот, смотрите, через каждые десять сантиметров идут узелки, будто перпендикулярно этой веревке были завязаны другие. Получается, во-первых, что веревку эту наш покойник отрезал от края сети. Во-вторых, — Высик со значением взглянул на опера, — сеть эта была на крупную рыбу. Сквозь сеть с ячейками десять на десять всякая мелочь улизнет, такие сети ставят на осетровых рыб. На увесистых осетровых, потому что молодая стерлядь проскочит… А в-третьих, проклеена-то подошва осетровым клеем. Этот клей сразу узнается. Знаете, как его делают? Стругают в мелкую стружку хрящи осетровых рыб, высушивают, а потом, когда надо, парят в воде несколько часов, пока не получится однородная масса особого желтого оттенка, на оттенок столярного или другого костного клея не похожая.

— Кусок сети и самодельный осетровый клей, получается? — Опер ухмыльнулся. — Да, в осетровых местах ботинок подремонтировал. Уже хорошая зацепка. Может, что еще подметишь?

— Япредположил бы… Но это пока только предположение… Похоже, однако, что этот человек очень спешил. И спешил побывать конкретно в нашем районе.

— Почему?

— Опять же — осетровый клей. Он всем хорош, но побаивается сырости. Допустим, покойник подремонтировал ботинок в тех местах, где сейчас тепло и сухо. Но едва он в сырой апрельской Москве сошел с поезда… Или, допустим, с попутки спрыгнул… В общем, едва коснулся нашей весенней земли — как отремонтированный ботинок должен был у него «поплыть», понимаете. Выглядит покойничек хреново, но деньги, судя по всему, у него были. Мы же и потайной карман для денег в его пиджаке видели, вспоротый бандитами. Кстати, костюм у него хороший, немецкий — и брюки, и пиджак… Во всяком случае, денег, чтобы заменить ботинки, ему хватило бы. Так почему он первым делом помчался в наш район, не завернув в магазин? И почему он ночью оказался в таком неожиданном месте, возле прудов? По всему выходит, что-то у него было до зарезу срочное.

— Если он в Красный химик шел, сойдя с последней электрички, — угрюмо заметил опер, — то вполне мог малость сбиться с пути, ночью-то, и петлю дать к прудам… Но тогда… Если мы примем во внимание, что в Красном химике живут ученые, и многие из них заняты на важных правительственных заданиях… И, кстати, этот убитый сам смахивает на ученого, есть в нем что-то этакое… Тогда что же получается, если он спешил в Красный химик через полстраны, забыв обо всем? А то получается, что тут допустимы любые версии, самые неприятные.

Высик молча кивнул. Ему это уже пришло в голову. Формулировка «возможно, являлся связным троцкистской шпионскодиверсионной организации и должен был передать задание сорвать важный научный проект» так и напрашивалась, учитывая царившую вокруг обстановку. Опер, конечно, употребит эту фразочку в докладе наверх. Подчеркнув при этом, что возможно и другое: погиб человек, работавший над секретным научным проектом, и не бандиты его прибрали, а… Какая каша заварится, подумать страшно! Могут, конечно, и отметить за бдительность. Но запросто можно и головы сложить, если в расследовании что-то пойдет не так. Если невольно, не подозревая о том, сделают они тот «шаг в сторону», который «карается расстрелом на месте», то всем каюк: и оперу, и Высику, и многим другим.

Сейчас опер радуется, наверное, что правильно уловил намек Высика и выслушал его соображения наедине, не подпустив в пределы слышимости лишних свидетелей.

— Ты, это самое, — проговорил опер, — пока не фиксируй того, что тебе на ум пришло. Будем считать твои догадки неформальными. Если появятся дополнительные данные, подтверждающие их, тогда и дадим им ход. А раньше времени сеять панику не стоит-.

— и Понял, — отозвался Высик.

— А насчет Красного химика ты прощупай, кто там сейчас живет и какие ученые какими темами занимаются. Сегодня же аккуратно все выясни, чтобы к вечеру у меня был полный отчет.

— Обязательно, — сказал Высик.

Конечно, опер и сам все проверит по хранящимся у него делам, донесениям и указаниям, ведь Красный химик — одна из точек самой большой ответственности «органов» в этом районе. Но при этом он хочет, чтобы Высик вживую все пощупал, постарался на месте увидеть то, что могло не попасть ни в какие документы, донесения и личные дела. Это было понятно без слов, и больше эту тему затрагивать не стоило.

— Увозите труп! — крикнул полковник покорно ждавшим поодаль оперативникам с носилками и пошел к своему автомобилю, слегка кивнув на прощание Высику.

Высик задумчиво почесал за ухом, окинул взглядом пруды и направился к врачу.

— Со вскрытием постарайтесь как можно быстрее, Игорь Алексеевич. Я вечерком к вам загляну, и хотелось бы иметь первые данные.

— Да, конечно. — Врач разглядывал тело с каким-то странным выражением в глазах. — Обязательно.

Высик с любопытством посмотрел на врача, но спрашивать, что такого неожиданного Игорь Алексеевич углядел в покойнике, не стал. Придет время, сам объяснит.

Не став дожидаться, когда увезут труп, Высик пошел прочь, поманив к себе одного из подчиненных.

— Да, Сергей Матвеич?..

— Ты вот что, Илья… Отдохни часок, если совсем невмоготу, а потом отправляйся по всем окрестным самогонщикам. У каждого возьмешь по бутылке его продукции. Все бутылки мне доставишь. И чем скорее это сделаешь, тем лучше.

— Вам для чего-то образцы нужны?

— Вот именно…

— Так могут и побояться мне отдавать, отнекиваться будут, что никогда не гнали…

— А ты скажи, что я просил, — хмыкнул Высик. — И еще заверни насчет того, что, мол, милиция — тоже люди. Намек пусти, что

— Все понял! — с широкой улыбкой отозвался Илья.

Вернувшись в отделение милиции, в свой кабинет, Высик устало растянулся на диванчике и закрыл глаза. Ну и сутки выдались! А впереди… Нет, лучше не думать о том, что впереди.

На какое-то время он задремал, и ему привиделось, будто он стоит над высоким берегом Волги, и откуда-то доносится странный, глухой, еле различимый гул. Под этот гул из безбрежной водной глади начинает что-то всплывать, такое же огромное, размахнувшееся, как сама река, и сперва кажется, что это земля что-то выталкивает из себя, из самой своей глубины, силится выдвинуть это нечто со дна реки на поверхность — отсюда и гул, и вибрация под ногами. А потом приходит совсем простое объяснение, что это игра огромного, в полнеба, солнца на водной ряби, затейливая игра, создающая бликами бестелесную видимость пространств и предметов… Потом и это простое объяснение отметается, и начинает казаться, будто в реке отражается нечто, летящее над головой, и сразу становятся видны бледные людские тени, впечатанные в берег, и такие же тени виднеются на большом, красивом белом теплоходе, который шел так бесшумно, что Высик его не замечал, пока он не оказался прямо перед глазами. И Высик опять чувствовал себя двенадцатилетним мальчишкой, и в этом ощущении возврата в давно пропавший и сгинувший мир была какая-то гулкая пустота… Пустота, о которой нашептывали солнце и безмолвие, будто и река, и берега, и небо, и солнце были нарисованы на прозрачном экране: пустота маскировалась, прикидывалась чем-то живым и реальным, чтобы тем вернее заманить в ловушюу…

Высик резко очнулся с дурным ощущением в голове, будто его укачало. Он поставил на керосинку чайник и заварил себе крепчайшего чаю, почти чифиря, как он любил. Потом аккуратно выцедил одну чашку, долил заварку кипятком — вторая чашка в итоге получилась послабее, но тоже ничего, черноты и терпкости в ней оставалось достаточно — и на этой второй чашке пришел в себя. Достав из сейфа документы, касающиеся банды Сеньки Кривого, какое-то время Высик изучал их, а потом встал и заходил по кабинету.

Остановившись у окна, он поглядел на тихую улицу и вдруг в сердцах врезал кулаком по оконной раме.

— Яочень зол! — сообщил он сам себе. — Ух, как я зол!

В дверь постучали, и Высик убрал документы в сейф.

— Товарищ начальник! — доложил дежурный. — Насчет этой кражи на рынке. Подписать бумаги надо, арестованных сейчас уже в район отправляем.

— Давай подпишу, — сказал Высик. — И что у нас там еще есть по мелочи?

«По мелочи» оказалось немного: одна драка между соседями по бараку близ угольной линии, одно изъятие старого штыка и восьми боевых патронов у пацанов, одно заявление об украденном или пропавшем кошельке и прочая ежедневная дребедень. Высик часа два занимался текущими делами, оставив на самый конец оформление прописки и паспортов.

Он подписал все документы для паспортного стола — и замер над последним. Берестов… Николай Васильевич… Ну, точно как Гоголя зовут… Что же с этим было связано? Ах да, опер ему сказал: «Тут такой Берестов Николай Васильевич вернулся, тоже лейтенант, с демобилизацией задержался, потому что на Дальнем Востоке трубил. Участвовал в разгроме Квантунской армии, япошек этих… Так я велел его документы придержать, чтобы ты для начала к нему пригляделся. Не зря же его задержали на полгода, чтобы он у китайцев поработал военным инструктором. По всем характеристикам мужик крепкий, толковый. Если он тебе понравится, мы его в приказном порядке в милицию… Как тебя в свое время, — ухмыльнулся он. — Может, подойдет в твои заместители». Высик нахмурился, припоминая продолжение разговора. Опер, глядя куда-то в сторону, в окно, не переставая тем не менее внимательно следить за Высиком и его реакцией, продолжил: «И, кстати, ты этого Берестова на политическую зрелость прощупай, не только на оперативные навыки. Они там в Китае наслушались от пленных японцев всяких ужасов об атомной бомбе, а теперь, передавая рассказы, могут подрывать моральный дух наших людей». Высик сказал: «Но ведь атомная бомба — это и в самом деле страшно, разве нет?» «Страшно-то страшно, — ответил опер, — но не так страшен черт, как его малюют. В конечном итоге, Японию разгромила Красная армия, а не американские атомные бомбы. Бомбы когда сбросили? В начале августа. А капитуляцию Япония подписала первого сентября, после того как мы уже были и в Китае, и на Курилах, и везде». «Но ведь одна бомба может уничтожить сто тысяч человек… — заикнулся Высик. — А писали, что бомба помощнее и миллионный город с лица земли сотрет». «Так никто и не говорит, что на нее нужно плюнуть, — ответил опер. — Разговор о том, что и мы скоро будем способны стирать с лица земли города. Наши ученые — лучшие в мире, партия и правительство о них заботится, мы такие бомбы соорудим, что всем капиталистам утрем нос. А главный разговор — что в войне с Японией бомба никакого практического значения не имела, американцы ее использовали лишь для демонстрации страха. Если бы не наши доблестные войска, можно было бы сотню бомб сбросить, а японцы до сих пор воевали бы. Вот и разъясняй эту правильную линию для непонимающих. И Берестова проверь, говорю, каких он там слухов о бомбе на Дальнем Востоке мог нахвататься…»

Высик, хмурясь, припоминал все это, потом позвал дежурного.

— Почему только документы? Берестов должен был лично явиться!

— А он и явился, — доложил сержант. — Документы сдал — и ждет.

— Ждет?

— Ага. Уже часа два.

— Так что же он ко мне не прошел?

— Скромный больно, — осклабился сержант. — Застеснялся, похоже.

— Погоди… Это такой мужик лет сорока, что в углу коридора приткнулся?

— Он самый.

— Ладно. Давай его сюда.

Через минуту вошел Берестов. Вытянувшись по струнке, он отрапортовал:

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! Берестов Николай Васильевич, прибыл по демобилизации с Дальнего Востока, имею приказ явиться к вам и поступить в подчинение на службу в милицию. Если, конечно, вам подойду.

— А сам ты как думаешь, подойдешь или нет? — ухмыльнулся Высик, привстав и жестом пригласив Берестова сесть на стул напротив его стола.

Берестов присел.

— Да лучше бы не подошел, товарищ старший лейтенант. К мирной профессии вернуться охота, — сказал он. — Может, отпустите?

— Меня не спрашивали, — отозвался Высик. — И тебя спрашивать не будут. Ты в каких войсках служил?

— Моторизованным взводом командовал, — ответил Берестов, почему-то потупившись и чуть не коченея от стеснения.

— Это хорошо, — сказал

— Да я… — замялся Берестов.

— Да ладно, ладно. — Высик махнул рукой. — Можешь не объяснять. А мужик ты, я гляжу, основательный.

— Мне бы…

— Давай пожрем, — сказал вдруг Высик. Он встал, разжег керосинку, поставил на нее котелок с отварной картошкой, плеснул немного растительного масла. — Вот только, извини, тушенка кончилась. Мы эту картошку так, с луком и хлебом.

— Но я… — опять начал Берестов.

— Проголодался ты, пока в коридоре торчал, нет разве? Пододвигайся к столу, гостем будешь… А потом, может, станешь здесь и хозяином.

Берестов отказываться не стал, но, принимая жестяную миску со своей половиной картошки и доставая нож, чтобы искромсать в нее луковицу, предупредил:

— В милицию все равно не пойду. Я механиком был хорошим, вот я…

— Пойдешь, куда ты денешься! — перебил его Высик. — Против приказа не попрешь. И документы все твои у меня лежат, велено не отдавать, пока ты не согласишься. А без документа человек не человек.

— Но мне сказали, главное будет зависеть от вашего слова. Если вы решите, что я не подхожу…

— А я тебе говорю, что подходишь. Поэтому, коли отбрыкиваться начнешь, это будет прямой саботаж.

Высик твердо решил, что заполучит Берестова в милицию. Он уже разглядел в нем и внутреннюю крепость, и деликатность, которая лишь на первый взгляд могла показаться стеснительностью. Этот Берестов при всей своей стеснительности не сойдет с того, что посчитает правильным, хоть огнем его жги. Высик встречал таких людей.

— Знаешь, что у нас творится? Сплошной бандитизм, а людей не хватает, — добавил он.

— Я подумаю, — сказал Берестов.

— Подумай, — отозвался Высик.

Он приглядывался, как Берестов ест: не жадно, с достоинством, хоть и заметно, что голоден. Еще один плюс в его пользу.

Когда Берестов ушел, Высик немного посидел в задумчивости, положив руки на стол, потом снял с телефона трубку и заказал разговор с Одессой.

Разговор дали через полчаса, к телефону подошла сначала соседка его бывших разведчиков, потом Казбек. Высик коротко сказал Казбеку, чтобы они с Шалым все бросали и дули к нему, что объяснит все на месте.

Вскоре появился Илья, принес пять бутылок самогона.

— Вот! — гордо отрапортовал он. — Если надо будет, еще поищу.

— Будем надеяться, этого хватит, — буркнул Высик.

Он выстроил бутылки на столе рядком и какое-то время разглядывал их. Чуть желтоватый свекольный, прозрачный картофельный, яблочный с его особым сквозным светом…

— Пожалуй, вот этот, — сказал он и, вытащив пробку, понюхал его, кивнул сам себе, а потом на всякий случай проверил на запах и остальные четыре бутылки. — Да, этот. Где ты его брал?

— Этот — за столярным цехом, по дороге на Вронино, у Попковых, — доложил Илья. — У меня все зафиксировано.

— Очень хорошо, — закивал Высик. — Очень хорошо. У Попковых, говоришь? Знаю стервецов.

— А что… — заикнулся Илья.

Высик подмигнул ему.

— Придет время — узнаешь. А пока потерпи. И держи язык за зубами насчет этого моего поручения. Понял?

— Понял, — несколько разочарованно отозвался Илья.

Высик направился к Попковым в заметно улучшившемся настроении духа. Он даже пытался что-то насвистывать, шагая по дороге.

Столярный цех (вернее, это было несколько небольших цехов, составлявших целое производство) находился чуть на отшибе, за тупиковой веткой железной дороги. Между ним и железной дорогой была проложена узкоколейка, по которой гоняли вагонетки: в одну сторону с древесиной, в другую — с готовой продукцией.

Вокруг цеха стояло несколько домиков, где жили работники с семьями. В одном из самых дальних домиков, в начале дороги через поля и перелески, и обитала семья Попковых.

Высик отворил калитку крохотного палисадничка при доме. Огороды жителям Столярного поселка, как его называли попросту, были нарезаны не при домах, а поодаль, кое-кому приходилось таскаться к своему картофельному участку по два-три километра.

Залаяла собака. Сразу выглянул сам хозяин, Фрол Николаевич Попков. Увидев Высика, он постарался изобразить на своем квадратном лице дружелюбную улыбку, но глаза у него сразу забегали.

— Здравия желаю, товарищ начальник!

— И тебе того же. — Высик, не дожидаясь приглашения, зашел в дом, стал оглядываться в передней комнате, приотворил одну дверь, другую…

— Дело какое-то, товарищ начальник? — не выдержал Попков.

— Допустим. Никого в доме нет?

— Да кто ж может быть?

— Не знаю кто. Разговор у нас будет приватный, с глазу на глаз. Если кто нас подслушает, тебе выйдет хуже, не мне.

Высик отметил, что Попков немного побледнел.

— Никого нет! — заверил он. — Говорите.

— Ну, во-первых, за самогон тебе спасибо. Хороший самогон, чистый. Ублажил, можно сказать.

— Рады стараться… — пробормотал Попков, не понимая, куда клонит Высик.

— Так что не думай, за самогонку привлекать тебя не буду. Может, и сам был бы рад брать у тебя еще и еще, но… Заминоч-ка выходит.

— Какая заминочка?

Высик резко повернулся к нему.

— Ты зачем свою самогонку бандитам Сеньки Кривого торгуешь?

— Я… Да я… — Попков начал заикаться, его лицо пошло пятнами. — Да кто же их разберет, когда приходят, бандиты они или…

— Ты согласен, что негоже бандитам и милиции пить из одного источника? — с улыбочкой спросил Высик.

От этой улыбки, на первый взгляд казавшейся такой открытой и дружелюбной, у Попкова по спине забегали мурашки.

— Согласен, конечно… Но откуда мне знать? У покупателя не спрашивают…

— Врешь, — сказал Высик. — Все ты отлично знаешь.

— Может, ошибочка какая вышла? — пробормотал Попков.

— Никакой ошибочки. Самогон не водка, мелкий производитель всегда оставит свой след, в запахе, окраске или прочем. И только у тебя одного на всю округу точно такой же самогон по запаху и цвету, какой обнаружили в бандитском убежище, где сбежавшие бандиты его не допили. Я, понимаешь, — Высик уже явно ерничал, — попросил Илюшку бутылочку мне взять, запить сегодняшнюю неудачу, открыл, не чуя худого — и нате вам! Узнал самогон с бандитского застолья! У кого купил, спрашиваю?

У Попкова, отвечает Илюшка. Я только руками развел. Не ждал такого от Попкова, не ждал! Побеседовать, думаю, надо.

— Так это… того… контрольная закупка была? — пробормотал Попков. — И вы не у одного меня, небось, закупали?

Высик не ответил.

— Да как же мне им продавать отказаться? — взмолился Попков. — Зарежут! Бандиты, сами знаете!

Высик наклонился к нему, упершись кулаками в стол, и из его глаз и голоса исчезло всякое веселье. В том, как он сейчас заговорил с Попковым, было нечто то ли от волчьего рыка, то ли от шипения опаснейшей змеи.

— А ты и не отказывайся! Не отказывайся! Но обо всем докладывай мне! Заметь, о том, что самогонка — твоя, знаю лишь я один! Хочешь, чтобы я дал делу официальный

Наступила тишина, и она тянулась и тянулась. Потом в этой тишине возник посторонний звук — жужжание мухи. Высик и Попков следили за мухой как завороженные, пока она не села на стол. Тогда Высик стремительным движением схватил газету, лежавшую на краю стола, и хлопнул его по мухе. Муха затихла.

— Ты все понял? — спросил Высик.

— Все… — выдавил из себя Попков.

— Молодец. Если кто поинтересуется, почему я к тебе заходил, скажешь: чтобы вынести последнее предупреждение. Мол, не перестанешь гнать самогон — посажу.

Высик кивнул, и, не говоря больше ни слова, вышел из дому.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

До врача Высик добрался на закате. Игорь Алексеевич, как всегда, встретил его в жилом флигельке при больнице, проводил в большую комнату, проходную, служившую врачу и кабинетом, и столовой, и лабораторией. Маленькая спальня была за дверью.

— Ну? — поинтересовался Высик. — Удалось что-нибудь выяснить?

— Кое-что удалось, — ответил он. — Не знаю, пригодится вам это или нет, но… Впрочем, не с обычной ли процедуры начать?

— Разумеется, — охотно согласился Высик.

Врач развел спирт в мензурке, поставил две стопочки.

— Я вас и еще кое-чем порадую, — сказал он. — Настоящим заломом. Удалось тут разжиться… О!

Он отлучился на секунду и принес рыбину в полметра длиной, завернутую во много слоев вощеной бумаги.

Высик привстал, наклонился над роскошной сельдью.

— Черноспинка, да?

— Она самая. Свежайшая! Нынешнего засола. А жирная какая, поглядите. Начинаешь разделывать, жир по пальцам течет. И жир-то какой — янтарный, душистый. Сейчас разделаем ее — й…

— Обязательно разделаем! — согласился Высик. — Только давайте сперва по стопарику, чтобы разделка спорилась.

Врач налил спирту себе и гостю, приподнял свой стакан в приветственном жесте и выпил. Высик и чокнуться с ним не успел — хмыкнув, он слегка двинул своим стаканом с легким намеком на приветственный жест и одним махом опрокинул в себя его содержимое.

Приняв по стопарику, они принялись разделывать сельдь. Вместо блюда Игорь Алексеевич выделил эмалированную посудинку для кипячения шприцев, в нее Высик и стал аккуратно складывать толстые куски, ловко отделив голову и удалив хребет. Тем временем врач резал на дощечке репчатый лук тонкими кольцами.

— Так что показало вскрытие? — осведомился Высик.

Его руки были уже чуть не по локоть в жире залома. Хорошо, он вовремя догадался закатать рукава.

— Насчет причины смерти — все ясно, добавить нечего. Проникающее ножевое ранение, удар в область сердца. Я все подробно расписал, прочтете… А вот насчет кое-чего другого…

— Ну?

— У этого человека был рак. С обширными метастазами. Он был уже не жилец на этом свете.Я далбы ему от силы месяца два.

— Вот как? Занятно. Но рак, он ведь разных бывает видов, так?

— Совершенно верно. У него был рак костного мозга. Думаю, и с лейкоцитами было не все в порядке. Тут, конечно, нужны анализы образцов тканей, которые в наших условиях не очень-то сделаешь. В смысле, не удастся сделать так чисто, чтобы можно было дать окончательное заключение. В Москву надо отправлять. Но, я думаю, мои предварительные выводы будут не слишком отличаться от окончательных.

— Поэтому он и выглядел таким изможденным? — спросил Высик.

— Скорее всего, поэтому.

— Гм… — Высик раздумывал. — То есть нельзя сказать, что он плохо питался?

— Сейчас все питаются не ахти, — осторожно заметил врач.

— Вот так получается… И что же этот раковый больной мог делать ночью возле наших прудов?

— Вам виднее, — ответил Игорь Алексеевич, продолжая сосредоточенно резать лук, следя при этом, чтобы все колечки были одинаковой толщины.

— Допустим, — размышлял вслух Высик, — что пруды приблизительно на полдороге между станцией и Красным химиком, чуть в сторону. Человек, не очень знакомый с нашими краями, мог малость и сбиться с пути. Как, по-вашему, не был ли этот человек похож на научного работника? Ну, скажем, приезжал на дачу к своему руководителю и спешил на последний ночной поезд или на первый утренний?

— Откуда мне знать? — отозвался врач. — Тут я в таком же положении, как и вы. Видел ровно столько же.

— Я имею в виду, с медицинской точки зрения вы ни на что не обратили внимания?

Врач слабо улыбнулся.

— Если вы считаете, что организм научных работников как-то отличается от организма других людей…

— Боже упаси! — Высик приподнял перепачканные селедкой руки. — Я лишь к тому, что, скажем… Ну, скажем, получают крупные научные работники академический паек. Что входило в паек на этой неделе, установить проще простого. Ведомость запросить, вот и все. Скажем, указано будет в ведомости, что дали печенье, сгущенку, еще какие-нибудь консервы — там, фасоль с мясом в томатном соусе или крабы… Не станет хозяин отпускать грстя в ночь голодным? Не станет. Поэтому если бы выяснилось, что убитый ел перед смертью печенье со сгущенкой, и в академических ведомостях я обнаружил бы, что в паек входили печенье и сгущенка, то, ясно, следы убитого надо искать в Красном химике.

— Их и без того можно там поискать, — заметил Игорь Алексеевич.

Высик вздохнул.

— Завтра и поищу. Проблема в том, что наступило теплое время, понимаете? Зимние дачи мало у кого оборудованы, поэтому зимой двух-трех человек опросил — и порядок. А сейчас народ валом повалил, поэтому пока все дачи обойдешь и со всеми поговоришь — угрохаешь уйму времени. Я-то думал, вы мне хоть что-то покажете. Скажем, если б в желудке убитого колбаса обнаружилась, а я при этом выяснил бы, что колбаса входила в паек только членов-корреспондентов, а докторам наук ее уже не давали, — сколько дач я разом мог бы пропустить! Ладно, что поделаешь. Завтра отправлюсь на розыски. Мое дело такое, сперва ногами шевели, а уж затем головой… Готова селедка. Сейчас, руки вымою — и можно садиться.

Когда Высик вернулся от рукомойника, врач уже украсил залом колечками лука и разливал спирт. Высик сел за стол, Игорь Алексеевич напротив него.

— За что выпьем? — спросил врач.

Высик вдруг расслабился и откинулся на спинку стула.

— А за то выпьем, дорогой Игорь

— То… то есть? — Врач отпрянул от стола и побледнел.

— То оно и есть. Знали вы убитого, и это у вас в гостях он побывал, перед тем как на нож нарваться. Может, вы мне объясните, откуда у вас взялся настоящий каспийский залом, если вам его лично кто-то не привез? Залом — не магазинного посола, а в посылке такая рыба не доедет. А убитый — он как раз откуда-то с Каспия двигался…

— С Каспия? — глухо отозвался врач. — Откуда вы знаете?

— Вычислил. И успел поделиться своими доводами с полковником, он их принял, эти доводы. И второе. Мелочь, но показательная. Не упомню случая, чтобы вы со мной чокнуться забыли, когда пьете. А сейчас, вот, не чокнулись. Когда первую не чокаясь пьют? Правильно, на помин души, если только что умер кто-то тебе близкий, друг или родственник. Вот вы, чтобы обычая не нарушать, и выпили первый стопарь в его память — втайне от меня, как вы воображали. Думали, я поверю, что вы по рассеянности забыли звякнуть стеклом о стекло? Ну? — Высик стал чуть раскачиваться на стуле, отталкиваясь ногой от пола. —Я вамвсякую чушь несу насчет академических пайков и содержимого желудка, самому тошно слушать, а вы и не поморщитесь. Может, вы мне объясните, что происходит?

— Все правильно, — сказал врач, помолчав. — И не надо мне было от вас утаивать… Ладно, давайте и вторую выпьем не чокаясь, в память хорошего человека, и я вам все расскажу.

Они выпили, перехватили заломом, и Игорь Алексеевич продолжил:

— Это действительно мой старый друг. Хорватов Мишка… Михаил Степанович. Дело в том, что… Он бежал из Караганды, где находился в ссылке, не имея права этот город покидать. Сперва он добрался до Гурьева, а уже оттуда до Москвы.

— До Гурьева? — Высик хмурился. — Через Куйбышев дорога была бы прямее и легче.

— Я же говорю, он был в не совсем обычных обстоятельствах. И так сложилось, что иначе он добираться не мог. Он понимал, что жить ему осталось недолго, и хотел повидать свою дочь, живущую в Ленинграде. Повидать тайком. За себя он уже не боялся, но боялся, что дочь могут арестовать в отместку, если станет известно о его самовольной отлучке. Он устроил все так, что у него было две недели. Считалось, что он находится в степях, и только через две недели должен в очередной раз отмечаться в «органах». Он прикинул, что за две недели все успеет…

— И по пути в Ленинград завернул к вам.

— Да. Мы же старые друзья. Я так понимаю, он нарвался на нож кого-то из банды, когда расстался со мной. Теперь вам ясно, почему я не мог о нем рассказать? Если бы стало известно, что у меня побывал друг, бежавший из мест ссылки, и я об этом не донес, мне голову сняли бы. Уж тут вы меня никак не выручили бы.

Высик внимательно разглядывал врача.

— Наливайте! — сказал он, подцепляя на вилку сочный кусок залома.

Когда они выпили, Высик встал и раздраженно заходил по комнате.

— Нет, прямо как маленький! — заговорил он. — Что у вас за тяга такая наживать неприятности на свою голову? Это же… Это же уму непостижимо, как вы умеете вляпываться в разную мерзость! Кто-нибудь просил вас в очередной раз соваться в петлю? Никто не просил! Сколько еще мне ваши выкрутасы терпеть? Или, считаете, я к вам нянькой приставлен?

Выглядело несколько смешно, что Высик вот так отчитывает врача, человека с колоссальным жизненным опытом, годящегося ему в отцы, но, похоже, ни тот, ни другой юмористической стороны ситуации не замечали.

— И ладно бы не партизанили, — продолжал Высик, — а сразу мне шепнули, едва труп увидели: мол, знаю я этого человека, потом скажу, кто он, только молчите!Я васподводил когда-нибудь?Я,может, и не стал бы тогда с опером делиться, что следы этого человека надо искать в районе Каспия, ведь уже зацепка, по которой могут найти, кто он такой, а там и до старой дружбы докопаются, и тогда вам точно не поздоровится! Нет, обязательно вам понадобилось все запутать, напортить все! По-вашему, я теперь должен вам сопли вытирать? — взорвался Высик и, кажется, сразу неловко себя почувствовал, что с ним редко бывало: обложить он кого угодно мог, и грубости стыдиться не очень умел.

— Вы ничего не должны, — очень сухо ответил врач.

Высик, успокоившись, опять сел за стол.

— Ладно, будем разбираться по порядку. Кто он вообще такой, ваш Хорватов Михаил Степанович? Откуда вы его знаете?

— Мы дружили с детства, и Интересы у нас были сходные. Я-то увлекся чистой медициной, а его занимала биохимия. После института он стал заниматься изучением воздействия на человеческий организм отравляющих газов и способами защиты от них. Так он попал в армию, в один из исследовательских центров при войсках… химической защиты, так это называется? В отличие от меня, он живо интересовался политикой, переживал за все, что происходит в мире. Успел побывать в Испании. Там, насколько я понял, он занимался подготовкой защитных мер на тот случай, если войска Франко или немцы применят газы или другое химическое оружие. После Испании он немного переквалифицировался, не знаю точно, в какую сторону. Просто сказал мне, что возникли более интересные области работы. Кстати, после Испании Мишку произвели в майоры. И, как офицер высокой — и особой — квалификации, он прошел всю войну. После войны мы с ним не виделись вплоть до… Да, вплоть до того, как он у меня появился, уже поздним вечером. Позавчера это было, мы всю ночь проговорили. Днем он у меня отсыпался, вон в том закутке за ширмами, куда никто посторонний не заглянет. Вечером мы с ним поужинали, и он ушел.

— О чем разговоры шли? — поинтересовался Высик.

— Друзей вспоминали, прошлые годы, молодость. Когда заговорили о настоящем, он рассказал, что его, как и многих других офицеров, повидавших Западную Европу, взяли в оборот. Ему определили ссылку, а не лагеря — то есть, ему повезло больше, чем другим. Но из этой ссылки он уже не чаял вернуться живым, зная о своей болезни. У него были две дочери. Одна умерла маленькой, еще до войны. Старшая жива, и он очень хотел ее повидать.

— Повидать дочь? Других целей у него не было?

— Было какое-то дело в Щербакове… Ну в бывшем Рыбинске. Он упомянул, что в Ленинград поедет не прямым поездом, а с пересадкой в Щербакове. Так для него, мол, и безопасней,

— Что за дело?

— Он точно не сказал, но, я так понял, что-то связанное с производством.

— С производством, близким по профилю тому, чем он занимался?

— Наверное, да. Очень возможно, ему просто хотелось взглянуть, как внедрили в это производство одну его разработку. По-моему, он почувствовал бы себя счастливым, несмотря ни на что, если бы увидел, что его идеи работают и приносят пользу стране.

— Как именно он выразился? Вспомните точно.

Врач нахмурился, припоминая.

— Я спросил у него: «Теперь ты в Ленинград ближайшим поездом?» Он ответил: «Ближайшим, но не прямо в Ленинград. Есть одно дело в Щербакове». Я удивился: «Что за дело?» Он ответил: «Да так, рабочее. Внедряли там одну мою задумку… В общем, есть в Щербакове надежный старый приятель, такой же надежный, как ты, я через него узнаю, работает эта задумка или нет».

— Что за приятель, он не уточнял? Не из ваших общих друзей?

— Не уточнял. Скорее всего, я этого человека не знаю.

— Понятно… — Высик немного поразмыслил. — И это все?

— Ну… Практически да.

— То есть что-то еще было?

— Во-первых, мы двух заломов разъели, под спиртик.

— Это само собой понятно. А во-вторых?

— Во-вторых, он мне оставил куклу своей младшей дочери. Той, что умерла.

— Что за кукла? — сразу встрепенулся Высик.

— Да я вам сейчас покажу.

Врач встал, открыл дверцы шкафа, достал оттуда небольшую куклу с туго набитым тряпичным телом, с резными деревянными кистями рук и ступнями ног, с деревянной же головой, на которой выделялись яркие черные глаза из стекляруса — особенно яркие на общем фоне, потому что и губы, и румянец щек, и пышные кудрявые волосы, аккуратно приклеенные, — все выцвело. И платье куклы было выцветшим, но чистым, сохранившим обаяние былого великолепия, со всякими бантиками, рюшечками и кружевными оборками. Сохранились и туфельки на ногах.

Взяв куклу в руки, Высик сразу понял, что в набивном теле и в набивных руках и ногах стоит прочный каркас с шарнирами в тех местах, где у человека проходят суставы. Руки и ноги не болтались безвольно и не выкручивались как пожелаешь, а должным образом сгибались в локтях, коленках, плечах и тазу. Голова тоже поворачивалась на шарнирной шее.

— Сколько лет этой кукле? — спросил Высик.

— Не знаю. Хорватов рассказал мне, что привез ее в тридцать восьмом году из Парижа, через который выбирался из Испании. Но, кажется, — он как-то смутно упомянул об этом — кукла была не новой, он приобрел ее в антикварном магазине, заметив среди дорогих старинных безделушек. Его дочке кукла очень понравилась. Ей тогда три года было, Жанночке, она родилась незадолго до того, как Миша отправился на другой конец Европы. Но девчушке мало пришлось радоваться этой игрушке: буквально через два-три месяца она умерла от менингита. Умирала, прижимая куклу к груди, рассказывал Миша. Они в то время окончательно обосновались в Ленинграде. У меня вырваться в Ленинград не получалось, и историю хорватовской семьи я узнавал во время его наездов в Москву, когда удавалось посидеть, поболтать. Миша всю жизнь потом держал эту куклу при себе. Берег в любых передрягах. Даже в ссылку умудрился ее забрать.

— Тем более странно, что он оставил куклу вам, — заметил Высик.

Врач пожал плечами.

— У него возникло несколько соображений. Сперва-то он думал оставить эту куклу старшей дочери, Розе, чтобы память сохранить. Но потом ему пришло в голову, что, стрясись какая беда и начнись расследование с обыском у Розы, по этой кукле сразу догадаются, что отец нелегально у нее побывал, и ее отправят в лагеря. «Может, эта кукла меня убьет, — сказал он, — но я не хочу, чтобы она убила мою дочь. Ехать с ней в Ленинград мне несподручно. Пусть полежит у тебя, я заберу ее на обратном пути. И мне будет спокойней, что с ней ничего не случится на самом опасном для меня участке дороги. А если я не вернусь… что ж, ты будешь знать, что делать, и кукла все равно не пропадет».

Высик вертел куклу в руках.

— Странные имена у его дочерей — Жанна и Роза, — сказал он.

— В честь Розы Люксембург и Жанны д'Арк, — объяснил врач. — Я же говорю, он был в каком-то смысле революционным романтиком.

— А его жена? — спросил Высик.

— Умерла в блокаду. Только старшая дочь у него и оставалась.

— Угу… А странно получается. В тридцать восьмом, после Испании и Парижа, его не тронули, а в сорок пятом, значит…

Врач опять пожал плечами.

— Наши судьбы полны странностей.

— И все-таки… — Высик колебался. — Как, по-вашему, что он имел в виду, говоря, что «кукла его убьет»?

Высик сперва собирался спросить о чем-то совсем другом, но передумал.

— Мне трудно судить, — сказал Игорь Алексеевич. — Кое-какие догадки у меня имеются, просто потому, что я хорошо знал Хорватова, его характер, его взгляды. Но все эти догадки очень и очень туманны.

— Все равно поделитесь ими, — предложил Высик. — Только разольем еще по одной. Залом сохнет.

— Понимаете, — начал врач после того, как они закусили заломом, — Миша при всей своей готовности разрушить старый мир и построить новый во многом был человеком старой культуры… культуры, когда существовало уважение к вещам. И понимал их беззащитность. Да-да, беззащитность. Вещи беззащитны перед человеком. И они намного более хрупки, чем человек, как бы удивительно и нелогично такое заявление для вас ни прозвучало. Вы можете возразить, что мы находим кувшины и драгоценности Древнего Египта, и Древнего Рима, что мы любуемся ими в музеях… Но точно так же мы находим и скелеты. Разве скелет — это человек? И, главное — один человек может дать другому сдачи, может сопротивляться. Прекрасные вещи сопротивляться нам не способны. Можно взять майсенскую тарелку и грохнуть ее об пол, можно разнести в щепки резной столик… А книги? Мы говорим: что написано пером, не вырубишь топором. Что запечатлено в книгах — это навечно. Но на самом-то деле вспомните, как горели бесценнейшие библиотеки в семнадцатом году. Вспомните, как в Германии пылали костры из книг. Да любая случайность может погубить то, над чем мастер, истинный художник своего дела, трудился долгие годы. Верно, предметом искусства — и главное, предметом, наполняющим нашу жизнь новым и особым смыслом — может стать любая вещь. Помню, как в детстве читал повесть Гофмана «Мастер Мартин-бочар и его подмастерья»… Как меня поразила тогда эта идея, что вдохновение и любовь могут скрываться в самых простых вещах — в том числе и в бочках, сделанных для того, чтобы стать вместилищами

Игорь Алексеевич словно позабыл о Высике. Он говорил неспешно, сосредоточенно, иногда умолкая, с тем выражением лица, какое бывает у человека, тщательно подбирающего наиболее точные и правильные слова. Пытаясь вслух объяснить собственную мысль прежде всего самому себе и совсем не думая, как его поймет собеседник.

— Да, вещи, которые нас окружают, наполняют жизнь любовью и вдохновением. Пусть мы этого не чувствуем, но они создают… нет, не уют, уют — слово слишком узкое, слишком мелкое — они создают особое пространство вокруг нас, такое пространство, которое делает нашу жизнь настоящей. Понимаете? Даже не беря того, что мы называем «произведениями высокого искусства». И ходики с кукушкой на стене, и пузатая голубая чашка для молока или чая, и цветочный обливной горшок, из которого торчит фикус — все это не признаки мещанства, как нас долго пытались убедить, а прикосновение к труду и радости свершений других людей. И чем больше таких прикосновений нас окружает, тем полнее жизнь нас самих. И чем яростней мы беремся уничтожать эти хрупкие, беззащитные прикосновения, тем больше убиваем самих себя. В этом нет ничего от «вещизма», понимаете? «Вещизм», в моем восприятии, это такое отношение: «Раз эта вещь мне нравится, значит, она должна мне принадлежать. А коли не принадлежит, то что в ней толку?» Нет, надо уметь любоваться вещами, не принадлежащими тебе, просто радуясь тому, что они существуют. Можно жить как угодно бедно и сурово, но сознание того, что ты окружен творениями человеческих рук, все равно будет тебя поддерживать на плаву. Приблизительно так.

— И об этом вы говорили с Хорватовым? — спросил Высик.

— В той или иной форме мы говорили об этом много раз.

— Понимаю. — Высик кивнул. — Я и сам умею радоваться чему-то подобному… Я, знаете, радио люблю. И даже в этих черных тарелках на стенах мне видится такая красота… А уж эти новые радиолы, в большом деревянном корпусе, с золотистым шелком на динамиках, с ручками настройки, с зелеными и золотыми лампочками… Даже больше вам скажу: я их устройство могу рассматривать так, как, наверное, другие рассматривают Третьяковку. Снимешь заднюю панель и смотришь на все эти радиолампы, на проводки и реле, и поражаешься, как все это разумно соединено, восхищаешься общим узором всего устройства… Иногда хочется найти какие-то особые слова, чтобы рассказать об этом другим людям. Или просто ткнуть их носом: вы, мол, посмотрите только, какую красоту нужно сделать, чтобы человеческий голос летал через расстояния! И прямо изумляешься, что большинство этого не видит… — Он осекся, поглядел на врача и сказал совершенно другим, спокойным тоном. — Но все это слишком общо. Единственное, что я выловил полезного, — это ваша мысль о том, что чем больше мы уничтожаем хороших вещей, тем больше убиваем самих себя. Хорватов боялся, что его вторая дочь тоже может погибнуть, если с куклой что-то случится? Нечто вроде веры в талисман?

— Можно и так сказать, — ответил врач. — Но это будет не совсем точно. Конечно, кукла была для него подобием талисмана. Я, однако, к другому подводил. Да, вещи беззащитны перед человеком, перед его яростью, варварством и темнотой. Но в природе все устроено так, что на всякое действие существует противодействие, и всякое действие равно противодействию. Мне верится, что этот закон срабатывает и в том, что вещи так или иначе мстят людям, и отсюда берутся всякие загадочные и мистические истории о злобных разумных вещах. Мстят точно так же, я бы сказал, как, например, мстит человеку почва. Да, человек — царь природы, но если он с этой природой не считается, не давая ей отдохнуть, хищнически снимает два, три, десять урожаев подряд, то в конце концов он придет к тому, что урожаев совсем не будет много лет, и начнется голод. Понимаете, о чем я?

— Чего же тут не понять! — отозвался Высик. А с вещами… Это как если я, к примеру, плохо обращаюсь со своим комодом и дергаю его ящики почем зря, разбалтывая их, — и тогда, в конце концов, перекосившийся ящик или прищемит мне палец так, что я от боли затанцую, или заклинит именно в тот момент, когда из него позарез надо что-то достать. Вы об этом?

— В общем, да. И, конечно, у Хорватова было свое отношение к этой кукле. Личное отношение. — Они оба поглядели на куклу, глазки которой ярко поблескивали. — Я сказал бы, что он при всем своем материализме слегка ее побаивался. Такой страх, иррациональный страх перед «заветными» вещами и приметами, возникает порой у смертельно больных людей, знающих о скорой смерти, как бы трезво они ни мыслили всю свою жизнь. Тут я боюсь что-то исказить и направить вас по ложному следу, потому что Хорватов говорил об этом обтекаемо, намеками, но у меня сложилось впечатление, что он и в смерти Жанны винит куклу…

— Как это?

— У него начинала зреть идея фикс — говорю, такое бывает у смертельно больных людей, когда болезнь уже и мозг затронула, — что кукла выбрала его ровно настолько же, насколько он сам ее выбрал, и желала быть только с ним. А когда поняла, что она ему безразлична, что он покупал ее для другого человека…

— Грубо говоря, — перебил Высик, — что кукла влюбилась в него и убила его младшую дочку из ревности?

— Именно так.

Высик качнулся на стуле.

— Сильно, — сказал он. — Сильно. Это надо утрясти в башке… И закусить заломчиком.

Они проделали все процедуры, необходимые для того, чтобы Высик «утряс в башке» услышанное, и Игорь Алексеевич продолжил:

— В общем, он относился к кукле как… как к своему злому гению. Как к влюбленной неистовой женщине, которая на все пойдет ради того, чтобы ее возлюбленный принадлежал ей одной. Ему, похоже, воображалось, что и ссылку ему «организовала» эта кукла, чтобы он оказался подальше от всех тех, кто ему может быть сколько-то дорог, и она одна была бы для него светом в окошке. И чудилось ему, что, оставь он куклу Розе, кукла убьет ее и вернется расправиться с ним, чтобы отомстить за «измену». Мол, кукла сама решает, где и как ему будет лучше, она своими стараниями устроить его жизнь по ее собственному разумению и обрекла его на смерть…

— Так до чего угодно можно додуматься, — криво усмехнулся Высик. — Мол, когда он оставил куклу у вас, она решила, что он ее совсем бросил, погналась за ним и убила его… Вы-то сами верите во всю эту чушь?

Врач пожал

— Дело не в том, верю я или не верю, а в том, во что верил он. Я как мог попытался его успокоить, снять напряжение… Выправить его разум, так сказать. Насколько это у меня получилось, я не знаю.

— Ладненько! — Высик встал. — На посошок — и я побегу, дел много. А куклу я у вас заберу, нечего ей у вас делать… Да, кстати. Какие часы были у Хорватова? Самые обыкновенные или с какой-нибудь особенной приметой.

— С особенной приметой, — ответил Игорь Алексеевич. — Гравировка на них имеется с задней стороны серебряного корпуса по-английски: «Дорогому русскому другу Майклу Хорватофф в память о героических испанских днях от…» Вот забыл, от кого! Какой-то английский писатель и журналист, нам абсолютно неизвестный. А он же мне показывал… Вспомнил! Кажется, этого писателя зовут Джордж Оруэлл.

— Это плохо, — сказал Высик. — Раз часы с личной надписью, значит, если они найдутся при взятии банды, станет известно, кто был убитый. Начнут выяснять про его дружеские связи — и ниточка сразу потянется к вам… Ладно, что-нибудь придумаем.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Возвращаясь от Игоря Алексеевича, Высик то усмехался, то недовольно покачивал головой. Встреться ему кто-нибудь в этот поздний час, и его вид с детской куклой под мышкой мог бы произвести странное впечатление.

Но никто Высику не встретился, и он, вернувшись в здание милиции и поднявшись в свой кабинет, усадил куклу в угол, под черный диск радио, и, заваривая себе очередную чашку чифиря, чтобы перешибить хмель и отогнать сон, поскольку работы предстояло еще немало, время от времени на эту куклу поглядывал.

Потягивая крепчайший чай, Высик опять стал изучать все, что связано с бандой Сеньки Кривого. Разложил он перед собой и подробную карту района.

— Раз они у Попкова самогонку брали, значит, до Попкова им, видимо, ближе, чем до других самогонщиков, — сообщил он кукле. — А ты как думаешь?

Лампочка под потолком слегка качнулась, тень пробежала по лицу куклы, и показалось, что кукла улыбнулась Высику, при этом ее глаза сперва затмились, а потом полыхнули ярко-ярко.

— Ишь ты! — хмыкнул Высик. — То-то и оно! Давай-ка дальше посмотрим. Он красным карандашом обвел на карте довольно безлюдный и лесистый участок за Столярным поселком. — Вот здесь, а? Но это же километров тридцать квадратных! Допустим…

Высик опять стал прикидывать по карте местность, одновременно представляя себе ее в реальности. Вот перекресток дорог, вот…

— Нет, не может у них здесь быть основного логова, — сообщил он кукле. — Никак не может. Опорная база — это да. Но тогда, получается, нужно ловить момент, когда…

Высик и сам не заметил, как задремал, опустив голову на карту. Крепчайший чай произвел на него донельзя странное действие: после выпитого с врачом, после довольно внушительной порции соленой рыбы, после нервного напряжения прошедших суток чифирь встряхнул его так, что в голове прояснилось, и он смог наконец уснуть. Короче, подействовал как великолепное снотворное.

И сон ему привиделся почти сразу — тихий сон, медленный, но за этой тишиной и медлительностью существовала будто скрытая угроза. Опять стоял он над высоким берегом Волги, и теплоход плыл по необъятной, солнцем озаренной, водной глади, и на пароходе снова он различал не людей, а их тени, застывшие на белом, а на ограждении верхней палубы сидела кукла. Ветер чуть покачивал ее, и казалось, что она болтает ножками. Высик повернулся и пошел прочь от реки, сквозь орешник, по тропинке, укрытой зелеными тенями. На секунду он остановился, прислушавшись к какому-то звуку, тонкому и мгновенному, потом опять пошел и вскоре оказался у развилки. Поколебавшись немного, он повернул в сторону реки, к пристани.

Сперва Высик спускался медленно и аккуратно, потом услышал зычный гудок теплохода — и побежал. Бежал отчаянно, на пределе сил, и на пристань выскочил весь запыхавшийся, но теплоход уже отошел. И опять он не обнаружил ни одного человека. А на бетонной пристани сидела кукла, прислонясь к перилам, у самой воды. Высик огляделся — и увидел, что на бетонных стенах строеньица на пристани, в котором размещались билетная касса, зал ожидания и рюмочная-закусочная, отпечатаны тени людей, застигнутых в движении, будто они торопились на теплоход — кто-то налегке, кто-то с мешками и баулами. Была и тень девочки в панамке, которую тащила за руку явно рассерженная тень мамаши… Высик чуть оступился — и наклонился поглядеть, что же такое скользнуло у него под ногой, едва его не сбив. Это были шарики шлака — такие остаются от сгоревшего угля, легкие и твердые шарики. Однако он понимал, что это не уголь, а сам бетон каким-то образом обгорел, прокалился.

Высик опять повернулся к реке — кукла исчезла. Он подбежал к перилам, перегнулся, стал всматриваться, решив, что кукла упала в воду. Но и в воде ее не было. Высик продолжал всматриваться в изумлении, не понимая, куда она могла деться — и внезапно уловил за своей спиной какое-то движение. Он мгновенно повернулся, но все равно опоздал. Что-то мелькнуло, да. Ему почудилось, будто это «что-то» было куклой, пробежавшей и спрятавшейся за стеной. И в ручке у куклы был нож. Но уверенности в том, что же именно он видел, не было.

Медленно, очень медленно, Высик нащупал в кобуре пистолет.

И проснулся.

Когда он обалдело поднял голову от карты и бумаг, кукла блеснула на него своими черными глазками.

— Ну ты даешь! — сказал он кукле.

За окном была непроглядная темень. Высик поглядел на часы. Четыре утра. Встав и потянувшись, он стал стелить себе на диванчике. У Высика была комната в коммуналке, в одном из бараков близ мехзавода, но он редко там ночевал. На месте, в кабинете, ему было как-то сподручнее. И все его нехитрое хозяйство в основном находилось здесь.

Взбивая подушку (которую взбивать было, в общем-то, незачем, до того она была жесткая, однако Высик считал для себя обязательным соблюдать определенный ритуал), он вдруг замер и повернулся к кукле.

— Часы! — сказал он. — Серебряные часы! Вот в чем загвоздка… А если к этому добавить пиджак… Не может быть, чтобы ты к этому не имела отношения. Знаешь что, иди-ка сюда!

Положив подушку, Высик взял куклу и начал ее прощупывать, смотреть, как гнутся у нее ручки и ножки, помял ей плечики и живот, проверяя, где и как проходит каркас.

Убедившись на ощупь, что в кукле ничего не спрятано, он поднял ей рукава и задрал подол платья, чтобы удостовериться окончательно.

Шарнирные сочленения каркаса куклы в локтях и коленях были соединены

Несколько предвоенных лет между детдомом и разведшколой, в которую Высик попал незадолго до войны (ему тогда стукнуло двадцать четыре; в восемнадцать лет его не забрали в армию, оформив ему «бронь» от завода, поскольку на нем оказалось изготовление металлических деталей противогазов), он проработал учеником слесаря, а затем и слесарем на местном заводе, поэтому любые виды и размеры винтов и гаек он знал как свои пять пальцев.

Высик внимательно осмотрел один из винтов, даже приложил ноготь к его резьбе — будто отмерял шаг резьбы. Потом он аккуратно оправил кукле платье, опустив подол и развернув рукава.

— Да! — сказал он, держа куклу в вытянутой руке. — Теперь я в этом уверен. Но если ты думаешь, что мне от этого легче, то ошибаешься.

Усадив куклу на то же место, Высик улегся спать на своем диванчике.

Проснулся он если не с первыми петухами, то немногим позже. Сегодня ему предстоял тяжелый день — день обхода всех дач в Красном химике. То, что он уже знал личность убитого, нисколько не меняло дела. Больше того, Высик считал необходимым изобразить активность в этом направлении, чтобы никто не насторожился: а почему это начальник местной милиции пренебрегает одной из перспективных линий расследования, не известно ли ему больше, чем он говорит?

Но прежде стоило сделать еще одно дело. Высик отправился в местную библиотеку и обложился справочной литературой. Провозился он около двух часов, но, по всей видимости, не напрасно, потому что уходил в редком для него довольном и благодушном настроении.

— Спасибо, — кивнул он библиотекарше. — Эй, а это что у вас такое?

Библиотекарша оформляла в паспарту небольшую картинку.

— Это работа Добужинского, — ответила она. — Не оригинал, конечно, а копия. Называется «Петербург, 1905», или «Расстрел демонстрации». Нам надо в фойе библиотеки организовать выставку ко дню рождения Ленина, вот мы и подбираем материал по истории революционного движения, о его отражении в искусстве и литературе. Видите…

— Да, вижу.

Высик видел осенний город, пустую, без единого человека улицу, детскую куклу, брошенную у желтой стены — куклу, до жути похожую на ту, которая сидела сейчас в его кабинете. И что это рядом с куклой — тень или кровь?.. И красноватые тона тут и там — цвета осени или?.. Жива ли маленькая хозяйка этой куклы? Судя по настроению картины, нет.

— Впечатляет, — сказал Высик.

— Да, — согласилась библиотекарша. — На первый взгляд все так просто, но через эту простоту понятно, что все мертвы, убиты… Эффект приблизительно такой же, как от детской коляски в «Броненосце «Потемкине» — той, что катится вниз по лестнице, подпрыгивая на ступеньках. Мы и кадр из этого фильма дадим. А еще…

Но что «еще», Высик слушать не стал. Поблагодарив, он пошел прочь.

Вернувшись в свой кабинет, Высик поглядел на куклу с новым интересом, потом извлек из стола служебные телефонные справочники.

Он нашел нужный телефон и, уже коснувшись трубки, чтобы ее снять, на какое-то время задумался, потом снял руку с трубки и встал.

Слишком многое ставилось на карту, слишком было рискованно. Если хоть немного ошибешься — хана…

Высик покинул кабинет, запер дверь на ключ и отправился в путь, коротко уведомив дежурного, что будет в Красном химике и, если случится что-то из ряда вон выходящее, искать его там.

До Красного химика он прошелся не спеша. Погода установилась чудесная, по-настоящему весенняя и теплая, и так приятно было вдыхать воздух, в котором уже пахло клейкими почками.

Высик сделал небольшой крюк, завернув к прудам, походил вокруг них. Ничего особенного он, естественно, не обнаружил, но, казалось, само соприкосновение с местом, где совершено преступление, упорядочивало его мысли и догадки, выстраивало их в нужном направлении.

Минут через двадцать Высик был у ворот Красного химика.

Красный химик был дачным поселком ученых — поговаривали, что дачи эти по личному распоряжению Сталина подарили «самым достойным». Во всяком случае, поселок появился в конце тридцатых годов, после того как на Всесоюзном то ли симпозиуме, то ли конгрессе в заключительном коммюнике провозгласили Сталина «лучшим другом советских химиков». Дачи были распределены не только между химиками, кое-что досталось и крупным ученым других специальностей, хотя химики, естественно, составляли большинство.

За прошедшие годы население поселка претерпело некоторые изменения. Одни ученые исчезали, другие занимали их места, но, надо сказать, количество исчезнувших среди владельцев дач было на удивление мало по сравнению с тем, что творилось вокруг. Похоже, Сталин предпочитал беречь специалистов по химии. «И по биохимии», — подумал Высик. Судьба Хорватова тоже выглядела вполне благополучной на фоне судеб других людей со схожими биографиями.

На въезде в Красный химик была сторожка с телефоном. Сторож жил в ней круглый год, и Высик остановился с ним поболтать.

— Позавчера, говорите? Ночной гость к кому-то? — Пожилой краснолицый сторож почесал затылок. — Нет, мы с женой ничего подобного не упомним. Как, вы говорите, он выглядел?

— Не молодой уже, но в форме, неплохо сохранившийся, — повторил Высик. — Разве что худой очень и лицо изнуренное. Но все равно заметно, что человек себя держит. И костюм у него был хороший.

— Нет, — повторил сторож. — Не помню. Если и был, то каким-то образом проскочил мимо нас.

— Ну и ладно, — кивнул Высик. — Если что-нибудь припомните, сразу дай знать.

И он принялся обходить один участок за другим, заглядывая на каждый, где были люди — или хотя бы признаки жизни.

Никто ничего не видел, не помнил, никто никакого гостя не принимал. Высик, выслушивая отрицательные ответы, внимательно приглядывался, как люди их дают: не дрогнет ли кто, не мелькнет ли тень сомнения в чьих-нибудь глазах. Но все Огвеча-ли искренне и с недоумением, безо всяких попыток увильнуть от вопросов и без легко распознаваемого («по запаху», как определял это Высик) тайного страха перед вопросами.

Так Высик добрался до нижней аллеи поселка, до дачи номер пятьдесят восемь.

На лужайке перед домом обнаженный по пояс мужик колол дрова. Он был в летах — за пятьдесят ему перевалило уж точно — но сколочен на диво здорово. Мускулы у него вздувались, когда он без видимых усилий заносил над головой и опускал здоровенный колун: крак!.. крак!.. — и березовое полено чуть ли не в два обхвата разлеталось на ровные четвертинки или осьмушки. Если бы не седые волосы и не морщины, его вполне можно было бы принять за юношу — такого он был сложения.

— Доброе утро! — крикнул ему Высик

Мужик положил колун, вытер руки о потрепанные армейские штаны, заправленные в не менее потертые сапоги, и отозвался:

— Я хозяин! А что?

— Вы? — переспросил Высик. — А кто вы, простите, будете?

— Я? Платон Петрович. Да вы заходите, заходите. Вижу, вы из милиции. Случилось что?

— Случилось. — Высик зашел на участок. — Я — Высик Сергей Матвеевич, начальник здешней милиции. Вот, выясняю, не было ли у кого гостя два дня назад, такого гостя, который припозднился и ушел только к ночной электричке…

— А поконкретней нельзя? — спросил мужик.

— Почему, можно. Вашего возраста человек. Может, чуть постарше. Худой, высокий.

— Стряслось что-нибудь с этим гостем?

— Так у вас он был? — сразу спросил Высик.

— Нет, не был. Просто интересно. Я, знаете, от природы любопытный. Или тут какая-то служебная тайна?

— Никакой тайны, — ответил Высик. — Убили его недалеко от поселка. На бандитский нож нарвался, в глухой час ночи.

— Вот те на! А почему вы решили, что он шел с одной из наших дач?

— Все данные указывают на это, — обтекаемо ответил Высик. — Так вы не знаете этого человека? Или, может, замечали кого-нибудь похожего?

Платон Петрович, задумавшись, покачивал головой.

— Вряд ли смогу вам помочь. Хотя… Юра! — позвал он.

Из дома на веранду вышел второй мужик. Чуть помоложе первого, в черных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами.

— Что, Платон Петрович? — спросил он.

— Юра, ты никаких ночных гостей два дня назад в поселке не замечал? Человека, понимаешь, убили. Ножом зарезали.

Мужик, которого звали Юрой, спустился по ступенькам веранды и подошел к Платону Петровичу и Высику. Был он худ и прям, и во всей его фигуре ощущалась та жесткость, которая чаще всего говорит о неуступчивости и о закрытом характере. И взгляд у него был такой же жесткий. Впрочем, Высику в этом взгляде померещились легкие огоньки иронии — той иронии, которая отлично умеет маскироваться под угрюмость или равнодушие, а на самом деле свидетельствует о том, что человек не лишен теплоты, хотя не всякому дано растопить лед, за которым эта теплота таится.

— Жуткое дело! — сказал он. — Но откуда же мне было что-то видеть? Я весь вечер с вами вместе сидел за нашими расчетами.

— Ну, я подумал, ты мог что-нибудь заметить, пока шел ко мне от своей дачи.

— Нет, — твердо ответил Юра. — Было совершенно безлюдно.

— Жаль, — вздохнул Платон Петрович. — Мне-то подумалось, мы сумеем чем-нибудь помочь товарищу лейтенанту.

— Мне тоже жаль, — сказал его приятель. — Но я извиняюсь, мне нужно проверить маринад.

Он направился в дом, а Платон Петрович крикнул ему вслед:

— Робу надень! И рукава закатай! Белую рубашку заляпаешь — потом никакая прачка не отстирает!

— Обязательно, — ответил Юра и исчез в доме.

Платон Петрович подмигнул Высику:

— Юрка Буравников — один из лучших моих учеников. К приготовлению маринада для шашлыка подходит с химической точностью. Вот только пижонит, как многие молодые люди. Даже на даче, понимаешь, должен себя блюсти. Или в крови у него это?..Я тожемогу при случае и смокинг носить по всем правилам, и галстук бабочкой, но… Знаете, как Резерфорд говорил? «Ученый, который приходит в лабораторию в своем лучшем костюме, никогда ничего не добьется, потому что будет слишком бояться испачкаться во время экспериментов». Кто такой Резерфорд, знаете?

— Слыхал, — ответил Высик.

— Ну да, разумеется, слыхали. Впрочем, нет правил без исключений. Науке известны великие ученые, у которых душа была не на месте и все валилось из рук, если они приступали к экспериментам без должной торжественности, без белой рубашки с золотыми запонками и всего прилагающегося. Юрка, похоже, из таких…

— Сколько же ему лет? — полюбопытствовал Высик.

— Немного. Пятьдесят три. Для ученого — самый возраст расцвета.

— Угу, — кивнул Высик.

— А вам-то сколько лет? — поинтересовался Платон Петрович.

— Тридцать, — ответил Высик.

— Совсем молоды еще… Фронтовик?

— Фронтовик. — И, не дожидаясь дальнейших вопросов, Высик добавил: — Конная разведка.

— Ишь ты! — восхитился Платон Петрович. — Теперь понятно, почему вас начальником милиции к нам поставили. — Он поглядел на дрова, взял колун, потом опять повернулся к Высику и, поставив колун и опираясь на него обеими руками, сказал:

— А интересно было бы вас послушать.Я,знаете, необычных людей люблю. Может, присоединитесь к нашему шашлыку? Мы начнем его жарить часа через три-четыре, когда как следует промаринуется.

— Да никакой я не необычный, — ответил Высик. — И стеснять вас не хочу. У вас своя компания, свои разговоры…

— Бросьте, какая компания, я да Юрка! И нисколько вы нас не стесните. А шашлык из академического мяса… из мяса академиков! — Платон Петрович ухмыльнулся. — Полуфабрикат «Шашлык по-московски», фасовкой по двести пятьдесят граммов, академпаек из спецотдела «Елисеевского», разрешалось взять не более четырех упаковок на одно академическое рыло. Можете запросто, сосчитать, что на нас с Юркой пришлось два кило. Два кило шашлыка — это же красота! Красота, которой необходимо поделиться с ближним. Вдвоем уминать целых два кило — это грех. А?

Высик не мог сдержать улыбку.

— Хорошо, — сказал он. — Обязательно буду.

— Вот и отлично! Сейчас у нас сколько времени? Полвторого? Давайте к пяти.

— Непременно, — заверил Высик. — Не опоздаю.

Но когда он зашагал назад к выходу из поселка, улыбка с его лица сошла.

— Ну и дела, — пробормотал он, покачивая головой. — Ну и дела…

Было ясно, что Платон Петрович и Юра Буравников не так просты, как кажутся. И пайки у них по высшему разряду, и Резерфорда упоминают запросто… Да еще если учесть, что Буравникова, получающего академический паек высшей категории, Платон Петрович называет своим учеником, относясь к нему чуть ли не как к зеленому юнцу.

И еще кое-что…

Высик остановился у сторожки и спросил у сторожа:

— На пятьдесят восьмой даче кто проживает?

— Ну как же! — ответил сторож. — Академик Слипченко, Платон Петрович, известнейший ученый. Неужели не слыхали?

— Как же, как же! — отозвался Высик. Про академика Слип-ченко он читал в газетах, когда тот получил Сталинскую премию. — А Буравников? У него на участке был некто Буравников, его друг и, похоже, ученик.

— Так Юрий Михалыч — тоже академик, — сказал сторож. — Дружат они… А что такое?

— Да разговорился с ними, они на шашлык вечерком пригласили, — объяснил Высик.

— Ну, это вам повезло. Большая честь. Такие люди!.. Небось, Платон Петрович пригласил? — деловито спросил сторож.

— Точно, он.

— Ятак и подумал. Платон Петрович — он простой. Он даже, знаете, местным детям конфеты раздает, когда гуляет. И вообще, с любым может разговориться, безо всяких. Вот Юрий Михалыч совсем другой. С таким строгим видом всегда ходит — не подступись.

— Вроде аристократа?

— Вот,

Пока что телефон был только один на весь дачный поселок — в сторожке. В летний сезон, когда народу в поселке было много, к телефону выстраивалась целая очередь, особенно вечерами.

— Вот, значит, как, — усмехнулся Высик. — Что ж, увидимся.

Вернувшись к себе, он первым делом позвонил оперу.

— Разобрался я с Красным химиком, — сказал он.

— И что?

— Да ничего. Я понятия не имел, что там за люди живут. Не знал, что дача Слипченко здесь. И про Буравникова ничего не слышал.

— Вот видишь, век живи, век учись, — хмыкнул опер. — Как же это ты допустил, что Красный химик у тебя оказался не охвачен и ты даже не знал, что там делается?

— Во-первых, я работаю всего два месяца, и сами знаете, что в эти два месяца творилось, — сказал Высик. — День и ночь порядок наводил, шпану усмирял, за бандитами гонялся — куда мне было еще и с дачниками знакомиться? А во-вторых, вы же сами мне намекнули, чтобы я в Красный химик не очень совался, что за его публикой приглядывает другое ведомство — ученые все же, с секретами связаны, и мне их тревожить не стоит…

— Может, и намекал, — сказал опер. — А может, ты неправильно мой намек понял. Ты мне лучше скажи, почему ты Буравникова и Слипченко помянул.

— Опять-таки, есть тут во-первых и во-вторых…

— Аккуратист какой, все по полочкам раскладываешь. И что у тебя «во-первых»?

— Во-первых, я на шашлык к ним зван, скоро потопаю.

— Завидую тебе. Есть сведения из проверенных источников, что Слипченко хорошо шашлыки готовит. А что «во-вторых»?

— А во-вторых, ночной гость у них побывал. И убит был, когда шел от Слипченко.

— Они тебе сами об этом сказали? — Тон опера сделался совсем другим.

— Нет. И не скажут ни за что. Но я по их поведению понял, что это так. Голову готов дать на отсечение…

— Ты голову-то побереги! И вообще, не суйся. Раз они не захотели тебе сознаваться — значит, не твоего ума это дело. И не твоей компетенции.

— Но вы мне верите?

— Верю, допустим. И что с того? Если ученые, выполняющие государственные задания, считают, что не какому-нибудь вшивому местному милиционеришке в их дела лезть, то, значит, так и надо! Я бы на их месте послал тебя куда подальше, а они тебя на шашлык зовут, хотят так обставить, чтобы тебе не обидно было, что ты получил от ворот поворот! И не вздумай их расспрашивать! Не то и впрямь голову сложишь за свою никчемную правоту.

— Вот то, что они меня на шашлык зовут, меня и насторожило, — сказал Высик. — Допустим, мне не положено чего-то знать, но они-то, узнав о том, что случилось, должны доложить об этом в то управление МТБ, которое их курирует, разве нет? Что, мол, труп такого-то человека, который местная милиция считает неопознанным, на самом деле — труп нашего коллеги, работавшего вместе с нами над секретным проектом, и просим забрать это дело из ведения местных «органов» наверх. Так?

— Все верно, — сказал опер. — Должны.

— Вот я и думаю… А вдруг они никому сообщать не собираются и этим шашлыком хотят меня задобрить, чтобы я ни с кем своими подозрениями не делился? Что тогда?

— Тогда… сам, небось, соображаешь. Согласись не делиться ни с кем подозрениями — а сам немедленно мне на стол донесение! А потом пусть другие разбираются, почему они решились на такой обман… Только никакой самодеятельности, понял?

— Понял, — сказал Высик.

Это было именно то, что он хотел услышать. И даже на «вшивого милиционеришку» не обиделся: все отлично укладывалось в его схему и позволяло без помех вести задуманную им игру.

Положив трубку, Высик в задумчивости посмотрел на куклу, взял в руки, пощупал ее туловище.

— Может, в сейф тебя убрать? — спросил он. — Нет, не стоит. Кукла в сейфе сразу вызовет подозрения. А кукла, брошенная в углу, мало ли почему у меня оказалась. Да.

И черные глаза куклы блеснули во внезапном луче света.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ровно в пять Высик отворил калитку дачи номер пятьдесят восемь.

На лужайке перед домом стоял мангал, над мангалом вился дымок, ароматный донельзя — похоже, Слипченко и впрямь знал толк в шашлыках. Возле мангала, из широкой доски на трех березовых чурбаках был сооружен сиюминутный столик, и вокруг него пристроены три складных парусиновых стула.

— Заходите, заходите! — замахал Высику Платон Петрович.

— Я тожене с пустыми руками, — сказал Высик.

Он поставил на стол бутылку самогона, одну из тех, которые вчера конфисковал для него Илья, выбрал самый чистый первач, за качество которого мог отвечать.

— Что это? Настоящий деревенский? — спросил Платон Петрович.

— Он самый, — ухмыльнулся Высик. — Изъято без протокола для уничтожения. А уж как уничтожать — это дело милиции, так?

— Ну, у нас тоже кое-что есть, — сказал Платон Петрович.

Из дому вышел Буравников, неся на подносе две бутылки — коньяка и красного вина, стопки, тарелки и вилки. Все это он разместил на столе.

— Вот и отлично! — сказал Платон Петрович. — Можно садиться. Прошу!

Он снял с мангала три шампура с уже готовыми шашлыками, положил по шампуру на каждую тарелку, укрепил над мангалом новые шампуры и широким жестом пригласил Высика и Буравникова занимать места.

— Попробуешь? — спросил Платон Петрович у Буравникова, откупоривая самогон.

— Нет, — ответил Буравников. — Я — красное вино, как всегда.

Он взял бутылку «Грузинского вина № 5» и, открыв ее, аккуратно наполнил свою стопку на три четверти. Тем временем Платон Петрович налил первача себе и Высику.

— За что выпьем? — спросил он, поглядев на сотрапезников.

Высик пожал плечами, а Буравников сказал:

— Вам первое слово. И как старшему, и как хозяину.

— Тогда — в память всех друзей, с которыми в этой жизни мы больше не увидимся!

Иного Высик

Выпили, не чокнувшись, взялись за шашлык.

— Вы и правда мастер, — сказал Высик.

— Чепуха! — отмахнулся Платон Петрович. — Главное, чтобы мясо было хорошее, тогда и мастерства особого не надо. А плохое мясо никакое мастерство не спасет.

— Не скажите, — возразил Высик.

— Верно, верно. А кто это в нашей округе такой славный самогон гонит? Можно еще достать? Или вы уже прикрыли лавочку?

— Надо будет, достанем, — пообещал Высик.

— Шашлык и вправду удался, — заметил Буравников.

— Я же говорю, с таким мясом, да еще на березовых угольках… Следующий тост за тобой, учти.

Буравников слегка улыбнулся.

— За судьбу, — сказал он.

— Так не годится! — возмутился Платон Петрович. — Давай, разъясняй свою мысль! «Сделайте нам красиво»!

— За судьбу, в лермонтовском смысле, — проговорил Бурав-ников. — Как там у него? «Судьбе, как турок иль татарин, / За все я равно благодарен, / У Бога счастья не прошу / И тихо зло переношу…» Будем благодарны шашлыку и этому чудесному вечеру, и будем помнить о том, что будущее, хотя немножко и в нашей власти, но от нас не зависит.

— Совсем красиво, — сказал Платон Петрович. — Что-то декадентское, но тост хороший. Стол благодарит тебя, дорогой!

Он принес с мангала еще три шампура, поставил на мангал новые и обратился к Высику:

— Расскажите нам о ваших делах. Вам, наверное, подворачиваются интересные дела, ведь жизнь здесь… я бы сказал, своеобразная.

— Да ну, какие там дела! — отмахнулся Высик. — Так, делишки. Вшивый сельский милиционеришка, вот кто я такой.

— Это кто же вам такое сказал? — Тон Платона Петровича изменился, и, похоже, он разом посерьезнел.

— Да неважно, — ответил Высик. — Чтобы сказать, всегда кто-нибудь найдется.

— А все-таки? Угадываю начальственные раскаты. За что вам шею намылили?

— Так уж хотите знать? — спросил Высик.

— Чувствую, что должен знать.

— Это вы правильно чувствуете. За вас и намылили.

Высик посмотрел на разом притихших академиков и после паузы сообщил:

— Я взялся доказывать, что ночной гость, убитый этот, побывал именно у вас, хоть вы это и отрицаете, а мне велели не соваться не в свое дело. Мол, если это так, то вы, узнав от меня, что ваш гость погиб, сами немедленно доложите об этом кому следует. А если вы мне ничего не рассказали, то, значит, это какая-нибудь государственная тайна, о которой мне знать негоже, вроде как лезть со свиным рылом в калашный ряд… Так что если еще не успели доложить, то поспешите, чтобы не получалось так, будто я вас под монастырь подвел.

— А почему вы так уверены, что убитый побывал у нас?

— Да хотя бы по вашим реакциям, Платон Петрович. Достаточно было услышать, как вы намекнули Юрию Михайловичу — таким толстым намеком, который и в ворота не протиснется — что о вашем госте нужно молчать. Да и все ваше поведение, вся эта уклончивость, вдруг возникшая, и даже приглашение меня на шашлыки в надежде узнать от меня побольше… Посудите сами, мне ли не распознать, когда мне лгут, я этому еще с разведки обучен.

Академики переглядывались. Буравников вытащил деревянный портсигар с палехской росписью и принялся тщательно выбирать папиросу. Высик обратил внимание на гильзы его папирос — это были гильзы, которые продаются пустыми специально, чтобы человек сам их набивал, пользуясь особой машинкой. Как только Буравников закурил, Высик сразу же узнал по запаху английский табак. Неправильно истолковав пристальный взгляд Высика, Буравников протянул ему портсигар, и Высик с благодарностью принял папиросу. Такого хорошего и душистого табака он давно не курил.

Платон Петрович тем временем открыл коньяк и разлил его по стопкам.

— Под такое дело коньяком причаститься надо, — сказал он. — И, замечу, ваша очередь тост говорить.

Теперь Слипченко приглядывался к своему гостю совсем по-новому, иначе. Высику Платон Петрович почему-то вдруг напомнил хмурого лося, с которым он столкнулся на опушке леса, продвигаясь во главе своих разведчиков по разоренной войной Львовщине. Совсем недавно это было — а кажется, века прошли…

— Мой тост простым будет, — сказал Высик. — За честность. Чтобы мы были честными друг с другом. Вот если бы мы сразу поговорили честно и откровенно, то вы не стали бы утаивать от меня важнейшие факты, а я не стал бы подкладывать вам небольшую свинью.

— Небольшую? — усмехнулся Платон Петрович. — Вы так думаете?

— Уверен.

— Ладно, поехали.

Они выпили коньяку, взялись за шампуры с шашлыками, и Платон Петрович сказал:

— И вам, конечно, интересно узнать, сообщили мы генералам МГБ, которые наш проект курируют, или еще нет.

— Не скрою, интересно, — кивнул Высик.

— Так вот, при всем нашем желании мы сообщить никому не могли, потому что телефонов у нас еще нет, а звонить из сторожки с такой информацией… сами понимаете, не стоит. Завтра за нами приедут, чтобы отвезти на работу, тогда мы все и расскажем. Расскажем, конечно, куда нам деваться. Но вы сами не представляете себе, что натворили.

Высик покосился на Буравникова. Тот предпочитал помалкивать, курил, внимательно разглядывая Высика, иногда переводя взгляд на Платона Петровича.

— Вы тоже своим молчанием могли многое натворить. Я отвечаю за жизнь каждого человека в своем районе.

— И жизнь каждого человека вам дорога? — спросил Платон Петрович.

— Не то чтобы… — Высик досадливо поморщился. — Жизнь мне, по большому счету, не дорога, ни своя, ни чужая. Благодарность к жизни испытываю, да, и в этом смысле очень хорошо понимаю, о чем Юрий Михалыч говорил в тосте. Может, намного лучше понимаю, чем могу выразить словами. Это — самое мое, самое оно, тут вы верно меня зацепили, хотели вы этого или нет. Нов данном случае я говорю об ответственности. Понимаете? Раз мне район доверен, то никто из нормальных людей не должен в этом районе пострадать.

— А ненормальные? — вдруг подал голос Буравников.

— А с ненормальными я сам разберусь получше любого прокурора.

— Угу. — Буравников кивнул. — Понимаю.

— Так вот, вы своим молчанием внесли большую неразбериху. Ладно, что было, то было.

— «Было»? — переспросил Платон Петрович. — По-моему, еще ничего не кончилось.Я хочу,чтобы вы поняли главное: мне не за нас страшно, а за вас. Вы такую волну подняли, которая вас самого может потопить. И… не хотелось бы пророчествовать дурное, но… Вы сами сунули голову зверю в пасть.

— Ну, мной уже немало зверей поперхнулось, — беззаботно ответил Высик. — Позвольте еще один вопрос по теме. Нет, насчет вашей работы я вас спрашивать не буду. Понимаю, мне не положено. Может вы, вообще, над атомной бомбой работаете. Меня другое интересует.

— Что?

— Насчет часов, которые бандиты сняли с руки убитого. Вы не помните, какие это были часы?

Высик кивнул.

— Все точно. Порядок.

— Вы хотите сказать… — Рука Платона Петровича нависла над столом, он колебался, какую бутылку взять — коньяка или самогона — и, в конце концов остановившись на коньяке, налил по полстопки себе и Высику. — Вы хотите сказать, что у вас есть точное описание часов? И что, следовательно, вы знаете имя убитого? Но это же… как это может быть?

— Никак не может, — живо откликнулся Высик. — А что я знаю и чего не знаю — пусть будет моей служебной тайной. Не вам одним тайны иметь. Видите, я не берусь вам врать, потому что сам предложил быть честными друг с другом, но и ответить правду не могу… о чем честно предупреждаю.

— Мне кажется, — вмешался в разговор Буравников, — мы изначально путаем два понятия. «Честность» и «откровенность» — это не синонимы, это совершенно разные слова. Можно быть честным с человеком, не будучи с ним откровенным, и можно быть откровенным, не будучи честным. Мы были с вами честны, но не откровенны, точно так же, как и вы с нами. При этом мы принимали честность и откровенность за одно и то же. Из-за этой путаницы мы и подставили друг друга под удар.

— Да… — процедил Платон Петрович. — Это очень тонко.

— Як тому, что если бы мы откровенно сказали, мол, да, этот человек побывал у нас, но только просим никому об этом не сообщать, мы сами доложим, а Сергей Матвеевич пообещал бы нам, что будет держать язык за зубами, то не возникло бы этой пиковой ситуации. Но, логично рассуждая, мы никак не могли быть откровенны друг с другом, потому что совершенно не знали Сергея Матвеевича, и он не знал нас, а дело касалось вещей, которые первому встречному не доверишь, пусть этот первый встречный и в милицейской форме, с одной стороны, или в ранге академика — с другой. Логика обстоятельств диктовала все наши действия, единственно разумные в этих обстоятельствах.

Максимум, что мы могли себе позволить — быть честными друг с другом. Этого оказалось недостаточно, но мы этого не понимали, потому что, повторяю, путали честность с откровенностью, мысленно подменяя одно понятие другим.

— Хорошо ты все разложил, — кивнул Платон Петрович. — А дальше что?

— А дальше, насколько я понимаю, будущее от нас не зависит. Хотя, как я уже сказал, оно немножко в нашей власти. Ровно настолько, чтобы мы сделали правильный выбор.

— Ты своими рассуждениями нашему гостю мозги набекрень своротишь, — сказал Платон Петрович. И предостерегающе поднял руку: — Только не надо твоей излюбленной фразы, что любая работа мозга есть сумма биохимических реакций и электрических импульсов.

— Что до меня, то я свой выбор сделал, — сказал Высик. — Если там, наверху, поднимется шум, что обнаглевшая банда Сеньки Кривого режет уже секретных ученых, то я получу полную власть разбираться с этой бандой по-своему, никто из моих непосредственных начальников и пикнуть не посмеет, что я не по чину зарываюсь.

— Так это бандиты Сеньки Кривого его убили? — вскинулся Платон Петрович. — Та самая банда, которая зарезала двух десятилетних пацанов, случайно ставших свидетелями налета на склад ширпотреба? И другому свидетелю глаза выколола и язык отрезала? Ну и все другие жуткие дела за ней, да?

— Угу, — кивнул Высик. — Людоеды.

— А разве сейчас вам мешают? — спросил Буравников.

— Мешают тем, что все оперативные планы и разработки надо утверждать десять раз. Пока утвердишь, вся ситуация в корне меняется… Если бы мне руки развязали, я бы этих бандюг… Вы упомяните, если получится, что я жаловался на эту банду и на недостаток свободы действий.

— И это все, что вам надо? — осведомился Платон Петрович.

— По-моему, вполне достаточно, — сказал Высик.

Слипченко покачал головой.

— Ммм… да! Что ж, будем отдуваться. Как там наш шашлык?

— Ягляжу, — спросил Высик, когда следующие порции шашлыка оказались на их тарелках, — вы о местных делах неплохо наслышаны. Интересуетесь?

— Да нет, специально не интересовался, — ответил Платон Петрович, — но с людьми ведь постоянно общаешься, выслушиваешь, чем они живут. Про банду Сеньки Кривого все говорят шепотом и с оглядкой. И я пытаюсь понять, откуда берутся такие звери. Вот Юре это кажется скучным.

— Не то чтобы скучным, — сказал Буравников. — Я считаю, незачем искать в них загадку. Давить их надо, вот и все, тут я с товарищем лейтенантом полностью согласен.

— Что ж, тебе виднее, — обронил Платон Петрович.

Буравников повернулся к Высику, невольно насторожившему уши.

— Платон Петрович намекает на то, что я сидел. Недолго, правда, меня в сорок первом взяли, а в сорок третьем освободили, вернув все звания и все имущество, в том числе и вон ту, соседнюю дачу, но я успел повидать все что надо. Я этого не скрываю… Да и глупо было бы скрывать: узнать мою биографию — дело пяти минут. Осудили меня как участника заговора против Сталина. Это официально. А на самом деле, сообщаю вам, за то, что я отказался подписать обязательство стучать на сотрудников моего института. На весь штат моих подчиненных. Человека, пригласившего меня на «дружескую беседу», это очень возмутило. Он заявил, что даже крупным ученым такое не прощается, и чтобы я много о себе не воображал.

Сообщив это, Буравников потянулся за папиросой, обнаружил, что папиросы кончились, и, пробормотав «извините», ушел. Отсутствовал он недолго и вернулся с английской машинкой для набивки папирос, коробкой табака и папиросными гильзами — Высик так понял, что Буравников прихватил все это к Слипченко, а не оставил на своей даче, зная, что здесь он может задержаться — а за это время Платон Петрович успел сообщить Высику:

— Вы о лагерях его не расспрашивайте. Не потому, что за Юрой осталось что-то подозрительное, а потому, что он сам очень не любит вспоминать об этом времени. Хотя поставил он себя так, что даже высшее лагерное начальство считалось с ним, как ни с кем — но, видно, далось ему это слишком дорогой ценой…

— Угу, — кивнул Высик. — И еще один вопрос, чтобы — закрыть тему. Ваш погибший коллега приезжал к вам с каким-то практическим вопросом или с чисто теоретическим?

— А зачем вам нужно это знать? — удивился Слипченко.

— Скажем, от этой незначительной подробности, которая только мне и нужна, зависит, как мне будет удобней отойти в сторону от скользких тем, которые могут возникнуть во время расследования.

— Что ж, понимаю. — Платон Петрович задумался. — Его вопрос был на грани практики и теории. Чтобы

— Ясно, — сказал Высик. — То есть ничего не ясно, но вполне достаточно…

Высик приглядывался, как вернувшийся к столу Буравников набивает папиросы, щелкая машинкой. Табак он брал из коробочки с надписью «Данхилл».

— Кстати, — Буравников поднял глаза, — в Англии папиросы называют либо «турецкими сигаретами», либо «русскими сигаретами», в зависимости от крепости вложенного в них табака. «Русские» считаются самыми крепкими. Забавно, а?

— Забавно, — согласился Высик. — А у меня еще один вопрос. Скажите, насколько атомная бомба в реальности страшна?

Видимо, вопрос он задал нелегкий при всей его мнимой простоте, потому что академики долго переглядывались, прежде чем Платон Петрович заговорил:

— Раз уж заговорили об Англии, давайте плеснем еще немного любимого коньяка Черчилля… А если серьезно, то представьте себе. Вокруг эпицентра взрыва целые кварталы, улицы и районы — до ста тысяч человек в крупнонаселенном городе — превратятся в сгоревшие руины, от людей и животных останутся лишь теневые отпечатки на стенах. А бомба нового поколения, которую вот-вот создадут — меньше чем за десять лет, я уверен — сможет напрямую уничтожить до миллиона человек. Тех же, кто умрет от лучевой болезни, в период от двух дней до двух месяцев, будет в несколько раз больше. Добавьте сюда тех, кто будет облучен слабее и умрет не через два месяца, а через год, через два, через три, но при этом не сможет иметь потомства.

— Короче, одна бомба убьет, прямо или косвенно, несколько миллионов человек? — недоверчиво уточнил Высик. — А такое количество бомб, которое за один вылет может унести эскадрилья тяжелых бомбардировщиков, может уничтожить все человечество? Так?

— Приблизительно так, — сказал Платон Петрович. Он усмехнулся. — Но что сказал наш великий вождь и учитель, слава ему — и поднимем наши стопки в его здравие, чтобы он жил вечно и не оставил нас неприкаянными сиротами. «Смерть одного человека — это трагедия, смерть миллиона людей — это статистика».

Высик долго и внимательно разглядывал академиков, переводя взгляд с одного на другого, потом сказал:

— Вот в том-то, похоже, и разница между нами, что вы занимаетесь статистикой, а я трагедиями. Для меня смерть одного человека — это то, с чем я обязательно должен разобраться, даже если из-за этого возникнет угроза проекту, который решает судьбы миллионов. И не потому, что я люблю людей. Говорю вам прямо: я людей не люблю. Мне доводилось принимать участие во всяких операциях. И отстреливать приходилось. Если бы я вам рассказал, что у нас было, когда нас сразу после войны кинули в Литву… Но неважно. Мои проблемы — это мои проблемы. А мне вот что интересно на данный-то момент. Если после атомных бомб вообще никого не станет, то на хрена, извините, они нужны?

— Есть такое понятие, — сказал Платон Петрович, — равновесие страха. Из него и будем исходить. Это что означает? Это означает, что если только у Америки есть атомная бомба, то Америка не постесняется применить ее по всему миру. А если у нас тоже будет атомная бомба, то свои атомные бомбы Америка не решится применить ни за что и никогда, зная, что получит ответный удар. И вот на этом равновесии весь мир и удержится.

— Вы сами-то в это верите? — спросил Высик.

— В это верят очень многие ученые, — несколько уклончиво ответил Платон Петрович. — Есть такие, кто согласился работать над ядерным проектом лишь ради того, чтобы создать это равновесие. Если бы они считали, что равновесие в принципе невозможно, то отказались бы от этой работы, хоть в лагеря их отправляй.

— Меня интересует ваше собственное мнение, — настаивал Высик.

— Мое мнение?.. — Платон Петрович задумался. — Я Апокалипсис вспоминаю. Как там? «И видел я Ангела сильного, кто достоин раскрыть сию бездну и снять печати ее».

— Не «бездну», а «книгу», — поправил Буравников, раскуривая свеженабитую папиросу и протягивая Высику палехский портсигар. Высик с удовольствием взял папиросу, набитую табаком «Данхилл».

— Неважно! — фыркнул Слипченко. —Я тебепо первоисточникам докажу, хоть на древнееврейском языке, хоть даже на арамейском, не говоря уж о латыни, что слово «книга» в данном случае следует читать как «бездна». Все-таки, согласись, в древних языках ты послабее меня… Так вот, что там происходит, когда ангел начинает снимать печати? «И когда Он снял шестую печать, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь». Как там дальше? «… Ибо пришел великий день гнева Его, и кто сможет устоять?» У меня сейчас ощущение, что мы миновали этап четвертой печати, когда явился на бледном коне всадник бледный по имени «Смерть», и снимаем предпоследнюю, шестую из заветных. И только Бог нам судья… Но не надо забывать, что, не сняв шестой печати, не подойдешь к седьмой, за которой открывается новое царство и спасение праведных.

— Здорово! — сказал Высик. — Я вас понимаю. Очень понимаю. Выходит, я заведую четвертой печатью, а вы — шестой?

— А вот на этот вопрос, — улыбнулся Платон Петрович, — мы не имеем права отвечать. Давайте лучше вашего первача выпьем. А потом опять вернемся к коньяку. Что? Доели эти шампуры? Несу следующие. Кстати, последние. Надо же, прибрали весь шашлык и, можно сказать, не заметили! Кстати, вы знаете, как у первых французских королей было принято жарить быка на вертеле? Тут свои тонкости возникают, и мне очень хотелось бы попробовать этот рецепт, потому что никогда не жарил цельного быка…

Платон Петрович принялся рассказывать о древних рецептах приготовления дичи на вертеле. Высик с интересом слушал, стопки потихоньку наполнялись, пока не кончились и коньяк и самогонка, и даже Буравников, при медленных его темпах, свою бутылку вина уговорил до донышка. В итоге Высик отправился домой (в смысле, в милицию) около десяти вечера.

С Платоном Петровичем Высик больше не встречался. Меньше чем через полгода Слипченко переехал на дачу получше и попрестижнее в одном из самых живописных мест Подмосковья, в поселке Академии Наук, который как раз к началу сорок седьмого года закончили строить немецкие пленные. Несколько раз Высик видел Слипченко по телевизору, уже в конце пятидесятых

Буравников остался в Красном химике, и с ним Высику еще не раз предстояло встретиться, но об этом — потом, и все тогда было иначе: и в шестьдесят четвертом году, и в другие годы…

По пути Высик завернул в больницу, в жилой флигель врача.

— Зашел сказать вам, что вы можете спать спокойно, — уведомил он. — Никто никогда не свяжет вас с Хорватовым, даже если личность убитого будет установлена — что, по всей видимости, случится в самое ближайшее время.

Врач прищурился.

— Что вы такое сделали?

— Что сделал, то сделал. Неважно.

— Что-то рискованное? Себя поставили под удар?

— Ой, бросьте, Игорь Алексеевич! Я перед вами в долгу еще с тех пор, как невольно поспособствовал вашему аресту.

— Но вы же и добились моего освобождения!

— Все равно… Скажите лучше, вы знаете картину такого До-бужинского про расстрел демонстрации?

— Знаю, конечно.

— И как это перекликается с нашей куклой? Ведь кукла-то очень похожа, а?

— Похожа. Но тут надо не только Добужинского припоминать. Во всем искусстве начала двадцатого века тема куклы была очень важна и возникала неоднократно. Есть, например, знаменитое стихотворение Анненского о кукле, которую бросали в водопад на потеху туристам. Как там?.. — Игорь Алексеевич наморщил лоб, припоминая, потом продекламировал:

Мы с ночи холодной зевали,

И слезы просились из глаз;

В утеху нам куклу бросали

В то утро в четвертый раз.

Разбухшая кукла ныряла

Послушно в седой водопад,

И долго кружилась сначала,

Все будто рвалася назад…

И вот уже кукла на камне,

И дальше идет река…

Комедия эта была мне

В то серое утро тяжка.

Бывает такое небо,

Такая игра лучей,

Что сердцу обида куклы

Обиды своей жалчей…

— Здорово! — сказал Высик. — Красиво! Это, надо понимать, о той беззащитности вещей, про которую вы мне толковали?

— Да. И не только. Стихи кончаются так:

И в сердце сознанье глубоко,

Что с ним родился только страх,

Что в мире оно одиноко,

Как старая кукла в волнах…

— О страхе и одиночестве, понимаю, — закивал Высик. — Что ж, может, и это пригодится.

— Вы думаете?

— Угу. Для создания общей, так сказать, психологической картины. — Высик ухмыльнулся. — И еще одно. Вы разбираетесь в операциях на мозге и легких?

— Разумеется. — Врач не только удивился, но и растерялся немного: с чего бы Высику спрашивать о том, что составляет основу его профессии и без чего он просто не был бы врачом? — Возможно, я, сидя в здешней глуши и не имея доступа к нашей и зарубежной периодике, и не посвящен в последние научные достижения в этой области, но сделать трепанацию черепа или провести качественное лечение эмфиземы легких — это я всегда…

— Да, конечно. А что общего может быть между болезнями мозга и легких и двигателями нового типа? Или, скажем, с отливкой высококачественной стали?

— Ну и вопросы!

— Какие есть.

Игорь Алексеевич долго размышлял, потом со вздохом покачал головой.

— Право, не знаю, что вам ответить. Такие разные области… Если бы вы могли хоть немного поточней поставить вопрос…

— Не могу, — ответил Высик, — при всем желании не могу.

— Тогда… Я, конечно, еще подумаю, но не обещаю, что меня осенит.

— Ладно, не мучайтесь. Спокойной ночи. Отдыхайте.

— Спокойной ночи, — отозвался врач. — И спасибо вам.

Высик добрел до здания милиции, кивнул дежурному, узнал, что за время его отсутствия никаких происшествий не было, кроме небольшой пьяной драки возле магазина, которую уняли в один момент, и поднялся к себе.

Он отпер дверь кабинета, вошел… Позднее Высик сам не смог бы сказать, что его насторожило. Скорее всего, скрипнувшая створка окна — и мысль, что он-то, уходя, точно оставил закрытым окно! Во всяком случае, интуиция и реакция его не подвели. Он успел увернуться, и черная тень, метнувшаяся на него из угла, промахнулась — нападавший метил рукояткой пистолета в висок, но она скользнула лишь по плечу Высика.

Высик присел, нанося ответный удар, хук снизу, вся комната на какое-то мгновение завертелась у него перед глазами, и в темноте сверкнули черные глаза куклы…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Противник оказался крепким и успел повторным ударом приложить Высика рукояткой по затылку, после того как, пролетев через комнату и врезавшись спиной в печку, прыгнул на него опять. По тому, как противник стиснул зубы, получив мощнейший удар в челюсть, и по тому, что он, имея пистолет, стрелять не желал, а хотел оглушить жертву, Высик понял, что нападавшему крайне нежелательно поднимать шум… Высик еще раз успел поймать его на боевой прием, швырнув через себя — однако ноги у него заплелись, он растянулся на полу и на какое-то время отключился.

Странные бывают совпадения. Именно в этот момент психбольница на окраине Москвы огласилась истошным воплем. Кричал человек, никогда не доставлявший никаких хлопот врачам и санитарам. Тихий, приятный для врачей больной. Никто не знал, кто он и откуда. Он расхаживал в своем посеревшем халате, выполнял все предписания, неряшливо хлебал пшенную кашу… А доставили его с сопроводительным актом из «органов», куда он попал как «английский шпион». Бдительный милиционер задержал этого человечка, среди ночи мотавшегося по улицам. Человечек взахлеб стал рассказывать ему, что он лучший английский шпион всех времен и народов, после чего его и отправили куда следует. Но даже следователи, которым любое дело по разоблачению шпионов шло зачетной галочкой, поняли, что этого типа надо отправлять прямиком в сумасшедший дом. Сидя перед следователем, с блаженной улыбкой, человечек повествовал, что он — Джон Ди, лучший контрразведчик Елизаветы Английской, и что теперь он не знает, как искупить вину перед королевой, потому что он провалил важнейшее задание, которое получил в 1592 году: раздобыть секрет Голема, созданного в Праге знаменитым Бен Бецалелем. С того момента, как он и его напарник Эдуард Келли были разоблачены, он ничего не помнит. Очнулся он на ночной улице невиданного города… Да, он считает, что его переместил во времени Бен Бецалель, которому время было подвластно. Нет, он не может объяснить, почему он так хорошо понимает русский язык, которого никогда в жизни не знал и не учил.

Когда «Джона Ди» доставили в психушку, врачи попробовали применить к нему гипноз, чтобы узнать его настоящие имя и фамилию. Но все было бесполезно. Так он и остался сидеть за зарешеченными окнами, безвредный и никакой, больше, по мнению медперсонала, похожий на растение, чем на человека.

И вот в ту ночь его прорвало… или взорвало, как угодно. Когда примчались санитары и ночной дежурный врач, он успел разбить себе голову, он орал, что Голем жив и вернулся, что он ощутил, по невидимой связи, как Голем только что убил его друга и напарника Эдуарда Келли, тоже выкинутого в нынешнее советское время и где-то блуждавшего в нем, что тьма надвигается… Три здоровущих санитара еле его удерживали, пока врач вкалывал ему успокаивающий укол. Укол подействовал не сразу, а когда «Джон Ди» задремал, его на всякий случай пристегнули к койке кожаными ремнями, в запястьях и в лодыжках…

…Когда Высик после секунды тьмы и беспамятства открыл глаза, он встал, шатаясь, и увидел, что нападавший валяется на полу, раскинув руки и ноги. Высик подошел к нему, опустился на колени.

Нападавший был мертв. Похоже, он ударился виском об острый угол табурета… Можно сказать, сам нашел ту смерть, на которую хотел обречь свою жертву.

Высик поднялся с колен, подошел к двери, запер кабинет изнутри и только потом взялся обыскивать убитого.

Убитый был одет в длинное черное пальто, черные брюки и черный свитер с высоким воротом. На ногах у него были не сапоги, а высокие ботинки с плотной шнуровкой, тоже черные. Поверх свитера — ремни, с кобурой под мышкой и с кожаными ножнами, в которые был вложен большой десантный нож.

Высик мотнул головой, увидев нож. Интересно, почему убитый не попытался им воспользоваться?

Объяснение было только одно: если бы этот мужик прикончил его ударом в висок, то потом мог бы положить жертву виском к чугунному углу печки или еще к чему-то твердому и острому, и все выглядело бы классическим несчастным случаем: мол, начальник местной милиции сам споткнулся и упал. А ножевое ранение на несчастный случай никак не спишешь.

Словом, неизвестный очень не хотел, чтобы в результате смерти Высика возбудили уголовное дело об убийстве. Все должно было пройти шито-крыто.

Принимаясь обыскивать карманы неизвестного, Высик хмыкнул.

Первое, на что он наткнулся, был набор отмычек. Высик тут же проверил сейф. Да, сейф вскрывали, документы в нем лежали не в том порядке, в котором он их оставил.

Высик выглянул в открытое окно. Так, все точно. Неизвестный наверняка поднялся по пожарной лестнице у задней стены. И проделал это очень ловко, незаметно для всех. «Слившись с фоном», что называется.

Вернувшись к трупу, Высик продолжил осмотр.

В левом внешнем кармане пальто нашлась пачка немецких сигарет «Гунния» и зажигалка, сделанная из гильзы. Довольно изящно сделанная. Правый внешний карман пальто был пуст, а во внутреннем обнаружилось удостоверение сотрудника ГРУ на имя Лампадова Ивана Дмитриевича.

Высик присвистнул, зажигалку отправил к себе в карман, а удостоверение и пачку немецких сигарет образца 1944 года (здорово, видно, немцы драпали, если бросили партию сигарет, сигареты-то и у них уже начинали идти чуть ли не на вес золота, и, видно, большой нашим достался склад, раз до сих пор из этой партии обеспечивали сигаретами «своих») отправил в топку своей чугунки.

— Ну дела!.. — бормотал он, подкладывая бумагу и щепки и глядя, как пламя сжирает корочки удостоверения и табак. — Ну дела…

И в это время в дверь постучали.

— Кто там? — спросил Высик, не отрывая взгляда от пламени. — Я занят с важными документами, зайдите попозже.

— Это Шалый! — отозвался хитрый, хорошо знакомый Высику голос. — И Казбек тоже!

Высик перевел дух, улыбнулся огню — улыбкой облегчения и благодарности — и встал, чтобы открыть дверь.

— Заходите, ребята! Очень рад вас видеть. Очень вы вовремя. Только… только дверь я опять запру.

Шалый и Казбек уставились на труп.

— Что у тебя творится, командир? — спросил Казбек.

Шалый, опустившись на корточки, стал осматривать тело.

— Он только что пытался меня убить, забравшись через окно, — сообщил Высик. — А получилось так, что я его убил. Теперь ломаю голову, как от него избавиться, потому что официальный ход этому трупу давать нельзя… Во всяком случае, нельзя, чтобы он был обнаружен в моем кабинете.

— Похоже, здорово тебя припекло, лейтенант, — сказал Шалый. — Да иначе ты нас и не вызвал бы.

— Вот именно, — согласился Высик. — Я думаю, нельзя ли его выбросить в окно, а потом отволочь задами куда-нибудь на пустырь. Хлопот, конечно, много будет, но…

— А почему через двери его не вынести? Это намного легче, — предложил Казбек.

— Мимо дежурного? — язвительно заметил Высик, решив про себя, что тот получит нагоняй.

Правда, может, все оказалось и к лучшему. Для того дела, которое задумывал Высик, совсем не требовалось, чтобы кто-то видел Казбека и Шалого вместе с ним, а тем более — входящими в здание милиции. Высик уже придумал легенду на случай, если Казбек и Шалый появятся у него при народе: мол, зашли предъявить паспорта и отметиться, как им предписано при перемещениях по стране, но ребята они опасные, за ними нужен глаз да глаз… А потом он будет встречаться с Казбеком и Шалым лишь тайно. Вот и выходит: только к лучшему, что дежурный их не видел. Теперь бы им так же незаметно ускользнуть, получив от Высика все инструкции…

Казбек и Шалый переглянулись.

— Мы дежурного… того… Решили проверить на бдительность. Как штабного полковника, помните?

Еще бы Высик не помнил! В свое время эта история наделала много шуму. Комполка во время затишья на фронте решил устроить своим разведчикам учения, чтобы они не «засиделись». Разведчики должны были взять условного «языка», маршрут которого был известен, а «язык» должен был приложить все старания, чтобы уйти от разведчиков. И тут накладочка вышла. Вместо того, кто должен был играть роль «языка», сцапали полковника из штаба дивизии. Мешок на голову, веревки на руки и ноги — он и шелохнуться не мог, пока его не развязали перед светлыми очами комполка. Комполка был, естественно, ошарашен, попробовал извиниться, но штабист, впав в ярость, помчался жаловаться комдиву… Лучше бы он этого не делал. «Сволочь! — орал на него комдив. — Трус! Размазня! Хорошо, это наши учения проводили! А если бы действительно была немецкая разведка? И ты, офицер в высоком чине, знающий важные

— Вы хотите сказать?.. — начал Высик.

— Угу, — закивал Казбек. — Должны же мы были выяснить, как тут охраняют нашего командира. Теперь дежурный лежит под своей стойкой, связанный, с мешком на голове. Он нас и заметить не успел, а разглядеть — тем более.

— Пошалить захотелось, да? — прищурился Высик.

— Ты уж не обижайся, командир, — развел руками Шалый. — Мы ведь из лучших чувств. Ну, взыграло, может…

— Да с чего бы мне обижаться? — откликнулся Высик. — Все туда, куда надо, все к лучшему… Давайте так. Вы сейчас убежите, а этого типа я «подстрелю» возле самого дежурного. Дежурного потом распутаю… Мол, вы втроем пытались на меня напасть, но я дал сдачи, не удалось вам застать меня врасплох… Так все запутаем с этим налетом, что сам черт ногу сломит, пусть потом кто хочет разбирается, а я чист…

— Это уж совсем мальчишество будет, командир, — сказал Шалый.

— Ну и пусть мальчишество! Сейчас только мальчишество нас и спасет… Значит, так. — Высик поманил их к подробной карте района. — Как отсюда сбежите, двинетесь вот сюда. Видите, как добираться? Вот в этот дом, в конце Столярного поселка. Там живет некий Попков, самогонщик. У него спросите, где можно остановиться на несколько дней — где-нибудь в тихой избе на отшибе. Мол, хорошие люди посоветовали обращаться именно к нему… Он вам наводку даст, у какой глухой и слепой старухи можно снять комнату. А сам ко мне прибежит с доносом. По его доносу я вас и найду. Сам найду. Завтра же сядем и поговорим. Ясно?

— Да что тут неясного, командир? — ухмыльнулся Казбек. — Исполним.

— Вот и отлично. А сейчас — хватайте этого типа и тащите. Я в начале лестницы в него выстрелю, и вы его сошвырнете, чтобы он всю лестницу пролетел. Ну, пошли!..

Все было выполнено идеально, и буквально через несколько минут Высик уже развязывал дежурного.

— Товарищ лейтенант, я… — пробормотал дежурный, когда Высик снял с его головы мешок.

— Упечь бы тебя за потерю бдительности! — резко сказал Высик. — Видишь, из-за тебя чуть меня не убили! Да и сам мог голову сложить! Странно, что они тебя, дурака, пожалели.

— Дая…

— Не дергайся! — Высик ножом перерезал веревки на его руках и ногах. — А теперь — звони. Сообщи, что ЧП небывалого масштаба. Налет на здание милиции, один из налетчиков убит… Давай!

— Слушаюсь! — Дежурный, массируя кисти рук, поднялся на ноги и направился к телефону. — Как же это они меня…

— Потом разберемся! — прервал его Высик. — Ты звони, а я пока обыщу убитого.

И колесо завертелось. Еще до полуночи на место происшествия заявилось все начальство, начиная с опера. Еще бы, нападение на здание милиции — это было нечто, не умещающееся ни в какие рамки!

Врач, невыспавшийся, хмурый, срочно выдернутый из постели, осмотрел труп, сделал заметки, чтобы написать официальное заключение, и труп понесли вниз, в грузовичок. Высик и врач вышли следом на свежий воздух.

— Сочувствую, — сказал Игорь Алексеевич. — Еще и это на вашу голову.

— Пустяки! — буркнул Высик. — Все хорошо, что хорошо кончается!

— Вы знаете… — Врач оглянулся и убедился, что в данный момент их никто не слышит. — Я не исключаю вероятности того, что этого человека убила не ваша пуля. Что он был уже некоторое время мертв, когда вы в него стреляли. Слишком мало крови из раны, понимаете, и еще кое-какие признаки…

— Вполне возможно, — сказал Высик. — Мне это тоже приходило на ум.

— Так можно об этом писать? — Врач неожиданно остро взглянул на Высика.

— Почему нет? — откликнулся Высик. — Любое искажение фактов, не санкционированное сверху, вам же и отольется. И я на вашем месте добавил бы, что у вас недостаточно возможностей, чтобы произвести точное обследование этого мертвяка, и вы предлагаете отправить его в более оборудованное место. Чтобы сбагрить этот труп со своей шеи.

— Вот как?..

— Да, вот так. Чем скорее вы избавитесь от этого трупа, тем лучше. Пусть его хоть в Москву забирают. И упаси вас Боже хоть в чем-нибудь ошибиться в заключении о смерти!

— Понял. — Врач хмуро кивнул. Похоже, то, что он понял, ему совсем не понравилось. — Да, я думал над вашей задачкой. И кое-что мне в голову пришло.

— Что? — Высик сразу оживился.

— Кислородная подушка. Во всех трех случаях нужен тот или иной вариант кислородной подушки.

— Вы хотите сказать…

— Ястал перебирать в памяти, какие технические средства используются при лечении мозга и легких. И при терапевтическом лечении, и при хирургическом вмешательстве. Очень важно не допустить кислородного голодания, и больному дают дышать из баллона со сжатым кислородом, а иногда и подключают к аппарату искусственного дыхания. Вентиляция мозга не менее важна, чем вентиляция легких, от кислородного голодания человек может и идиотом стать. Во всяком случае, мозг его повредится, а следовательно, и сознание тоже. И тут я сообразил, что многие двигатели устроены на том же принципе выброса сжатого газа, который толкает поршни и передает движение колесам или, скажем, винтам. Насчет металла я не был уверен и посмотрел в энциклопедическом словаре. И обнаружил, что качество стали зависит от насыщенности кислородом при плавке. Чем больше подается кислорода, чем он чище и чем под большим давлением нагнетается, тем сталь выходит качественнее. Тот же принцип, что в кислородном баллоне, грубо говоря.

— Но двигатели-то, они на парах бензина? Или, там, угля? — сказал Высик.

— Вы же спрашивали о" двигателенового типа, —напомнил Игорь Алексеевич. — Я не исключаю, что можно придумать двигатели, которые будут работать по принципу сжатия и толчка… Но тут я профан. Единственное, повторяю, что я могу сказать — общим во всех трех случаях может быть, условно говоря, кислородная подушка, в том или ином ее качестве. И, разумеется, я не могу гарантировать, что мой ответ правильный. Наверное, можно придумать еще сотню других вариантов.

— Да, наверное… — пробормотал Высик. — Но это хорошо, это хорошо, что вы сообразили… Естественно, никому об этом ни слова.

— Разумеется, — откликнулся врач. И, уже направляясь к грузовичку, сказал: — А вам выспаться бы как следует. На вас лица нет.

Высик не ответил, побуженный в свои мысли.

Он раскуривал следующую папиросу от окурка предыдущей, когда к нему подошел

— Бросал бы так смолить, легкие сожжешь, — заметил он, и в его голосе были обычно несвойственные ему нотки сочувствия.

— Да, легкие… — рассеянно пробормотал Высик.

— Ты сам-то об этом что думаешь? — спросил опер.

Он тоже закурил свою «Герцеговину Флор» — и они разговаривали, почти не глядя друг на друга: смотрели на грузовичок, в котором врач распоряжался, как положить труп.

— По-моему, все ясно, — ответил Высик. — Я уверен, что нападение совершила банда Сеньки Кривого. Надо понимать, они воображают, что я — самый опасный для них человек. Засада, из которой они чудом ускользнули, очень их напугала. А еще больше напугало, что я докопался до их планов грабануть товарный состав. Вот и решили, что если вместо меня здешним начальником окажется другой человек, им станет спокойней.

— За такие дела не то что к стенке ставить надо! — зло проговорил опер. — За такое… Но, получается, они считают, что ты подошел к ним очень близко, если так задергались.

— Получается, — согласился Высик. — И, похоже, мы и впрямь крепко им на хвост сели, и дни их сочтены…

— Тебя что-то смущает? — Опер внимательно взглянул на Высика.

— Смущает, да. Во-первых, почему они оставили в живых дежурного? Мы же знаем, что бандиты Сеньки Кривого никого не щадят.

— Ты подозреваешь дежурного?

— Нет, я не подозреваю дежурного в сотрудничестве с бандитами. Но я подозреваю, во-первых, что им почему-то важно было сохранить свидетеля налета… Чтобы мы твердо знали, что это был бандитский налет, а не… а не нечто иное. Во-вторых. Уж очень легко они отступили, после двух выстрелов. Хорошо, одного из них я убил. Да, им не удалось застать меня врасплох, тут мне повезло. Но было-то еще по меньшей мере двое, и они вполне могли попробовать меня «дожать»… А они даже не попробовали.

— Боялись, что выстрелы в здании милиции привлекут внимание, — предположил опер. — Что подмога подоспеет за пять минут, и им уже не уйти.

— Может быть. Все может быть. Но в то же время, чтобы отчаянные головорезы, решившиеся на небывалое — напасть на милицию, вдруг испугались затратить лишние две минуты, чтобы меня подстрелить…

— Объяснение может быть как раз в том, что им не удалось застать тебя врасплох. И когда они поняли, что не получается убрать тебя тихо, без выстрелов, они и удрали. У тебя есть какие-то другие идеи?

— Даже не идеи… — Высик замялся. — Так, соображения. Что, если не я должен был стать жертвой?

— А кто же?

— Да тот, кого и убили.

— Хочешь сказать, которого ты убил?

— Я и в этом не уверен.

Взгляд опера сделался совсем колючим.

— Объяснись.

— Вы обратили внимание, что из раны совсем мало крови вытекло? — поинтересовался Высик. — Врач обратил, и я тоже.

— Ну и?..

— Не удивлюсь, если вскрытие покажет, что моя пуля вошла в него, когда он был уже мертв. Что на самом деле он умер от удара тяжелым предметом по голове или от чего-то подобного. Что бандиты прикрылись им, намеренно пошумели, чтобы я был начеку, и когда я выстрелил в «первого нападавшего», благополучно смылись, бросив нам труп. Навесив на нас этот труп, можно сказать.

— И зачем им это, по-твоему, было надо?

— Зачем?.. Меня смущает одежда убитого. Не по-бандитски он как-то одет. А документов при нем мы никаких не обнаружили.

— Хочешь сказать, бандиты могли прикончить крупного оперативника из Москвы, а потом разыграть эту комедию?

— Я ничего не хочу сказать. Я же говорю, у меня не идеи даже, а так, смутные соображения. Подождем результатов вскрытия. Может, все мои нехорошие подозрения — это бред от большого испуга, никакой почвы под собой не имеющий. Хотелось бы так.

— А если результаты вскрытия будут… — Опер осекся. — Да, хлебнем мы тогда горя с этим трупом. Но если это человек из нашего ведомства — то что он мог делать здесь, в тайне от нас?

Высик пожал плечами.

— Самое вероятное, он шел по следам убийства ученого, связанного с секретным проектом.

— Ученого, связанного с секретным проектом? Откуда ты знаешь?

— Мы же со Слипченко и Буравниковым шашлыков поели. И они мне сказали, что — да, по всей видимости это ученый, который у них побывал, и что, получается, убит он был на обратном пути.

— Имя они тебе назвали?

— Сказали, что имени разглашать не имеют права — ни мне… ни даже вам. Что они лично сообщат генералам, которые их курируют, и пусть эти генералы решают, что можно нам узнать, а что нельзя. Вероятней всего, нас к этому делу и близко не подпустят. Но, само собой разумеется, теперь начнутся большие выяснения, в самом ли деле его убили бандиты — а может, за ним охотились шпионы, которые похитили у него какие-то важные документы, придав всему вид бандитского убийства?

— Это да! — Опер чуть не сплюнул в сердцах. — Вот головная боль досталась! Ты понимаешь, что под это дело все могут загреметь, и я, и ты, и еще куча народу?

— Так мы же тут ни при чем, — сказал Высик.

— А это никого волновать не будет! — бросил опер. — Может, что-то дельное предложишь, как нам выкручиваться, если гроза грянет?

— Только одно могу предложить, — сказал Высик. — Как можно быстрее брать банду и получить показания, что ученый действительно был убит людьми Сеньки Кривого, — и никакой шпионаж здесь не имеет места быть. — Помолчав, Высик добавил: — Хорошо, с академиками я поладил. Они такой отчет представят, что мы получимся в стороне.

Опер хмыкнул.

— Хитрыш… Да, это дело ты славно провернул. Я-то боялся, ты чего-нибудь лишнего натворишь или наговоришь, а ты, значит, и с ними спелся.

— Да спеваться-то особо не пришлось, — сказал Высик. — Они совсем простые, даже удивительно.

— Это как поглядеть, — хмуро ответил опер. — На твой наивный взгляд, может, и простые. — Опера как будто очень устроило и даже вдохновило то, что Высик может проявлять наивность. — А ты знаешь, например, что Буравников два года в лагерях провел?

— Да ну?

— Вот тебе и «ну». А кончилось это неожиданно… Неожиданно, и даже оч-чень. Его же в первые дни войны сгребли, когда никому ни до чего дела не было. А в сорок третьем хватились, что он нужен для важной научной работы военного назначения. Где Буравников? А Буравников на Колыме. Так его спецрейсом привезли, и дачу ему вернули, и все звания… А следователей, которые его оформляли, вроде бы расстреляли. Выяснилось, что они действовали как враги народа, которые хотели подорвать нашу оборонную мощь. Поэтому ты поаккуратней с ним разговаривай, при новых-то встречах. — Опер сделал

— Естественно?..

— Вот именно. Для тех мест и обстоятельств. Очень он блатных раздражал, всем своим видом и поведением…

— Догадываюсь… — пробормотал Высик.

— Улавливаешь? В общем, решили они его зарезать. А потом одного из верховодов, матерого уголовника, не помню, как его звали и какая у него была кличка, обнаружили близ лесоповала с раскроенной головой. По всему получалось, что он свою стаю на Буравникова повел, а как Буравников ему череп топором просадил, так вся стая и разбежалась. Но, естественно, никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Нашлись даже свидетели, что этот тип сам себе голову снес, забавляясь тем, что топор вверх подкидывал и ловил, да один раз не поймал. Буравникова на всякий случай в карцер кинули, но никаких признаний из него не вышибли. — Опер и Высик обменялись взглядами, в которых явно читалось недоговоренное: «Хорошо, в карцере его не угробили, а то и лагерное начальство могло бы вслед за следователями пойти под расстрел». — После этого уголовники больше к нему не лезли. А скоро и сам Буравников покинул лагеря…

— Словом, никаких доказательств и вправду нет, — подытожил Высик.

— Ну, мы-то с тобой понимаем, что есть такая очевидность, которая никаких доказательств и не требует, — сказал опер. — А я к тому тебе это рассказал, чтобы ты все учитывал многосторонне. Будь здоров.

Высик посмотрел, как отъезжают машины, повернулся и побрел в свой кабинет. На востоке, между небом и землей, намечалась тонкая-тонкая полоска света. Сумерки она еще не разгоняла, но сумрак приобретал уже другие оттенки особой синевы, где-то прозрачной, а где-то совсем густой. Новый день был на подходе.

В это время академик Буравников не спал. Он сидел у окна своей спальни на втором этаже и, глядя на первые проблески рассвета, раскуривал очередную папиросу.

Он думал о многом, в том числе и о Высике… Высик чем-то напомнил Буравникову при всей внешней несхожести комиссара Мегрэ, занятного героя довоенных романов молодого французского автора, некоего Сименона, которые Буравникову возвращавшиеся «испанцы» привезли из Парижа. Интересно, где сейчас этот Сименон? Пишет ли? Надо будет спросить кого-нибудь, кто поедет во Францию, пусть привезет новенькие вещи, если они есть, похоже, это будет безопасно, «наймитом империализма» и «гнилым либералом» Сименона, кажется, еще никто не объявлял, в отличие от Ремарка, к которому Сталин по каким-то непонятным причинам воспылал прямо-таки личной ненавистью, и теперь даже при простом перечислении в газетной статье имен писателей-антифашистов имя Ремарка часто опускалось… Интересно, чем он так не угодил? Где попал не в бровь, а в глаз?

(Отметим, что Буравников припомнил размышления этой ночи много лет спустя, на исходе своих дней, когда дочь привезла ему самиздатовскую перепечатку «Бодался теленок с дубом», и он с изумлением прочел, как министр культуры сказал Солженицыну со вздохом облегчения после «воспитательной» беседы с ним: «Слава богу, вы не Ремарк…» Поколение чиновников, взращенное при Сталине, накрепко и навсегда усвоило, что Ремарк — это нечто донельзя возмутительное, гадкое и опасное по духу. И хотя Ремарк со времен хрущевской «оттепели» вновь пошел миллионными тиражами, но отношение «старой гвардии» к нему не очень изменилось.)

А в Высике были и та же основательность, что в литературном комиссаре с берегов Сены, и та же готовность выслушать, замаскированная под суровость, и, надо думать, между хорошим вином и яблочной водкой Высик тоже выбирал бы яблочную водку… Но и наплевать на «права обвиняемого» он тоже способен, если у него не останется сомнений в своей правоте, если он будет твердо знать, что допрашивает преступника.

Буравникова сильно разбередила и всколыхнула встреча с довольно необычным офицером милиции. Яркими, язвящими образами ожило очень многое из того, что он желал бы забыть, закрыть от самого себя навсегда, как наглухо затворяют ворота.

Нет, он ни о чем не жалел. Он давным-давно понял, что единственный способ достойно пройти по жизни — это «блюсти породу», придерживаться определенных норм и правил поведения, как бы все шавки-прихлебатели эти нормы и правила ни облаивали и ни охаивали. Он гордился своим умением выстроить стиль собственной жизни, тщательно и щепетильно следил, чтобы этот стиль не нарушался, не давал трещин и прогибов под напором внешних обстоятельств. Он заранее положил, что не изменит своему стилю — этакому стилю «провокационного аристократизма» или «аристократической провокации», называй, как хочешь — даже если попадет в лагеря. И он этому стилю не изменил. Конечно, трудно пришлось. Но с того момента, когда он бестрепетной и твердой рукой раскроил быкоподобному и низколобому Баркуну череп, заводилы лагерного отребья и, по негласным приказам лагерного начальства, «воспитателя и усмирителя слишком нахальных» политзаключенных, практически все трудности у него закончились.

Он не жалел об этом, не переживал за случившееся и в грехе убийства не каялся ни в коем случае. Он знал, что должен поступить так, именно так, а не иначе — и чтобы его самого не убили, и чтобы его смерть в любом случае не стала бы смертью бессловесного скота на скотобойне, не обратила бы всю его жизнь в ничто, доказав, что любое достоинство может быть втоптанным в грязь. Он не думал о том, что по неписаным лагерным законам его никто не выдаст, потому что «кто выжил, тот и прав». В то же время миг сверкнувшего лезвия топора и крови на белом снегу был из тех моментов биографии, которые следует отодвинуть от себя, отрешиться от них так, будто все это происходило не с тобой, будто ты вспоминаешь кадр из кинофильма, не имеющего никакого отношения лично к тебе.

Конечно, ему повезло.

Или не повезло?

А если не повезло, то в чем?

Много лет спустя (еще до того, как он откроет великолепный роман Домбровского «Хранитель древностей») в руки Буравникову попадут ходившие в списках стихи Домбровского — стихи, настолько точно изображающие эпизод из его собственной жизни, что закрадется подозрение: да о себе ли Домбровский пишет? Может, до него дошел случай с Буравниковым, и он поэтическим воображением примерил этот случай на себя?

Меня убить хотели эти суки,

Но я принессрабочего двора

Два новых навостренных топора.

По веем законам лагерной науки

Пришел, врубил и сел на дровосек;

Сижу, гляжу на них веселым волком…

...

Мгновенно перескакивая через,

Я топором валю скуластый череп,

И — поминайте, как его зовут!

Его столкнул, на дровосек сел снова:

«Один дошел, теперь прошу второго!»

Однако финал стихотворения придумать было нельзя — в нем отражались чувства, которые после такого события остаются в душе на много лет:

И вот таким я возвратился в мир,

Который так причудливо раскрашен.

Гляжу на вас, на тонких женщин ваших,

На гениев в трактире, на трактир,

На молчаливое седое зло,

На мелкое добро грошовой сути,

На то, как пьют, как заседают, крутят,

И думаю: как мне нс повезло!

Да, вот это ощущение: «как мне не повезло!» — сопровождает тебя при встречах со всеми красотами и радостями мира, в который ты вернулся, и непонятно откуда возникает — глухим протестом…

Это чувство вновь появилось сегодня за шашлыком и хорошим вином, и чем-то возникновение этого чувства было обязано лейтенанту со смешной фамилией Высик — то ли какой-то его реплике, то ли какому-то жесту. Но, понимал теперь Буравников, он разглядел в Высике такого же «веселого волка», каким был сам, и Высик учуял в нем точно такого же «веселого волка», они оба учуяли глубинное внутреннее родство — родство тех, кто видел смерть глаза в глаза и теперь, не боясь ее, тем более ценит настоящие, а не «раскрашенные», ежедневные подарки жизни. Ценит и шашлык, и удобную постель, и табак, специально пересылаемый из советского посольства в Лондоне, и сырой запах первой весенней травы, и первый запах черемухи, и ясную звездочку в вечернем чистом небе, и блеклый кирпич огромных городов, и зависающую над городом ноту неведомой песни, готовой зацепить тебя и войти в твою жизнь… Тем более ценит, что знает: он способен в любой момент от всего этого отказаться. Именно это умение — ценить и отказываться, в людях определенной породы взаимопереплетенное и неразрывно вместе существующее, было для Буравникова важно.

Недаром и Лермонтов пришел на память.

Буравников знал только один способ отрешиться от прошлого: работа. А порой случалось так, что резкие воспоминания подхлестывали мысль, и приходили идеи и решения, которые иначе ни за что не пришли бы, и тогда уже забывалось все на свете. Похоже, и сегодня был такой случай.

Это и стало одной из причин бессонницы Буравникова. Ушибленный воспоминаниями, он вдруг понял, как можно решить поставленную перед ним — не кем-нибудь, а лично им самим — задачу.

Надо было всего лишь сделать поправку на время. Да, надо допустить, что и в этих процессах время нужно рассматривать не как постоянное, а как относительное, зависящее от скорости, согласно Эйнштейну. А если время меняется, в зависимости от того, с какой скоростью протекает процесс, пусть даже меняется так незначительно, что никакими приборами пока не зафиксировать, пусть изменчивость времени — это всего лишь математическое допущение, вводимое для того, чтобы все формулы обрели равновесие и гармонию — тогда все сходится.

Сходится на теоретическом уровне. Вопрос в том, как все это воплотить в практические эксперименты. Но это уже второй вопрос.

Можно считать, задача решена, и Буравникову радоваться бы.

Но он не радовался.

То, к чему вело его открытие, было настолько страшно, что он не знал, решится ли когда-нибудь огласить свои выводы, решится ли вообще доверить их даже клочку бумаги в самом черновом и схематичном виде.

В Буравникове давно не было тщеславия первооткрывателя, не было жажды прославиться и навеки попасть в историю науки. Однако в нем жила дотошность исследователя — не азарт даже, а стремление добраться до истины, установить истину ради нее самой. От истины никуда не денешься, это он давно усвоил. И остановиться в страхе на шаг от истины было для него почти невозможно. А если из-за этой, явленной наконец ему, а затем и миру, истины окажется снятой одна из страшных печатей, о которых они сегодня говорили? Так тому и быть, выходит? Или, может быть, истина настолько превыше всего, что мы, снимая печати, устремляемся не к гибели, а к новому прекрасному миру — потому что истина сама все выправит в конечном итоге? И попытки солгать, сокрыть ее страшнее любой бездны, которая за ней открывается?

Буравников думал о том, что, условно, то, к чему вело его открытие, можно было бы назвать созданием нового Голема — неуязвимого воина, способного разрушать города и миры, дай ему волю. Некогда, в конце шестнадцатого века, Голема создал в Праге легендарный Бен Бецалель. Буравников не верил, конечно, в эту легенду. Да, думал он, в то время над Еврейским Городом Праги действительно нависла опасность погрома. И мудрый Бен Бецалель должен был что-то придумать, чтобы отпугнуть сброд, который на запах будущей крови и наживы начал подтягиваться со всей страны. Он и придумал. Буравников не верил даже в то, что Бен Бецалель объявил Големом — живой куклой, рукотворно созданной из глины — какого-то сумасшедшего неимоверной силы. Скорее всего, Бен Бецалель пустил слух, что им создан неуязвимый воин — и толпа, зная его славу алхимика и колдуна, поверила ему. Пустой слух стал лучшей защитой.

Хотя этот пустой слух прельстил всю Европу. Великая Елизавета так поверила в него, что отправила в Прагу своего лучшего шпиона, Джона Ди. Джон Ди, работавший «под легендой» великого алхимика, был вхож во все царственные дома Европы — алхимия тогда была в почете. Джон Ди вместе с резидентом английской контрразведки в Праге Эдуардом Келли должен был выведать секрет Голема — и тогда Елизавета создала бы целое войско Големов, чтобы выпустить это войско на Испанию, чтобы разгромом Великой Армады дело не ограничилось, чтобы Испания была стерта с лица земли. Но правившие Чехией Габсбурги — союзники Испании — поймали Ди и Келли. Попытка выведать секрет Голема оказалась чуть ли не единственной неудачной миссией великого шпиона.

Существовал Голем или нет, но Бен Бецалель и впрямь обладал великими знаниями. Он говорил в своих трудах о том, что ядром, центром любой материи является чистая энергия, что материя становится материей, когда обретает измерения, исходящие от этой нематериальной точки, от этого ядра, что одним из этих измерений является время, которое становится таким же относительным, как и все другое, что при возникновении перехода энергия-материя возникают «вибрации энергии» (внутриатомные процессы?), как это называл Бен Бецалель, и что непродуманное вмешательство в эти

Вникая в труды Бен Бецалеля, Буравников не мог отделаться от ощущения, что каждый труд обрывается так резко, будто Бен Бецалель говорит: «Я знаю намного больше, но больше я вам ничего не скажу Опасно людям знать такие вещи». То, к чему пришел Бен Бецалель, на современном языке называлось «единой теорией поля» — теорией, которая пока всем оказывалась не по зубам… И временем — своим, во всяком случае — Бен Бецалель и вправду мог управлять…

Словом, у него было достаточно знаний, чтобы создать Голема — не в примитивном смысле оживленного глиняного гиганта, а в том смысле, который сам Буравников вкладывал в эту идею…

Но… но не могло быть в то время таких технологий, которые появились сейчас и без которых не обойдешься. Голем был допустим лишь теоретически.

Допустим, Бен Бецалель сделал свой выбор: утаить от людей то, что может грозить им гибелью.

Но значит ли это, что точно такой же выбор заранее определен для любого другого ума, вторгающегося в эти области непознанного?

Буравников припомнил и то, о чем спешил сообщить Хорватов…

Да, выбор перед ним стоял сложнейший.

Автомобиль придет за ним всего через три часа. Расставаясь, онихо Слипченко обговорили, как должно звучать их совместное заявление о внезапном приезде Хорватова и о том, что, по их мнению, убитый в районе прудов человек и есть Хорватов. Противоречий в их версиях не будет. Но вопросы все равно остаются…

Буравников потянулся за машинкой, чтобы набить очередную папиросу… и резко обернулся. В предрассветной игре теней ему почудилось, что прямо за окном, на небольшом балкончике, блеснули чьи-то угольно-черные глаза. Какого-то небольшого существа вроде кошки. Или, может быть?..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Высик, пристроившись на своем диванчике, уснул уже с рассветом, и сон ему привиделся смурной и рваный. В этом сне была все та же пристань, что и в одном из предыдущих снов, те же тени людей на стенах, только теперь не было зелени, все было выжжено и будто припорошено пеплом. В этом сером пепельном пейзаже он вошел в здание, в тот вход, над которым значилось «Рюмочная-закусочная», и…

Что «и», Высик уловить не успел, потому что проснулся. Телефон трещал как подорванный.

— Алло? — сказал он, схватив трубку, не очень еще соображая, что происходит и не во сне ли все это.

— Товарищ начальник, вы? — послышался в трубке хриплый шепот.

— Я, он самый. — Высик прищурился на яркий солнечный свет.

— Это Попков. Я из районной почты звоню, чтобы никто не заметил. Ночью ко мне заявились два странных типа. Похоже, Кривой набирает пополнение.

— И что ты? — Высик нашаривал папиросы.

— Я их на хутор отправил, в дом Трифоновны.

«Хутором» называли небольшую группку домов недалеко от Столярного поселка. Все эти дома, кроме трех, были брошены и заколочены. В двух из них доживали свой век две одинокие старухи, а в третьем обитала вдова с двумя сыновьями четырнадцати и семнадцати лет. Сыновья числились еще детьми. Они мотались по округе, готовые прихватить все, что плохо лежит, и Высик недавно вынес им последнее предупреждение. Спокойненько так объяснил, что старшему сумеет обеспечить не меньше пяти годков, да и младшему не поздоровится.

— Очень хорошо, — сказал Высик. — Молодец. Больше никому ни слова. И если они еще у тебя появятся, докладывай мне. О каждом их движении, каждом слове, сказанном при тебе.

— Понял, начальник! — Попков нервно хихикнул. — Еще бы я кому хоть слово сказал!..

Высик положил трубку и подошел к окну. Он щурился на ясный весенний денек, думал о своем.

— Надо же! — добродушно удивился он чему-то, покачав головой.

А в это время Казбек и Шалый, вдоволь отоспавшиеся, собирались завтракать. Казбек вышел во двор и попросил Шалого окатить его несколькими ведрами холодной воды.

— Закалка — первое дело! — приговаривал он, отфыркиваясь.

— Врешь ты все! — посмеивался Шалый. — Лучшая закалка — это мягкая постель и сытная жратва: больше всего удлиняет жизнь! Водой и холодом мы и на службе обеспечены.

— Ага! — Казбек широко улыбнулся двум пацанам, наблюдавшим за ними из-за забора, сверкнув на них всеми своими золотыми фиксами. — Тебе бы только усики свои холить и гладкую рожу беречь. Вот погоди, привлекут тебя за капитализм в мыслях и внешности. «Закаляйся, как сталь!» — это тебе не что-нибудь, это наказ партии и правительства.

— Держись, закаленный! — Шалый схватил следующее ведро колодезной воды.

Казбек фыркал, подставляя под воду, стекавшую по нему на слабую еще и негустую траву, спину, руки и плечи, а пацаны как зачарованные разглядывали татуировку на его мощном торсе — татуировку, говорившую тем, кто понимает, что их обладатель принадлежит к самой что ни на есть элите уголовного мира. Не обошли они вниманием и наглые усики Шалого.

— А клюнуло! — заметил Шалый, когда сел с Казбеком завтракать в первой из двух снятых у старухи комнат с отдельным входом.

— Ты о чем? — Казбек в этот момент отламывал себе большой ломоть хлеба.

— О том, что если командир хочет, чтобы мы вошли в контакт с местными лихими, то нас уже засекли. Скоро слухи пойдут.

— А, ты об этом? — кивнул Казбек. —Я тоже такподумал. Самое местечко для перекрестка бандитских дорог — тихое, на отшибе. Не зря командир устроил так, чтобы мы здесь поселились.

— Эти пацаны на твои татуировки пялились, — сказал Шалый. — Выходит, надо ждать гостей.

— Добро пожаловать, — усмехнулся Казбек.

А Высик, уставившись на телефонный аппарат и не решаясь поднять трубку и набрать номер, размышлял, как и в какое время ему лучше всего пробраться к Казбеку и Шалому, чтобы его визит прошел незамеченным.

В конце концов он махнул на все рукой и соединился с подстанцией.

— Да?.. — ответила телефонистка.

— Милиция. Высик Сергей Матвеевич.

— Слушаю, Сергей Матвеевич.

— Сможете быстро соединить меня с Щербаковым?

— Постараюсь. Давайте номер.

Высик продиктовал номер, и телефонистка попросила подождать, не кладя трубку.

Соединила она быстро, минуты за две.

— Директор моторного завода слушает, — пророкотал басок в трубке.

— Здравствуйте, с вами из Подмосковья говорят. Высик, Сергей Матвеевич, лейтенант милиции. Тут на моей территории находится железнодорожная развязка для товарняков, и после бандитского грабежа возникла путаница с документами, вот я и разбираюсь. Скажите, это правильно, что кислород вам адресован?

— Совершенно правильно, — ответил директор. — Мы его очень ждем.

— Ясно. Тогда и говорить не о чем, извините. А то меня сомнение взяло, с чего бы моторному заводу кислород. Все накладные перепутаны, и часть накладных проходит доказательствами по делу…

— Да, будьте добры, — сказал директор.

Высик положил трубку. Он был малость ошарашен. На какой-то успех он, конечно, надеялся, но никак не ожидал, что попадет в точку с первого раза.

Он встал и, разминаясь, подошел к зеркалу.

— Не нравится мне это, — сообщил Высик то ли своему отражению, то ли отражению куклы на заднем плане. — Ой как не нравится! Зарвался ты, похоже. Причем из пустого любопытства зарвался. Так можно и голову потерять. Правда, такие звонки обычно сразу забываются, срочных дел сейчас у директоров заводов невпроворот…

В чем-то он был прав, а в чем-то — нет. Прав был в том, что «зарвался». А не прав в том, что единственной угрозой для себя считал хорошую память директора завода. На самом деле от директора ничего не зависело.

В Москве, в небольшой комнате, обшитой деревянными панелями, сидели девушки в наушниках и крутились бобины магнитофонов. Одна из девушек щелкнула переключателем и пометила в своем журнале учета, что звонок был сделан с такого-то телефона на такой-то в такое-то время и разговор продолжался столько-то минут.

Через несколько часов, когда девушка по своим продуктовым карточкам, гарантирующим улучшенный паек, отоварилась почти без очереди, в служебном распределителе, и шла к метро в туфлях на низких каблуках, в невзрачном сером костюме (форму она не носила), абсолютно незаметная среди московских толп, распечатки разговора с магнитофонной пленки проглядывал человек, лично занимавшийся исчезновением Хорватова и получавший «прослушки» телефонных разговоров со всех объектов, на которых Хорватов в силу специфики своей деятельности мог появиться.

Этот разговор был ему тем более интересен, что перед ним лежали письменные показания двух академиков, утверждающие, что Хорватов убит, и, хотя они лично не видели его трупа, но не сомневаются, что это труп именно Хорватова. На вопрос, почему академики сразу не сообщили о его ночном визите, они ответили, что «из соображений секретности». Мол, поняли, что разъезды Хорватова — служебная тайна, о которой те кому надо отлично знают, а если кто не знает, перед теми, выходит, не следует и заикаться. Вот и молчали, в полном соответствии с режимными предписаниями.

На вопрос, о чем шел разговор с Хорватовым, академики ответили, что сообщат об этом только самому высокому начальству. Однако они дали понять, что Хорватов был обеспокоен утечкой некоторых сведений, касающихся наших шпионов, занятых добыванием атомных секретов у американцев. В связи с этим ему необходимо было понять, насколько соблюдается график его собственных научных исследований и внедрения их в производство, и можно ли запустить в открытый международный доступ какую-нибудь свежую научную идею, которая впечатлит американцев настолько, что собьет их со следа. Объяснить конкретнее академики не пожелали.

Но и этого было достаточно.

А теперь — звонок на завод из того самого района, в котором погиб Хорватов, от человека, занимавшегося поиском его убийц. Случайность — или?.. Да кто он такой, этот Высик?

Генерал еще раз перечитал те места в показаниях академиков, где они говорили о Высике, и приготовился составлять сводный отчет, но перед этим позвонил кому-то и задал несколько вопросов. Ему сообщили о еще одном странном трупе, появившемся в этом же районе. Этого неизвестного застрелил лично Высик.

Генерал решил повременить с докладом часа два или три, пока не станет окончательно ясно, кто этот неизвестный.

И через три часа получил полную картину произошедшего…

К дому Трифоновны Высик подошел в густых сумерках, задами. Он несколько раз проверил, не ведется ли за домом наблюдение. Если все шло согласно задуманному, то местные бандиты могли уже начать приглядываться, что это за молодцы к ним пожаловали, с какими целями, и имеет ли смысл с ними закорешить.

Нет, за домом никто не следил. Высик прошел в тени сарая, остановился под освещенным окном. Он стоял и глядел на окно, пытаясь понять, одни ли сейчас его друзья. Может, у них внезапные гости? Неожиданно окно распахнулось, и на подоконник облокотился Казбек, слегка покрасневший, в одной майке. Он курил и пускал дым в свежий ночной воздух.

Высик шевельнулся, собираясь поднять комочек земли и швырнуть в него, но тот сразу заметил командира. Зоркость и чуткость у Казбека оставались прежними.

— Залазь, — негромко сказал он, кивнув Высику. — На горизонте тихо.

Через секунду Высик оказался в комнате. Казбек сразу же затворил окно и задернул шторы.

— Мы так и думали, что ты пожалуешь приблизительно в это время, — сказал Шалый, вставая из-за стола.

Они с Казбеком пили водку, закусывая вяленой кефалью, разделанной на газете, и свекольным винегретом, который черпали ложками из одной большой миски.

— Я гляжу, вы времени зря не теряете, — заметил Высик.

— Угощайся, командир, — сказал Шалый. — Кефаль — из Одессы.

— А винегрет? — поинтересовался Высик.

— Это мы с хозяйкой договорились, — ответил Казбек. — Вот только насчет растительного масла она все причитала, что, мол, накладно ей выйдет, так мы ей дензнаками компенсировали с лихвой. У нее и грибочки соленые неплохие. Если хочешь, достанем.

— Не надо, — сказал Высик, присаживаясь. — И без того хорошо. А где она сейчас?

— Спит давно. Да если и проснется, к нам не сунется. В эту половину дома отдельный вход, а внутреннюю дверь мы заперли.

— Как вы ей объяснили, что хотите на несколько дней у нее остановиться? — спросил Высик.

— Так и объяснили, как надо. Мол, короткий отпуск у нас, хотим отдохнуть от городской суеты и чтобы нас никто не тревожил. Вот тебе, бабка, наличные, и уж потрудись, в магазин побегай. Она с охотой, только приплачивай… Да ты не тяни, командир, опохмелись и рассказывай, что у тебя стряслось. И объясни, наконец, что за петрушка с трупом, который оказался в твоей комнате? Почему тебе понадобилось от него отмазываться? Можно ведь было попросту поднять шум: мол, прикончил бандита, нагло напавшего на сотрудника милиции. Тебе самому зачлось бы. А тут — прямо детские хитрости на месте изобретали…

— Хитрости, может, и детские, но сработали как надо, — ответил Высик. — Петрушка в том, что это был не бандит, а особист. Очень, очень «особый» — особист. И если бы я сознался, что сам его пристукнул, то… Нехорошо получилось бы. Да у вас самих глаз наметанный, неужели не расчухали, что этот болван по всем статьям тянул на особиста, а не на бандита?

— Мелькнула такая мыслишка, — сказал Шалый. — А что теперь?

— А теперь дело запуталось. Пусть те, кто его послал, поломают головы, что же произошло. То ли тип, которому поручили меня прикончить, и впрямь спелся с бандитами и вместе с

— И откуда особист был? — поинтересовался Казбек, прибирая зажигалку.

— Из ГРУ, — ответил Высик. — Его документы я сжег.

— Есть еще порох в пороховницах, да, командир? — хмыкнул Шалый. — Спеца по убийствам завалить — это… — Он пощелкал пальцами, ища нужное сравнение. — Это, знаешь, не в небо пальнуть.

— Почти пальнул, — сказал Высик. — Видно, порох немного подмок. Он меня чуть не одолел, скотина. Я даже отключился, и потом мне почудилось, на какую-то долю секунды, что не я его завалил, а кто-то другой.

— Разве в кабинете был еще кто-то? — удивился Казбек.

— Никого не было. — Высик хихикнул. — Кроме куклы. Я же говорю, почудилось, будто кто-то возник — и исчез.

— Что за кукла? — спросил Шалый.

— Да так… Неужто не заметили?

— Сфотографировали, как же, — сказал Казбек. — Валялась там одна, в углу. Но не в кукле дело. Ты лучше объясни, командир, почему ГРУ за тебя взялось? Чем ты им насолил? И что вообще происходит?

— Насолил я им тем, похоже, — сказал Высик, — что на моей территории убили человека, которым «органы» очень интересуются… Ладно, всего сразу не расскажешь. Давайте за встречу, а там и до дела дойдет, разложим по полочкам, своим чередом… — Он покосился на Шалого. — Ты чего такой смурной?

— Влюбился он, — не без удовольствия сообщил Казбек.

— Ну, это пройдет, — сказал Высик. — Я-то думал, что-то серьезное.

— Ты лучше о своей женитьбе расскажи! — подначил Шалый.

— Да чего там рассказывать… — огрызнулся Казбек.

— Женился? Неужто? — изумился Высик.

— Да понимаешь, командир… — Казбек слегка замялся, почесал под мышкой. — Такое дело тут вышло…

За подначками и прибаутками, перемешанными с фронтовыми воспоминаниями, за рассказами о нынешних делах — как Казбек с Шалым теперь стоят на страже закона и бьют контрабандистов, даже два раза в перестрелку приходилось вступать, как они уже на этой своей службе наградами отмечены, — добрались и до сути дела. Высик рассказывал обо всем, что произошло с ним за те два месяца, что он стал здешним начальником милиции, подробно описал деяния банды Сеньки Кривого и охоту за этой бандой, поведал и о неудавшейся засаде.

— Значит, вот так я и определил, что этот убитый добирался к нам с берегов Каспия, — заключил он. — И похоже, где-то кто-то перепугался, что я, когда осматривал труп, мог найти что-то, узнать какие-то секреты, которые мне знать не положено. Ведь этот тип, которого мне пришлось пришить, сейф мой обыскивал» все документы перевернул.

— Ну-ну! — протянул Казбек. — Раз сейф обыскал, а потом на тебя кинулся, то, выходит, для себя они решили, что ты знаешь лишнее и тебя лучше кончать. Теперь не отлепятся. Одно интересно: почему они тебя не под арест и под расстрел подводят, а пытаются убрать тихой сапой? Выходит, им самим не поздоровится, если они кого-то наведут на мысль, что невольно допустили тебя к секретам? На этом можно было бы сыграть…

— Вот именно, — кивнул Высик. — На чем строится и весь мой расчет.

— И ты понятия не имеешь, что это за человек? Убитый, в смысле? — спросил Шалый. — ГРУ далеко не из-за всякого так переполошится.

— Допустим, понятие я имею, — сказал Высик. — Но не стоит пока рассказывать. Это нас уведет в сторону, а нам надо покончить с бандой и всех, кто боится утечки секретов, на эту банду замкнуть. Вот тогда и в районе будет легче дышаться, и я не буду привечать у себя в кабинете дурных гостей… Так вот, насчет банды и всех наших попыток ее обложить. Перехожу к главному. Рисуется мыслишка после полутора месяцев неудачной охоты, что кто-то из наших у банды на откупе и вовремя ее предупреждает. Конечно, всяко могло быть… Но если подумать: чтобы бандиты смылись в последний момент, они должны были получить условный сигнал. А от кого они могли получить этот сигнал? Предположение само напрашивается, что от кого-то, вовремя узнавшего о начале операции…

— Серьезное обвинение, — сказал Казбек, отрывая полоску мякоти от хребта кефали. — Такое начнется, если выдвинуть его вслух…

— Вот и я о том же! — подхватил Высик. — А если я не прав? Перешерстят всех за милую душу, пересажают кучу народу, а потом мне же и отольется. Учитывая еще, что этот секретный убитый над шеей висит… Никак нельзя вслух выдвигать обвинение, пока не будет достоверных доказательств. Но и оставлять как есть тоже нельзя. Если я прав…

— Ты всегда прав, командир, — сказал Шалый. — Нюх у тебя хороший.

— Называй нюхом, хотя я считаю это логикой и здравым смыслом. В любом случае, на нюх не сошлешься! И вдруг нюх в данном конкретном случае подводит? Но и не доверять тому, что этот здравый смысл тебе подсказываете, нельзя. Вот я и прикинул, что остается одно. Задействовать людей, никому не известных, верных и толковых, чтобы они выследили банду и нашли ее основное логово и чтобы мы сами это логово обложили и не давали бандитам уйти до приезда автоматчиков. Понимаете? Не автоматчиков вызывать и потом действовать, а совсем наоборот. Я должен быть уверен, что бандиты не выберутся… А коли кто-нибудь примчится их предупреждать, что на них едет расстрельная команда, то мы бы этого человека и сцапали! Тогда будет конкретный виноватый, и, никто не посмеет заткнуть все районные службы головой в кусты. А может случиться и такое, повторяю, что нет никакого виноватого, что все объясняется стечением обстоятельств да бандитской хитростью… В общем, как ни крути, а мне не на кого положиться, кроме вас.

— Большая банда? — спросил Казбек.

— Солидная.

— Повеселимся, — хмыкнул Казбек. — Давно разминки не было. А?

— Угу, — сказал Шалый. — Втроем мы и двадцать человек удержим. Впервой, что ли?

— Втроем нам отдуваться не придется, — сказал Высик. — У меня на примете есть еще два-три надежных человека. Хотя все равно будет

— Тяжело? — Казбек фыркнул. — Эти, которые зверствуют, они обычно воевать не умеют. Таких только щелкать. Помню, решили меня как-то три фраера сделать, с которыми вместе брали одну кассу. Жадность их одолела, мою долю тоже полюбили до смерти. Так я… — Перехватив странный взгляд Высика, он осекся. — Впрочем, лейтенант, тебе об этом знать не обязательно.Я ктому, что, может, и не брать твоих «надежных». Пять человек, хорошо подготовленных, будет лучше, чем восемь, из которых трое могут оказаться обузой… Ты что, лейтенант?

А Высик, глядя на Казбека, невольно вспоминал услышанное о Буравникове… Всем приходилось отбиваться в одиночку, и академику, и бывшему уголовнику. Судьбу, что ли, время рисует такую? И — мелькнула у него совсем дурацкая мысль — может, они наперекор времени прут и ломают время, подставляя друг другу плечо? «Что ж, — подумал Высик, — и доломаем — выходит, мы посильнее любых времен…»

Он очнулся от своих мыслей и сказал:

— Думаю, они не подведут. И потом, когда начнем обкладывать банду, мне придется кого-то отправить к телефону, чтобы срочно высылали автоматчиков. А наша задача будет, чтобы не дать банде разбежаться, когда до них дойдет весточка, что автоматчики едут. Обложить их так, чтобы головы не могли поднять, а там уж разберемся. Все восемь человек будут наперечет, еле хватит…

— Шутишь? — возразил Казбек. — Я на пари хоть один любую банду удержу. Говорю тебе, с такими «надежными», которые в наших переделках не бывали, боюсь только, хлопот прибавится.

— Без пари обойдемся, — ответил Высик. — И без лихачества. Действовать надо разумно. Разумно и с хитростью. И для этого вы нанесете удар изнутри. Банда сунется к вам с предложениями, тут уж я ручаюсь. Ну, а дальше… Вы знаете, что и как делать. Давайте лучше договоримся, как будем поддерживать связь…

— Тихо! — насторожился Шалый.

Высик и Казбек тоже вскинули головы. Казбек без лишних слов схватил со стола и сунул Высику его стакан, быстро замел все следы третьего, только что находившегося в комнате, и кивнул командиру на дверь в чуланчик:

— Туда!

Высик, прихватив стакан и свои папиросы, мгновенно и тихо нырнул в чулан, а Казбек не только запер дверь чулана снаружи, но и приставил к ней стул, на котором сидел Высик, а на сиденье стула швырнул свой пиджак — скомкав, небрежно.

Едва они успели все это проделать, как во входную дверь их половины дома постучали.

— Кого там ночью черти носят? — спросил Шалый. И гаркнул: — Войдите!

— Так открывайте, хозяева! — донеслось в ответ.

Казбек, будто только спохватившись, что дверь заперта, отпер ее и впустил двоих, крепких и хмурых. Ни один из них Сенькой Кривым быть не мог: Кривого любой сразу узнал бы по рыжине и затекшему глазу. Да и ростом он выделялся. Двое вошедших, остановившись на пороге комнаты, внимательно приглядывались.

— Значит, ты и будешь Казбек? Не брехали пацаны, что тебя Казбеком кличут? — сказал мужик в кепке и в офицерских сапогах.

— Для кого Казбек, а для кого — Константин Макарович, — сурово сказал. — А друга моего Вячеславом Илларионовичем зовут. Для друзей — Шалый. Но только для друзей.

— Сам Шалый?! — откликнулся на это второй мужик в затрепанном пиджачишке и на редкость дорогих и хороших (видно, прямо со склада) демисезонных ботинках на толстой подошве.

Казбек развеселился.

— Слышь, Шалый, — повернулся он к другу, — знает нас молодежь. Помнит и уважает.

Шалый, наливавший себе водку, поглядел хмуро и косо.

— Уважения пока не вижу, — сказал он. — Ноги не вытерли, не поздоровались толком. Воспитания хорошего нет.

— Да мы-то завсегда с уважением, — сказал в ответ мужик в кепке. — Да вот у вас…

Шалый выпил водку и, поставив стакан, проговорил:

— Объяснись.

— Мы о том, — сказал мужик в хороших ботинках, — зачем вы здесь шуму наделали? Вам-то, небось, плевать, а за нас возьмутся еще крепче, чем прежде.

Шалый взял большой, остро отточенный нож и задумчиво взвесил его, держа двумя пальцами за кончик лезвия. Проделывал он это нарочито медленно, а гости следили за ним как завороженные, будто Шалый был гипнотизером, а нож — тем блестящим предметом, с помощью которого ротозеев погружают в транс. Перехватив нож в левую руку за рукоять, Шалый внимательно осмотрел правую, заметил какую-то неровность на почти идеально подстриженных ногтях и стал вдумчиво эту неровность выравнивать. Когда Шалый обратил нож на невинное дело приведения в порядок ногтей, гости, похоже, едва сдержали вздох облегчения. Кажется, они сами удивились легкой панике, охватившей их, и тому, что на несколько секунд умудрились забыть, что и у них в карманах есть «волыны» — в банде Кривого, после нескольких отсевов, оставались лишь те, кто не боялся смерти ни своей, ни чужой, готов был драться до конца с кем угодно, хоть с самим чертом, как бешеные псы, и их уже на всякое дешевое штукарство взять было нельзя. Даже не страх, а тень страха промелькнула на их лицах, только и всего, но этого было достаточно, чтобы они почувствовали, как почва уплывает у них из-под ног.

А Шалый срезал тончайшую стружку с ногтя, полюбовался на свою работу и переспросил:

— Шуму?..

— Зачем вы здешнего мента завалить пытались? — сказал мужик в хороших ботинках. — Понятно, раз пытались, значит, вас такие авторитетные люди попросили, что нельзя отказывать, и мы к вам претензий не имеем: сами не хотели бы с такими людьми схлестнуться… Но нам-то каково? Он и без того против нас все жилы рвет, а теперь еще и личное к этому примешается.

— Пытались? — уточнил Казбек. — То есть не завалили?

— Нет.

Казбек кивнул, приглашая гостей к столу.

— Садитесь, чего стоять. В ногах правды нет. Выпьем, да и поговорим.

Гости переглянулись.

— Казбек прав, — сказал Шалый. — За столом разговор вести всегда лучше. А вам я вот что скажу вместо тоста за знакомство. Во-первых, если бы мы мента делали, то не «пытались» бы, а наверняка завалили, безо всяких. Во-вторых, мы этого не делали, потому что не взялись бы за такую работу ни за что и никогда. Известно, как менты за своих мстят. Тут не спасешься и не скроешься. Все равно найдут и на куски порежут.

Теперь все переместились за стол, и Высику, наблюдавшему в щелку, стали отлично видны. Он смотрел, как они выпили, как Казбек, закусывая кефалью, сказал:

— Бывают, конечно, случаи, когда валишь мента, потому что тебе отступать некуда. Но это всегда происходит само по себе, когда и подумать времени нет, а все просто: либо ты его, либо он тебя. Но на заранее обдуманное убийство мента

— Так кто же его тогда хотел убрать? — несколько растерянно спросил мужик в сапогах. — Что не мы, руку дам.

Казбек покачал головой.

— Знал я два случая, когда на ментов устраивали покушение со всей расчетливостью. А потом воров начинали трясти. И в обоих случаях среди воров шла байка, что этих ментов свои же и сделали. Мол, объявлять их «врагами народа» или как-то еще прибирать в открытую было в тех двух случаях несподручно, вот их и заставили «помереть от бандитской пули», а заодно и повод нашли, чтобы тамошних воров оформить под расстрел скопом. Тут, конечно, доказать ничего нельзя, но звучало все это толково, с такими доводами, над которыми призадумаешься.

— Да и думать было нечего! — сказал Шалый. — Ваш здешний мент — он нравный, крутой? Может и против начальства попереть, если знает за собой правоту?

— Все имеется в наличии, от и до, — сказал мужик в ботинках.

— Тогда тем более ясно, — усмехнулся Шалый. — И мой вам совет: не пытайтесь про это дело разнюхивать и как-то с ним связываться. А то будете копать, копать, да и докопаетесь ненароком до конкретных имен тех особистов, которые хотели пришить вашего мента. Говорите, сейчас на вас облава идет? Так после этого вам нынешний зажим семечками покажется, земля у вас под ногами гореть будет, потому что тех, которые слишком много знают, истреблять надо сразу, тщательно и с корнем. Как сорняки.

— Но если… — начал мужик в сапогах. — Если вы не по ментовскую душу приехали, то зачем вы здесь?

— А отдохнуть, — хмыкнул Казбек. — Пересидеть в тихом месте.

— А ежели вам стоящее дело предложат? — спросил мужик в ботинках.

— Сразу скажу, что зря языки утомите, — ответил Казбек. — Нам с Шалым всего-то и надо, чтобы переждать грозу. Поэтому ни на какие дела не пойдем. Наш след сейчас потерян, так зачем нам опять на него наводить, оставляя свой почерк на какой-нибудь сберкассе? — И после легкой паузы спросил несколько другим тоном, будто задавая ничего не значащий вопрос: — Или что там у вас?..

Гости переглянулись, не сдержав улыбок.

— Сберкасса, все правильно, — сказал мужик в сапогах. — А больше сказать ничего не можем. Это только с паханом нашим весь конкретный толк.

— Серьезная у вас сила? — спросил Шалый.

— Серьезная, — ответил мужик в сапогах. — Самая крупная банда в округе. Поэтому за нами так и гоняются. Да мы… Так что?

Шалый взглянул на Казбека.

— Подумать надо, потолковать.

— Не знаю, — протянул Казбек. — Эти «верные дела»… В последний раз я погорел как раз на таком «верном деле», потому что пошел с теми, кого не знал. Потолковать можно, конечно, но ничего не обещаю.

— Пахан у нас настоящий, — заверил мужик в ботинках. — И принять вас готов со всем уважением. Как услыхал, что Казбек и Шалый в наших местах… Он давно насчет этой сберкассы думает, но там подступиться сложно, можно и сгореть — без больших-то людей, которые на таких делах собаку съели. Прямо Бог вас послал.

— И когда мы с вашим паханом встретимся? — спросил Казбек.

— К завтрашнему вечеру организуем. Сам-то он не очень показывается на людях, внешность у него больно приметная, вот и надо все учесть…

— Учитывайте, — сказал Шалый, разливая водку по стаканам. — А сейчас давайте — на посошок, да и на отдых.

— Угу, — кивнул Казбек. — Мы здесь стараемся режим соблюдать.

Выпили, Шалый проводил гостей, а Казбек, выждав для надежности несколько минут, выпустил из чулана Высика.

— Все слышал, лейтенант?

— Да, — кивнул Высик. — Интересно, на какую сберкассу они нацелились… Ладно, все идет по плану. Завтра к вечеру повидаетесь с Сенькой…

— Может, там его и прикончить? — спросил вернувшийся в комнату Шалый: он проверял, действительно ли гости уходят или собираются болтаться возле дома.

Высик отрицательно мотнул головой:

— Нет. Что вы сумеете его прикончить и благополучно уйти, я не сомневаюсь. Но тогда же часть бандитов разбежится и затаится до поры. Я готов спорить, что вас по первому разу приведут не в главное логово, а в какое-нибудь подставное место. Мне же нужно главное логово, само осиное гнездо, я должен всех взять, чтобы в будущем не иметь головной боли.

— Тоже верно, — согласился Казбек. — Как будем связь поддерживать?

— А вы просто звоните мне, — сказал Высик. — Найдется же телефон, с которого можно спокойно позвонить? Не я возьму трубку — так просто свою положите. А если что-то не так, то либо я к вам тихо наведаюсь, либо вы мне оставьте сообщение. Сейчас, прикинем, где… Да очень просто! Этот самогонщик, через которого вы нашли жилье, — он мне будет подробно о вас доносить. Значит, если он мне сообщает, что вы были у него и купили одну бутылку самогона, я буду знать: немедленно приходи! Две бутылки — ни в корм случае не приходи!

И Казбек, и Шалый захохотали так, что стены затряслись.

— Охренеешь с тобой, командир! — говорил Казбек. — Самогонная конспирация, твою мать!

— «Подвиг разведчика»! — стонал Шалый. — Кадочников идет за самогоном!

— Некуда деваться! — хмыкнул Высик. — Бандиты будут вас всячески проверять и могут следить за каждым вашим шагом. Так что… — Он развел руками. — Если есть что предложить получше, предлагайте.

— Годится, годится! — замахали руками Шалый и Казбек.

Повеселевший Высик простился с ними и отправился в обратный путь. На душе у него сделалось легко и спокойно. Пройдя полпути, он остановился, чтобы раскурить сигарету, заодно взглянув на часы — был третий час ночи — покачал головой.

— Теперь-то справимся! — сказал он.

Это хорошее настроение не покидало Высика вплоть до того момента, когда он вышел к зданию милиции.

И тут он застыл: в его кабинете горел свет.

Что бы ни дрогнуло в сердце Высика, внешне это никак не проявилось. Начальник милиции бросил папиросу, раздавил окурок и, упрямо поджав губы, уверенным шагом направился в подведомственное ему заведение.

Он открыл дверь, вошел и сразу увидел, что дежурный смертельно бледен. Потом заметил еще двоих в форме с «особыми» петлицами: они сидели рядом с дежурным.

— Что здесь происходит? — резко спросил Высик.

— Сергей Матвеич… — запинаясь, пролепетал дежурный. — Сергей Матвеич…

Один из ждавших рядом с ним, с майорскими погонами, подошел к Высику.

— Гражданин Высик Сергей Матвеевич?

— Так точно.

— Поднимитесь наверх. У нас ордер на обыск и на ваш арест.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Высика обыскали, изъяли пистолет и удостоверение сотрудника милиции, сопроводили наверх. В его кабинете все было переворочено, сейф вскрыт. Там трудились еще трое. И все — в офицерских чинах, никого не

— Вы поаккуратней, — предупредил Высик. — Тут уголовные дела, следственные материалы.

Проводившие обыск дружно заржали.

— Ябез всяких, — добавил Высик. — Допустим, я в чем-то виноват, хотя сам не знаю, в чем. Но тому-то, кто придет после меня, оперативные разработки по той же банде Сеньки Кривого ой как понадобятся, без них он еще два года эту банду будет ловить…

К Высику подошел самый старший по чину, полковник.

— Не знаешь, в чем виноват? Так тебе объяснят!

Лицо у него дернулось, будто он хотел ударить задержанного, но не стал этого делать. Поглядел прямо в глаза Высику, стоявшему по струнке, фыркнул и отошел.

— Все материалы по банде изымаются, ясно тебе? — сказал он, окинув взглядом разгромленный кабинет.

— Так точно! — ответил Высик.

Полковник резко повернулся к нему.

— Ты дурачка-то из себя не строй! Тоже мне, Швейк выискался! Да знаешь, как мы таких Швейков…

Он не договорил, потому что один из двух майоров — не тот, что сопроводил Высика наверх, а другой — спросил, поддев сапогом куклу:

— А это у тебя что такое?

— Кукла, — ответил Высик. — Подобрал на улице. Думаю, хорошая кукла, если какая-нибудь девчонка потеряла, то ревет, небось, навзрыд. Приберу, думаю, и поспрошаю завтра местную ребятню, не терял ли кто такую куклу.

— Добренький, понимаешь… — проворчал майор, сапогом загоняя куклу в самый угол. — Может, ты детишек и конфетками угощаешь? Отравленными, а? — с неожиданной злостью выпалил он.

— Никак нет, — ответил Высик.

— Вот это что у тебя такое? — спросил полковник, показывая Высику очередную папку.

— Дело о пьяной попытке покататься на тракторе, как и написано, — ответил Высик. — Суд постановил как надо. За диверсию в виде умышленной порчи колхозного имущества. Никаких замечаний по этому делу не имел, даже отмечен был за четкое ведение следствия.

— И это тоже в опись включай! — Полковник швырнул папку на стол.

— Яизвиняюсь, — сказал Высик, — а почему без понятых?

— Нам понятые не нужны! — ответил тот майор, который первым встретил Высика.

— Еще раз выступишь, пасть заткнем, — пообещал полковник.

Высик стоял навытяжку и думал о том, где же он мог ошибиться. Вроде, так ловко у него все сходилось, и все сталкивались лбами, а он оставался в стороне и спокойно обезвреживал банду. Конечно, была вероятность, что подвели академики, в своем отчете перед генералами наговорив или написав что-то не то, если не напрямую потребовав ареста Высика, как слишком много знающего и слишком сующего нос не в свои дела. Но вряд ли. Академикам Высик верил, и в этой вере оставался крепок. Скорее другое. Затевая свою игру, Высик исходил из того, что и все остальные играют хоть по каким-то правилам — зверским, жутким, но действующим и действительным. Но что игра может пойти безо всяких правил, он не ожидал. Максимум, что могло быть, по его мнению — что к нему приедут допросить на месте про оба убийства, связанные с секретными научными делами, поинтересуются, как он ведет следствие, строго-настрого укажут, в какую сторону можно двигаться, а в какую нельзя. Однако что его решат прибрать — за то лишь, что имя такого-растакого Высика раза два за последние дни промелькнуло в докладах для высоких инстанций… И, главное, почему после того, как особист пытался прикончить его втихую, инсценировав несчастный случай, вдруг решают устроить шумный, напоказ, арест? Высик считал, что догадался правильно: от него хотели избавиться тихо, потому что он был свидетелем прокола определенных лиц — провала доверенной им организации безопасности ученых, создающих то ли атомную бомбу, то ли нечто не менее жуткое. Если бы его решили устранить официально — через арест и расстрел — то в следственных документах по его делу этот провал отразился бы, так или иначе, шила-то в мешке не утаишь, и начальство повыше того, которое этот провал допустило, принялось бы рубить головы направо и налево… Так что же получается: они перестали бояться гнева высшего начальства? Или решили списать весь провал на него, на Высика? Все равно, арестовав его, они подставляются сами, и не понимать этого не могут.

Выходит, что-то произошло, и все роли изменились?

Но что могло произойти?

Прежде всего, не надо забывать, что у тех, кто сейчас его арестовывает, форма МГБ, а не ГРУ, к которому принадлежал погибший. Соперничество между двумя ведомствами, извечное желание подставить ножку друг другу? Взаимные проверки? Или?..

Над всем этим и над многим другим Высик размышлял, пока завершался обыск, пока его везли в Москву.

Когда Высика в пятом часу утра вели к машине, он сказал все еще бледному дежурному:

— Чтобы без фокусов, пока меня нет, ясно?

Его конвоиры только хмыкнули, а Высик зафиксировал, что и эта наглость сошла ему с рук. Да, с ним обращались достаточно бережно, несмотря на все угрозы, которыми время от времени его осыпали. Высик и это взял на заметку. Он раздумывал, стоит ли «подавить» на них еще, чтобы проверить, до каких пределов простирается их терпение.

Когда в автомобиль загрузили арестованные документы и он подал назад, разворачиваясь по направлению к Москве, Высик увидел, как дежурный схватился за телефонную трубку. Выходит, все это время пользоваться телефоном ему было запрещено.

«То-то паника сейчас начнется!» — подумал Высик.

Не сказать, что им овладело спокойствие, но появилось какое-то удивительное равнодушие к собственной судьбе.

Высика посадили на заднее сиденье, между двух майоров. Они не особенно скрывали, куда едут, только предостерегли его на всякий случай, чтобы «не рыпался», если не хочет тяжелых последствий.

Через два часа Высик сидел во внутренней тюрьме при казармах спецчастей МТБ, расположенных в старинном монастыре с мощными стенами, близ Солянки и Яузских ворот. Его заперли в одиночной камере, много с ним не разговаривая. Просто отобрали ремень, отняли все, что положено отнимать, и оставили.

Высик прилег на нары и вытянул ноги. Он приучился засыпать повсюду и в любых обстоятельствах — слишком драгоценны бывали мгновения сна, чтобы пожертвовать ими ради бесплодных размышлений и переживаний. И как на фронте Высик безмятежно отключался под артобстрелом, так и

Лампу в камере не погасили, но свет Высику тем более не мешал.

Сначала он будто провалился во тьму, а потом стал медленномедленно различать в этой тьме проблески света, смутные очертания фигур… Высик начал видеть сон.

Нынешний сон стал продолжением привидевшегося ему совсем недавно. Как будто он оказался в «рюмочной-закусочной» на пристани, и первое, на что обратил внимание, была кукла, усаженная на стойке, за которой торговали крепкими напитками в разлив. Эта кукла сидела в самом конце стойки, прислонясь спиной к стене, и смотрелась одним из тех аляповатых украшений, которыми такие дешевые рюмочные тщетно пытаются облагородить свой интерьер, украшением сродни картинке с кошками на стенке, занавеске с плохо пригнанной оборкой или елочному шару с кое-где облупившейся краской. Все изящное, все парижское в этой кукле исчезло, и даже глаза ее больше не сверкали: они были блеклыми и тусклыми.

— Хотите что-то выпить? — услышал он голос.

Высик оторвал взгляд от куклы. За стойкой был академик Буравников… как же он сразу его не заметил!

— Да… выпить. — Высик вдруг ощутил, что у него во рту и в горле все пересохло, язык шевелится с трудом, и вместо своего нормального голоса он слышит хриплый шепот. — Там… снаружи. Там, по-моему, все мертвы… Превратились в сожженные тени, да…

— Очень может быть, — сказал Буравников. — Я это и по кукле замечаю. Видите, как она изменилась?

— Угу… — пробормотал Высик. — Интересно, что происходит в ее кукольных мозгах?

— Всякий мозг — это сумма биохимических реакций и электрических импульсов, — сказал Буравников. — И с этой точки зрения ее мозг, конечно, представляет собой интерес, потому что любые формулы мышления после такого воздействия меняются.

— И какое оно сейчас, ее мышление? — спросил Высик.

— Ябы сказал, — взаимозависимое, но такое можно сказать о любом мышлении. Скорей всего, я определил бы его как ограниченное иными рамками, нежели рамки жесткого подчинения, но при этом несущее в себе и управляемый заряд.

— Не понимаю, — сказал Высик.

— И не надо понимать, — сказал Буравников. — Вам водки, конечно?

— Да… — прошелестел во сне Высик.

Буравников выставил на стойку стакан и достал из-под стойки бутышку. Это был один из тех сортов дешевой водки, у которых горлышко запечатано сургучом. Взяв со стойки острый ножик, Буравников приготовился срезать сургуч.

— Что вы делаете? — Высика охватил смертельный страх.

— Разве вы не видите? — удивился Буравников. — Снимаю печать.

«Не надо!» — хотел крикнуть Высик… и проснулся.

Его грубо трясли за плечо.

— Подъем! Пошли!

Высик покорно встал. Дверь камеры перед ним отворилась, его повели по длинным коридорам, приказав заложить руки за спину. Внешних окон в коридорах не было, и Высик не мог сориентироваться, какое сейчас приблизительно время дня или ночи, сколько он проспал. Шли они, как ему показалось, довольно долго, и наконец он оказался в небольшом, скудно обставленном кабинете для допросов. За столом, на котором лежали папки с делами, сидел человек в генеральской форме и что-то писал.

Он просто кивнул Высику на стул напротив, жестом отпустил конвоиров и продолжал писать, не говоря ни слова.

Высик сидел и ждал.

Пауза длилась и длилась. Потом генерал, не глядя на Высика, пихнул к его краю стола листок бумаги и вытащил папиросы.

— Прочти и распишись, — бросил он. — После этого можешь закурить.

Высик осторожно, двумя пальцами, взял листок и стал читать.

Это было чистосердечное признание, в котором Высик признавал себя диверсантом, саботажником и агентом нескольких разведок враждебный государств.

— Но это… — проговорил Высик.

— Что? — генерал раскурил папиросу, но Высику не предложил.

— Это же неправда.

— Почему ты так уверен, что это неправда? — генерал прищурился.

— Так я же себя знаю. Зачем мне это подписывать? Зачем возводить на себя напраслину?

— Напраслину, говоришь? — Голоса генерал не повысил, но в его речи появились ядовитые интонации. — Ты мне будешь, подонок, толковать о напраслине? Должен знать, что у нас уже имеются все доказательства, когда мы предъявляем обвинение!

— Яэтого не подпишу, — твердо сказал Высик.

— Подумай. Сам знаешь, что явка с повинной и чистосердечное признание являются смягчающими обстоятельствами.

Высик молчал.

— Мне неохота с тобой церемониться, — сказал генерал. — Сейчас отдам тебя в обработку, часа через три подпишешь как миленький. Хотя… — Он искоса взглянул на Высика. — Ты крепкий. Может, и сутки понадобятся. Только все равно в конечном итоге сломаешься и подпишешь. И одно пойми, дурак. Смертный приговор тебе не грозит. Скорей всего, десятку схлопочешь. Уйдешь в лагеря здоровым — глядишь, и выживешь. А если увезут тебя туда без живого места на теле и внутри, то ты через полгода лесоповала сыграешь в ящик, это как пить дать. Вот и подумай, стоит ли твоя жизнь того, чтобы ломать эту комедию.

Генерал положил золотую ручку и пристально посмотрел на Высика:

— Заметь, я с тобой по-хорошему. Пока.

Высик выдержал взгляд генерала и сказал:

— Меня же не из-за этого сюда привезли. Так? Вот и скажите, в чем меня реально обвиняют. — При этом голос его был хриплый и слабый, точно как в привидевшемся ему сне.

— В чем обвиняют? — генерал протянул руку — Дай сюда эту писульку.

Высик протянул ему бумагу, которую так и держал, двумя пальцами за уголок. Генерал положил листок рядом с собой.

— Что ж, поговорим. И от тебя будет зависеть, заставят тебя подписать это признание или нет. Тебе знакома такая фамилия — Хорватов?

— Нет, — ответил Высик.

— А Лампадов?

— Нет.

Генерал пристально наблюдал за реакциями Высика.

— А такие фамилии, как Слипченко и Буравников?

— Да, конечно. Я с ними познакомился не дальше, как позавчера.

— При каких обстоятельствах?

— Два дня назад на моей территории был убит человек, по ряду признаков похожий на ученого. Я предположил, что он мог идти от кого-то в дачном поселке Красный химик и отправился туда в поисках возможных свидетелей.

— Что тебе сказали академики?

— Если самую суть, то они заявили, что, возможно, знают этого человека, но не имеют права сообщить мне его имя. И вообще, что они должны при первой возможности проинформировать кого следует, а я должен забыть и о расследовании, и об убитом.

— И это все?

— Все.

— Если это все, то объясни, с чего тебе вздумалось звонить в Щербаков?

— Но я.. — Высик осекся.

— Запись твоего разговора показать тебе? Это я к тому, чтобы ты не вздумал придумывать чего не было или перевирать какие-нибудь слова.

— Я только хотел сказать, — стал объяснять Высик, — что раз вы знаете содержание разговора, то и без того понятно, зачем я

— Брось! Вагона с кислородом на вашей развязке нет и не было. Что ты знаешь? Кто тебя надоумил сделать этот звонок? Этот? — генерал швырнул Высику фотографию.

— Так это же… — сказал Высик.

— Правильно. Человек, которого ты убил. Якобы застрелил. А на самом деле ты убил его раньше и, пуская в него пулю, пытался скрыть следы. И не было никакого нападения на милицию! Ты сам все устроил, в одиночку. Тихо спустился, связал дежурного, надев ему мешок на голову, потом устроил большой топот и внушил дежурному, что нападавших было трое. Так?

— Совсем не так… — К подобному повороту Высик был совершенно не готов.

Генерал привстал, опираясь на край стола.

— Не ври там, где это бесполезно! Я считал тебя умнее. Но эти идиотские запирательства… Откуда ты мог взять телефон моторного завода? Только обыскав карманы Лампадова и найдя бумажку с его телефоном! И ты же уничтожил его документы, перепугавшись насмерть, когда узнал, кого ты кокнул! Это ты признаешь?

Высик вздохнул.

— Я признаю, что нашел у него бумажку с телефоном города Щербакова и записью под телефонным номером из одного слова: «Кислород». Я признаю, что скрыл от всех эту бумажку. Я признаю, что позвонил, потому что меня сжигало любопытство, и был изумлен, узнав, что попал на директора моторного завода, и на ходу изобретал объяснения, почему я звоню. Я признаю, что потом уничтожил бумажку с этим телефоном. Но я не брал его документов, их забрал кто-то до меня. Нападавших действительно было трое, и никакими хитростями я не внушил бы дежурному, что он слышал не одну пару ног, а три. Я только сейчас узнал, что Лампадов, о котором вы спрашивали, это он, убитый. У меня сразу возникло подозрение, что я стрелял уже в мертвого, что кто-то разыграл спектакль, чтобы свалить на меня труп, и я поделился этими подозрениями со своим непосредственным начальством. Я…

— Не юли! — перебил его генерал. — Начал сознаваться, так сознавайся во всем. Я же тебя все равно дожму.

— Можно один вопрос? — сказал Высик.

— Насчет чистосердечного признания? Поздновато очнулся!

— Нет, другой.

Генерал тяжело посмотрел на Высика, потом сказал, презрительно и нехотя:

— Задавай.

— Если бы я вел какую-то хитрую игру, то зачем мне было представляться директору завода своим настоящим именем? Ясно же, что он это имя запомнит, если я спрашиваю о чем-то важном, чего мне знать не положено, и донесет куда следует. По-моему, одно это доказывает, что я виноват в лишнем любопытстве и больше ни в чем. Я же не скрывался.

— Еще бы ты стал скрываться! — сказал генерал. Он сел, откинулся на спинку стула. — Это еще не все. У нас доказательств против тебя — во! — Он чиркнул ребром ладони по горлу. — И если я цацкаюсь с тобой, это оттого лишь, что время у нас пока есть, а выяснить нам надо многое. Возьми вон ту бумагу, которая придавлена кубиком.

Высик потянулся к бумаге, на которой стоял металлический кубик со сторонами в сантиметр. Приподнимая кубик, чтобы вытянуть из-под него бумагу, он был поражен его тяжестью.

— Вот это да! — сказал он. — Тяжелее свинца. Что это такое?

— Хочешь сказать, никогда такого не видел? — язвительно усмехнулся генерал.

— Никогда.

— Что ж, сделаю вид, будто верю тебе, и скажу, что это — уран. Я многое могу тебе сказать, ты же отсюда уже не выйдешь.

Что бы ни ощущал Высик в тот момент, внешне это никак не проявлялось. Он аккуратно поставил кубик урана на край стола и спросил:

— Можно читать?

— Читай, — кивнул генерал.

Высик пробежал бумагу глазами. Это был анонимный донос на него, сообщавший, что он полностью развалил работу милиции на своем участке, а главное — что своими нелепыми и всегда странно неудачными засадами на банду Кривого попусту отвлекает крупные силы, реально препятствуя поимке и уничтожению этой банды и даже выступая на деле ее сообщником.

— Эк их разобрало! — не выдержал Высик.

— Кого это — «их»? — поинтересовался генерал.

— Да бандитов этих самых. И их сообщников. Видно, здорово я им хвост прищемил, раз они так запаниковали, что состряпали донос, лишь бы убрать меня любой ценой. Боятся они моих засад, боятся по-настоящему. Чувствуют, гады, что недолго им осталось.

— Вот как? — генерал прищурился. — И ты готов ответить?

— Тут — всегда готов. Да вы материалы дела изучите.

— Не волнуйся, изучим. А тебя не смущает, что не местным «органам» на тебя накатали, а прямо наверх?

— Не смущает. — Высик наконец почувствовал под ногами твердую почву. — В районе всем известно, как отчаянно я гоняюсь за этой бандой, и там сразу поняли бы, что это бандитская фальшивка. А может, и автора выследили бы. У бандитов был расчет на то, что наверху, где с конкретной ситуацией незнакомы, по такому серьезному обвинению меня сразу укатают, без разбирательств.

— Так это же еще не все, — сказал генерал. — У нас и показания академиков Слипченко и Буравникова на тебя имеются. Зачитать, что они про тебя написали? — Он положил руку на папку, лежавшую справа от него.

— Зачитайте, — сказал Высик.

Генерал пристально разглядывал Высика, но открывать папку и зачитывать в итоге не стал. Высик понял, что академики не сказали о нем ничего дурного или сомнительного и что в данном случае генерал брал Высика на пушку. Или «на понт», кому как больше нравится.

— Им ты другое заявил, — сказал наконец генерал. — А именно, что это местное начальство мешает тебе банду взять.Я гляжу,вы все там готовы валить вину за неудачи друг на друга. И рады потопить любого, лишь бы самому остаться чистеньким и целеньким. Надо понимать, ненормальная обстановка в районе сложилась, так?

— Янесколько иначе выразился, — ответил Высик. — Я говорил о том, что у нас нет должной оперативности. Пока согласуешь планы, пока подразделение автоматчиков поднимешь, уже, считай, время упущено. Кроме того, банда дерзкая. Я не исключаю, что кто-то может следить за казармой, где размещаются выделенные нам автоматчики, и посылать сигнал, едва увидит, что они движутся на выезд в полной боевой готовности: мол, линяйте, ребята, из того места, где вы находитесь, вас, похоже, засекли и попытаются взять. Тут любая система мгновенного оповещения сгодится, хоть голуби, хоть мигание фонариками, хоть что. Если бы я мог действовать неожиданно и стремительно, я уже уничтожил бы Кривого. Если вы изучали мое личное дело, то знаете, что в Литве я самую неуловимую банду «лесных братьев» накрыл за несколько дней. И это на незнакомой местности, где и от населения не очень-то дождешься помощи!

— А ты, значит, хотел бы кое-где эти инструкции нарушить.

— Хотел бы.

— И ответственность на себя возьмешь за все последствия?

— Возьму.

Генерал ничего не ответил. Достав очередную папиросу, он открыл очередную папку. Высику он так и не предложил закурить.

Высик узнал свою папку с материалами по банде Кривого.

Генерал прочел один лист, другой, потом глянул на Высика так, будто давно забыл о его присутствии и теперь удивился, обнаружив его напротив.

— А ты чего здесь сидишь?.. Охрана! — И коротко бросил вошедшим конвоирам: — Увести!

Высика отвели назад в камеру. Сержант, открывший дверь камеры, сухо сказал:

— Спать нельзя, сидеть нельзя, можно только стоять или ходить.

— А на парашу приседать можно? — поинтересовался Высик.

— Можно, — ответил сержант. — Но очень быстро.

Дверь камеры захлопнулась, и в ней сразу вспыхнул такой яркий свет, что Высик на мгновение ослеп.

Он понял, что ему начали «демонстрацию возможностей». В этом ярком свете ему предстоит провести ближайшие часы. И, конечно, за ним внимательно следят: попытайся он присесть или лечь, его сразу могут взгреть так, что мало не покажется.

И Высик стал вышагивать туда и сюда, из одного угла камеры в другой, наискосок и параллельно стенам, просто считая шаги, чтобы успокоиться. Свет был такой, что, казалось, к нему невозможно привыкнуть: не только яркий, но и неживой, он охватывал со всех сторон так, что теней почти не образовывалось, а там, где возникала небольшая тень, она была чернее черного, и граница между тенью и светом была острее бритвы.

Высик запретил себе думать о чем-нибудь, пытаться анализировать ситуацию, пока не почувствует, что способен размышлять трезво и отстраненно. Он занялся другим. Длина нар — она всегда приблизительно два метра. В длину нар как раз улеглось три средних, не мелких и не размашистых, шага Высика. Получалось, его шаг — около семидесяти сантиметров. Десять тысяч шагов — это приблизительно семь километров. Высик знал, что ровным шагом, не торопясь и не расслабляясь, он проходит пять километров в час. Семь километров — это (Высик заставил себя сосредоточиться и произвел в уме точные вычисления, хотя это и отняло у него немало времени, потому что он несколько раз путался и сбивался — но, в конце-то концов, все его время принадлежало сейчас ему!) ровно час двадцать четыре минуты.

С поправками на все возможные неточности его прикидок, семь километров — полтора часа.

Десять тысяч шагов — полтора часа.

Теперь Высик стал считать в уме шаги. Это и отвлекало, и помогало понять, как течет время в камере.

Иногда он сбивался со счета, но тут же поправлялся.

— …Шесть, семь, восемь, девять — тысяча сто двадцать, - считал он в уме. — Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять — тысяча сто тридцать…

Всего он сделал тридцать тысяч шагов. То есть прошагал около двадцати одного километра, а времени (которое, похоже, и существовать перестало) прошло часа четыре с половиной.

Ноги у него гудели, в голове начинала позванивать блаженная пустота. И, кажется, в течении времени он сколько-то сориентировался. Решив, что с него достаточно, Высик встал у стены, чувствуя ее лопатками, и наконец разрешил себе думать.

Его, в общем-то, берегут, с ним «цацкаются», факт.

Почему?

Да, очень многое против него. И два трупа, один другого опасней, и общение с академиками, и этот треклятый звонок в Щербаков… И кубик урана, явно пропавший на его территории. Кубик, который изо всех сил стараются найти — и очень сильно подозревают, что он может быть у Высика.

Получается, он всем бочкам затычка. При нормальном раскладе такого человека, как Высик, допросили бы с той степенью «убеждения», при которой человек выложит все, что знает… и даже то, чего не знает. А потом расстреляли бы. К нынешнему моменту он сам уже был бы трупом или окровавленным калекой.

Но он жив и здоров. Что же смущает тех, в чьих руках находится его судьба?

Смущает как раз этот ложный донос, усмехнулся про себя Высик. Изучив все материалы дела, увидев, как яростно он преследовал банду, они не могли не прийти к железному выводу, что донос состряпан бандитами или сообщниками бандитов, для которых Высик хуже кости в горле или бельма на глазу.

И они не могли не задаться вопросом: а почему ложный донос запущен именно в тот момент, когда убиты два секретных работника, ученый и контрразведчик, когда исчез уран и когда много чего другого произошло крайне неприятного? Раз на Высика пытаются свалить вину, значит, он не виноват, так выходит? Более того, если для клеветника он самый опасный человек — значит, стоит его поберечь, дать ему разгромить банду. Пусть он поможет разобраться с тем ЧП, которое тряхануло всех до самого верха, пусть найдет виновников этого ЧП, пусть отроет доказательства их виновности. Потом-то, конечно, с ним, с Высиком, можно будет и иначе разобраться, но пока что не имеет смысла выкидывать на свалку человека, способного сыграть на руку генералам, чьи головы, возможно, полетят, если они в кратчайшие сроки не ликвидируют это ЧП и не разберутся в его причинах.

Враг моего врага — мой друг, приблизительно так можно объяснить логику, благодаря которой Высик до сих пор остается жив и невредим.

Выходит, донос обернулся на пользу Высику, заставив пересмотреть уже принятое решение. И, как ни парадоксально, Высик должен быть автору доноса очень благодарен. Можно сказать, хоть памятник ему поставить.

«И поставлю, — мысленно пообещал Высик. — Могильный».

Хорошая получалась схема. Но в ней оставались досадные пробелы. Что-то было еще, работавшее Высику во благо…

Заступничество академиков, их показания в его пользу? Вряд ли. В таких делах слово академиков не имеет никакого веса, генералы с ним считаться не будут, сами решая, как поступить.

Что-то совсем другое… Высику казалось, он вот-вот ухватит это «что-то», догадка была близко, дразняще близко… Но он не ухватывал.

Перед глазами у него все начинало расплываться. Он практически не спал уже третьи сутки, да и эта двадцатикилометровая прогулка по камере… Даже для железного организма Высика это было «немножко чересчур».

Веки начинали слипаться, и Высик незаметно для себя самого переплыл на другой берег реальности, в область сновидений.

Опять он оказался в «рюмочной-закусочной». Буравников открывал запечатанную сургучом бутылку, кукла смотрела на Высика, и

— Не спать! — прогремел голос ниоткуда. — Или в карцер!

Высик вздрогнул и спешно выпрямился. Оказывается, уснув стоя, он уже потихоньку сползал по стене.

Черные блестящие глаза куклы все еще сверкали перед ним.

«Начнем сначала», — подумал Высик.

Кукла.

Да, кукла. Те, кто его арестовывал и проводил у него обыск, явно не знали, что Хорватов возил с собой куклу умершей дочери — свой талисман, свою память. Иначе бы они заинтересовались бы любой куклой, находящейся в кабинете Высика. Но они презрительно отпихнули куклу в сторону, не обратив на нее внимания.

Знай они, что им еще и куклу надо искать, и опознай ее, Высику, возможно, пришлось бы сейчас совсем плохо.

Но как могло быть, что они ничего не знали о кукле, если Хорватов находился под пристальным наблюдением?

Кажется, не самая впечатляющая из загадок, но на ней все замыкается на самом-то деле.

«Кукла умела прятаться», — прошуршало в его утомленном мозгу, который уже начинал давать сбои и воспринимать все в искаженном виде.

Высик усилием воли заставил мозг вернуться к нормальной работе.

Он припомнил свои прежние предположения о вероятном соперничестве между двумя ведомствами.

Представитель ГРУ пытался убрать его тихо, незаметно, как будто пытаясь прикрыть свой собственный прокол.

Представители МГБ арестовали его с размахом и напоказ. Но значит ли это, что у них проколов нет и им бояться нечего?

Стоп! Представитель ГРУ Человек, который побывал у стрелочников, представился им сотрудником «органов», даже документы какие-то мельком показал, стрелочники и разглядеть их не успели… Это, естественно, был не представитель ГРУ, не Лампадов… Стрелочники признали в нем подозрительного типа, которого видели несколько раз возле складов вместе с явными бандитами… Но если они увидят труп — разве они не могут ошибиться?.. Еще и надавить на них чуть-чуть, незаметно, мол, мы уверены, что вы увидите труп человека, который вас навещал, вам надо только подтвердить… Если бы удалось разыграть эту карту…

Додумать эту мысль Высик был не в состоянии. В его мозгу воцарялась полная неразбериха, начинали вперемешку звучать чужие голоса. Яркий свет делался все невыносимей.

Пересиливая себя, Высик опять начал ходить. Теперь он сломался на двенадцати тысячах шагов, сломался окончательно и опять встал у стены.

Еще два раза он начинал задремывать и оседать, и еще два раза ему грозили карцером.

Тогда Высик стал просто считать в уме, стоя у стены. Этот счет помог ему какое-то время продержаться. Он досчитал до четырнадцати с половиной тысяч. Если принять, что на каждое число уходила секунда, то миновало как раз четыре часа — подсчитал Высик.

Получается, он в этой камере, считая со времени, когда вернулся с допроса, около двенадцати часов. Может, и побольше. Как любому человеку, ему трудно было оценить продолжительность тех периодов, когда он не считал, а был погружен в размышления. Бывает так, когда задумаешься: тебе кажется, что прошло пять минут, а прошел целый час. Или наоборот: тебе кажется, что ты больше часа ломал голову над загадкой, а пролетело всего-то несколько минут. По самым скромным подсчетам выходит, что сейчас не меньше одиннадцати вечера. А скорей всего, намного больше.

В любом случае отбой давно миновал. И получается, его решили продержать на ногах всю ночь. Да еще и голодом поморить, потому что все сроки раздачи пищи заключенным давно прошли.

По всему выходит, за него решили взяться как следует, и все его выкладки, все оптимистические предположения — дутые и пустые.

Положим, до утра он кое-как продержится, закалка позволит. А потом?

«Рухнуть и не встать! — зло подумал Высик. — И пусть что хотят делают, хоть до смерти забьют!»

В этот момент дверь отворилась, и вошел сержант — другой, не тот, что приходил прежде.

— А? — встрепенулся Высик.

— Ужин, — сказал сержант, ставя на нары поднос, накрытый салфеткой.

Он снял салфетку с подноса, и Высик увидел изысканно сервированные грибной жульен, куриный бульон и тушенные в мадере почки — все микроскопическими порциями.

Это была одна из самых изощренных пыток, изобретенных системой. Заморенному голодом человеку давали очень вкусную, обычно из лучших ресторанов, еду, но в крохотных количествах. После такой «трапезы» голод, который до нее можно было как-то терпеть, становился невыносим.

Высик этого не знал, но простой здравый смысл подсказал ему, что с ним будет, если он сейчас набросится на эти яства. Отметил он и то, что все они довольно обильно сдобрены чесноком и перцем — то есть, после этого «ужина» и муки жажды стали бы кошмарными.

— Я не хочу ужинать, — сказал он.

— Не хочешь?.. — Сержант уставился на него с изумлением. Похоже, он впервые видел такого заключенного.

— Не хочу, — сказал Высик. — Я лучше так постою. Можешь это унести.

— Потом сам пожалеешь, — сказал сержант.

— Может быть, — согласился Высик. — Но это будет потом. А сейчас действительно есть не хочется.

Сержант несколько секунд обдумывал ситуацию.

— Я должен доложить, — сказал он. И, выходя с подносом, грозно бросил: — Смотри!..

Дверь камеры, закрываясь, грохнула. Высик не шелохнулся.

Прошло совсем немного времени, дверь отворилась вновь, и сержант коротко приказал Высику:

— Пошли.

Сначала Высику показалось, что он прилип к стене и не может от нее оторваться. Его заваливало назад, ноги не слушались. Ему подумалось, что теперь он понимает, что чувствует кукла. Но Высик заставил себя двигаться легко и свободно, пошел так, что никто не догадался бы, какие муки ему доставляет каждый шаг.

Конвоиры повели его по пустым коридорам.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В тот час, когда Высик мерил шагами свою камеру, Роза Хорватова вышла после работы на Литейный и села в трамвай.

Трамвай был набит битком. Роза старалась держаться поближе к выходу, потому что сходить ей надо было через три остановки, но это у нее не очень-то получалось. Она отчаянно уцепилась за поручень… и тут позади нее кто-то рявкнул:

— Ты что, гад, делаешь!

Возникла легкая суматоха, Розу на секунду сдавило еще больше, чей-то локоть впился ей в бок. Потом, когда кто-то, остервенело всех растолкав, выскочил из подчалившего к остановке трамвая, а народ вокруг дружно охнул, тронули за плечо, и тот же голос, но теперь звучащий не грозно, а ласково, сказал:

— Девушка, это не ваш кошелек?

Роза обернулась.

Молодой человек, красивый и статный, протягивал ей ее кошелек.

— Да! — Роза удивилась и обрадовалась. — Мой. Откуда он у вас?

— Какой-то гад чуть у вас его не стянул. Я вовремя заметил и рявкнул на

Люди вокруг наперебой обсуждали происшествие. Кто-то припомнил времена, когда ворам отрубали руки. Все сразу стали обсуждать наказание для воров.

Роза побледнела. В кошельке были ее продуктовые карточки и ключи от дома.

— Спасибо вам! — сказала она.

— Не за что. — Молодой человек улыбнулся. — Выручить такую девушку всегда приятно.

У него это прозвучало не дешевым комплиментом, а стремлением внести в ситуацию нотку юмора.

— Да… — растерянно пробормотала Роза. — Да… Спасибо вам еще раз. А вы на следующей остановке выходите?

— Помогу вам сойти, — отозвался молодой человек. — Товарищи, освободите дорогу! Вы, да, вы, поменяйтесь с девушкой местами, если не выходите! Протискивайтесь, вот так. Держитесь за мной, я буду вашим ледоколом…

Он помог Розе выбраться из трамвая и вышел сам.

— Видите? Все замечательно.

— Вы живете где-то поблизости? — спросила Роза.

— Я?Нет. Я подумал, что стоит вас проводить… Если вы позволите. Знаете, когда с девушкой один раз чуть не случилось несчастье, то хочется ее оберечь — настолько, насколько это в твоих силах.

— Что вы! Это лишнее.

— Может, и лишнее. Но сами вы не против, чтобы я вас проводил?

— Я-то не против. Но…

— Вот и отлично. Значит, все «но» отменяются.

Он пошел рядом с ней, и Роза исподволь его разглядывала. Всем хорош был молодой человек, кроме того… кроме того, чему Роза не могла найти точного определения. Слишком холеный, что ли, тягот жизни не ощущающий? Нет, это слишком приблизительно, это не то… Роза припомнила странного одесского знакомца, бандита и шулера, балагура и нахала, явно — завзятого бабника, который, однако, запал ей в память и не отпускал — иногда она почти наяву видела перед собой его насмешливые глаза и пижонские усики. В одессите за слащавостью проступала мужская сила… а в этом молодом человеке, наоборот, за мужской силой иногда чуть угадывалась слащавость. Но все равно он был приятен. Роза подумала, что она к нему несправедлива. В конце концов, он ее здорово выручил. Просто спас. И естественно, что ему хочется еще немного побыть рядом с ней. Он бы выручил и старушку, и уродину, отняв кошелек у вора, но тут ему повезло еще и с тем, что спасенная им девушка совсем не уродина, наоборот. Она — красавица, осознающая свою красоту. Да, теперь она сравнивает всех мужчин с мимолетным одесским знакомым, заранее зная почему-то, что сравнение будет не в их пользу, и этого молодого человека разглядывает с желанием, чтобы сравнение оказалось не в его пользу, и ее немного бесит, что трудно находить черты и черточки, которые не в его пользу — а она ведь должна быть ему по меньшей мере благодарна, и уж ни в коем случае не стоит злиться и раздражаться.

Когда все эти мысли вихрем пронеслись в голове Розы, она ласково улыбнулась молодому человеку, вложив в улыбку как можно больше теплоты только для того, чтобы наказать саму себя за нехорошие чувства.

Перехватив взглядом эту улыбку, молодой человек просиял — и тут же, споткнувшись, угодил ногой в лужу. Фонтан грязи осквернил его чистые и идеально выглаженные брюки.

— Вот черт! — сказал он. — Какой же я неловкий!

Не откликнуться в такой ситуации Роза не могла.

— Давайте поднимемся ко мне, — предложила она. — Я дам вам щетку, и вы почистите брюки.

— Премного благодарен, — ответил молодой человек. — Теперь вы будете моей спасительницей.

Они поднялись по высоким лестницам, и Роза отперла дверь своей квартиры на третьем этаже.

Войдя в прихожую, молодой человек удивленно присвистнул.

— У вас не коммуналка?

— Не коммуналка. Эту квартиру папа получил еще в начале тридцатых.

— Вы живете с родителями?

— Мама умерла. А папа в командировке.

— Извините… В смысле, я не хотел…

— Ничего. Сейчас я дам вам щетку.

Роза открыла в тумбочке ящик для щеток и выбрала нужную.

— Меня зовут Николаем, — сообщил молодой человек.

— А меня — Розой… В честь Розы Люксембург, — добавила она заученным тоном.

— Почему вы зажались? Насчет вашего имени много каламбурят? Я и сам в одну секунду придумал несколько комплиментов. Я сказал бы, что решаешь, будто вас назвали в честь цветка, и это правильно. Я припомнил бы, что «Роза пахнет розой, / Хоть розой назови ее, хоть нет»… Продолжать?

— Пожалуйста, не надо. — Роза чуть замялась. — Может, хотите чаю?

— Давайте я предложу вам кое-что получше. — Молодой человек вытащил из кармана пиджака кулечек. — Кофе! Настоящий кофе! Раздобыл чудом перед тем, как встретить вас! У вас есть кофемолка?

— Есть.

— Тогда позвольте… Нет-нет, я люблю молоть кофе! Крутишь ручку, а вокруг тебя этот потрясающий запах!

Роза провела его на кухню, вручила кофемолку. Подумала, что бы предложить гостю, готовому поделиться такой бесценной вещью — настоящим кофе. Открыла дверцы серванта. Первое, что бросилось в глаза — бутылка муската «Красный камень», правда, уже початая. Роза вчера увидела ее в магазине — и не смогла удержаться, купила, коря себя за дурость: что она придумывает — хочет понять, что ли, что такого особенного едва знакомый одессит находит в этом вине, или таким образом передает ему тайный привет, налаживает с ним мысленную связь, зовет через огромные пространства?.. На ночь она выпила половину бокальчика этого муската — с тем смешанным ощущением, будто совершает нечто запретное, и невозможно было сказать, чего в нем больше — жгучего стыда или жгучего азарта: и стыд, и азарт жгут настолько сильно, что становятся неразличимы.

И сейчас у нее возникло идиотское чувство, что, угостив гостя этим мускатом, она совершит предательство… Предаст непонятно что и непонятно кого. Стыдясь и злясь, она все-таки протянула руку дальше, мимо «Красного камня», и достала бутылку отцовского «Арарата». Коньяку в бутылке оставалось на треть, отец, уезжая — а было это уже больше года назад — с шутливой торжественностью (или с торжественной шутливостью?) попросил ее беречь этот коньяк, чтобы он выпил его, когда вернется с победой. С какой победой, отец не уточнял.

Получалось, она нарушает завет отца. Но почему-то это смущало ее меньше, чем нарушение незримой, лишь в ее воображении существующей связи, которая протягивалась к тому одесситу через бутылку муската.

— Есть немного хорошего коньяка, — сказала она. — Как вы относитесь к кофе с коньяком?..

А в это же самое время Казбек и Шалый решали, как им быть и что делать дальше. Весть об аресте Высика, дошедшая до них лишь к вечеру, хотя в окрестностях эту новость обсуждали с обеда, сразила их как громом.

— Слышь, Трифоновна, говорят, нашего начальника милиции заарестовали! Тоже, говорят, враг народа оказался, то ли шпиён!..

Казбек и Шалый окаменели.

Первым заговорил Казбек минут через пять:

— Ты не боись! Наш командир, он так просто не сдастся!

— Сволочи! — сказал Шалый.

А потом они стали прикидывать варианты. Раз Высика больше нет, то… уехать? Все бросить? Выглядеть будет так, что они сбежали. Для них самих выглядеть — неважно, что никто об этом не узнает, даже Высик. Между собой они могли произносить ободряющие слова, говорить, что командир и не в таких переделках бывал, но в глубине души ни один из них не сомневался: Высик, почитай, сгинул, как многие и многие до него.

— Ясчитаю, нам надо довести дело до конца, — сказал Казбек. — Что поручил нам командир? Уничтожить банду. Пусть командира нет, но задание-то осталось, и мы не имеем права его провалить. Я тебе скажу, что таких нелюдей я всегда терпеть не мог, даже когда глядел на мир с блатной стороны. У всех должны быть свои понятия и законы, и у нас с тобой они всегда были, а эти… Вот и освободим местную землю от нечисти, чтобы людям легче дышалось. Как именно, еще решим. Можно будет всех перебить, когда до их логова доберемся…

— А можно перебить их прямо во время налета на сберкассу и оставить трупы для милиции, — предложил Шалый. — Но ты прав, об этом подумаем позже. Сперва надо раздобыть побольше данных — о составе банды, ее численности и прочем.

На том и порешили. Выпили за здоровье командира — чтобы ему икнулось, где бы он сейчас ни находился, и чтобы почувствовал их поддержку за спиной. Потом Казбек взялся наколоть хозяйке дров, для разминки и чтобы отвлечься от мрачных мыслей, и вовлек в это дело Шалого. Кололи они с остервенением, до полной темноты, и после этого едва успели перекусить, как явились вчерашние гости и пригласили их с собой.

Путаными тропками Казбека и Шалого провели к окраине городка, и там в конце улицы они зашли в небольшой частный одноэтажный домик с высоким, кое-где покосившимся забором и плотно задернутыми шторами на окнах. Проводники постучали условным стуком: два раза, потом три, потом опять два — и дверь открылась.

Они прошли в комнату, почти все пространство которой занимал богато накрытый стол. Во главе стола сидел здоровенный детина, рыжий и рябой, с затекшим глазом. Увидев гостей, он поднялся.

— Добро пожаловать, гости дорогие! Мы уж, как видите, ради вас постарались! Не обижайтесь, если что не так или чего-то нет!

— Да как тут можно обижаться! — весело отозвался Шалый. — Вот что значит почет и уважение, а? — он ткнул Казбека локтем в бок. — Толковых людей сразу видно.

— Сразу видно, — спокойно согласился Казбек.

Всего в комнате было, кроме Сеньки Кривого, человек шесть, и Казбек с Шалым со всеми познакомились. Их вчерашних гостей — и сегодняшних проводников — звали, как выяснилось, Семен (в сапогах) и Родион (в хороших ботинках). Семена все кликали. Лузгой, а Родиона — Битым.

Шалый и Казбек уселись рядом с Кривым. Одного взгляда им было достаточно, чтобы понять: нет, это ни в коем случае не основное логово, это одно из тех мест, которыми в случае чего можно пожертвовать.

Выпили, закусили. Кривой наклонился совсем близко к Казбеку и Шалому.

— Что-то давненько о вас не было слышно.

— Вынужденный перерыв в работе, — сказал Казбек. — Профессиональный риск, что поделаешь. Зато сейчас, как видишь, дела в полном порядке. — Он широко улыбнулся, демонстрируя обилие золота в своей пасти.

— Вижу, — кивнул Кривой.

— Раз о нас не слышали, значит, у нас все в порядке, — сказал Шалый. — Было бы хуже, если бы слышали. Это значило бы, что мы засыпались.

— Что за дело-то провернули, после которого прячетесь? — полюбопытствовал Кривой, подливая гостям водки.

— Об этом не говорим, — сказал Казбек. — Одно могу сказать: сняли мы достаточно, чтобы о деньгах пока не думать.

— А как же вы вместе-то оказались? Вы же вроде всегда работали по разным статьям?

— Когда обламывается большой куш, то объединишься, — усмехнулся Шалый. — А если совсем интересно, то закорешились мы в штрафбате.

— Повоевали, значит?

— Нас не спрашивали. У нас лагеря подчистую в штрафбат гнали, кроме политических и самых доходяг. И в связи с этим заметь: мы, что называется, кровью искупили свои прошлые грехи, и они нам прощены. А раз мы чистые — то лишь на такие дела пойдем, после которых чистыми и останемся, чтобы никакого подозрения на нас не упало. Вот сейчас мы передохнем — и вернемся вести открытую жизнь. Где были? В отпуске. И никто нас с тем делом не свяжет, поэтому мы о нем и молчим. Ни малейшего слуха не должно быть, что это мы сработали. Ясно? И если вы что предлагаете, все должно быть так исполнено, чтобы комар носу не подточил. Я больше не буду по малинам ховаться и от легавых бегать. И Казбек тоже не будет.

— Дело-то чистое, засыпаться нельзя, — задумчиво сказал Кривой. — Но…

— Да не тяни ты резину, не ходи вокруг да около, спрашивай напрямую: в самом деле мы Казбек с Шалым, или нет? — не выдержал Казбек.

Кривой хмыкнул.

— Да и вы нашу осторожность поймите. Вроде, и ребята подтверждают, и татуировки ваши видели, знаменитые татуировки, которые просто так не заработаешь, и твое, Шалый, обращение с ножом видели — такое обращение, о котором байки ходят — закачаешься… Но обложили нас хуже некуда, и новый начальник здешний — зверь! С него сталось бы нам фраеров подсунуть…

— Начальник же, кажись, того… загремел, — сказал Шалый.

— Туда ему и дорога! И, конечно, если бы вы были его подсадными, то на эту встречу не пришли, слиняли бы… Но…

— Почему обязательно слиняли бы? — буркнул Казбек. — Если бы мы были операми, то нас передали бы под руководство новому начальнику, вот и все!

— Нет, не передали бы! — Кривой широко улыбнулся. — Погоревший начальник своих людей берег, про его стукачей никто, кроме него самого, не знает, здесь это всей округе известно! Штатных-то стукачей мы всех давно раскололи, кое-кого и на перо попробовали, другим для острастки. А из его собственных стукачей ни одного до сих пор определить не можем. Да еще он всех малолегок к рукам прибрал, не хотят они теперь помогать нам с такой охотой, как раньше. Но ничего, теперь все изменится… А вам я верю. Но что Большой Пахан говорит? «Доверяй, но проверяй». Вот

Семен вышел и через секунду вернулся, ведя под руку седого, тощего, морщинистого и сгорбленного человека, еле переставлявшего ноги.

Казбек долго вглядывался, потом вскочил.

— Петрусь! Неужто ты?

— Казбек? — Петрусь, он же Петр Клепиков, некогда лихой уркаган, охочий до девок и шикарных пьянок, прищурился. — Вот не ожидал! Помнишь, как мы с тобой в Мордовии…

— Еще бы не помнить! — отозвался Казбек. — По пять рублей за флакон «Шипра» — это же охренеть можно, какие цены ломили! В те времена в других лагерях водку на зону доставляли по пять рублей за бутыль!..

— Верно, верно. — Петрусь закивал, расплываясь в беззубой улыбке.

— Да что с тобой стало, Петрусь? — не выдержал Шалый. — Ты ведь лет на десять нас старше, не больше…

— Шалый? — Петрусь вглядывался, явно обрадованный. — Ну, ты-то молодцом! Каким и был, когда большая игра у тебя шла, на хате у Галки, в Краснодаре…

— В Ростове-на-Дону это было, — поправил его Шалый.

— Точно, в Ростове-на-Дону! Видишь, память уже подводит… Как ты тогда — карту направо, карту налево, а на кону — бумажек куча и бриллиантовый браслет…

— Угу, — кивнул Шалый. — Бриллианты узором в виде лилий были вправлены. Я потом этот браслет Маруське Шлемовой за ночь ненасытной любви подарил. Маруську Шлемову помнишь? Ну, которая волосы свои роскошные в толстенную золотую косу заплетала, девочку-гимназистку из себя строила!

— Помню, помню, — зашамкал Петрусь. — Вот краля была! Не знаешь, что с ней стало?

— Спилась, — сказал Шалый. — Так быстро спилась, что просто удивительно. За три года в вонючую побирушку превратилась… Да тебя-то что поломало, Петрусь?

— Ты вопросов не задавай, — сказал Казбек. — Петрусь, давай к нам. Выпьем, прежнее вспомним…

— Нет, братцы, я сидеть и пить не могу, — затряс головой Петрусь. — Я теперь не тот. Вот, спасибо, добрые люди приютили, обогрели… А я…Я того,значит…

Кривой кивнул Лузге, и тот увел начавшего заговариваться Петруся.

— Морфий его сломал, — сказал Кривой. — В войну на морфий подсел. Мы уж морфий для него достаем из уважения к его былым заслугам. Недолго ему осталось. Со дня на день копыта откинет. А сейчас он свою дозу получит и отрубится… В общем, убедился я…

— Рад слышать, — ехидно обронил Шалый.

— Я же говорил, не обижайтесь. Дела у нас такие… Что ж, теперь можно и о главном потолковать.

— Потолкуем, — сказал Казбек.

— Наметил я сберкассу в соседнем районе. Теперь-то, пока опять у нас власть меняется, можно было бы и в нашем районе тряхануть, но соседний район побогаче, и сберкасса там покруче. Через нее проходит зарплата крупнейшему инструментальному заводу в Подмосковье. Понимаете, чем это пахнет? Деньги там окажутся через неделю, потом инкассаторы начнут их развозить. Инкассаторы там опытные, хорошо вооруженные… Да не в этом дело. Сберкассу надо брать с ночи, когда вся сумма еще в ней… Что думаешь?

— Охрана? — осведомился Казбек.

— Охрана, конечно, солидная. И сигнализация имеется, подмога почти сразу прикатит. Времени у нас может быть меньше десяти минут, вот в чем загвоздка. Сумеешь ты за семь-восемь минут после того, как сработает сигнализация, открыть сейф?

— Я-то любой сейф ржавой железкой за пять минут открою, — сказал Казбек. — И сигнализация меня не волнует, любую отключить можно. Надо только знать, какого она типа, где проводки проходят… Вопрос не в этом, а в путях отхода. Если не подготовить надежный и быстрый отход, то и ввязываться не стоит.

— Первый вопрос в том, чтобы быстро и бесшумно ликвидировать охрану сберкассы, — сказал Шалый. — Если втянуться в перестрелку, то пиши пропало, только драпать.

— Вот это все и надо продумать, — сказал Кривой. — И я понимаю, тут нашего опыта и умения не хватит. Нужны такие волки, как вы.

— Никакой волк выше головы не прыгнет, — сказал Казбек. — А недели подготовки на такой налет — мало.

— Так следующий завоз денег только через месяц.

— Вот неделя с месяцем — это самое оно.

— Думаешь? — недоверчиво спросил Кривой.

— Япока ничего не думаю, — жестко сказал Казбек. — Я исхожу из знаний и опыта. Чтобы начать думать, мне надо съездить в этот город. Пройтись, в сберкассу зайти, поглядеть, как она охраняется. Может, вклад открыть или облигации купить. Осмотреть все переулки и сквозные подворотни вокруг сберкассы… Много чего надо сделать. Вот когда я все это проделаю, то и думать начну. Может, я сразу увижу, что риск слишком велик, и откажусь. Не знаю, как Шалый, а я на рожон не попру.

— Я уже сказал, что тоже не попру, — заметил Шалый. — Мы же с тобой теперь вместе. Куда один, туда и другой.

— И сколько вам надо будет времени?

— Два-три дня, — сказал Казбек. — Да, давай возьмем три дня, для верности. И еще мне будут нужны подробные карты местности. Пусть завтра вечером их кто-нибудь поднесет.

— Карты есть, — сказал Кривой. — Прямо сейчас и дадим.

— Очень хорошо. Вот и давай увидимся через два дня на третий. Основное мне будет ясно. Если все нормально, начнем дорабатывать детали. В таком деле, сам понимаешь, мелочей не бывает. А если нет — то как хотите, так и действуйте. Без нас.

— И никак не получится через неделю?..

— Я не сказал, что не получится. Вот изучу обстановку — и, может, пойму, что кассу можно бомбить и через неделю. Тянуть не будем. Я лишь о том толкую, что обычно нужно не меньше месяца. Здесь торопыги либо в камере окажутся, либо, пуще, с пулей в башке. Тебе этого хочется?

— Нет, разумеется.

— И нам не хочется. Вот и смотри. Если тебе кажется, что я не то предлагаю, разойдемся друзьями, и дело с концом.

— Зачем расходиться? Мы же понимаем: если вы что говорите, то правда за вами… Выпьем? Вы, вон, колбасу берите, такую, небось, только в обкомах сейчас жрут. И масло настоящее, сливочное… Митяй, масло поближе к гостям передай, какая сука его на тот конец стола втихую передвинула?

Казбек и Шалый обменялись взглядами.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Садись! — сказал Высику генерал. — Да садись, садись же, устал, небось, до смерти!.. Тут хлопцы погорячились. Не поняли, что не надо теребить, вот и взяли тебя в такую же обработку, как всех. Ко мне прибегают: товарищ генерал, ваш заключенный от ужина отказывается! Я прямо за голову схватился, какой-такой ужин, во втором часу ночи, почему тебе спать не дают, на ногах держат? А потом, думаю, оно и к лучшему. Раз не спишь, мы с тобой сейчас во всем

— Да, конечно, — сказал Высик, опустившись на стул.

Весь спектакль был ему предельно ясен, и генерал, конечно, знал, что Высик понимает: не было никакой «случайной накладки». Но продолжал изображать дружелюбие.

— Чего тебе хочется?

— Чаю, — сказал Высик. — Крепкого чаю. И папиросу.

Высик был так измотан, что чувствовал себя полуавтоматом.

Он дошел до предела, за которым начинается состояние, когда человек не в силах сопротивляться допросам и машинально отвечает правду. Но внешне по Высику сказать этого было нельзя. Он держался, собрав всю свою волю в кулак.

Генерал повернулся к конвойным:

— Слышали? Живо, чаю ему, покрепче, и потом оставить нас одних! — И пододвинул Высику коробку папирос: — Кури!

Высик взял папиросу, но закуривать пока не стал. Курить хотелось до жути, до одурения, но в горле пересохло настолько, что ему было понятно: первая затяжка сейчас удовольствия не доставит, лишь обдерет горло и откликнется во рту едкой горечью. Он закурил только после того, как сделал три-четыре глотка крепкого чая, который ему принесли, и не с колотым сахаром, а с рафинадом, с настоящим рафинадом. Высик положил аж пять кусочков на стакан, так что черный и ядреный как деготь чай сделался одновременно и очень терпким, и очень сладким.

От горячего сладкого чая и первой почти за сутки затяжки Высик поплыл почище, чем от стакана водки. На миг ему почудилось, что сейчас у него закроются глаза, и он свалится со стула. Пришлось опять усилием воли брать себя в руки.

— Не надумал рассказать мне что-нибудь еще? — спросил его генерал.

— Вроде нет, — ответил Высик.

— Что ж, давай снова разбираться по порядку. — Генерал открыл одну из папок, лежавших на столе. — Вот, эпизод двадцать третьего марта, когда ты письменно обратился в вышестоящие органы, чтобы суммы на материальное поощрение добровольных помощников милиции доверили тебе лично в руки, и ты сам решал бы, как их распределять. Прикарманить казенные деньги решил?

— Нет, — ответил Высик. — Там же все сказано, в моем заявлении. Погиб наш… гм… добровольный помощник, Елизаров Василий Юрьевич, опознавший двух бандитов в ресторане. Бандиты, видно, как-то выделили его среди других посетителей, потому что когда он пошел позвонить, — а телефон расположен в закутке за гардеробом — они встали и двинулись за ним. Потом Елизарова нашли зарезанным. По всей видимости, его обхватили сзади, зажав рот, — и ножом по горлу. До этого Елизаров, знавший нескольких членов банды в лицо и согласившийся нам помогать, уже три дня бродил вечерами по злачным местам, чтобы отзвонить мне, как только кого-нибудь увидит Телефонная трубка так и была снята, болталась у пола, когда его нашли. Естественно, в лицо ту пару запомнили и официантки, и некоторые посетители, но что толку, если в людных местах они больше не появятся?

— По-твоему, это была не просто неосторожность Елизарова?

Высик покачал головой.

— Все может быть, но очень смахивало и на то, что бандиты заранее знали… Я и указал в заявлении, что получается слишком много осведомленного народу. По-моему можно насчитать человек десять, через которых проходила бумага на выплаты Елизарову. И какая-нибудь девчонка из бухгалтерии могла — ляпнуть подруге, без всякого злого умысла: «Представляешь, Елизаров-то с нашей улицы — всегда таким тихим казался, а оказывается, того… стучит». И пошло-поехало.Я ипредложил ввести новую систему: я получаю всю сумму на руки и, если что, могу отчитаться за израсходованные деньги, потому что расписки-то сам брать буду — но только перед начальством района. А расписки буду хранить так, что посторонний глаз их вовеки не увидит, и никто их не найдет.

— Это же не по правилам, — усмехнулся генерал.

— Зато эффективно и надежно, — сказал Высик. — Если не прикрывать наших информаторов, то работать с народом труднее будет.

— Кто вербовал Елизарова?

— Я.

— На чем ты его подцепил?

— Он, гаденыш, с документами химичил. Фанерные гробы у него проходили по цене сосновых, а сосновые — по цене дубовых. И вообще, в своем похоронном бюро много всякого творил.

— Так это же уголовное дело!

— Верно.

Генерал перелистывал бумаги.

— Но уголовного дела на Елизарова у тебя нет.

— И не может быть, — ответил Высик. — Я не стал его заводить. Даже вшивенького акта составлять не стал. Мне достаточно было, что Елизаров знает: я его в любой момент прищучу, потому что держу за шкирку.

— Подытожим. — Генерал широко улыбался. — Ты злостно нарушил правила работы с информаторами, пытаясь получить казенные деньги в бесконтрольное пользование. Больше того, ты, оказывается, сам совершил уголовное преступление, укрыв от уголовной ответственности человека, виновного в приписках и хищениях. В этом ты признаешься?

— Признаюсь, — сказал Высик. — Почему не признаться? Что есть, то есть. Но, прошу заметить, если бы моя система работы с информаторами…

— Хватит! — резко перебил его генерал. — Перейдем к эпизоду двадцать седьмого марта. У тебя в камере предварительного заключения…

Высику пришлось давать объяснения и по этому эпизоду и признавать свою вину в нарушениях закона. Так они разбирали деятельность Высика буквально день за днем, генерал цеплялся к любой мелочи. Сначала Высик недоумевал, зачем генералу вникать в такую ерунду, буквально по крохам копя на него, на Высика, обвинительный материал, вместо того, чтобы сразу вышибить признание в шпионской деятельности и других смертных грехах и сделать красивое могучее дело. Но потом он начал догадываться, куда генерал клонит.

Наконец генерал откинулся на спинку стула и посмотрел на Высика, улыбаясь еще шире.

— Ты не начальник милиции, ты сам бандит и прохвост! Тебя же самого сажать надо, голубчик! Хоть это ты понимаешь?

— Понимаю, — сказал Высик. — Но вы ведь знаете, какой народ бывает, с ним иначе нельзя. Пока по рогам не вломишь, не поймут, что имеют дело с властью, не с кем-нибудь.

— Ты это брось! — сказал генерал. — Ты теперь не по немецким тылам шастаешь и не «лесных братьев» бьешь, ты родной народ блюсти поставлен! — Однако настоящей суровости в этом выговоре не чувствовалось. — Но есть в тебе и хорошие свойства. Во-первых, к врагам беспощаден. Во-вторых, трезво мыслишь. И в-третьих, самое главное, искренний и открытый ты со своими, никаких грехов не скрываешь, хотя и знаешь, что могут тебя упечь. Да ты бери еще папиросы, бери… Теперь я готов тебе поверить, что на утреннем допросе ты мне говорил правду и к смерти Лампадова непричастен, и что его документы, а заодно и уран Хорватова и впрямь в руках у бандитов. Но это доверие отпускается тебе в кредит, и ты еще должен его оправдать.

— Что я должен

— Да взять эту банду, и как можно скорее! И никого к вещдокам не подпускать, пока мы не приедем! И еще…

— Да? — спросил Высик, когда генерал выдержал паузу.

— Яскажу тебе то, чего ты ни в коем случае не должен знать. Скажу тебе, в чем твое счастье. Лампадов, которого ты убил… или якобы убил… или убил дважды… — Генерал держал паузы, взвешивая каждое слово. — Оказался подлым предателем. На этот счет получены все достоверные доказательства.

Генерал пристально поглядел на Высика.

— Ты не удивлен?

— Нет, — сказал Высик. — Теперь для меня все становится на места.

— В смысле…

— Мне почти сразу пришло в голову, что Лампадов этот очень похож на того человека, который навещал стрелочников, наводил справки о составах в бандитских целях… Стрелочники сказали, что этот человек представился им проверяющим сотрудником «органов», даже документы какие-то показал. И по внешнему описанию он подходит. То, что приходил к ним бандитский разведчик, вынюхивающий, как лучше всего грабануть ценный состав, это установленный факт. Возникла мыслишка вызвать стрелочников для опознания трупа, но труп очень быстро увезли, а я не стал заострять на этом общее внимание, потому что мог ошибаться, да и мало ли что. Впрочем, и прямой связи я не видел…

— А теперь видишь?

— А теперь вижу. Думаю, если стрелочников пригласить на опознание, они труп опознают.

— Опознают ли? — генерал усмехался.

— Спорить готов, — сказал Высик. — Единственно что стрелочников надо доставить в Москву и обратно тихо, чтобы не пошел слух, будто их возили по милицейским — делам. Они боятся бандитской мести.

— Ну и не будем их трогать, — сказал генерал. — Если ты так уверен, твоего слова пока достаточно. Но… — Генерал листал бумаги. — Бандитский разведчик появился у стрелочников почти две недели назад…

— Выходит, Лампадов ошивался в нашем районе уже две недели, — твердо сказал Высик.

— Выходит, так, — задумчиво процедил генерал.

Высик отлично понимал, о чем он думает.

Конечно, генерал твердо знал, что две недели назад Лампадова в районе не было. Лампадов, по всему, шел по следам Хорватова, а Хорватов появился в районе за сутки до своей смерти, и Лампадов мог там появиться никак не раньше этого времени, а то и позже. Но свидетельства, что Лампадов уже две недели болтался в подмосковном районе, а не мотался по стране вслед за своим подопечным, бросали всем, виноватым в больших проколах, великолепный спасательный круг. И главное, не похоже, что Высик бросает этот круг сознательно, что он расшифровал всю игру и хитрит, чтобы спастись самому. При всей своей сообразительности Высик в данном случае пришел к ложным выводам, опираясь на случайное совпадение обстоятельств, в этом генерал был убежден. Что ж, поддержим его в этом заблуждении, нам это очень выгодно. А стрелочники… они, конечно, опознают. У них от одного вида высоких эмгебешных погон и рядов трупов в морге в голове так помутится, что они охотно засвидетельствуют, что труп бабушки — это труп дедушки… Лучше, конечно, не рисковать, затевая опознание, мало ли что, но, если припрет, устроить правильное опознание всегда сумеем… Что ж, все к лучшему, все просто превосходно.

— И что, по-твоему, произошло? — спросил генерал.

— По-моему, Лампадов связался с бандитами, чтобы использовать их в своих целях. А получилось так, что это они использовали его в своих целях и потом шлепнули, либо поссорившись, либо когда он сделался им не нужен, либо когда он попросил их сделать такое, чего даже они испугались. Мне кажется, убили его случайно. Хотели стукнуть по голове, чтобы лишить сознания — и перестарались. И тогда разыграли эту комедию с налетом на милицию. Глупую комедию, но для них все произошло слишком неожиданно, да и в соображение они взяли, что труп крупного особиста лучше не прятать в болотах, а выставить напоказ. Если труп в районе исчезнет, весь район так перетрясут, что и бандитам плохо придется. А если труп на виду, никто район не будет просеивать через мелкое сито.

— Да, — сказал генерал. — Похоже, ты прав. Как бы то ни было, его смерть предотвратила еще большее предательство. Но есть вариант, что плодами его предательства могут воспользоваться те, кто тебе подсунул его труп. Вот и получается, что надо истребить всех, с кем у него мог быть контакт в последние дни перед смертью. Судя по твоему личному делу, ты с этим справишься. Ты умеешь действовать по ситуации, а не по бумажным правилам. Но смотри, если мы в тебе ошиблись!

Часть белых пятен для Высика заполнилась. Именно часть, кое-что оставалось неясным, и вопросы без ответа продолжали существовать. Но это были вопросы, которые не следовало задавать генералу. Скорее всего, генерал знает на них ответ, но вместо того чтобы дать этот ответ Высику, просто его уничтожит. Поэтому Высик сказал без рассусоливаний:

— Вы во мне не ошиблись.

— Об истинных причинах необходимости немедленного уничтожения банды никто не должен знать! — предупредил генерал.

— Это понятно.

— Мы будем держать все под контролем, но действовать будешь сам. Нам лишняя огласка не требуется. У тебя есть план действий, как все сделать быстро и качественно?

— Кое-какие соображения имеются. Планом их назвать нельзя, но…

— Твое дело! — перебил генерал. — Да, и еще… Какое у тебя мнение о наших академиках?

— Очень славные мужики.

— Славные, вот как? И ничего больше?

— Чего ж еще? Шашлыком угостили, за жизнь поболтали…

— Довольно откровенно поболтали?

— Понятное дело, откровенно. Раз уж мы говорили об этом убитом, то, выходит, они мне доверяли.

— И не было ничего такого в их высказываниях… В их разговоре каком-нибудь между собой…

— Ничего не было! Мы и за здоровье товарища Сталина выпили.

— Да я не о том! — поморщился генерал. — Не мелькало ли чего-нибудь этакого, хоть намеком, что не очень им охота работать над поставленными задачами?

Высик подумал, прежде чем ответить — или сделал вид, что подумал.

— Нет, ничего такого.

Генерал вздохнул.

— И не жаловались, что ученым их масштаба скучно заниматься нынешними проблемами, что творческого размаха не дают?

— Ну, уж со мной или при мне они в любом случае обсуждать такого не стали бы.

— Тоже верно… Ладно! Сейчас подадут машину, вернут тебя, откуда взяли.

— А можно в наш райцентр? Это и ближе будет, и… и все равно мне сразу надо доложиться начальству, что я на свободе и возвращаюсь к своим обязанностям.

— В райцентр так в райцентр. Сам шоферу скажешь. Еще вопросы есть?

— Мне бы копию доноса на меня. Понимаете же, истинную причину ареста я объяснять не имею права, а тут будет на что сослаться…

— Об

«Это» оказалось бумагой, полностью оправдывающей Высика от предъявленных обвинений, сохраняющей за ним прежние должность и звание и наделяющей его расширенными полномочиями в связи с необходимостью скорейшего уничтожения опасной уголовной банды. На бумаге стояла подпись: «Кандагаров».

Высик встал. О Кандагарове, одном из замов Абакумова, ходили легенды. По большей части — жуткие.

— Так вы и есть Кандагаров? — спросил он.

— Нет, — ответил генерал.

Но Высик ему не поверил.

Фотографий Кандагарова в газетах не появлялось. В отличие от многих, он предпочитал держаться в тени.

И, по всей видимости, он был прозорливей многих. Когда после 1953 года расстреляли Абакумова и его приближенных, Кандагарова в списках арестованных и судимых не было. По слухам, ему так повезло потому, что он в свое время не только спас от расстрела Серова, который при Хрущеве стал на какое-то время главой КГБ, но и вообще неплохо поработал «на перспективу». В отличие от многих, он великолепно помнил, что и «величайший гений» смертен, что «величайшему гению» под семьдесят, и, главное, что жизнь после него будет продолжаться, и что всякая новая метла будет мести по-новому, и поставил себя так, чтобы при всех режимах оставаться прутиком в метле, а не выметаемым мусором… Главное, что Высик понял: раз была заранее заготовлена бумага, снимающая с него все обвинения и наделяющая его особыми полномочиями, то была заранее заготовлена и другая бумага, приговаривающая Высика — и от результата этого ночного разговора зависело, какую бумагу достанет генерал. Высик все это время шел даже не по канату, а по тончайшей ниточке.

Разумеется, Высик, отлично понимавший, насколько эта ниточка была тонка, так никогда и не узнал, почему она все-таки не оборвалась. Хотя, как увидим попозже, в своих догадках он довольно близко подошел к истине…

За то время, пока Высик сидел в своей камере, Кандагаров встретился с генералом из руководства ГРУ, которого отлично знал. Они на пару отвечали за взаимное понимание ГРУ и МГБ, за согласованность действий этих служб. Разговор получился долгим и туманным, больше построенным на намеках, чем на прямых утверждениях и откровениях. Но одно Кандагаров уяснил четко: его коллега совсем не считает майора Лампадова предателем. Он готов стоять на том, что Лампадов выполнял важное задание… Больше он сказать не имеет права, но Кандагаров может убедиться в этом, обратившись к Самому через головы Берии и Абакумова. Вход к Самому Кандагарову открыт, так?..

В свою очередь, коллега из ГРУ предъявил Кандагарову претензии, что тот слишком опекает академика Буравникова, которому отведена, по замыслу большой игры, совсем другая роль. Роль одной из жертв, ведь не надо забывать о том, что Буравников сидел, да и не скрывал никогда свои очень сомнительные взгляды… Тут уж Кандагаров тонко улыбнулся — и порекомендовал коллеге обратиться непосредственно к Самому…

— Но что сделал Буравников? — удивился ГРУшник. — Да, его опыты по переработке кислорода органическими соединениями были очень интересны, и несколько хороших технических решений для атомного проекта благодаря им удалось найти, но… Все-таки, не тот уровень нужно, а?

Кандагаров опять улыбнулся. Он не мог сказать, что Буравников нужен совсем для другого, что, как стало известно, он провел несколько перспективных исследований на тему, в которой Сам сейчас заинтересован даже побольше, чем в атомной бомбе, что один список литературы, которую Буравников поручил своим аспирантам подготовить для него, уже показателен, и что Сам приказал Кандагарову обеспечить, лично и секретно (не посвящая в это ни Берию, ни Абакумова, Кандагаров только перед Самим должен был отчитываться), заинтересованность Буравникова в дальнейших экспериментах, при этом ни в коем случае на Буравникова не давя, чтобы не поломать ненароком ценную игрушку.

— А ты подумай, — сказал Кандагаров, — почему Буравникову спецсвязь проводят?

— И?.. — его коллега нахмурился.

— И это значит, что нам лучше держать обиду друг на друга. Пусть Хозяин видит, что мы на ножах и договориться между собой не можем. Так мы убережемся от того, чтобы соваться в области взаимного интереса…

— И головы на плечах сохраним?

— Да. Не тот случай, чтобы мы слишком хорошо понимали друг друга. Хозяин — может воспринять это как оскорбление.

— Нужен будет размен мелких фигур…

— Обязательно. Ты хороших людей потерял. Я готов скинуть тебе одного, в Ленинграде. Его смерть подчеркнет, что между нашими ведомствами исчезло взаимопонимание. Хозяин будет доволен.

— А потом?

— А потом… Сидит у меня сейчас интересный человечек. Я его расстрелять в — ночь думал, но сейчас, пожалуй, пощажу. На нем так все линии сходятся и так все узлы завязываются, что в случае чего он всегда станет нашим стрелочником, а мертвый он нам сделается бесполезен. Промахи и неудачи можно только на живых списывать…

— Это да. Но надо ж, чтоб этот человечек повел себя как надо.

— Яего еще раз прощупаю. И если пойму, что он не готов вести себя как надо, то… будем другого искать. Ладно, это мои проблемы.

Вот так они и расстались. Кое о чем, разумеется, генералы друг другу не поведали. ГРУшник ни словом не обмолвился о кукле Хорватова и о том, какая роль этой кукле отводилась. А Кандагаров не стал упоминать о странном сумасшедшем, попавшем в поле его зрения.

И вот так судьба Высика была решена.

Генерал вызвал охрану, отдал распоряжения, и скоро Высик, которому вернули ремень, ключи, пистолет, служебное удостоверение и прочее, вышел к ждавшей его машине.

Свежий воздух подействовал на него как ушат холодной воды на пьяного. С одной стороны, в голове прояснилось, с другой — еще больше захотелось спать.

Когда машина отъезжала, на часах Высика, тоже ему возвращенных, было пятнадцать минут шестого утра. Высик поспешил завести часы, чтобы они не остановились, а потом — сказал шоферу:

— В райцентре, у здания управления… там меня высадить.

И провалился в крепкий, без сновидений сон.

Приехали они около половины седьмого. Шофер, увидев, как Высик крепко спит, хотел встряхнуть его покрепче, чтобы разбудить, но тот сам мгновенно проснулся и вскочил.

Выбравшись из автомобиля, Высик кивком поблагодарил шофера и, вытащив возвращенные ему «Беломор» и спички, закурил. Он курил и созерцал здание, в которое ему предстояло сейчас войти, курил, наслаждаясь свободой и до сих пор не веря в эту свободу.

Дежурный у входа изумленно и чуть ли не с ужасом на него таращился. Разумеется, он уже знал, не мог не знать, что Высик «ушел туда, откуда нет возврата»,

Высик подмигнул ему, продолжая курить и не заходя вовнутрь.

Он увидел, как дежурный говорит что-то кому-то внутри здания.

Буквально через минуту во всех окнах, в которых в этот ранний час горел свет, появились лица и прильнули к стеклам.

Это зрелище доставило Высику несказанное удовольствие.

Еще через минуту в дверях появился сам полковник.

— Почему не заходишь? — крикнул он.

— Надышаться не могу! — крикнул в ответ Высик. — Мне такую проверку устроили!

Бросив окурок наконец, он пошел к оперу.

Опер повел Высика за собой, в свой кабинет. В кабинете бумаги лежали грудами и накурено было, хоть топор вешай — похоже, опер работал всю ночь. Возможно, взвешивал и проверял — придет ли и его очередь после ареста Высика.

Опер присел за стол, потер покрасневшие от недосыпа глаза.

— Рассказывай.

— Все из-за этой гадости! — Высик вручил оперу копию доноса.

Опер прочел донос, его лицо скривилось.

— Вот гады!.. — сказал он. — И как же ты выкрутился?

— Проверили все мои дела, два раза допросили — и согласились со мной, что навет ложный, что этот донос состряпали сами бандиты. Дали в итоге оправдательную бумагу…

Высик передал оперу бумагу.

Опер прочел бумагу и глубоко вздохнул.

— Повезло, — сказал он.

Не очень было понятно, кого он имел в виду, — себя или Высика. Осуди Высика — и было пять к одному, что опер загремит вслед за ним: за недосмотр, недогляд, потакание врагу, и т. д. и т. п. Свои правила игры. Если бы он сам разоблачил Высика — другое дело. Но когда разоблачение приходит сверху…

— Поймаю того гада, который донос строчил — в глотку ему эту дрянь запихаю перед тем, как убью! — сказал Высик.

Опер кивнул.

— Его не просто убить надо, а через мясорубку пропустить… А я на твое место уже назначил временно исполняющего обязанности…

— Кого? — поинтересовался Высик.

— Берестова. Как он ни брыкался…

— Берестов — толковый мужик, — одобрил Высик. — Хороший выбор. Я сам оставил бы его своим заместителем.

— Оставляй. А будет на гражданку продолжать проситься, моим гневом пригрози… — Теперь опер улыбался, и видеть улыбку на его всегда строгом лице было очень необычно. — Надо позвонить ему, предупредить, чтобы он при виде тебя в обморок не грохнулся. — Опер снял трубку с телефона, набрал номер. — Берестов? Молодец, что на месте. Недолго ты начальником побыл. Да. Прежний начальник возвращается, сняли с него все обвинения. Через полчаса будет. Но ты не очень радуйся, он тебя своим замом оставляет. Что? Смотри, Берестов, доиграешься, партбилет положишь. Раз сказано тебе: «надо!» — значит, надо. Вот так. — Положив трубку, опер с минуту глядел на Высика, потом сказал ни с того ни с сего: — Кстати, у тебя самого с партвзносами какая-то неразбериха. Неплачены они, что ли. Мне еще два дня назад пожаловались, да я забывал тебе сказать… Ты уж разберись.

— Обязательно разберусь, — заверил Высик.

— Тебя подбросят на моей машине. Сейчас шоферу скажу. — Опер еще раз изучил бумагу, подписанную Кандагаровым. — Надо же, какие люди решали твою судьбу! И что теперь?

— Теперь — банду уничтожать надо. Если буквально в течение недели с ней не будет покончено, меня опять призовут к ответу. И велено, когда разгромим банду, ничего не трогать до приезда экспертов, не ворошить никаких улик. Они сами попытаются определить, кто написал этот донос.

— Ну-ну! — Опер покачал головой, вызвал шофера и приказал ему отвезти Высика.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Молодец, хорошо эти сутки справлялся, — похвалил Высик Берестова. — И порядок навел, я гляжу.

— Да так… — Берестов застенчиво улыбнулся. — Прибрался немного.

Высика встречали и поздравляли все — и Илья, и дежурные милиционеры, и Берестов, разумеется. Высик кратко сообщил им о доносе и о том, что из-за этого доноса его сутки допрашивали.

Ярости его подчиненных не было предела, а Высик заключил:

— Теперь, сами понимаете, уничтожить банду Сеньки Кривого — это для нас дело чести. Когда бандиты доходят до такой наглости, что доносы на милицию строчат, их надо бить и бить, пока в землю не вобьем.

Высик, сидя на стуле, сладко потянулся и сказал Берестову:

— У меня к тебе особый разговор будет.

— О том, почему я должен работать в милиции? — спросил тот.

— Да нет, совсем не об этом. В милиции ты так и так работать будешь. Разговор на более серьезную тему. Но это — попозже, к вечеру. А пока соснуть мне надо. Возьмешь на себя текущие дела? Если что, Илюшка поможет, подскажет…

— Он уже помогал, — сказал Берестов.

— Вот и отлично! Справитесь без меня еще денек?

— Разумеется, справимся.

Берестов вышел, тихо прикрыв за собой дверь, а Высик, вытащив из ящика подушку и одеяло, устроился на диванчике.

Но перед этим он подошел и поглядел на куклу, которую Берестов, прибравшийся в его кабинете, аккуратно усадил в углу, на полочке за печкой.

— А может, это ты меня спасла? — проговорил Высик. — Нашептала генералам все что нужно? Эх, знали бы они…

Кукла не ответила, и Высик улегся на свой диванчик.

Спал он долго и под конец начал видеть сны. В них вторгался яркий отвратительный свет, столько часов преследовавший его в камере. В сновидениях свет сделался еще ярче, еще ослепительнее, еще отвратительнее. Его вспышка, стиравшая все вокруг как ластиком с листа бумаги, настигала Высика в тот момент, когда он стоял в «рюмочной-закусочной», и Буравников снимал сургучную печать с бутылки. Кукла таращилась, врывался этот свет, в нем таяли и стены, и Буравников, и кукла, и стойка, и стакан на ней. Высик беззвучно открывал рот, пытаясь что-то крикнуть Буравникову, и понимал, что уже не крикнет, не успеет, потому что рот его тоже начинал исчезать, Высик его не чувствовал, не чувствовал ни языка, ни гортани, ни голосовых связок, как не чувствовал уже своих рук и ног, в последний момент замечая, что и они исчезли, что остаток его тела каким-то чудом висит в воздухе, а сейчас и он исчезнет, исчезнет совсем, и не будет даже тени, отпечатанной на стене…

Тут возвращалась блаженная тьма, а потом этот короткий сон повторялся вновь и вновь.

В пятый или шестой раз исчезнув в лавине света, Высик проснулся.

За окном уже были сумерки, и это был первый день синих и ясных, совсем весенних сумерек. Или Высику так казалось…

По-настоящему хотелось есть. После стакана чая у генерала Высик, когда приехал к себе и подчиненные радостно его встретили, выпил еще кружку,

Высик пошарил в своем шкафчике, достал одну из заветных банок тушенки и, вскрыв ее ножом, стал есть тушенку, не разогревая. Запивал холодной водой прямо из носика чайника: кипятить воду и заваривать чай охоты не было. Свет он при этом не включал. Ему нравилось сидеть в тихих сумерках, со звериной жадностью ложку за ложкой отправляя в рот тушенку и наблюдая при этом — какой-то странно умиротворенной частью сознания — как на стенах играют зеленоватые блики, а за окном зажигаются первые нежные звезды.

Когда Высик доел тушенку, до блеска вычистил банку куском хлеба, не оставляя на ее внутренних стенках ни единого ошметочка холодного говяжьего жира, выкурил «беломорину» и запил ее водой, опять прямо из носика чайника, время перевалило за полдесятого вечера.

Высик встал, проверил пистолет и, еще немного поглазев на звезды, вышел из кабинета.

— Вы куда, Сергей Матвеич? — поинтересовался дежурный.

— Так, прогуляться, — ответил он.

Пошел Высик к «хутору» задами и укромными тропками.

К дому, где остановились Казбек и Шалый, он подобрался огородами. Выждав минут пятнадцать и убедившись, что за домом никто не наблюдает и людей поблизости нет, Высик, слившись с темнотой, как умел только он, проскользнул под самое окно.

Казбек и Шалый были не одни. Высик услышал незнакомый голос.

— И никакая зараза его не берет! — говорил кто-то. — Другого как замели бы, так и оформили в расход, а этого, расперемать его, отпустили чуть ли не с извинениями, да еще, говорят, бумагу ему какую-то справили насчет особых полномочий, чтобы нас кончать. Мол, по этой бумаге даже районное начальство должно ходить у него в подчинении, пока он с нами не сладит. Вот вы воры бывалые, каких поискать. Может, сумеете объяснить — почему он такой живучий?

Высик понял, что речь идет о нем — и слушал с большим интересом.

— Бывают такие сволочи, — сказал Казбек.

— Понятно, что бывают. Но почему?

— А я давно закон нашей жизни открыл, — послышался насмешливый голос Шалого. — Чем больше в легаше дерьма, тем он прилипчивей и вонючей, и ему хоть бы хны сделается. Нормального человека проткни — из него кровь пойдет, а если такого проткнуть — он всех вокруг дерьмом обдаст да и дальше поскачет.

— Твоя правда, — сказал собеседник Казбека и Шалого. — Так что пахану передать?

— Передай, что были сегодня на месте, — это говорил Казбек. — Совсем недавно вернулись, меньше получаса назад. Все там осмотрели… Кое-что наклевывается.

— Выходит, надежда есть?

— Надежда, она всегда есть, — рассмеялся Шалый. — Надо эту надежду во что-то серьезное превращать.

— Так уже хорошо! — сказал их собеседник.

— Хорошо или нет, послезавтра будет ясно, — сказал Казбек. — А теперь вали. Нам отдохнуть надо, после трудового дня.

— Ухожу.

Высик попятился, наткнулся на стенку дровяного сарая, через приоткрытую дверку скользнул внутрь.

Из сарая он наблюдал, как уходят двое. Один — видимо, тот, который и вел весь разговор, и второй, молчаливый, при нем.

Высик выждал минут десять, потом коротко и негромко свистнул — тем особым свистом, которым они обменивались в разведке, когда надо было подать друг другу сигнал.

Возможно, самая реальная опасность всех прошедших дней грозила ему через полминуты, когда ворвавшиеся в сарай Казбек и Шалый чуть не задушили его в своих объятиях.

— Командир! Лейтенант! Жив! Свободен!

— Жив и свободен, как видите, — усмехнулся Высик. — Меня с кашей не слопаешь и с маслом не спахтаешь. В доме у вас сейчас спокойно? Посидеть и поговорить можно?

— Все нормально.

Они тихо прошли в дом, и Шалый, затворив окно, погасил свет.

— Без света посидим. Если — кто сунется поглазеть, пусть думает, что мы спим. А теперь рассказывай, лейтенант.

И Высик стал рассказывать, что с ним приключилось — в той мере, что дозволительно было знать Казбеку и Шалому. Тем не менее поведал он им многое, очень многое.

— Вот так, — закончил Высик. — Можно сказать, меня отпустили, когда убедились, что я готов нарушать закон, потребуйся это для пользы дела. — Он хмыкнул.

— Донос, значит… — сквозь зубы процедил Казбек.

— Который меня спас, — кивнул Высик. — Не только он, конечно, — но все же свою роль сыграл.

— Эх, найти бы этого… — Шалый своими могучими руками согнул вилку, попавшуюся под горячую руку.

— Найдем, не волнуйтесь. Не в доносе сейчас дело. Есть проблемы посерьезнее.

— Какие?

— Да этот треклятый кубик урана! Что мне он на глаза не попадался, факт. Значит, у кого он? У бандитов? А если у них нет? Не найдется этот кубик — меня снова сцапают и уж больше не выпустят. Не наверняка, конечно, но…. Сами понимаете. Они из-за этого кубика рвут и мечут.

— В кукле он не мог этот кубик спрятать? — сразу спросил Казбек.

— Нет, — ответил Высик. — Мне самому первым делом в голову пришло, что он мог куклу таскать с собой, потому что использовал как тайник, и я ее тщательно осмотрел и прощупал. Кое-что интересное нашел, но не в том смысле, что в кукле что-то спрятано. И еще. Уран — он, оказывается, тяжеленный, дьявол. Намного тяжелее свинца. Если бы этот кубик находился в кукле, у нее или голова перевешивала бы, или туловище — в общем, было бы заметно, что в ней есть какая-то тяжесть. Но и это еще не самое главное и не самое поганое…

— Да? — в один голос спросили Казбек и Шалый.

Высик какое-то время размышлял.

— Что-то еще у них на уме, — сказал он наконец. — Какую-то пакость они для меня задумали — по всему видно. Просто так не отпускают, даже если я по раскладу не только не виноват, но и нужный на время. Ну хорошо, и донос, и то, что этот Лампадов, которого я грохнул, оказался предателем и действовал в своих предательских интересах — все это очки мне в плюс. Но за один мой звонок в Щербаков меня не должны были отпускать! Что-то резко переменилось, пока я был в камере, стоял под этим поганым светом. И решили они использовать меня по-другому, не так, как планировали сначала, а так, как подсказала изменившаяся ситуация. Что ситуация изменилась, показывает хотя бы то, как ловко они заглотали мою наживку насчет Лампадова — что он, мол, и две недели назад был в районе и разведывал насчет составов. Выходит, им срочно надо уцепиться за какие-то факты, которые их самих полностью обелили бы…

— И все равно, говорю, по всему получается, они для меня замышляют какую-то крупную пакость. Хотят сделать из меня козла отпущения, причем за что-то очень неожиданное, когда я банду разгромлю. С какой-то неожиданной стороны меня подставить… Потому и отпустили, чтобы затем, когда я буду отыгранной картой, вернее навесить на меня всякие грехи и сделать ответственным за все… Но за что? Ума не приложу. Коли их не волнует звонок в Щербаков, то что их может волновать? Что поставят мне в вину как тягчайшее преступление, за которое полагается расстрел? А?

На этот вопрос Высик, естественно, ответа не получил. После паузы он продолжил.

— И вижу я единственный способ это разузнать, чтобы потом сообразить, как мне вывернуться из-под неведомого удара, который они, гады, для меня приготовили. Кто-то из вас должен отправиться в Ленинград к Розе Хорватовой, дочке убитого на пустыре, и потолковать с ней. Лучше тебе поехать, Шалый, ты имеешь к женщинам подход. И на все про все будет у тебя три дня. Максимум, четыре. И это еще учитывая, что по пути тебе надо будет в Щербаков заехать.

— А там что мне делать? — спросил Шалый.

— Во-первых, быть незаметным. Во-вторых, выяснить, что это за новые движки, для производства которых требуется чистый кислород в большом количестве. В-третьих, выяснить, используются ли там на каком-нибудь производстве нестандартные болты и винты с пропорциями в дюймах, а не в сантиметрах, и с шагом резьбы, измеряемым тоже в дюймах, — и если используют, то как и для чего.

— Прямо шпионское задание! — рассмеялся Шалый.

— От этого «шпионского задания» зависят наши жизни, — сказал Высик. — А у Розы Хорватовой тебе надо будет выяснить буквально все. И когда она последний раз весточку от отца получала, и чем ее отец занимался, и чем занимается она сама — словом, разговори ее, вытряси как можно больше. Что-то да пригодится.

— Как мне ее найти? — спросил Шалый.

— Адрес получишь, чтобы в Ленинграде за справкой не обращаться. Прямо сейчас и двинемся. Я узнаю адрес, отдам тебе — и дуй в Москву на ночном поезде. А там сообразишь.

— Соображу, — сказал Шалый. — А у нас тут тоже… события.

Высик глубоко вдохнул, выдохнул, достал папиросу и сказал:

— Что ж, теперь можете и о ваших событиях рассказать.

Он внимательно выслушал все, что могли поведать ему Казбек и Шалый, время от времени задавая уточняющие вопросы.

— Сберкасса в соседнем районе, значит… — пробормотал он. — Представляю себе, что за сберкасса. Да, давить их надо до этого. Пытаться во время налета на сберкассу их взять — опасно, могут быть жертвы среди посторонних, в центре-то города… Придется тебе одному отдуваться и вести с Кривым все переговоры, — сказал он Казбеку. — А уж по каким таким срочным делам Шалый уехал, сочинить сумеешь.

— Сумею, — подтвердил Казбек. — Знаешь, лейтенант, ты с нами что-то странное сделал за то время, что мы провели у тебя под началом. Сидим мы с Шалым среди этих выродков — и давить их хочется, и закон осуществлять, и не помнишь даже, что сам почти всю жизнь провел в этом мире. А как на Петруся поглядел… Неужели, думаю, и я мог бы вот так кончить? Он ведь не человек уже, и даже не полчеловека. Так, насекомое. Да никакие бабы, никакие деньги, никакие пьянки-гулянки не нужны, если после этого не сможешь умереть по-человечески. Умереть по-человечески — это, знаешь… Это да!

— Точно, — поддержал Шалый. — А как мы, например, о Маруське Шлемовой заговорили, так я сам на себя удивлялся. Умом, вроде, помню, что это я с ней был, а в сердце, вот, в теле, в памяти — ничего не откликается. Будто я жил внутри другого человека и наблюдал со стороны, что он делает. Такое вот странное чувство, да. Верно Казбек говорит.

— Знакомое чувство, — сказал Высик. — Со мной такое тоже бывает: оглядываюсь в прошлое — и будто не я это был… Ну что, пошли? Не будем терять времени.

— Пошли! — Шалому только и надо было, что подхватить свой вещмешок.

Они тихо и осторожно выбрались из дому, прошли к поселку. Высик сделал крюк, свернув с прямой дороги на станцию, чтобы пройти мимо больницы.

— Подожди меня здесь, — сказал он Шалому.

Подойдя к флигелю врача, Высик заглянул в окно. Несмотря на поздний час, врач не спал: он сидел за столом и писал.

Высик стукнул костяшками согнутых пальцев по стеклу. Игорь Алексеевич поднял голову, и лицо его просияло. Он поспешил открыть дверь.

— Вы!.. Я уже слышал, что… Ну, думаю, чудо какое-то!..

— Никакого чуда, — сказал Высик. — Живучий я. Вот что, дайте мне ленинградский адрес Хорватовых.

— Зачем вам?

— Один человек туда едет Он аккуратно подготовит дочку к известию о смерти отца. Подробностей вам лучше не знать.

— Да, сейчас… — Игорь Алексеевич повернулся, чтобы пройти к столу, потом замешкался. — Вы зайдете?

— Сейчас зайду, только вот адрес отдам.

Врач порылся в старом и потрепанном альбоме, нашел адрес, переписал его на обратную сторону бланка медицинской учетной карточки и протянул Высику.

— Вот. Держите.

— Ясейчас, — сказал Высик. — Один момент.

Он скорым шагом направился к углу за воротами больничного двора, где ждал Шалый, и показал ему бумажку:

— Запоминай.

Шалый, отойдя под работающий фонарь, несколько раз прочел адрес, повторил вслух.

— Запомнил, — сказал он.

— Очень хорошо. — Высик поджег бумажку, подождал, пока она полностью сгорит. — Ну, благословясь.

— Не подведу, командир.

И Шалый зашагал по пустынной ночной дороге на станцию, а Высик вернулся к врачу.

— Теперь можете и спиртику развести, — сказал он. — Посидим чуть-чуть, покалякаем. Только о том, что со мной там было, не спрашивайте. Впрочем, вам-то что объяснять…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Николай опять встречал Розу после работы у дверей исторического архива, где она работала младшим научным сотрудником. Роза начинала привыкать к этому веселому и всегда предупредительному парню.

В первый день их знакомства они немножко поболтали за кофе, потом Роза дала понять, что устала, и Николай ушел. О себе он успел рассказать, что работает наладчиком радиоаппаратуры на крупном предприятии, что его основная специфика — оборудование для судов дальнего плавания, что на работе он на хорошем счету и поэтому его собираются перевести на более важный участок: «на подводные лодки кинуть», как он выразился.

— Сам директор сказал: ставьте Кравченко, Кравченко не подведет!.. Кравченко — это я. Может, я хвастаюсь? Но когда тебя так ценят, этим похвастаться приятно. И, как видите, со всякими поощрениями не обижают — и официальными, и так… Этот

Про житье-бытье Розы Николай тоже порасспрашивал — достаточно тактично и без назойливости.

А на следующий день он ждал ее у выхода с работы.

— Подумал, что лучше вас провожать, — сказал он. — Позволите? А то мало ли что… Мне так спокойнее.

«Да уж, спокойнее, — насмешливо подумала Роза. — Влюбился небось?» Но проводить себя позволила. А там опять они поднялись к ней немного посидеть, попить кофе. В конце концов, почему бы нет? Да, были у Розы подруги, были знакомые, заходившие в гости, но слишком много выпадало ей одиноких вечеров, которыми она порой тяготилась. Николай — приятное отвлечение, приятная перемена. И пусть он влюбился в нее, а она не может ответить ему взаимностью… Но это же пока, а там — кто знает?

— И вам не скучно возиться в архивной пыли? — спросил ее Николай на второй день их знакомства.

— Совсем не скучно! — ответила Роза. — И это не пыль, а… А что-то потрясающее! Вот недавно возникли очень интересные вопросы датировки, и я даже получила двухнедельную командировку в Одессу, чтобы покопаться в одесских архивах и свериться с нашими данными!.. — Она осеклась и замолкла, потому что, казалось ей, рассказывать об Одессе — это прежде всего рассказывать о том, последнем вечере…

Но Николай не заметил ее замешательства. Он спросил:

— В Черном море, наверное, уже купаться можно?

— Да, — кивнула она. — Там уже совсем тепло. А работы было немного, так что я вполне успевала и на пляже полежать, и город посмотреть…

— Одна? — вдруг спросил Николай.

— Да, — коротко ответила она.

— Странно, что за вами там никто не взялся ухаживать.

— Пытались, — сказала Роза. — Но мне это было не нужно.

— Вам не трудно… всегда одной?

— Я привыкла.

— Отец вам хоть пишет?

— Давно не писал. — Роза вздохнула. — Мне кажется, его ко мандировка опять связана с какими-то секретами. Как тогда… когда мы думали, будто он в Австрии, в нашем торгпредстве, даже письма от него приходили с австрийскими марками и печатями, и только потом, когда он вернулся, узнали, что он был в Испании, воевал.

— Вот как, в Испании? — Николай оживился. — Правда? Так вы — дочь героя?

— Ну, не знаю, — ответила Роза. — Может быть…

— Но сейчас-то, — заметил Николай, — никакой войны нет. В смысле, такой войны, на которую едут интернационалисты.

— Вообще-то, — сказала Роза, — отец — крупный ученый. И он специалист по отравляющим веществам, по средствам защиты от них. Не удивлюсь, если он выполняет важное правительственное задание. Поэтому и не пишет.

— Это он? — спросил Николай, указывая на фотографию на стене.

— Да.

— Сразу видно, что человек отличный. Лицо у него очень выразительное и мужественное. Вы сильно по нему скучаете?

— Конечно. Но что делать?

— Да, делать нечего, только ждать, — согласился Николай. — И сколько времени, значит, нет от него вестей?

— Больше полугода.

— И правда, срок немалый. Но тем радостней будет встреча, так?

— Так, — сказала Роза.

— А его последнее письмо, оно откуда было? Или это лишнее любопытство, и я сую нос не в свои дела?

— Нет, почему же. Последнее письмо пришло из Алма-Аты. Но это, наверное, ничего не значит.

— И сами вы ему написать не можете?

— Нет. Обратный адрес был — «Алма-Ата, Главпочтамт». Я могла бы, конечно, написать письмо до востребования — может, отец проверяет почту на главпочтамте и заберет его. Но, мне кажется, это будет впустую. Письмо его не найдет.

— А я на вашем месте написал бы хоть несколько слов. Кто знает?..

Розе не хотелось спорить, хотя она твердо знала, что письмо не напишет. Впрочем, попытка не пытка, подумалось ей. Черкнуть буквально два-три слова: «Дорогой папа, у меня все в порядке, ответь, я за тебя волнуюсь…»

Они заговорили на другие темы, потом Николай ушел.

На следующий день они перешли на «ты».

И сегодня Николай опять ее ждал.

— Может, прогуляемся? — предложил он. — По набережным пройдемся, а? Можно и на пароходике покататься. Погода просто отличная.

Роза покачала головой.

— Нет. Мне нужно на почту. Сегодня утром пришло извещение, что для меня есть посылка.

— От отца?

— Наверное. Больше не от кого.

— Так это же здорово! Вот он и объявился. Там и письмо будет вложено, вот увидишь!

— Короче, надо успеть на почту. Ты мне поможешь? Я не знаю, тяжелая посылка или нет…

— Разумеется, помогу. С удовольствием.

Почтовое отделение было недалеко. Времени на получение посылки ушло больше, чем рассчитывала Роза, — к вечеру на почте образовалась довольно солидная очередь. Лишь минут через сорок Роза подала в окошечко извещение со своим паспортом и получила стандартный почтовый ящик из фанеры, заколоченный, перехваченный веревками, с сургучными печатями на пересечениях веревок и на узлах.

— А он не такой тяжелый, — сказала Роза Николаю. — Надо поглядеть, откуда он отправлен… Из подмосковного Дмитрова, надо же!

— Наверное, твой отец попросил отправить посылку кого-то из друзей, — сказал Николай. — Давай я понесу.

— Да, спасибо тебе.

Николай подхватил ящик под мышку, и они вышли с почты. Вовсю полыхал закат — северный закат, при всей насыщенности его оттенков красного — от рыжеватого до малинового — чуть бледноватый. Закат этот чем-то напоминал тихое прошлое, когда Ленинград еще был Санкт-Петербургом, и все питерцы, имеющие хоть какие-то деньги, в пору подобных закатов начинали разъезжаться по «ближним дачам» — по тем дачам, вблизи которых протекала Черная Речка…

— Эх, сейчас бы в Комарово махнуть! — сказал Николай. — Хочешь в Комарово, на субботу с вечера и воскресенье? Я могу договориться — есть у кого взять ключи от хорошей дачи…

— Нет, — сказала Роза. — То есть…

Она думала о том, что согласиться провести ночь с субботы на воскресенье вдвоем с Николаем в дачном доме — это все равно, что дать обещание, дать согласие, а она не намерена была давать никакого обещания.

— Жаль, — сказал Николай. — Но твое «то есть» означает, что ты сейчас не можешь, а потом сможешь? Недельки через две-три?

— Да, — охотно кивнула Роза. — Недельки через две-три.

«Лишь бы сейчас отодвинуть срок, — думала она, — чтобы и не давать невыполнимых обещаний, и не обидеть верного и очень положительного поклонника — а там посмотрим…»

А у Николая вдруг перекосилось лицо.

— Погоди… — сказал он, глянув на ящик с

И он вдруг помчался со всех ног.

Роза на несколько мгновений застыла, а потом, несмотря на просьбу Николая, поспешила вслед за ним. И что это, гадала она, ему почудилось?

Зайдя в подворотню, в которой исчез Николай, девушка увидела, что выход через нее только один — в следующую сквозную подворотню…

А в следующей подворотне лежал Николай — с перерезанным горлом, и вокруг него натекла лужа крови. Почтовый ящик оказался вскрыт, находившаяся в этом ящике кукла была вынута и сидела, прислонясь к стене напротив Николая, а вокруг была раскидана вата, которой куклу обложили, чтобы она не повредилась в пути.

Роза дико завизжала и кинулась прочь. Она сделала не больше двух шагов — и врезалась в какого-то большого мужчину… Подняв взгляд, девушка первым делом увидела такие знакомые усики — усики Пьера Брассера в роли «благородного убийцы»…

— Так, — сказал не менее памятный, чем усики, голос. — Вижу, я успел очень вовремя. Как это ты его?..

— Я не… — Роза поняла, в каком она оказывается положении, и даже не обратила внимания на то, что Шалый резко и хамовато перешел на «ты». — Я не убивала его… Он кинулся от меня убегать, и… И, когда я его догнала, он был уже такой…

— Понятно. — Шалый мягко отстранил ее от себя. — Дай оглядеться.

Он окинул взглядом всю сцену, задержался на кукле.

— Так ты… — Роза впервые увидела, как могучий и абсолютно владеющий собой карточный шулер может побледнеть. — Так ты и есть Роза Хорватова?

— Да. — Роза почувствовала, как в ней откуда-то из глубины поднимается ужас, стискивая ледяным обручем живот. — А что?

Шалый ничего не ответил. Отстранив Розу, он стал осматривать труп и аккуратно обыскивать его карманы.

— Как, ты говоришь, его зовут? — спросил он: его голос обретал прежнюю насмешливость.

— Я не говорила, — сказала Роза. — А вообще его зовут Николай Кравченко.

— Два фига вам! — сказал Шалый. И почему-то этот грубый ответ успокоил Розу, дал ей почувствовать себя надежно защищенной. Шалый изучал какое-то удостоверение, извлеченное из внутреннего кармана пиджака убитого. — Василий Валентинович Беспамятов, сотрудник МГБ, вот кто он есть на самом деле.

— А?.. — У Розы перехватило дыхание, и она смогла издать только этот короткий звук.

— Ничего страшного, — сказал Шалый. —Я тоже— сотрудник МГБ.

Он выпрямился, достал свое удостоверение и показал ей. «Вя… Вячеслав… Иллларионович…» Буквы прыгали у Розы перед глазами, она почти не могла читать.

— Пошли отсюда, быстро, — сказал Шалый. — А все, что связано с тобой, надобно забрать.

Он положил удостоверение в тот же карман, откуда брал, подхватил ящик, сунул в него куклу, побросал на нее разлетевшиеся куски ваты, взял ящик с куклой под мышку и, подхватив другой рукой Розу под локоть, повел ее за собой.

— Ты ведь где-то совсем близко живешь? — спросил он.

— Да… вон в том подъезде.

— Веди.

Они больше ни слова не сказали до тех пор, пока не вошли в квартиру Розы и не заперли за собой дверь. Лишь тогда она задала вопрос, вертевшийся у нее на языке.

— Так ты вовсе не карточный шулер?

— Карточный шулер, и еще какой! — Шалый ухмыльнулся. — Тут я тебе не врал. Просто сейчас я перешел на другую сторону. Переманили меня из-за моих талантов.

— И ты?..

— Ядолжен был найти в Ленинграде некую Розу Хорватову и заслонить ее от всяческих неприятностей. Если бы я знал, что это — ты, я бы полетел как на крыльях. Но здесь, оказывается, и другой имелся… Похоже, у разных подразделений нашего ведомства — разные интересы.

— Я с ним — ничего… Ничего подобного… — Розе почему-то казалось очень важным это объяснить.

Шалый тем временем извлек куклу из-под ваты и внимательно ее разглядывал. Кукла поблескивала на него своими черными глазками.

— У тебя есть что-нибудь выпить? — спросил он.

Роза, ни слова не говоря, пошла, достала из серванта бутылку «Красного камня» и принесла на кухню.

— Это я купила для тебя заранее, — сказала она, поражаясь собственной смелости. — Я почему-то очень верила, что ты появишься.

— Ятоже очень верил, что появлюсь у тебя, — сказал Шалый.

И прозвучало это у него вполне серьезно.

Они выпили по бокалу муската, и Шалый, поставив бокал на кухонный стол, сказал:

— Кроме того… Не хочется говорить, но у меня для тебя очень горькое известие, очень плохое…

— Отец?.. — прошептала Роза.

Шалый кивнул:

— Он мертв.

У Розы все поплыло перед глазами, она покачнулась, и Шалый ее подхватил, бережно забрав из руки и поставив на стол пустой бокал… Как произошло то, что случилось после этого — она так до конца своих дней и не могла понять, хотя знала, что все было абсолютно правильно, что было бы странно, если бы все произошло иначе, без этой отворенности друг другу… Роза всегда держалась строгих правил, а тут… Она не просто отдавалась мужчине впервые в своей жизни, но, кажется, и кричала, и плакала, и визжала, и царапалась… И уже когда оба лежали, притихшие, и Роза с изумлением отметила про себя, что не только не стесняется своей наготы, но даже любуется ею, она сказала:

— И что нам теперь делать?

— Пожениться, — сказал Шалый. — Прожить вместе сто лет и умереть в один день.

Роза тряхнула головой — и то, как при этом ее чуть завивающиеся волосы перебежали с одной стороны подушки на другую, ей тоже очень понравилось.

— Это обязательно, — сказала она. — Но я о другом…

— О том, как тебе вырваться из наших игр, в которые тебя втянули? Мне кажется, один вариант есть. Бросать все и ехать к командиру…

— К какому командиру?

— К моему командиру. Он придумает. Выехать надо немедленно…

— Но бросить работу без предупреждения — это уголовная статья…

— Давай рассуждать логически, — сказал Шалый. — Под чужим именем сотрудник ГБ приклеился к тебе не просто так. Ты — его задание. И сразу поймут, что ты должна иметь какое-то отношение к его трупу. Это — намного опасней, чем самовольный уход с работы.

— Но разве от них спрячешься?

— Не в Ленинграде. В Москве. Если там находятся люди, которым ты нужна живой и невредимой — значит, в обиду тебя не дадут. По крайней мере выслушают внимательно, не так, как здесь. Я не очень понимаю, что происходит, но ощущение такое, будто правая рука не знает, что делает левая. Пусть командир разбирается. Он обязательно что-нибудь придумает.

— Да ведь и я твое задание, — тихо проговорила Роза.

— Получилось так, — хмуро ответил Шалый.

— Это… — Роза

— Похоже, да.

— Как он погиб?

Роза чувствовала, как появляется боль утраты — медленно, очень медленно. Сперва, когда на нее обрушилось страшное известие, она, как сейчас ей казалось, вообще ничего не ощутила-ну почти ничего, кроме тупого сотрясения в голове, будто ее ударили пыльным мешком, и еще будто земля начала уплывать из-под ног. При этом было больше удивления, чем других чувств — удивления, куда это земля девается, всегда такая прочная, такая опора, и еще — яростное желание укрыться от всех ужасов мира… да, не в чьих-нибудь, а в единственных объятиях…

— Как он погиб? — повторила Роза, когда Шалый не ответил на ее вопрос: он встал и начал одеваться.

— Совершенно случайно, — сказал Шалый. — Можно сказать, несчастный случай. Насколько я знаю, все произошло очень быстро, он и почувствовать ничего не успел.

— То есть его не…

— Нет, его не арестовали и не расстреляли.

— Но почему же тогда?..

— Почему такая паника? Такая суматоха? Мне лишь известно, что он ехал с каким-то очень важным заданием, с секретным заданием. И теперь боятся, что из-за его гибели могла произойти утечка государственной тайны. Проверяют всех, с кем он был сколько-то близок. Возможно, пытаясь заранее определить, кого сделать виноватым, если случится самое худшее, и генеральские головы закачаются. Ты, его дочь, очень подходишь на роль человека, которому он мог что-то рассказать и который мог потом проболтаться иностранным шпионам. Вот и получится, что нет никого виноватого, кроме тебя… Я внятно объясняю?

— Более чем внятно.

— Тогда собирайся живее. Сюда могут пожаловать в любой момент, а здесь я защитить тебя не смогу. Здесь не моя территория. Еще и меня самого могут сграбастать как соучастника, и никто меня не вытащит.

— Да, конечно. — Роза присела, хотела свесить ноги с кровати, потом вдруг устыдилась своей наготы. — Отвернись.

Шалый отвернулся — но исподтишка продолжал наблюдать за ней в зеркало, как она встает, как надевает платье на голое, тело, чтобы пройти в ванную…

— А как ты сразу догадался, что я — это я? — Она остановилась в дверях.

— По кукле.Я ее ужевидел. — Он нахмурился. — Куклу нам надо будет забрать с собой. И ящик от посылки уничтожить.

— Ты думаешь?..

— Знаю. Ладно, я сам всем этим займусь. Ты быстренько собери все самое необходимое.

Она вдруг повернулась и шагнула ему навстречу, а он шагнул навстречу ей — их поцелуй был долгим — время исчезло…

— Сейчас соберусь, — пробормотала она.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

У Игоря Алексеевича Высик не очень задержался, но все равно просидел дольше, чем предполагал. Когда он изложил врачу свою просьбу — проверить кое-что с медицинской точки зрения, тот был ошарашен.

— Вы думаете?..

Высик печально кивнул.

— Почти уверен. Если только вы меня не переубедите, сказав, что этого не может быть по таким-то и таким-то признакам.

— Что ж… — Игорь Алексеевич, нахмурившись, скатывал в трубочку тонкую полоску бумаги, а потом скомкал ее. — Область совершенно новая, мне почти не знакомая. Так, общие сведения… Возможно, и в Москву придется съездить, в центральные библиотеки и к знакомым специалистам…

— Сколько-то времени у нас есть, — сказал Высик. — Думаю, дня три.

— Япостараюсь.

Покинув врача, Высик в задумчивости побрел к себе. В кабинете он опять взял куклу, опять стал внимательно ее осматривать. Обнажил ногу, поглядел, сощурившись, на новенькие винт и гайку, которыми был отремонтирован ее сустав.

— О черт! — сказал он. — Как же я раньше не подумал, что мне очень стоит… избавиться, да?..

Теперь Высик стал действовать быстро и решительно. Он достал круглую жестяную коробку из-под леденцов, в которой у него хранились самые разные болты, винтики и шурупы, необходимые для мелкого ремонта. Вынув винты из суставов куклы, он заменил их на другие подходящего размера, а прежние ссыпал в жестяную коробку.

Проделав эту операцию, Высик расстелил на столе большую карту Подмосковья и стал сверяться по ней.

— Да… — бормотал он. — Пожалуй, вот это подойдет… И достаточно далеко, и… Все, что нужно — это очередь…

С тем он и улегся наконец спать, поставив «внутренний будильник» на семь утра. «Внутренний будильник» Высика никогда не подводил.

В семь утра он вскочил, наскоро перекусил и отправился в путь, надев свою старую армейскую шинель, потрепанную, без погон и опознавательных знаков. Под шинелью была спрятана кукла.

— Что это вы так утеплились, Сергей Матвеич? — удивился Илья, как раз заступавший на дежурство. — Погода на лето повернула, а вы…

— Хочу разведку на местности произвести, — ответил Высик. — Есть догадки… В общем, придется лазить и по оврагам, и по болотам, а там, сам знаешь, сырой холод долго держится. Кое-где и снег лежит.

— Это да, — согласился Илья. — Тогда — все правильно.

Поначалу Высик и в самом деле отправился в лес. Ему надо было, чтобы все выглядело правдоподобно. Он прошел краем леса, вышел в районе полустанка соседней пригородной ветки, там сел на поезд, но поехал сначала не в сторону Москвы, а от столицы…

В итоге Высик проделал довольно основательный кружной путь, несколько раз пересаживаясь с одного пригородного поезда на другой, и наконец оказался в Дмитрове, представлявшимся ему вполне подходящим городком для его задумки.

В первом же почтовом отделении, на которое он наткнулся, была довольно большая очередь. Это Высика вполне устраивало. Он купил почтовый ящик, запаковал куклу, написал на крышке ящика ленинградский адрес, честно отстоял очередь и сдал посылку совершенно замотанной приемщице, которая на него даже не взглянула, торопясь поскорее ее оформить. Конечно, его милицейская форма могла бы привлечь внимание, но под запахнутой наглухо шинелью она была незаметна. Мало ли таких ходит, демобилизованных, в старых шинелях? Контуженный, наверно, или раны мучают, раз ему даже в такую погоду зябко — ну, это тоже не в диковинку.

Высик покинул почту, твердо зная, что приемщица не запомнила ни его лица, ни каких-либо особых примет. И в любом случае, никому в голову не придет, даже если начнется большое разбирательство, что отправителем посылки может быть Высик.

Полученную квитанцию он сразу уничтожил, чтобы случайно не завалялась в карманах. Тем же путем, каким он добирался до Дмитрова, он вернулся назад и в пятом часу вышел из леса. Кто-то его видел, кто-то поздоровался. Теперь, кого ни спроси, все будут утверждать в один голос, что начальник весь день опять искал следы банды, что сами его видели.

Когда Высик вернулся в отделение, Илья спросил его:

— Ну что?

— Да как сказать? — ответил Высик. — Не

— Появлялся с утра.Я емусказал, чтобы подходил к пяти — к полшестого. Так и думал, что раньше вы не вернетесь.

— Очень хорошо.

Высик кивнул и поднялся в свой кабинет.

Когда он снял шинель, ему и вправду сделалось немного зябко. Высик даже растопил «буржуйку», подкинув в нее несколько полешек, и, чтобы использовать жар на полную силу, со всей возможной эффективностью, вскипятил чайник на ней, а не на керосинке. Хорошо было еще и то, что вода — и чай, соответственно, — получались «с дымком», и керосинового амбре в воздухе не витало.

Высик основательно подсластил чай — и с грустью подумал, что с сахаром у него скоро могут начаться проблемы. Изводил он сахара больше, чем мог себе позволить, но в дни напряженной работы обойтись без него не мог, особенно когда питался плохо и невпопад. К тому же сладкий крепкий чай отлично прочищает мозги. И после водки садануть такого чая — хмеля как не бывало. Надо бы к одной бабульке наведаться, которая угощала его вареньем, сваренным без сахара. По ее объяснениям, она самые сладкие сорта яблок пропаривает, а потом прожимает через дуршлаг, и такая заготовка может стоять до весны… Высик особо в рецептуру не вникал, кивал согласно, отметив лишь про себя, что и впрямь не скажешь, будто сахара нет. Может, еще одной баночкой бабулька и поделится. А еще кто-то патоку предлагал… Тоже следует в уме держать.

Высик допил чай, а тут и Берестов появился.

— Ну рассказывай. — Высик давал ему задание проверить несколько «точек», которые могли быть интересны бандитам, а заодно прощупать двух-трех людей, которые могли знать, что Елизаров негласно получает деньги через кассу «органов», и сдуру растрезвонить об этом. После разговора с генералом Высику еще больше хотелось доказать, что прокол Елизарова — это прокол, вытекающий из определенного порядка, и что порядок этот надо менять. То, что порядок в итоге не поменяется, Высику было ясно заранее, можно и по шапке получить, если очень настаивать, но ему было важно убедиться самому, что в смерти Елизарова его вины нет. Получай Елизаров деньги от самого Высика, под расписку, без оглашения его имени по инстанциям — был бы жив и сейчас…

Высик все больше склонялся к тому, что в работе с осведомителями ему придется идти на «углубленное» нарушение закона. Если самогонщик готов сотрудничать с властью — значит, надо закрывать глаза на его незаконный промысел, и то, что он, этот самогонщик, будет с этого иметь, и будет платой ему за «хорошее поведение». Если человек приворовывает — пусть считает оплатой то, что милиция позволяет ему положить себе в карман… Высик держал сейчас на примете одного заводского мастера, который ухитрялся десятками метров списывать в брак хорошую стальную проволоку и отлично ею приторговывать. Был и другой «жучила», который подобные же дела творил с рубероидом. Быть не может, чтобы эти, нечистые на руку, не знали многого, что делается среди местного уголовного и полууголовного элемента. Разумеется, такое «поощрение» Высик готов был допускать до определенных пределов. Чуть перейдешь обозначенные тебе границы — будь добр, сам отправляйся в лагеря.

Главное в том, думал Высик, чтобы держать человека не только на страхе, но и на шкурной выгоде. Если грозить одним лишь кнутом, не предлагая пряника, то человек может и слукавить, вовремя не доложить о чем-то важном, что стало ему известно. А вот если человек знает, что его благополучие во многом зависит от своевременности и точности сведений, которые он капнет начальнику милиции — тут уж он будет сплавлять ближних своих со тщанием и удовольствием, имея от этого глубокое и полное моральное удовлетворение.

— Значит так. — Берестов докладывал обстоятельно, почти педантично. — На рынке время от времени появляются несколько типов, которых торговки считают членами банды. Появляются они поодиночке или по двое, реже по трое. Ни в чем подозрительном их не замечали, кроме того, что, во-первых, платят эти типы не скупясь и не торгуясь, в отличие от прочего люда, то есть, понимай, деньги у них водятся, и, во-вторых, зимой все разгуливали, по рассказам, в «больно хороших шапках, новеньких, меховых, бобрового меха», понимаете, и, главное, совершенно одинаковых, будто взятых с одного склада, от цельной партии. Сейчас-то их по шапкам не опознать, до следующей зимы шапки спрятаны, но кое-кто лицом примелькался. Появляются они нечасто, от одного до двух раз в неделю, а в последнее время их вообще недели три не видели. Но мне, можно сказать, повезло. Один возник, которого опознали и мне показали: он скупил разом две дюжины яиц, все, что было на рынке, еще взял бидон сметаны да двух курят, да судаков в потребкооперации, да про свиные ножки интересовался, но их на всем рынке сегодня не нашлось. Основательный, в общем, покупатель. Только, если мнение высказать позволите…

— Позволяю. Высказывай.

— Все равно шелупонь. Человека, которого в банде уважают, не пошлют на рынке засвечиваться и заниматься бабьим делом — покупками всякими к большому столу.Я такразмышляю. Правда, при нем была девка, но она не больно-то сумки таскала, скорей им самим командовала…

— Погоди! Ты их видел, что ли?

— Конечно, видел. К этому и веду. Я увидел Петровну… Серафиму Петровну Фомину, в смысле.Я еееще до войны знал, она тоже на заводе работала, а сейчас торгует гвоздями от кооператива. Вот мы с ней и разговорились о житье-бытье, да о том, что было, пока меня не было, и о том, что со мной случалось, пока я мотался по фронтам. Она мне за разговором-то этого мужичонку и показала, да еще про шапки упомянула. Такую шапку и он зимой носил, и еще двое-трое…

— Да, понимаю. — Высик кивнул, довольный.

Он очень рассчитывал на нечто подобное. Берестов был лет на десять старше Высика, и поколение, вошедшее в возраст до войны, относилось к нему как к своему, с которым можно и покалякать — и не беда, если где-то проговоришься лишним словцом. Высик давно подозревал и даже был уверен, что какие-то закупки бандиты должны делать на местном рыночке, но ему никто из теток, готовых запросто трепаться с Берестовым, не указал бы на подозрительных типов, чтобы не нажить на свою голову неприятностей. А держать на рынке отдельный пост — людей не хватает. Конечно, какие-то рассказы о покупателях, похожих на бандитов, до Высика доходили, и сам

— Давай дальше, — кивнул Высик.

— Дальше? Проследил я за ними. Они прошли до дома на окраине, сейчас покажу… Вот до этого! — Берестов показал место на крупномасштабной карте района. — В конце Краснознаменной улицы, бывшей Политкаторжан, бывшей Заставной…

— Занятно! — Высик усмехнулся: Берестов проводил парочку с рынка до того дома, в который бандиты приводили Казбека и Шалого. — Не слышал, о чем по пути толковали?

— Девка пилила мужичонку, что все равно ему придется ехать в райцентр, а то и дальше, потому что судаков-то она сделает, но какие поминки без свиного холодца и без кутьи, а значит, изюм доставать надо. А он отвечал, что изюм, мол, из Москвы привезет какой-то Лузга, и всякие ресторанные деликатесы тоже… То есть, он сказал не «деликатесы», а как же он выразился? Но, в общем, именно их имел в виду. А за ножками, мол, пожалуйста, он сгоняет, и еще сгоняет за чем надобно.

— Они тебя не заметили?

— Нет, что вы! Я аккуратно шел, метрах в двадцати позади, держался за углами и за стволами деревьев. А все слышал — так улицы-то пустые были, звук разносило далеко, да они особо и не стеснялись, говорили в полный голос…

— Да, в полный голос… — Высик задумчиво кивнул.

Загнулся, значит, Петрусь. Приплыл к последней пристани.

По нему поминки устраивают, больше не по кому. И не боятся гулять напоказ, не боятся засвечивать свое бандитское убежище, пусть и не основное… Что-то здесь не то…

— Коли сегодня загружаются, то, выходит, похороны и поминки будут завтра, — предположил Высик. — Ты на кладбище и в похоронной конторе не узнавал, были заявки на похороны?

— Узнавал. Не было.

Высик уже набирал номер больницы.

— Игорь Алексеевич? Да, я. Вас не приглашали на Краснознаменную улицу установить смерть и выписать свидетельство о смерти? Нет? Если позовут, сразу дайте мне знать.

Высик положил трубку и еще раз прикинул, что делать.

Могли ли бандиты сознательно дать себя засечь?

Если да, то зачем?

Чтобы создать ложный след, ложную приманку — пожалуй, так…

Если закидывают ложную приманку, то Сеньки Кривого на поминках не будет, он окажется где-то в другом месте.

А если Берестову действительно привалила удача, если «шелупонь» и «девка» просто-напросто лопухнулись, не удосужившись проявить осторожность, то Сенька Кривой вполне может на эти поминки и пожаловать.

Или еще один вариант: зная, что Сеньки Кривого и других «паханов» на поминках не будет, мелкие бандиты не считают нужным осторожничать. Мол, даже если милиция нагрянет, то все равно они ничего плохого не делают…

Но как же тогда они собираются хоронить труп, не имея официального оформления и свидетельства о смерти?

Да похоронят, и все тут. Мало ли есть способов? В другом районе свидетельство о смерти справят, на другое кладбище повезут…

Зачем? Зачем такие сложности? И если они так осторожничают, что не рискуют оформлять труп в подведомственном Высику районе, то почему безо всякой оглядки шастают по рынку, словно желая, чтобы их заметили?

Да брось ты, сказал Высик сам себе. Никаких тайных смыслов и тайных затей за этим нет. Тебя смущает, что банда слишком легко готова попасть в руки, будто спелое яблоко, после стольких хлопот и безрезультатных усилий? Это твое право, и даже твоя обязанность, чтобы тебя смущала любая несуразность, любое несоответствие, на то ты и поставлен блюсти район, и грош тебе была бы цена, если бы ты плевал походя на мелкие, но достаточно красноречивые детали. Бандиты, однако же, на то и бандиты, чтобы где-нибудь да проколоться, недаром ты их целый месяц тряс, не давая продыху. Измотанный и загнанный зверь где-нибудь да наглупит Наглупили, радуйся!

Впрочем… Берестов был в форме, и бандиты на рынке не могли его не заметить. А если заметили и сманили за собой, то…

Тьфу, проклятье, гнать надо эти сомнения, которые так лезут в голову! Беспочвенные они и дутые…

Но как их прогонишь?

Высик решил проявлять предельную осторожность.

— Операция на тебе будет, — сказал он Берестову — Завтра подтянем людей, станем приглядывать за этим домом. Все должно быть готово для захвата. Но без команды не начинать.

Сейчас двигай в райцентр. Доложишь обо всем, что узнал, скажешь, что я назначил тебя старшим. И лишних людей попросишь, и автоматчиков.

— А вы?.. Неужели вы?..

— Твоя удача — тебе и награды за нее получать, — усмехнулся Высик. — А я займусь немножко другим. Как эта девка выглядела, которая с «шелупонью» была?

— Да нормально выглядела. — Берестов наморщил лоб, пытаясь припомнить поточней. — Значит, так. Не очень высокая, сложения довольно крепкого, но без полноты, лицо скорее круглое, чем овальное, но при этом совсем круглым его не назовешь, в нем какая-то квадратность ощущается, за счет, наверное, сильных скул, вот так немного приподнятых и выдвинутых. Цвет глаз я разглядеть не мог, но по форме глаза довольно большие, хорошо сидящие, волосы светлые, коротко стриженные — как работницы у станков иногда стригутся, чтобы волосы в станок не затянуло. Губы широкие, нижняя губа припухлая, верхняя потоньше, лоб средний, нос — прямой, чуть вздернутый. Зеленое платье в горошек, туфли… Что еще? Про что-то еще я подумал, что надо запомнить…

— И этого достаточно, — сказал Высик. — Давай отправляйся в райцентр.

Описание, данное Берестовым, почему-то вызвало в Высике прилив ярости. Он припомнил одну девицу, соответствующую этому описанию. Конечно, всякое возможно, возможно и то, что имеет место случайное сходство, но Высик почти не сомневался: Берестов описал ту самую «поганку», как Высик для себя пометил эту девку около месяца назад… И теперь главным для Высика было справиться с этой яростью, закипающей изнутри, не дать никому ее разглядеть.

— Но как же я… — опять замялся Берестов.

— А вот так! — не выдержал Высик. Он снял трубку с телефонного аппарата, набрал номер. — Товарищ полковник, — сказал он, — есть новости. Берестов нарыл. Да, тот самый.Я его сотчетом к вам направляю, и ему же я поручу проводить всю операцию. Почему не сам? Да потому, что слишком примелькался я для бандитов, они следят за каждым моим шагом. Еще спугнем их, если увидят, что я слишком

— Так точно, — ответил Берестов. — Но что же вы мне сразу не…

— Тебе объяснишь! — перебил Высик. — Когда ты только мычишь и сопротивляешься, будто телок, которого на бойню тащат. А тебя не на бойню тащат, тебе оказывают высокое доверие. Ты уже так хорошо поработал, что тебя можно прямо сейчас в любом приказе отметить. И инициатива была, и смекалка, и наблюдательность — все было! Так куда же это все вдруг девалось? Скромный очень? Запомни: лишняя скромность человека не красит. Не пойму, как ты своим взводом командовал?

— Так то же другое было, — сказал Берестов. — Война…

— И у нас — война, — отпарировал Высик. — Война, если хочешь, с бандитизмом и преступностью. И, если дальше хочешь, на войне все средства хороши. В общем, держись перед опером молодцом, а как с этими бандитами закруглимся, так мы с тобой сядем и отметим очередную победу на пути к лучшей жизни. Давай!

Он продержал на лице дружелюбную ободряющую улыбку до тех пор, пока Берестов не скрылся за дверью. Затем его улыбка мгновенно погасла, лицо приобрело недовольное выражение, а глаза сделались такими холодными, что куда там льдышкам. Высик заходил по кабинету, не зная, за что уцепиться мыслью или действием, врезал кулаком по оконной раме — и с удивлением посмотрел на собственный кулак.

Немного успокоившись, он вышел к местному рыночку. Вечерело, кое-кто из торговцев ушел, но большинство продолжали торговать, надеясь выручить хоть что-то еще.

Высик походил мимо рядов и прилавков, помотал головой.

— Что нужно, начальник? — весело окликнул его молодой парень, которого Высику не так давно пришлось «прибирать к рукам».

— Яичек захотелось, — ответил Высик. — Свежих, крупных, прямо из-под несушки. Знаешь, вот, думаю, хоть вкрутую, хоть всмятку бы сейчас… Или гоголь-моголь взбить. Сто лет гоголя-моголя не ел. Приспичило, и все тут… Но только, кажись, на всем рынке сегодня яиц и нет.

— Это точно, — кивнул парень. — Сегодня Люська все яйца выбрала.

— Это какая же Люська? — удивился Высик. — Не та, что… — Он жестом изобразил в воздухе некую форму, достаточно абстрактную.

Парень покачал головой.

— Да нет, не Морозова Люська, а Дрынова, с Живодерки…

Странно, что улицу Коминтерна даже молодое поколение продолжало называть Живодеркой, хотя переименовали ее в ту пору, когда нынешняя молодежь еще в соплях путалась, а многие и не родились.

Высик предпочел сделать вид, что имя Люськи Дрыновой ничего ему не напоминает и ни о чем не говорит.

— Это когда же на Живодерке такие деньги водились, чтобы рыночные яйца под ноль скупать? — осведомился он.

Парень смешался и ничего не ответил. Правда, в его глазах мелькнуло нечто, похожее на злость, и Высик готов был спорить, что это — личное, и что парень, если бы не спохватился и не струхнул, что может наболтать сверх того, что начальству полагается знать, выпалил бы нечто вроде: «Не у нее самой деньги, а у ее хахаля нового, чтоб его!..»

Но Высику и услышанного было достаточно. Итак, некая — или, вполне определенная — Люська Дрынова стряпает на бандитов, особенно не скрываясь (и более того, занимает довольно уважаемое место в бандитской иерархии, раз не сама таскает сумки» а ей для этого выделен человек), и всем это известно, и все знают, где живут те, с кем она попуталась…

Не могут бандиты не понимать, что какие-то слухи об этом очень быстро дойдут до милиции! Так чего же они хотят, что замышляют?

— Да, кстати, — сказал Высик, — раз уж разговор зашел о Дры-новой. Припоминаю, мне о — ней что-то нехорошее докладывали. Ты скажи ей, коли увидишь, пусть сама зайдет побеседовать, по-доброму. Пока не поздно.

— Да за ней, кажись, — пробормотал парень, — ничего особенного нет.

— Я же не настаиваю, — хмыкнул Высик. — И зла ей не хочу. Сядем вместе с ней, разберемся, откуда берутся слухи о ее дурном поведении. И не к спеху это. Но ты все равно передай.

— Хорошо, — неуверенно сказал парень.

Высик еще раз прошелся по рынку, перекинулся несколькими словами со знакомыми торговками и вернулся к себе. Больше всего ему сейчас хотелось отгородиться от мира, сесть и как следует, спокойно подумать.

Но именно в этом Высику было отказано. Поступил звонок из дальнего села, что за огородами мальчишки наткнулись на неразорвавшуюся авиационную бомбу. Пришлось начальнику местной милиции еще и саперов вызванивать, и дожидаться их, и сопровождать на место происшествия. В отделение он вернулся уже ближе к полуночи, усталый и готовый проклинать весь белый свет.

Высик взялся за ручку двери, когда из теней возле здания милиции выступила какая-то фигура. Он резко обернулся, рука автоматически оказалась на «вальтере» — и почти сразу же пальцы разжались. В женской фигуре, несмело подошедшей к нему, он узнал, по описанию Берестова, Люську Дрынову. Да и припомнил, что не раз видел эту девчонку.

Цвет ее глаз Берестов разглядеть не смог… А глаза ее были черные и блестящие — и это делало ее жутко похожей на куклу, благополучно ехавшую сейчас в Ленинград. И вообще имелось в Люське сходство с треклятой куклой: была в ней этакая кукольная грация, грация крепко сколоченных и ладно пригнанных форм и шарнирной легкости движений в суставах. Нарядить бы ее в старомодное французское платье, и…

Высик усилием воли подавил странные мысли, которые навевало это сходство.

— Долго ждешь? — спросил он.

— Я?.. Нет… То есть, да… Вы же поговорить хотели…

— Заходи, поговорим.

— Может, лучше здесь? — предложила она.

Высик внимательно поглядел на нее, потом кивком указал на закуток между пристройками к зданию. Когда-то в этих пристройках были милицейские (а прежде и полицейские) конюшни, но лошади в распоряжении милиции в их районе перевелись, хотя в других районах лошадей еще хватало, и теперь пристройки занимали сапожная мастерская и ателье, в котором довольно неплохо перелицовывали старые вещи. Закуток и без того был довольно укромным, а сейчас, ночью, навес над ним отбрасывал густую тень.

В этой тени Высик с Люськой и остановились.

— Слушаю, — сказал Высик. — Что имеешь сказать?

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— Вы же сами со мной поговорить

Она поглядывала на Высика с настороженностью не раз битой собаки. И откуда у молодой ладной девки такой взгляд, подивился Высик. Впрочем, в этом взгляде мелькало и другое…

— Хотел. — Высик выуживал из кармана папиросы. — Ты соображаешь, с кем спуталась?

— А что?

— А то, что на рынке все толкуют, будто мужики, с которыми ты шляешься, принадлежат к банде Кривого.

— Это кто ж такие «все»? — Люська попробовала изобразить задиристость.

— Кого ни возьми. Перечислять долго.

— А что же вы их не арестуете, если знаете, что они бандиты?

Высик наконец выловил «беломорину» и теперь раскуривал ее, щурясь, охраняя огонек спички от ночного ветерка в сложенных лодочкой ладонях.

— А тебе очень хочется, чтобы их арестовали? — спросил он. — Или, может, им этого хочется?

— Вы о чем? — Люська, похоже, растерялась.

— Кто с тобой был на рынке? — спросил Высик, резко меняя тему.

— Балда… То есть Мишка Дмитриев.

— А кто такой Лузга, которого вы в разговоре поминали?

— Неужто слышали?

— Слышали, слышали, — усмехнулся Высик. — Наш народ все услышит.

— Лузга — это Семен Крамчук. Нормальный мужик, толковый.

— Вот, уже двое известны… Откуда он?

— Не знаю. Мне показалось, что с Угольной линии, но не уверена.

— Что за поминки справлять собираетесь?

— Да разве поминки справлять запрещено? — ответила Люська вопросом на вопрос.

— А разве я запрещаю? — отозвался Высик. — Я просто спрашиваю, кто покойник. Интересуюсь.

Люська молчала, обдумывая ответ.

— Думаешь, что соврать? — бросил Высик.

— Нет, — ответила она. И взорвалась. — И перестаньте меня шпынять, будто преступницу! Если бы я сама не хотела, я бы к вам не пришла, больно мне надо с легавыми связываться! Я думаю, как рассказать, чтобы вы мне поверили, потому что… Да, потому что мне позарез надо это вам выложить, но я боюсь, что вы мне не поверите!

— Я знаю, что тебе позарез надо со мной поделиться, — с внезапным спокойствием сказал Высик. — Поэтому и шпыняю.

Люська ошарашенно на него вытаращилась.

— Это как?

— Чтобы легче раскачивалась. А может, чтобы проверить: вправду ли тебя припекло настолько, что ты никуда от меня не денешься, — Люська возмущенно фыркнула, а Высик сказал после паузы, с задумчивостью оглядывая ее. — Может, мне тебя в камеру посадить на несколько дней для твоей же безопасности? Чтоб до тебя не добралось то, чего ты так боишься, а?

— Скажете!

Но, похоже, мысль о камере с крепкими стенами не была Люське так уж не по нутру.

— Ладно, выкладывай! — сказал Высик. — И знай, я поверю всему, даже самому невероятному. Только вранью не поверю. На вранье у меня особый нюх.

— Значит, так. — Люське нелегко было собраться с духом, хотя она и сама пришла к Высику. — С месяц назад ко мне обратились — этот самый Лузга обратился, и еще один с ним был — чтобы я взялась поухаживать за больным мужиком. «Не в себе», как они сказали. И объяснили еще, что всю жизнь этот мужик был большим человеком, уважаемым, и что ради былых заслуг с ним надо считаться, хоть он и развалина. Почему они именно меня выбрали… я не знаю. Может, прознали, что я приработок как раз ищу, может, еще что.

— Но деньги пообещали большие? Такие, что нельзя не согласиться?

— Да… В общем, я согласилась. Привели меня в дом на окраине…

— В тот дом на Краснознаменной, до которого тебя проследили? — уточнил Высик.

Надо было показать Люське, что ему известно очень многое — гораздо больше, чем она способна вообразить.

— В тот самый. И там, значит, этот мужик… Когда мне его показали, он спал. Весь усохший как спичка, без лица.

— Имя?

— Все его Петрусь называли. Я уж потом прознала, что полное его имя — Петр Иванович Клепиков.

— Ясно… Давай дальше.

— Вы так говорите, как будто знаете, кто он такой…

— А чего тут не знать? Петрусь, он же Петр Клепиков, проходит по всем милицейским ориентировкам. Мол, если появится где, то обращать особое внимание. Вот уж никак не ожидал, что появится он в моем районе. И более того, что в моем районе загнется… Итак, спал он, когда ты пришла. И что случилось, когда он проснулся?

— Заорал, — сообщила Люська. — Заорал он.

— Очень интересно. И что он орал?

— Вроде того, что «Ты!.. Откуда ты взялась?.. Но я же перед тобой не виноват…» И всякое другое… Совсем непонятное. Прощения просил, стал уверять, что он меня никогда не обидит, и никто меня никогда не обидит… Бред, наверное. Он не в себе был, точно. Хотя и тогда, когда в разум входил, требовал, чтобы я была рядом…

— А что-нибудь еще из этого «бреда» можешь припомнить?

— Я к этому и веду. Он много мне всякого твердил, про то, что мы все дотла сгорим, но я-то не сгорю, я заговоренная, и что, может, зря он в бега подался, но иначе он не мог, и теперь хоть умрет человеком, а не подопытной собакой Павлова… А иногда начинал рассказывать, каким был прежде, какие женщины его любили, какие он устраивал, по его словам, «попойки с фейерверками». Я, признаться, привязалась сколько-то к старикану, он хоть и чудила был, но, казалось мне, безвредный… И видения ему всякие открывались…

— Видения? Слушай, а он не того… Не потреблял кокаин или еще какую-нибудь дурь?

— Морфий ему кололи, это да, потому что он то и дело жаловался на боли. Но не сказать, чтобы так уж злоупотреблял. Да я сама ему уколы делала, и шприц кипятила, и все…

— Морфий-то, получается, незаконным был?

— Я не вникала. Правда, на одной из упаковок — в десять ампул — заметила, что она из больницы города Владимира. Еще удивилась, помню, но решила, мол, не мое дело…

Высик сделал себе мысленную пометку, чтобы отписать во Владимир, пусть проверят, как у них обстоят дела с хранением лекарств. И отписал на следующий день, и забыл об этом… И как же, спустя полтора года, готов был кусать себе локти! В тот момент, можно сказать, судьба подкидывала ему ключик к другой стороне происходящего, и, уцепись он за этот ключик, не было бы потом нескольких жутких преступлений… Но он этот ключик упустил, оставил без внимания, — увлеченный другими перспективами. Что ж, все мы бываем крепки задним умом.

— Все-то на свете не твое дело, — сказал он. — Кроме того, чтобы неприятности не нажить. Но именно так неприятности и наживают. В чем ты и убедилась благополучненько на собственной шкуре. Ладно, про это — отдельный разговор. Выкладывай дальше.

— Видения, значит… Он про всякие странные

— Это как? Давай подробней.

— Ну, вроде того, что он взялся за прибыльное дело, где-то на Дальнем Востоке, в то время, когда у нас с Японией еще не было войны… Что-то насчет того, что они за большим золотом сунулись в Китай, а потом с этим золотом драпали и попались японцам, и он оказался в японской тюрьме. И там-то он увидел, как все сгорает дотла, а потом, когда Япония капитулировала, его нашим передали, и наши сразу повезлр его в Казахстан, узнав, где он побывал и что с ним такое…

— Да, — согласился Высик. — Несколько туманно.

Сам-то он так не считал, но разъяснять что-либо Люське не собирался.

— Но кое-что, — продолжила Люська, — было очень даже понятно. Он незадолго до смерти стал хватать меня за руку и шептать мне: «Слушай, убегать тебе надо отсюда. Они тебя убьют, как только я умру. Я это вижу, я это знаю. Они с самого начала думали тебя убить, но я запретил, потому что я знаю… да, я узнал тебя. Решили не выпускать тебя из дому, а если выпускать, то под присмотром. У тебя еще будет шанс, пока меня в землю не зароют. Ты верь мне, я многое могу разглядеть. Иногда я проваливаюсь куда-то, а иногда так ясно все видно… Я увидел, например, будто мне глаза открылись, что старые мои кореша пришли для того, чтобы всех их убить. Но я раскрывать их не стал, потому что, думаю, это тебе поможет… Спастись тебе удастся… Но ты все равно не очень на них рассчитывай, ты сама постарайся исчезнуть…»

— Что за «старые кореша»? — спросил Высик, хмурясь.

— Не знаю, — ответила Люська. — Были какие-то гости несколько дней назад. Знатные гости, явно. Двое, кажется. Меня к ним не выпустили, и я точно сказать не могу, да и по лицам их не опознаю, а вот Клепикова Выводили к ним, минут на пятнадцать. Похоже, опознать их, те ли они, за кого себя выдают. Клепиков вернулся задумчивый и очень усталый, будто эти пятнадцать минут он камни на себе таскал без передыху, и как лег, так затих, а потом рукой за лоб взялся, будто у него во лбу ломит. Я ему вколола его обезболивающее, а он приоткрыл глаза и прошептал: «Когда видишь насквозь, из тебя будто кровь выкачивают и мозги лопаются…» И опять затих, закрыл глаза. А после этого стал со мной разговоры заводить, что меня убьют.

— И убьют, — сказал Высик. — А ты как думала?

— Но за что?.. — воззвала Люська.

— А за то, — прищурился Высик. — За все хорошее. За то, что была свидетельницей убийства Елизарова, и знаешь, что это Лузга — или кто-то еще, тебе знакомый, перерезал ему глотку.

— Я самого убийства свидетельницей не была!.. — вырвалось у Люськи.

— Ну, скажем, видела такое, что это было все равно как увидеть само убийство!Я теберасскажу, что произошло. Работала ты, значит, посудомойкой в ресторане…

— Не только посудомойкой. Я еще и овощи чистила, и картошку на ломтики стригла, и…

— В общем, на подхвате была, — перебил ее Высик. — Неважно. После убийства всех работников ресторана опрашивали, не видели ли они чего, и тебя по ходу дела спросили. Ты и ответила, что ты ничего не видела, потому что все время была на кухне. Ясно сделалось, что толку с тебя ноль без палочки, и на тебя махнули рукой. Надо было опросить больше шестидесяти человек, и ты выглядела одним из наименее вероятных свидетелей среди всех этих шестидесяти, так что с тобой возиться? Фамилия твоя у меня застряла — где-то на задах памяти, но значения я тебе не придавал… Вплоть до сегодняшнего дня. А сейчас, думаю, копни я поглубже, и выяснилось бы, что как раз в момент убийства ты выходила из кухни, и тебе есть что рассказать!

— Но я… Страшно было милиции лишнее сболтнуть. Да и не видела я ничего особенного, могла ошибиться…

— Страшно? Ничего особенного? Врешь! — Голоса Высику повышать было нельзя, чтобы их не услышали, и его злость проявлялась в особом упоре на шипящие — можно сказать, Высик шипел то ли как медленно накаляющийся чайник, то ли как дракон. —Я тебе скажу,кто ты есть. Ты решила, если промолчишь, богатенькие бандиты тебя отблагодарят — у Кривого же богатств награблено немерено! Хоть шантажом это назови, хоть укрывательством преступников по сговору, все равно получается уголовная статья! И, конечно, когда они предложили тебе непыльную работку — ходить за больным за сумасшедшие деньги, ты решила, что они так от тебя откупаются и что жить ты теперь будешь как у Христа за пазухой и во всем сможешь диктовать им свою волю! А допереть своим куриным умишком до того, что тебя в ловушку заманивают, не могла! Теперь тебе кукушка и одного дня жизни накуковать не возьмется, потому что Кривой не оставляет свидетелей ни за что и никогда! Повезло тебе, что Клепиков к тебе проникся, иначе ты исчезла бы!..

Но бандиты рассудили, что все к лучшему. Теперь, после того, как ты месяц с ними якшалась, тебя еще легче будет прибрать так, чтобы никто не задал лишних вопросов! Никто, даже я!

Люська заплакала.

— Ты мне на психику не дави! — сказал Высик. — Я все эти бабские слезы знаешь в каком гробу видал? В твоем, вот именно! Ты мне лучше скажи: ты понимаешь, что теперь, когда ты на несколько часов от них сбежала, тебе возврата назад нет? Вернешься — тут же пришьют?

— Понима-аа-ю… — всхлипывала Люська.

— И что мне с тобой делать? — поинтересовался Высик.

— Спрячьте меня куда-нибудь.Я вамлюбые показания дам!

— Любые, говоришь? Тогда выкладывай для начала, что ты видела в тот вечер, когда убили Елизарова.

— Явышла на задний двор выкинуть отбросы в мусорный бак, и как раз мимо меня прошли, выскользнув через служебный ход — не через тот, который из кухни, а другой, которым музыканты пользуются и швейцар… Прошли они, Лузга и еще двое, и меня не видели, потому что в том углу, где мусорный бак, фонаря нет и совсем темно, только крысы шастают. Один из них и бросил, что, мол, одним стукачом стало меньше… А Лузга сказал: «Ага, как поросенка прирезали. Мне, кажись, кровь на рукав попала, замывать придется…» Я испугалась, метнулась назад на кухню, а они стали оглядываться, услышав, как звякнуло мое мусорное ведро,

— Вот, значит, как дело было…

— Так было, так! Я вам и в письменном виде все подпишу. Вы меня спрячете?

Высик размышлял. Люська ждала затаив дыхание.

— Сейчас ты, похоже, не врешь… — пробормотал он.

— Не вру! Ей-богу, не вру! Хотите, перекрещусь?

Высик фыркнул.

— Этого еще не хватало!.. Комсомолка, небось?

— А?.. Я?.. Да…

— Вот честным комсомольским словом и отвечай, а не всякой религиозной дребеденью, — Высик опять примолк на какое-то время, нахмурившись. — Значит, так. Подписку о невыезде мне дашь, прямо сейчас, на месте.

— Но как же…

— Вот так! Умела натворить делов, умей и ответ держать. — Высик расстегнул свой планшет, достал листок бумаги и карандаш. — Пиши. Я, Дрынова Людмила… как тебя там по батюшке?

— Антоновна.

— …Людмила Антоновна, обязуюсь… — И он продиктовал ей весь текст подписки. — И еще. — Высик достал второй листок бумаги. — Напиши-ка мне вкратце, чему ты была свидетельницей. Такого-то числа такого-то месяца вышла из кухни ресторана выносить мусор, увидела таких-то, услышала то-то и то-то… Самое основное, не больше.

— Темно здесь очень, — сказала Люська, все еще возившаяся с подпиской. — Я сама не вижу, чего пишу.

Высик включил ей свой фонарик, предварительно оглянувшись и убедившись, что с улицы свет фонарика виден не будет. В этом тусклом свете Люська нацарапала подписку о невыезде и свои свидетельские показания.

— Вот так. — Высик проверял ее, заглядывая ей через плечо. — Дата и подпись. Отлично. Теперь катись отсюда и спрячься получше! Но так, чтобы сразу объявиться, когда мы разберемся с бандой, ясно?

— Может, вы меня все-таки в камере запрете? — спросила Люська.

— Велика для тебя честь — в камере запирать, — огрызнулся Высик. — И не улицей иди, а вон туда, задами. На улице тебя могут выследить.

— Вы думаете, меня станут искать?

— Разумеется! Ты же им как шило в заднице. И если не совсем дураки, то в первую очередь будут крутиться возле милиции, посматривать, пойдешь ты сдаваться или нет… Пойдем, я тебя провожу.

Высик сопроводил Люську дворами, и они выскочили на одну из соседних улиц, довольно далеко от милиции. Шел уже третий час ночи, улица была пустынна. Высик махнул Люське рукой, указывая направление.

— Давай двигай.

— Может, я и в самом деле вам сдамся? — спросила Люська.

— Слушай, если бы ты не была для нас важной свидетельницей, я тебя просто сгноил бы за все хорошее. Уматывай — и скажи спасибо за то, что имеешь.

Больше Люська не спорила. Она пошла прочь, стараясь держаться в тени, у самых заборов. Высик побрел в другую сторону, прислушиваясь и приглядываясь к ночной темноте. Он сделал круг, обойдя почти половину поселка, и подошел к зданию милиции с другой стороны. На подходе он с остервенением пнул попавшуюся под ноги жестянку, она со звоном покатилась. С этим звоном в Высике будто спало напряжение — догнав жестянку, он не зло, а азартно запустил ее по высокой дуге в «девятку» воображаемых ворот. Опять тихие окрестности огласились резким дребезжанием, и эхо этого дребезжания угасало долго, очень долго, а Высик стоял и прислушивался, стараясь угадать по эху, где именно приземлилась жестянка.

И лишь потом он повернулся и вошел в двери.

— Товарищ начальник, — сразу доложил дежурный. — Вам уже несколько раз звонили. Из райцентра. Велели, чтобы вы отзвонили, как появитесь, в любое время.

— Хорошо, — кивнул Высик. — Отзвоню.

Поднявшись в свой кабинет, он набрал номер и услышал голос полковника:

— Ты куда запропастился? Тут подготовка операции идет полным ходом, а ты…

— Я тожевремени зря не терял, — сказал Высик. — Кроме прочего, откопал ценного свидетеля по убийству Елизарова.

— Это ты молодец! А у нас все планы готовы и все силы выдвинуты, и ты теперь нужен для последнего инструктажа. Кстати, про бандитские поминки прознал не только Берестов. Ажгибис явился ко мне с таким же сообщением, представляешь? Совсем распустились, сволочи, в открытую гулять собираются, властей не страшась!

— Представляю, — сказал Высик.

Майор Ажгибис был правой рукой опера — или близко к тому. Он отвечал за несколько участков оперативной работы, курировал и «идеологических» стукачей — тех, которые доносили не об уголовщине, а об антисоветчине, всяких высказываниях и прочем. Но и от этих стукачей иногда перепадала ценная информация о криминальных элементах…

Высик думал о том, что теперь окончательно все ясно. Бандиты подстраховались: не уверенные, что Берестов или другой подчиненный Высика заметит все, что надо, они еще и через стукачей Ажгибиса подсунули информацию о затеваемых поминках — чтобы облава наверняка состоялась.

Очень им надо, чтобы основные силы милиции и спецчастей навалились на этот дом…

«А значит, — думал Высик, — нам это совсем не надо».

Но мешать проведению операции — которая, заранее можно было теперь сказать, окажется неудачной — он не собирался.

— Так когда тебя ждать? — спросил опер.

— Когда нужно, — ответил Высик.

— Выезжай прямо сейчас. — И опер положил трубку.

Высик вздохнул и повертел в руке трубку, из которой доносились длинные хрипловатые гудки. Хуже нет, чем присутствовать на оперативном совещании, бессмысленность которого тебе известна. Тем более, когда совещание это — ночное, а сам ты в очередной раз не выспался. Но делать нечего, надо подчиняться.

Он запер кабинет, спустился вниз, бросий дежурному:

— Я в райцентр. Если что-то срочное, звони туда.

И вышел на улицу.

Не успел он сделать и двух шагов, спустившись со ступеней, как в него влетела совершенно ошалевшая, запыхавшаяся и растрепанная женщина.

— Товарищ начальник! Товарищ начальник! Соседку мою, Люську Дрынову, только что порезали!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Высик стоял в комнате коммуналки и разглядывал труп Люськи — Людмилы Антоновны — Дрыновой.

Люська сидела на полу у стены, раскинув ноги, безвольно уронив руки… Ну, в точности кукла. Вот только ее черные глаза теперь погасли.

Соседка, примчавшаяся в милицию, все рассказывала и рассказывала, а Высик слушал ее вполуха. С того момента, когда, услышав о смерти Люськи, он перезвонил оперу и сказал, что у него убийство и приехать он не сможет, а затем примчался сюда, на Живодерку — тьфу, на улицу Коминтерна! — им владели странные чувства.

Высику бы радоваться, что Люськи больше нет в живых, что остались только письменные показания на нужную тему и ее подписка о невыезде, доказывающая, что он сделал все по правилам, и полностью прикрывающая его при любых возможных служебных разбирательствах. Живая Люська представляла

Дальше начинается совсем интересная история. Клепиков находился в тех же местах, где и Хорватов. И бежал из этих мест чуть раньше тайного отъезда Хорватова. Они знакомы - Клепиков видел — куклу Хорватова, иначе внешность Люськи не потрясла бы его до такой степени. И что-то очень важное, очень значительное для Клепикова связано с этой куклой…

Может ли быть так, что Хорватов пустился вдогонку за Клепиковым, и что Клепиков — ключик ко всей этой истории? Почему-то Клепиков был очень нужен и важен для секретного атомного проекта, и его исчезновение наделало, надо понимать, много шуму…

И что за странные разговоры Клепикова, будто после того, что с ним произошло, он стал читать чужие мысли, видеть людей насквозь, хотя каждое проникновение в чужие мозги стоит ему очень дорого? Бред сумасшедшего, чей рассудок сдвинулся после всех испытаний, или есть в этом доля правды?.. Но если в этом есть доля правды…

То — что?

В любом случае, можно не сомневаться: если Клепиков еще не схоронен неизвестно где, то, захватив его тело при облаве в доме на Краснознаменной (а скорее всего, так оно и будет) и, как положено, проведя вскрытие, чтобы установить причину смерти, в результате обнаружат кое-что еще более убийственное, чем при вскрытии Хорватова. А предполагая, что медицинская сторона происходившего с Клепиковым составляет государственную тайну, поневоле приходишь к железному выводу: всех тех, кто с этой тайной так или иначе соприкоснется, могут подмести за милую душу. И врача, и любого, кому он доложит о результатах вскрытия и кто об этих результатах случайно услышит…

Вопрос — до убийства Люськи — был в одном: поверят ли Высику, что он ни до чего не додумался, ни о чем не догадался? Как понимал Высик — и решать не будут, верить или не верить. Коли над Клепиковым, живым образцом организма, побывавшего в непосредственной зоне ядерного взрыва, ставились важные секретные опыты, эти опыты и должны оставаться секретными… Нет человека — нет проблемы, вот и Высика не станет, чтобы голова потом ни у кого не болела…

Поэтому, верно, смерть Люськи выходила Высику на руку.

Она никому больше не поведает того, что поведала ему, никто не узнает, как много Высику известно. И ему бы радоваться… Но Высику было жалко эту дуру Он-то надеялся, что у нее хватит ума отсидеться в укромном уголке, пока вся буча не уляжется, а потом он придумает, как отправить ее куда-нибудь подальше от этих мест, как сделать, чтобы ее больше не таскали на допросы, чтобы она осталась жива и, может, подыскала бы себе нормальную работу, мысли уложила в голове нормальные. Он еще и потому был с ней так резок и груб, что надеялся: это встряхнет ей мозги…

— …Люська чуть ли не в три ночи меня разбудила, — говорила соседка.

Кажется, она повторяла это уже не в первый раз. Другие соседи толпились в коридоре, но в комнату даже не заглядывали. Когда Высик обнаружил, прибыв на место, любопытствующих зевак, он так гаркнул, что все поспешили сделаться невидимыми, зная крутой нрав начальника.

— Я-то ей: «Ты чего, Люська, обалдела, что ли?» А она мне: «Ой, тетя Дуся, уезжаю, надо кой-какие вещи взять, кофточку там, то да се, а ключ входной куда-то делся, вот я тебе и звякнула, ты уж прости, пожалуйста, и запри дверь после меня, я мигом…» Ну, Люська шалава та еще, да что делать? Давай, говорю, только быстро, спать хочется, соображать надо, который час. Ну и она откликнулась, что мигом. А потом, как дверь отперла и зашла в комнату, я почти сразу услышала крик. Жду, а она все не идет и не идет. Ну я к ней постучала, потом дверь приоткрыла — и обмерла на месте, страх-то какой! Потом сообразила, дверь заперла, ключ к себе в карман, чтобы никто больше в ее комнату не сунулся, а сама бегом к вам… А что им залезть-то стоило? Окно, вон, открыто, этаж второй, прямо под ее комнатой дровяной сарайчик, с земли на сарайчик да к ней в окно —

— Да, кофточку… — почти машинально откликнулся Высик, оглядывая все то, о чем тараторила соседка: и комнату, и открытое окно, и едва выдвинутый нижний ящик пузатого комода — на большее у Люськи времени не хватило.

В этот момент появился врач.

— А, Игорь Алексеевич… — устало приветствовал его Высик. — Осматривайте тело, пишите заключение. Тут дело ясное.

Он приглядывался к нижнему ящику комода.

— Кофточка… — пробормотал он.

Строй мыслей Люськи и ей подобных был ему предельно ясен.

Он присел на корточки, выдвинул ящик до конца, пошарил в нем… Ничего, барахло какое-то.

Тогда он вывалил ящик на пол и перевернул его. Барахло высыпалось бесформенной кучей, а на самом дне ящика оказались сложенные конвертом газеты, прикрепленные к нему кнопками.

Высик отковырнул кнопки, взял конверт и развернул его.

— Батюшки, денег-то сколько! — ахнула соседка.

«Не так уж и много», — грустно думал Высик, пересчитывая бумажки. Ему сразу стало понятно, что из-за кофточки Люська возвращаться не стала бы. Из-за денег, да. Из-за «большущих», по ее меркам, денег, заработанных по уходу за умирающим Клепиковым… Возможно, еще на чем-то. Высик усмехнулся. Интуиция его не подвела: он четко представил себе, где и как девица ее склада стала бы прятать деньги. А когда увидел чуть выдвинутый ящик, пришла окончательная уверенность…

И что? Ради этих бумажек, которые для Люськи сейчас, в том мире, в котором она находится (если тот мир вообще существует, в чем Высик сильно сомневался), нужны ей не больше конфетных фантиков или клочков оберточной бумаги, и помочь способны ровно столько же, она рискнула и пожертвовала своей жизнью… Грустно, да. И как он не предусмотрел, что ее обязательно сподобит выкинуть подобную глупость?

«Вот дура набитая! — мысленно обругал ее Высик. — Будь ты жива, я не просто вломил бы тебе словесно, я с тебя шкуру спустил бы!»

— Товарищ лейтенант! — Это появился Илья. — Подвода приехала, можно тело в морг отправлять.

— Грузите, — сказал Высик, выпрямляясь. — Нам здесь больше делать нечего. И опиши все ценное — документы, деньги эти… Опишешь — и в отдельный пакет, как вещественные доказательства. Пойдемте, Игорь Алексеевич.

По улице Высик и врач некоторое время шли молча. Они миновали перекрестка два, прежде чем Высик раскурил папиросу и стал насвистывать, довольно фальшиво, «Темную ночь».

— Всегда погано себя чувствуешь, когда видишь смерть молодых, — заметил врач, угадавший его мысли.

— Не только в этом дело, — отозвался Высик. — Игорь Алексеевич…

— Да?

— Возможно, завтра вам привезут труп… Труп человека, умершего естественной смертью. Для вскрытия и окончательного диагноза. Так вот, не вздумайте им заниматься. Откажитесь от вскрытия под любым предлогом, и пусть труп увозят в райцентр или в Москву.

Врач пристально поглядел на Высика.

— Что, тот же случай, что с Хорватовым, и с этим неизвестным?

— Боюсь, еще хуже, — буркнул Высик.

Кивнув врачу на прощание, он повернул к зданию милиции и, поднявшись в свой кабинет, позвонил оперу.

— Дело серьезное, — сообщил он. — Убита моя свидетельница. По всей видимости, бандиты пронюхали, что я на нее вышел. Хорошо, я успел взять у нее письменные показания.

— Ничего себе, — угрюмо сказал опер. — Это нашим планам не повредит?

— Не знаю. Свидетельница — та самая девчонка, которую Берестов засек с бандитами.

Опер присвистнул.

— Слушай, ты что там натворил?

— Я ничего не творил! — ответил Высик. — Я стал припоминать, где я встречал девчонку с такими приметами, которые перечислил Берестов. И вспомнил. Совпадала она, по описанию, с одной из свидетельниц по убийству Елизарова — с работницей кухни ресторана. Тогда она отбрехалась, что, мол, ничего не видела, ничего не слышала, ничего не знает. А тут, сопоставив факты, я понял, что, конечно, что-то она видела и знала, иначе не пользовалась бы бандитским доверием.Я ееотловил, эту Люську Дрынову, и прижал: или ты, мол, перестаешь комедию ломать, или посадим тебя за соучастие в убийстве. Девица сразу же сломалась. И убийц Елизарова назвала, и по ее указаниям я начертил подробный план дома, чтобы при штурме нам было легче ориентироваться, и дала мне подписку о невыезде. Но при этом я велел ей домой не возвращаться, а спрятаться у какой-нибудь подруги, пока мы не возьмем банду. Она же, дура, домой поперлась. Денег, вишь ты, спрятанных в комоде, ей стало жалко — вдруг пропадут? Вот и дожалелась.

— А отсюда мораль: храните деньги в сберегательной кассе, — невесело пошутил опер. («Знал бы ты про сберкассу…» — подумал Высик.) — Погоди, выходит, у тебя этот план уже был, когда мы с тобой разговаривали? Что же ты не доложил?

— Зачем занимать телефонное время, если я к вам лично собирался? — сказал Высик. — Вам на стол давно и выложил бы его, план этот, если бы обстоятельства не изменились.Я иеще кое-что узнал, тоже хотел с вами лично поделиться, да вот не судьба…

— Что ты узнал?

— По кому поминки празднуют.

— Ну? По кому же?

— По такому Петру Клепикову по кличке Петрусь.

— Погоди… — Было ясно, что опер задумался, припоминая. — Так это же известнейший бандюга! Он и по всесоюзным сводкам особо опасных проходит, так? И о нем уже года два ни слуху ни духу…

— Тем больше нам будет чести, что мы его обнаружили.

— Да как он в наших краях-то оказался?

— Сенька Кривой его приютил, совсем больного. Ухаживали за ним как за царем. И Люську наняли ему в сиделки.

— Как уже проверенную при убийстве Елизарова, что будет молчать и в милицию не побежит?

— Именно.

— Значит, туда ей и дорога, куда прокатили. Жаль, конечно, что живой свидетельницей ее уже не выставишь, но раз есть письменные показания, снятые по всей форме, то, может, и к лучшему, что ее зарезали. С такими девками, бывает, хлопот не оберешься, сегодня они одно будут говорить, а завтра другое… И когда же Клепиков копыта откинул?

— Вчера в ночь. Вернее, уже позавчера. — Высик покосился на рассветающее за окном небо.

— Объявился, значит. Покойничком…

— Мне другое занимательнее, — сказал Высик. — Как они его хоронить собирались, если не обращались ни за справкой о смерти, ни на кладбище об оплате участка и похоронных услуг. И никого похожего на Клепикова за эти два дня в районе не умирало, никакого там Ивана Ивановича Иванова. Вот что надо будет выяснить, когда их возьмем. Коли они сварганили подложные документы — то как и где?

— С этим-то мы разберемся, — сказал опер. — Меня другое волнует. Про то, что собирались хоронить самого Клепикова, надо, конечно, доложить

— Слушаюсь, — сказал Высик.

Положив трубку, он нарисовал достаточно подробный план дома на Краснознаменной, припоминая то, что ему рассказывали Казбек с Шалым, а потом устало вытянулся на диване, думая о том, как странно иногда поворачивается жизнь. Эту игру он хотел разыгрывать совсем по-другому. Пусть, думал он, попытка захватить бандитов на поминках окажется неудачной, тем больше у бандитов появится самоуверенности и тем легче их будет раздолбать дня через два неожиданным наскоком. Он и не думал сообщать оперу, что «дорогой покойник» — Клепиков, в письменных показаниях Люськи этого же не было, они касались только убийства в ресторане, а все остальное должно было стать неожиданностью и для опера, и для других. И, разумеется, операция по захвату банды должна была проходить без вмешательства более высоких инстанций… Но смерть Люськи многое переменила.

Надо сегодня с Казбеком связаться, сонно подумал Высик… Может, обо всей этой истории вокруг поминок ему будет известно что-то важное — что-то такое, что расставит все по местам…

И на этой мысли Высик уснул, а через какое-то время вернулся, сквозь дрянные и обморочные сновидения, в рюмочную при пассажирском причале. Академика Буравникова не было, исчез куда-то. Высик смотрел, как его тело опять начинает образовываться из пустоты, смотрел вниз и видел, как обрисовываются ноги, как они упираются в пол и сам он больше не болтается в воздухе — не обрубком даже, а чем-то бестелесным, сохраняющим память о теле и потому верящим, будто тело у него есть. Высик смотрел влево, вправо, видел, как проявляются, будто на фотопленке, его плечи и руки, видел стопку в правой руке и папиросу в левой… Стопка была полна, и Высик уже собирался ее опрокинуть, когда кто-то пронзительно и противно хихикнул — так резко и неожиданно, что он вздрогнул и чуть не расплескал водку.

Высик обернулся. В конце стойки сидела кукла, неживая и неподвижная. Он пристально посмотрел на нее, пытаясь понять, нет ли какого подвоха, но в результате пришел к выводу, что хихиканье ему скорее всего померещилось: кукла никак не могла хихикнуть.

Он опять поднес стопку ко рту — и опять его остановило преотвратное коротенькое «хи-хи».

Высик поставил стопку на прилавок, подошел к кукле совсем близко, посмотрел ей прямо в глаза.

Ответный взгляд двух черных глаз-стекляшек куклы был совершенно безучастен.

— Этим ты и сводила с ума Клепикова? — спросил Высик. — В башке у него хихикала, да?

Кукла, разумеется, не ответила.

Высик вглядывался в нее — и чем дальше, тем отчетливее видел красное пятнышко у нее на платье. Это пятнышко, в итоге, приобрело те же очертания, что и кровавое пятно на платье мертвой Люськи.

— Да что ты…

Высик схватил куклу, тряханул ее — и отскочил, выпустив из рук. Из куклы посыпались деньги, Люськины деньги, никчемные бумажки. Они падали с легким шорохом мертвых осенних листьев, разлетались вокруг, а кукла, выпущенная Высиком из рук, шмякнулась о стойку и застыла в той же позе, в которой была.

Среди бумажных денег была одна-единственная медная копейка. Она долго катилась с легким звоном и затихла на полу чуть ли не спустя вечность.

Высик огляделся. Ему хотелось, чтобы хоть кто-то оказался рядом, хотелось спросить, что тут происходит, — и мерещилось, будто он не один, будто он ощущает чье-то незримое присутствие.

Сейчас Высик стоял спиной к кукле — и, перегруженный тишиной, резко повернулся к ней, надеясь застать ее на месте преступления в тот момент, когда она хихикает.

Но кукла сидела спокойно и неподвижно.

— Не старайся, — прошелестел кто-то, почти так, как шелестели перед этим мертвые деньги. — В эту угадайку не выиграешь.

— Кто ты? — спросил Высик.

— Я тень, от которой не осталось даже пепла.

— Кто ты? — повторил Высик. — Я тебя знаю?

— Теперь, в любом случае, нет. Ты мог знать кого-то… Но не меня теперешнего.

Высик медленно, очень медленно повернулся, чтобы убедиться: да, он разговаривает с тенью, отпечатанной на противоположной от стойки стене.

— Кто ты? — в третий раз повторил Высик. — Буравников? Клепиков? Хорватов? Кто-то еще?

— Здесь эти имена не имеют никакого значения.

— А что же имеет значение?

— То, что происходит с сознанием. Это еще страшнее, чем сгореть. Смерть — всего лишь ослепительная вспышка.

— А долгое умирание? А муки зараженного организма? — допытывался Высик, сам не очень представляя себе, зачем он это спрашивает.

— То же самое. Пойди и убедись.

— Как?

— Выйди наружу.

И Высик пошел из рюмочной на ватных негнущихся ногах наружу.

Он открыл дверь — и его ослепила ярчайшая вспышка света за рекой. Он увидел, как в этой вспышке исчезают и река, и очередной белый теплоход на ней, исчезают деревья и берега, становясь прозрачными силуэтами. Потом он увидел, как над грандиозной вспышкой света образуется нечто черное, кучерявое, похожее на колоссальный гриб — на колоссальный «дедушкин табак», лопнувший и выкинувший сквозь сухую оболочку темно-бурую пыль. И как каждая пылинка «дедушкиного табака» была спорой, из которой потом должны развиться молодые дождевики, так и каждая крапинка в этом грибообразном облаке, затмившем небо, казалась спорой или сухой икринкой, с которой не только уносятся прочь жизни людей, птиц, зверей, деревьев, трав и умных рукотворных механизмов, но и развеиваются над опаленной твердью зачатки новых существований, немыслимых и невообразимых.

И внезапно его осенило.

— Это ты со мной разговаривала! — крикнул он кукле, повернувшись к ней.

Кукла ничего не ответила. Однако же что-то в ней изменилось. Да, на ее правой ладошке лежал кубик урана…

И тут все вокруг завыло, завизжало на одной ноте, а потом раздался барабанный бой, в точности как в исторических фильмах в сценах публичной казни, и мелькнуло стройное каре барабанщиков в высоких головных уборах, и даже на долю секунды привиделась плаха…

На этом Высик проснулся: в дверь стучали.

— Кто там?..

Он поднял с подушки голову и сразу поглядел на часы. Начало одиннадцатого утра. Свою дозу сна урвать все-таки удалось, и слава Богу…

— Свои! — послышался голос опера.

Высик встал, открыл дверь.

— Спишь? — спросил его опер, заходя. — Наверстываешь свое?

— Так точно, сплю, — ответил Высик. — Сразу после разговора с вами и отключился. Чаю не хотите?

— Не откажусь.

Высик разжег керосинку, поставил чайник, а опер тем временем прошелся по кабинету, приглядываясь к мелочам, потом присел за стол, достал папиросы.

— Значит так, — сообщил опер. — Нас от операции отстраняют. Проводить ее будет особый отряд из Москвы. Долго совещались, а потом, как меня известили, возникла такая версия: банда Сеньки Кривого

Высик подумал, что Москва, конечно, вмешивается, чтобы сразу забрать тело Клепикова и чтобы никто посторонний не узнал лишнего или не догадался о лишнем, а не из-за этой надуманной версии сборища блатарей-тяжеловесов, которых всех сразу можно и прихлопнуть… Но вслух сказал:

— Вот и хорошо. Нам же головной боли меньше.

— Устал от головной боли? — не без ехидства заметил опер.

— Не то чтобы… — ответил Высик. — Когда головная боль по делу, это одно. А так…

— Что тебе не так в нынешней истории?

— Трудно сказать. Может, что бандиты готовят поминки слишком открыто и напоказ. Больше того, информация о поминках дошла до нас по двум каналам, через Берестова и через Ажгибиса, будто бандиты специально позаботились о том, чтобы мы ее получили, подставились под нас. Подвохом каким-то попахивает, ловушкой… И если так, пусть лучше московские обделаются, чем мы.

— Верно, лучше они, чем мы, — согласился опер. — Это я и хотел от тебя услышать. Лично. По телефону, понимаешь… и недоразумения могут быть, друг друга не так поймем. — Опер прищурился. — Но ты же и своих надуть пытался? Ты с самого начала неладное подозревал, так? Потому и от участия в операции устраниться попробовал? Мол, пусть все замараются, а я чистеньким останусь, да? Разве с товарищами так поступают?

— Что я с самого начала неладное подозревал, это факт, — ответил Высик, снимая с керосинки закипевший чайник и заливая кипятком две кружки с заваркой. — А вот насчет всего остального не соглашусь. Я для того и надрывался, разыскивав эту свидетельницу, чтобы выяснить, что бандиты задумали, и вас вовремя предупредить. Можно сказать, сам угробил свидетельницу, потому что поработать с ней поаккуратнее и поаккуратнее ее прикрыть времени не было. А чтобы спокойно вести свои розыски, мне надо было представить дело так, будто я в операции не участвую. Чтобы, понимаете, бандиты меня в расчет не брали, а воображали, будто все идет по их планам, и не ждали контрудара… Я сразу же вам доложил бы, едва накопал бы что-то реальное. Если я что-то еще узнаю, то и москвичей предупрежу, у меня к ним зависти и злорадства нет, все одно дело делаем. Но просто ума не приложу, как теперь быть… Понимаете, раз свидетельница мертва, значит, бандитам уже известно, что мой отказ от участия в операции — не больше, чем притворство, и что на самом деле я им готовлю какую-то пакость в ответ на их пакость… А коли они настороже, то и вести себя будут соответственно. Что-то я попытаюсь выяснить за оставшиеся часы, но… — Высик беспомощно развел руками.

— По-твоему, операцию стоило бы отменить? — Опер отхлебнул чаю.

— Как же ее отменить? — вздохнул Высик. — Бандитские поминки мы у себя в районе допустить не можем. Значит, мы обязаны действовать. И все, что мне не нравится, может, в конце концов, быть просто бандитской дуростью и наглостью, а никаким не хитрым умыслом… Наша беда в том, что нас вынуждают действовать. А когда тебя к чему-то принуждают, это больше выгодно не тебе, а принуждающему.

— Хорошо. Как ты действовал бы?

— Могу говорить только о том, что есть на данный момент.

— Я про данный момент и спрашиваю.

— Что ж, если мне не удастся выяснить ничего нового, не удастся узнать, в чем бандитская хитрость и есть ли эта хитрость вообще, то я действовал бы предельно жестко. Никаких попыток ворваться в дом, никакого близкого контакта с бандитами. Из тяжелых пулеметов весь дом измолотить, с ходу, без последних предупреждений, без требований сдаваться и выходить по одному. Можно и несколько гранат метнуть. А потом уж разбираться, остался ли в доме кто живой.

— М-да… — Опер размышлял. — Сурово. Сурово, но дельно. И все же, не слишком ли палку перегибаешь?

Высик пожал плечами.

— Я с войны приучен к тому, что в сомнительных случаях лучше перестраховаться и ударить крепче, чем это даже необходимо. Чтобы обезопасить своих людей.

— Здесь не война, — сказал опер.

— Враг — он и есть враг, — усмехнулся Высик. — Что немцы, что бандиты. И при малейшем подозрении, что ты можешь попасться врагу на удочку, этого врага лучше уничтожать.

— Даже если он сдается? — Опер опять прищурился, но не обвиняюще, как перед этим, а словно иронически любуясь своенравным подчиненным.

— Даже если он сдается, — заявил Высик.

— Гм… — Опер снова задумался. — Попробуем проработать эту идею, повертеть… Давай мне то, что осталось от твоей свидетельницы.

Высик отдал оперу показания Дрыновой, ее подписку о невыезде и нарисованный им план дома.

— Есть еще пакет с ее документами и деньгами, из-за которых она погибель нашла, — сказал Высик.

Опер отмахнулся.

— Это можешь оставить у себя в деле… — Он внимательно проглядывал документы. — Но Клепиков здесь нигде не упоминается…

— Я велел ей писать только самое основное, относящееся к убийству Елизарова, — сказал Высик. — Времени совершенно не было. Сказал, показания поподробнее сниму с нее позже, в более спокойной обстановке. Но про Клепикова она рассказывала немало. Я могу пересказать, если требуется. Или представить собственный отчет о разговоре с Дрыновой.

— Да, ты вот что… Изложи беседу с ней в письменном виде как можно подробнее. Чтобы документально было зафиксировано: ты сделал все что мог. Так-то — ты правильно действовал. И оперативность проявил, и даже про подписку о невыезде не запамятовал… — Опер поднялся. — Бывай, лейтенант. За чай спасибо.

Высик проводил опера и вернулся к себе в глубокой задумчивости. Смурной сон, приснившийся ему, не шел из головы, а настроение и без этого сна было отвратительное…

Не откладывая дела в долгий ящик, Высик сел писать подробный отчет о разговоре с Дрыновой Людмилой Антоновной.

Многое он, конечно, изменил. Следуя отчету, Дрынова показала, что больной, за которым ее наняли ухаживать, — Петр Клепиков, или, как его часто называли, Петрусь, — отпустил несколько фраз, из которых можно было понять, что он бежал из лагерей, то ли из Казахстана, то ли из Красноярского края. Дры-нову это напугало, но доносить в милицию, что сидит с беглым преступником, она не пошла, во-первых, из страха перед бандитами, а во-вторых потому, что они платили большие деньги.

В целом все получилось очень логично и связно, не подкопаешься, и Высик остался доволен.

Он аккуратно убрал отчет в сейф и стоял

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Высик сразу догадался, что произошло — и оказался прав. Взлетел на воздух бандитский дом на Краснознаменной.

Через полчаса у места взрыва был не только Высик, но и опер, и все местное начальство, и люди из Москвы.

От дома почти ничего не осталось. Так, обугленными клыками торчащие основания двух печей-«голландок» и остатки фундамента. Взрывом повышибало стекла в соседних домах.

Оперативники еще работали на разборе развалин, лазили среди них, пытаясь найти что-нибудь стоящее, а уже родилась первая и основная версия, которая сразу же и была утверждена, поскольку оснований сомневаться в ее правильности не было: бандиты взлетели на воздух по собственной неосторожности, возясь с динамитом или с другим взрывчатым веществом, хранившимся в доме.

А исходя из этого, напрашивался следующий вывод, довольно неприятный: бандиты вполне могли использовать этот дом как приманку для милиции — учитывая, как открыто, напоказ, они готовили поминки — чтобы взорвать всех, кто в этот дом ворвется…

Этот вывод дополнительно подтверждался тем обстоятельством, что, судя по всему, людей в доме практически не было. Нашли только чью-то руку по локоть (скорее всего, это была рука того, кто умер несколько дней назад — понимай, Клепикова) и части тела другого человека. По одежде и обуви Берестов признал в них останки того мужичонки, который сопровождал Люську на рынок и таскал для нее сумки.

Потом нашлись и голова Клепикова, и часть туловища. Высик обратил внимание, как быстро, решительно отстраняя посторонних, человек из Москвы (Высик узнал в нем полковника, который его арестовывал) и его подчиненные загрузили останки Клепикова в особый фургон. Останки мужичонки москвичи тоже забрали, на всякий случай.

И все. Кроме этих двоих, из которых только один на момент взрыва был жив и двигался, дом, выходит, был пуст. Странно для дома, в котором вот-вот должны были начаться многолюдные поминки. А если предположить, что никаких многолюдных поминок и не предвиделось, что готовилась ловушка для милиции — все вставало на свои места.

— Ты был прав, — хмуро сказал опер. Он и Высик стояли в сторонке, предоставив работать московским бригадам. — Они рассчитывали, что в дом с разных сторон ворвутся не меньше двадцати человек, и тогда мы получили бы такое кровавое месиво, что надолго его запомнили бы. Твоя идея накрыть дом тяжелыми пулеметами и гранатами была самой верной. От разрывов гранат взрывчатка тоже сдетонировала бы, и никто из наших не пострадал бы… Ан нет, попались в ту яму, которую нам готовили! Но это ж надо, до чего дошли! За такую наглость я бы их;..

— Они хотели нас напугать, — сказал Высик. — И обескровить. Выходит, им требуется, чтобы несколько дней — буквально два-три дня — у нас было бы недостаточно сил, чтобы их преследовать. Крупное дело готовят, получается…

— А потом? — возразил опер. — Потом, наоборот, сюда стянули бы армию, потому что такое происшествие — из ряда вон! Вовек подобного не бывало.

— Значит, они замыслили дело настолько крупное, после которого можно и на покой уходить, — сказал Высик. — Умотать из нашего района в другие места. Страна большая, двигай, куда хочешь — хоть в Крым, хоть на Балтику, хоть во Владивосток.

— Какое же это может быть крупное дело? — удивился опер.

Высик пожал плечами.

— Особо ценный эшелон. Сберкасса, в которую вот-вот должны привезти большие деньги. Всякие варианты надо проверять.

— Проверим, — сказал опер. — И в сберкассы, и всюду пошлем людей, не намечается ли получение крупных сумм и не вертелись ли поблизости подозрительные личности…

Высик увидел, что на развалинах дома появились люди с какими-то приборчиками.

— Щелкает, товарищ полковник! — крикнул один из них московскому начальнику.

Московский полковник заспешил к ним.

— Расширить линию оцепления! — гаркнул он. — Убрать всех посторонних! Всех!

Опер вздохнул.

— Поехали отсюда. Похоже, даже мы здесь лишние.

Садясь в свой автомобиль, опер сказал, будто подводя итог:

— А москвичи-то отвергали твою идею расстрелять дом. Говорили, надо его взять целым и невредимым. То-то, небось, сейчас вздрагивают…

Опер уехал, а Высик побрел к себе.

Теперь понятно, как Люська должна была погибнуть, думал он. Ее останки тоже нашли бы среди развалин дома и приняли бы бедолагу за одну из тех, кто готовил взрыв. И никто никогда не связал бы смерть Люськи с убийством Елизарова. Мужичонкой пожертвовали, потому что не больно-то он банде и нужен. Понятно и то, почему не оформляли похоронные документы на Клепикова: его могилой должен был стать взорванный дом…

Но не это главное. Высику не верилось, что взрыв произошел случайно, от неосторожности. Инсценировали бандиты эту «случайность» как пить дать. Инсценировали, решив не ждать начала штурма, не ждать, что можно будет «уйму легавых закопать»…

Но зачем им эта инсценировка? Почему они изменили свои планы? Почему решили, что не следует взрыву забирать на тот свет никого, кроме своего, которым они решили пожертвовать?

Высик видел здесь и свою заслугу. Если бандиты планировали не просто убрать Люську, но еще и выдать ее за свою пособницу, чтобы Люськина смерть не выглядела делом их рук и чтобы никто не стал задаваться вопросом, за что эту девку потребовалось убивать, то после того как Высик ее растряс и получил от нее показания и им пришлось спешно-ее ликвидировать, чтобы она не продолжала болтать, эти их планы потеряли всякий смысл. Кроме того, благодаря Высику появились спецчасти из Москвы. Подорвать элитных оперативников — значит, навлечь на себя такую охоту, от которой точно не уйдешь…

И все равно… Во-первых, ради какой-то несчастной Люськи затевать такую бучу — овчинка выделки не стоит… Во-вторых, получается, им так или иначе требовалось избавиться от дома на Краснознаменной — взорвать или поджечь…

Для чего?

Скрыть что-то, чего иначе не утаишь — что-то такое, что составляет неотъемлемую часть дома — и это «что-то» никто не должен увидеть…

Но тогда зачем вообще было привлекать к дому такое внимание? И, кстати, тут они переусердствовали. Только благодаря их чрезмерным стараниям Высик сумел добраться до Люськи и получить ее показания. Себя должны винить, что Высику теперь известно об убийстве Елизарова намного больше, чем раньше. Лопухнулись, молодчики.

«Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет», — усмехнулся про себя Высик.

Так что им надо было скрыть?

Труп Клепикова?

Глупо.

Что еще может быть?

Предположим…

Высик остановился, осененный внезапной догадкой.

Предположим, им надо было скрыть не что-то, что в доме есть, а что-то, чего в доме нет! Что-то такое, что все считали бы потом погибшим вместе с домом — а на самом деле это «что-то» осталось бы в руках банды целехоньким!

Генералу Кандагарову нужен был в этом доме труп Клепикова…

А еще — кубик урана!

Но чтобы догадаться, какой металл попал к ним в руки, и, больше того, догадаться, что за границей этот металл можно продать за огромные деньги, бандиты должны и высшее образование иметь, и быть семи пядей во лбу!

А таковыми качествами никто в банде Сеньки Кривого не обладал. Звериная хитрость имелась, это да. Но чтобы… Высик не то что пообразованнее бандитов, но кругозор у него, во всяком случае, малость пошире, однако и он не опознал бы уран и о многом другом не имел бы понятия, если бы не стечение обстоятельств, просветившее его по крохам за эти дни…

Высик рассеянно мотнул головой. Нет, не складывается, опять не складывается.

— Что бодаешься, начальник?

В задумчивости Высик и не заметил, как ноги сами привели его к водочному ларьку и что он мотнул головой у самого окошка, перед носом у ларечницы.

— Ненужные мысли вытряхиваю, — сказал Высик. — Сделай-ка мне стакан.

Он хватанул стакан водки, размял папиросу и закурил не спеша, чувствуя, как в голове воцаряется приятное легкое жужжание вроде жужжания высоковольтных проводов — путей перемещения из пункта А в пункт Б миллионов и миллиардов крохотных электрических пчел, укус которых смертелен, но мед которых — золотой свет, развеивающий любую ночь. И особое поле возникает вокруг этих проводов, чуть не лопающихся от немыслимого напряжения…

Примерно такие же пчелы кружились сейчас в голове Выси-ка. Он почувствовал, что вокруг будто зажигается золотой свет, и все спутанные мысли в этом свете обретают узнаваемость и ясность.

— Надо же… — бормотал он, поднимаясь по лестнице к себе на второй этаж и отпирая дверь кабинета. — Надо же… Ну и ну…

Войдя в кабинет, Высик направился к своему столу.

— Дверь запри, лейтенант, — сказал знакомый голос.

Не говоря ни слова, Высик запер дверь на ключ и повернулся к Казбеку, вышедшему из-за шкафа.

— Молодец! И как ты сумел просочиться среди бела дня?

— Обижаешь, начальник! — усмехнулся Казбек, демонстрируя все свои золотые зубы. — Подумал, надо срочно повидаться после всего случившегося.

— Это верно, — сказал Высик. — От Шалого никаких вестей?

— Никаких. А у нас надвигаются события…

— Сберкасса?

— Да. Согласился я ее брать, дал согласие за себя и за Шалого. Налет — через два дня.

— Шалый должен успеть вернуться.

— Успеет, куда он денется… Кстати, тебя не подозревают?

— Нет, с чего бы им?

— А Петрусь вас раскусил.

— Откуда знаешь, лейтенант?

Высик коротко рассказал ему о разговоре с Люськой и о прочем, случившемся с того времени, как они виделись. Казбек покачал головой. Догадки Высика о последних годах Петруся здорово его впечатлили. Да и многое другое тоже. Но прежде всего он задумался, как Петрусь просек, что они с Шалым пожаловали к Кривому не с добром.

— Значит, мы какую-то промашку все-таки допустили, лейтенант, которую все остальные, по неопытности, не заметили, а Петрусь прочитал. Поглядели на Кривого не так, или что. Зря он списывал на всякое там ясновидение, это в нем сработала воровская интуиция, знание, как в воровском мире ведутся дела. Хорошо, если он только Люське обмолвился. И хорошо, коли она не стала трезвонить об этом другим, доперло до нее, что это может быть и ее смерть… Так?

— Выходит, так, — согласился Высик. — Похоже, Петрусь решил, что вы пожаловали от большого воровского кагала приводить в исполнение приговор, который сходка паханов вынесла Кривому за какие-то его грехи против воровского закона.

— Что же еще он мог решить? — Казбек пренебрежительно пожал плечами. — Спекся, значит. Ну, пусть земля ему будет пухом. А насчет этого взрыва… Оголтелые ребята. Я не знал точно, что они затевают, и даже о смерти Петруся не знал. О чужих делах спрашивать не принято, а сами рассказать не удосужились… Лузга, правда, обмолвился, что они хотят здесь всех встряхнуть, чтобы навести милицию на ложный след и чтобы их искали тут, пока они будут разбираться с этой самой сберкассой в другом районе…

— Только и всего? — Высик хмурился.

— А что еще?

— У этого взрыва была и какая-то другая цель. А вот какая — никак не расшифрую.

— Какая-то другая цель проглядывает, — согласился Казбек. — Ради одного удовольствия посеять смуту среди легавых такую заварушку затевать не стали бы. У тебя есть какие-нибудь прикидки, лейтенант?

— Прикидка одна. Они очень хотели, чтобы все поверили, будто вместе с этим домом сгинуло что-то важное… Какая-то вещь, которую все ищут. И при этом, возможно, они предполагали, что искать эту вещь пожалуют важные люди из Москвы. Пыль в глаза хотели пустить им, а не нам.

— Что же такое могло оказаться у них в руках? — задумался Казбек. — Этот кубик урана, из-за которого генералы каждый камень готовы переворотить?

— Говорю же, не знаю! — с досадой отозвался Высик. — И не может это быть кубик урана. По многим статьям. И прежде всего потому, что я знаю, где этот кубик находится.

— Да ну! И где же он?

— А вот этого я тебе не скажу, — ухмыльнулся Высик. — Другая идея у меня светит. Им осталось, по наследству от Петруся, что-то такое, что Петрусь уволок из зоны, где ведутся ядерные исследования.

— Что ж он мог уволочь, кроме самого себя?

— Не знаю! Так что ты каждое слово лови, каждую обмолвку. Любая мелочь может подсказать ответ.

— Это уж обязательно. А теперь самое главное. Исчезаю я на эти сутки. В подполье, так сказать, ухожу, в главное бандитское логово. Появлюсь только для того, чтобы встретить Шалого и увести его с собой. Поэтому увидимся завтра ночью, а потом уж до… до большой потехи.

— Ты уже знаешь, где это логово?

— Как же, был. Торговались до хрипоты.Я имцену заломил — пятьдесят процентов добычи, на себя и на Шалого. Ох, препирались! Ты бы повеселился, если бы слышал. Думаю, перед делом на тридцати процентах сойдемся. Но пока идет торг, я волен показывать нрав. Этим

— Не переиграй. Не нравится мне, что они тебя от мира запирают. Возможно, решили после налета шлепнуть и тебя, и Шалого, чтобы не делиться. С них станется.

— Не посмеют. И потом, до налета же не дойдет. Послезавтра в ночь долбать их надо. Только бы Шалый поспел… Ладно, смотри, лейтенант, где это место, а то вдруг не будет другого спокойного случая объяснить. — Казбек взял лист бумаги и стал рисовать. — Лес за Бегунками, тут старая дорога проходит, сворачивая потом к железной дороге и идя почти в параллель с ней. И как раз при повороте дороги есть ответвление от нее в другую сторону, в глубь леса. Оно ныряет через два оврага и выходит к старому, с хозяйством, трактиру, давно разорившемуся, как рассказали мне, и заброшенному еще до революции. Тогда железную дорогу проложили, а новый тракт после этого прошел стороной и старый начал зарастать. Ну теперь в этом трактире и печки отремонтированы, и стекла в окнах имеются, и ограда крепкая. Там, где задние стены сараев и конюшен отгораживают двор, сам понимаешь, стены вообще бревенчатые. Выходы — здесь, здесь и здесь. Вроде бы, подступиться незамеченными неоткуда, но вот тут и тут — два взгорка, с них все пространство простреливается, если кто захочет удрать через забор или через крыши конюшен. Значит, если подойти вот отсюда и вот отсюда, можно незамеченными окружить все хозяйство, а если люди будут тут, тут и тут, то все пути бегства перекрываются. Правда, из ворот можно ускользнуть, перед ними слишком большое пустое пространство, чтобы вплотную к ним приближаться. Но если надежные люди возьмут на себя ворота, никто не выберется. А может, и мы с Шалым подсобим, займем вот эту будку при воротах, и тогда весь двор будет у нас как на ладони, стреляй — не хочу.

Высик внимательно разглядывал схему, сверяясь с картой района, на которой Казбек крестиком пометил место, где находился старый трактир.

— Хитро, — сказал Высик. — Очень хитро. И по району удобно шастать, и такое место, которое я в последнюю очередь заподозрил бы. Я-то собирался вот здесь и здесь искать, перспективней выглядело.

— Кто же сказал, что они дураки? — отозвался Казбек. — Были бы дураками, ты нас не позвал бы, сам справился. В общем, думай лейтенант, составляй планы. Завтра ночью надо последние клинья подбить, чтобы каждый четко знал свое место. А там уж — перекокаем их. Прощевай.

— Прощевай. И будь трижды осторожен.

— Учи ученого! — И с ловкостью, которую вряд ли кто мог ожидать от грузного Казбека, он исчез через то окно, которое выходило во двор.

А Высик склонился над картой района, просчитывая прикидывая и сопоставляя. На сей раз ни единой промашки допустить будет нельзя.

Трудно сказать, сколько времени он провел над картой. Наверное, порядком. Очнулся только, когда дверь задергалась, будто в нее нетерпеливо толкался кто-то очень властный.

— Кто там? — спросил Высик, пряча листок с планом старого трактира: этот листок никто не должен был видеть.

— Отопрись, лейтенант! — Это был голос московского полковника.

Высик отпер дверь, и полковник вошел с ухмылкой:

— Отаоритеся, отопритеся, ваша мама пришла… Чем занят?

— Сижу над картой района, — указал Высик. — Ищу самые вероятные направления, где можно перехватить банду или прощупать насчет ее логова.

— Времени зря не теряешь, — полковник взглянул на карту. — Есть успехи?

— Кое-что намечается, — осторожно ответил Высик.

— А как насчет других успехов? Твое начальство говорит, ты взялся подготовить подробный отчет о встрече с этой… Дрыновой.

— Уже.

Высик достал отчет из ящика стола и вручил полковнику. Тот сразу же уселся на диванчик, стал читать. Читал он внимательно. Высик ждал.

— И все? — спросил полковник. — Больше ничего не было? Ты все изложил точно?

— Припомнил все, что мог, буквально каждое словечко, — ответил Высик.

— Хорошо. Твой отчет я забираю с собой. Вопросы есть?

— Никак нет.

— Молодец, что вопросов не задаешь, — сказал полковник. — Но насчет одной вещи я тебя просвещу, ты же все равно слышал. Расскажу, чтобы знал — и молчал в тряпочку. Помнишь, генерал тебя спрашивал о кубике урана?

— Помню.

— И что сегодня в наших приборах защелкало, а после этого мы усилили оцепление, внимание обратил? Любопытствуешь?

— Если любопытствую, то про себя.

— И правильно делаешь. Так вот, чтоб любопытство тебя не щекотало. Представляешь себе, что могло защелкать?

— Наверное, прибор, которым измеряют радиацию, — сказал Высик. — Я про него в газетах читал.

— Счетчик Гейгера, — сообщил полковник. — Все правильно. Выходит, радиация в доме была, и сильная. Как думаешь, откуда?

— Ну… — Высик чуть помедлил. — Мне пришли в голову два варианта. Первый — что кубик урана находился в этом доме. Второй — что Клепиков не откуда-нибудь бежал, а с урановых рудников, весь облученный, и все его тело было напичкано радиацией, если можно так сказать. Вот вы по щелканию оставшиеся куски его тела под завалами и разыскивали.

— И какой вариант тебе больше нравится?

— Первый, — сказал Высик. — Он более логичный и… и жизненный, что ли. Но я же в науке не силен, поэтому могу и пальцем в небо попасть.

— Правильно, — кивнул полковник. — Интуиция тебя не подвела. А что в науке не силен, то и не твое это дело — наукой заниматься.

И полковник ушел, оставив Высика размышлять, с чего это ему надо было с ним откровенничать насчет кубика урана… Дал понять, что кубик найден, так? Но это ведь неправда! А если неправда, то почему важно, чтобы Высик эту неправду знал и верил в нее? Чтобы в сторону Клепикова в своих подозрениях не поглядывал? Или зачем-то еще? Высик мог бы спросить у полковника: «А почему вы так засуетились и примчались сюда, едва до вас дошла фамилия Клепикова?» Но, разумеется, задавать этого вопроса не стал. Тот случай, когда лишняя догадливость превращается в занудство и даже в назойливость. Зануд никто не любит.

А полковник, покинув Высика и сев в служебный «форд», велел водителю ехать в Красный химик, к Буравникову. Буравников находился как раз на даче, оставив на два дня лабораторию, чтобы в тиши поработать над некоторыми расчетами и идеями.

Эти два дня он почти не спал. Идея, которая пришла ему в голову ранним утром после посиделки с шашлыками, требовала развития — а еще больше решения, следует ли развивать ее до стройной теории или лучше навеки похоронить — так, чтобы о ней никто никогда не узнал.

Идея была в том, что, если пространство, время и энергия неразрывно связаны и не могут существовать друг без друга, то

Буравников дал задание двум своим аспирантам подобрать в ленинской библиотеке все, что связано с ясновидцами, пророками, с теми, кто умел двигать предметы силой мысли, и с «магами» — с «экстрасенсами», как стали позже называть таких людей. Составление библиографии на эту тему еще ни к чему не обязывало. Никто не сумел бы догадаться, какой замысел движет Буравниковым, а иметь такую библиографию всегда полезно.

К трудам Бен Бецалеля, которыми он занимался некоторое время назад, он больше не возвращался. Главное, что они его мысль подстегнули и стимулировали. Буравников и сейчас не взялся бы сказать, чем объяснить откровения Бен Бецалеля, звучащие так — современно. Возможно, Бен Бецалель и впрямь постиг великие тайны бытия, до сих пор никому другому не доступные, а возможно, все дело было в красивых средневековых терминах, которые толковать можно было хоть так, хоть этак, в зависимости от желания. Главное — перед Буравниковым была легенда, вдохновляющая на поиск.

И, дабы поддержать в себе живое ощущение существования внутри легенды, красочной и грозной, — то ощущение сказочности пути, без которого любая научная мысль становится бескрылой и падает, не долетев до заветной страны — Буравников от научных трудов обратился к фантастическим романам Майрин-ка, которые не перечитывал с тех пор, как жадно проглотил их подростком, лет в двенадцать-тринадцать. Он перечитал и «Голем», и «Ангел западного окна» — романтизированные, фантастические, мистические вещи, в которых Голем действительно существовал, в которых Джон Ди и вправду был великим алхимиком, способным творить чудеса, превращать свинец в золото и управлять временем, а не хитроумным лазутчиком английских спецслужб — и, странно, ожил в нем мальчишка, которым он был когда-то: мальчишка, для которого весь мир распахнут и для которого нет ничего невероятного и невозможного…

Это отвлечение тем более пришлось Буравникову в пору, что три дня после первого блестящего озарения были днями неудач. Возникали непредвиденные сложности, одно не сходилось с другим. Впрочем, так всегда и бывает. Главное — Буравников не упускал путеводную нить, держался за нее.

Чтобы немного развеяться, он — сделал паузу, и в тот момент, когда возле его участка затормозил автомобиль знакомого ему полковника Алексеева, сидел на летней веранде, набивая разом с десяток папирос — чтобы потом, не отвлекаясь на это занятие, погрузиться в чтение Державина, которое всегда его успокаивало. Многие стихи Державина он знал наизусть, но любил медленно и вдумчиво следить глазами за движением знакомых строчек на бумаге, иногда любуясь их графикой. Буквы выстраивались так, что из колонок стихов начинали проступать изящные рисунки. Буравников задумывался порой, почему у хороших, настоящих поэтов стихи и на глаз выглядят красиво — будто красота ритма и звука и красота переплетения достаточно условных значков, называемых буквами и знаками препинания, связаны сильнее, чем принято полагать…

— Добрый день, Егор Максимович, — приветствовал он полковника. — С чем пожаловали?

— С проблемами, Юрий Михайлович. Как всегда, с проблемами. Не слышали, как часа три назад в поселке шандарахнуло?

— Что-то донеслось… И что это было?

— Бандиты взорвали свой дом, в котором мы собирались брать всю их банду.

— Вместе с собой взорвали?

— В том-то и дело, что нет… А у нас там кое-что пропало.

— Насколько я понимаю, это связано с убийством Хорватова, иначе зачем вам в это вмешиваться? — уточнил Буравников.

— Верно. И еще — со смертью такого Петра Клепикова. Впрочем, вам это имя ничего не скажет, если только Хорватов его не упоминал.

— Не упоминал, — ответил Буравников.

— Точно? — Полковник попробовал просверлить Буравникова взглядом.

— Бросьте, Егор Максимович! — рассмеялся Буравников. — Со мной такие штучки не пройдут. Рассказывайте толком, что произошло?

— А не пытался ли он вас расспрашивать насчет… Ну, например, насчет мысли на расстоянии, или насчет изменений работы мозга, в котором биохимия так или иначе изменена… Словом, по вашей тематике?

— Нет, не пытался. Все, о чем он с нами говорил, мы изложили в письменном виде, и вам это отлично известно.

— Зачем же тогда вам понадобилась полная библиография про людей с особыми способностями? И сразу после встречи с Хорватовым, а?

— У меня есть свои задумки, — спокойно сказал академик. - А вы лучше расскажите, в чем суть возникшей проблемы. Не представляя себе этой сути, я все равно не смогу ответить на ваши вопросы.

— Хорошо. — Полковник открыл свой планшет. — Трудно с вами, с учеными… Учтите, документы строго секретные.Я не беру с васподписку о неразглашении, потому что вы уже тысячу раз ее давали, но обсуждать эти документы нельзя даже с теми, кто, подобно вам, посвящен в проект. С тем же академиком Слипченко, например.

— Японял, — кивнул Буравников.

Он взял у полковника папку с документами — папку, выглядевшую непрезентабельно, потрепанную и потертую, уселся за стол на веранде, развязал тесемки и стал читать, листок за листком.

Полковник молча ждал.

После очередного документа Буравников прервался, чтобы закурить одну из своих духовитых папирос, поглядел на ясное, голубое как никогда небо, потом опять опустил глаза к бумагам.

— Ммм… да… — протянул он, дочитав. — М-да!..

— Вот именно, — сказал полковник. — И смотрите, что получается. Этот Клепиков схватил устрашающую дозу радиации. Мы впервые получили объект, который можно досконально изучать в связи с воздействием ядерного взрыва на человеческий организм, не погибший на месте. Занимался им и Хорватов, под его руководством был проведен и ряд экспериментов с Клепиковым. В частности, Хорватов пытался выяснить, как можно приостановить развитие лучевой болезни. Известно, что облучение помогает при раке, в том числе и таком, который является следствием этого облучения. Вот Хорватов и интересовался, нельзя ли замедлить или вообще остановить раковые процессы, вышибая их, так сказать, клин клином. Область-то совсем новая, неизвестная. И кроме того, его заинтересовали некоторые особые дарования, появившиеся у Клепикова после поражения радиацией. Иногда — способность читать чужие мысли или знать о событиях, происходящих в данный момент далеко от негр. Иногда и предвидение каких-то происшествий. Проявлялось нечто похожее и на владение гипнозом. И после этого у

— Почему Хорватову доверили один из этих кубиков? — спросил Буравников. — Я сказал бы, что в этом есть… гм… определенное легкомыслие.

— Возможно, — согласился полковник. — Но никто не мог допустить, что кубик исчезнет из постоянно охраняемой зоны, где находятся все лаборатории. Сейчас-то создается еще один центр, в Мордовии, но до поры все основные центры находились там, где работал Хорватов… А в тот момент доверить ему кубик представлялось наилучшим выходом. Уран такой чистоты производится буквально на граммы, процесс очень медленный и дорогостоящий, вы и сами знаете. Казалось разумным, что и этот кубик будет не лежать мертвым грузом, а приносить практическую пользу при тех или иных экспериментах… Главное, вы представьте себе, что будет, если этот исчезнувший кубик каким-то чудом всплывет за границей. Установить, что он — из немецких запасов, которыми немцы так и не успели воспользоваться, американцам труда не составит. Отсюда — выводы. Во-первых, мы знаем о строго секретной миссии «Алсос», выясняющей, насколько далеко нацисты продвинулись в создании атомной бомбы. Во-вторых, раз мы знаем это, то наверняка знаем и многое другое, чего нам знать никак не положено. В-третьих, знать все это мы можем только в том случае, если у нас действует разветвленная шпионская сеть. И тут начинаются проверки и перепроверки всех людей, так или иначе причастных к атомным проектам, и работа нашей агентуры оказывается серьезнейшим образом затруднена. Кто-то сгорит, кому-то намного сложнее станет добывать сведения, представляющие для нас стратегический интерес. Плюс — грандиозный скандал, когда станет известно, насколько мы внедрились в американскую и британскую ядерную промышленность. Скандал, который нам сейчас совсем не на руку. Мы не можем позволить себе в результате этого скандала потерять ценнейшие источники информации.

— Проще говоря, без технологий, добываемых шпионами, создание нашей собственной атомной бомбы сильно замедлится? — спросил Буравников.

— Можно сказать и так.

— Но почему? Нами же предложена совершенно новая схема и, по всем оценкам, она намного перспективнее тех схем, которые разработаны западными учеными. Об этом мы и говорили с  Хорватовым и, как вы знаете…

Полковник предупреждающе поднял руку.

— Не будем сейчас об этом.

— Ладно, не будем, — согласился. Буравников. — А какие есть основания предполагать, что исчезнувший кубик урана может оказаться за границей?

— Хотя бы то, — сказал полковник, — что, следуя вашему отчету о беседе с Хорватовым, он знал нечто такое, чего знать ему было не положено: что существуют и другие схемы.

— Но это же…

— Вам это объяснение кажется туманным? Ладно, не будем касаться этой темы. С документами вы ознакомились. Обратимся к тому, чего нет в документах. Я изложу вам две версии случившегося, и вы сами можете выбрать, какая вам больше понравится.

Полковник выдержал паузу.

— Начнем с того, что Хорватов стал использовать этот уран и для себя. У него оказался рак. Тяжелейший, в последней стадии. Наши специалисты, изучавшие его тело, сходятся в одном: поразительно, что он в своем состоянии смог совершить большое путешествие, не рухнув замертво где-то в пути. И почти все согласны: затормозить на какое-то время развитие болезни настолько, чтобы оставаться «ходячим», он вполне мог, подвергая себя облучению… и, скорее всего, так и сделал.

— Теперь, — продолжил полковник, — версия первая. Клепиков совершает побег в тот момент, например, когда обострены его способности гипнотизировать. Он заставляет охрану не только себя пропустить, но и забыть, что его видели. Он знает, что единственное облегчение ему приносит аппаратик, в основе которого — кубик урана, и забирает этот аппаратик с собой. Он добирается до знакомых бандитов, где и умирает в итоге. Хорватов, поняв, что побег Клепикова — его прокол, кидается за ним в погоню, идет по его следу, почти его настигает… и погибает от бандитского ножа. Лампадов, которому дано задание опекать Хорватова и, главное, вернуть уран, погибает совсем нелепо. По всей видимости, Лампадов дошел до той же точки, что и Хорватов, тоже почти накрыл Клепикова — и тоже не справился с бандитами. Клепиков, умирая, открывает приютившим его бандитам, что его аппаратик — чудодейственное исцеляющее устройство, составляющее государственную тайну, что «органы» охотятся за этим устройством и будут убивать всех, кто о нем знает. Бандиты понятия не имеют ни об уране, ни о прочих тонких материях, но им очень хочется сохранить чудо-аппарат для себя. Они инсценируют взрыв, чтобы все думали, будто чудо-аппарат уничтожился этим взрывом, и перестали бы его искать, а сами этот чудо-аппарат прячут в другом месте… Вы слушаете? — Полковнику показалось, что Буравников отвлекся на какие-то свои мысли.

— Да, — сказал Буравников. — Да.

— Версия вторая. Никакого побега не было, а был очередной эксперимент. Хорватов полагал, что они с Клепиковым могут поддерживать мысленный — контакт на расстоянии, и хотел выяснить, насколько велико это расстояние. Клепикова отпускают, а Хорватов под охраной Лампадова едет за ним следом. Кубик урана — при Хорватове. Он считает, что радиоактивное излучение этого кубика помогает ему сохранять мысленный контакт с Клепиковым. То, что кубик еще и тормозит развитие рака, оказывается обстоятельством побочным, на которое Хорватов, возможно, и не рассчитывал. Случайно ли, закономерно ли, но Хорватов действительно находит Клепикова — и гибнет от рук бандитов, Клепикова прячущих. Бандиты, обыскав труп Хорватова, забирают, в числе прочего, и кубик урана. Лампадов, ответственный за сохранность и Хорватова, и урана, в ужасе, что недоглядел. Он пытается хотя бы вернуть уран — и гибнет, а его труп бандиты подкидывают в милицию. Клепиков узнает кубик урана. Он не знает, что это такое на самом деле, но знает, что эта штуковина помогала ему, улучшая самочувствие на какое-то время. Он рассказывает об этом своим «корешам», опять-таки предупреждая, что за этой «штукой» охотиться будут отчаянно, потому что она составляет государственную тайну… И опять мы приходим к идее с инсценировкой взрыва. Как ни крути, а уран, скорее всего, в руках у бандитов. Если только Хорватов не нашел ему другое применение, о котором каким-то образом вам намекнул. Как вам?

— Никак, — сказал Буравников. — Мне

— Почему? — полюбопытствовал полковник.

— Потому что в обеих версиях Хорватов предстает безграмотным идиотом, верящим в то, что антинаучно и никак не может быть. А он был хорошим специалистом.Я немогу допустить, что он искренне верил в эту чушь насчет создания облучением особых способностей и прочего. Это для всяких Лысенко такие завиральные идеи…

— Ну знаете!

— Но не для специалистов класса Хорватова, — упрямо закончил Буравников. — Я думаю, что мог бы предложить другую версию, третью.

— И какую же?

— Да такую, что если и была инсценировка — то инсценировка успеха экспериментов. Не понимаете? Смотрите. На нас на всех то и дело давят: давай результат, давай результат! И как быть ученому, с которого результат требуют срочно, и результат грандиозный, обещая в противном случае все возможные кары, и который со своей стороны понимает, что результата не будет и ждать его не следует, потому что задача поставлена в корне антинаучная? Порой возникнет желание подделать требуемый результат — особенно когда почти невозможно проверить, подделка это или нет… Так вот. Дают Хорватову Клепикова и говорят: ты — специалист в таких-то и таких-то областях, тебе и карты в руки, чтобы с помощью дополнительных доз радиации сделать из этого полумертвеца человека с особыми данными! Хорватов, возможно, за голову схватился — но что он мог поделать? Какое-то время ему удается водить всех за нос, тем более что и Клепиков ему в этом помогает. Все, что я прочел об удивительных способностях Клепикова, находит вполне нормальные и естественные объяснения. Такие крупные уголовники, особенно те, кто еще и на доверии стараются работать, — а Клепиков, судя по выжимке его уголовных дел, — Буравников указал на нужный документ, — был из тех, кто иногда работал на умении расположить к себе — отличные психологи. Они по жесту, по взгляду могут угадать, о чем человек думает, что его заботит. Это же их хлеб! И то, что вы называете гипнозом, не гипноз это вовсе, а умение подловить человека в момент растерянности или расслабленности, чтобы, сыграв на его неготовности противостоять обманщику, внушить ему нужные мысли. Что до передачи мыслей на расстоянии — Хорватов и Клепиков вполне могли договариваться между собой, какие мысли Хорватов будет «посылать», а Клепиков — «принимать». Им обоим это было выгодно, потому что Хорватов таким образом избавлял Клепикова от тяжелых и, наверное, болезненных экспериментов, которые могли ставить над ним другие ученые, а Клепиков помогал Хорватову тянуть время и постоянно рапортовать об успехах. Простите за прямоту, помогал «дурить начальство», иначе это не назовешь. На что Хорватов рассчитывал? На то, что дотянет до смерти Клепикова… А может, и до своей. И тут, как обухом по голове, начальство потребовало яркой демонстрации успехов «эксперимента», иначе, мол, сам под нож отправишься. А потребовали, потому как тоже понимали, что Клепиков не жилец на этом свете, а другой такой хороший «рабочий материал» сыщешь еще не скоро. Выходит, надо отчитаться, пока Клепиков еще жив. Что тут делать Хорватову? Он и предлагает: пусть Клепиков уедет и спрячется, а он и через полстраны его найдет, по «мысленному радио». И, естественно, потребовал, чтобы кубик урана был при нем: мол, его излучение помогает держать «мысленную связь». А Клепикову почему не согласиться поучаствовать в обмане? Последние денечки погуляет на воле, а не будет доживать подопытной морской свинкой в клетке… Естественно, они договорились, где Хорватов найдет Клепикова. И я вот что отметил бы: почему из всей огромной страны Клепиков, выбрал именно наши места, чтобы Хорватов мог встретиться заодно со мной и со Слипченко и переговорить на интересующие его темы? Случайностью такого не объяснишь. Одно это, по-моему, указывает, что сговор между Хорватовым и Клепиковым был. Ну а потом Хорватов погиб, все пошло наперекосяк. Однако почему и как все поехало наперекосяк, я строить догадки не берусь. Ваше это дело, а не мое. Однако то, что шла подтасовка «успешных результатов», я утверждаю. И не буду за эту подтасовку винить Хорватова. — Здорово, похоже, его допекли, если он решился на такое.

— Да. — Полковник после паузы медленно, кивнул. — Смахивает на правду. Это я и ожидал от вас услышать. Но возникает вопрос: почему Хорватов говорил с вами совсем на другие темы, ни словом не обмолвившись о самой для него главной и болезненной?

— Этот вопрос, — ответил Буравников, — я и сам себе сейчас задаю.

— А может, он с вами обсуждал эту тему? — прищурился полковник. — Иначе с чего вас заинтересовали книжки о гипнотизерах и прочих уникумах?

— Явам уже сказал — из-за моих собственных задумок. Слишком пока туманных, чтобы о них говорить.

— И все-таки, как, по-вашему, можно переделать человеческий мозг, чтобы человек получил необыкновенные способности?

— Так, как это делал Хорватов, — нельзя, конечно, — сказал Буравников. — Готов повторить: если подобный «эксперимент» и имел место, то это — антинаучная чушь. Даже странно, что серьезные люди придавали ей такое значение.

— А в принципе?

— В принципе, да. Но — совсем иначе.

— Проще или сложнее?

«И чего он прицепился? — думал Буравников. — Будто и впрямь эти умеют читать мысли без всяких экспериментов».

Вслух он сказал:

— Не проще и не сложнее. Иначе. А чтобы понять, как именно иначе, нам надо побольше разобраться и с радиоактивными излучениями, и с ядерной энергией вообще, и с процессами, происходящими в мозгу.

— То есть обещать вы ничего не можете?

— Яникогда не обещаю того, чего могу не исполнить.

— Что ж… — Полковник шагнул к ступенькам веранды. — Самое главное я от вас услышал. Возможно, генерал захочет с вами побеседовать. Но это — когда вы приедете в Москву, не специально же вас таскать. И я рад, что ваше мнение совпадает с нашим. Пшик на постном масле все эти эксперименты с Клепиковым, и больше ничего. А мы теперь из-за этого пшика должны уран разыскивать…

— Вы, кстати, так и не объяснили мне, почему считаете, будто через Хорватова кубик урана мог попасть за границу, — сказал Буравников.

— Его желание посетить Щербаков, а потом Ленинград, — хмуро сказал полковник. — И расспрашивал он вас о тех секретных вещах, производством которых заняты в Щербакове.

Более того, мы узнали, что Лампадов, который должен был его охранять, готовил через ленинградских товарищей «переброску нашего нелегала за границу». Кто этот нелегал мог бы быть, а? Кроме того, Лампадов тоже интересовался Щербаковым, хотя по профессиональным обязанностям производства Щербакова его не касались.

— Словом, шпионская история получается, — подытожил Буравников. — Но должен вам сказать, я не верю, что Хорватов

— Все может быть, — сказал полковник. — Мы и эту версию не исключаем. Тем более, у нас имеются данные, что, возможно, Лампадов побывал здесь около месяца назад, и он-то, выходит, и привез Клепикова в эти края. А заодно и с бандитами стакнулся. Но тогда возникает тот же проклятый вопрос: если уран был в руках Лампадова, то где он сейчас? Может, Лампадов успел скинуть его какому-нибудь посреднику? Или уран в конечном итоге попал к бандитам, когда они убили Лампадова? Видите, какая карусель получается?

— Вижу, — сказал Буравников. — Удачи вам.

— Спасибо, — сказал полковник. — Удача не помешает.

Полковник пошел к калитке, а Буравников смотрел ему вслед. Он чувствовал, что полковник все время врал ему, врал по-крупному, несмотря на все внешние проявления доверия. Но в чем это вранье заключалось? И в чем был смысл этого вранья?

А полковник вдруг повернул назад.

— Да, совсем забыл, — сказал он. — Судя по книгам, которые вы в последнее время заказывали, вы особенно интересовались Бен Бецалелем и его Големом?

— Не совсем так, — сказал Буравников. — Но…

— Но, в общем, правда, — ухмыльнулся полковник.

— Приблизительно.

— Я к тому, что у нас есть для вас один сюрприз на тему, так сказать. Не бойтесь, ничего неприятного, никаких подвохов. Но, думаю, вы будете удивлены.

— Что ж, — сказал Буравников, — удивите.

Полковник удовлетворенно кивнул:

— Я завтра заеду за вами. Идет?

— Всегда к вашим услугам, — ответил Буравников.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Те сутки, что прошли в ожидании новой встречи с Казбеком и возвращения Шалого, Высик всегда вспоминал потом как затишье перед бурей. Он вернулся к обычному ритму жизни, напряженному в меру, а не до безумия, занимался обычными делами, повседневными и текущими, получил наконец полную ночь без происшествий, чтобы выспаться и в семь утра встать бодрым и свежим, но за всей каждодневной суетой, казавшейся теперь такой мирной и уютной, все время маячило иное: ощущение бездны, к краешку которой он на миг подошел. Занимаясь делом о пьяных побоях, он глядел на всех «фигурантов» — и внутренним зрением видел, как проступают желтые черепа под кожей, как эти фигуранты, сейчас такие вертлявые и багроволицые, истончаются, превращаются в ничто… Он соприкоснулся с той вечностью, в присутствии которой внутри тебя всегда пробегает сквозной холодок, и еще больше стал оценивать каждый миг, каждое движение жизни — это мимолетное цветное отражение на стекле, еще больше смака находил во всех мелких радостях. В тот момент Высик и академик Буравников отлично поняли бы друг друга.

Что до академика Буравникова, то он в этот тихий, полный тепла и неброского очарования день продолжал работать на даче, время от времени возвращаясь мыслями к разговору с Хорватовым, с полковником Алексеевым. Откуда такое четкое ощущение, что полковник ему наврал, что на самом деле происходило и происходит совсем другое? И, может быть, полковник прав в том смысле, что какая-то фраза Хорватова как-то аукнулась в Буравникове, спровоцировала возникновение всей цепочки идей и догадок, захвативших его в последние дни? Но что же такого мог сказать Хорватов? О влиянии радиации на психику они точно не говорили. О цепных реакциях деления клеток — да… О том, что наш мозг — это, образно говоря, миллионы солнц, в каждом из которых идут термоядерные реакции… Верно, сам Буравников и выдал это поэтическое сравнение. Может быть, отсюда все и началось? Или с чего-то другого?

И Буравников пытался понять, при каких обстоятельствах он взялся бы в условиях официальных развивать и дорабатывать свою идею, сулившую грандиозные открытия. В то время Буравников еще не мог знать четверостишия Ахматовой (оно и не было написано): «Что войны, что чума, конец им виден скорый, / Им приговор почти произнесен, / Но как нам быть с тем ужасом, который / Был бегом времени когда-то наречен?» — однако он согласился бы с ним целиком и полностью. Чуме обозначил конец Пастер, а войнам — большим войнам — предстояло затихнуть на пороге ядерного равновесия, равновесия страха, в которое и Буравников вносил сейчас свой вклад. Но ужас бега времени оставался. И Буравников видел способ с ним справиться. Однако ради преодоления этого ужаса возникало нечто, грозящее еще большим ужасом. Таким, перед которым блекнет даже атомная бомба. Ладно бы способность перемещаться во времени, влиять на прошлое и будущее — расчеты показывали, что при этом в человека можно заложить программу, от исполнения которой он не увильнет, превратить его в заводную куклу, исполняющую приказы хозяина… И если такие заводные куклы, куклы-убийцы, получат доступ во времена… Но еще страшнее другое: при неудачном воздействии на мозг человек станет уродом изнутри, он не будет способен перемещаться во времени, зато в собственном времени сможет сотворить все что угодно, и при этом его сила будет прямо пропорциональна его нравственному уродству; отними уродство — и сила исчезнет.

Буравников просчитывал вновь и вновь, и все расчеты да вали один и тот же ответ: возможность неудачи очень велика, а неудача означает порождение таких чудовищ, перед которыми даже четвертый всадник Апокалипсиса содрогнется…

И, с другой стороны, не отпускало воспоминание о «сюрпризе» полковника. Конечно, думал Буравников, все это было ничем иным, как провокацией, психологическим шантажом своего рода. Но…

Полковник появился рано, около восьми утра, и они сразу выехали в Москву. Потом — двор психбольницы, почтительные и услужливые врачи, проход по длинным тусклым коридорам… и — палата, в которой лежал сморщенный человечек, с похожим на печеное яблоко лицом, прихваченный к койке ремнями.

Буравников нахмурился, ожидая объяснений.

— Вот, полюбуйтесь, — сказал полковник, протягивая ему историю болезни.

Буравников стал читать.

«Считает себя английским шпионом шестнадцатого века Джоном Ди… Утверждает, что его перенес во времени Бен Бецалель после неудачной попытки добыть секрет Го. … Ни каких воспоминаний о реальной жизни… Системообразующий бред, складывающийся в самодостаточную картину мира… В своих бредовых фантазиях последователен и логичен, при полном отсутствии адекватного соотнесения себя с действительным миром… Внезапный приступ буйства… Вплоть до нынешнего времени после приступа в неуравновешенном состоянии, представляет угрозу самому себе и окружающим…»

— Обратите внимание, — указал полковник, — приступы буйства начались у него с того момента, когда развернулись нынешние события.

Буравников

— Поэтому он и привязан? — спросил он.

— Да, — сказал полковник.

Буравников внимательно разглядывал больного.

— По-моему, можно его развязать, — сказал он.

— Под вашу ответственность, — полковник поманил ждавшего неподалеку санитара, а Буравников, взяв стул, подсел к кровати Джона Ди.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Буравников, дождавшись, когда больного освободят от ремней.

— Мое время вышло… — забормотал «Джон Ди». — И я не успел…

— Нет, ваше время не вышло, — возразил Буравников. — Вы пришли к КЕТЕР АССИЯХ и теперь достигнете МАЛХУТ БЕРНАХ, вот и все…

«Джон Ди» крепко схватил его за руку.

— Вы знаете?.. Кто вы?..

— Друг, — сказал Буравников.

— Вы… Не просто друг. — Глаза безумца загорелись лихорадочным огнем. — Вы — Бен Бецалель. Я узнал вас! Теперь я могу умереть спокойно, раз вы меня отпускаете… Только не отдавайте им секрета Голема, ни в коем случае не отдавайте… Вспомните, что из этого получилось в первый раз…

— Только не волнуйтесь, — сказал Буравников.

— Мне больше незачем волноваться, — отозвался «Джон Ди».

— Вот и хорошо, — Буравников наклонился и тихо произнес еще несколько слов.

«Джон Ди» в ответ забормотал, на каком-то странном английском, все невнятнее и невнятнее…

— Что за странные слова вы ему говорили? — спросил полковник Алексеев уже в машине, на обратном пути.

— Это из терминов Бен Бецалеля для обозначения земного и небесного, — ответил Буравников. — Мне было интересно, сколько знает этот человек.

— И что? — поинтересовался полковник. — Каковы ваши выводы?

— Он знает очень много, — сухо ответил академик.

— То есть?

— Он не только владеет терминологией Бен Бецалеля. Я заговорил с ним на английском шекспировской эпохи, на сильно устаревшем английском. Он ответил мне на удивление естественно и свободно, причем со странными оттенками в произношении.Япривел ему подходящую по случаю цитату из «Доктора Фауста» Марло — к тому моменту, когда он, по его утверждению, отбыл в Прагу, «Фауст» уже был написан, в отличие от большинства шекспировских пьес, — и он узнал цитату.

— Так что вы обо всем этом думаете? — настаивал полковник.

— Не удивлюсь, — еще суше проговорил Буравников, глядя в окно, — если до того, как спятить, он был историком и помешался на той эпохе, которую изучал.

Интересно, размышлял теперь Буравников, зачем им понадобилось демонстрировать ему этого умалишенного? Показать, что им в деталях известно, какими книгами и темами академик интересуется? Припугнуть? Что-то еще?

Как ни странно, после утреннего посещения психбольницы Буравников все больше начал склоняться к мысли, что его идеи не должны оставаться в тайне и сгинуть.

Бен Бецалель был не прав, если и в самом деле что-то утаил, думал он.

Он взял один из пятнадцати фолиантов, оставшихся от Бен Бецалеля, перечитал еще раз, что тот пишет о времени: утверждая, что всякое время относительно и что мы, оперируя понятиями «прошлого» и «будущего», подменяем чистое понятие времени либо нашим жизненным опытом, по большей части ограниченным и ложным, либо пытаемся, исходя из этого опыта, делать такие же ложные предсказания. А если мы берем неразрывную связь энергия-материя, то она существует только в настоящем, только в определенном моменте… И, пользуясь знанием этой связи, мы можем не только мысленно, но и телесно перемещаться в относительном времени, замедлять его для себя или убыстрять.

Что ж, поэтическое изложение той самой идеи, которая виделась Буравникову в более сухом и научном виде.

И стоит ли бояться неудачи, пусть даже самой страшной?

Буравников вздохнул и опять открыл томик Державина…

И как раз в это же время Голощеков Игорь Алексеевич, местный врач (главврач больницы, как он гордо именовался, хотя в больнице только-только начали восстанавливать штат после войны и других врачей, кроме него, еще не было), задремал, уронив голову на стол, над стихотворными переводами, которые он клятвенно обещал Высику прекратить, чтобы не дразнить собак. Но что делать, когда поэтические строки, написанные по-английски, сами начинают звенеть в голове в русском отклике, и сил нет, чтобы этот отклик не записать? Поток больных иссяк, слава богу, срочные дела закончены, и надо, жертвуя сном, занести перевод на бумагу:

И он стоял над жертвой,

И кровь стекала вниз,

И на ступенях пела кровь:

«Я — Воскресение и Жизнь».

С трудом, царапая бумагу вдруг испортившимся пером, врач записал эти строчки, а теперь спал, упав головой прямо на них, и ему снился странный, нелепый сон: снилась Трубная площадь Москвы, которую он отлично знал, потому что возле нее вырос, и на этой площади скапливалась толпа, люди уже начали давить друг друга и сметали конную милицию, пытавшуюся как-то сдержать их, чтобы был порядок при прощании с внезапно умершим Бессмертным…

Этот сон был так странен, что почти мгновенно сменился другим: врач увидел златокованый щит с изображением на нем трех распятых, и с этого златокованого щита пришло разом вдруг то, что он должен записать, то, над чем он давно мучился. Игорь Алексеевич встрепенулся и, очнувшись, стал водить пером по бумаге — почти машинально, как медиум:

Ждала — но, против ожиданий,

Ни белых нетелей в венках,

Ни ритуальных возлияний,

Ни пышных жертв на алтарях

Нс увидала, на металле,

Шипеньем искр озарены,

Неумолимо возникали

Иные образы и сны…

И именно в тот момент, когда он, очнувшись, недоуменно вглядывался в написанное, еще не веря, что ему удалось собрать воедино хотя бы часть труднейшей головоломки великого стихотворения, созданного на другом языке, Высик неслышно подошел к дому на хуторе.

— Заходи, лейтенант, — кивнул ему Казбек, открыв дверь на условный посвист. — У нас новости. И, кажется, проблемы…

Высик зашел, заранее готовый к любым неожиданностям. Но та неожиданность, которая его подстерегала, подкосила даже его.

Рядом с Шалым сидела девушка — и Высику хватило одного взгляда, чтобы понять, кто она такая.

А возле девушки на столе сидела кукла — та самая. И, казалось, кукла очень ехидно блеснула на него своими глазищами.

— Так, — сказал Высик, — насколько я понимаю, вы — Роза Хорватова?

— Да, — ответил Шалый. — Я привез ее сюда, потому что в Ленинграде земля под ней горела.

Высик взял за спинку один из стульев, повертел в руках, потом сел на него верхом, положив руки на спинку.

— Рассказывайте, — сказал он. Внешне лейтенант был воплощенное спокойствие.

Роза стала рассказывать о странных событиях последних дней, начиная с появления поклонника, который оказался сотрудником МГБ, и кончая смертью этого поклонника и возникновением Шалого. Шалый по ходу дела вносил свои изменения и уточнения.

— Да, — сказал Шалый. — И не чаяли снова найти друг друга. Зато теперь не расстанемся.

— Понятно, — повторил Высик. — И как вы это себе представляете?

— Надо что-то придумать, спрятать Розу на время, — сказал Шалый.

— На время? — хмыкнул Высик. — Розу теперь будут искать до скончания ее дней! Я пугать вас не хочу, — обратился он к девушке, — но фактам надо смотреть в лицо.

— Да, — сказала Роза. — Я…

— Что вы сделали с ящиком, в котором приехала кукла? — перебил Высик.

— Я уничтожил этот ящик, — сказал Шалый.

— Почему? По этому ящику можно было, наверное, установить отправителя. Если бы ящик был у нас в руках…

— Но на ящике были имя и адрес Розы, — перебил его Шалый. — Если на нее хотели списать чьи-то грехи или преступления, ящик вполне мог сыграть роль улики: мол, она получила шпионскую посылку…

— На почте все равно будет зарегистрировано, что ей пришла посылка, и что она эту посылку получила, — уточнил Высик.

— Но если нет вещественных следов этой посылки, можно и выкрутиться, — сказал Шалый. — Утверждать, например, что посылку получала не Роза, а какая-то другая девушка, выдавшая себя за нее… Пришла же посылка из подмосковного Дмитрова, если для тебя, лейтенант, это важно.

— Да, — подтвердила Роза. — Я точно помню.

— Нет, — покачал головой Высик. — Вы не помните. Вы не поняли толком, откуда посылка.

— Но почему?

— Возможно, нам удастся на этом сыграть. — В дальнейшие объяснения Высик вдаваться не стал. — Пойдем расскажешь, — сказал он Шалому, — что тебе удалось выяснить на другие темы.

Они вышли в сени, и Шалый сказал:

— Ты извини, командир, за такое… Хотя я виноватым себя не чувствую.

— Разумеется, не чувствуешь, — язвительно отозвался Высик. — Любовь — великое дело. И девушку спасти — святой долг. А какая схема получается, ты не думал? Смотри. Ты знакомишься с Розой в Одессе. После этого вы вместе с Казбеком срочно приезжаете ко мне. Приезжаете, чтобы принять участие в расследовании убийства отца Розы и всех прочих трясках на ухабах, которые у нас здесь начались. Потом ты привозишь Розу сюда, уведя ее из-под носа Ленинградского МТБ, да еще оставляешь за собой труп… Кстати, не ты этот труп сделал?

— Обижаешь, командир? Если бы я…

— Я и не сомневался, что не ты убил этого типа, — кивнул Высик. — Однако спросить об этом должен был… Теперь смотри дальше. Розу мы здесь не утаим. А как только ее увидят да узнают, что хронологически все началось с вашей встречи в Одессе — обязательно вообразят, что мы действуем по сговору с Хорватовым, что девушка прикатила к тебе в Одессу агентом своего отца, с которым поддерживала тайную связь, что я изначально всем врал… Ты же видел, меня едва не прикончили по одному только подозрению, будто мне известно что-то лишнее, я еле-еле выкрутился. А когда они узнают про этот расклад, истолковать который смогут однозначно… Всех расстреляют немедленно: и тебя, и меня, и Розу, и Казбека.

— Хочешь сказать, в Ленинграде Розе было бы безопасней?

— Скорее всего, да, — вполне серьезно кивнул Высик. — И даже больше: если бы она оказалась в ленинградской тюрьме, у нас было бы намного больше возможностей ее выручить. Как ни странно звучит, но это факт. Однако сделанного не переделаешь.

Шалый размышлял.

— Смотри, командир, — сказал он. — Я никого не хочу подставлять под нож, а тебя с Казбеком в последнюю очередь. Дела, согласен, хреновые. Но иначе я поступить не мог. Спрятать бы Розу на день-другой, пока мы не покончим с бандой, а дальше — моя забота. Увезу ее куда-нибудь подальше. Может, и ей, и мне удастся выправить другие документы. Может, удастся за границу перескочить. Гоняясь за контрабандистами, я сам все контрабандные тропки изучил. В общем, как-нибудь исчезнем, и тебя с Казбеком это касаться не будет…

— Не дури! — сердито перебил его Высик. — Исчезнуть — это не выход. Вам с Розой надо зажить открыто, как живут все нормальные люди, и при этом чтобы ни тени подозрения на вас не падало, будто вы были втянуты в секретные дела Хорватова и вовлекли в эти дела нас с Казбеком. Задача не из легких, а?

— Не из легких, — со вздохом согласился Шалый.

— А я эту задачу решу, — заявил Высик. Шалый хотел что-то сказать, но Высик остановил его жестом. — Наши планы придется немного поменять. Брать банду будем не завтра под утро, а сегодня. Готовьтесь. Теперь, что в Щербакове?

— Явыведал все довольно быстро, — сказал Шалый. — Посидел в распивочной возле главной пристани, кое с кем познакомился, выставил на круг, потрепался… В общем, так. В Щербаков свезены в огромном количестве захваченные в конце войны немецкие «фау». Ну, эти снаряды, вроде самолетов без экипажа или ракет, которые летали на двести километров и дальше, до самого Лондона, и бомбили отдаленные цели. Наши их изучают, чтобы взять все хорошее, что есть в их двигателях, для собственных двигателей. Создают улучшенный вариант реактивного двигателя. Для этого и нужен кислород. Задача — создать такой двигатель, который будет доставлять снаряд на тысячу километров и дальше.

— Да, — ухмыльнулся Высик, — недаром говорят, что болтун — находка для шпиона.

— А я не шпион. — Шалый тоже ухмыльнулся, и усики его дернулись. — Я — свой, свой в доску.

— Что насчет дюймовой резьбы?

— Нигде во всем Щербакове не используется. Даже когда с немецкими двигателями работают, идет метрическая резьба. Немцы же используют метрическую систему мер, как и мы, поэтому нет никакого смысла заменять ее на дюймовую.

— Тоже укладывается, — кивнул Высик. Он посмотрел на часы. — Половина второго. Вот-вот за вами пожалуют, чтобы увести в бандитское логово. А я беру Розу — и мы исчезаем. Главное — не смейте погибнуть утром, а с остальным мы справимся.

— Командир… — Высик опять поднял ладонь, останавливая Шалого, но Шалый упрямо продолжил: — Я только одно хочу сказать: я рад, что мы и теперь стоим друг за друга. В мирной жизни что-то происходит, понимаешь, и тот, кто в войну выносил на спине раненого друга, теперь вдруг превращается в сволочь и того же друга предает. А у нас не так, и ради этого можно и жить, и умереть.

— Лучше живи, — сказал Высик и хитро поглядел на Шалого: — Смерть буду рассматривать как предательство. Не только по отношению ко мне, но и к Розе. Пошли.

Они вернулись в комнату, и Высик сказал:

— Роза, ты сейчас уходишь со

— Понял, — сказал Казбек.

Высик и Роза выскользнули из дома, и Высик повел ее обходными тропками. Когда они отошли довольно далеко, Высик сказал:

— Теперь слушай, девочка. Все зависит от тебя. Я думаю, мы тебя вытащим. Но если ты когда-нибудь кому-нибудь сболтнешь лишнее словечко — и себя, и всех нас погубишь. Я-то вообще женщинам в этом смысле не доверяю, но тебе довериться готов.

Высик говорил, понизив голос, и Роза ответила совсем шепотом:

— Я не подведу.

Высик кивнул, и больше не было сказано ни словечка.

Они подошли к Красному химику, и Высик провел Розу в поселок не через центральный вход, а через задний, мимо круглой клумбы с памятником Сталину посередине. Сторож у входа, конечно, спал и видел десятый сон, но Высик не хотел рисковать. Ему совсем не нужно было, чтобы сторож его заметил.

Можно было бы предположить, что Высик поведет Розу к Слипченко. Но Высик, как ни странно, направился к даче «сухого и надменного» Буравникова.

— Возможно, я заходить не буду, — сказал Высик. — Ты зайдешь одна, постучишься, скажешь, что приехала по его вызову. Академик Буравников Юрий Михайлович — давний знакомый твоего отца. И на этом тебе надо стоять твердо: в посылку с куклой было вложено письмо за подписью Буравникова, в котором он извещал тебя о смерти отца и звал приехать к себе. Куклу и ящик ты выкинула, письмо в пути потеряла, потому что бежала сломя голову после того, как практически у тебя на глазах зарезали твоего поклонника…

— Но кукла…

— Куклу дай мне. Вот так. — Они подошли к калитке Буравникова. Несмотря на поздний час, в одном окне горел свет. — Не спит академик. Работает. Может, оно и к лучшему Ступай.Я подожду,пока ты войдешь.

Роза робко открыла калитку и направилась к дому, а Высик, прислонившись к столбу калитки, закурил.

Она поднялась на веранду, постучала в дверь. Минуты через две-три дверь открылась, пропуская ее вовнутрь.

Высик ждал. Прошло еще минут пятнадцать. Дверь опять открылась, в сад вышла высокая худая тень.

— Товарищ лейтенант, где вы там? — негромко позвала тень голосом Буравникова.

— Здесь я, — ответил от калитки Высик.

Буравников подошел к калитке.

— Что за фокусы? — произнес он.

— Девчонке угрожает смертельная опасность, — сказал Высик. — И только вы можете ее прикрыть. Да, это я ее вызвал. Хотите знать почему? — Высик приподнял куклу. — Шарниры у этой куклы, которую Хорватов всюду возил с собой, были отремонтированы, скреплены дюймовыми болтами. Это я заменил их на метрические, два дня назад.

Больше ничего объяснять не понадобилось. Правда, когда кукла блеснула на Буравникова черными глазами, он невольно поежился: не этот ли взгляд он видел в ту ночь, когда… «Нет, не может быть, бред и совпадение», — решил академик.

— Все ясно, — сказал Буравников. — Можете на меня положиться.

— И еще одно, — сказал Высик. — Завтра девчонке надо впервые встретиться со своим будущим мужем. Так мы к вам зайдем.

— А кубик урана?

Буравников спросил так, будто Высик был из «посвященных» и они с ним не раз говорили об этом кубике.

— В очень неожиданном месте, — сказал Высик. — Не буду говорить в каком.

— Для всех будет лучше, если его не найдут. Если он исчезнет.

— Да, — кивнул Высик. — Он исчезнет.

— Скажите, — спросил вдруг Буравников, — вам знакомы такие стихи?

И он продекламировал:

Скользим мы бездны на краю,

В которую стремглав свалимся;

Приемлем с жизнью смерть свою,

На то, чтоб умереть, родимся.

Без жалости все смерть разит:

И звезды ею сокрушатся,

И солнцы ею потушатся,

И всем мирам она грозит.

— Нет, — сказал Высик. — Не знакомы. Чьи это?

— Державина. Как видите, он не только Пушкина «заметил и, в гроб сходя, благословил», он еще и такие потрясающие строки писал. А еще — пугачевцев вешал. Вешал безжалостно. Одним из самых беспощадных офицеров был в армии, посланной на подавление пугачевского бунта… И не кажется вам, что его бездна… она какая-то уютная, а? Что по сравнению с нынешними безднами она выглядит совсем игрушечной?

— Не знаю, — ответил Высик. Он покачал головой. — А вы мне тут снились в очень неожиданном виде. Представляете, вы «сучком» меня угощали. И когда вы стали сдирать сургуч с горлышка «сучка», я стал вас заклинать не снимать печать с бездны… Это ж надо такую чушь увидеть, а?

— Возможно, мне и придется снять одну из печатей с бездны, чтобы спасти эту девушку, — сказал Буравников. — Вы к этому готовы? Готовы, что ради жизни одного человека — которая все равно когда-нибудь кончится — весь мир может однажды полететь в тартарары?

— Готов, — сказал Высик. — Мне всегда казалось, что нужно спасать то, что можно спасти в данный конкретный момент. И знаете почему?

— Почему?

— Потому же, почему и вы будете спасать одну девчонку, не думая о судьбах мира. Мы с вами оба убивали, мы оба знаем, что это такое — отнять чужую жизнь. После этого психика навсегда меняется — в ту или другую сторону. У нас она поменялась одинаково.

— И как она поменялась, по-вашему? — в голосе Буравникова мелькнула то ли ирония, то ли… то ли та высшая серьезность, которая иногда принимает вид иронии.

— Мы с вами… — проговорил Высик. — Да, мы с вами оба — веселые волки. Мы можем загрызть, но умеем и жизни радоваться. Играть по-щенячьи. Угрюмым волкам мы враги.

— Да, — сказал Буравников после долгой паузы. — Да. Вы правы. Всего доброго. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — откликнулся Высик и пошел прочь.

А Буравников вернулся к себе и снял трубку с телефона, только нынешним утром наконец установленного и подключенного.

Подмигнув Розе, сжавшейся в кресле, он набрал номер генерала Кандагарова.

— Товарищ генерал? — сказал он. — Да, разумеется, дело срочное, раз я вам звоню в такой час. Когда полковник Алексеев имел со мной странную беседу, я еще не мог уразуметь, в какие игры вы играете. Но сейчас, когда я якобы вызвал к себе Розу Хорватову срочным письмом… Да, девушка сейчас у меня, и примчалась, потому что получила письмо, подписанное моим именем. И я задаю вопрос, зачем вам понадобилось сводить нас вместе, какой антигосударственный заговор вы хотите нам приписать? Ах, вот как? Признаться, я верю вам, что вы тут ни при чем, потому что на вас все это уж очень непохоже… Нет, девушку я никуда от себя не отпущу и буду заботиться о

Положив трубку, он повернулся к Розе.

— Тебе ничего больше не грозит. И про труп твоего ленинградского «поклонника» забудут. Будешь жить как жила.

— Спасибо… — пробормотала Роза.

— Пойдем, я покажу тебе твою спальню, — сказал Буравников, пресекая любую возможность дальнейших изъявлений благодарности.

А Высик, вернувшись в отделение и усадив куклу на прежнее место, в углу за «буржуйкой», призвал весь свой «штат», которому доверял: Илью, Берестова и двух сержантов, Блинова и Жигулина.

— Значит так, — сказал он. — Открываю вам секрет, которого вы до сих пор не знали. Я внедрил в банду Кривого двух своих людей, они работают уже больше недели. Сейчас банда находится вот здесь, — Высик указал по карте, — в бывшем постоялом дворе, и мы немедленно выезжаем на ее уничтожение. Почему немедленно? Чтобы взять бандитов в кольцо и не давать им улизнуть до того, как прибудут автоматчики. Сами видели, какие они хитрые, эти гады. Могут и среди ночи место сменить. Нас мало, банда большая, поэтому надо очень точно выбрать места, в которых мы засядем. Чтобы вести огонь из хороших укрытий, если бой завяжется до прибытия автоматчиков, и чтобы каждый из нас мог сдерживать по три-четыре человека, а то и побольше. Правда, к нам присоединятся мои люди. Запомните: один — с золотыми зубами, второй — с щегольскими усиками. По ним не стрелять, если побегут в сторону кого-то из вас. Вопросы есть?

— Нет вопросов, — за всех ответил Берестов.

— Тогда вооружайтесь всем, чем можно, и запасы патронов чтоб были, а я звоню в райцентр, прошу срочно поднять спецотряд. Получится, — Высик поглядел на часы, — что автоматчики прибудут где-то через час после нас. Этот час нам надо продержаться во что бы то ни стало.

Его подчиненные закивали: мол, продержимся.

И тут зазвонил телефон.

— Да?.. — сказал Высик, сняв трубку.

— Не спишь, как всегда? — услышал он голос опера. — Это хорошо. Слушай, мне тут странный запрос пришел из Одессы. Спрашивают, действительно ли твои бывшие разведчики, а до того знаменитые уголовники, известные под кличками Казбек и Шалый, отбыли в твое распоряжение? Если нет, то надо их объявлять в розыск, потому что, получается, они взялись за старое…

Высик похолодел. Как хорошо, что он назначил взятие банды на сегодня, а не на завтра! Если утечка информации из райуправления действительно существует, то завтра к вечеру бандиты уже узнали бы, что Казбек и Шалый — люди Высика. Но и сейчас все висело на волоске…

— Все точно, — сказал он. — Используя их опыт разведки, а также их послевоенный опыт службы в погранвойсках МГБ, я внедрил их в банду Кривого. Только что я получил весточку от них, что они находятся в главном логове банды. Это — бывший трактир за старой дорогой на северо-запад, что проходит в лесу мимо Бегунков. Я как раз собирался вам звонить, чтобы вы срочно высылали автоматчиков. Сам я вместе со своими людьми уже выезжаю — следить за бандой и сдержать ее, если Сенька до появления автоматчиков захочет смыться. Прикажите автоматчикам следить, чтобы Казбека и Шалого не подстрелили. Их приметы… — И Высик повторил приметы своих разведчиков.

— Молодец, — похвалил опер. — Но как же это ты мне ни словечком о своей задумке не поведал, не говоря уж о письменном докладе? Нехорошо, субординацию нарушаешь.

— Я не знал, выйдет из этого что-нибудь толковое или нет, и не хотел заранее хвастаться, какой я умный, — четко отрапортовал Высик, отметив про себя, что опер, в обычном своем стиле не преминул найти со стороны Высика нарушение — теперь что ни случись, а опер не виноват.

— Ну, может, и прав был, что поосторожничал, — великодушно признал опер. — Ладно, не будем рассусоливать. До встречи на месте.

И он положил трубку.

Высик медленно опустил трубку на рычаг и оглядел свой маленький отряд.

— Ну, — сказал он, — вперед! Благословясь…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Рассвет Высик встречал, сидя на пригорке и оглядывая пейзаж после боя, с перекалеченными, разнесенными в щепки стволами деревьев, с пятнами крови на земле, с трупами, которые сейчас укладывали на носилки, чтобы загрузить на подводу.

Одиннадцать трупов. Весь костяк банды, включая Сеньку Кривого, которого Высик застрелил лично, столкнувшись с ним лицом к лицу.

Из его людей никто не пострадал, если не считать нескольких легких ранений. Высик мог поздравить себя с тем, что удачно разместил всех «по точкам». А бой был яростный, остервенелый, и вплоть до прибытия автоматчиков было неясно чья возьмет, прорвутся бандиты или нет.

Задело и Шалого, и сейчас он бинтовал предплечье, затягивая бинт зубами. Казбек, смоля папироску, рассказывал Высику, с чего началась заварушка и почему бой пришлось начинать раньше того срока, на который надеялись.

— Их барыга прикатил на велосипеде, — говорил Казбек. — Вроде, они ему все золото отдавали на перепродажу и другие ценности. Да вон он, в ботиночках своих лакированных, как раз его труп на повозку убирают… И о чем-то стал он с Кривым шептаться, поглядывая на нас. А мы не ложились, ночная гулянка у нас шла, по полной программе, будто Кривой не хотел нас от себя ни на секунду отпускать, пока мы не отрубимся. Только нас — поди отключи. Ну, мы с Шалым напряглись, переглянулись. А Кривой помрачнел, да и говорит нам потом: мол, вот барыга у нас головастый, и он считает, что вы много запросили за участие в деле. Поэтому если вы на двадцать процентов согласны, то по рукам, а нет — давайте расстанемся. И, глядим, кивает своим, чтобы нас потихоньку окружали: понимай, если мы не согласимся на их условия, то чтобы в любом случае закопать нас и не выпустить. Тут потеха и началась. Мы-то

— Жаль, не удалось Кривого уложить, — заметил Шалый. — Но нам важнее было наружу вырваться. Если бы мы сперва по Кривому выстрелили, то у нас не было бы этой спасительной секунды, они нас изрешетили бы… Ну, от тебя-то Кривой не ушел.

— Угу, — кивнул Казбек и продолжил: — Мы, значит, через двор побежали, вокруг орут «стреляйте по ним!». В эту секунду извне выстрел грохнул, и Битый, который уже нацелился в нас, кувыркнулся со своего насеста… (Это выстрелил Берестов, у которого был хороший обзор двора и который понял, — что друзья Высика пропадут, если немедленно не вмешаться). С тем мы и вырвались со двора, засев неподалеку от ворот, чтобы им закрыть этот путь бегства… Ну а там уж пошла пальба.

— Мы продержались больше часа, — сказал Высик. — И никому не дали улизнуть.

Он глядел на солнце, большое и мирное, плавно поднимающееся из-за верхушек деревьев. В этот момент не верилось, что под столь мирным светилом могут бушевать такие кровавые страсти, и что, если верить газетам и журналам, это мирное светило — непрекращающаяся и неиссякаемая череда миллионов термоядерных взрывов, всего лишь одного из которых было бы достаточно, чтобы истребить все живое, грохни он на поверхности Земли…

— Да, славно поработали, — удовлетворенно заметил Шалый. — Чистенько и по делу.

К ним подошел опер.

— Значит, вы и есть старая гвардия нашего лейтенанта? — спросил он прищурясь. — Да, вам за нынешнее новые ордена давать надо. От такой лютой банды район избавили…

— Служу Советскому Союзу! — отозвался Казбек, выпрямляясь.

— Это верно, — закивал, опер. — Да, это верно. И теперь что?

— Теперь надо ждать людей генерала Кандагарова, — сказал Высик. — Генерал велел, чтобы без них мы обыск бандитского логова не начинали.

Высик уже знал от Казбека, что тот успел подкинуть зажигалку Лампадова, такую броскую и легко узнаваемую, оставив ее на очень видном месте. Теперь у Кандагарова будет окончательное доказательство, что Лампадова убили в этом логове, а к отделению милиции доставили уже в виде трупа.

Опер покачал головой.

— Что-то важное, понимай, ищут, раз такое волнение. Ладно, не нашего ума это дело.

— Не нашего, — охотно согласился Высик.

Стоит, наверное, рассказать, как сложились судьбы некоторых героев этой повести, прежде чем пояснить, каким тайнам нашел разгадку Высик и в чем эта разгадка заключалась.

Казбек еще несколько лет служил на Черном море, а потом ему предложили перейти на Дальний Восток: там потребовалось укрепить погранвойска опытными людьми, уж больно разошлись контрабандисты, промышляющие красной рыбой. Казбек согласился, и с тех пор его следы практически затерялись, хотя было известно, что служит он добросовестно и всегда на очень хорошем счету.

К тому времени, когда Казбек покинул Одессу, первому сыну Шалого и Розы, которого в честь Высика назвали Сергеем, исполнилось уже три года. Никто их не трогал, Розу никто не преследовал. Они жили долго, мирно и счастливо. Иногда, посещая Москву, наезжали в гости к Высику, и два раза, в пятьдесят шестом и шестьдесят третьем году, Высик побывал у них в гостях в Одессе. Вспоминали, как в то утро после разгрома банды Высик под уместным предлогом привел раненого Шалого в Красный химик, и они «случайно встретились» с академиком Буравниковым и Розой… А дальше все было разыграно как по нотам.

Через неделю после всех трех событий Высик во второй — и последний — раз побывал внутри крепких стен бывшего Ивановского монастыря.

— Тебе выносится благодарность, — сказал генерал. — Стараниями многих людей, и твоими не в последнюю очередь, предотвращен крупный акт саботажа.

— Ятолько выполнял свой долг, — ответил Высик.

— Это ты правильно скромность проявляешь. Кстати, в бандитском притоне нашли и часы Хорватова, и одну вещь, принадлежавшую Лампадову… А интересно, почему ты даже мне не рассказал, что заслал в банду своих людей?

— Вы же не спрашивали, — ответил Высик. — В смысле, вы спросили, как я думаю расправляться с бандой, и я ответил, что кой-какие полезные наметки у меня есть. Конкретно вы не уточняли, что за наметки, а я не стал навязываться с лишними объяснениями, вы же генерал, вам с высоты вашего положения надо знать общую стратегию, а не то, как эту стратегию будут исполнять. Не получилось бы у меня, раскусили бы Казбека и Шалого и погибли бы они — с меня и спрос, мою голову долой.

— Верно мыслишь, — сказал генерал. — А я их досье заодно проверил… Наши люди, советские, даром, что по несколько сроков отмотали. От тебя не ускользнуло, кстати, что один из них по уши втрескался в Розу Хорватову, едва ее увидев?

— Да. Шалый, — сказал Высик.

— И что ты об этом думаешь?

— Думаю, что все к лучшему. Я не знаю, с чего дочь Хорватова появилась в наших местах и как она во все эти секретные игры была втянута, если была, но то, что она будет под присмотром нашего, надежного человека, всех, по-моему, избавляет от головной боли.

— Да, ты прав. — С этим генерал согласился словно бы без большой охоты, но согласился. — И Роза дала нам вполне честные показания по поводу гибели нашего сотрудника почти у нее на глазах. Нет, нет, мы сюда ее не вызывали, я очень мирно побеседовал с ней на даче Буравникова, специально туда подъехав. Бедная девочка, что она пережила! — Сочувствие генерала прозвучало довольно фальшиво, да он и не скрывал неискренности высказываемых чувств. — С ней все ясно, и можно оставить ее в покое. А вот кубик урана мы так и не нашли…

— Ярискнул бы предположить одну вещь, — сказал Высик, — но, боюсь, вы будете смеяться…

— Да?

Высик посадил на стол генерала куклу, привезенную им с собой.

— Что это? — спросил генерал.

— Я не знаю, можно ли распылить кубик урана и крупинками нанести на что-нибудь, — сказал Высик. — Но если можно…

— Говори, — коротко бросил генерал, когда Высик замолк: он был явно заинтересован.

— Я эту куклу нашел не очень далеко от того места, где убили Хорватова, на ближних к окраине прудам. Подумал, какой-то ребенок потерял, а кукла хорошая, жалко ребенка. Я ее и подобрал, чтобы выяснить, кто ее обронил, и вернуть. Так она у меня в кабинете и валялась. Да ваши люди ее видели во время обыска, даже спросили что это. А потом Роза Хорватова упомянула, что ее отец никогда не расставался с куклой ее умершей младшей сестры. Мне стало интересно, я показал ей куклу,

Генерал все понял — и сразу вызвал полковника Алексеева.

— Проверь на счетчике, — приказал он, вручая, ему куклу.

Беседа на какое-то время прервалась. Генерал закурил, жестом показал Высику, что тот тоже может курить. Молчание длилось минут пятнадцать, пока не вернулся полковник.

— Фонит, — доложил он. — Еще как фонит. В этой кукле столько радиации, что загнуться можно.

— Очень хорошо, — сказал генерал. — Вот наша загадка и решена. — Он встал, Высик тоже поспешно вскочил. — Благодарю, лейтенант. Разумеется, ты никогда в жизни ни единым словечком не можешь обмолвиться о том, что… В общем, сам все понимаешь.

— Так точно, — ответил Высик.

— Хорошо, ступай. Если будешь нужен, — генерал тонко улыбнулся, — мы знаем, где тебя найти.

И теперь Высик стоял у колокольни близ Яузских ворот, где у него была назначена встреча с Игорем Алексеевичем. Врач выехал в Москву, чтобы закончить по библиотекам те изыскания, которые Высик просил его сделать.

Игорь Алексеевич появился почти без опоздания, и они с Высиком пошли пешком через Москву в сторону своего вокзала.

— Ну, как дела? — спросил врач.

— Нормально, — ответил Высик. — Эта история, слава богу, закрыта. Для нас, в смысле. Больше она не должна ударить рикошетом по нам.

— И в чем же суть этой истории?

Высик вздохнул.

— Дрянная суть. Начнем с того, что ваш приятель Хорватов не был ссыльным. Он был вовлечен в работу над секретным проектом по созданию атомной бомбы. И, оставляя вам куклу, он подставлял вас под удар. Сознательно подставлял… А зачем? Вы должны были выглядеть одним из звеньев шпионской цепи, по которой произошла передача сведений на запад, свидетельствующих, что русские украли американские ядерные секреты.

— Я?.. Так вот зачем вы…

— Когда я забирал у вас куклу, я еще многого не понимал, — перебил его Высик. — Хотя я с самого начала обратил внимание, что ссыльным, репрессированным Хорватов быть не мог… Часы, — пояснил Высик, перехватив недоуменный взгляд врача. — Любые часы сейчас — огромная ценность, а уж серебряные тем более. И чтобы у Хорватова эти часы не отобрали конвоиры или блатари… Быть такого не могло. Выходит, он наврал вам насчет того, в каком находится положении. И я сразу понял: вас хотят использовать для чего-то, гибельного для вас, и надо выводить вас из-под удара. Уже потом я осмотрел куклу. Она была отремонтирована дюймовыми болтами и гайками.

Врач поглядел на Высика, не совсем понимая, куда он клонит.

— Ну и что?

— Мы же во всех производствах пользуемся метрической системой мер, а не дюймовой. А тут, получается, налажено специальное производство дюймовых болтов и гаек, раз их есть столько, что можно спокойно взять несколько штук для ремонта куклы. С чего бы налаживать такое производство? Ответ один: мы в точности воспроизводим технологии других стран, боясь даже нарезные изделия изменить: перевести их с дюймовых на метрические. Где используется дюймовая система мер? В Англии и Америке. Выходит, мы воспроизводим какие-то технологии, которые сперли в Англии и в Америке. Что мы там в первую очередь постарались бы спереть? Правильно, секреты атомной бомбы. А когда академики, работающие над атомной бомбой, косвенно подтвердили мне, что им запрещена любая самостоятельность разработок, и когда о том же обмолвился генерал Кандагаров, я окончательно убедился в своей правоте. И вот потребовалось, чтобы в Америке узнали о фактах шпионажа и воровства…

— Но зачем?

— Я такпонимаю, по нескольким причинам. Давайте размышлять вместе. Что получает Сталин, если на Западе узнают, что мы уже своровали большинство их секретов? Во-первых, панику получает, полную потерю взаимного доверия между всеми, кто связан с ядерными проектами: если, мол, русские даже такое умудрились спереть, если они успевают узнать все наши секреты в тот момент, когда эти секреты только появляются, то что же нам делать? Начинаются проверки, перепроверки, истерики шпиономании, полностью блокирующие работу. А главное, начинает зреть мысль: если дела обстоят так, то не лучше ли договариваться с нами, уступая нам во многом, чем давить на нас с позиций силы? Но и это не главное…

— Тогда что же главное?

— Создается дымовая завеса, всему миру внушается ложное представление о наших возможностях. Мол, раз мы, русские, такой нетворческий народ, что способны только воровать и копировать, копировать до смешного, до убогого, боясь дюймовые болты заменить на метрические, то и наши военные возможности легко понять. От нас надо ждать того же, чем и Запад обладает, не больше. Американцы доставляют свои атомные бомбы на самолетах — значит, и мы, копируя, создаем такие атомные бомбы, которые будут доставляться на самолетах, и, значит, надо уделять основное внимание средствам защиты от бомбардировщиков. А в это время, совсем втихую, у нас создаются реактивные ракеты, способные за считанные минуты доставить атомные бомбы через многие сотни километров, создаются уже безо всяких глупостей вроде перехода на дюймовую систему мер… Создаются эти ракеты и в Щербакове, и в других местах. Наша глупость — она для внешней показухи, а для себя мы умные. И тут уже творческая инициатива наших ученых-академиков не ограничена. И если начнется, не приведи боже, новая война, то на американцев, готовых защищаться от самолетов и не рассматривавших другие варианты, посыплются наши ракеты с ядерной начинкой.

— Но ведь это же… страшно, — проговорил Игорь Алексеевич.

Они с Высиком остановились посередине моста через Москву-реку и, облокотясь на перила, смотрели на медленно текущую воду, на белый «речной трамвайчик», где на палубе стояли мамы с детьми в панамках…

— А кто говорит, что не страшно? — живо откликнулся Высик. — Наверное, вся политика — вещь страшная, а? Но, согласитесь, дезинформация получается колоссальная, великолепная, мирового масштаба, и ради успеха такой дезинформации можно и «предателя» послать, который разоблачит кого-то из тех, кто передает нам западные ядерные секреты. Порой из самых лучших чувств передает — считая, что лишь «равновесие страха» удержит мир от ядерной войны. Вот увидите, когда в Америке начнутся процессы над советскими шпионами и кого-то приговорят, надо думать, к электрическому стулу — среди всех осужденных не будет действительно полезных для нас людей. Более того, это будут люди скорее всего случайные, которых мы специально подсунем, чтобы они ответили за чужие грехи…

— И еще одно, — продолжил Высик. — Давая разные задания разным ведомствам, Сталин сеет рознь и недоверие между ними. МГБ он дает задание следить, чтобы атомная бомба была точной копией американской, а также чтобы не было «предательства». ГРУ он дает задание «организовать предательство». МГБ натыкается на следы «предательского заговора» в ГРУ, начинаются большие столкновения. Но люди, которым МГБ село

— Вы сказали, что Хорватов всю жизнь был романтиком, — продолжал Высик. — Это так. И участвовать в мнимом предательстве он согласился из романтических идей, чтобы еще больше укрепить «равновесие страха» и не допустить таким образом ядерной войны. Ради этого, ради этой высокой цели, он даже готов был пожертвовать вами. Впрочем, не только ради этой высокой цели…

— Ради чего же еще? — спросил врач. — Признаться, я потрясен. Мне приходилось сталкиваться в своей жизни с предательством, но…

— Ради своей дочери, — ответил Высик. — Он отлично понимал, что, как ни крути, а обещаниям, что его дочь пощадят, верить нельзя. Единственный способ спасти Розу: подставить вместо нее другого человека. Повернуть дело так, чтобы о Розе забыли, имея яркую, напоказ, кандидатуру «связного шпионской организации». Вам еще повезло, что про вас знал только Лампадов — и Лампадов погиб до того, как успел сообщить про вас по начальству, назвать вашу фамилию… Когда возник выбор между дочерью и старым другом, Хорватов выбрал дочь. Вот так.

— Попробуем себе представить, как и что происходило, — продолжил Высик после небольшой паузы. — Официальным предлогом тайной поездки Хорватова была погоня за Клепиковым, бедным подопытным кроликом, которому то ли дали возможность бежать, то ли его попросту отпустили с условием, что он найдет пристанище в определенном месте — в наших краях — и ни в каком другом. Почему выбрали Хорватова? Да потому что он обречен, он не жилец. Он не успеет рассказать западным спецслужбам ничего лишнего, помрет от своего рака. Бежать-то он должен был через Ленинград и финскую границу, там, надо полагать, все было для него подготовлено. Возникает вопрос, зачем ему надо было заезжать в Щербаков. Думаю, у него был личный интерес: хотелось увидеть напоследок, как осуществляются на практике те идеи, которые он разрабатывал. Это согласуется с тем, о чем он вам обмолвился. И хорошо объясняет, зачем ему надо было повидать академиков, тоже по тематике их разработок связанных с Щербаковым. Впрочем, академиков ему надо было повидать не только ради этого, ему надо было и им передать, и самому понять… Но это — ладно. Не очень понятно, почему он какое-то время просидел в Гурьеве среди рыбаков. Думаю, чтобы создать видимость того, как тщательно он прятался… Куклу он и не собирался везти к дочери, он заранее планировал оставить эту куклу у вас, чтобы здесь ее нашли при обыске, когда он расскажет, уже на Западе, что вы входили в его агентуру, были одним из тех, кто организовал ему побег. Но тут все пошло наперекосяк, и в этом было ваше счастье. Хорватов столкнулся с бандитами, убегающими от нашей облавы, и погиб. Лампадов, который отвечал за то, чтобы Хорватов благополучно добрался до Ленинграда и перешел границу, был, по всей видимости, единственным человеком, знавшим, что именно вы — «подставная фигура», которой Хорватов планирует пожертвовать. Но и Лампадов погиб, никому не успев этого сообщить. Погиб, когда пытался проверить в моем кабинете, не попало ли ко мне при осмотре тела Хорватова каких-то ненужных документов или улик. А я догадался к тому же, что Хорватов и с академиками встречался — явно следуя поручению негласно передать им какие-то важные указания — и вынудил академиков написать отчет о встрече с Хорватовым, чтобы больше не искали, чего ради Хорватов сунулся в наш район и с кем он хотел встретиться. Этот отчет подтвердил прежние догадки Кандагарова насчет «предательства в рядах ГРУ» — и карусель закрутилась. К Розе, дочери Хорватова, приставляют сотрудника МГБ. Этот сотрудник перехватывает посылку, которую я отправил…

— Вы?!

— Да, я. Предварительно заменив дюймовые болты на метрические. В общем, этот сотрудник считает, что посылка — прямое доказательство участия Розы в шпионской деятельности отца и что сейчас он доставит своему начальству бесценную улику. Но за Розой и ГРУ следит, оно не может допустить, чтобы вся затея с запуском дезинформации провалилась. И сотруднику МГБ… не дают далеко унести посылку, так скажем. Заодно и Розу окончательно подставляют, потому что теперь в глазах МГБ она — соучастница убийства, а убить она могла только ради того, чтобы скрыть свою шпионскую деятельность… Ну, тут Шалый вовремя появился.

— А взрыв дома? — спросил врач.

— У меня сильные подозрения, что этот взрыв организовало ГРУ… или само МГБ. Им, а не бандитам, было выгодно создать такую ситуацию, когда уже нельзя доказать, что кубика урана в доме никогда не было. То есть, взрывчатку-то, конечно, заготовили бандиты. Но они, разумеется, планировали взорвать все к… к этому самому… во время штурма, чтобы как можно больше положить наших людей и чтобы, пользуясь тем, что их начнут отчаянно искать в нашем районе, а другие районы оголят, спокойно грабануть сберкассу и исчезнуть. Среди бела дня взрывать дом для них не было никакого смысла. Думаю, в дом проникла спецгруппа, составленная из профессионалов высшего класса и отправленная из Москвы, едва опер доложил о доме, в котором находится Клепиков. Спецгруппа обнаружила взрывчатку, доложила своему начальству, а начальство решило, что вот он — отличный шанс еще больше замести и запутать следы. Хотя — всякое могло быть…

— Так кубик урана действительно распылили и крупинками нанесли на куклу? — спросил Игорь Алексеевич.

— Нет.

— Нет?!

— Рассудите сами, — сказал Высик. — Вспомните, что говорил Хорватов о кукле-убийце, которая

— Да, — кивнул врач. — Я недаром покопался в библиотеках. По всем признакам, Жанна вполне могла умереть от лучевой болезни. Симптомы совпадают. И рак Хорватова тоже мог быть вызван постоянным контактом с каким-то сильным источником радиоактивного излучения.

— Вот видите, — сказал Высик. — Получается, кукла была радиоактивна еще в тридцать восьмом году, когда Хорватов ее привез. А кубик урана попал к нему в руки только в сорок пятом… Как, каким образом Хорватов получил в Париже тридцать восьмого года куклу, до такой степени зараженную радиацией, что она была опасна для жизни? Мне кажется, этой тайны мы никогда не узнаем.

— А мне кажется, я мог бы предложить версию, — сказал Игорь Алексеевич. — Хорватов вполне мог оставить куклу на денек-другой в лаборатории своих друзей, рядом с радиоактивными веществами, чтобы не мотаться с ней по Парижу. Кукла и собрала огромную дозу. В те времена вредные последствия радиации еще не очень были известны и изучены, исследователи от нее практически не предохранялись и могли, чуть утрированно говоря, держать уран или радий прямо на обеденном столе, хлебая суп с ураном под локтем…

— Вполне возможно, — согласился Высик. — И тогда это говорит об одном: Хорватова выбрали на роль «беглеца-предателя», потому что он неплохо был знаком с западными физиками-ядерщиками и представлял себе, к кому обратиться. Надеюсь, — Высик хмыкнул, — за время тесного общения с куклой я не нахватался радиации настолько, чтобы тоже загнуться. И все равно…

— По-вашему, эта история еще не закрыта?

— Она не будет закрыта. Нынешняя «утечка информации» заглохла из-за ряда случайностей. Теперь, думаю, ход за генералом Кандагаровым, который организует следующую «утечку информации» так, как это выгодно Сталину. А еще…

— Что?

— Вы не смейтесь, но я все время вспоминаю ваши размышления о судьбах вещей, о собственной жизни вещей, об их беззащитности и об их умении давать сдачи, чтобы восстановить равновесие. И мне мерещится, что кукла в этой истории значила даже больше атомной бомбы, что она — истинный центр. Хотя бы то, как быстро она доехала до Ленинграда…

— Зачем вы вообще послали ее в Ленинград?

— Я исходил из того, что обычный срок доставки посылки — не меньше недели. За неделю вся история пришла бы к финалу, так или иначе и кукла возникла бы в Ленинграде — совсем в иной ситуации… Там кое-что произошло бы, вполне предсказуемое и безопасное для Розы, но… Но кто ж знал, что кукла возьмет и доедет за два дня как раз к появлению Шалого? Такого не бывает!

— Случайности бывают всякие.

— Но вокруг этой куклы слишком много случайностей. Будто она и впрямь живет собственной жизнью. Могла ли она… нет, не убивать — карать? И, знаете, я и посылку-то отправил не только ради того, чтобы доиграть до конца свою игру, но и… Но и ради желания помочь кукле, что ли, желания глупого и детского.

Запало это ваше насчет того, что «сердцу обида куклы обиды своей больней».

— «Жалчей».

— Все равно. Вы понимаете о чем я. Как, по-вашему, не могла кукла быть заражена не радиацией, а… ну, скажем, некоей психической энергией, которая фонит так же, как радиация?

Игорь Алексеевич только руками развел.

— Ну, знаете… Вы же не старая кумушка, чтобы придумывать всякие фантастические страхи.

— Просто… Просто, насколько я понял, один человек работает сейчас над проблемами психической энергии и считает, что эта энергия может оказаться пострашнее атомной бомбы. А если Хорватов работал над чем-то подобным? Если ему удалось вложить в куклу… нечто? И отсюда все произошло?

— Вы всерьез в это верите? — спросил врач.

— Я только задаю вопрос.

— И я вопрос задам. Где, по-вашему, сейчас кубик урана?

Высик улыбнулся.

— У вас, Игорь Алексеевич, у вас. В одном из шкафчиков при морге.

— То есть?

— Труп-то Хорватова увезли, но его одежда никого не заинтересовала. Карманы осмотрели, убедились, что они пустые, подкладку пиджака прощупали — и все. А уран скрыт в подошве… в подошве того ботинка, который кустарно залатан. На что угодно поспорю, что это так. Я вам советую закопать ботинки Хорватова поглубже и никогда не вспоминать о них.

— Но почему вы не отдали этот ботинок генералу Кандагаро-ву? Зачем разыграли перед ним эту комедию с куклой?

— Во-первых, мне самому было интересно узнать, верна ли моя догадка насчет сильнейшей радиоактивности куклы, а где мне было взять счетчик Гейгера? Во-вторых, отдай я ботинок — и могла подняться лишняя волна, опасная для всех. И ваше имя всплыло бы, и вообще… Короче, всем удобнее было считать кубик потерянным. Кукла — достаточно весомое доказательство, что этот кубик каким-то образом был уничтожен в пыль. Если, допустим, сам генерал Кандагаров в это и не верит, то все равно убедит в этом тех, кому выгоднее так считать.

— Включая… Самого?

— Да, включая Самого. Ну, пошли дальше?

— И что мы будем делать? — спросил Игорь Алексеевич, когда миновали мост.

— Я вамскажу! — ухмыльнулся Высик. — Мы зайдем в ресторан при вокзале, возьмем по настоящей свиной отбивной, выпьем не водки, а хорошего вина. И не бойтесь, что половина вашей месячной зарплаты улетит на это дело. Я угощаю. Могу позволить себе в кои-то веки, а?

— С чего вдруг такое желание? — Врач тоже начал улыбаться.

— Захотелось кусочка красивой и хорошей жизни, чтобы сидеть за белоснежной скатертью, оркестрик слушать и не думать ни о чем. В конце концов, если теперь мир в любой момент может сгореть дотла, то надо успеть и жизни порадоваться.

— Да, сгореть дотла… — кивнул Игорь Алексеевич. — И мы мало что можем сделать.

— Почему? — возразил Высик. — Мы уже кое-что сделали. Возможно, этот сбой в политических играх, в создании которого и мы приняли участие, породил ту задержку, за время которой мир миновал какую-то критическую точку и теперь уже не погибнет. Кто знает, может, кукла именно этого и хотела — и потому все это устроила?

И, как часто бывало с Высиком, невозможно было понять, шутит он или говорит серьезно.

* * *

Хозяин великой страны расхаживал по необъятному кабинету, время от времени останавливаясь, чтобы вновь внимательно рассмотреть куклу, усаженную на кресло в углу.

Кукла-убийца, приблизительно то, о чем он мечтал.

И генерал Кандагаров молодец. Правильно понял задачу. Справится теперь, не подведет.

А независимые специалисты, которым показали предварительные наметки Буравникова, сошлись на том, что идеи академика очень перспективны и вполне осуществимы, с точки зрения современной науки.

Дать Буравникову все, пусть только работает.

Правда, приключился небольшой сбой в планах, но это пустяки, это дело легко поправимое.

Он чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя властелином мира.

Он приказал отменить сегодня кинопросмотр и сразу звать приближенных к столу. Сегодня ему хотелось получше отдохнуть, хотелось расслабиться. А заодно поосновательней прощупать всех и каждого в отдельности, за долгой выпивкой, не завелось ли в ком гнильцы, не пора ли проститься с человеком.

За двадцать километров от него, из палаты психбольницы вывезли в морг тело пациента, умершего очень тихо и спокойно. Он даже улыбался, когда отходил. Казалось, он заключает добровольный договор со смертью, поняв, что его время вышло. Врачу, дежурившему при нем, показалось, что в последний миг к больному вернулся разум, и он попробовал расспросить больного, каково его настоящее имя и откуда он — но больной уже не в силах был ничего сказать.

За сорок километров от него Высик спал, ублаженный рестораном, безо всяких страшных снов, а врач, Голощеков Игорь Алексеевич, еще бодрствовал над бумагами, предчувствуя, что именно сегодня, именно сейчас, в его голове возникнут самые нужные и точные рифмы.

За несколько тысяч километров от него, на лесоповале, Юрий Домбровский слагал в уме очередные стихи и в который раз повторял про себя, чтобы не выпали из памяти, первые обдуманные куски романа: с тем, чтобы сохранить все это, удержать — и занести на бумагу, если он когда-нибудь выйдет из лагерей.

Приложение: из переводов врача

Уистан Хью Оден

ЩИТ АХИЛЛА

Но где — цветущие предместья?

Где — виноградная лоза?

Суда? Моря? Оливы? Вместо -

Фетида видела, из-за

Плеча склоненного Гефеста,

Как возникает полоса

Дурных земель, дурного места

И как мрачнеют небеса.

Ни намека на признак людского жилища;

Ни травинки вокруг; не зацепится взгляд

За неровность земли; здесь не сыщется пищи

Малой птахе; зато, бесконечные, ряд

За рядом, безликие массы стоят:

Миллионы сапог, миллионы невидящих глаз,

Готовые четко исполнить приказ.

Ровный голос над ними, сухой и бездушный,

Законность и необходимость того,

Что им предстоит, обосновывал скучной

Статистикой; и, слепо веря в его

Железную логику (ни у кого —

Ни протеста, ни радости), двинулись вдаль

Колонны, несущие смерть и печаль.

Ждала — но, против ожиданий,

Ни белых нетелей в венках,

Ни ритуальных возлияний,

Ни пышных жертв на алтарях

Не увидала. На металле,

Шипеньем искр озарены,

Неумолимо возникали

Иные образы и сны.

Представители власти, сдуревшие от

Тягомотности казни (один поперхнулся

Шуткой); провод ограды с колючками; пот

На глазах часовых; извне тесно сомкнулся

Неприметный народ — хоть бы кто шелохнулся.

Без движенья, без слова глядела толпа

На трех смертников, на три высоких столба.

Беднота, работяги, основа основ,

Весомые ровно настолько, насколько

Весомо их бремя, на милость врагов

Заранее сдались, утратив не только

Надежду и веру, но даже и колкий

Пробуждающий стыд. Гордость в них умерла.

Это были не люди — пустые тела.

Где праздник тел, где юность в быстром

Манящем танце? Нет, не те

Сквозь тьму, по зареву и искрам,

Ей на сверкающем щите

Являлись сцены. Не атлеты

В игре, не танцевальный круг:

Репей, бурьян и пустоцветы

Душили одичалый луг.

Драный малый бродяжил без цели, без смысла

В диком поле; он камень метнул и, едва

Увернувшись, взлетевшая птица зависла

В небесах; он как в истину верил в права

Насиловать девок, пырнуть одного там, где два

Не поладили с третьим, в тот мир, где нет честного слова

И где ни один не заплачет слезами другого.

Гефест закончил труд по нраву

И, им любуясь, отступил.

Тебе игрушка на забаву,

Мужеубийственный Ахилл!

Прекрасногрудая богиня,

Поняв, на что он обречен,

Завыла о могучем сыне,

Как воют бабы всех времен.

Уильям Батлер Йейтс

МОЛИТВА ЗА СЫНА

В изголовье сына, Боже,

Духа крепкого поставь,

Чтобы сон его погожий

Не смущала злая явь,

Чтоб под звездным небосклоном

Не тревожил мальчик мой

Криком, плачем или стоном

Спящей матери покой.

Меч вложи в десницу стража,

Потому что на земле

Есть посланцы силы вражьей,

Погубить дитя во мгле

Алчущие тем свирепей,

Чем верней известно им,

Что его ждет славный жребий

Начертанием Твоим.

Все Тебе подвластно: время,

Жизнь миров и звезд хорал,

Но, родившись в Вифлееме,

Ты и сам не обладал

Навыком разумной речи,

И, когда Ты к нам пришел,

Ты, младенец человечий,

Был беспомощен и гол.

Ты не дашь свершиться злому,

Память дней земных храня:

В час, когда от дома к дому

Шла кровавая резня,

Двое слабых, муж с женою,

Взяв Тебя, ушли в бега,

И любовью их земною

Был спасен Ты от врага.

Примечания

1

В 1946 году хамса была в дефиците, и, наверное, путеец вряд ли посоветовал бы закусить сю, но хамса в данном случае — это легкий поклон Бунину, воспевшему хамсу, и, если путеец впрямь назвал эту рыбку, то, значит, сработала в нем благословенная память о других временах.

2

«Рачками»