Симфония Омега-9

Глава 1

Главная Галактическая Опера «Оберон» считалась венцом культурной жизни. Здесь выступали существа, чье пение рождало новые туманности, а арии заставляли черные дыры вращаться в обратную сторону. Сегодня давали премьеру: «Гармония Сверхновых». Билеты стоили как небольшая луна. В директорской ложе сидела Сиротка Хуанита. На ней было вечернее платье из чистого мрака, но на ногах красовались заштопанные шерстяные носки. Рядом сидел Генерал Аксель, который пытался понять партитуру с помощью тактического визора. — Хозяйка, — прогудел киборг. — Я фиксирую акустическую аномалию. Частота 440 Гц вызывает у меня резонанс в левом приводе колена. Это... неприятно. — Терпи, Жестянка, — буркнула Хуанита. — Сейчас будут петь мои ребята. Хочу посмотреть, стоят ли мои налоги того, что я плачу их преподавателю по вокалу.

АКТ I: ВТОРЖЕНИЕ ИЗ ПРИЮТА Свет погас. На сцену, освещенную светом умирающего красного карлика, вышла труппа Хора Сиротского Приюта Омега-9. Они не носили шелков и перьев. Они были одеты в одинаковые серые робы воспитанников приюта. Вперед вышел дирижер — бывший кибер-ниндзя, которого Квон перепрошил после попытки кражи фрикаделек. — Исполняем номер «Песня о манной каше с комочками», — объявил он бесстрастным голосом диктора вокзального радио. И они запели. Среди звездных путей, где мерцает лишь холод, Где туманностей тусклых клубится завесь, Я летел сквозь года, был отчаянно молод, Но я помнил тот вкус, что в сознанье пролез. Из далекой поры, из сиротского хлева, Где гудели ветра батарей тепловых, Мне является снова, как добрая дева, Вкус тех самых комков — твердых, серых, тугих.

Издалека долго Течет река Волга, А в приютской столовой — Манная даль. Комочки-пловцы ты В тарелке остылой... Ничего нет на свете родней и больней.

Нас кормили росой из системной очистки, Пытались залить нас синтетикой лжи. Но мы выжили всем протоколам назло, Чтоб увидеть во сне эти миражи: Как течет по столу эта белая лава, Как застыла она, не желая бежать... В этом вкусе была ледяная отрава, Но ее невозможно ничем перебрать.

Издалека долго Течет река Волга, А в приютской столовой — Манная даль. Комочки-пловцы ты В тарелке остылой... Ничего нет на свете родней и больней.

И теперь, когда правлю я флотом железным, Когда звезды ложатся у ног моих ниц, Я ищу этот вкус — безнадежный, болезный, Словно отблеск давно улетающих птиц. Пусть галактики гибнут в огне аннигиляций, Пусть свергаются боги с своих облаков... Нет на свете надежней таких облигаций, Чем те комочки из детских несладких снов.

Это был не звук. Это была звуковая атака. Хор голосов, привыкших перекрикивать шум мусоросжигательных заводов и вой сирен соцслужб, обладал разрушительной силой. Первая же нота — низкая, утробная тоска брошенного ребенка — вызвала короткое замыкание в системе освещения оперы. Вторая нота — пронзительная жалоба на холодные полы — резонировала с кристаллической структурой оперного зала. Огромная хрустальная люстра, висевшая под потолком, взорвалась миллиардом осколков, которые осыпались вниз идеальным дождем, не задев никого (спасибо рефлексам Глаши, которая успела выставить силовой зонт). Верховный Архитектор Бетельгейзе, известный своим снобизмом, начал плакать горючими алмазами. Он вспомнил, как в детстве потерял любимую игрушечную ракету. Галактика Андромеды чуть не сошла со своей оси от эмоционального перенапряжения.

АКТ III: ФИНАЛ И ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ СКАНДАЛ Кульминацией программы должна была стать «Ода Сингулярности». Но случилось непредвиденное. Когда хор взял самую высокую, чистую ноту — Ноту Идеальной Материнской Любви — произошло чудо. Или катастрофа. С потолка посыпалась пыль веков. Но это была не просто пыль. Это были частицы Великой Скорби Океана Трансцендентности, который находился прямо над ними. Океан, услышав песню настоящих страданий, не выдержал. Его Величие показалось ему самому фальшивым и напыщенным. Из ложи для почетных гостей раздался вибрирующий бас: — ОНИ ПОПАЛИ В ТОН! МЫ УЯЗВИМЫ! Вся элита Вселенной начала рыдать. Бароны, герцоги и торговые магнаты вытирали слезы краями своих золотых одежд. Их

совершенные, бессмертные души впервые за эоны почувствовали настоящую, некрасивую, честную боль. — Издалека долго... — прошептал Генерал Аксель, вытирая оптическую линзу от машинного масла, которое подозрительно напоминало слезу. Где-то в вентиляции Глаша уже записывала новый хит в реестр запрещенных песен, так как он нарушал санитарные нормы морали экипажей, вызывая массовую неконтролируемую ностальгию и снижение боевого духа. Делегация планеты Шелезяка, известная своей несгибаемостью, встала и начала аплодировать клешнями с такой силой, что вызвала локальное землетрясение. Хуанита сидела в ложе, жевала контрабандный бутерброд с колбасой и смотрела на сцену. — Неплохо, — сказала она. — Немного расстроена третья скрипка слева. Передай Квону, пусть смажет ему смычок машинным маслом. После концерта состоялся банкет. Хористы, никогда не видевшие столько еды, молча и сосредоточенно поглощали запасы Забегаловки №5. Аполлинария Петровна ходила между столами и строго следила, чтобы никто не крошил на пол. — Ешь культурно! — шипела она на огромного Медведя-воителя с Арктура. — Руками не хватай! Положи салфетки на колени! Генерал Аксель подошел к Хуане. — Мой Император, — доложил он. — За время концерта мы получили контрибуцию от двенадцати систем. Они сами принесли дань, лишь бы мы разрешили хору уехать. А Барон Зипипикус прислал извинения и годовой запас фильтров для воды. Сказал, что его армия отказывается воевать после прослушивания колыбельной про варежки. Хуанита удовлетворенно кивнула. Она взяла свою алюминиевую ложку, которой только что ела десерт из облаков Венеры, и постучала ею по бокалу. — Что ж, — сказала она. — Голодалыч, ты уволен с должности тайного советника. Назначаю тебя директором Филармонии. Твоя задача — возить этих горлодеров по гастролям. Пусть пугают наших врагов. Она посмотрела на свой испачканный манжет. — А теперь пошли отсюда. Эта опера пробудила во мне аппетит. Надеюсь, в нашей забегаловке сегодня борщ без этой вот музыкальной пыли. Мне чужого пафоса в тарелке не нужно. И Императрица тяжелой походкой направилась к выходу, оставляя позади величайшую культурную победу Империи, достигнутую не пушками, а памятью о холодном полу и пустых желудках.